КОМ: Казачий Особый Механизированный

01. В ЖЕРНОВАХ

САРАНЧА

Если ты думал, что магические знания тебя спасут – ты глупец. Если ты уверен в своих физических и магических силах – ты глупец вдвойне. Ты просто идиот конченый, вот что…

Столь глубокие мысли – слабое утешение, если магии – ноль, лежишь, засыпанный землёй, и только половина лица торчит наружу из раздавленного окопа. Антимагические гранаты – это страшная штука. Против магов, естественно. Солдатики-то бегут, бодро стреляют своими смешными пукалками, отступают на прежние наши позиции, но хоть что-то делают. А ты, весь из себя бравый казак, маг, повелитель стихий, лежишь и силишься вытащить своё тело из земляной ловушки.

Бессилие ужасает.

Над головой тяжко застонало, протяжно скрипнуло, и, кажись, в полуметре от глаз в землю вдавило огромный кусок железа. Проскрежетало – и, оттолкнувшись, заставив землю сильнее осыпаться, железо улетело вверх, оказавшись ногой этих огромных шагающих машин, что щедро сеяли вокруг себя смерть.

Осыпавшаяся земля, слава Богу, позволила выдернуть себя из земляной ловушки. Я огляделся. Ну, если здраво рассуждать, наш фланг прорвали как… в голову лезли сравнения с тузиком и фуфайкой. Эти огромные шагающие машины густо и, видимо, в автоматическом режиме отстреливали от себя антимагические гранаты, сводя на нет все самые сильные (контактные и ближнего действия) заклинания. Но я ещё жив, и снадобья, которыми на службу ратную от души снабдила меня матушка, действовали.

Огляделся, рядом валялась маленькая пушка. Одно колесо оторвало, щитка тоже не было. Расчёт разбросало рядом, обильно украсив пыльную траву красным. Снаряды? Да вот же, целый ящик! Если бы не зелье силы, хрен бы что у меня сейчас получилось. Но пока травки сибирские действуют – я сверхчеловек.

Второе колесо оторвалось вообще легко. Орудие выровнялось. Затвор лязгнул и жадно сожрал желтый длинный цилиндр снаряда. Над головой проплывал очередной металлический колосс. Маленький жалкий муравей, ползающий у его стоп в оплывшей воронке, никого не интересовал. Прекрасно. Я задрал ствол (манипуляция, в обычном человеческом состоянии невозможная), упёр затвор в землю и прямо в брюхо засадил из пушки. Грохот выстрела стеганул по ушам, а я уже дёргал затвор и вставлял следующий снаряд. Правда на этом, как мне сначала подумалось, удача-то моя и закончилась. Вместо того чтоб воткнуть выстрел в то же место, я поскользнулся на вылетевшей гильзе, и ствол качнуло вбок. Жахнуло. Снаряд с визгом скользнул по ноге колосса... и воткнулся ей в сочленение!..

Шагающая громадина словно споткнулась и завалилась на левый бок.

Многотонная махина долбанулась о землю, попутно раздавив свой же небольшой, истошно стреляющий броневик. Я перезарядил пушку, немного высунулся из воронки и сразу же упал назад. Позади шагающих исполинов по полю шли несколько цепей пехоты. Ну, вот не с пушкой наперевес с ними воевать... Да даже будь у меня что-нибудь подходящее – в одного, без магии, я бы навоевал, да...

Лег на склон воронки и принялся закапываться. Земля легко ссыпалась прям на меня, лицо прикрыл оторванным колесом орудия. Лежать пришлось долго. Вражья пехота не торопилась – опасаются, поди, под дружеский антимагический огонь попасть. Наконец звуки шагов. Шорох осыпающихся камней. Рядом постояли. Звук журчащей воды...

Да он ссыт, падла! Хорошо, не на меня, не знаю – выдержал бы или нет. Удаляющиеся шаги.

Лежу.

Лежу.

Потом какая-то мошка поползла по щеке, легонько дернул головой, а она не унимается, зараза.

Очень медленно вытащил руку, просунул под колесо, стряхнул щекотную мелочь. Тишина. Нет, конечно, не тишина – грохот боя никуда не делся, но он уже привычен, а вот рядом с моей воронкой – тишина. Осторожно вылез из земли. Приподнялся над краем воронки. Рядом никого. Вдалеке, около основной линии наших окопов, шла вялая перестрелка.

Кстати. Огляделся и подобрал валяющуюся винтовку одного убитого из расчёта пушки. Обшарил тело, снял ремень с брезентовыми подсумками, потом подумал и обобрал еще пару трупов. Им без разницы, а мне может пригодиться. Разжился патронами и парой гранат. Предстояло решить – куда двинуться. Если ударить в спину цепи пехоты врага... ну, может, пару успею подстрелить, а потом всё. Грохнут меня. А можно сыграть в партизана, глядишь, больше толку выйдет. И, в конце концов, должны же силы вернуться? Не может антимагический шок длиться вечно! А вот когда всё на свои места встанет, то там я уже – самостоятельная боевая единица. И не маленькая!

С такими мыслями я подхватился и лёгкой рысью, с винтовкой наперевес, кустами-ложбинками побежал в тыл наступающим вражинам.

Минут через пятнадцать чуть не выскочил на изрытое воронками ржаное поле. Пригнулся, огляделся. За полем, похоже, был хутор или маленькая деревушка. Из-за деревьев виднелись белёные стены мазанок, крытые соломой крыши, журавль колодца. И надо всем этим возвышался совершенно чуждый этому месту металлический цыплёнок вражеского боевого шагохода.

Пехоты видно не было. Вообще, что удивительно – ни человека, ни собачьего лая. Жутковатое ощущение, я вам скажу.

Краем поля к хутору шла дорожка, обросшая буйными зарослями полыни. Вот по ней-то, чутка пригибаясь, я двинул к жилью. Всяко меньше заметно, чем прямо через поле переться.

Крадучись заглянул через заборчик ближайшего домика. Посреди залитого солнцем двора распластался застреленный пёс. Сквозь звенящую тишину просочились звуки, как будто скулит кто-то. Собаку мелкую не добили, что ли? Вот, ещё возня какая-то. И шлепки.

Осторожно проскользнул в раскрытую калитку. Невнятные звуки раздавались из распахнутого сарая. Стараясь двигаться неслышно, заглянул.

Худшее из того, что я предполагал – насильственное уестествление. Пара уродов трахают крестьянку. Жирный боров в спущенных до колена штанах дергается между раздвинутых ног, подельник держит руки жертве.

С длинного выпада, прям как учили, вбил штык под лопатку жирного. В грудь толкнуло холодной волной, словно водой плеснуло. И в голове прояснело. Опа! Это, выходит, его жизненной силой мой безмагический шок подправился?

Мысли на потом отодвинуть!

Отшаг. Поворот винтовки. Уставил ствол в лицо второму.

– Но, но, донт шют*! – тот оттолкнул руки девушки и на карачках, спиной вперед, пополз в угол.

*Нет, нет, не стреляй!

Молодой, лет двадцать, русые волосы прилипли сосульками ко лбу. Ну что? Только что ты был королем мира, победителем, а через секунду, очень может статься, будешь трупом.

– Ух ты ж, ядрёна колупайка, англы? А вам-то каким боком тут? Хов мани оф ю**, сука? – представляю свой акцент, смесь нижегородского с казанским.

** Сколько вас?

– Ту***, – он взглянул на жирного, из-под которого выкарабкивалась на удивление тихая девушка, – уан****…

*** два

**** один

– Вармашин из юрз?*

*Военная машина твоя?

– «Локуст»? Йес, оур.**

** «Саранча»? Да, наша.

– Живая? – я протянул руку девушке, не отводя взгляда от неудавшегося насильника.

– Яволь*, – пискнула та, запахнула платье и выскочила из сарая. Хоть бы спасибо сказала...

*Так точно (нем.)

Перехватил поудобнее винтовку. Ну и чего с этим уродом делать? Нет, излишними сантиментами я вообще не страдал. Надо будет – я его на ремни порежу. А вот надо ли? Времени, чтоб определиться, не так уж много.

– Гоу-гоу*, – качнул винтовкой на выход.

*Иди-иди.

Он послушно поплелся на выход, но тут мелькнула тень, и англ завалился с торчащими из груди вилами. Вот же, пень горелый, бешеная девка! Пристрелить ведь мог! А она упала в ноги, мёртвой хваткой вцепилась в мои сапоги и что быстро-быстро забормотала по-немецки.

– Стоп-стоп-стоп. Вообще не ферштеен, – я поднял её.

Чего с молодой бабой делать на войне, я вообще не понимал. Нет, чего с бабой делать, я знал. Но не под пулями же! Тащить с собой? Как? На чём? О-о-о! На чём!!!

Во дворе стоял шагоход. В бивуачном положении и с открытой бронедверью кабины. Я с трудом оторвал от себя девку, запрыгнул на торчащий назад сустав и подтянулся до кабины. В принципе, базовые знания по вождению подобных машин нам преподавали, но то были отечественные аппараты, да и устаревшие изрядно. А это – чистокровный англ, совсем новенький, я такую модель даже и не видел ещё. Но люди-то одинаковы – правильно? Две руки, две ноги...

Внутри огляделся. Ну – тут, слава Богу, всё более-менее понятно. Вводные уроки по управлению техникой на такой вот случай в учебке были. Хоть и чужая, разберусь. Так, как эта хрень заводится?

Пока я тыркался с кнопками, в люке показалась белобрысая голова. Да в рот мне ноги, второй раз чуть не прибил! Вот бедовая!

– Ты куда... етить твою налево!.. Куда лезешь?

А девка, не слушая меня, забралась в кабину, протиснулась в уголок за кресло пилота и притихла. Только зыркала на меня синими глазами и что-то тихонько бормотала. И чего с ней делать? Вытаскивать, так ещё укусит. Да и хрен с ней. Хочет сидеть – пусть сидит!

Наконец нашелся тумблер пуска двигателя. Для особо талантливых к технике – прямо перед носом. Переключил, внизу гулко загудело, и машина затряслась мелкой дрожью. Так, дальше что?

Захлопнул люк и толкнул от себя стопор. Земля в прорезях окошек резко ушла вниз, шагоход слегка качнулся, переводя опоры в походное положение. Горизонт распахнулся, окрывая ограниченную парой деревьев картину – откатившуюся километра на три линию фронта, выгоревшие, раскуроченные поля, изломанные посадки... Вблизи – никого живого. Ни людей, ни машин, как корова языком слизнула. Лад-но, разберёмся прежде с техникой.

Покачал рычаги, машина шагнула вперед, потом назад.

Понятно.

Потом вправо-влево. С этим тоже определились.

Теперь надо решить, куды бечь? Что к своим – это понятно, но как?

Тут из-за спины показалась рука, и девка стала тыкать вправо, что-то лопоча по-немецки. Потом стала дергать за плечо. Туда, мол, рищт. И чего там такого особенного? Ладно, в принципе, почему нет? Качнул рычаги, и шагоход, рывком ускоряясь, понесся вправо. В окошках мелькали деревья, кусты, машина с треском ломилась сквозь них. Куда несёмся? Щас выбегу наступающей линии в тыл – вот счастье будет!

Показалась низинка. Я плавно остановил «Локуст». Хотя какой он теперь «локуст»? Будет по-нашенски – «Саранча», тем более, у него коленки назад, как у кузнечика. Остановился в кустах, на краю воды. А впереди болото. Такое, знаете, типичное: много воды, мох и чахлые березки. Вот я бы влетел туда...

Повертел башней, оглядываясь, а за правое плечо снова немка дергает. И рукой тыкает, погонщица, блин.

– Куда сейчас-то? Мокреть сплошная!

Деваха не унимается, лопочет на своём, пальцем тычет. Чего она там показать мне хочет?

Развернул машину. Прошел, хрустя кустами, вдоль болота. Опа! Похоже, брёвна старой гати. А на наших картах её не было, это я хорошо помню. Но вот выдержит ли старая дорога «Саранчу»? Это прям всем вопросам вопрос. Ну, с другой стороны, попробовать можно. А девка всё не унимается, трясёт плечо, на дорогу показывает.

– Да понял я, понял!

Шагоход, скрипя бревнами, осторожно шагнул на гать.

К СВОИМ!

Как я выходил к нашим, как матюками доказывал злой пехоте, что я не враг, а вахмистр отдельного Иркутского казачьего корпуса Коршунов, и что мне надо к своим – это отдельная песня. И как потом до хрипоты спорил, доказывая, что шагоход теперь – моя собственность, ибо что с бою взято, то свято. И не надо мне медали «за особые воинские заслуги», вы мне машину отдайте! Это штабным. И это уже со-овсем другая история.

А вот про то, как попал на заметку к полковому батюшке, рассказать стоит. Отец Илларий шибко серьёзен у нас. После кажного боевого задания расспросит: что да как, а уж ежли смерть вражья случилась – в обязательном и срочном порядке к нему на исповедь. Вот и тут, как увидел меня – сразу:

– Сын мой, вижу я, что у тебя есть настоятельная потребность со мной побеседовать.

Есть – так есть. Препираться, что ли? Я сперва думал, он из-за девчонки меня на заметку взял. Явился в большую палатку, заменяющую нам полковую церковь, и сразу говорю: так мол и так, бать, не было у меня с ней ничего.

А он рукой этак отмахнулся и спрашивает:

– Убивал?

– Было. Даже не знаю, как сказать: одного или двоих?

Запросил Илларий подробностей. Я, как есть, ему вывалил: одного – сам, штыком, второго – девка, вилами, воспрепятствовать не успел.

Задумался он, бороду аж в кулак зажал:

– А скажи-ка, сын мой, приходилось ли тебе ранее убивать?

Я чуть не засмеялся:

– А как же, батюшка! Многажды.

– Тогда скажи: отличались ли твои сегодняшние ощущения от прежних?

Вот тут мне не по себе стало. Это чего такое со мной сделалось?

– Отличались, – говорю. – И про чувство странное, когда жирного заколол, рассказал.

Сидит батёк, испереживался весь, только что бороду не жуёт.

– А что такое, батюшка? – спрашиваю я опасливо. – Иль беда какая со мной приключилась?

– Так! Наклони голову! – батюшка накрыл мою буйну головушку епитрахилью* и прочитал разрешающую от грехов молитву. – Теперь садись на лавку к столику и жди!

*Длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь. Часть священнического облачения, обычно цветная.

Отец Илларий вышел куда-то, почти сразу вернулся и шлёпнул передо мной лист бумажный и ручку самописную: – Пиши, сын мой: «Обязуюсь никому ни при каких обстоятельствах не разглашать содержание сегодняшнего разговора»... Написал? «кроме случаев, когда сведения будут затребованы иноками монастыря святого Марка Печерского».

Вот тут меня Кондратий обнял. Монастырь Марка Печерского! Это ж обитель иноков-некромантов, которые от смерти энергию забирать могут! Дар редчайший, и, честно сказать, страшноватый.

– Ну, чего ты с лица-то исказился? – сурово усмехнулся Илларий. – Дату сегодняшнюю поставь, добавь: «в сем клянусь своею жизнию» и подпись... Давай бумагу.

Изъял он моё обязательство и бровки этак домиком сложил:

– А теперь, Илюша, надо нам с тобой дознаться: с чего вдруг обычный маг-природник смог энергию жизни вобрать? В досье твоём написано, что проверяли тебя в юности штатно, и подобных способностей отрок Илия не проявил. Да я и сейчас, глядя на тебя, вижу, что нету в тебе таких талантов.

– Нету! – искренне выпучил глаза я. – И отродясь не было!

– Вот видишь. А следы в ауре есть... – батюшка сел напротив и подпёр щёку кулаком. – Н-да, задача... А второго, говоришь, девчонка рядом с тобой упокоила – и не было уже такого чувства?

Я напряжённо перебирал воспоминания.

– Да не было! Не было, батюшка!

– Тихо, тихо. Да ты не кричи. Всё-таки, не сам убил, – он постукал кончиками согнутых пальцев друг о друга. – С другой стороны – ты ж не обучен, мог на расстоянии и не ухватить... – он снова пристально взглянул на меня, высоко подняв брови и распахнув глаза: – Или мог?..

– Да не знаю я! – я аж вспотел, чес слово!

– М-м-хм-м-м... – протянул батюшка. – Тогда, Илья, пойдём медленным путём. Давай-ка вспоминать по шажочкам, что ты сегодня делал, с того момента, как проснулся. Каждую мелкую деталюшечку...

И вспоминали мы битых два часа, пока не припомнил я, что предупреждали нас сегодня о возможном прорыве, и что атака ожидается мощная.

– И-и-и?.. – батюшка аж приподнялся, словно рыбак, вываживающий большую рыбину.

– И вместо обычного воинского снадобья выпил я особое.

Отец Илларий аж рот открыл:

– И ты каждый раз перед боем воинское снадобье пьёшь?! Это ж какие деньжищи!

Я смотрел на него, чувствуя себя ужасно глупо. Мне как-то про деньги и не думалось.

– Так ведь матушка-то моя – лучшая на Иркутскую губернию травница. Она мне и в дорогу собирала, и посылками присылала...

– Погоди! Ты же Коршунов? Евдокия Максимовна – твоя мать, что ли?!

– Ну да.

Матушка, хоть и отказалась в служивые люди идти, и потому дворянство принимать не стала, дара была немалого, хоть и необычного – видела травы насквозь – какой вред в них и польза, как их ловчее применить, как сочетания сложить, чтоб эффект в десятки раз мощнее стал. За её снадобьями издалече приезжали и платили за то немалые деньги.

– Так-так-так-так-так! И какое, говоришь, особое снадобье ты принял?

Я неловко пожал плечами:

– Дык... Просто особое. Конвертик зелёный да с крестиком, чтоб, значицца, не промахнуться... Не знаю, с обычным я пушку-то в небо поворотил бы – нет?

Глаза батюшки чисто угольями загорелись:

– Вот, Илюша, и нашли мы нашу причину! – он подскочил и забегал по палатке: – А ещё есть? Зелье то? Тьфу, снадобье?

– Есть парочка. Ингредиенты в него идут шибко редкие.

– Так-так-так... Ты, Илья, их больше не пей, от греха... Принеси мне – щас прямо сбегай. На экспертизу отправлю.

Пришлось бежать. Возвращаюсь с пакетиками – батюшка пишет. Кивнул мне, головы не поднимая:

– Садись! Участие в военных действиях запрещаю тебе на полгода, – он поднял на меня глаза и прямо зыркнул исподлобья: – И это не шуточки! Природной склонности нет, а как себя магические каналы поведут – знать мы не можем. Вдруг болезненная страсть сформируется? А мне из хорошего бойца психопата-маньяка не хотелось бы получить!

Я поёжился. Меня как-то тоже подобная перспектива не радовала.

– Посему: домой. Отдыхать, восстанавливаться. Потом обычная комиссия – и можешь брать новые контракты. Выплаты получишь как по магическому повреждению, держи моё заключение, – он шлёпнул на бумагу печать и протянул мне. – Строго! С сегодняшнего дня от боевых действий отстранён. Понял?

– Так точно, – растерянно протянул я и пошёл в штаб – бумагу показывать.

02. К РОДНОМУ ДОМУ

ИЗ ПОЛЬШИ ДА В СИБИРЬ

Ну, к чести штабных, всё мне оформили в лучшем виде. И награду дали – «Георгия», третьей степени, и «Саранчу» не зажали.

И возвращался я на поезде с той не сильно удачной компании и с медалью, и почти без дырок, и живой-здоровый. И не в пассажирском вагоне, а прямо в кабине «Саранчи», пристегнутой цепями к грузовой платформе. Без комфорта, конечно, но зато при своём. А позади кресла пилота, на нескольких мешках с сеном, спала Марта. Как вышел к своим, вцепилась в меня, бегала следом, ну как собачонка. Безопасники день с ней промурыжились и отпустили. А майор – так вообще, хлопнул меня по плечу и сказал:

– Это теперь твоя головная боль, а не моя. Спас, вот и отвечай, казак.

– Да я ж даже не понимаю её!

– Так научишь! Да и чего там понимать? Девка же, – и ржёт...

А меня досада берёт. Какая там девка?! Она ж малолетка совсем. Штабной переводчик сказал: едва четырнадцать лет! А я теперь, согласно последним указам – навроде как опекун её. Вроде, вступила Российская Империя в какую-то там конвенцию. Справку даже выписали, в которой я числился ответственным за неё лицом. Тут уж, как говорится: пищи, а беги.

Попсиховал я с неделю, а потом вдруг понял, что привык к ней. Крутится рядом, лопочет по-своему. Смотрит доверчиво – и на душе тепло. Не было ведь у меня младшей сестрёнки, последний я у родителей – а теперь будет!

Вот и до дому тронулись вдвоём.

* * *

Доехали до Иркутска – и тут я застрял! Железнодорожный вокзал – на одной стороне Ангары, а родное село – на другой. С моста меня городовой развернул, прям под опоры шагоходу кинулся. Я ж чуть не раздавил его! А он мечется, свистит, палкой регулировочной машет:

– Стой! Стой, кому говорю! Шагоходы по мосту никак не велено пускать!

Я из люка высунулся:

– А как мне на тот берег? Отошёл бы ты в сторонку, батя, а то задавлю...

– Я тебе сказал: нельзя, оболтус! Порушишь пролёты, сам утопнешь и мост сломаешь. Иди вон направо да жди паром!

– Спасибо, служивый, а то я прям потерялся.

– Не потерялся, а берега попутал! В прямом и переносном смысле. Давить он меня вздумал!

– Ну, извини, я вот только с платформы, а до поезда на Польском фронте, вообще без остановки.

– Чё? Комиссовали по ранению?

*Чёканье в бытовой речи повсеместно распространено в Сибири и является одной из ярчайших примет сибирского говора.

– Да не-е, вышел срок контракту. Весь наш призыв по домам распустили, там теперь другие бойцы, свежие да рьяные.

Чё, всем рассказывать, что ли? Да и подписка. К тому же, срок и впрямь почти вышел. Пока все бумаги оформил – неделю, что ли, не дотянул.

Городовой поправил уставную шашку и отдал мне честь:

– Ну тогда, добро пожаловать домой, казак! Звать то тебя как?

– Коршуновы мы, с Карлука.

– А-а, пересекались с твоим батяней, справный казак. Передавай поклон от Курумова Антона, он знает.

– Обязательно передам.

«Саранча», поскрипывая суставами, спустилась к Ангаре. Неподалеку от моста располагалась пристань, на берегу высилась бетонная чушка, а из воды к ней тянулся толстенный канат. Ну теперь только ждать.

Я откинул люк. Привлеченная свежим воздухом из-за кресла вылезла Марта.

– Смотри, Марта, Ангара-река. Мы уже почти дома!

Она, сверкая любопытными глазками, что-то сказала мне на своём и махнула рукой вперёд.

– Ага, вон на той стороне Иркутск, щас парома дождёмся – и домой. Как же я по маминым харчам соскучился...

Марта опять что-то сказала. Вообще, она оказалась знатной трындычихой. Болтушка. Всё ей было любопытно! Ещё когда ехали на платформе, она постоянно окно или бронелюк откроет, пальцем мне тычет и по-своему лопочет. И, главное, совсем не боится.

Прачки ей ещё в части кой-какое бельишко подобрали да пару старых гимнастерок. Ну и шинель. Она, эта шинель, правда, ей до пят получилась. Ходить вообще никакой возможности не было. Так она её на мешки с сеном положит, ночью в неё залезет, ей же укроется. Сопит, один нос торчит. А я себе кресло пилота в походное положение развернул и в нём спал. Не шибко удобно, но уж как есть.

Пока ждали, на переправу изрядно желающих поднакопилось. Через час подошёл паром. Здоровенная баржа с мотором-тарахтелкой, крутящим барабан с тросом. Но даже эта плавучая дура качнулась, когда «Саранча» вступила на неё.

Паромщик замахал мне флажком:

– По центру давай, по центру! Сажай своего цыпленка, не дай Бог, перевернёмся!

Выполнил все его распоряжения – мужик явно соображает, что говорит. Пустующее место быстро забили телегами и отарой овец. Вот правильно овец по мосту не пустили, они бы там устроили... Мотор баржи выплюнул клуб чёрного дыма, и посудина неторопливо поплюхала на правый берег. Прозрачная вода Ангары плескала в борт, в глубине важно шевелила плавниками рыба. Эх, на рыбалочку бы щас! Марта опять тыкала пальцами и что-то лопотала.

– Это откуда такое чудо, господин казак? – грузный детина-моторист с улыбкой смотрел на немецкую девчонку.

– С польского фронта. Вот, прибилась, и не знаю, что делать, она ж совсем по-русски ни бельмеса.

Он рассмеялся.

– Выучится. А не сочтите за обиду, она с вами...

– Да не-е, ты что, дитё ж ещё. Я с неё двух аглицких уродов снял, теперь вот...

Моторист подобрался, взгляд посерьёзнел.

– А уроды?..

– Червей кормят, а может, ещё кто их схарчил... Я тела не хоронил, не до того было.

– А вот нормально. Это – хорошо! Это по-нашему! Насильнику и душегубу спуску никогда давать не надо. Вот я бы... – он сжал здоровенный кулак, и лично мне стало ясно, что вот он бы... А потом останки в Ангару рыб кормить – и дело с концом. – Спасибо вам, господин казак, что спасли невинную душу. Ишь какая, волосики ровно одуванчик, – он улыбнулся, – оченно солнечная девчонка.

Я рассмеялся.

– Ну ты из меня героя-богатыря-то не делай...

Выгрузка прошла в обратном порядке. Сначала овцы, которых сразу загнали в небольшой загончик прям у причала, потом телеги, а последним уже я. Оказавшись на твёрдой земельке, подсадил Марту в кабину и повёл «Саранчу» по берегу, по течению Ангары – к дороге в Карлук. По любому, если я щас в город выйду, то всех городовых соберу, как собака блох. То «брусчатку попортишь!», то «лошадей перепугаешь!» Мы уж вот так, спокойно, бережком до доков дойдём, а там уже и Качугский тракт.

НА ПОРОГЕ

Солнышко припекало, по небу плыли белые барашки облаков, мотор мерно гудел, сервоприводы опор поскрипывали. «Саранча» бодро чапала по тракту, обгоняя подводы и редких верховых, один раз навстречу прополз трактор, тащивший сразу несколько подвод со строевым лесом. И что-то я так расчувствовался – домой еду, почти доехал уже! – что распахнул люки – и боковой, и верхний – и начал песни орать. Эх-х, гармошки не хватает!

И прибыл я в Карлук герой-героем. Да, прям посреди улицы шагает «Саранча», за мной ребятишки бегут, улюлюкают. Собаки лают, носятся вокруг. Казак с войны вернулся! В родной Карлук, да с собственным шагоходом!

Подошёл к родным воротам, а там – батюшки! – полон двор народу! Все мечутся, суетятся, столы на дворе накрывают! Вон сестрица Наталья пирог тащит, а следом старшая, Лизавета, жареного порося целиком прёт. Так-та-а-ак. Однако, сдал меня кто-то. Хотел же сюрприз сделать!

О! Афоня ворота открывает!

Я завёл на двор «Саранчу», остановил её у конюшни, заглушил двигатель. Ну, пора. Наклонился, мягкий противоударный шлем скинул, снял с крюка фуражку, огладил форму... Встречай, родня, сына!

Откинул входную дверцу. И аж вздрогнул от приветственных воплей!

Спрыгнул с опоры прям в объятия матушки. С батяней поручкался, сестёр расцеловал, с дядьями обнялся... И только я вышел на середину двора, как по толпе словно волна тишины прошла. Замолчали все. Я обернулся. Из кабины «Саранчи», смущенно улыбаясь, выбиралась Марта.

– А эт-то ещё кто?! – тишину прорезал гневный голос матушки.

– Это, мама – Марта. Я тебе потом всё объясню, мам, не устраивай, а?

– Чего это я не должна устраивать?! – маман опасно упёрла руки в боки. – Чего это ты мне привёз-то, а?!!

– Маман, не начинай скандаль...

Тут из-за спин моих сеструх выплыла девица, разряженная просто в пух и прах – не на встречу случайного соседа, а на губернаторский бал впору. В ушах длинные серьги-висюльки, все в каменьях – как бы не брильянты, вон какие зайчики вокруг прыгают! Губки подкрашенные поджала и эдак на матушку мою выразительно – мырк-мырк:

– Ну, Евдокия Максимовна, я гляжу, у вас и без нас хлопот предостаточно. Пойдём мы. Доброго всем денёчка, – и подолами шёлковыми ш-ш-ш-шу-х-х-х...

А за ней ещё пяток расфуфыренных девок – попылили, носы задрав!

Сестрицы мои, на эту выходку глядя, аж зашлись, думал – задохнутся от возмущения. Это я потом, когда голова остыла, понял, что под запару вместях со встречей бойца хотели мне и ярмарку невест организовать, а пока до того обидно стало, аж кровь в голову бросилась!

Короче, безобразно всё получилось. Маман орёт, родня-соседи потихоньку со двора рассосались, Марта в «Саранчу» реветь залезла, а с папаней и дядьями я чуть не до драки разругался.

– Да пашись оно конём! – по итогу я залез в шагоход и прям со двора прыгнул на улицу. Бешено глянул на зарёванную Марту: – На рыбалку поедешь со мной, а, рёва? Эх ты, немчура, всё одно ни хрена не понимаешь...

На психе разогнал «Саранчу» почти до максималки, чуть на повороте забор бабы Прони не своротил – обошлось. И помчали мы с Мартой на Дальнее. Это выпасы почти у Ангары, они от нашей деревни так и есть – самые дальние. По пути заскочил в нашу рыбацкую избушку, взял снасти и, перейдя шагоходом вброд до небольшого островка, через час сидел на реке.

Обидно было, спасу нет. Вернулся, называется, домой! А, главное, маман всё равно разберётся, сильно потом, но разберётся – а извиняться не будет. Норов не тот. По-любому, батяню зашлёт. Вот, главное, узнать бы, какая гнида про мой приезд родне сообщила? Весь праздник испоганили, твари.

А вечером натянули мы с Мартой тент, развели костерок под кустами, жарили рыбу, и что-то меня на воспоминания пробило. И, главное же, ни хрена Марта не понимает. А сидит, делает вид, что ей интересно. Головой по сторонам вертит, а глазёнки всё на меня таращит. Рыбу уплетает. Да и всё равно, это лучше, чем никого – живая душа же.

– Ну, слушай...

03. О БОЯХ-ПОХОДАХ

КАРАКУМЫ-ПЕСКИ...

– Мелким никогда я не был. Годам к десяти маманю уж перерос, но поначалу тощий был да нескладный. А потом дар начал пробиваться, сразу жисть другая пошла: помимо гимназии – тренировки специальные, упражнения да хитрости – чтоб, значицца, магию внутре возрастить. Дальше – больше: ухватки особые, секреты семейные. Потом экзамен магический. Чин дворянский личный дали да в служилое сословие оформили...

Как в силу-то вошёл, стали родители к серьёзным делам меня приучать. Поначалу по хозяйству что посложнее. Коней, допустим, на дальние выпасы в ночное сгонять, где лихие людишки могут втихаря поголовье отполовинить. Раньше надо было пастухам деревенским доплачивать, а теперь – пожалста, я. Бычков норовистых на бойню отогнать – опять же я. Потом мамане понравилось. Стала она меня по местным поручениям засылать. Ну, там, в Иркутске чего заказать-привезти – это недалече, за день обернуться можно...

А под конец и совсем важное доверять стали. Вот, дядья – братовья маманины – затеяли у якутов бирюзу перекупать да в Китай её возить. Дело выгодное, китайцы ту бирюзу шибко ценят. А батя на контракте. Кого отправить? Правильно, Илюху. Даром, что тринадцать лет. Грамота дворянская получена – могу родовую подпись от Коршуновых поставить. Дядья, конечно, за мной приглядывали, но от семьи я вроде как единственный мужчина. Ох, раздувался я тогда от гордости, сейчас вспомнить смешно.

Батя со службы приехал, обрадовался – эвона, сынок-то вымахал! Я гоголем ходил. Дескать, всё малой-малой – а тут на тебе! Взрослые дядьки за руку здороваться начали.

В тот год по осени ещё Катерину замуж выдавали. Их трое у меня, сёстер-то. Лизавета, старшая, к тому времени уж три года как мужняя жена была. Муж у неё – дядька солидный. Главный почтмейстер Иркутска, не хухры-мухры тебе. Катя вот за Афоню выскочила. Катюха девкой была – ух, огонь! Кавалеры толпами пороги обивали. И военные ухаживали, и чиновники.

Но Афоня – не будь дурак! – всех переплюнул. Небо! Романтика! Даром, что дирижабль у него транспортник. На прогулку позвать – и над городом катать, а? Ну вот, и я говорю – романтишно. Да и предложение явился делать на дирижабле, всю люльку изукрасил цветами ла лентами. Летучий корабль! Мы на нём и свадьбу играли, по-над Байкалом летали, Катерине все подружки обзавидовались.

Наталье тогда всего пятнадцать лет было, она через два года замуж выйдет, тут я не поприсутствую, а жаль. Говорят, торт Олежа в своей мастерской сам сделал, просто волшебный, под стать императорской свадьбе.

Ну так вот, с чего я начал-то. Приехал батя с контракта, Лизу замуж выдал, месяца три дома просидел – и так ему маман успела плешь проклевать, что подписался он на первое же предложение, которое заезжий вербовщик выкатил – на полных двенадцать месяцев, тюрбаны по пескам гонять.

Это уже потом оказалось, что тюрбаны, что по пескам, а вначале-то бумага пришла, что, мол, бедовые люди на южных границах пошаливают. И вербовщик, собирающий служивых, сам – одноногий ветеран, от колена – деревяшка, так и сказал:

– Нужна ваша служба, казаки. Обстановка такая, что потребны люди крепкого складу да выучки, и чтоб в седле долго могли сидеть, и шашкой как следовает махать. Донские уже подписались, вот и вам бы, иркутяне, тож не слабо было бы...

А и не слабо.

От иркутского казачества подрядились поехать подсобить аж триста человек. Ну, и батя мой среди них. А я вроде как за главного дома остался. Почему «вроде»? Так – маман. Как какая надобность: «Ты у нас в доме мужчина, вот и делай!» – а как не нужен: «Брысь! Без тебя взрослые дела решать будем!»

И так мне это качание туда-сюда осточертело, что когда батяня, заранее подписавшись на второй срок, на побывку прибыл, то обратно в Каракумы-пески мы с ним вместе улетели. А что? Чем я других хужее? Ростом – оглобля двухметровая. В седле сидеть мог сутки, стрелял из всего, что дома было: и из револьверта, и из ружья, и из винтовки. И в особых ухватках магических меня батя, да и дядья как следует поднатаскали. Так что на нехватку пары месяцев до пятнадцати годков мало кто смотрел, наши – так точно.

* * *

Марта слушала меня очень натурально, изредка поглядывая на подвешенный над огнём котелок – не пропустить, как кипеть начнёт, да сразу чаю заварить. Заварки у нас вот мало осталось – не экономил, надеялся, что скоро уж дома будем. Эх, родня... Как проснусь, до города сгонять, что ли? Прикупить на рынке чего по мелочи.

* * *

– Каракумы удивили меня, конечно, сильно. Леса нет, жара несусветная, воды мало – по колодцам, да по оазисам. Да ещё найди их, без карты-то. И ещё странные звери – верблюды. Это щас в Иркутске зверинец завели, с Монголии привезли трёх горбатых на потеху публике, а тогда-то – ты что! – редкость неимоверная. Во-от. И высадились мы на крохотном полустанке. Пылища! Жарища! Ветер сухие кусты меж барханами гоняет – перекати-поле. Это из нашего-то сибирского начала ноября, когда уж снег лёг – в ихний, сухой да жаркий. Поездом приехали. Хорошо, нас предупредили тулупы не надевать.

Я даже спервоначала подумал, что вообще тот тулуп зря взял, можно было и налегке перекантоваться – пока ночь не пришла. Сразу жара в дубак перекинулась! Но это потом. А пока – стоим, которые новенькие, как три сосны на сопке, шало озираемся. Всё чужое!

Атаман, правда, долго глазеть не дал, живо нас распределил, кто куда. Кого сразу в обход, кого бивуак обустраивать, кого лошадок обихаживать. Я с батяней в обход. И ты понимаешь, Марта, вот прям ещё тогда, сразу надо было подумать, что с моей удачей воинской что-то не так.

В первом же обходе наткнулись на тюрбанов, что караванщиков грабили.

Сразу, как там в песне поётся: «шашки наголо, да в руке кистень...» – покрошили мы их мало что не в лапшу. Я потом блевал дальше чем видел. Ты, Марта, когда-нибудь видела разрубленного пополам человека? Вот и я до того не видал. Свиней колол, баранов, прочую скотину дворовую. А человека – в первый раз, да чтобы так...

С этого похода-то и началось мое личное кладбище. На сей день, наверное, уже душ сорок-сорок пять будет, а может, и более...

ТРАНСВААЛЬ

– Немчура ты бессловесная, Марта... Надо бы тебе учителя русского подыскать, а то ни бе, ни ме... Ну во-о-от.

Через полгода, как полагается по табелю, меня в приказные произвели. Это, если с обычными воинскими чинами сравнивать, не просто рядовой уже, а вроде как, ефрейтор. На самом деле – тот же рядовой, ток чуть постарше. Ну и надбавки за чин чуть побольше. А под конец контракта, за полный год – уже в младшие урядники. Это как унтер-офицер, первая ступенечка. В штабе сказали: повезло, мол, тебе, Коршунов! Пятнадцать лет – а уж младший урядник!

Но это всё из-за того, что много боевых стычек было, да дважды – большие операции по зачистке банд устраивали, поэтому приравняли к военным действиям. Если б мы просто вдоль границы катались да в спокойном режиме дежурили, мне бы до того младшего урядника три года пришлось бы служить, а то – пять.

Батя срок второго контракта месяц не дослужил, как раз во второй зачистке ранило его сильно. Руку левую полковой дохтур не смог до полной подвижности восстановить – вот и комиссовали по ранению, да окончательно. Ушёл на пенсию в чине подъесаула. Старший обер-офицерский чин, до штабных не дослужился. Дворянство у него личное, ненаследное, тут, какая бы ни была беспорочная служба, для дальнейшего роста или особое геройство нужно, или в высшее военное училище идти. Это тоже – или большие деньги, или чтоб большое начальство направило. Большое начальство высоко, а большие деньги на семью потребны – четверо детей, да трое девки! Замуж собрать прилично надо. Да и не гнался батя за чинами...

Ну, так вот. Собираемся мы, значицца, до дому, медальки «За охрану южных границ» к мундирам прицепляем да значки погранслужбы новенькие, а тут ещё один вербовщик подваливает:

– А что, казаченьки, не хотите ли хорошую деньгу заработать?

Парень у нас в команде был, Стёпка Кинфеев, тот за словом в карман никогда не лез. Сразу:

– И куда ты нас вербуешь, дядя? Золотишко на Аляске караулить? Несподручно нам будет из жары да в лёд прыгать.

– Именно поэтому я здесь, господа, – осклабился вербовщик. – Климат жаркий, но помягче здешнего будет. А оплата вдвое против вашей теперешней.

Ребята присвистнули. В Каракумах контракт не дешёвым считался, почти по военным расценкам, а ежли дороже платят...

– Ты нам правду говори, дядя, не темни, – прекратил нашу дискуссию подошедший подъесаул. – Коли муть какую тут толкаешь – сейчас взашей погоним!

– Всё в полном порядке! – надулся вербовщик. – Извольте сопроводительную документацию досмотреть!

Но подъесаула нашего так не собьёшь:

– За что надбавки царские, выше боевых? Отвечай!

– Так за срочность! – вытаращил глаза вербовщик. – Кроме того, участие в боестолкновениях стопроцентное, идёт конфликт.

Слово за слово, нарисовалась картина. Набирали казачков не куда-нибудь, а в Трансвааль! А Трансвааль, Марта – это Африка. Туда или месяц на корабле плыть, или неделю на грузовом дирижабле лететь.

Зачем в такую даль? – спроси. А я отвечу.

У государева брата, Великого князя Кирилла, была маленькая частная компания. Совсем маленькая. Со стороны кто незнающий глянет – подивится: за каким лешим Великому Князю участочек земли в южной Африке покупать? Да было бы хоть приличное поместье, тогда понять можно: экзотика, природы всякие, охота, опять же. Так ведь земли-то – с гулькин пуп!

А на той земле, Марта – шахты! Алмазы добывают. И энтих алмазов там – завались, иной раз как булыжники под ногами валяются! Я в первый раз увидел – не поверил, думал смеются надо мной ребята. Неогранённый-то алмаз – страшненький, и не скажешь, что драгоценность.

И шахты эти на самом деле – государевы. Только англы в Южную Африку первые забежать успели, да на кажном углу теперь вопят, что земелька та – зона их особливых интересов. Чтоб, значицца, никакое государство на ихнюю территорию не заходило. Потому, чтоб международную политику не раскалять, обстряпано всё на частное лицо – Великого князя Кирилла. Дескать: может себе позволить землицы прикупить, причуда у его такая. А с частного лица какой спрос?

Но гладко вышло ток на бумаге.

По-первости, пока всё строилось да разворачивалось, русских там только конвойный полк был. Бандитов гонять да бунты усмирять, ежели таковые будут.

Но англы, ясен пень, быстро расчухали, кто тут свой интерес имеет. Сразу не понравилось им, что Россия в Африке богатеет – это и козе понятно. И сплавили они местным ниграм губатым кучу своего старого оружия. Как раз и случай представился подходящий: королева англская, значицца, перевооружение своей армии затеяла. А старое оружие куда? Правильно, впарить дурачкам, да под кредит, да чтоб кому-нибудь из заклятых друзей нагадить. Со всех сторон выгода! Ну и всунули это самое просроченное оружие ниграм. С тем, чтоб они русских пощипали.

У нигров тактики со стратегией никакой нетути, лишь бы скопом навалиться и палить куды не попадя. Зато много их, чес слово, как муравьёв. Как быть? Или тебе банды залётные зачищать – или война на все фронты – разница есть? Вот и я говорю, туго нашим пришлось, да так, что во все стороны вербовочных агентов позаслали, иначе накрыться бы африканским алмазным шахтам медным тазом.

Послушали мы, да и подписались. А чего? Я только рад был, что из-под родительского крыла вырвался. Был бы тут батя, хрен бы кто мне разрешил контракт на войну взять! Мне ж ещё шестнадцати не было, даром что лоб здоровый.

Ну, поехали.

Подробности про разгоревшуюся войнушку нам ребята из команды дирижабля порассказали, пока летели. На скором военном, к слову скажу тебе, добрались меньше чем за сутки. По дороге одна краткая остановка была, на какой-то армейской базе. Там наше новое начальство телеграмму получило срочную, так что помчали мы дальше не в расположение конвойного полка, а в указанную в телеграмме точку. И сходу – в бой.

Что там за напасть случилась, это нам есаул перед высадкой растолковал, чтоб хоть чутка готовы были. Замес вышел нешуточный, и щедро нигры русской кровушкой полили земельку африканскую. А бронепоезд, который алмазы в порт возил, взять не смогли. Рельсы подорвали, а чё дальше делать – тяму не хватает. Пушек у них было мало, да и те далеко, пока тащили по своим саваннам, наш дирижбандель и прилетел.

БРОНЕПОЕЗД

– Ночи там тёмные, Марта, и мы с высоты видели, что неприятель обложил бронепоезд, как стая шавок – медведя. Огромная чёрная туша паровоза, вытянутая сцепка вагонов, оранжевые пятна пожаров и искры летящих пуль. Красиво. И страшно.

Капитан поднял дирижабль почти под потолок – на десять километров, поэтому нас и не видно-не слышно было. Зависли прям над боем – и быстро упали вниз, дирижабль аккурат над крышами вагонов остановился, а уже последние метров двести мы прям из грузового люка прыгали, на верёвках. Скажу тебе: страшный опыт! Земля вот она, рукой достать. Замедлитель на поясе негромко трещит, а крыша вагона всё ближе и ближе.

Там, знаешь, были не только бронированные вагоны, а и пассажирские. Вот их-то никто не бронировал, и к дыре в крыше такого вот вагона меня потоком воздуха как раз вынесло. Я на последних метрах просто отцепился и упал в эту дыру. А там такое...

Это ж был как бы личный поезд великого князя. Ну, как минимум, под его патронажем. Вагоны роскошно отделаны, чисто дворец – красный бархат, позолоченное дерево, персиянские ковровые дорожки... И вот всё это сплошь кровищей залито. И трупы под ногами. Кажись, даже женские. А самое страшное, что освещение не вырубилось. Лампочки яркие, плафоны хрустальные. И всю эту бойню весёлым жёлтым светом заливает.

Я поначалу подумал, что всех гражданских нигры порезали. Глядь – в глубине вагона, около разбитой двери в купе последний наш боец стоит. Огромный дядя! Я-от под два метра тяну, а он на ладонь меня выше. И на лице окровавленном – глаза, ярко-ярко синие.

Это потом, когда он отмылся, я рассмотрел, что волосы у него русые, и что бородка аккуратная, докторская, и пенсне – а пока я видел только, что весь он от пят до макушки угваздан чужой кровью. И два топора в руках. И трупы нигров под ногами – кабы не все его.

Мыслишка мелькнула: топор метнёт – пришибёт ведь! Кричу:

– Свои мы, подмога! Казаки!

Посмотрел он на меня, да так спиной по стенке и сполз. А я огляделся и понял, что из подмоги-то именно в этом вагоне – только я и есть. Ты не думай, у меня и шашка и карабин были, даже две бонбы ручные. На крайняк ежели.

Побежал к нему – и тут не до осмотров стало. В вырванную с корнем дверь по другую сторону вагона полезли гости незваные. Первых пятерых я из карабина снял, как в тире. А чего? Там коридор в метр шириной, куды уворачиваться? А потом и шашкой пришлось помахать.

Эти нигры – страшные, жуть! Я такими чертей представлял в детстве, когда нам батюшка проповеди читал. Чёрные, глаза навылупку, орут чего-то по-своему. И совсем не боятся! Прям толпой в бой лезут, чисто оголтелые. Так и лезли до последнего, пока не кончились. Я, главное, ухватки-то пока не применял, чтоб, значит, не обессилить не вовремя. Пока оружьем справлялся. А потом вообще не до мыслёв лишних стало. Эти чёрные, которые в дверь пролезли, оказались лишь первым отрядом.

Ну, по чести, не первым вообще, первых-то дядька с топором встретил, а я лишь потом подтянулся... Но то не важное. А важное было в том, что эти черти снова и в дверь, и в окна полезли. Я ж только карабин перезарядить успел.

Сначала положил троих, что в окна заскочили, а потом уже не до стрельбы стало. Карабин – он, конечно, короче полной винтовки, но всё равно дура длинная, не особо с ним в коридоре вагона развернёшься, я его на пол бросил и с шашкой да засапожником управлялся. Вот тут мне уроки папани пригодились – сто раз я его вспомнил с благодарностью!

Он же как учил? Мол, не только с коня клинком должон уметь, а и в стеснине. «А ежели ты в густом подлеске махаешься? Что, все осинки посрубать, чтоб тебе сподручнее стало?» Ну и заставлял меня по-всякому... Даже лёжа учил.

В том поезде весьма пригодилась мне батина наука. Вот прям оченно сильно.

Эти нигры в основном со странными железками лезли, такие, знаешь, как детские рисунки, каляки-маляки. Ручка деревянная, а из неё лезвия криво-косые в разные стороны торчат. Я тебе потом трофеи мои в арсенале нашем покажу... И, главное, чего от этих штуковин ждать – непонятно. Там такие живопыры были... Ну, говорил: покажу потом. Я ж из них самые страшные после боя пособрал.

А вот некоторые нигры были со справными саблями, аглицкими, наверное. Хорошо, что ни хрена ими не умели, махать бестолково и орать – и всё. Вот только много их было. А ещё представь, под ногами трупы посечённые, они по ним лезут, поскальзываются, запинаются, но всё равно лезут, как мёдом им намазано.

Ну ухватками лепил, конечно. Под конец и ильиным огнем, и льдом уже шваркал, карабин-то перезарядить некогда...

Ни до, ни после ни разу я в такую мясорубку не попадал. До того потно было! И вот, подумал уж: пришел мой личный северный зверёк, мочи нет... и тут мимо лица пролетает красный пожарный топор и сносит того последнего нигру, которого я уже не успевал уработать!

Тот дядя с топорами, ага. Не помер он, а устал до полусмерти! А как оклемался – на помощь мне и поспешил.

И такой, знаешь, голос спокойный, невозмутимый аж до непрошибаемости:

– Что ж вы так неаккуратно, любезнейший?

И выдёргивает мне из бедра африканскую живопыру! Я её в пылу боя и не заметил. Кровь, конечно плеснула. Боли-то сразу в горячке не почувствовал, но рана некрасивая. Ну, думаю, отбегался. А дядька так, знаешь, прихлопнул ладонью по ране, а кровь и остановилась. Мать честная! Дивной силы лекарь!

Понял я тогда, как он против толпы со случайным оружием выстоял. А ещё – что нет в рукопашном бою страшнее противника, чем маг-целитель. Ты его лупишь – а он исцеляется! И тебя лупить успевает. Если бы не неимоверное количество тех нигров, этому дяде моя помощь и не понадобилась бы.

Представился я дохтуру честь по чести:

– Коршунов Илья, младший урядник Иркутского войска.

– Николай Бобров, профессор оперативной хирургии.

– Это ничего, что мы запросто, а то, мож, вы граф какой?

Он хохотнул.

– Нет, братец, не граф я, да и после сегодняшней заварушки, даже будь я графом.... Теперь мы кровью повязаны.

Из разбитого купе выглянула девушка. Вот он кого защищал, понятно...

Я подобрал карабин, дозарядил его и протянул Николаю.

– Умеете?

– А чего уметь, направил на врага, да за-сюда потянул.

Бобров, казалось, был слегка пьян. Это уже сильно потом я догадался, во сколько сил ему тот день встал. Прям на грани. В купе оказались последние выжившие, и почти у всех них были залеченные раны.

По итогу, отбились мы и оборону держали, покуда из главной конторы на втором паровозе ремонтная бригада со свежим, ещё позже нас нанятым отрядом охраны не приехали. Так вместе мы и пасли тот поезд, покуда рабочие рельсы не починили. Потом в воздушный в порт алмазы сопроводили. Получается, долго проторчали там. Если б магов было мало – как есть перемёрли бы от мертвецкого духана, а так – нигров огнём пепелили, своих – в лёд складывали, чтоб, значицца, домой отправить, честь по чести родной земле предать.

Много льда получилось, Марта. Цельна гора.

Великий князь тоже, оказывается, в том поезде ехал, ток в другом вагоне. И ранен был тяжело, и только в конце, когда точно отбились, исцелил его наш дохтур.

Оченно сильное впечатление на Великого князя битва произвела. Говорят, горько сокрушался, что отказался вовремя причальную платформу для дирижаблей построить. Думал, дескать, чего там – двадцать километров до воздушного порта, ветка железнодорожная есть готовая... Ан вон как вышло.

Страстью этакой проникшись, Кирилл Фёдорович кажному выжившему в том ночном бою алмаз подарил. Ну, не сильно большой, конечно. Но всё ж таки – алмаз, да сверх положенной платы. Мда. Хотя не сильно он алмазами раздарился, я тебе скажу – мало служилых в живых осталось. Ну и наших, казаков, из десанта, тож многих повыкосило. Вот тебе и тройное жалованье...

Ну а кто головы сложил, тем семьям пенсию, как положено. Судьба наша такая, казацкая...

Через месяц догнали нас и награды. За тот поезд я своего первого «Георгия» получил и досрочное производство в чине – из младшего урядника в урядника. Да и не только я, понятно. Все, кто тот бронепоезд отбивал – все герои, жаль, многие посмертно.

Дослужил я тот контракт. И стычки были, и кровищи повидал, и пороху изрядно понюхал. На удивление, обвык, даже на год ещё подрядился – хотел к осьмнадцати годкам деньжат побольше заработать, чтоб, значицца, самостоятельным казаком домой явиться.

Второй год даже спокойнее прошёл. Свои-то уже все предупреждённые, с тройными усиленными конвоями передвигались. А вот русскую географическую экспедицию, знать про военный конфликт не знавшую и вляпавшуюся прямо в нигровскую засаду, пришлось отбивать – это да. Главное, они шли-то именно к шахтам, точка выхода у них там была. Пяти километров не дошли. Но успели тревожной ракетницей шмальнуть.

* * *

Котелок забулькал. Марта подскочила, сняла с огня, заварила чай, дождалась, пока по полянке распространится чайный аромат, и зачерпнула мне настоя трофейной эмалированной кружкой с розой на боку.

Я принял благодарно, кивнул на вещмешок:

– Ну, раз уж мы сегодня без пирогов, давай, что ли, сухарей погрызём.

Она поняла, достала свёрток. О, ещё сахара большой кусок! Живём! Но на рыночек всё-таки сгонять придётся. Без нормальной жратвы грустно жить, как ни крути. А одну рыбу есть я тоже не подряжался.

– Ну, слушай дальше...

ЗА СПАСЕНИЕ

– Наш отряд туда бросили, на выстрел ентой ракетницы – вот мы летели! За кем? Куда? Никто не знает.

Но успели. И отбили. И даже до базы доставили почти целых, а уж там доктор Николай всех пострадавших заштопал.

Второй серией мы на следующий день на то же место ездили документы и дневники экспедиции искать. Профессор ихний, как полечился, давай рыдать и волосёнки на себе рвать. Как же! Полтора года адского труда!

Нашли. Нигры раскидали их, конечно, но не взяли – без надобности им бумага, видать. Главный профессор как свои бумаженции увидел да в придачу коллекцию сушёных мух и жуков – чуть не окочурился от счастья. И потом три недели за нашим войсковым старшиной* ходил, чтоб наш отряд, значицца, за те бумажки наградили. Примучил его своими просьбами до того, что тот написал-таки ходатайство. Пришли нам медали «За спасение погибавших», всему отряду. Войсковой сказал: получайте, что есть, медалей за разыскивание бумажек пока не придумали, а этих сумасшедших жуколовов вы всё равно спасли.

*Казачий чин, соответствующий армейскому чину подполковника.

Вот так получилось: три года дома не был. Но вернулся – руки-ноги целы, да и бошку, слава Богу, не зацепило. Наград прибавилось. Да и вахмистр уже! На войне-то чины только успевают перед глазами скакать, особенно младшие – кто их там жалеет!

Алмаз княжеский по приезде вполне неплохо продал – шесть тыщ рубликов с копейками получилось, прибавил за три года жалованье, да премиальные, да наградные – и все капиталы свои, показавшиеся мне фантастически огромадными, в банк положил, под проценты – пусть себе лежат. На прожитье оставил триста рублёв – нормально, не каждый служащий в полгода такие денежки зарабатывает.

А вот маман как узнала, сколько нас с того десанта выжило, чуть голову мне не откусила. Злющая была, прям цербер. И, слышь-ка, после того случая вступила ей новая блажь – женить меня, и чтоб внуков поскорее непременно.

И потянулась череда свах. Я даже и не знал, сколько ентих свах у нас в окрестностях обретается! Просто неимоверное количество. И фотокарточки девиц притаскивают, красивше некуда. Не, ну правда красивые. Там и лица, и фигуры были – у-у-ух! Я б, может, и сам к ним чего-нить подкатил, кабы добровольно. Но вот когда так – через силу, да под давлением – не-е-е.

Но маманя взяла цель – не собьёшь! И сестры ещё... Я говорил, вроде? Один я у мамки сын, да три дочери. И они четвером, единым фронтом, давай мне мозги скипидарить. Кажный день мне мозг вынут, тряпочкой протрут, слезой горючей на тему внуков польют и на место вставят. «Всё, чтоб ты понимал, – говорят, – для твоей же пользы!»

И вот что обидно. Батяня – ну героический казак же! Как шашкой кого пластануть – первый, а как сына от матери спасти, ну хоть в чём помочь – нету, кончился героизм.

И так мне плешь проели, что года я не продержался. Сбёг. Прям на польский фронт. Там паны в очередной раз про Речь Посполитую вспомнили, у дойчей да франков денег да оружья подзаняли – и давай вновь мир делить. Тут же англы подтянулись – без этих в последние года ни одна заварушка не обходится, в кажной бочке затычка. Пусть пирог и чужой, а они кусок отхватить никогда не против.

Ага, наделят они! Может, конечно, не прирастёт земелюшкой матушка-Россия, но и своего не отдаст, будьте покойны!

Вот, полтора года я в Польше отвоевал: год основного контракта да полгода продления. Вернулся домой. Два «Георгия» у меня! «За спасение погибавших» – третья! Шеврон «За беспорочную службу»!

И чего?

И тут ты, Марта. И всё – не сын, не брат...

Нет, ты не думай, я на тебя вообще не в обиде. Если б ты ещё русский знала...

04. ВОТ ТЕБЕ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ СИЛ...

ВРОДЕ КАК ОТПУСК

На другой день я, как и собирался, сгонял на рынок. Припасы-то, я говорил, у нас почти все вышли. Набрал круп, чаю китайского плиточного, окорока копчёного кусок, лука да хлеба свежего. Ну и ватрушек сдобных до кучи.

Между прочим, как полагается, зашёл в городскую канцелярию Иркутского Казачьего войска, предъявил документы, подтверждающие обзаведение техникой. Деловитая канцеляристка сбегала куда-то, притащила моё личное дело:

– Очень хорошо, господин Коршунов! Сегодня же оформим все бумаги на перевод вас в особый механизированный отряд. Запись о медотводе я сделала, отдыхайте, восстанавливайтесь, – и глазками чёрными стреляет. – Имейте в виду, особый отряд в случае начала военных действий подлежит немедленной мобилизации. Все сторонние контракты на этот момент приостанавливаются.

Я ус подкрутил, говорю:

– Так, может статься, я ещё и на польский фронт успею вернуться?

– Это вряд ли, господин вахмистр, – подключилась к разговору вторая, с веснушками. – Судя по новостям, месяца три-четыре – и конец войне.

Тут дверь отворилась, и вошёл целый генерал, да с толпой сопровождающих, разом прекратив наши любезные беседы. Я во фрунт вытянулся, каблуками прищёлкнул, а при первой возможности папочку свою подхватил и незаметно слинял. Как там поэт писал, Сан Сергеич? Избави Боже нас от начальственного гнева, да и от любви тоже – вроде того.

Вернулись на берег. Вокруг осень золотом горит! В ивняке по берегам уток со своими выводками – кишмя кишат. Днём теплынь стоит, ночью мы в шагоходе печечку на магическом усилителе подрубаем, чтоб спать не мёрзнуть. Харчей навалом. Бежать никуда не надо. Красота!

– Чё бы и не жить? – говорю. – Жить можно. Всё одно, с родственничками вопрос решить надо, а там посмотрим.

Марта-то рада, лопочет по-своему, кивает, а сама костёр снова гоношит, котелок тащит. Похлёбку варить!

– Ладно, хозяйствуй, – согласился я. – А я покуда порыбачу.

После казённой-то провизии свежая рыбка на ура идёт – и в ухе, и просто жареная, даже и трижды в день.

* * *

Через три дня на берегу объявился батяня. Ага, с флагом перемирия. Нет, понятно, что «Саранчу» на Ангарских островах не спрячешь – больно здоровая, да и непривычного вида, но всё равно, что-то рановато. Я его или дядьёв раньше чем через неделю не ждал.

– Полезай-ка, Марта, в «Саранчу».

Глазёнки на меня вытаращила. Вроде, отдельные слова уж понимает. Конкретнее выражусь:

– Давай-давай! Кабина! Шнелль*!

*Быстро (нем).

Жестами команду усилил. Ничего, сообразила. Быстренько залезла и притаилась, как мышонок прям.

Отец подгрёб на лодке. Вышел, поставил около котелка бутыль самогона и говорит:

– Ну, рассказывай.

– И чего это я кому должен рассказывать?

– Ты отцу-то не хами. Не дорос ещё.

– Ой ли? Как кровь свою проливать на трех фронтах – это я взрослый, а как вежливо со мной говорить – щенок получаюсь? Неправильно это ты, батяня. Я за собой вины никакой не знаю, чтоб на меня, домой с войны, да с трофейным личным шагоходом и медалью пришедшего, при всём честном народе родные люди орали! И за Марту вы мне ещё ответите. Это ж надо, а? Я девчонку спас, мне за неё отвечать. И в обиду никому её не дам, даже вам!

– Ишь ты, распетушился, героический казак, – бате, вроде, и неловко было, и авторитет свой ронять не хотелось. Покряхтел, сдвинул фуражку на затылок. – Э-эх! Грехи наши тяжкие... – и неожиданно спросил: – Закусь у тебя найдется?

– Рыба жареная да паёк казацкий походный, – ехидно ответил я. – Вы ж меня разносолами так встретили, кусок поперёк горла встал!

– Хватит стыдить, сказал же. Кружки давай...

И под самогон выяснилось. Оказывается, приезд мой сдал городовой, с моста. Он, значит, мужу Лизаветы, Виталию-почтмейстеру, с будки позвонил, а пока я ждал парома, пока до родной деревни добирался, все всё уже и знали. Сюрприз, ага...

Два дня деревня бурлила новостью, а вчера в Карлук из Польши вернулись пятеро казаков нашего отдельного Иркутского корпуса. И, естественно, тут же были с подробностями выспрошены: чего это Илюшка Коршуновский на польском фронте выкинул?

Навстречу версии, приобретшей уже размах вида «украл девку и сбежал с войны с шагоходом» выдвинулась возмущённая отповедь моих сослуживцев. И о том, как я из-за линии фронта «Саранчу» привёл. И про немецкую девчонку Марту. Она ж при штабе сколько вертелась, а там и безопасники, да сами штабные – весь корпус мою историю знал. Полагать надо, про подвиги мои рассказывали с жаром, негодуя практически как за себя. Уж такими подробностями всё обросло, чего они там ещё присочинили, у них выходило, что я, как бы не в одно рыло, то польское наступление сбил. И говорят: поэтому, мол, штабные «Саранчу» и не зажали.

А как узнали казаки про встречу мою с роднёй, так во главе с настоятелем прихода карлукского пришли на наше подворье. Хотели, говорят, руку пожать, поблагодарить за воспитание отличного сына-казака – ага, меня – а замест того вразумлять приходится! Настыдили и отца, и дядьёв. Маман, конечно, фыркала, но против авторитета настоятеля и дедов ничего сказать не смогла. И по сему отправила отца меня искать да домой вести.

Занятная, конечно, байка вышла. Да что-то кисло мне.

– Вот ты скажи, батя: я что, – бычок? За кольцо в носу потянул, значит – я к вам и побежал?

– Да понимаю я всё! – он хлебнул, шумно выдохнул, и продолжил: – Есть у меня идея. Но, чур, матери не говори. Смотри, в Иркутске живёт знакомец мой, полковник Харитонов, Вадим Петрович. Он сейчас при иркутском ипподроме курсы ведёт. Фигурная выездка, сабельный бой, стрельба, рукопашные ухватки. Редкого воинского таланта человек. Я тебя к нему отправлю, на полгода, в обучение. За это время, так думаю, мать до последней кондиции дойдёт – сын рядом, вот он, а не поговорить с кровиночкой никак. Приедет замиряться. По-любому. И с сёстрами тоже отношений не поддерживай, пусть маринуются. А вот потом домой и вернёшься.

ХАРИТОНОВСКАЯ ШКОЛА

Так началась моя новая жисть.

За Польский фронт да за предыдущие кампании у меня скопилась приличная кубышка, при желании можно было весьма солидный дом прикупить, да не в деревне, а в самом Иркутске, только пока не совсем ясно было – оно мне надо? Как судьба развернётся – задом ли, передом, да и вообще, останусь ли в Иркутске жить или рвану отсюда с горя – можно было только гадать. Так что покуда «Саранчу» за копеечку малую определил я на постой в ангары воздушного порта, снял себе и Марте маленький домик на две комнатушки с кухонькой, тоже совсем недорого – и кажный день на учёбу. Всё наше обучение конное да пешее будет, шагоходы здесь не надобны, потому и не стал «Саранчу» на двор ставить, перегородит же всё.

Обучение моё началось с удивления. Вот, вроде, сызмальства в седле, всё должен про лошадей знать от и до – ан нет! Оказывается, правильно выезженная лошадка такие кунштюки может, что хоть стой, хоть падай. И живым бруствером лежит, даже раненая не шелохнётся, пока казак из-за неё палит по ворогам, и раненого волочь ко своим способна. Прям как собака, подойдёт, повод тебе почти что в руки даст и тащит за собой, главное – ремни не отпускай. Некоторые даже по крышам скакать обучены, чисто козы какие. И по узким лестницам могут. Это ж сколько манёвров в городе можно с такими лошадьми натворить! Лошадка – это ведь в главном-то что? Это рывковая скорость передвижения на коротких дистанциях. На длинных человек бегом любую лошадь уроет. Ну... тренированный, конечно.

Так у полковника Харитонова других и не водилось. Он вообще оказался человек разнообразных талантов. Со всей области к нему инвалидов везли, на специальное обучение. И что? Эти инвалиды потом оченным спросом во всяческих воинских структурах пользовались. Вот стоит городовой, сразу видно – отставной военный, вот руки у его нету. А он опосля обучения у полковника бандюгов и одной рукой может скрутить! Или какой одноногий, так тоже – злой человек расслабится: чего от инвалида ждать? Ну и зря. Много чего ждать можно, если с умом.

Вот ум мы и прилагали. И особливое старание. Так что время летело птицей. Утром завтрак в себя закинешь – и на учёбу, вечером поужинал – и спатеньки, уставший, как бревно.

Самым ярким впечатлением от первой недели учебы у Харитонова была не каменная усталость, как могло бы показаться а... чувство беспомощности.

Инструктора наши были сплошь дядьки в возрасте: седые усы, бритые затылки, выцветшие до белизны гимнастёрки. В первый же день Харитонов – лично! – для выстроившихся на спортивной площадке учеников показал, как надо полосу препятствий проходить – аж завидно стало! Это ж не просто лихость и скорость получилась, а до такой степени отточенно-эффективно, что выглядело строгой, почти совершенной красотой, когда каждое движение становится идеалом и образцом для подражания, к которому нам, молодым, ещё стремиться и стремиться!

– Учитесь, пока я жив, ребятки! – не сбив дыхание, обратился к нам Вадим Петрович сразу по прохождении. – А сейчас – входящие испытания. По общей физической подготовке что сейчас, что в середине курса, что по его окончании – все задания будут едины. Вот и посмотрим, как вы за полгода подрастёте. По отделениям разойтись!

Вот огреблись мы в тот день, я скажу. Нашей десятке в наставники был назначен такой же пожилой дядька, как все остальные инструктора. И на старте первого трёхкилометрового забега я думал, что уж в простом кроссе-то от него не отстану. Куда там! Седой дяденька, не примечательный на вид особыми кондициями, носился вокруг бегушего отделения, дружески нас матеря. Это я уже сильно потом понял, что дружески. А в тот день разозлило в край. Он ещё и подначивал нас на ответочки, но возразить ему что-то – означало дыхание сбить и от группы отстать, а это было бы совсем позорно.

К концу дистанции подвыдохлись мы преизрядно. А ведь это было только частью комплекса! В общем, под конец входящих испытаний мы, молодые парни, падали от усталости, а инструктора, наравне (и с опережением!) выполнившие весь комплекс, держались бодрячком, словно и не было для них всех этих усилий.

Аж обидно стало, чес слово. Вроде и я не мальчик для битья. Сызмальства к казачьей воинской науке приставлен, и обучение батино прошёл, и пороху и крови настоящей понюхал, ан нет. Сопляк получаюсь, если эти деды вот так могут, а я – нет.

* * *

И начали мы стремиться дедов догнать. Как говорится, правильный казак иногда стыдится посмотреть в глаза своей лошадке – сколько он съел овса и сколько пробежал. Гос-с-споди, никогда столько не бегал! И ладно бы бегал, а то кажный день с выдумкой. То нам дадут бревно одно на троих, бегите с ним, то один круг ты брата-сокурсника на закорках несёшь, а следующий круг уже тебя прут.

За месяц скинул восемь кило! И это при том, что ел всегда сытно и много. Всё как в прорву улетало, организьма тарелку густых щей проглотит, краюху хлеба щедро маслом мазанную, солью посыпанную, вместе с кашей да с мясом срубает, а ты сидишь и думаешь – «чего бы ещё пожевать?»

Ну и, опять же, другим боком в плюсе, что я об обидках на родню и думать совсем забыл. Придёшь на съёмную хату, немножко с Мартой потрындишь о том о сём, харчи в топку закинешь – и спатеньки. Какие мысли о обидах? Ты чё? Главное – на следующее утро себя из кровати выдрать и на учёбу вытащить.

Но вот, опять же, где-то на второй месяц я поймал себя на мысли, что уже даже негромко напеваю во время бега. Втянулся. Да и наставники всё чаще одобрительно хмыкали. А это оченно грело гордость.

* * *

Марту я тем временем определил в школу при городском Знаменском женском монастыре. Там из монахинь и переводчица с немецкого оказалась. Сперва учили говорить и, главное, писать на нашем. Кажный день она хвасталась мне своими новыми познаниями, и порой это было так забавно. Но говорить по-русски училась прям стремительно. Только с глаголами у неё всё трудности выходили: «он пойти», «я приготовить» – всё в таком духе. Но хоть так. Спасибо, живём тихо-мирно, ничто, как говорится, не предвещает.

05. ШТОРМИТ

МОЖНО Ж БЫЛО ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ...

Неделя за неделей стали наши разговоры с Мартой больше на человеческие походить, а не на беседы выпимшего бати с конём. Хорошая, значит, ей учительша попалась!

Потом пошли экономические уроки. Знаменский монастырь-то – он как раз по хозяйственной части и подготовке девиц к управлению хозяйством иль имением славился. А тут тебе сразу и практика! Марта за хозяйство наше, хоть и немудрящее, принялась с энтузиазмом и истинно немецкой скрупулезностью. Завела тетрадку, в которую приход-расход денег исправно карябала. И в пятницу мне на подпись подсовывала.

Пытался ей объяснить, что мне это ваще не упёрлось – так в слёзы. Усядется у окна, тетрадку на колени положит – и сидит, слёзы точит, в окно носом шмыгает. И, главное, денег-то тех уходит – ну смех один: на покушать, да постираться, да ещё на тетрадки, да учебники. Нет, вот надо же ей. «Орднунг!»*

*Порядок (нем.)

Стал подписывать, конечно.

Спали мы в разных комнатах. Так опять же – соседи смотрят с укоризной: «Ишь, молодой, с девкой во грехе живёшь!» Ладно бы ещё, молча чего себе думали, так нет, надо же языком своим какую гадость ляпнуть! А у меня на это разговор короткий:

– Чё ты сказал? Марта кто-о? – ну и в рожу н-на!

Крик! Визг! С городовым пособачимся, вроде утихнет – потом заново...

Сколько рыл начистил, пока настоятельница монастыря по просьбе Марты не явилась с соседями разбираться. С того дня всё резко поменялось. И дядьки-соседи себе лишнего не позволяли, а уж кумушки-соседушки и вовсе сочувствием прониклись: сирота, да жертва войны... Ну и то, что она в православие, почти сразу, как говорить стала, перешла, тоже помогло.

Я тоже учился изо всех сил. И не только на курсах. По выходным роздыха себе не давал, самостоятельно ходил на ипподром – ранёшенько, покуда воскресные группы не заявятся. Полный комплекс физподготовки делал: и бег, и полосу препятствий, и всякие хитрые упражнения. А потом, сверх того, в магических ухватках тренировался, чтоб, значицца, из формы не выпасть. После Польского фронта всё, слава Богу, восстановилось без последствий, а то переживал я поначалу, боялся, что магически дефективным стану – ан пронесло.

В таком загруженном режиме дни успевали лететь – только моргай. Выпал и растаял первый снег. Потом задождило – так, что с деревянного тротуара не сойди, по колено в грязь увязнешь. Так эта квашня и не подсохла – приморозилась, укрылась постоянным снегом. Пришли настоящие морозы, потом, один за другим – зимние праздники. Мы даже ёлочку маленькую наряжали.

Казалось: вот только новый год встретили – а вот уж и Масленица, и отгуляли её! Разыгралась дружная весна, я начал потихоньку прикидывать, что скоро уж конец моему ученью...

А потом в школе Харитонова случился скандал. Везет мне на них. Ага.

ШКАНДАЛЬ

Тренировка началась как обычно. Пробежка – четыре круга по периметру ипподрома, потом рукопашный бой, потом должна была быть выездка, и говорят, инструктор прибыл некий весь из себя особенный, из новосибирского мажеского университета, что-то он там такое запредельное знал, что ах!

*В нашей реальности город Новосибирск именовался в царское время Ново-Николаевском. Но мы решили оставить так, чтоб не путать читателя. Всё ж, мир альтернативный у нас))

На тренировочную площадку зашла незнакомая барышня. Или знакомая? Что-то смутное такое. Зеленая амазонка, маленькая шляпка с вуалью, сапожки блестящие чёрные. Прям картинка. Полковник нас построил, она вышла перед строем.

– Бойцы! С сегодняшнего дня я ваш преподаватель! – тут её взгляд упёрся в меня, и дамочка без остановки продолжила: – Всех, за исключением этого... – она небрежно и презрительно махнула ручкой в меня, – прошу проследовать на полосу препятствий.

Ученики разошлись, а я остался стоять. Стою... Молчать в строю давно научен. Надо – пояснят. А не пояснят – может, стоит подумать об окончании обучения? На дуэль её не вызовешь. Мамзель, всё-таки. Всё что оставалось – это вперить взор в полковника и ждать. Тот обернулся к преподавательше и гневно упёр руки в боки:

– Ты это что творишь? – но дамочка так же упёрла руки и, ничуть не смущаясь моего присутствия, заявила:

– Я обучать тех, кто себе наложниц немецких с войны привозит – не намерена!

– Ложь! – не выдержал я. – Явная и грязная ложь!

– Ты кого лгуньей навеличил? – она аж подпрыгнула. Да и полковник грозно насупился.

– Вас. И будь вы мужеского полу...

Вадим Петрович нахмурился:

– Коршунов, так за неё найдётся кому на дуэль выйти!

– Ну так выходите! – я пожал плечами. – Если вы за ложь готовы кровь пролить, Бог вам судья. А я никаких наложниц с войн не привозил – это раз. Далее, я знаю источники этой злой сплетни, это два! А в-третьих, сходили бы вы, дамочка, в Знаменский монастырь да поговорили с тамошними монашками или прям с настоятельницей о немке Марте и её судьбе. За сим позвольте откланяться. Полковник, жду секундантов. Честь имею.

Быстро собрал свои вещи и под недоуменными взглядами соучеников отправился домой.

Пришёл с ипподрома – делать нечего. Сидел дома, злился. Нет – ну надо, а? И главное – от чего всё пошло? От кого? Родная кровь так жизнь попортила! Марта с учёбы пришла, увидела моё состояние, присела за стол, руки как ученица сложила:

– Рассказывайте, герр Коршунов, – говорит.

– А что рассказывать? Опять матушкины слова ядовитые вылезли. И уж вылезли, где не ожидал – в школе у Харитонова. Сижу, вот, секундантов жду. А на дуэли с самим Харитоновым, знаешь, шансов маловато. Я его, конечно, втрое моложе, так он втрое же меня опытнее. Быть тебе, Марта, второй раз сиротой.

Сказанул и сразу пожалел.

Бросилась ко мне в ноги, ревёт, мол, всё из-за неё, она во всём виноватая. Дурь, короче.

Успокоил как мог, по волосам золотым погладил.

– Садись, – говорю, – чай пить. Утро вечера мудренее. Я тебе баранок с маком от Сытина принёс. Самые вкусные в Иркутске. А Сытин у нас кто? Не знаешь, ты Марта. Сытин у нас – муж моей сестры, Натальи. Кондитерский дом у них. Оченно вкусные вещи пекут.

Попили чаю. Марта ушла в свою комнату уроки учить, а я с книжкой на кровать завалился. Делать-то всё равно нечего.

ПОЧТИ ПОСОЛЬСТВО

На следующий день на учёбу не пошёл. Сидел один, ничего не делал, тихо зверел. Даже жалко, ядрёна колупайка, что с соседями помирился, а то какой бы был хороший повод кому-нито морду разбить, успокоиться! Лежал, читал, пока за воротами кто-то колокольчик не задёргал.

Вышел – ба! Да тут цельная делегация! Харитонов, барышня-инструктор, настоятельница, батяня с матушкой и Марта до кучи. Отец откашлялся:

– Ну что, сынок? Во двор пустишь, или на улице разговаривать будем?

– А у нас есть, о чём говорить?

– Да уж найдётся.

– Ну, если найдется, проходите, чего уж.

Посторонился, они гуськом прошли во двор. Смотрю, маман придирчиво оглядывается. А что оглядываться? Двор метён, даже травка молодая чуть не по линеечке подстрижена (это уж Мартина блажь, у нас на такое и не смотрит никто), нигде ничего не валяется. Да и вообще – это съёмное жильё, так что – какие ко мне могут быть претензии? Я усмехнулся:

– Будьте как дома.

Марта проходя мимо, ободряюще вытаращила свои выразительные глаза, а настоятельница мягко улыбнулась. Ну, хоть кто-то на моей стороне.

Зашли, столпились во дворе, молчат, переглядываются.

– Ну, – говорю, – чему обязан?

Вперёд вышел Харитонов.

– Ладно, я эту кашу заварил, мне её и есть! Пришёл, вот, извинения официальные приносить. Не часто я это говорю, но что уж... Извини меня, дурака старого. Не разобрался, а теперь стыдобища какая. Мало я её порол, мало... – на мой недоумённый взгляд полковник пояснил. – Да дочка это моя, Анфиска. С Новосибирского магического приехала, на каникулы, вот я и попросил её полосу препятствий вам усложнить... Но... мало порол... Давай, горе луковое.

Он вытолкнул вперед инструкторшу Анфису. По багровому от смущения лицу и неестественно прямой спине барышни я внезапно понял, что папаня восполнил недостаток порки вот совсем недавно. Мда...

– Приношу вам, господин Коршунов свои искренние извинения. Я оказалась в плену ощущения собственной ложной значимости. Мне следовало проверять любую информацию, особенно такую эмоциональную. Ещё раз, приношу вам свои искренние извинения.

Я коротко поклонился.

– Господин полковник, госпожа Харитонова, ваши извинения приняты. За сим вас не задерживаю. Приношу извинения, но дальнейшее общение – это уже сродственное дело.

Харитонов пожал мне руку, а девица дернула головой в поклоне, и они ушли.

Стоял, думал. Ну как-то этот бардак с родичами надо заканчивать. Но, опять же, если придирки и наветы будут дальше продолжаться... даже не знаю...

– Так и будешь молчать? – не выдержала маман.

– А о чём говорить? Я для вас, матушка – вечный сопляк непонятливый. Вы внуков от меня ждёте, а сами вокруг скачете, словно я всё в штаны писаюсь. Вы уж определитесь. Папане я уже сказал: на фронте я умереть – взрослый, а дома быть – малый.

Она сердито сопела и смотрела в землю.

Ох, и тяжко мне было, но... Зная характер моей матушки – она и так подвиг совершила, себя переломила, на съёмную квартиру явившись... Н-да. Придётся и мне ответную дипломатию разводить.

– Ладно, – продолжил я. – Вы – таки родители мои, ссориться нам не с руки, но прошу, маман, норов свой уймите. Я уже давно под стол не хожу, а вы и не заметили... Э-эх! Проходите в дом. Я сейчас до кондитерской схожу, к чаю чего-нибудь куплю, а то на пороге гости дорогие, – я усмехнулся, – а в дому шаром покати. Я, знаете, к дуэли готовился, не до разносолов тут было... А вы пока с Мартой поговорите. Пообщайтесь.

Вышел со двора. Ну вот правда – как сбежал от них. А и без разницы. Куплю торт, будем обидки сладким заедать. Да ещё настоятельницу надо бы уважить.

* * *

Дошёл до кондитерской, а там тоже драма. Перед дверью стоит девчушка и плачет, а в пыли перед ней три пирожных валяются. Выронила, наверное. Етить-колотить, и так горько плачет!

– Ну что ж ты, красавица, слёзы солёные льёшь? Щас быстренько горю твоему поможем! – подхватил её под ручку и открыл дверь в кондитерскую. – Давай-ка выбирай, чего тебе нравится, а мне, барышня, тортик самый наилучший заверните, пожалуйста. И подсчитайте плюсом, что вот эта красавица выберет.

Оплатил, взял торт, да и вышел из кондитерской.

Ладно. Пришёл домой, а там не то что бы идиллия, но перемирие в картинках: все четверо сидят за столом, чай пьют и баранки вчерашние доедают. В гляделки играют.

– Та-дам! Торт заказывали?

Папаня поморщился. Сразу видно: ему мой тон ярмарочного Петрушки не понравился. Ну, так и я не двадцать пять андреек*, чтоб всем нравиться.

*Андрейки – народное наименование рублей с портретом царствующего императора Андрея Фёдоровича: чеканных серебряных монет и бумажных банковских билетов номиналом от рубля и выше.

Поставил угощение на стол.

– Начинайте, я сейчас, буквально через пять минут буду.

Вышел в сени, достал из шкафа парадную форму, щеткой пыль с неё стряхнул и быстренько надел. Вернулся в кухню, с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо маман и понимающую улыбку отца. Перед ними стоял не пацан, а служивый казак Иркутского войска. И медалей да памятных значков у меня на груди было по-всякому если не больше, то уж точно не меньше, чем у любого моего сверстника.

– А вот теперь поговорим. Я, маман, наверное, первый скажу, да? Я – полноправный казак Иркутского корпуса. Давно уж в совершеннолетии, коли вы забыли, зимой уж двадцаточка стукнула. И медали-ордена, как видите, и личный шагоход. До старшего вахмистра дослужился. А вы ко мне как к несмышлёнышу?.. При всей родне, соседях опозорили, даже слова сказать не давали. Посему думается мне, уйду я из семьи. Сам, своим умом жить стану. А то ваше ядовитое влияние даже учиться мне помешало. Деньги есть, образование вы мне дали, за что безмерно вам благодарен, ну а дальше сам. У вас вон три дочери остались, вот их и воспитывайте.

Матушка так усердно наглаживала пальцами скатерть вокруг своей чашки – хлеще утюга. Не успел я завершить отповедь, как она кинулась каяться:

– Погоди, Ильюша. Я уже всё сама поняла. Спасибо матушке-настоятельнице – вразумила. И соседям, и родичам я сама всё объясню. Ты уж прости меня!..

А я... А что я? Стоял при полном параде, как будто на награждении, или, не дай Бог, на эшафоте. Смотрел на ровненький, покаянно склонённый пробор волос, уложенных в узел на затылке. А седоватая маманя-то у меня уж...

И вот что с ней делать? Простишь, так она через некоторое время опять всё по новой начнёт. Да стопудово начнёт! Чтоб Евдокия Максимовна, да без инициативы?!

– Знаешь, матушка, ссориться нам не с руки, всё равно, так или иначе, помиримся. Но! Есть у меня одно условие. Вот – Марта. Девчонка смышлёная, ужасть. Вот и воспитай-ка мне травницу, чтоб хоть маленько у тебя переняла. А заодно ключницу. По-любому, будет хозяйство – вот, чтоб она могла с ним справляться, пока меня на месте не будет.

– Так я думала ты её в жены...

– Вот снова те же песни, на тот же мотив! – с досадой хлопнул я по столу, матушка аж руками испуганно всплеснула. – Я её просто привез с войны! У нас кое-кто себе котят-кутят подбирает, а я вот её...

– Извини, извини, Илюшенька, я поняла...

Но теперь меня понесло:

– Никаких лямурных дел у нас не было! И не будет! Зарубите себе это на носу! И больше, чтоб я разговоров на эту тему не слыхал! Понятно вам?!

– Понятно! Чё ж тут непонятного? – сразу согласилась матушка, тараща на меня глаза.

Впрочем, сама Марта, да и мать-настоятельница от неё не отставали. Пучились на меня – совно три кошки за бантиком на верёвочке следят. Один батя невозмутимо наблюдал за тем, как маман пыталась наводить мосты. Дескать: сама увязла – сама и выгребай...

– Вот Марта, – маман дипломатично показала на Марту ладошкой. – Она, значицца, будет кто? Воспитанница?

– Вот! Можете же, когда захотите! Воспитанница! – и чего мне самому такое простое и чёткое определение в голову не пришло? А то всё «просто Марта» да «просто привёз».

Матушка довольно приосанилась. Это она в горячке ещё не допетрила, чем я её озадачить хочу.

– Но правильно воспитать её надо. Дитё ж ещё. Только воспитатель из меня, как из говна – пуля. Так что, матушка, придётся вам за это дело браться. Не сейчас, конечно, а когда у меня да у Марты обучение закончится. И мне с сертификатом обучения выгодные контракты легче будет найти, и она русский подучит.

На том и порешили. Матушка, покрутив ситуацию так и этак, нашла для себя, что тут она снова выходит на ведущие позиции, и пришла в состояние душевного спокойствия и удовлетворённости. Родители ещё немного у меня посидели да засобирались в Карлук. Вроде, и недалеко от Иркутска, а полтора часа вынь да положь.

Договорились, что на выходные приеду их навестить, да проводил их до ипподрома. Оказалось, что пролётку папаня там запарковал, а до моего дома пешком шли. Чё к чему? Неужто хотелось ноги бить? Марта ещё немного поговорила с настоятельницей, и та тоже попрощалась. Вообще, её молчаливое присутствие здорово мне помогло – всё-таки поддержка.

ДОВЕСОК

Когда все ушли Марта рассказала:

– Я сидеть в классе, учить урок. А настоятельница говорить: «Марта, к тебе пришлить». Кто пришлить, зачем? Я выходить в садик, а там они уже все сидеть. Мы, говорить, хотим поговорить. А я им: вот вы тут сидеть, вас есть четыре человек – и разговаривайть друг друга, сколько вам хотеть! И хотеть уйти. А мать-настоятельница говорить, что нужно им всё рассказать... Они спрашивать, а я всё и рассказать. А потом мы сюда приехать-приходить. Я плохо сделать? – а сама глазёнками голубыми мне в глаза смотрит, одобрения ждёт.

– Ты – вообще молодец! Всё правильно сделала. Только тебе теперь ещё прилежней учиться надо, скоро в Карлук возвращаться.

– Пи-лежней?

– При-леж-ней, это значит лучше, сильнее...

– А-а! Понимать. Обязательно так!

А я что-то так устал внезапно. Словно силы куда утекли. Вот всегда у меня после серьёзных разговоров, особливо с матушкой, так. Сначала кураж, потом отходняк.

– Так, ты давай доедай торт, а я спать пойду. Что-то нервы мне окончательно повынесли...

На следующий день, на ипподроме, на учёбе, всё было как обычно. Только соученики иногда вопросительно на меня смотрели, но особо о своём личном распространяться не стал, мне с ними детей не крестить. В завершение урока вышли на полосу препятствий. Как оказалось, новая преподавательша оснастила её магическими ловушками да сверх того шла по ходу преодоления полосы учащимися и подбрасывала подлянки. Но тут уж все понимали, что это очень хорошо. Лучше в мирное время через пот, чем на войне через кровь. Посмотрев пару прохождений, я тоже решил попробовать. Решил ставить всё на скорость. У меня и шагоход такой – значит, рискнём ломиться, как лось. Ну и влетел, как тот лось в трясину. Вот немного бы медленнее – и успел бы среагировать. А мадама-то хороша! Так ловушку замаскировать – это дорогого стоит. Ну, будет впредь мне наука.

06. БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ...

КАКАЯ ВСТРЕЧА!

Так прошла неделя. Я упарывался на учёбе, Марта не отставала.

В субботу с утра решил я вновь наведаться в полюбившуюся Марте кондитерскую. Ей сладостей накупить, да еще чего-нить в Карлук родне – обещался, как-никак. По-любому, опять шалман соберется. Встреча меня любимого номер два. Ага.

Погоды, несмотря на начало апреля, разыгрались прямо майские. Теплынь! Я выглянул на крылечко, решил, что никаких курток мне не надо, кителя предостаточно – и направился за вкусностями. На улицы на радостях высыпала масса народа, поскорее сменившего шубы на лёгкие весенние одежды. Отдельные смелые барышни и вовсе игнорировали накидки и пелерины, прогуливаясь в модных платьях цветочных рисунков. Город сразу сделался радостным и нарядным.

Дошёл в отличном настроении. Закупился, ажно два больших бумажных пакета. А на выходе столкнулся с той рёвой, что пирожные прошлый раз выронила.

– Ага! – Она ткнула меня пальчиком в грудь: – Вот и вы! Подождите-ка, господин казак! Я вам в прошлый раз спасибо не сказала, а вы уже исчезли! Как же так? Мне что – бегать за вами?

– Да, собственно, и не надо. Мы не для спасибов девушкам пирожные покупаем.

Она слегка склонила головку на бок и оценивающе посмотрела на меня.

– А позвольте поинтересоваться, для чего же вы покупаете незнакомым девушкам пирожные?

Я посмотрел на неё внимательнее и мысленно стукнул себя по лбу. Вот я дура-а-ак... Какая же это девчушка? Даром что маленькая и хрупкая, а фигуристая-то какая! И взгляд совсем не детский. Раньше глазки были красные – заплаканные, а сейчас красивые карие. Одета скромно, платье строгое, почти как форма гимназическая, вот я и решил, что... Да понятно, не тем голова занята была, но всё ж таки, вот я олень слепошарый... С чего я в прошлый раз вообразил, что ей лет двенадцать?..

Я стоял, совершенно по-дурацки хлопая глазами, и думал, что барышня-то не просто симпатичная – красавица! Её бы приодеть с форсом, и придётся кажный день на дуэли за такую мамзельку драться. А что?.. А и согласный я – драться. Главное, чтоб на меня смотрела и улыбалась мне вот также.

– И что же? – девушка насмешливо прищурилась. – Так никакого ответа и не будет?

Так, казак, спокойнее. Сейчас главное: правильное впечатление произвести.

– Да за ласковый взгляд! Такая цена, вам, красавица, по карману?

Она вдруг сделалась серьёзной:

– Издеваетесь, да? Ну и ладно! Всё равно, спасибо вам.

– Не-е, не издеваюсь, как вы могли такое подумать? Просто растерялся от вашей неземной красоты, вот и несу всякую чушь.

– Точно – издеваетесь. Нашли тоже мне красоту неземную...

– Для того, чтоб доказать вам, что говорю исключительную правду, позвольте пригласить вас завтра куда-нибудь... Воскресенье же, прогулочный день. Я, правда, в местных заведениях, куда пригласить приличную барышню, не шибко силен. Всё, знаете, воинская учёба да дела домашние.

– М-м-м... Это вопрос серьёзный, тут подумать надо, обстоятельства взвесить. – Девушка стрельнула на пакеты глазками и с вечным женским любопытством, при этом уводя тему в сторону, спросила: – А сладости кому? Вот уж не думаю, что бравый казак торт в обед трескает. Вам бы больше подошло... – она критически осмотрела меня, – торт... такой слоёный: слой сала, слой мяса, слой сала, слой мяса... Ну не выглядите вы любителем сладкого.

О! Уже бравый казак! Всё же, движемся в правильном направлении! И торты из сала с мясом оченно одобряем!

– А позвольте проводить вас, милая барышня. Куда бы вам ни нужно было... А с тортом вы правы. Это я для родителей и Марты.

– Марты? – Она заметно сникла. – А это кто, невеста ваша?

– Нет. Я на войне польской сиротку подобрал, привёз, теперь она вроде сестры моей младшенькой. А что это мы всё без имён? Позвольте представиться: Илья Коршунов, старший вахмистр Иркутского казачьего войска.

Девушка повеселела.

– Серафима Шальнова. Дочь присяжного стряпчего Александра Ивановича Шальнова*. Сейчас как раз к нему направляюсь. Вот зашла в кондитерскую, время к обеду, думала папеньку чем-нибудь угостить. А тут – вы, Илья, мой спаситель.

*Присяжный стряпчий – частно практикующий юрист, ходатайствовавший в судебных инстанциях по делам рядовых граждан.

– Ведите, Серафима! Как минимум до места работы батеньки провожу вас, а дальше, извините, тоже родители ждут, – я приподнял пакеты.

Я предложил ей руку, и она чинно прихватила меня за сгиб локтя.

– Да тут недалеко, папенька сегодня в банке, какие-то дела завершает. Но если наша краткая беседа покажется взаимно приятной, то я не исключаю возможности пообщаться ещё раз, но уже не по воле случая и в более приличном для разговоров месте.

Вот девица, палец в рот не клади! Да оно и хорошо. Экая куколка красивая! И на норов бойкая. Оченно мне нравится, когда девица весёлая, а не как рыба снулая... Так, теперь главное – первое впечатление не испортить.

ОТ ДВЕРИ ДО ДВЕРИ

– Итак, куда бы вы желали сходить в моей компании?

Куда ходят с девицами в городе, я ума не приложу. В театр? Э-э-э... в цирк?

Пока сёстры на выданье были, маменька ради общества чуть не каждые выходные выезжала и в театр, и на званые вечера, и на губернаторские балы – с дочерьми, естественно. Где иначе девицам подходящую партию сыскать?

Сеструхи, между прочим, у меня как на подбор – красавицы, да и магическим задатком не обделены, о чём имеют записи в паспортах. Однако на службу государственную ни одна из них пойти не захотела, последовав примеру маменьки – всю себя посвятить домашнему очагу, стать опорой мужу и матерью семейства. Поэтому и личного дворянства не приобрели. Что, впрочем, не помешало им удачно выйти замуж. Афоня вон с Катериной как раз в театре познакомились.

Но одно дело с родителями, и совсем другое – лично девушку пригласить. Такой совместный выход – это практически заявка на женитьбу. Сигнал, так сказать, обчеству. Я-то прям почувствовал в себе немедленную готовность хватать барышню да двигать с ней под венец, а она вон как осторожно на меня смотрит.

В деревне у нас как было? Гулянья по воскресеньям. Коли не хочешь в город ехать, можно было и там чинно-благородно пообщаться. На площади перед сельской управой оркестрик играл, а иногда и на гармонях умельцы. Там же вечерами танцы – кто-то из бабулек-матрон обязательно рядом, для благопристойного пригляда.

А тут? Как не ляпнуть, чего не след? Да и девушку в дурацкое положение ставить не хочется.

– Ну-у, – она оценивающе посмотрела на меня, – по-первости, можно в городском парке погулять, там нынче зверинец обновили, называется теперь по-модному – зоопарк, очень интересно. Можно по набережной пройтись. Там музыка, Иркутский полковой оркестр по выходным играет. Как вам?

– Да мне, собственно, без разницы. Можно вообще и туда, и туда. И на зверюшек посмотрим, и по набережной прогуляемся. Съедим чего-нибудь, например.

– Мороженое! – сразу оживилась Серафима. – В зоопарке обещались палатку поставить, со всякими сортами!

– Прекрасный план! В вопросах поедания мороженого я весьма сведущ.

– Неужели?

– Да-а, в заграницах случалось разных сортов пробовать. Редко, правда. Там всё больше условия таковы, что не до мороженого.

– А вы уже и в заграницах успели побывать?

– Трижды.

– Да ну?! – не поверила Серафима. – С родителями? По семейным делам, наверное?

– В некотором роде. Два раза – с отцом, да. В один отряд завербовались.

– Так вы имеете в виду военную службу? – расширила она глаза.

– Так точно. Три разных точки прохождения контрактов.

– А сколько же вам лет, Илья?

– Двадцать по зиме стукнуло.

– Ничего себе! И прямо приходилось воевать?!

Я перебрал в голове свои поездки...

– Немножко. Так во сколько удобно будет за вами зайти?

– Может быть, лучше у памятника на набережной встретимся?

Это означало, что меня наглым образом лишат целого часа общения с приятной девушкой – полчаса дороги туда, да полчаса обратно!

– Отчего же так?

– Боюсь, не отпустят меня с кавалером. Папенька у меня строгий.

– Серафима, а давайте я официально попрошу вашего папеньку разрешить нам прогулку? Уж если сам спрошу, то не откажет, я надеюсь?

– Ну не знаю...

– Так мы ж ничего неприличного...

– Все вы так говорите...

Теперь уже я напрягся.

– А кто эти «все», любезная Серафима?

– Да есть тут, – она неопределённо махнула ручкой, – разные... Намёки неприличные делают, улыбаются, а у самих взгляд такой масляный, фу!

– Вы в следующий раз пальчиком мне в оного неприятного ткните, я ему глазки-то попорчу. Сделаем как у китайского мишки.

– Это как?

– А, знаете, – я обвёл рукой область вокруг глаз, – вот тут чёрное всё будет.

Она хихикнула.

– А что есть такие мишки?

– Ага, в Китае, пандами зовутся. Ужасно смешной зверь. Большой, толстый, траву ест.

– Прям траву?

– В Китае растет трава-бамбук, вот он её и ест. Не как наш Потапыч.

Честно говоря, в Китае-то я как раз не был. Но дядья рассказывали.

Болтая о всяких пустяках, мы дошли до здания банка. Действительно совсем недалеко, о чём я даже успел пожалеть.

В банк мы зашли не через центральные вход, а со служебного двора. Серафима предъявила пропуск, и нас впустили.

– Тут, вообще-то, кроме банка куча контор... – мы подошли к двери кабинета. – Вот тут мой папенька сегодня работает.

– Ага...

Но договорить мне не дали.

В ЖИЗНИ ВСЕГДА ЕСТЬ МЕСТО ПОДВИГУ...

Стена коридора метрах в пяти дальше от нас вдруг вспухла взрывом. Пакеты я отбросил, не глядя куда. Наработанным на фронте движением, закрылся левой рукой щитом, а в правой (сам не заметил – как) появился револьвер. Из пролома выскочила фигура в сером комбинезоне мастерового и направила на меня здоровенный ствол непонятного оружия. Разбираться, что это у него за бандура, я не стал, а тупо снёс выстрелом полчерепушки. Не то чтоб я такой снайпер – стреляю-то почти в упор!

– За мной стой! – крикнул я Серафиме. Впрочем, она вперёд и не лезла. Пискнула испуганно и присела, закрывая голову руками. Вот и ладно!

Из пролома выскочил следующий налётчик. Не останавливаясь, метнулся за шкаф и бросил в нас круглый предмет.

– Пригнись!

Круглая хрень, предположительно граната, отскочила от щита и упала мне под ноги. Я успел сделать два выстрела. Впрочем, промахнулся, когда граната таки рванула. Как в анекдоте – «сильный зверь, но лёгкий» – меня впечатало в Серафиму, перекувырнуло, и вместе унесло назад в коридор, к здоровенной кадке с фикусом. Серафимины кульки, которые она испуганно прижимала к себе, естественно, художественно сплющились и размазались по нам обоим. Запахло малиновым джемом.

Всё, ядрёна колупайка, вы меня разозлили!

Ледяной шип пробил навылет шкаф, за которым прятался незадачливый метатель гранат, и разворотил ему грудь.

– В очередь, сукины дети! В очередь! – и уже тише, Серфиме: – Спрячься за бочку фикуса! Сиди мышкой и не выглядывай. Щас я тут!..

Что «я щас» я сам ещё толком не знал, но оставлять без внимания подобное отношение к своей персоне – это, знаете... Отряхнулся от героически погибших пироженок (везёт нам, а!), подскочил в дыре в стене и с трудом удержал палец на спусковом крючке, увидев в проломе изгвазданного в извёстке городового. Служивый, присев за ящиком, увлечённо палил из табельного пистолета куда-то дальше в коридор.

– Помочь?!

– Ага, я щас перезаряжусь, и мы их... Ты маг? – кивнул он на голубоватую линзу щита.

– Есть маленько, – я перебрался к нему ближе и скрючился, чтоб не изображать мишень. – А это что за уроды?

– Да хрен их знает, тут пока разбираться некогда. Они все в серых комбезах, как будто с обслуги дирижабля какого. И узкоглазые. Можа буряты, якуты или монголы, а можа хунгузы какие... – он перезарядил пистолет.

– Ну, командуй!

– Давай потихоньку вперёд, и не пали в кого попало, а то наших грохнешь, – как будто бы сам, только что, не палил в белый свет как в копеечку.

– Служивый, щит у меня односторонний – всё что в нас летит, отобьёт, а мы сквозь него стрелять можем.

– Удобно, – оценил городовой.

Ведомые его подсказками, мы прошли коридор, миновали изрешеченное тело грабителя, вышли в операционный зал, о чём свидетельствовала бронзовая табличка на дверях, валяющихся прям у входа в этот зал. Длинные стойки резного красного дерева сейчас покрывала белёсая известковая пыль, повсюду блестели осколки стекла. Посреди зала валялись три тела, предположительно – нападавших, один охранник полулежал, привалившись к колонне и из-под него расплывалась красная лужа. Я выдернул из кобуры тюбик универсального геля.

– На-ка, вколи быстренько потерпевшему! – а сам внимательно сканировал помещение. Может ещё кто из нападавших есть... А ничего так охрана, почти отбились. Красавцы!

Охранник от укола пришёл в себя и забормотал:

– Петрович, они с заложниками в сейфовой! Да брось меня! До дохтуров доживу, вы этих валите, только аккуратнее. Они Семёна и Кешу-кассира убили, – раненый махнул рукой в сторону торчащих из-за стойки ног в начищенных штиблетах, – в сейфе Степан Акинфиевич и Людочка... Бандюгов ещё четверо.

Ни хрена себе, у нас нонеча банды по Иркутску-городу бегают! Я тихонько присвистнул.

– Где сейфовая?

– Я покажу, – городовой подобрал валяющийся у тела убитого Семёна пистолет и, явно намереваясь палить с двух рук, осторожно пошёл к незаметной за стойкой двери.

– Не торопись, – слегка притормозил его я. – Значит так, дверь откроется – я сразу параличом лупану, по площади, мож, кого зацеплю. После уж ты стреляй. Лучше по рукам-ногам, энтих бы живыми взять, по любому, у них сообщники есть.

– Давай.

Мы встали около двери. Открывалась она, как назло, на нас. Поэтому служивый убрал один пистолет за ремень и на мой кивок рванул дверь. Время, как со мной в таких ситуациях случается, потекло как патока, тягуче-медленно.

Вот открытая круглая дверь сейфа, около неё стоит на коленях господин в костюме-тройке, над ним – двое в комбинезонах. В руках у грабителей монструозного вида револьверы. Девушка лежит на полу с прижатыми к голове руками. Два бандита внутри сейфа набивают деньгами мешки. Швыряю паралич, он серебристой паутиной оседает на группе у двери сейфа. Хватает всем, – и заложникам и грабителям. Двое в сейфе недоуменно пялятся на меня, а потом пытаются вытащить оружие из кобур. Одному пробивает плечо ледяной шип, и он улетает в глубину сейфа, а второй, заорав от нескольких попаданий в ноги, валится на пол.

Всё. Виктория!

– Вяжи этих! – я кивнул городовому на стоящих в параличе бандитов. Судя по бешеному взгляду, они были явно против. – Я в сейф, посмотрю, как там те...

– Принято.

На этом мои приключения закончились. А началась самая натуральная тягомотина. Бандюгов свяжи покрепче, дыры в тушках им по-быстрому перевяжи, чтоб раньше суда дуба не врезали, полицейский наряд, наконец-то прибывший на место ограбления, прими, сопроводи, разъясни, бумажки подпиши, ещё бумажки, ещё...

Спасла меня Серафима. Она, опасливо озираясь, вошла в операционный зал в сопровождении сухонького лысоватого мужчины – наверное, папы.

– Илья, ты тут?..

– Да вот, как-то, – развёл руками, – не отстают, с-с-с... с-служители закона, – вывернулся я.

– Вы это прекратите, молодой человек, – полицейский чиновник, ведающий расследованием, нахмурился в мою сторону. – Геройствовали? Извольте соответствовать!

– Да куда уж больше-то?

– И тем не менее. Немалая копеечка награды и личная благодарность губернатора за поимку преступников и предотвращение преступления положены. Вам же не лишние?

– Э-э, не лишние, – пошёл на попятную я. – А что прям все бумажки нужно сейчас заполнять?

Полицейский коротко переглянулся с папой Серафимы и кивнул каким-то своим мыслям.

– Да мы, в общем-то, уже почти закончили. Вот тут поставьте подпись, спасибо, расшифровку подписи, и-и-и вот тут. На этом всё. Не задерживаю вас. И ещё. О произошедшем прошу пока не распространяться. Идёт следствие.

– Болтать языком не обучен!

– Да не обижайтесь вы, ну, право слово, не хотел задеть! Просто вас, скорее всего скоро начнут осаждать местные репортёры.

– А вы им про меня ничего не говорите, а? – чего-то с газетчиками у меня желания общаться не было.

– Ага, витязь-спаситель инкогнито, – он улыбнулся. – Вы уж простите, но на каждый роток платок не накинешь.

– Это да.

07. ЖИЗНЬ МОЯ ДЕЛАЕТ РЕЗКИЙ ПОВОРОТ

КОГОТОК УВЯЗ – ВСЕЙ ПТИЧКЕ ПРОПАСТЬ...

Я повернулся к терпеливо ожидающим меня Серафиме и её папеньке.

– Приношу свои извинения за задержку.

– Нет, это я хочу выразить вам благодарность, за спасение своей дочери, – стряпчий Шальнов схватил мою руку неожиданно крепкой ладонью и энергично затряс. – Вот, значит, не вся молодёжь нынче хлюпики! Есть кому за Россию-матушку постоять!

– Да я и посидеть за неё могу, и даже полежать.

– А вот не надо сарказма, молодой человек! – невзирая на слова, Шальнов улыбался. – Тут ведь главное – своевременная и умелая реакция!

Ну наглеть, так наглеть.

– А позвольте спросить, награда за спасение дочери положена?

А вот сейчас у Шальнова глаза-то заледенели.

– Объяснитесь, молодой человек?

– Так не подумайте плохого! Я просто, ещё когда сюда вашу дочь провожал, всё думал: как бы мне спросить вашего согласия на прогуляться с ней – в центре города, на зверюшек в зоопарке посмотреть, ещё может куда она захочет.... Мороженое, опять же...

– Тьфу ты, а я уж подумал. Нет, но каков наглец! Есть у тебя моё согласие, есть. Но! – он поднял палец вверх. – Ежели она сама не против!

Серафима стрельнула глазками:

– Я – не против.

– Ну, вот и отлично! Завтра день воскресный. После обеда ждём вас. Запоминайте адрес...

* * *

К тому моменту как я, наконец, откланялся и вышел из здания банка, прошло ещё полчаса. Этак я к родителям только вечером попаду!

Зато, какой концерт с ахами и охами я получил от Марты!

Ну ещё бы! Пошёл за тортом, пропал на несколько часов, а явился расписной и грязный, как чушка!

Заламывания рук продолжались до тех пор, пока я не рявкнул. Ну правда, сколько можно, а? Тут полицейские чины всю душу вымотали – и ещё эта девчонка! Ну, понятно, что она обо мне заботится. И это, в общем-то, даже приятно. Но не сегодня, пень горелый!

– Так. Прекращаем кошачьи вопли! Доставай мой комбинезон пилота, он, слава Богу, в порядке – и за мной в порт. Молчать, я сказал!

И представьте себе, она дисциплинированно заткнулась и бросилась выполнять приказы. Вот что немецкая кровь значит! Орднунг – наше всё.

А почему комбинезон, а не парадную форму? А вот. Опасался я, как бы ещё какое приключение мне на голову не свалилось. Повседневную форму Марта сразу поволокла, замочила, если с парадкой что случится – в чём я завтра на свидание пойду, а? В пилотском комбинезоне? Очень смешно.

Свиданием я рисковать не хотел, родню парадной формой не удивлю, они меня всякого видали, так что, как любил говаривать наш полковой интендант: выбор очевиден. К тому ж, помчим мы всё одно на шагоходе.

По итогу, до Карлука мы добрались уже поздним вечером. И это хорошо, что на «Саранче» – конным экипажем вообще бы впотьмах прибыли. Гости распевали за столами на усталом энтузиазме. Чувствую, уже всё выпито и съедено. Так, остаточки подбирают. И тут я! Ага – встречайте, кто на ногах стоит.

Не, ну встретили, конечно, и даже матушка от приветственных воплей удержалась. Смотри-ка, блюдёт обещание. После штрафной рюмки чаю, значит, рассказал о причине задержки.

Зря.

Вот реально, нахрена мне это надо было? Сказал бы, что вчера злоупотребил – поверили бы, и всё норм... Так нет же!

Половина казаков на пьяную лавочку решила вот прямо сейчас ехать бить хунгузов!

Я им:

– Так непонятно, хунгузы это вообще были или нет?

– А не важно! – отвечают. – Мы найдём, кому чего выписать!

Еле уболтал до завтра подождать. Мол, на свежую (ну или, в их случае, трезвую) голову по-любому лучшее будет. Сам дядьёв спрашиваю:

– Городовой где? Кто эту ораву буйную завтра угомонить должон?

А они мне:

– Вон, у плетня лежит.

Ах ты, титька тараканья! Вот не было же хлопот! Судя по всему, он завтра этот их пьяный набег на Иркутск и возглавит. Вот как проснутся, похмелятся – и всё, «Мальбрук в поход собрался»!

ЧАИ ГОНЯЕМ

Но, слава Богу, утром, едва я продрал глаза, в усадьбе обнаружился батюшка. И я не своего папаню имею в виду, а нашего Карлукского настоятеля, явившегося после воскресной службы (на которой он не обнаружил добрую четверть мужской части своей паствы) увещевать и наставлять заблудшие души – благо, усадьба наша в десяти минутах неспешным шагом от храма.

И вот тут-то я и узнал, что такое «кары египетские, аспидам винопийным да похмельным на голову посылаемые...» Батёк ругался так виртуозно, что эти самые похмельные казаки только морщились и втягивали головы в плечи. Досталось даже городовому, хотя в обычное время они с батюшкой выступали единым фронтом на ниве вразумления провинившихся. Пожалуй, только я да Марта избежали матерных отповедей. Я – как героическая личность, а Марта – потому как сроду алкоголь не пила, и даже обычные в женском обчестве сладкие наливки недолюбливала.

Так что «алкогольный мятеж, подрыв порядка и лично госуда-а-аревой (палец гневно в небо!) власти!» не состоялся. И хорошо.

А вдвойне хорошо, что батюшка наш в целительной магии шарит, от щедрости душевной больные головы «овцам заблудшим» полечил, после чего искренне раскаявшиеся радостно вымелись со двора, пока батёк на второй круг с проповедью не пошёл.

* * *

После разгона похмельной братии в усадьбе настала тишь да гладь, да полная благодать. Батя самовар давай кочегарить. Деловитая маман с утра летала по дому в прекрасном расположении духа.

– Ой, Ильюша! Поди-ка! Чуть не забыла, так и запурхалась бы!

Такие заходы меня сразу настораживают.

– Чё, мам?

– Да чё настрополился-то? Иди, чё покажу!

Слава Богу, никаких страшных «сурпрызов» не обнаружилось. Маман с гордостью продемонстрировала нам «партаменты», в которых будет проживать Марта – ну, это в будущем ещё. Такой симпатичный флигелёк, и даже с отдельным санузлом. Эти удобства как в моду вошли, по первости-то, вообще казались верхом роскоши. Это сейчас почти у кажного прям в избе – и тебе душ с горячей водой, и тёплый туалет. Расчухал народ, сколь комфорту прибавляется, возрадовался! А то по нашим зимам бегать на улицу, как я в детстве – не набегаешься. Особливо для баб с их деликатным устройством.

Комната мне глянулась – хорошая, светлая, кровать с высокой периной, покрывало шёлковое китайское переливается, три подушки горкой, комодик кружевной салфеткой накинут (это, по-любому, сестра Лизавета расстаралась), стол рабочий с письменным прибором, пара стульев да выгородка, шторками завешанная, с крючками-плечиками для одежды.

Марте очень понравилось, глазки заблестели.

А маман-то хитрюга! Ишь, за прошлый вечер как расстаралась! Дескать, раз уж ты вместо котёнка сиротку с фронта привёз – так глянь, как мы к ней со всей душой. Дипломатия!

Пришлось хвалить, раз такое дело.

За утренний чай сели уже только семьёй, и я обстоятельно обсказал: чего, где, как, и вообще – нахрена это я в банк полез. По-моему, больше всего маманю с сестрами обрадовал образ некоей Серафимы и мои сегодняшние предстоявшие с ней «променады». Это, прям... даже... некоторым образом, настораживало.

Я собрался с мыслями и твёрдо (ну, я надеюсь) заявил:

– Маман. Сеструхи. Ежели я увижу в моём будущем свидании тень... – чёт они не сильно прониклись, пришлось встать и слегка нависнуть: – Я сказал внятно: ТЕНЬ!.. Вашего!.. Присутствия!.. Считайте, что я не ваш сын, и не ваш брат. Свою жену, спутницу на долгие времена, ту, что я буду беречь и любить... Ай, раскудрить твою через коромысло! Чего вам объяснять, а?! Жену я буду выбирать сам, и без ваших, несомненно, умелых подсказок! Ясно сказал? Или повторить для особо упёртых и непонятливых?

Таковых не нашлось. Ну, по крайней мере, на словах... Но и это было огромным завоеванием. Таки за полгода разлуки присмирели. Или притаились...

Афоня, Катин муж, перевёл разговор на транспортную тему:

– Алексей Аркадьевич, получил я подтверждение по дирижаблям. Наша очередь четвёртая и пятая.

– Что, сразу два можно взять? – удивился батя. – Ты ж говорил, только один?

– Я на Илюху сразу подал. У него уж третья компания, да не просто, а с боевыми! Он теперь тоже ветеран считается.

– Дело! – обрадовались все.

– И туточки финансовое вспоможение от губернатора очень даже в строку ляжет! – довольно потёр руки батя.

– Так, погодите! – не понял я. – Какой ветеран, какие дирижабли?

И главное – кто и куда уже пристраивает мою честную кубышку?!

Сеструхи сразу наперебой кинулись объяснять, но батя цыкнул:

– Да не клопочите вы! Чисто куры перед кормёжкой! Афанасий пусть расскажет.

Афоня огладил аккуратную бородку:

– Ситуация простая. Наши на польском фронте ломят. Много техники трофейной, в том числе и дирижабли. А у нас и так переоснащение в армии только прошло, старый парк в частные руки распродают. И тут ещё машины! На общий рынок их выставить – сразу что?

– Цены на всё вниз сползут, ежу понятно, – уж насколько я не торговец, дак и то соображаю.

– Во-о-от! Выйдет шило на мыло, только мороки в три раза больше. Так наше ведомство военно-технического обеспечения решило хитро. На русские модели ценник оставить прежним, а трофейные распродать со скидкой. Но! Только ветеранам боевых действий и без права перепродажи ранее десяти лет. Чтоб, значицца, недобросовестных спекуляций не было. Официальное оповещение вчера утром в «Военных ведомостях» вышло. А я узнал вечером в пятницу. У меня в управлении ведомства однокашник служит, позвонил – я вас с отцом сразу и записал. Такое предложение раз в десять лет приваливает, и то по счастливому случаю. Соображаешь?

Я прикинул, сколько там у меня на счету контрактных скуркулено, да если алмазные приплюсовать...

– А если не хватит? Дирижабль даже со скидкой – игрушка не дешёвая.

– Не хватит – мы с матерью добавим, – веско сказал отец. – Считай, на обзаведение. Это ж у тебя, Илюша, сразу за душой дело будет! Для семьи гарантированное содержание. При нашей лихой службе – сам понимаешь...

– Ты пойми, за четверть цены технику получишь! – горячо убеждал меня Афоня. – Ох, была бы у меня такая возможность, я бы займ в банке взял!.. Они ж распродаются как есть, только вооружение снято. А так всё оставляют: и защиты, и двигатели мощнее гражданских!

– Жрут они тоже мощнее, хочу тебя предупредить, – усмехнулся Виталий, Лизаветин муж (это который почтмейстер).

– Да и пусть! – Афоня с азартом развёл руками. – Зато скорость! Это ж можно скоростные поставки организовать! Экспресс! Спрос у нас есть, а никто не делает – парка подходящего нет. И грузоподъёмность у военных выше, – он повернулся ко мне. – Я, Илюха, что бате предложил: мой дирижабль да два ваших – объединяемся в товарищество. У меня клиентская база наработана, возможности для расширения, ремонтная зона, техническая обслуга, конторские работники – всё есть. Обеспечиваю загрузку товаропотоком. Прибыль делим поровну на троих.

Вот это меня прям убедило. Видать, посчитал Афоня и решил, что сильно выгодное дело получится, раз готов всё на себя взвалить, а делиться поровну. Я протянул руку:

– Согласен!

Все как отмашки ждали – загомонили радостно.

– За это надо выпить! – перекрыл всех батин командный голос.

– Только мне винца, – попросил я. – Не буду водку пить сегодня.

– Праильно! – подпрыгнула маман. – Сегодня у Ильюшеньки день ответственный! И не зыркай на меня, сынок. За тебя ж переживаю!

И вот опять – хоть режьте, а как начинает она в мою пользу выступать, меня сразу терзают смутные сомнения. Эх, маманя...

Выпили за дирижабли по рюмочке, и засобирался я на променад. Попрощался с роднёй, папане руку жамкнул, расцеловался с маманей. Загрузились с Мартой в «Саранчу». Ей ещё завтра на учёбу. Заодно Виталия до города подбросил. Вот должность начальственная! Хоть выходной, хоть праздник, а ежли важное что предвидится – изволь, присутствуй!

На главпочтамте Витю высадили, быстренько доскакали до сьёмного дома. Я в прыжке загнал шагоход во дворик – обвершка*-то низко стоит, для боевых машин ни в какую не предназначена, даже если это МЛШ**.

*Узкая двускатная крыша над воротами.

** Малогабаритный лёгкий шагоход.

Видели бы вы лица соседей, когда мы с Мартой из «Саранчи» вылезли. Так-то они все, в принципе, знали, что я пилот шагохода, но чтоб своими глазами, вживую увидать! В Иркутске крупногабаритная техника вообще редкость. По центру нельзя – мостовые портит, лошадей пугает. А ещё, окромя того, дамочки впечатлительные попадаются, в обмороки хлопаются.

А по окраинам шарашиться большим железякам – дела нет. Тут же предместья, почти дерёвня. Куда ни глянь – в основном одноэтажные простые домики. Улицы и проулочки широкие, немощёные. Просто травка да подорожники. И тут – на тебе! Чудеса технического прогресса!

Не обращая внимания на торчащие над заборами лица соседей, поставил «Саранчу» в походное положение и запер. А то, знаете ли, разные люди бывают...

Надел парадку, протёр бархоткой ордена с медалями, шашку нацепил, глянул на себя в зеркало – красавец! Взъерошил Марте волосы и вышел.

08. ШАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

КАК НАЧАТЬ?..

В доме Шальновых меня ожидали. Папенька вышел лично проводить дочку на променад, оценил мой бравый вид, кивнул строго:

– К пяти часам пополудни вернуться!

– Будет сделано, Александр Иванович! – прищёлкнул я каблуками и предложил Серафиме руку.

Наряжена она сегодня была куда как симпатичнее, но, на мой личный вкус, можно было и не столь строгий вырез у платья выбирать. А тут прям под горлышко, да ещё воротничок-стоечка с кружавчиками. Зато расцветка весёленькая, розочки-листики, а не то что серая мышка. И подол не в самый пол, а по последней девичьей моде, открывающий изящные щиколотки в ажурных тоненьких чулочках.

Так, казак, спокойно! Нам ещё идти надо. Переключился с мыслей про ножки... Переключился, сказал! В черепушке суетно заскакали соображения: о чём говорить-то?! О погоде?!

– Славная нынче погодка, не находите?

Серафима сморщила носик:

– Илья! Только не говорите мне, что в ожидании прогулки вы штудировали наставления мадам Куролеповой!

Честно сказать, я немного растерялся:

– А кто это?

Серафима стрельнула глазками:

– Есть такая... матрона. Нудная, ужас! Строчит нравоучительные брошюрки. «Приличные темы для общения между молодыми людьми»... «Поведение юношества на светских мероприятиях»... – она передёрнула плечиками. – Тётушке моей очень нравится. Она считает своим долгом, раз уж папе приходится меня одному воспитывать, помогать ему в этом нелёгком деле, – Серафима слегка закатила глаза. – Приходит и зачитывает мне всякую муть из этих книженций. Я сперва не знала, как с ней быть. Родни у нас и так немного, ссориться не хочется. А потом придумала!

Девушка посмотрела на меня с весёлым лукавством, и я, конечно же, сразу спросил:

– И как же?

Она слегка задрала носик и, весьма довольная собой, пояснила:

– А я ей всякие вопросы глупые задаю. Только она паузу сделает – воздуха-то тоже набирать надо – я тут же что-нибудь и спрашиваю.

– К примеру?

– К примеру: «Тётушка, вы не знаете, сколько килограмм морковки бегемоту в пасть войдёт?»

– Озадачилась, верно, ваша тётя. Бегемот – скотина серьёзная.

Серафима засмеялась:

– Ещё как озадачилась! Очки на нос стянула и поверх на меня смотрела. А потом говорит: «Детка, тебе уже семнадцать лет, что за вопросы?!» А я говорю: «Вдруг я в цирке буду счетоводом служить – должна же я знать объём затрат»? На это она не нашлась, что ответить и пошла чай успокоительный с валерианой пить. А в другой раз не успела она книжечку достать, я и говорю: «Тётя, а у слона хобот – он же вместо рук, верно?» Она говорит: «Верно, там у него и пальчик такой специальный есть», – а сама книжечку открывает. А я спрашиваю: «Как же он тогда им дышит-то? Выходит, это – нос?» Она говорит: «Ну, выходит – нос». А я тогда: «Как же он носом брёвна носит?» Захлопнула она книжечку и пошла папеньке жаловаться на мою легкомысленность.

Проявленный интерес девушке понравился, а я с удовольствием посмеялся вместе с ней.

– А папенька?

– А папенька наоборот. Сказал, что это у меня от пытливого ума, и что лучше бы мне книги по естествознанию приносить. Тётя испугалась и говорит: «Что ты, Сашенька! Ведь в этих книгах и рисунки людей без одежды есть! Даже мужчин!» А я в дверях стояла и говорю: «Тётя! Откуда вы знаете?!» Потом она соли душистые от обморока нюхала и веером обмахивалась, но брошюрки мне зачитывать перестала. Так, принесёт, положит: «Читай, детка!»

– Читаете?

– Пролистываю на всякий случай. Вдруг спросит что-нибудь, – Серафима поправила ажурную летнюю шляпку. – Да что мы о таких скучных материях! Илья, расскажите лучше, что это за медали у вас? Я видела, папа оценил.

– Так это не всё медали, в нижнем ряду – значки. Где служил, особые события. Это вот последний – за Польский фронт, это – за год погранслужбы, это – за Трансвааль, и ещё один тоже оттуда, за десантную высадку.

– Это как? – удивилась Серафима.

– А с дирижабля, на специальных системах. Из люка тебя выкидывают – вж-ж-ж-жик! – ремни скинул – и в бой.

– Страшно-то!

Я пожал плечами:

– Ну, кто-то же должен. За тот бой нам и медали дали. Всем выжившим.

И начал я рассказывать про свою военную службу. Больше, конечно, старался на интересное упирать – зачем юной барышне подробности про кровищу и смерть, правда же?

ПРОМЕНАД

Так за разговорами мы до набережной и дошли. А та-а-ам! Музыка гремит! Зазывалы у входа в зоосад диковинами заморскими приманивают, обезьянка в нарядном платьице с желающими фотографируется. По полтине* за карточку.

*50 копеек.

Так-то обычно пятиалтынный** за маленькую просят, но тут, вишь – обезьянка!

**15 копеек.

– Не хотите ли сфотографироваться, Серафима?

Девушка округлила глаза:

– Ой, а она не укусит?

– Что вы-что вы! – зачастила ярко разукрашенная пышная тётя в разноцветной хламиде, долженствовавшей изображать некие чужестранные наряды. – Наша Кокошенька очень ласковая, милая. Присаживайтесь, барышня! Вот сюда, под пальмочку.

И правда, пальма – живая в горшке! Скамеечка при ней.

– А вы что же, молодой человек? – тётя суетилась вокруг, усаживая мою зазнобу в лучшем ракурсе.

– Мож, я лучше встану?

Тётя глянула на меня, критически сощурив правый глаз:

– Такой солидный мужчина! Нет. Стоя вы больше пальмы будете! Вы вот сюда на лавочку... ага-ага... и руку этак в бок уприте... Отлично! И... вы позволите, я чуть вам фуражечку подправлю?.. Оп! Великолепно! Так... Кокоша! Кокошенька, детка, поди сюда!

Обезьянка подошла вразвалочку и резво вспрыгнула Серафиме на колени.

– Ой! – охнула та.

– Не-не-не, не бойтесь! Ручку вот так... Головку чуть вбок и подбородочек приподнять... И улыбочку... Ну, прелесть. Вот так замерли! – тётя выскочила из кадра, и флегматичный фотограф предупредил:

– Внима-ание, не моргаем! Сейчас вылетит птичка! – и спрятался под глухое покрывало.

– Скажите: соси-и-иски! – сбоку скомандовала тётя. – Кокошенька, лапку!

Обезьянка привычным жестом положила свою крохотную коричневую ладошку на Серафимину подставленную ручку в белой кружевной перчатке и улыбнулась во все свои зубы. Хорошо, Серафима сейчас её морду не видит – точно испугалась бы.

Фотоаппарат щёлкнул, и фотограф вынырнул из своего тёмного укрытия:

– Готово, господа! Фотографии будут отпечатаны к завтрему, во всякий день мы здесь с одиннадцати часов утра и до закрытия. Сколько желаете снимков?

– Два сделайте, – попросил я, оставил два гривенника* залога, и мы пошли в зоопарк.

*Гривенник – 10 копеек.

Зоопарк за то время, пока меня дома не было, расстроился и расширился почти вдвое. Территорию теперь ограждала кованная узорчатая ограда, внутри подрастали деревья, превращая прежний зверинец в настоящий парк, в котором помимо вольеров с животными организовали прогулочные дорожки, уставленные красивыми скамейками для отдыха.

– Развернулись они, однако! – подивился я.

– А вы давно здесь были? – сразу спросила Серафима.

– Больше двух лет прошло.

– О! Тогда для вас будет много нового! Прежние вольеры значительно увеличили и сделали, знаете, как будто в дикой природе. Скалы привезли и даже целые деревья, с огромными комами земли. Мы с девчонками из гимназии бегали в прошлом году смотреть, как их пересаживали. Такие огромнищие машины, с ковшами! А с другой стороны хваталки у них, как клешни, да много! – она наглядно изобразила манипуляторы. – Волкам даже логовище сделали, пещерку настоящую. И всяких зверей экзотических навезли, из жарких стран.

– Как же они зимой не околеют?

– А для этого, представьте себе, организовали крытые павильоны! Купец Второв позаботился!

Купец Второв был известным в нашем городе меценатом, миллионером, и в то, что он мог запросто, с плеча, кинуть сотню-другую тысяч рубликов на благоустройство города, я вполне верил.

Я купил билетики в кассе-будочке, и мы вошли в широкие ворота.

Сразу против входа стоял указатель: большая стрелка с надписью «БЕГЕМОТ».

– Ух ты, бегемота завели!

– Ага! – радостно откликнулась Серафима. – Его недавно совсем доставили! Пойдёмте? Местечко поближе займём. Его в полдень как раз кормить должны.

– Занятная, должно быть, картина! И вам представится отличный случай узнать, сколько же еды помещается в пасть сей экзотической твари. Будет на что беседу с тётушкой переводить.

– И правда! – она весело засмеялась.

Песчаная дорожка пропетляла между деревьями и выскочила на открытую площадку с большим остеклённым павильоном посередине.

– Ну, видно, что Второв строил! – отметил я.

– Точно, инженерная манера весьма сходная, – умненько согласилась Серафима.

Любой человек, который хоть раз видел знаменитый Второвский пассаж, сразу понял бы, что видом павильоны зоопарка напоминали именно его.

Высокие, в два этажа, конструкции несли над собой ажурную металлическую крышу, полностью закрытую стеклянными вставками. Боковые же стенки представляли собой сплошную череду высоких остеклённых окон. Сейчас, по причине наваливающейся на город жары, на крышу была накинута обширная сеть с прикреплёнными к ней тряпичными «листьями», а окна полностью распахнуты, так что внутри павильона гулял ветерок и царила приятная прохлада.

Вот, молодец Второв, что придумал устроить эдакое заведение! Или тот, кто ему подсказал – молодец!

С четырёх сторон в павильон вели лесенки в полтора десятка ступенек. Поднявшись по любой из них, вы попадали на опоясывающую вольер широкую галерею для публики. Здесь уже толпилось немало таких же хитрых, как мы, желающих заранее занять местечко для наблюдения за кормёжкой.

– Вон туда бы, – Серафима показала подбородком. – Там внизу дверца, смотритель заходит, и если рядом встать, видно здорово. Эх, жаль там дядьки столпились!

– Да какие ж это дядьки! – усмехнулся я. – Студиозусы! Пошли.

Мы пробрались сквозь толпу до желанного места и аккуратно протиснулись поближе к ограде. Студенты не очень довольно потеснились, давя на меня косяка, но скандала устраивать не захотели. Вот и славно. А я прикрыл свою барышню от возможных толчков, наслаждаясь тем, что в такой толпе условности стираются, и сейчас я почти её обнимал.

Внизу почти всё внутреннее пространство занимал искусственный водоём с небольшой полосой берега.

– Смотри-смотри, всплывает! – Серафима увлечённо вцепилась в прутья ограды, забыв, что мы пока что на «вы».

В зеленоватой полупрозрачной воде поднялась и подрейфовала в нашу сторону громадная тёмная туша. Над поверхностью виднелась спина да верхняя часть морды. Время от времени бегемот подёргивал ушами – должно быть, отгонял назойливых мошек.

– Ну, здоров! – оценил я.

– А вы разве в Африке бегемотов не видели? – живо поинтересовалась Серафима.

– Не водятся они в Трансваале-то. Слоны ходят, носороги, львы, зебры, ну и мелочовка всякая, вроде шакалов да гиен.

– А жирафы?

– И жирафы, – согласился я. – В наших местах редко ходили, один раз только забредшее стадо и видел.

– Ух, как я вам завидую! – вздохнула Серафима. – Во стольких местах побывали! А я вот жирафа только в книжке видела.

– Привезут, поди. Эвон как размахнулись! Только не помёрзнут ли животины зимой? Тонковата защита.

– В прошлую зиму уже слоны зимовали, не помёрзли. На морозы вторые рамы ставят и топят. Тут печи, говорят, с магическими стабилизаторами стоят. А бегемоту даже бассейн с подогревом сделали.

– Серьёзный подход.

Внизу под галереей брякнул колокольчик, и бегемот всплыл повыше, всем своим видом показывая ожидание.

– Смотритель вышел! – восторженно сообщила мне Серафима.

И пусть бы тот смотритель подольше своего бегемотуса кормил, а моя барышня продолжала бы ко мне прижиматься. Понятно, ей я сказал не это, а нечто вроде: здорово-то как. Да и вообще, наблюдать за кормёжкой у меня получилось не очень. Вроде, в распахнутую пасть кидали сено, морковку, яблоки... Мечты мои невольно совсем в другую сторону поехали. Такая девушка в руках! И тут организм мой вовсю начал подавать сигналы, что с мечтами он вполне согласен! Девушка шикарная, и даже очень. Да ёк-макарёк, скоро эту свинюшку переросшую кормить перестанут – как пойду?! Надо мысли в какую-никакую другую сторону развернуть!

Я постарался сосредоточиться на чавке, радостно распахивающейся навстречу еде. Ух зубищи здоровенные! Не такая уж безобидная зверюшка, даром что сено ест.

Еле как в нужную кондицию пришёл. Не хотелось бы оконфузиться на первом свидании-то.

Ну вот и закончилась кормёжка, народ потихоньку потянулся с галереи, сразу стало свободнее. Обернувшаяся Серафима мой вспотевший лоб истолковала по-своему.

– Жарко, да?

– Так мы же мороженое есть собирались! – нашёлся я. – Кажись, самое время.

– Ой, правда!

И пошли мы в специальное кафе, посреди зоопарка устроенное. Там можно было взять мороженое и с собой в вафельном кульке, но мы решили, что настоявшись в толпе, можно и отдых ногам дать, купили по три шарика (клубничного, шоколадного и ананасового) и уселись с хрустальными креманочками за столиком в теньке. Болтали про всякое. Потом ещё гуляли, глазели на заморских зверюг. Прошлись по набережной, послушали оркестр и угостились лимонадом. Как-то легко и незаметно перешли на «ты» – куда как веселее общаться!

Потом пошли мимо фонтанчиков на Тихвинской площади, где сидела бабулька, торгующая пирожками.

– А вон у той бабули мы с одноклассницами, когда я в гимназии училась, каждый день пирожки покупали, – сообщила Серафима по мере приближения. – Вкусные!

– Так давай купим? У нас час ещё в запасе, пока гуляем – съедим.

– А прилично будет?

Мы остановились.

– Да кто нас с тротуара столкнёт?!

– И правда.

– С чем вам? – с готовностью спросила наблюдающая за нами бабуля. – С яблоком? С картошкой? С мясом?

– Всяких давайте, по четыре. Только в разные кульки, чтоб нам не путаться.

– Конечно-конечно...

Нда, с пирожками я, конечно, погорячился. Серафима съела три штучки и начала отдуваться:

– Ой, всё! Я больше не могу...

А мне обжорой тоже в её глазах неловко выглядеть.

– Может, отца возьмёшь, угостишь? – мы как раз до дома Шальновых дошли и чинно стояли у маленького палисадника, выбирая отпущенное время.

Она аж засмеялась:

– Да ну, неудобно. Явлюсь к нему с пирожками...

– А что?

– Не, лучше ты домой неси, Марту свою порадуешь.

– Через полгорода с кульками?

– Да погоди, я тебе авоську вынесу.

Серафима сбегала, притащила мне сетку, мы ещё постояли немного – пока часы в распахнутых окнах нижней квартиры не начали отбивать пять часов – и пошёл я домой, авоськой помахивая. Доволен был страшно! Договорились в следующее воскресенье также встретиться, погулять. А уж как Марта пирожкам обрадовалась! Особенно яблочным. Любит она их, страсть.

Так что день задался.

Но ещё не закончился.

ТЕЛЕГРАММА

В обмен на сетку с пирожками Марта схватила со стола листок с наклеенными серыми полосками с отпечатанными буквами и давай им трясти:

– Вот! В обед проносить!

– Принесли.

– Принесить.

– Ладно, Бог с тобой. Давай, что там?

Телеграмма была из Управления ведомства военно-технического обеспечения: «Коршунову ИА явиться для выкупа ТС по спецочереди Омск трофейная база 17 апреля 11.00».

Ядрёна колупайка, как успеть?! Семнадцатое – среда! Без денег ехать – толку нет, а банки все в воскресенье закрыты!

Рукой Виталия была сделана приписка: «Поехал к бате в Карлук. Прочтёшь – дойди до Афониной конторы. Витя».

– Так, Марфуша! – это её в монастыре так наловчились называть: «Марта» на русский манер «Марфа» будет. – Лопай пирожки, я до воздушного порта сгоняю! Могу допоздна задержаться или вовсе не явиться. На засов дверь заложи! Если что, я постучу и голос дам.

Выскочил со двора, помчался, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на рысь. Мысли в голове скакали вровень с торопливыми шагами. Есть ли рейс подходящий на завтрашнее утро? А если нету – как быть? Не явишься в указанный срок, опоздаешь – поди, другому очередь передадут? Мож, они потому и время такое малое дали, чтобы лишь бы повод был лишних людей из списка подвинуть?

Порт у нас дальше ипподрома. Пока бежал, на сто рядов так и эдак успел тревожные соображения по кругу прокрутить. Принёсся весь в мыле, ввалился к Афоне в контору, а он сидит за столом с купчиной чернобородым, чаи гоняет. Увидел меня, обрадовался:

– Илья, второй раз здоров!

– Здорово! И вам здравствуйте, – мы с незнакомым господином пожали руки, на ходу представляясь:

– Демид, будем знакомы.

– Илья, весьма рад. Так вот, Афоня! Виталя просил к тебе зайти. Я галопом! В курсе насчёт телеграммы?

– Ещё бы! День сегодня – все с обеда мечутся, один ты с барышнями разгуливаешь, – Афоня добродушно посмеялся. – Для начала, успокойся. Демид – товарищ мой, который нам в нашем реприманде берётся помочь. – Мы ещё раз раскланялись. – Теперь слушай по порядку. Ты спокойно уехал, – начал обстоятельный рассказ Афоня, – а мы у родителей так славно сидим, ничто не предвещает. Проходит часа три – приносится назад Виталя! Глаза по полтинику, телеграммой трясёт.

– Отцу тоже предписание прислали?

– А как же! На среду же, только на полчаса позже.

– Ну-ну?

– Вот тебе и «ну»! Не был бы наш Виталий в тот день в Почтамте, бате телеграмму только завтра бы доставили. Да и тебе, наверное. Почтальоны-то в воскресенье выходные!

– Мы бы тогда точно никуда не успели!

– Если только военный курьерский не арендовали бы. Но не вариант, что тот сейчас в Иркутске.

– Вряд ли, – покачал головой Демид. – В пятницу на нём делегация с нашего моторного завода во Владивосток улетела. Не вернулись ещё.

– Ну вот. Виталя велел мне в Иркутск гнать, вопрос с транспортом решать и тебя караулить, а сам он чуть позже батю привезёт. Утром к восьми двигаем до банка и снимаем всё, что есть. Чтоб по возможности лучшую модель взять. Оттуда – летим сюда. Мой «Бычок» в рейсе, завтрашний пассажирский западный нам не пойдёт, остановок у него больно много, прибытие в Омск в среду к вечеру. А вот у Демидова «Воздуха» завтра в девять отправление.

– Не успеем к девяти! – едва не запаниковал я.

– Ради такого случая, – чернобородый снова солидно кивнул, – я вылет придержу «по техническим причинам», не переживай. Загрузитесь – ребята сразу двинут, в пути чуть форсажу дадут, нужное время нагонят. Ваше в Омск прибытие в восемь утра. Правда, на погрузочную станцию, от неё до трофейной базы на пролётке часа полтора, но всё равно – ещё и с запасом явитесь!

Полночи я ворочался, переживал: как оно получится и получится ли? Вот странно: только вчера я про дирижабль тот знать не знал, а ещё утром сомневался: нужен ли он мне вообще – или ну его к ядрёне матери? А теперь весь в беспокойстве, чтоб не сорвалось.

09. НЕРВОЗНОЕ

МЧИМСЯ В ОМСК

Утром подскочил ни свет ни заря, не стал положенного времени дожидаться, нарядился в комбинезон, пошёл к Витале с Лизаветой, отец-то у них ночевал. К семи дотопал – а они тоже давно на ногах, чай пьют. Меня, естественно – за стол. От волнения кусок в горло не лезет.

Лиза подошла, чашку ставит:

– Ты успокойся давай. Голова соображающая нужна, попей вот, с мёдом да с настоем пустырника, для нервов полезно. Плюшку съешь, как на голодные зубы дела решать?

Отмахнулся я от плюшки, чай пустой проглотил. Не знаю уж, от мёда ли или от травы (а может, от того, что настойка была матушкина, на самогонке), но полегчало мне. В банк пришёл почти спокойно. Снял, можно сказать, всё. С четырёх военных годков, да с алмазными, да с процентами натикало тридцать тысяч девятьсот двенадцать андреек. На счету рубль оставил, чтобы не закрывать, остальное снял. Как всё это стопками выложили, я аж обалдел. Этаких деньжищ зараз я в жизни не видывал! Несколько гектар землицы можно было прикупить да домину на ней отгрохать со всеми пристроями и службами!

Снова накатили на меня сомнения... да отступили. Хозяин я своему слову или что?! Решили – покупаем дирижбандель! И точка!

Деньги сложил в походный сидор, из кабинетика вышел – смотрю, из соседнего батя с таким же сидором выходит, а через минуту и Афоня подтянулся.

– Понеслись, ребятушки! Полчаса осталось!

У крыльца нас Афонино ландо* ожидало с помощником на козлах – чтоб потом до дому-то экипаж доставить. Долетели до воздушного порта ласточками. Без трёх минут девять, даже отправку не задержим!

*Лёгкая четырёхместная повозка со складывающейся вперёд и назад крышей.

Я выскочил, чуть вперёд не убежал – Афоня кричит:

– Илья, с поклажей помоги!

Смотрю: сзади в багажнике стоит аж четыре авоськи, все свёртками набиты да судками запакованными.

– Это чего?

– Харчи. Лизавета в дорогу собрала.

Я присвистнул:

– Не осилим.

– Ничё, много не мало, найдём кого угостить.

У подъёмника нас ещё два серьёзных господина встретили, оба в лётной форме.

– Знакомьтесь, господа, – представил Афоня, закрывая дверцу подъёмника и нажимая нужные кнопки, – это наши пилоты, Сергей и Дмитрий. Пока приглашены в разовый рейс, рекомендации самые наилучшие. Если сойдёмся характерами, – он многозначительно поднял брови, – будем говорить о постоянном контракте.

– Судя по выправке, с военным прошлым? – хитро прищурился батя, пожимая руки.

– Так точно! – хором ответили оба, а Сергей добавил: – Вышли по выслуге на пенсию. Вот, пытаемся влиться в гражданскую жизнь.

Хорошо, Афоня сообразил! Иначе где мы на месте людей найдём, чтоб дирижабли в Иркутск отогнать? Им, кстати, можно и часть провизии сбагрить, у обоих котомки скромные.

Загрузились. Полетели.

* * *

На борту «Воздуха» каюты были не столь исполненные благоустройствами, как в пассажирских дирижаблях. Никакого, естественно, первого класса. Я вообще не уверен, что их можно было к какому-то классу отнести. Скорее, нечто среднее между вторым и третьим. Небольшие отсеки вроде поездных, на четыре полки каждый. В стене лючок круглый, навроде корабельного иллюминатора. Полки мягкие, обтянутые практичной искусственной кожей. Столик откидной – вот и весь комфорт. Нас с батей и Афоней поселили в отдельное купе, пилотов – в соседнее, в котором на оставшихся местах поочерёдно спали техники обслуги дирижабля.

Батя первым делом достал фляжечку и сказал нам с Афанасием:

– Вы как хотите, молодёжь, а я летать боюсь.

– Ну, тогда по пять капель не возбраняется, – согласился Афоня и выставил на стол три походные алюминиевые кружки. – Наливай, бать.

Грамм по пятьдесят махнули, закусили, чем Лизавета послала, я немного посидел, потаращился на облака за иллюминатором – чувствую: плыву. Залез на верхнюю полку, сидор под голову сунул – и отрубился часов на шесть. Ночью-то почти не спавши!

Проснулся от разговора: Сергей с Дмитрием возвращали какую-то посуду со спасибами. Ага, поделился, значит, Афоня, не пропадут Лизины старания!

С полки свесился – внизу батя спит вполглаза. Тоже свой сидорок под головой. Лучше уж перебдеть, чем без кубышки остаться.

Увидел меня:

– Чё, Илюха, выспался?

– Так-то но.

– Ну, слазь, чай пить будем.

«Чай пить» в Сибири – это универсальное. И под завтрак подходит, и под обед, и под всякое время суток. Иной раз так чаю попьёшь, что по самое не балуйся обожратушки.

Сели чай пить, в очередной раз обсуждая, каких бы нам хотелось дирижаблей. То есть, в основном говорил Афоня, а мы с батей слушали, на ус мотали. Я так понял, Афанасий успел и с нашими пилотами обстоятельно переговорить, которые через знакомых про эту распродажу что-то слышали, и с командой дирижабля. Многое из услышанного, наверное, было чистой воды выдумкой, но что-то ведь и правда.

На мой взгляд, самой ценной информацией было известие, что надо в списке аппаратов обязательно коды сверять. Там такая длинная полоска циферок через чёрточки. Так вот, третья группа цифр – код сохранности. Оценка, грубо говоря. По стобалльной шкале, чем больше число – тем меньше ремонта понадобится. Техника-то трофейная, попадается и с повреждениями, и не все из них сразу в глаза бросаются. Купишь так поросёнка в мешке – и мучайся потом.

Я возмечтал, конечно, о цифири «100», но Афоня уверил меня, что подержанная техника, даже в идеальном состоянии, выше метки «95» получать не должна по правилам торгов.

– Ладно уж, проворчал батя, – на девяносто пять мы тоже согласные. Да и на девяносто, наверное. А, Афоня?

– Всё, что выше восьмидесяти – это почти идеальное состояние! – с жаром заверил тот. – Обычно списывают за износ отделки. Но хорошо бы, конечно, на месте уточнить...

Так и летели, пили-ели, разговоры разговаривали да спали.

* * *

Похоже, Демидовы работники жали, как говорится, на все педали, так что на Омскую погрузочную станцию мы примчали даже не в восемь утра, а полседьмого, опережая все расписания. Все три грузовых причала были пока заняты, но диспетчер разрешил высадить людей на малом пассажирском.

– Ну, прощевайте, господа хорошие! – раскланивались мы с Демидовскими воздухоплавателями. – Спокойного вам неба и лёгкого рейса.

– И вам удачной покупки и благополучного возвращения домой!

Мы вышли на площадку причала, втиснулись в кабину подъёмника и стремительно понеслись вниз.

Несмотря на раннюю рань, погрузочная станция деловито гудела и грохотала, шипели механизмы, урчали новенькие дизельные приводы.

– Пошли! – Афоня повёл нашу делегацию за собой в сторону диспетчерской. – Глядишь, попутку поймаем.

Но... К нашему разочарованию, ни попутных колясок, ни грузовых подвод, ни какого-либо вообще транспорта в сторону собственно Омска не предвиделось. То есть, в принципе-то транспорт был, и возницы даже не против были нас подвезти, но все они стояли под погрузкой и самый ближний по прикидкам должен был изготовиться к отправлению часам к десяти.

– Поздновато! – с досадой упёр руки в боки Афоня.

– Так, можмыть, вам таксо попробовать вызвать? – предложил диспетчер. – Счас я номер поищу.

Новая надежда вспыхнула и погасла. То ли номер оказался недействительным, то ли оператор на том конце провода заснул накрепко, но все попытки дозвониться не привели ни к чему. Всех нас начала охватывать досада и смутное беспокойство. Опоздаем?.. Неужто такой путь проделали – и зазря?!

– А далеко до Омска-то? – спросил батя.

– Да километров семь через поля до ближних окраин, – ответил из своего окна сочувствующий диспетчер.

– Дорога есть?

– А как же! Подводы-то как идут? Меж полей дорога.

Отец сдвинул фуражку на затылок, прищурился на нас с Афоней:

– Ну – и чё стоим? И так полчаса уж потеряли с этими хожденьями да расспросами. Семь километров даже бешеной собаке – не крюк, а нам-то – и подавно! Летуны пущай остаются, чё им почём зря ноги бить – с попутками доедут. А мы пошли!

– Алексей Аркадьевич, а дойдём? – Афанасий озабочено кивнул на отцову ногу, которая, вроде, и была залечена после старого ранения, но в непогоду здорово давала о себе знать.

– Ты, кабинетский работник, ещё от меня отстанешь! – браво расправил плечи отец.

– Прощения просим, – обратился сразу к нам всем Дмитрий, – мы бы с Сергеем тоже пешком, с вами. Мы бы хотели участвовать в осмотре. Всё-таки, военная техника от гражданской отличается, мы можем заметить какие-то неисправности и недостатки, которые вам в глаза не кинутся.

– Тоже верно, – согласился Афоня. – Ну что, тронулись?

– Давай помалу, – батя закинул сидор за спину и направился к воротам погрузочной станции, за которой виднелась развилка и несколько указателей на ней. Подойдя ближе, мы увидели в том числе и нужную нам стрелку: «Омск, 7км».

Потопали.

Как назло, подводы, экипажи и пара пыхтящих тракторов, волокущих за собой вереницу платформ – всё двигалось нам навстречу. В сидоре у Афони побрякивало.

– Бросил бы ты на дирижабле эти плошки! – покосился на него батя.

– Ага! – Афанастий только половчее поправил сидор. – Бросишь! Катерина за свои склянки-жестянки голову мне оторвёт! Хорошо хоть, какой-то модный дорожный набор недавно купила – все пустые миски, как матрёшки, друг в друга складываются. Не хотел брать, так она разобиделась – специально для дороги приобретённый!

Батя ухмыльнулся:

– Вся в мать! Это повезло мне, что мы второпях собирались, а то бы тоже насовала мне банок да кастрюлек – и не чешет, как ты потом с этой походной кухней телепаешься. На всё только глазки удивлённые да бровки вот так, – он картинно приложил указательные пальцы ко лбу под самыми волосами: – А что, разве нельзя было то да сё сделать...

Да уж, на фантастическое планирование наша матушка горазда. Кстати, удивительно, что у неё лично всё всегда вполне себе получалось. Волшебство какое-то.

– Женишься, Илюха, – посулил мне Афоня, – тоже будешь в дороге плошками греметь.

Я прикинул перспективу.

– А что, я согласный. Надо, пожалуй, тоже себе дорожный набор прикупить, чтобы плошки друг в друга складывались. Заранее. Подготовить, так сказать, почву.

Батя с Афоней дружно заржали.

А чего? Больше часа топать нам, дорога скучная, плосковато да пустовато вокруг – смотреть не на что, чего бы и не позубоскалить?

БЛИЖЕ К ЦЕЛИ

Через час, вопреки собственным уверениям, батя начал заметно прихрамывать на пораненную в Каракумах правую ногу. И, главное – ни бревна, ни пня у дороги, чтоб присесть.

– Давайте хоть постоим, передохнём, – предложил Афоня.

Остановились озираясь – во все стороны чисто поле, взгляду зацепиться не за что. Вдали, километрах в двух-трёх, вроде бы предместья города виднеются – серая полоска низких деревянных окраинных строений с поднимающимися кое-где дымками.

И тут подумал я, что не надо отца примучивать. Солнце поднялось повыше и разогнало утреннюю зябкость, можно и переждать.

– Знаешь что, бать? Ты с дороги сойди, да на травке хоть присядь. Сухо, вроде. Да вообще, все оставайтесь. Я до города налегке добегу, найду экипаж да возвернусь. Вы только с места не уходите, не то потеряемся.

Я оставил отцу свой сидор, прихватил немного денег на извозчика и помчался бодрой рысью в сторону города.

Через десять минут я достиг первых усадеб – небогатых и, очевидно, не особо приветливых. Серая череда заборов, низкие избы без особых украшательств. Скорости не снижая, порысил по улице – прямо-прямо, туда, где промелькивали более высокие и нарядные здания. В конце второго квартала мне повезло – на перекрёстке приметил скучающего извозчика. Сразу к нему, само собой.

– Любезный, свободен?

– Отнюдь, молодой человек. Ожидаю выхода мамзели. Велено минут тридцать обождать, но зная дамочку, полагаю, что выйдет все сорок, а то и час. Далее везу её в новомодный салон красоты. После чего могу прибыть в ваше распоряжение.

Извозчик мне попался дивно велеречивый. Однако долго изумляться было некогда.

– Эх, мне быстрее надобно, братец! А не скажешь ли, где можно было бы сразу две пролётки нанять? Нет, три, наверное.

В пролётке одно двухместное сиденье и не особо широкое. Втроём влезем ли? А козлы маленькие.

– Эва вы загнули, господин военный! – культурно удивился извозчик. – Три! Много народу собираетесь везти?

– Пять человек.

– Зачем же вам морока с тремя экипажами? Давайте мне сейчас пятиалтынный, я вас свезу к железнодорожному вокзалу, минут десять туда, успею вернуться в срок. Там в надежде на прибывающих пассажиров стоят совершенно разные экипажи, даже и дилижансы. Но дилижанс для вас будет излишне. Вы наймите фиакр. Он, конечно, четырёхместный, зато на козлах у него спокойно помещается ещё два пассажира умеренной комплекции, кроме кучера! И стоить это будет в два раза меньше. Вам куда?

– Вернуться километра на два по тракту в сторону воздушной погрузочной станции, оттуда до военной трофейной базы.

– М-хм. Будут говорить, что шибко далеко – не верьте. Начнут цены ломить – вы не стесняйтесь, более двух с полтиной не давайте, они ж крохоборы, империал* заломят, не постесняются.

*15 рублей.

– Поехали! – я запрыгнул в пролётку и через десять минут, действительно, был доставлен к большой вокзальной площади.

– Как остановимся, – напутствовал он меня по дороге, – сразу смотрите: которые бордового цвета экипажи – Городского общества гражданских перевозок, они самые чистые, и извозчики в рейс выходят трезвые.

– Понял.

– Я вам явных знаков подавать не буду, но напротив встану, чтоб рядом.

– Благодарствую.

Вот уж и домчали.

– Счастливо добраться, господин военный, – приподнял шляпу извозчик, принимая монетку.

– И тебе не хворать! – я обернулся к четверым подозрительно взирающим на меня управителям бордовых экипажей и уже привычно изложил предполагаемый маршрут, завершив словами: – Даю два рубля, коли доедем с ветерком – полтина сверху.

Извозчики переглянулись, и ближний ко мне кивнул, хрипловато и немногословно ответив:

– Пойдёт. Поехали.

– Могу я сесть на козлы, любезный?

Извозчик слегка потеснился:

– Присаживайтесь, господин старший вахмистр! Любой каприз, как говорится, за ваши деньги.

Я усмехнулся, усаживаясь:

– Разбираетесь в чинах?

Тронулись.

– Было дело, служил в части обеспечения, до выхода в запас по ранению.

– В каком чине вышел?

– Ефрейтором. Да и много тут в Омске военных обретается, и не захочешь – выучишь погоны. Какие чины, какие части...

Я разговаривал с извозчиком, стараясь забить дурацкую тревожность. Мало ли, какие неожиданности могут случиться? В голову лезли всякие разнообразные и местами даже фантастические предположения. Верно, успокоюсь я, лишь когда мне дирижабль с надлежащими бумагами выдадут. Если выдадут. Да мать твою за ногу, все нервы уж исчесались!

Вскоре мы выехали из города. Хотелось привстать на козлах, чтобы поскорей увидеть: вот они – отец, Афоня и пилоты, всё нормально, ничего за время моего отсутствия не случилось... Одёрнул себя, заставил сидеть спокойно. В обморочную барышню превращаться – увольте-с!

К тому же, вскоре я увидел нетерпеливо топчущийся Афонин силуэт. Он, кажись, тоже рассмотрел меня на фиакре, заторопился, замахал руками. Поднялись из зарослей ковыля остальные, пошли на дорогу. Ну хоть тут успокоиться можно.

Загрузились в экипаж, поехали. Путь, и впрямь, оказался неблизкий, около часа ехали мы в объезд города, кружной дорогой. Поля перемежались рощицами, и лесополосами. После одной из рощ наш извозчик показал вперёд бородой:

– А вон и трофейная база!

Да я и сам уж догадался по огромным буграм сероватых спин дирижаблей, расставленных по полю, словно гигантские морские котики, улёгшиеся для сна.

10. ДЕЛЬФИН И РУСАЛКА

РУКАМИ ПОЩУПАТЬ

На въезде наши документы придирчиво проверили, внесли в журнал посещений: Коршунов Илья Алексеевич, Коршунов Алексей Аркадьевич, сопровождение – четыре человека и экипаж, потому что, увидев масштабы, Афоня предложил извозчику:

– Братец, останься, повози нас. Ещё, гляди, и в город придётся возвращаться. Оплатим вдвое.

Тот пошевелил бровями:

– Идёт, господа хорошие.

Итак, с пропускного пункта нас отправили в контору – ну, это рядом оказалось здание. Секретарь – штафирка в погонах подпрапорщика – пошевелил маленькими усиками и сказал:

– Названных особ в списках не значится.

Меня едва не громом поразило.

– Что значит – «не значится»?!

– А то и значит, – сердито ответил он. – Имею списки на оформление техники. Ваших фамилий в нём не указано – извольте самолично ознакомиться, – и листочки нам этак раздражённо по столу разворачивает.

Я смотрю – у бати руки затряслись. А чего проверять-то! Наши номера четвёртый и пятый – это нам доподлинно известно было от однокашника Афониного из ведомства военно-технического обеспечения. А тут, глянь – совсем другие люди вписаны. Батя с Афоней тщательно весь список вычитали, а я стою и соображаю, что нечего там ловить, бортанули нас. Тут ещё секретарь бровки свои нахмурил и говорит канцелярским голосом:

– Прошу покинуть помещение, господа. Не мешайте работать.

Смотрю – у бати на скулах аж пятна красные пошли.

И такое меня зло взяло. Это ради вот этих «от ворот поворот» мы столько нервов претерпели?! Э, нет!

– Не так скоро, господин подпрапорщик! Извольте видеть, у нас на руках бумаги имеются. Вызовы, цельных две штуки!

– Что за вызовы? Дайте мне, разберёмся.

Ага, думаю. Щас! Дай тебе в руки, ты в соседнюю комнатку выйдешь да там эти бумажки и заиграешь, а сам скажешь – так и было!

– Тут извольте посмотреть! – рявкнул я.

Секретарь плечиками пожал зябко, но хорохорится:

– Не извольте порядок нарушать! А то я враз охрану вызову!

– А кто нарушает? – ласково спросил я и улыбнулся со всей вежливостью.

Только, по-моему, не убедили его мои улыбки. Или даже наоборот. Посмотрел он телеграммы, губами пожевал.

– Я должен получить разъяснения от начальства, – и телеграммки по столу тянет.

А я ладонью их сверху прижал и говорю:

– Разъяснения мы и сами получим. Где, говоришь, ваш начальник сидит?

– Я должен сперва позвонить! – отчего-то испугался секретарь. – Вдруг господина капитана на месте нет?

– Чего ж его на месте нет, коли ты только что к нему бежать собирался? – желчно спросил батя.

– Кажется, работа вашего подразделения заслуживает особого внимания Главного управления ведомства военно-технического обеспечения, – противным юридическим голосом сказал Афоня.

– А вы кто такой, позвольте спросить? – нахохлился секретарь.

– Поверенный господ Коршуновых, – строго ответил Афоня. – Так где, вы говорите, находится ваш непосредственный начальник, в то время как вверенная ему база переполнена особо ценным оборудованием? И как, кстати, его фамилия?

– Капитан Серёдкин, – недовольно ответил секретарь. – По коридору направо вторая дверь.

– Ну я ему щас! – потряс кулаком батя, едва мы вышли в коридор, но Афоня тут же остановил его:

– Тише, Алексей Аркадьевич! Ч-ш-ш!

Мы прислушались. Из-за стены можно было разобрать бубнящий голос секретаря.

– Доклад начальству делает! – шёпотом пояснил Афоня. – По телефону. Торопится. А мы неторопливо зайдём, со значением. И вы, Алексей Аркадьич, на крик не срывайтесь. Лучше вообще молчите сурово. Ты, Илюха, тоже не голоси, не то выставят нас за ворота за дебош, а то и на гауптическую вахту посадят до выяснения. Я говорить буду. Я – ваш поверенный, на том стоять будем.

Мы с батей молча кивнули.

– Ну, с Богом! – Афона первый прошёл к указанному кабинету, коротко стукнул и тут же потянул дверь на себя.

Это помещение было обставлено с некоторым даже шиком, не в пример секретарскому. Телефон слоновой кости, лампа с шёлковым абажуром. В углу – удивившая меня пальма в кадке. По окну ползала жирная муха, время от времени принимавшаяся биться в стекло, желая свободы.

Сам хозяин кабинета, щеголеватый господин с тонкими, подкрученными вверх усиками сделал вид, что удивился нашену появлению:

– Чему обязан, господа?

– Только не говорите мне, что ваш секретарь звонил не вам, – усаживаясь в одно из кресел против хозяйского стола, сказал Афоня, – вы меня страшно разочаруете. Это господа Коршуновы, Алексей Аркадьевич и Илья Алексеевич. Вы должны бы помнить их имена. Потому что никто иной, кроме вас, не мог отдать приказ об исключении их из списков на приобретение дирижаблей. Не удивлюсь, если где-то у вас в столе как раз лежит первоначальный список с пометками «не успеют» или что-нибудь вроде того.

– Что вы фантазируете! – слащаво улыбнулся капитан, откидываясь на спинку кресла, так и не предложив присесть ни мне, ни бате. Чином, видать, не вышли.

– Мы имеем на руках подтверждающие вызов документы в виде телеграмм и отдавать их никому не намерены, – начал Афоня, но капитан быстро перебил его:

– Это ошибка.

– В таком случае я непременно подам запрос о вашем служебном соответствии...

– Я не обязан отвечать за ошибки секретаря!

– Господин капитан, вы загоняете себя в угол, – улыбнулся Афоня. – Если секретарь отдал телеграммы на имена Коршуновых, значит, он руководствовался каким-то списком? Отличным от того списка, который он имеет сейчас? Удивительно. Главное управление ведомства военно-технического обеспечения несомненно заинтересуется фактами подмен и подтасовок. Вы улыбаетесь сейчас, полагая, что всё это будет медленно, неторопливо и нескоро и, возможно, вообще затеряется в канцелярии ведомства – как-нибудь, привычным вам способом. Но имейте в виду, что выйдя отсюда я немедленно передам материал о вас не только в местные, но и в столичные газеты. О том, что некий капитан, всю войну отсидевшийся в тылу, решил сделать бизнес на ветеранах. Будьте уверены, разразится грандиозный скандал. Как вы думаете, как долго после этого вы сможете усидеть в своём тёплом кресле?

Капитан несколько секунд смотрел на Афоню, потом дёнул губой и снял трубку телефонного аппарата, набрал номер. За стеной глухо зазвонило и тут же оборвалось, в трубке коротко пробубнило.

– Коршуновых вписать в очередь за номерами четыре и пять, – не дожидаясь конца речи проговорил капитан. Выслушал какой-то торопливый вопрос и с недовольством резко ответил: – Позже! Всё! – бросил трубку на рычаги. Посмотрел на нас волком: – Ваше недоразумение разрешено, господа. Вы свободны.

Мы вышли в коридор, плотно прикрыв за собой двери.

– Вот же сволочь! – тихо, но с чувством сказал батя.

Афоня тем временем беззвучно и долго выдохнул, промокая лоб носовым платком. Надо ж ты! А так браво держался – будто готов капитана с маслом схарчить!

Зять спрятал в карман платок и кивнул нам ободряюще:

– Пошли, пока они ещё чего не выдумали!

* * *

Секретарь смотрел на нас исподлобья, но – делать нечего – оформил нам явку и занёс в очередной журнал. Выдал пропуск на осмотр, присовокупив неприязненно:

– Напоминаю, господа, ваше время у стряпчего назначено на одиннадцать тридцать и на двенадцать. К этому времени нужно определиться и вернуться сюда для заключения купчей. Прошу без опозданий! Таким образом, Коршунов-младший, у вас есть на осмотр не более часа. И у Коршунова-старшего – полтора. Извольте получить списки техники, представленной на продажу... Распишитесь, что получено... Ваши два экземпляра. Здесь, обратите внимание, графы: указание стояночного номера, артикул и цена.

Тут дверь открылась, и вошёл полковник воздушных войск с подвёрнутым наполовину левым рукавом. Мы с отцом привычно прищёлкнули каблуками и кинули руки к фуражкам, отдавая воинское приветствие. Полковник повторил тот же жест в ответ и пошёл к столу секретаря.

– Определились? – расторопно спросил тот, расплываясь в улыбке.

– Да, номер третий.

– Господа, позвольте ваши списки, – нервно затряс пальцами секретарь и, приняв бумаги, вычеркнул в обоих списках третью графу. – Получите! Можете отправляться на обзорное поле.

Пошли мы. Афоня тут же у меня листок из рук вытянул, глазами жадно зашарил – да так, что тот листок читая, чуть с лестницы не сверзился. А я обалдел слегка, потому как цены, вписанные в верхние строчки успел рассмотреть: восемьдесят да девяносто тысяч. Экие деньжищи!!!

– Афоня, бать, в сторонку отойдём-ка!

– Чего? – Афоне не терпелось побежать и, что называется, ручками товар пощупать.

– Ребяты, у меня таких денег, что в энтой бумажке обозначены, нетути. Тридцать тысяч девятьсот андреек. Это вообще всё, что у меня есть. А тот дирижбандель ещё заправлять надоть, обслуживать...

Афоня прищурился, посмотрел на отца.

– Восемьдесят. Если всю мелочь пересчитать, что дома наличностью болталась, ещё рублёв двести будет.

– И у меня двенадцать с половиной, – прищурился Афоня. – Ну что, бюджет понятен. Смотрите, – он тряхнул бумажкой. – Верхние позиции – это аппараты класса «А-0», «А-1», большегрузы. Я, сразу говорю, на такие и не рассчитывал. Есть и совсем мелкие «Вэшечки», рассчитанные на короткие рейсы. Они хороши в труднопроходимой местности или для военных, которые с расходами не считаются. А в нашей ситуации – конкуренция с железкой очень неинтересная выйдет. Так что, Илья, хотя они и дешевле, но выгоды они тебе не принесут. Так что мы будем выбирать что-то из разрядов «А-3» или «Б». Я сейчас ещё с ребятами переговорю, будем прикидывать! Кроме того, вы поняли, что этот полковник первым был?

– Ну да, – кивнули мы с батей.

– Значит, до нас будут ещё второй и третий. Выходит, к моменту вашего договора ещё два номера будут вычеркнуты, поэтому лучше сразу присмотрим по три варианта. Чую, стоит нам замешкаться – нас под любым предлогом из очереди обратно выкинут! – и устремился к экипажу.

Мы с отцом шли помедленнее.

– Ну ты, бать, силён! Восемьдесят тыщ!

– На старость копили, – слегка пожал плечами отец. – Да тридцатку из них, считай, тебе хотели положить на обзаведение, усадьбу поставить...

Мда. Мысли у нас с батей одинаковые. Когда теперь получится меня выделить – вопрос. Но – чего уж там – сейчас перед нами другая задача. Афоня с пилотами воткнулись в список, сыпя какими-то малопонятными терминами, цифирями и буквами.

– Ну, бать, Илюх, смотрите, – наконец, повернулся к нам Афоня. – Вот эти, с номера двадцать второго по тридцать четвёртый – по деньгам подходящие. Хорошие машины, как раз удобного класса для нашего сегмента перевозок: достаточно вместительные, но не слишком огромные. Скорости должны быть хорошие, маневренность на уровне... – Афоня посмотрел на наши скептические лица и понял, что в технические подробности вдаваться не стоит. – Из них предпочтительны четыре, видите, оценка сохранности: восемьдесят семь, девяносто один, девяносто два и девяносто четыре! Все хоть и приписаны были к польской армии, произведены чешским концерном «Божек и Рингхоффер». Лучшие воздушные верфи в Европе! Последние два аппарата – самые нам интересные, лишь бы их из-под носа у нас не выхватили.

– Ну, поехали смотреть, что ли? – батя с кряхтением забрался в фиакр. – И-э-эх... Домой вернёмся – сразу к Лизавете.

– Разболелась нога? – сочувственно нахмурился Афоня.

– Да не говори. Старость, мать её, не радость.

Лиза у нас имела дар целительский. Не сказать, чтоб особо мощный, но её усилий вкупе с маманиными настойками обычно хватало, чтоб неделю батю нога не беспокоила. А тут, вишь, за день расходил. Хорошо, Афоня догадался экипаж не отпускать!

Поехали. Мы с батей, понятно, смотрели чисто для вида – чего бы мы в этой технике соображали! Будь шагоход, я бы ещё мало-мало разбирался, а так... Ну, большие махины, притянутые к земле специальным крепежом – всё, что я могу сказать. Впечатляют.

Толку просто так кататься не было совсем. Нас интересовали четыре конкретных аппарата, по их стояночным номерам мы и поехали.

Рядом с каждым дирижаблем нёс вахту дежурный, который, при желании, мог сопроводить и внутрь, осмотреться. Само собой, мы тут же воспользовались этой возможностью. Причём, пока мы с отцом топтались в по-военному суровой жилой части, Афоня с пилотами и дежурным пронеслись по техническим отсекам, высматривая возможные дефекты.

Эти действия повторились четырежды, после чего мы вернулись к первому осмотренному нами дирижаблю – который был с наивысшим баллом.

Экипаж остановился почти под брюхом, пилоты выскочили и направились ещё раз глянуть на какие-то одним им известные детали, а Афоня откровенно восхищался машиной, оцененной на девяносто четыре:

– Илья, если этот раньше нас не выхватят, то его и бери! Красавец!

– Шестьдесят тысяч, – прочитал я в сопроводительной бумаге. Этот был самый дорогой из поглянувшихся нам четырёх, остальные на две-три тыщи подешевле.

Батя, сопя, развязал сидор и выдал мне три упакованных банковских пачки сотенных андреек:

– Ну, держи, сынок. Наш с матерью тебе подарок на самостоятельную жизнь.

Ага. Вот оно, моё «обзаведение». Взял, конечно.

Пилоты вернулись, деловито сообщив, что некая штука, название которой звучало как заклинание, на своём месте и признаков неисправности не имеет. Ну и отлично.

ПРИОБРЕТЕНИЕ

Вернулись обратно в контору уже без пилотов (они остались в фиакре ждать) – как раз предыдущий ветеран (третьеочередной) в выгородку к стряпчему пошёл.

– Господа, номера четырнадцать и восемнадцать уже заняты, – категорично предупредил секретарь, вымарывая эти номера в лежащих перед ним списках. Но, вроде, пузыриться перестал. Нашли выход для двоих внеочередников, успокоились? Мало ли на трофойной базе техники. Впрочем, дело это совсем не моё.

Я радовался, что наши номера никто не занял. Вот и повезло нам!

– Так, давайте в порядке очерёдности, – секретарь подвинул к себе новый список, в котором – гляди-ка! – мы уже значились. – Илья Алексеевич, какой номер выбрали?

– Двадцать пятый.

– М-хм-м... – он быстро сделал пометку в моём бланке. – Алексей Аркадьевич?

– Двадцать седьмой.

– Отлично. Присаживайтесь вон там. Стряпчий примет вас, как только освободится. Возможно, и пораньше.

Стряпчего вполне понимаю. Чем по пять минут между посетителями мух считать, так лучше имеющихся пораньше принять да хоть чайку попить полчаса.

Мы отошли в угол, сели на лавки. Афоня повозился и отсчитал бате недостающие ему восемь тысяч. Дальше – только ждать. В контору постепенно прибывали следующие из очереди военные. Подходили заранее, за час-два. Получали списки и предупреждения. Обменивались с нами воинскими приветствиями.

Надо сказать, ни одного в чине младше подполковника я не увидел. Ну, с другой стороны – недешёвое это дело, дирижабли покупать, пусть даже и со скидкой. Это нам вот так случайно подфартило.

Потом нас по очереди вызвали в кабинет, оформили все бумаги (собрали сверх оплаты по империалу пошлины за внесение купчей в государственный реестр). Стряпчий же выдал нам ключи, временные регистрационные знаки и опознавательные коды (постоянные по месту приписки будут оформляться), предупредив, что бесплатная стоянка закончится в полночь, и следует либо покинуть трофейную базу до этого времени, либо оплатить постой в соответствии с прейскурантом.

Мы с батей разом уставились на Афоню, который моргнул нам обоими глазами и негромко уверил:

– Улетим.

– Стоянки не нужно, – за двоих ответил отец, – сегодня отчалим.

Засим нас отпустили восвояси.

Афоня сиял, словно золотой червонец, и довольно потирал руки:

– Ну, братцы! Вы оставайтесь, а я в город сгоняю. Полётные путёвки оформлю, чтоб проблем с воздушной инспекцией не было, да и в Иркутском воздушном порту чтобы приняли нас без проблем.

– Жратвы какой-никакой в дорогу купи, – проворчал батя, выдав зятю блестящий империал. Я тоже скинулся, прибавив:

– Пилотов не забудь. На голодные зубы науправляют тебе.

Афоня слегка надулся и развёл руками:

– Ну, уж это-то мы с пониманием! – подвёз нас с батей до наших покупок и укатил в город.

А мы пошли новое имущество обживать.

Батиному аппарату пилотом определили Дмитрия, моему – Сергея. И всё же мне казалось странным – как они в одиночку машины поведут? Это ж вам не шагоход! В одной кабине пилотов сколько всяких пультов-рычагов. Метаться между ними, аль как? А моторный отсек? А прочие системы, даже названий которых я не знал, но они же были, и кто-то там должен был находиться, исполнять свои задачи – хоть следить за показаниями приборов?

С этими мыслями я бродил по дирижаблю, осматривая то пространство, в котором что-то мог соображать: жилые и транспортные отсеки.

Интересно, что они тут перевозили? Трофейные бригады выгребли всё подчистую, спасибо, хоть полки оставили – хорошие такие, прочные, снабжённые надёжными ремнями крепежа (полагать надо, чтоб при непредвиденных обстоятельствах груз с полок не съезжал). Были и отсеки для крепления крупногабаритного груза. Прибраться бы тут, выкинуть щепу от разломанных ящиков, какие-то обрывки верёвок, клочья картона, торчащие из-под некоторых полок. Может, и займусь, пока лететь будем? Двое суток спал, копыта землю роют.

Жилой блок оказался довольно большим – на тридцать две каюты. Часть оказалась одноместными (видать, офицерскими, с небольшими письменными столами, крошечным личным туалетом и совсем уж крошечным душем). Часть – двухместными, более узкими и предусматривающими один санитарный узел на шесть таких кают. Эти для рядового состава, полагать надо.

Осмотрел в спешке брошенное жильё. Тоже хлама полно. Книжки какие-то с романтическими девицами на корках (всё не по-нашенски) – выкинуть нахрен. Журналы технические на тему приблизительно «всё про дирижабли» – это можно оставить, может, парням-пилотам или механикам интересно будет. Плакаты с девицами полуголыми... Занятно, конечно, однако батюшка зайдёт, освящать станет – срамно, да и проповедей многочасовых потом не оберёшься. Отодрал, к ядрене фене.

Надо сказать, что не все каюты выглядели обжитыми. Некоторые, по всей вероятности, стояли про запас, на случай перевозки пассажиров. В углах коек-полок лежали скатанные матрасы и клетчатые шерстяные одеяла, увенчанные плоскими армейскими подушками. В тех, что показывали признаки человеческого присутствия, постель была по-военному заправлена грубоватым бельём с чёрными казёнными штемпелями.

Так, осматривая каюты, дошёл до крайней в линии «рядовых», но одноместной, со столиком и привязанным на верёвочку журналом. Что тут записывали – я в польских буквах, да ещё в таких каракулях разбираться не возьмусь. Толкнул дверь в туалет... а это оказался не туалет, а каптёрка! А на полках – простыни да наволочки стопками! Пусть сероватые, зато чистые. Мне, конечно, в походах всяко устраиваться приходилось, но свежую постелю наш брат военный завсегда больше уважает.

Позвал Серёгу, выбрали мы себе по каюте, благоустроились. Вместе нашли камбуз. Вот где был трам-тарарам! Не понять уже, что варили пшеки, но это что-то, похоже, болталось вместе с кастрюлей по полу и размазалось довольно большой лужей. Частью прокисло, частью засохло...

– Вот за этот камбуз дирижаблю единицу и сняли! – сказал, морщась, пилот.

– Слышь, Серёга, ты примерно шаришь: что тут где. Помоги уборочную найти – должна ж она тут быть! Я бы наведение марафета прям отсюда начал.

– Что – сам будешь убираться? – удивился Сергей.

– А чего? Мы из простых собак, не из породистых, – усмехнулся я. – Для меня подмести-помыть не зазорно. Да и нам самим в этой кухне харч себе готовить. Не на этой же куче?

Сергей слегка сдвинул на затылок свою голубую лётную фуражку:

– Ну, раз такое дело, давай вместе и возьмёмся. А то что за чистоплюй я, получается?

Показал мне Серёга, где уровень запаса воды смотреть – больше половины нормы ещё пока что, можно без дозаправки до Иркутска идти. Включил вентиляцию на камбузе, чтоб кислятину вытягивало. Нашли мы тряпки-швабры да скребки, давай отмывать – вдруг крик. Батя с Дмитрием пришли, ищут нас по отсекам. Увидали наши старания, давай помогать – делать-то всё одно нечего.

Зато когда оттёрли облитую липким и засохшим внутреннюю дверь и смогли открыть кладовку, обнаружили там на полках в специальных отсеках и консервы всякие, и почти не проросшую картошку, и яблок целый ящик, и прочие хрюкты-овощи. А в холодильниках, дорабатывающих последние часы на резервном питании – буженину, всякие сыры и вина нескольких сортов.

– Это, сто процентов – только для офицеров, – авторитетно сказал Дмитрий.

– А теперь для нас! – подмигнул батя. – Ну-ка, братцы, перекусим, да выпьем по бокальчику за наше приобретение. Хлеба нет, поэтому придётся буженину прям на сыр класть. Кто столь сурового жизненного опыта не имеет – придётся себя заставить.

Сергей засмеялся и пошёл проверять шкафы. С третьей попытки нашёл посудный, и даже бокалы на ножке – правда, походные, какого-то светлого металла, слегка смахивающего на серебро.

– Кучеряво жили пшеки! – оценил батя. – А штопор есть? Или горло срубать будем?

Нашёлся и штопор. Разлили бутылку, напластали мяса да сыра.

– Ну, молодёжь, – батя поднял свой бокал, – раз уж мы на этом шарике, то за него первого и выпьем. Имя бы ему дать, а, Илюха? Не думал?

А я и впрямь не думал ещё! Что если... Я представил себе обтекаемый вытянутый корпус дирижабля, с рулевыми лопастями хвоста и кабинкой под брюхом, сбоку напоминающими силуэт плавников...

– А пусть будет «Дельфин».

– Ну, за «Дельфина»! – чокнулись, немножко на пол покапали-покропили.

Хорошо перекусили, между делом рассказывая о своих находках – я про каптёрку, Сергей про навигационные карты. Потом взяли немного белья, ещё бутылку, бокалы и пошли на второй дирижабль. Там наоборот чисто всё было – аж по-дохтурски стерильно. И шаром покати.

Разливали прям на трапе, брызгали вином на дирижаблевое брюхо – чуть не полбутылки расплескали.

– Нарекаю тебя «Брусника»! – весело заявил батя.

Выпили, но всё же удивились.

– А почему «Брусника»? – спросил Дмитрий.

– Сперва, – доверительно сказал батя, – я как услышал, что сын аппарат «Дельфином» назвал, хотел свой в пару окрестить «Русалкой», – он огладил усы и хитро прищурился. – Но потом я подумал, что жена мне не простит. А брусника – ягода для здоровья полезная. Пироги из неё вкусные, настойки, опять же.

Мы засмеялись и пошли смотреть, как у «Брусники» внутри.

Успели пройти с подробной экскурсией по всему жилому модулю, заглянуть в транспортный отсек, оценить каюты, которые батя и Дмитрий себе выбрали – а Афони всё не было.