КОМ-2 (Казачий Особый Механизированный, часть 2)

01. ОТ ЭТИХ БЕЛОБРЫСЫХ ОДНИ СПЛОШНЫЕ НЕРВЫ

ЛИЦО ПОДОТЧЁТНОЕ

Русские шагоходы возвращались на базу бодрым маршем.

На базе я сдал пленного безопасникам, пусть сами выясняют, чего им там надо, мне своих головняков хватает.

Штабс-ротмистр представил доклад, в котором так расхвалил меня есаулу, что с его слов выходило, будто я чуть ли не в одну калитку всех «Кентавров» порвал. Только, говорит, в конце дно пробило, да и то за дриснёй умудрился пленного взять, прям не одевая штаны. И пилоты «Детин» стоят ржут, дескать: «героический казак, даже бумагу подтирочную у меня не взял». Есаул просмеялся, утёр слезу:

– Ну, быть тебе с медалью, казак!

– Служу царю и Отечеству!

– Все бы так служили!

Опять все ржут, рэксы-верблюды, пень горелый. А у меня об одном уж мысли: поскорее «Саранчу» в капонир загнать да морду лица помыть. Им-то в закрытых кабинах хорошо, а я? Ладно, интендант мне очки нашёл, навроде тех, что пилоты лёгких «этажерок» носят, да маску полумагическую защитную для дыхалки, иначе и зола, и сажа, и масляные брызги, не говоря уж о песке и пыли – всё моё! А уж если в смеси...

Но прикрывала защита только самое главное, а остальное пространство моей физиономии оказывалось в разной степени расписным. Учитывая, что сегодня и валялся, и копался, помыться мне хотелось прям очень.

Назавтра, выйдя для утреннего моциона, я нос к носу столкнулся с белобрысым тощим парнем, топтавшимся у входа в мою палатку. В госпитальной пижаме. Стоит бумагу мне тычет.

– Чё тебе, служивый?

Из протянутой бумаги явствовало, что Хаген фон Ярроу находится на излечении в полевом госпитале Российского Экспедиционного Корпуса. Я таращился на бумажку, ничего не понимая.

– Болезный, – ну а чё, из госпиталя же, – я ещё раз тебя спрашиваю, нормальным, человеческим языком – тебе чего от меня надо?

– Согласно международной конвенции, я признан ограниченно дееспособным, – с легким акцентом заявил парень, – и передан под опеку Коршунова Ильи.

– Чего!?

– Вы меня спасли, теперь я ваш вассал.

– А у меня спросить не забыли? А? Стой тут, зассал, мать твою, я щас!

В палатке быстро одел комбез пилота, только вместо шлема – фуражку, казак я или где?

Выскочил. Этот «зассал» стоял на прежнем месте.

– За мной!

Я понёсся к штабному корпусу. Дойч не отставал. И главное, такая безмятежная улыбка на лице. Похоже, для него всё было в порядке вещей.

В штабе к походному атаману меня не пустили. Чином не вышел. А безопасник, крутя белоснежный ус, вообще заявил, что это теперь не их дело, а исключительно моё. И если мне дойч тут не нужен, то чтоб я его грузовым дирижаблем на родину отправил, чтоб он тут территорию не засорял. На мою родину, не его!

Дойч стоит, лыбу тянет. Я безопаснику:

– Ага! У меня жена дома, молодая-красивая, и я этого белобрысого козла в огород ей пришлю, да?!

Тот ржёт:

– Ты за него ответственен, ты им и распоряжайся. Можешь вообще пристрелить, чтоб не мучаться.

Господин безопасник у нас, конечно, известен чёрным юмором, но подыграть стоило. Мы оба задумчиво посмотрели на дойча. Тот такой перспективе явно был не рад, улыбка поувяла:

– Не нужно меня стрелять, я есть очень хороший пилот! Венская механическая школа, с отличием.

– У меня «Саранча», это легкий мех англского производства. И рулю я сам. Нахрена мне ещё один пилот?

Нет, кресла два. Но садить на свою шею эту немчуру я категорически не хотел!

Дойч замялся.

– Ну, может, вы найдёте мне применение? Я могу быть механиком.

Нда, похоже, мне от этого подарка не избавиться.

– Ладно... Ты в госпитале на излечении? – он кивнул. – Вот и излечайся до победного. У меня сейчас боевой выход, а там посмотрим.

Я НЕЧАЯННО...

Ага. Посмотрел. В рутинной операции сопровождения мне из франкского карамультука пробили кабину. И осколком брюшину распороло. Мне, не шагоходу. Не помогла скорость. Всё что смог – это выйти из боя, на ходу вколоть стимуляторы, чтоб в обморок не рухнуть. Кровища хлещет, еле-еле за бархан уковылял. «Саранче»-то толком ничего, просто еще одна дыра в кабине, а вот мне чего-то совсем нехорошо. Посадил шагоход, залил гелем дыру в животе – ох, ребятушки, прям совсем дурно.

Съездил, ссуко, в Сирию за хлебушком!

«Напрасно Мару-уся ждёт мужа домо-ой!»

И что-то такая злоба накатила – хрена вам, думаю. Щас отдышусь и таких пиндюлей, вам суки, выпишу. Как раз стимуляторы подействовали, и от лечебного геля холодок по животу пополз – вроде, ещё можно повоевать. Поднял «Саранчу». Вперёд!

Выскочил из-за бархана, а там уже наши почти превозмогли. Пока я шкуру латал, франков добили, и вылез я уже к шапочному разбору. Только что успел – в опорный шарнир «Шевалье» льдом засадить. Он на него осел, и наш «Святогор» смял ему башню. Всё. Виктория.

Шагоходы сошлись. Хорунжий Соколов высунулся из открытого люка «Святогора»:

– «Саранча» – жив?

– Жив, но прям чуть. Зацепило меня, господин хорунжий. До базы бы дотянуть. Чего-то мне нехорошо...

– Ещё бы! Все видели, как по твоему шагоходу долбануло, аж искры метров на пять посыпались! Ты зачем меня закрыл? Может, и не пробило бы? Броня-то у «Святогора» толще!

– Я???

– А кто же?

– Не могу знать, господин хорунжий, должно, случайно получилось.

– Ага, «случайно»! Знаю я тебя, уже наслышан. Давай рысью в часть, и сразу в госпиталь! «Малыш», сопроводишь его, а то на ходу в обморок грохнется. Ходу, ходу!

* * *

Так я оказался в госпитале. По-серьёзному, чтоб вот так шили, осколки вынимали, да ещё чтоб маги лечили – в первый раз. По дороге рана от тряски опять стала кровить, и на базу заходил, словно в тумане. Открыть люк кабины смог, а дальше всё. Как вынимали из «Саранчи» – уже не помню. Очнулся через неделю. Это мне уже медсестричка Аня сказала, когда я в себя пришёл: как в беспамятстве вытаскивали, да как на операционном столе в моих потрохах дохтур осколки собирал. Один даже мне на память оставили, по местной традиции.

Житьё в госпитале, я вам скажу, тоскливое.

Лежу. Пошевелиться не могу, весь по тушке перемотанный, и зафиксированный – видать, чтоб не дёргался. В руке капельница. Есть нельзя, пить нельзя. Даже разговоры особо нельзя. Веселуха, одним словом!

Вечером приходит снова та медсестра, говорит:

– Господин старший вахмистр, вам письмо из дома пришло! Хотите, почитаю?

– Конечно, – говорю, – хочу!

Открыла она конверт и удивилась:

– А тут два письма!

– Оба.

И давай она читать. Одно письмо было от Серафимы – длинное и подробное, за прошедшую неделю с отправки предыдущей корреспонденции, со всякими мелкими деталями и событиями нашего семейства, перемежающимися нежными словами о том, как любит она меня, ждёт и надеется, что успею я явиться домой к рождению ребёнка. Ещё она немножко обижалась на родителей. Дескать, всё время за ней следят – «...уж, не подозревают ли в чём? И не глупо ли подозревать женщину в такой тягости...»

Это меня немного обеспокоило, и я поставил себе зарок обязательно написать отцу и разобраться. А Аннушка покуда взялась за второе письмо – от отца, в стиле более старинном начинающееся со слов:

«Дорогой и любезный наш сын Илья! Пишет тебе твой отец, Алексей Коршунов.

Во первых строках сего письма передаю тебе привет от драгоценной твоей матери, Евдокии Максимовны, которая молит Бога о тебе неусыпно всякий день, как и все мы...»

Дальше батя рассказывал о всяких случившихся событиях, и рассказы эти во многом пересекались с Серафимиными, но как бы подсвечивали их с другой стороны. Об одном только у Серафимы не было:

«А ещё случилась у нас оказия. В окрестностях объявились двое проходимцев, представлявшихся землемерами. Белобрысые изрядно и с говором ненашенским. Искали казака, который с польского фронта вернулся с «Локустой». Ребяты, конечно, их повязали да сдали в сыскной приказ. Серафимке ничего говорить не стал и другим заказал, чтоб не пугалась, но держим её от худого случая всё время под присмотром...»

Вот тебе и ответ! И не знаешь, взаправду, что лучше – сказать беременной или не сказать? И худо не станет ли ребёночку?

Что за, интересно, ироды белобрысые? Уж не тех ли насильников сродственники, за кровной местью явились? Один, помнится, сильно блондинистый был...

Аннушка нахмурилась и принялась проверять пульс, лоб тряпочкой мокрой промакивать и руками светить:

– Илья Алексеевич! Ну-ка прекратите волноваться, вон как у вас сердцебиение усилилось!

– Да как не волноваться-то?! Дома экие страсти происходят.

– С супругой вашей хорошо всё, она под опекой родственников. Да и недоброжелателей ваших поймали.

– А коли другие явятся? – впрочем, я тут же себе и возразил. – Места у нас малолюдные, всякого чужого за версту видать. А теперь казачки ещё и предупреждены.

– Вот видите! – обрадовалась Аннушка. – И всё же, давайте-ка мы вас в лечебный сон отправим...

– Только письма под подушку положите.

– Всенепременно!

И почти двое суток я спал. Проснулся – опять лежу, ничего не делаю. Третий день, почитай! Уже на стену от безделья лезть охота. И тут ко мне посещения разрешили.

Первым пришел хорунжий Соколов. Весь при параде, медали-ордена солнечные зайчики пускают, чуб завит – красавец. Поставил под кровать сумку с чем-то звякнувшим.

– Это, – говорит, – тебе. Потом посмотришь, как доктора скажут, что можно...

А потом ошарашил известием, что продавил начальство, чтоб подали прошение – на меня, на очередную медаль. Вбил он, видите ли, себе в голову, что я его телом от попадания закрыл! И главное – не верит, что случайно. Обижается!

– Я, – говорит, – к своей тушке знаешь как привязан? Она мне дорога, как память! Так что не выпендривайся! И на «ты» теперь меня зови, не чинись. Иван Соколов я. Наши все пилоты, кто в бою был, подписались под петицией. А ты ещё потом раненый в бой вернулся! Все же видели, как в «Саранчу» прилетело. Главное, ты проскакиваешь – бабах! – из твоего МЛШ-а сноп искр! Мой «Святогор» от удара качнуло – ну, всё, думаю, отлетался Коршунов... Так мы лягушатникам на злобе за тебя таких люлей вломили, мало не показалось!

– Соколов, я действительно по дурости подставился...

– Молчи, казак! Случайно вышло или нет, для меня, – он ткнул себя в грудь, и иконостас на груди, блеснув, качнулся (кстати, ни хрена у него орденов!), – это вообще рояля не играет. Ты – Коршунов, я – Соколов, целый, ёрш твою клёш, курятник организуем! И ещё скажу: мне техники вмятину в бронеплите «Святогора» показали. Не прикрыл бы – прям в бак бы влетело. Сгорел бы мой СБШ, и я вместе с ним... А тут ты – ну и часть удара на себя принял. Понял, как дело было?

– Ну-у не знаю...

– Вот и не нукай! Я твой командир, мне виднее. Лежи, выздоравливай! Кстати, видел, какие тут медсестрички? Ух! А ты теперь весь геройский казак, – он осёкся, помолчал, – но ты, это, своей, которая к тебе приставлена, глазки не строй, это я тебе по-братски советую.

– Да не собирался, Иван, меня же жена ждёт.

Он недоверчиво покачал головой:

– Моё дело предупредить, – и уже на выходе, обернулся и сказал: – Кстати, дойч твой – маладца!

И ушёл. Я так и не успел спросить: чего дойч маладца?

После слов хорунжего присмотрелся я к своей сестричке. Надо ж так: и не было никакого интереса, а как сказали – ай-яй-яй, нельзя! – так сразу и любопытно стало.

И чего, интересно, глазки строить ей не советуют? Невеста чья-то? Или тайная супруга?

А поглазеть-то потихоньку можно?

Что сказать...

Ну симпатичная, конечно. Глазки блестят, и руки у неё такие, знаете, профессионально ласковые. Вот есть у человека дар повязки там менять или уколы ставить – короче, всё лекарское дело. Вот это про Аню. А в остальном – ну моя-то Симочка сильно для меня лучшее. Так что баловство это. Может, и хороша Маша – ну или как здесь, не Маша, а Аня – да и слава Богу, что не наша. Так как-то.

ЗА ХРАБРОСТЬ!

Прошли две недели, и меня выписали. Обошлось это дело без помпы вообще. Пришёл утром доктор, погладил руками рану поверх повязки, посмотрел в глаза – и всё, говорит:

– Ну, что же, герой, пора вам в часть возвращаться. И чтоб не видел вас тут больше, уж будьте так ласковы.

– Постараюсь, господин доктор, но тут уж такое наше дело, казацкое, никогда не угадаешь, где каким боком фортуна повернётся.

– А вы, голубчик, всё же поберегитесь. Нужно ещё неделю не напрягать организм, чтобы он в полную норму пришёл. Вот, голубчик бумага для вашего командира с предписанием. Вам ясно?

– Так точно!

– Ну, вот и славно.

Забрал с госпитального склада свои вещички. Кстати, в Соколовской холщовой сумке лежало пять бутылок аж Шустовского коньяка. Кудряво хорунжие живут! Тоже так хочу. Пришёл в расположение, доложился есаулу, а он мне и говорит:

– Ну что, вахмистр, давай, товарищам проставляйся! «За храбрость» тебе вот уже и документы пришли! На днях при всех на построении вручат.

– Служу царю и Отечеству!

– Ты мне-то тут не тянись – не я тебе медаль вручать буду. Говорят, один из великих князей прилетает, вот перед ним и будешь сапогами щёлкать, – но видно же: улыбается. Знать, приятно старому. Ну, ему приятно, а мне не жалко.

Дошёл до своей палатки. Так, а вот это уже интересно. На месте моей (личной, аккуратной, небольшой) палаточки стоял здоровенный... э-э-э... шатёр? Короче, большая такая палатка. У нас в таких обер-офицеры спят. Так я-то чином помладше буду.

Подошёл... а как стучаться?

– Есть дома кто?

– Да-да, заходите, – раздался знакомый голос.

Чего? Откинул полог и вошёл. На кровати (кровати!) лежал дойч и меланхолично курил трубку. Увидев меня, он вскочил, положил трубку на столик (столик, мать твою!) и доложил:

– Господин Коршунов, во время вашего пребывания в госпитале особых происшествий не случилось.

Ага, а не особые, значит, случались... Так-так.

– Первое. Где моя палатка? Второе. Что это за хрень стоит на моем месте? Третье. Что ты, мать твою, тут делаешь? Это место моё!

– Герр Коршунов, докладываю по пунктам. Ваша палатка лежит в походном сундуке.

Что, раскудрить твою через коромысло?! Какой сундук?

– Второе. На её месте стоит ваше новое жильё, согласно пункту восемнадцатому, главы три, устава гарнизонной службы, в случае нахождения...

– Стоп, это пропустить! Дальше.

– Я нахожусь рядом с вами согласно правилам международной конве...

– Это ты мне уже говорил, а я тебе в ответ, что эти ваши конвенции меня ваще не колыхают.

– Извольте ознакомиться с приказом вашего командира, – он протянул мне сложенный вчетверо листочек, – дас папир.

«Папир» оказался приказом походного атамана о зачислении Хагена фон Ярроу на должность механика-пилота, внезапно МЛШ «Саранча». А «Саранча» у нас в РЭК одна – моя. Подстава, пень горелый.

– А это всё, – я обвёл рукой окружение, – что вообще?

– Согласно уставу, который я имел честь прочитать, пока лежал в госпитале, большой офицерский шатёр, положен вам, как пилоту собственного, а не выданного государством, шагохода. Я имел длительную беседу с каптенармусом, и он предоставил нам положенное.

Да Семёныч за гайку лишнюю удавится! Чувствую, этот эпический «разговор» тянет на подвиг почище любого боевого. Так... Я ещё раз огляделся. Бухнул сумку на столик.

– А это тоже положено? Ну, там – кровати и это вот всё?

– Да, – дойч кивнул. – Мебель входит в стандартную комплектацию шатра. Каптенармус имел иное мнение, мне пришлось ознакомить его со списком стандартной комплектации.

Дойч в моих глазах рос всё сильнее. Это ж надо!

О! Это надо отметить. За знакомство, и заодно шатёр обмыть. Достал бутылку. Кинул её фону.

– На, разливай, – а вдруг у него и бокалы есть?

Бокалы нашлись, чему я уже не удивлялся. И даже лимончик подсохший, по причине жары сирийской, но это я уже придираюсь. Короче, усугубили мы с Хагеном фон Ярроу. И засиделись заполночь. И поговорили по душам. Нормальный боец оказался, да и человек неплохой.

02. ТЕСТИРУЕМ НОВУЮ КОМПЛЕКТАЦИЮ

ХРУСТАЛЬНОЙ ПУШКОЙ

А на следующий день я стоял в капонире и разглядывал «Саранчу». В больной голове мысли ворочались с трудом, и шагоход свой я сначала не признал. Во-первых, бронестёкла стояли на прежних местах, во-вторых, на башне машины был закреплён чехол, который свисал почти до середины опор, скрывая корпус «Саранчи». В принципе, я слышал о подобном решении, что-то вроде пассивной маскировки, и бить по шагоходу приходилось просто по силуэту, но по МЛШ и так, куда не попади – пробьёшь, брони-то особо нет.

Хаген стоял рядом, болезненно морщился на механический шум капонира и ждал моей реакции.

– Ну и нахрена нам эта тряпка?

– Положена по уставу. Это особо прочная на разрыв ткань, может от некоторых осколков уберечь, ну и от магического воздействия. В некоторых ситуациях.

– Опять со склада стребовал? – уже не удивился я. Он кивнул. – Ну, идея-то мне понятна. Как теперь шагоход с ним себя на ходу поведёт?

– Нормально. И видно сквозь него изнутри хорошо. Движений не стесняет, я уже на четырёх боевых выходах был.

– Чего?! На моей «Саранче»? Ты не охренел ли, фон?

– Приказ вы читали, герр Коршунов. И смею вам напомнить, что за каждый боевой выход на счёт вашей боевой единицы зачисляется некоторое определённое денежное довольствие. А поскольку я теперь являюсь вашим персональным вассалом, мой долг – заботиться о благосостоянии своего... э-э-э... опекуна.

– Пока ты являешься моим персональным занудой.

Хаген помялся:

– Мне не совсем понятно, зачем вы сняли бронестёкла, в кабине не настолько жарко, чтобы...

– Я маг. Специальное обучение не прошёл, но кое-что могу. А через стёкла заклинания не получаются.

– Теперь понятно.

– Понятно ему, ядрёна колупайка! Как боевые выходы делить будем? Как со стёклами обходиться? Туда-сюда вставлять-выставлять?

– А зачем делить? Если вы маг, то можете быть... э-э-э... хрустальной пушкой на «Саранче».

Я недоуменно уставился на него.

– Поясни.

– Смотрите. На МЛШ, к которым по вашей классификации относят «Локуст»...

– «Саранчу», – автоматически поправил его я.

– Да-да, «Саранчу», так вот, на МЛШ брони нет. Я уже увидел, что вы заменили двигатель, решение спорное, но общая идея мне понятна. Но вооружение у МЛШ традиционно лёгкое, особо им не навоюешь. А если мы как-нибудь посадим вас сверху, как наездника? Я пилот, а вы вместо пушки, плюс тяжёлый пулемёт можно наверх переставить, оставив справа только меч. Это сразу поднимет боевые возможности, потому что вы не будете отвлекаться на пилотирование, а я на стрельбу.

– Надо подумать... Слушай, вопрос не по теме, а ты откуда так по-нашему навострился разговаривать?

– С детства учил. Родители считали, что это отличный выбор – широко распространённый язык международного общения и торговли. А потом сосед по общежитию в Вене был русский, получилась хорошая языковая практика. А что?

– Да так, ничего, ничего. Откуда, думаю, ты на мою голову сдался?

– Герр Коршунов, вы же сами меня спасли. Вы что, забыли?

– Забудешь такое...

Вначале попробовали втиснуться в кабину вдвоем. Выяснилось – вообще не вариант. Или я его заклинанием прибью – или он мне почки локтем отсушит. Тесно из-за двигателя стало, крындец. И стёкла обратно вынимать, опять же, придётся. Пока валандались, над базой взлетела зеленая ракета, затем ещё одна.

– Общий сбор! Как же не вовремя, етить-колотить!

– А если просто на крышу башни сесть, закрепиться ремнями? Временно?

Понятно, что выглядеть буду идиотом, но где наша не пропадала! Свистнул базовым техникам, и без того с любопытством поглядывавшим за нашими эволюциями:

– Парни, быстро мне рулон ветоши и стропленты! Живее-живее!

С помощью строп на крыше «Саранчи» шустро закрепили рулон свежей протирочной ветоши, на который уже, как в седло, уселся я, дополнительно примотав себя к корпусу. Фон Ярроу захлопнул люк, и шагоход, слегка покачиваясь, набирая скорость, побежал к месту сбора. Сказать, что наше появление вызвало фурор – это вообще ничего не сказать. Полковник аж из башни вылез, поглядеть на это диво.

– Вахмистр, ну-ка, поясните, что это за цирк?

– Тестируем новую комплектацию МЛШ, ваше высокоблагородие! Пилот в связке со стрелком-магом! К построению не успели сделать бронеколпак для мага, что будет устранено в ближайшее время. В дальнейшем выявленные недостатки или достоинства данной схемы будут представлены в отдельном докладе.

(Спасибо тебе, деда, за уроки казёнщины!)

На это заявление у полковника здравых возражений не нашлось. А учитывая, что «Саранча» вообще моя, я могу делать с ней всё что душе угодно. Выполняю поставленную задачу, а как – это уже мои проблемы.

– Для опоздавших повторю: по данным разведки, франки, используя свой иностранный легион, собираются крупными силами напасть на добывающую базу России. Имеющихся собственных сил для обороны недостаточно. Второй и третий эскадроны выступают на усиление. Выход через четверть часа. Вопросы? Нет вопросов. Коршунов, останьтесь.

ФРАНКИ СТРАХ ПОТЕРЯЛИ

Когда все разошлись, полковник подошел к «Саранче» на своем «Змее», вылез на башню и спросил:

– Ты вот это серьёзно? – он махнул рукой. – Или после вчерашнего голова до сих пор не соображает? Давай нормальным языком.

– Да не-е, нормально всё со мной, господин полковник. Сами смотрите: у «Саранчи» и так брони минимум, я пока щитом обойдусь, уж себя-то прикрыть смогу. И в бою проще будет. А то приходилось через окна со снятыми бронестёклами действовать. Неудобно. А тут пилот будет в кабине, и я на свежем воздухе.

– Ты на свежем воздухе сваришься через час.

– Так это на построение я вышел вот такой, а щас в капонир вернёмся, приоденусь как местные. Они-то, чай, на своих верблюдах не варятся.

– Ну, смотри-смотри. И не забудь мне доклад после, обязательно!

– Слушаюсь!

– Всё, свободен!

Рысью метнулись в капонир.

– Прохор, а теперь рожай кусок вот такой же брезентухи, что на чехол идёт, чтоб мне завернуться было! Пять минут у тебя!

– Да где ж я её?..

– Прохор, второй эскадрон через десять минут уходит, меня вообще не колышет, где ты её возьмёшь, укради, убей – мне без разницы! Чтоб через пять минут была!

Он сокрушенно покрутил головой и побежал на склад. Чем-то там торопливо гремел, потом вышел с куском ткани метра три на два.

– Пойдёт?

– Я пойду, и она пойдёт. Давай сюда.

Выдернул у него из рук ткань, залез на «Саранчу» и замотался в неё. Ну в принципе, от шальных осколков, как Хаген говорил, сойдёт. Долбанул каблуком в крышу. Дойч открыл верхний люк.

– Ты его вообще не закрывай, а то, как общаться будем?

– Понял.

– Давай к западному КПП, еле-еле успеваем!

Мы успели, пристроились в самый конец колонны, за ТПГ «Змеем». Если уже тяжелая поддержка с нами идёт, значит, начальство ожидает недетского замеса. М-да. И рядом с этими монстрами – я, замотанный в тряпочку. Пока пылили до добывающей базы, побегали с Ярроу во фланговом охранении. Ничего так пилотирует, мягко. А то у некоторых я бы уже все кишки на песок выблевал. Вдруг мимо, на форсаже, пробежал «Святогор», пилот высунулся в дверь кабины и на ходу проорал:

– Ускоряемся! Передай всем, ускоряемся! Франки уже напали!

– Хаген, слышал?

– Да, – «Саранча» резко набрала скорость.

А вот теперь нормально уже трясёт. Ты же хотел, Илюша – получи, распишись. Мы вышли в авангард колонны и ещё прибавили.

– Правее забирай! Там высота, с неё посмотрим, как там!

– Принял.

Шагоход, поднимая опорами пыль, понёсся по дуге направо.

Но посмотреть на базу не удалось. Сразу за гребнем горы, в укрытии, стояло три старых СПШ «Бомбардир», наши их «Плевками» звали. И эти французские «Плевки» методично, издалека сносили стены нашей базы. В принципе, «Плевки» были очень слабо бронированы, зато оружия на них понавешано – мама не горюй! В основном дальнего действия. Но даже тех, что предназначались для обороны от пехоты, лично мне хватило бы с головой.

– Атакую! – а вот Ярроу вообще подобными вопросами не заморачивался. Шагоход по дуге побежал на сближение с машинами франков. Те пока нас не видели, но это же ненадолго... Вот один прекратил огонь и рывком обернулся к нам. В ответ «Саранча» прошлась очередью из крупняка по его ракетной установке. Рвануло так, что второго из «Бомбардиров» перевернуло. Минус два. Вот только оставшийся франк грамотно прикрылся разорванным корпусом неудачливого союзника и долбил по нам из всего, что у него было. А было изрядно.

Пока нас спасала скорость и изрезанный рельеф. Хаген виртуозно вписывал машину между торчащими скалами, прикрываясь ими от огня осатаневшего «Плевка».

– Шпринг!*

*Прыжок (нем.)

Су-ука-а! «Саранча», долбанув меня в задницу крышей кабины, прыгнула вверх, попутно разворачиваясь, как балерина, в воздухе на девяносто градусов. И почти прямо под нами, за небольшой скалой оказался франк, в машину которого я запендюрил три подряд Ильиных огня*. Этого «Плевку» хватило, и шагоход франков запылал. Крыша опять меня лягнула, когда «Саранча» грузно долбанулась в песок.

*Не в честь Ильи Коршунова названных, понятное дело, а в честь Ильи-пророка.

– А неплохо мы их!

Чадили два «Бомбардира». Один, неловко загребая опорой, пытался перевернуться и встать, пока Хаген очередью в брюхо не прекратил его мучения.

– Давай к базе!

– Яволь!

«Саранча» осторожно вышла на перелом горы. База горела, но на первый взгляд некритично. Дайте время и спокойную обстановку, ремонтники живо починят. Хуже было другое. Прямо перед нами вражеские «Шевалье» активно давили сопротивление защитных башен базы.

– Ну что, Хаген, давай сдохнем геройски?

– А давайте. Это будет зер шён... красиво.

«Саранча» начала разбег со склона холма в тыл шеренге «Шевалье». Неслись без спецэффектов в виде стрельбы и прочего – нашим дальним оружием тяжи не пробить, даже в спину, а вот вблизи, – там уже можем поплясать. Хотя это форменное безумие.

Ага, безумству храбрых поём мы песню – безумство храбрых сродни психозу!

На бегу Ярроу выдвинул из правого манипулятора лезвие сабли и, проносясь между франкскими шагоходами, рубанул с замаха правого в сустав опоры, а в левого я всадил почти на весь мой манорезерв Ильиной молнией.

Эффект превзошел все ожидания.

Пока мы, петляя между разрывов, понеслись к базе, тот шагоход, которого Хаген угостил в колено, завалился направо и всадил ракету в стоящего рядом и чуть впереди собрата. Прямо в спину. Тот, кого я шваркнул молнией, просто застыл неподвижно и никаких действий до конца боя не предпринимал. Как потом оказалось, убило всех трёх членов экипажа.

Перепрыгнув развалины КПП, дойч завернул за стену. Шагоход присел, медленно смещаясь вдоль бетонных блоков. В принципе, правильно. После нашего феерического появления оставшиеся машины франков, осатанев, долбили по нам, и стена, прикрывающая наш МЛШ от подобного внимания, долго бы не протянула. А потом подошла кавалерия. В смысле – подмога. На склоне показались «Святогоры» и, прикрывшись щитами, на скорости врезались в строй франков. А из-за холма, как бы не с бывшей позиции «Бомбардиров», в «Шевалье» потянулись дымные ленты ракет «Змея».

Через полчаса, которые мы с Хагеном благоразумно не вылезали из-за стены базы, всё было кончено. Через пролом перешагнул «Змей» и навис над нашим шагоходом. Откинулся люк и полковник спросил:

– Коршун! «Плевки» ты на ноль помножил?

– Ага, мы. Ещё у одного «Шевалье» опору покалечил, и там должен ещё один стоять после молнии.

– Неплохо отжёг. Про молнию и опору проверим, но за «Плевки» спасибо. Пошли покажешь, что там – как?

Выдвинулись к полю боя. Обходя обугленные остовы шагоходов, я подошёл к месту нашего прорыва. Тот «Шевалье», которому Хаген покалечил опору, так далеко от места столкновения и не ушел, стоял, привалившись к скале, и тихо чадил. Полковник подвёл «Змея», с другой стороны подошёл закопчённый «Святогор» Соколова.

– Вот, смотрите, ваше высокоблагородие, опора почти прорублена, он так и не смог нормально двигаться. Этого подранок в спину ракетой угостил, когда споткнулся. А вот этого я молнией шваркнул.

– Феерия... Кому расскажу, не поверят.

– А я говорил, это фартовый казак, – хохотнул Соколов.

– Главное, чтоб фарт не закончился внезапно. Ты, парень, больше свою удачу за усы не дергай, а то обидится.

– Понял, ваше высокоблагородие.

Полковник достал из недр «Змея» жестяной рупор. Вскарабкался на кабину и заорал:

– Общий сбор у западного КПП!!!

Шагоходы потянулись к базе. Дождавшись, когда все подойдут, полковник поднял свой рупор и картинным жестом уперев вторую в бок, заявил.

– Бойцы! Самое время нанести удар в сердце этого, мать его, франкского иностранного легиона! Они тут неслабо огребли, – он нашёл меня взглядом, – значит, на базе у них сил мало. Считаю, следует, не теряя ситуативного преимущества, нанести им ответный визит, а то что-то невежливо – они у нас были, а мы нет. Даже, я бы сказал, некультурно.

Пилоты заухмылялись.

– В походную колонну! «Саранча» – замыкающим! Тебя особо касается, без нас в бой не лезь! Задолбал!

Под хохот луженых глоток мы поплелись в арьергард.

Нет, когда бой – это не экспромт на адреналине, чтоб с шашкой наголо, а подготовка, артудар вначале, потом, под прикрытием ТБШ спокойно заходишь на вражескую базу – это ведь совсем другое дело! Нам с дойчем даже пострелять не пришлось. Удивительное, знаете ли, производит впечатление. Фантастическое даже. Как за пирожным в кондитерскую зашел.

Вскоре наши силы встали перед разбитыми воротами центрального бункера.

– Коршунов, щит могёшь?

– Могу! Какой надо, динамический или статический?

– Динаму. Со мной пойдёшь, хорунжий и Филимонов вторая двойка, остальные – прикрытие.

Я отвязался от «Саранчи», слез, поприседал – ноги от длительного и не слишком удобного сидения затекли, а сейчас от нас зависела та самая точка в конфликте.

– Держи, – полковник бросил мне штурмовой пистолет. Забавная штука, от обычного отличалась огромной ёмкостью магазина. Аж на сто патронов.

Повесив на левую динамический щит, пошёл вслед за полковником внутрь базы. Мы прижимались к правой стороне, Соколов с Филимоновым – к левой. Вначале были турели. Ну, это предсказуемо. Даже, сказал бы, банально. От кого они тут защищаться пулемётами собирались? От тюрбанов? Так и у них маги имеются. Немного, но если есть, то такие, что «ой мама!». Видел я тут поле боя с местным ифритом. Песок на сотни метров стеклом стал. И оплавленные остовы италийских шагоходов. А ифрит живым ушёл. Сам, своими ногами. Да его и не преследовал никто, дурных нема. А ещё местные говорят, что где-то здесь, по пескам, ходят два шайтана, так там вообще труба. Слава Богу, им до простых людей дела нет.

Так что я просто держал динаму, пока у турели боезапас не закончился – и вперёд. Потом выломали пару дверей. Серьёзные такие двери, с гермозатворами. Но против лома, как говорится...

А потом была лаборатория. Совершенно цивилизованная – ну так франки ж, не хухры-мухры! Все эти реторты, колбы, что-то булькает – такое. И лаборанты, с совершенно бешеными глазами кидающиеся на щиты. И кто им доктор? А доктор, кстати, был. В последней каморке со стеклянными стенами. Стоял спокойно, с совершенно пустым взглядом за круглыми стёклами очков. И лишь когда Филя выбил стеклянную дверь, мы поняли, что спокойствие это – как мыльный пузырь – бах! – и лопнуло. С невнятным воплем он ткнул что-то на своём столе и истерически расхохотался.

– Слышь, Филя, крути живее этого яйцеголового, чего-то у меня очко жим-жим. Валим отсюда!

И бегом по коридорам...

А вот когда мы вышли наружу...

Я никогда не видел пустыню такой красивой. Розовые, плывущие барханы песка. Зелёное, в радужных прожилках небо. Шагоходы, струящиеся в мареве воздуха, выглядели сказочными богатырями и закованными в сталь исполинскими зверями. И под ногами – синяя-синяя трава.

Я мотнул головой. Морок не проходил, он наоборот, казалось, набирал силу и объём.

– Етить-колотить, Соколов, ты это видишь?

– Ага... красиво как... А где все остальные?

03. СЛУЖУ ЦАРЮ И ОТЕЧЕСТВУ!

В ПОМРАЧЕНИИ СОЗНАНИЯ...

Из пустоты вышли полковник и Филимон, тащивший на плече яйцеголового. Это было до того неожиданно, что я чуть его не пристрелил.

– Ох ты ж!

А полковник-то, оказывается, умеет не материться! Интеллигент! А по внешнему виду и не скажешь – настоящий тёртый вояка!

– Заткнись, Коршунов!

Я что – это вслух сказал?!

– Виноват, ваше высокоблагородие!

– Что дальше делать будем? Соколов, ты свой «Святогор» видишь?

– Я его справа от входа оставил. Теперь там берёзы наросли... ничего не понимаю.

Берёзы?.. Справа от пещеры был высоченный камень.

– Коршунов, заткнись я сказ... что? Камень говоришь? Пошли к нему, медленно.

– Кар!!! – огромная черная птица проковыляла к камню и исчезла, а камень поплыл маревом и, внезапно шагнув, превратился в знакомый силуэт «Святогора».

– Грузим его! И сами, это... Ребята, мы кажись, надышались чего-то. Осторожнее!

Зыбкая дымка мигнула и соткалась в «Саранчу».

– Герр Коршунов, что с вами?

– Ты кто, ядрёна колупайка?! А-а-а! – я тряхнул головой. Это ж мой дойч. Вот же напугал, гад! – Помоги нам, Хаген, как тебя там, фон чего-то, мы кажись чего-то ядовитого хапнули. – Я уставился в небо, где сейчас, неторопливо помахивая лапами... или ногами? Лапы же – это, вроде пушистое?.. В общем, неторопливо помахивая конечностями, летели красивым клином крупные крокодилы. И было это так красиво, что я на некоторое время замер, наблюдая их синхронные махи.

Следующее что помню – это дрейфующая мимо меня розовая пустыня, и я лечу над ней, легонько пошевеливая руками. Как крокодилы.

И темнота.

* * *

Наверное, я минут пять пытался понять, что это – колышущееся серое небо или это мои веки изнутри такого серого цвета? Оказалось, это полог шатра под ветром колышется. А я лежу в кровати и привязан к ножкам. Не понял!!!

– Ау! Есть кто? Люди!

– И незачем так орать, – люди, в лице Хагена, обнаружились на соседней кровати, за ширмой. – Вы, герр Коршунов, в адекватном состоянии?

– Чего? Что происходит?!

– Вы пришли в себя, ни на кого больше бросаться не будете?

– В смысле «бросаться»? Да отвяжи меня уже!

Дойч невозмутимо посмотрел на меня, дергающего верёвки:

– Имею неукоснительный приказ атамана, для обеспечения сохранности вашего здоровья, освободить вас только после медицинского освидетельствования.

– Так. Если ты, немецкая падла, меня немедленно не развяжешь, о вассалитете, сука, можешь забыть, как и о пилотировании моей «Саранчи»! Это тебе ясно?!

Он вздохнул.

– Ясно.

Вскоре хитрые узлы на путах были развязаны. Я сел на кровати и покачнулся. Кровь долбанула в голову, и пол ощутимо наклонило.

– Герр Коршунов?.. Вы как?

– Нормаль... ль... но. Щас приду в себя, водички бы холодной...

– Между прочим, его высокопревосходительство господин атаман узнал о предписании медчасти на отстранение вас от боевых выходов на неделю и страшно ругался, – Хаген протянул мне кувшин.

Ах ты, пень горелый, я про дохтурскую бумажку и забыл!

Но водичка пошла как амброзия!

– М-м-м, благодать-то какая. Кисленькая...

– С камбуза лимон...

– Вот ты куркуль! Ох, полегчало. А теперь медленно и печально: давай рассказывай, что это вообще было?

Фон Ярроу уселся на табурет возле кровати и рассказал, что после нашего входа на базу сначала были слышны одиночные выстрелы, потом очереди, потом грохот. И он, Хаген, несколько раз порывался идти мне на помощь, но был остановлен другими пилотами словами, что со мной полковник и хорунжий, и если уж они не справятся, то и он тоже ничем не поможет. Тем более, что все ушедшие на штурм – маги, и он будет только мешаться. Потом выстрелы прекратились, и через некоторое время мы все вышли из базы. Филимонов тащил пленника. А потом стало понятно, что со штурмующей группой не всё слава Богу. Мы вышли из ворот базы и встали, ни на что не реагируя. Топтались, улыбались, о чём-то шепотом переговаривались. Филимонов даже пленника с плеча не снял. Стоял, покачивался и улыбался. Потом хорунжий разбежался и врезался в опору своего «Святогора». Упал, полежал на земле, потом поднялся на карачки. К тому моменту уже всем стало ясно, что с нами совсем не всё в порядке. Хаген подвел «Саранчу», а Никифоров «Святогор». Нас тупо, как дрова, загрузили на шагоходы и отвезли на базу, а в пустые машины посадили вторых пилотов.

Вот такая история.

Меж тем земля прекратила качаться. Не совсем, так, легонько покачивалась. В принципе, очень похоже на сильное опьянение. Вот только я не был пьян. Голова болела, но мысли были ясны.

– Так. Там какой-то газ должен был... А пленник как, жив?

– Да, его уже особисты колют. У этого гада, оказывается, одна порция антидота была, он её себе и вколол. Представляете, герр Коршунов, если такой газ распылить на поле боя, на неподготовленных солдат...

– Вот он гадёныш...

– Ага.

– Давай потихоньку до штаба, надо же узнать, чем всё закончилось, за что геройский я психикой рисковал, – я невесело улыбнулся.

А если бы вчерашняя вся эта красота – да на всю жизнь осталась? Очень сильно захотелось яйцеголовому в дычу прописать, ну так, чисто для профилактики, да и для удовольствия собственного. Земля под ногами легонько-легонько подрагивала. Так что, с Божьей помощью и опираясь на дойча, до штаба я надеялся добраться.

Кое-как оделся. Сложнее всего было справиться с сапогами. Пол шатра пару раз норовил ударить меня, но удалось засранца коварного победить. Вышли из палатки – и упёрлись в незнакомого подпрапорщика, который, как оказалось, бежал именно к нам.

– Коршунов, ты как, на ногах?

Он, что – слепой?

– Ну, стою более-менее.

– К атаману, немедленно!

– Яволь, май фюрер! – вот же нахватался у дойча, то-то посыльный на меня косится. Да и похрен. Дальше Сибири не сошлют. А учитывая, что я там живу, то вообще. – Идём, идём.

Глядишь, за рисковую вылазку в качестве поощрения отпуск внеочередной дадут?

ДАДУТ. ДОГОНЯТ, И ЕЩЁ ДАДУТ

А в штабе все бегают, как подорванные! Лица, словно все срочно по нужде хотят, а толчки заняты. Я вестового за рукав схватил:

– Стоять, служивый, что тут у вас происходит? – на его недовольно-недоуменный взгляд пояснил: – А то меня к атаману вызвали, а тут разброд и шатания...

– Его Высочество, Великий князь Кирилл, прибыл в ставку!

– Ага, – глубокомысленно протянул я и спросил: – Как думаешь к атаману-то надо идтить, ну раз тут такое?

Казак озадаченно кивнул.

– Надо, конечно. Раз вызван – надо. В крайнем случае, пошлют куда подальше.

– Но этим нас не запугаешь, – закончил я его мысль, и мы оба ухмыльнулись.

– Давай, ни пуха тебе!

– Пасиба!

Опираться на Хагена я перестал уже около входа – не калека же, в самом деле. Да и вообще, казак я или погулять вышел? Доковылял до кабинета атамана, но к нему не пустили. Ординарец прям грудью на амбразуру лёг, и не в какую. Иди, говорит в расположение, надо будет – вызовут.

– Так, – говорю, – уже вызвали. Пришёл вот.

Пока спорили, дверь кабинета распахнулась и появился атаман в сопровождении высокого усатого мужчины в офицерском мундире без знаков отличия. Только я решил доложиться...

– А вот, кстати, и он – Коршунов! – радостно скалясь, заявил атаман и ткнул в меня пальцем. Невежливо ткнул, кстати.

– Так-так, Коршунов, значит? – словно бы приценился неизвестный. – Ну-ка, повернись, дай на тебя посмотреть...

А не охренели ли вы все тут?

– Я вам, милсдарь, не девка, чтоб меня в кругаля разглядывать. А старший вахмистр Русского Экспедиционного корпуса!

Незнакомец вытаращил глаза, и, ткнув атамана в бок, заржал:

– А молодец! Казак! Мне нравится! – и, хлопнув меня по плечу, ушёл.

Убедившись, что за незнакомцем закрылась дверь, атаман схватил меня за локоть и отволок к окну. Зашипел:

– Ты совсем берега попутал, Коршунов? Что, весь в медалях, Соколова спас – думаешь, Бога за бороду ухватил? Ты кому хамишь, мерзавец?

– Ваше высокопревосходительство, да кто это вообще? Ни погон, ни различий... Я что, каждому штатскому кланяться должен?

– Ты реально не знаешь, или придуриваешься?

– Ваше высокопревосходительство, Сергей Семёнович, отец родной, вот сейчас обидно было, да! Я когда кому врал-то?! Ну-у... если б только разыграть шутейно, так потом же извинялся первый.

– Великий князь Кирилл это! Приехал детей в столицу забрать.

– Детей?.. – шёпотом поразился я.

– А то ты не слышал ещё? Вся база уже на ушах стоит, разве что собаки новости не обсуждают – и тут ты, непросвещённый спаситель, на мою голову... – атаман встряхнулся, словно удивляясь: чего это он со мной тут беседы беседует, когда у него там такой важный гость, и добавил строгости в голос: – Так! Идёшь к себе, весь день отдраиваешь «Саранчу» и занимаешься вообще приведением всего, что тебя касается, в порядок. Я с тебя ещё спрошу за то, что ты без медицинского разрешения в бой полез! Аника-воин! Завтра с утра чтоб вместе со своим дойчем были готовы!

– К чему готовы-то, ваше высокопревосходительство?

– Да ко всему! – заорал он. – Всё! К себе в расположение шагом марш!

– Есть!

Чётко, по-строевому развернулся и пошагал. На входе вцепился в поджидающего меня Хагена:

– Так! Дойч! Ты про детей великого князя что-нибудь слышал?

Тут нас чуть не снёс очередной посыльный с вытаращенными глазами, и мы почли за лучшее убраться в сторону, за палатку канцелярии, в которой стоял страшно деловой гул.

– Так что там дети?

– Слышал мельком. Дочь и сын.

– Даже так?

– Да. Дочь, насколько я понял – Анна Кирилловна. Вы должны помнить её – сестра милосердия в госпитале.

– Ядрёна колупайка! Так вот что Соколов говорил, чтоб я ей глазки не строил! – и тут до меня дошёл следующий факт. – Погоди-ка! Раз он знал, что Анечка – княжна, то он сам или из приближённых, или её братец и есть!

– Так точно, именно так. Иван Соколов есть великий князь Иван Кириллович, сын великого князя Кирилла Фёдоровича.

Охренеть!

Фон Ярроу некоторое время смотрел на мой обалделый вид, ничего не дождался и осторожно (полагаю, опасаясь травмировать мою и так неустойчивую после вчерашнего психику) продолжил:

– Есть ещё новость. Завтра награждение, но это как будто пока секрет.

– Ясно море! Дальше.

– Дальше есть несколько расплывчатые данные, что вас в числе четырёх особо отличившихся хотят куда-то направить для обучения. Это поощрение и большой почёт. Поздравляю!

– Какого на хрен «поздравляю»? У меня жена через два месяца рожать будет, на отпуск надеялся, хоть повидать её съездить, а теперь как?

– Это уже не ко мне.

– Да это ясно, что не к тебе...

А дальше мы драили «Саранчу», укорачивали до положенной по уставу длины чехол, подновляли камуфляж. Вообще, я подумал, что неизвестно: пошлют ещё в бой или нет, поэтому, пока возможности базы позволяют и казна платит, прогнал шагоход через все возможные тесты, заменил все жидкости и расходники. И даже генератор подгоревший успел поменять. Уханькались, конечно, как чушки – и в краске, и в масле. Зато «Саранча» просто сверкала!

А уже под вечер, после бани, приводили в порядок парадную форму. Там особо стараться не пришлось – пыль стряхнули, и всё. Я ж её и не доставал за всю компанию.

Если честно, спать ложился в некотором мандраже. Не каждый день такое начальство наезжать изволят. Да ещё эта предполагаемая отправка на учёбу, будь она неладна...

* * *

Утром корпус, за исключением дежурной смены, построили на плацу. Все красавцы, парадка, медали-ордена сверкают. Позади строя шагоходы силу России в данном регионе показывают. Внушительно. Пыль в глаза пустить – это военные запросто.

На импровизированную трибуну из заглушенной «Славянки» поднялся великий Князь Кирилл. Сначала речь напутственную произнёс, мол все мы – герои, и в этих песках являем нашим недругам, да и всему миру, тяжёлую длань России. Ну и подобное патриотическое. Умеет всё-таки наше начальство красиво словеса завернуть.

По завершении речи гаркнули троекратное «Ура!», но, как все и ожидали, это был ещё не конец.

На «Славянку» забрался атаман, двинул речугу, что мол все молодцы, но есть среди нас особенные. Ага. Молодцы из молодцов. И вызывает первым Соколова.

Хорунжий, печатая шаг, вышел из строя, а там уже великий князь у столика специального стоит, на столе грамоты почётные, медали да ордена разложены. Атаман объявляет, а великий князь вручать изволит. Ну это понятно. Соколову вешают медаль за проявленный героизм, и он, печатая шаг, уходит обратно в строй. А я то думал, что он останется рядом с батей. По-любому, уже все всё знают. Секрет Полишинеля, едрид-Мадрид.

Потом вызывали всяких отличившихся. Долго.

Вот, ей-Богу, можно же было, если трое медаль «За храбрость» получают, и вызвать их сразу всех троих? И вручить сразу всем трём! Так нет же – персональный вызов, для уважения! Как бы великий князь, представляющее Императора лицо, каждому отличившемуся отдельно благоволение оказывает.

Но жарко же.

Солнце сирийское прям в темечко долбит.

Минут сорок стояли, награждались. К нашей чести, почти все отличились. Явных залётчиков не было, и даже на пьянке в неурочное время никого не поймали. Только вот меня чего-то не зовут. Неужели пролетел? Странно, атаман же явно сказал про завтрашнее, чтоб готовился... ну, сегодняшнее. Да и немчура тоже. Стою, нервничаю.

А великиий князь и Атаман, похоже, подходят к завершению. И ни слова про меня, любимого! Оно, конечно, не за-ради медалей мы тут. Но хоть грамоту-то дали бы. Жмоты.

– И в завершение награждения, этой почетной для меня церемонии, – начал Кирилл Фёдорович, – хотелось бы отметить ещё одного казака Русского Экспедиционного Корпуса. Илья Коршунов, выйти из строя!

– Есть! – сделал положенные пятнадцать шагов, вытянулся перед великим князем.

Одобрительно осмотрев мой иконостас (а что, есть чем гордиться!) Кирилл Фёдорович улыбнулся и обратился к строю РЭКсов, а не ко мне.

– Всем вам известна беспримерная боевая доблесть данного казака. Я бы сказал, лихость! Но один из подвигов заслуживает особенного к себе отношения, – Великий князь многозначительно оглядел строй: – За спасение члена императорской фамилии Божией милостию Андрей Первый, Государь Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая, награждает Коршунова Илью золотой именной саблей!

Вот тут по рядам вздох пронёсся.

Великий князь принял из рук адъютанта оружие в нарядных ножнах, эфес с витиеватой надписью «За храбрость!» и впрямь горел золотом, да ещё и камушки, кажись, поблёскивали. Я принял саблю двумя руками (дрожащими, мать его!), поцеловал:

От волнения запершило в горле, еле осипшим голосом прохрипел уставное:

– Служу царю и Отечеству!

А Великий князь, оказывается, ещё не закончил.

– Помимо сего, за проявленную храбрость... – тут, к моему изумлению, пошло перечисление всех вообще моих воинских заслуг и отличий, начиная аж с первого контракта и до эпизода с «Саранчой» и Соколовским «Святогором», который все упорно именовали жертвенным спасением Великого князя, дальше внезапно снова пошёл императорский титул, да полный, на две минуты, – ...и прочая, и прочая дарует Коршунову Илье Алексеевичу потомственное дворянство с выделением наследных земель в Иркутской губернии.

Великий князь вручил мне обтянутую шёлком папку с тиснёными золотыми буквами, внутрь которой была вложена сама грамота о пожаловании.

Строй вздохнул второй раз. Я изо всех сил удерживал челюсть и вообще лицо.

– Помимо сего, Государь своим волеизъявлением производит старшего вахмистра Коршунова досрочно в чин хорунжего...

Это ж через чин!

– ...а также жалует ему императорскую стипендию для получения высшего боевого магического образования в Новосибирском университете магии. В случае же, если хорунжий Коршунов завершит обучение с отличием... В чём, лично я нисколько не сомневаюсь! – высокородно осклабившись, вставил благодушную ремарку великий князь Кирилл, – ...отправить данного казака на годичные курсы повышения воинского мастерства в Тверское командное училище!

04. В ОТВЕТ

УСУГУБИЛИ

Вот это ни хрена себе!

В голове бешено скакали мысли.

Две «вышки» практически с неба упали! Да ещё и землицы отсыпали. Главное, чтоб не в неудобьях. Ну если она просто в запустении или быльём поросла, то это не страшно – поднимем, распашем. Да даже если залесела, тоже ничего – вырубим. Ещё и в плюсе будем. Вот папаня с матушкой рады будут! А про Серафиму и говорить нечего. Дети сразу дворянами будут. О как!

А великий князь продолжал:

– Также командование решило премировать данного казака тремя месяцами отпуска с сохранением положенного по чину жалованья. Дабы мог подержать на руках первенца, что вот-вот у него ожидается! – строй казаков одобрительно загудел. Не каждому удавалось присутствовать при родах дома, и все понимали, какой это истинно княжеский подарок. – Ну вот теперь можно и «Служу царю и Отечеству!» кричать.

Это он уже негромко мне.

– Служу царю и Отечеству!!!

Вернулся в строй, удостоился нескольких хлопков по спине и даже завистливого: «Везет же некоторым!» Ну, это мы отметаем с негодованием. Не везёт, а заработал. И потом, и кровью. Так что нечего тут! Но всё равно лыба на лицо лезет, прям челюсти свело. Домой, к Серафиме... Домой! И не просто так, а прям геройски! А что, я такой!

Пока гонял мысли приятные, начальство наше закруглило почётное награждение и скомандовало разойтись. Но служивые ещё долго толклись на плацу, сбившись в несколько групп, поздравляли отличившихся, хлопали по плечам, отбывающие обменивались памятной информацией, буде ещё доведется служить вместе, или если кому рекомендации понадобятся. Всё-таки, если великий князь за тебя словечко замолвит – это ж о-го-го, какая протекция! Меня вообще собирались качать, еле отболтался, что, мол, после химической атаки слаб ещё.

Соколов вывернулся из толпы и подошёл ко мне:

– В Новосибе найдёшь меня.

Я слегка вытянулся:

– Как скажете, ваше высочество!

Он аж обиделся:

– Ты что, Илюха? Думаешь, отец приехал – я слово своё забуду? Мы с тобой теперь боевые товарищи! Ты – Илья, я – Иван, и безо всяких высочеств, понял? Если тебе так трудно, можешь считать это прямым приказом. Чинопочитание и при дворе поперёк глотки стоит... И чтоб на «ты», понял?

– Да как не понять? Понял, конечно. Значит, в Новосибирске найду. Где искать-то хоть?

– Так, полагать надо, где-то в соседних казармах... тьфу!.. общежитиях будем. Экстернатура недалеко от боевых размещается.

– А я разве на экстерн иду?

– Тю! А ты не понял, что ли?! Папаня расстарался, за тушку мою спасённую записал тебя на экстерн. Это когда пять лет за один год, когда знания в тебя будут вбивать ускоренно и эликсиры всяческие секретные, которые ускоряют впитывание всяких премудростей, в тебя будут лить. Прямо скажем, очень быстро и очень дорого. Не то что я, горемыка, ещё три года доучиваться буду, как простые смертные...

– Вот это новость, – я помолчал. – А ты чего не так же?

Он взял меня за локоть и отвёл в сторону, подальше от чужих ушей.

– Слушай, Коршун. Сила у меня совсем небольшая, а экстерн... он с точки зрения роста рисковый. Всё может замедлиться. А может и не замедлиться, тут уж как повезёт. Да ещё есть подозрения, что эликсиры, которыми меня пичкают, чтоб в силе подтянуть, могут войти в критическое взаимодействие с экстернатовскими. Боятся, как бы от гремучей смеси не выгорел да пустоцветом не стал. Говорят: чрезмерный риск, – на краткий момент он стал поразительно похож на своего отца. – Они и так надо мной трясутся, еле-еле в РЭКсы сбежал. Так что пилить мне ещё до конца обучения и пилить... Но ты-то таких проблем не имеешь, тебе можно! Эх! Я бы и сам, с огромным удовольствием... Там в этом году такой класс подбирается, – он помолчал, а потом ухмыльнулся, – ох, прям предвкушаю, какой ты шорох наведёшь в том гадюшнике...

– Прям уж гадюшнике?

– Ну... Не все там гадюки, – Иван усмехнулся. – Некоторые – жабы. Да не дрейфь, не страшнее розовых крокодилов!

И ушел, Сокол наш сизокрылый.

– Мои были жёлтые... – задумчиво пробормотал я ему в спину.

Жабогадюки, значицца? Ну-ну. Жаб, говорят, франки за милую душу трескают, а гадючий яд матушка вполне в настойки бодяжит – где для излечения больной спины, а где и от апоплексических ударов и прочей гадости. Не у всех же деньги на целителей есть, а кое-кто принципиально безмагическим способом лечиться предпочитает.

Китайцы, кстати, змей тоже жрут. Хотя эти жрут вообще всё что ни попадя. Может, от того и плодятся как оголтелые...

А ускорить обучение – дорогого стоит. В прямом и переносном смысле.

За спиной стоял терпеливый Хаген, ждал своей очереди:

– Поздравляю вас, фрайгерр Коршунов!

– Погоди-ка! А чего это: то всё «герр», а теперь по-другому?

– Государь император даровал вам потомственное дворянство и земли. Теперь так. Соответствует, – и, кажется, дойч таким положением дел был очень даже доволен.

– Эвона как. Ну, понятно, пусть.

– Пройдёмте в расположение, отметим, – а глаза у самого этакие заговорщицкие, но лицо держит невозмутимое.

Ладно, пошли.

А там прямо у моего шатра столы накрытые стоят! Техники выстроились, при параде все, ордена-медали сверкают. И у некоторых аж такой иконостас, завидки берут. Ну, думается, к ихним годам у меня не меньше будет. Техники же – все дядьки возрастные, кто из бывших пилотов, а кто и с самого начала в ремонт ударился. И вот не надо думать, что я это в уничижительном смысле. Грамотный техник – он на вес золота.

Кто твой шагоход отладит-залатает? Иногда с боевых приползаешь на честном слове и на одной ноге, а к следующему выходу машина должна быть на «ять!». Вот и думай. Ты к техникам с пренебрежением, а они потом к тебе с холодной душой. Всё в рамках – и не придерёшься. Вроде, сделано по правилам и уложениям, а машина воевать не хотит. А вот если техник с желанием да прилежанием твоего механического друга обиходит, выполнять задания становится много проще. Дома, в Карлуке, у меня три своих техника, местные. Тоже, кстати, в возрасте.

– От уважили, братцы!

Я оглянулся на Хагена. По-любому же, знал! Что, предупредить не мог? Проставиться надо, а где прям щас взять? Но, к чести дойча, он мои сомнения понял и кивнул на шатёр. Я заглянул, а там прям посреди шатра три ящика беленькой стоит. От это нормально! На всех хватит!

– А ну подсобите, братцы!

Толпой вытащили ящики, там еще оказалось несколько картонных коробок с провизией. Даже мясо копчёное нашлось. Редкая по местным меркам свинина. А уж духовитая, слюна сама во рту образовывалась, как у тех собачек дохтура Павлова. Ну и усугубили. Отметили и моё дворянство, и отпуск, и всякое разное.

Потом ещё усугубили, потом, поскольку беленькая закончилась, пили коньяк. Много коньяка. Откуда взялся коньяк, я отчётливо доложить не могу. Только Соколова помню, поднимавшего тост «За воинскую элиту России!» Когда он на пьянке появился? Потом атаман тосты говорил, а я стопку с золотой сабли пил. Потом пилоты (о, и пилоты были!) атамана качали и даже не уронили... Потом шампанское открывали кинжалами... Потом... потом не помню...

* * *

Утро было тяжкое. Головушка бобо, во рту кака, только что денежки не тютю. Поскольку денежки я на вчерашний банкет не тратил. Но было очень тяжко. Причём, это я ещё в своём шатре себя обнаружил. Даже на кровати. Правда, в парадной форме. Токо что без сапог. Кто меня уложил – ваще не в курсе. Надеюсь, сам, на автопилоте дошкандыбал.

Пока наматывал портянки, голова так кружилась, что чуть не опозорился блевантином. Натянул сапоги, достал из планшетки запасную материну лечилку (не уверен, что смогу сейчас без последствий наклониться к сундуку) вышел из палатки.

И начался ад.

АД

Первым взлетел на воздух арт-склад. Знаете, это могло бы показаться даже красивым, если бы не было так страшно. Дымно-огненный фонтан рванул в небо, а земля в ответ долбанула в ноги. Я слегка присел и через мгновение понял, что ноги дисциплинированно (и весьма стремительно) несут меня в сторону ангаров.

Как я оказался на бронеколпаке «Саранчи», уже не помню. В голове билось только: «Не успеваю!» Чего «не успеваю», похмельный мозг объяснить не мог.

Лязгнув, выпрямились опоры, и «Саранча», элегантно танцуя, вылетела из ангара. Когда Хаген успел занять место пилота, я не увидел, да это и не важно было. Главное, он вел шагоход сквозь хаос боя, в который превратилась база РЭКсов. Между ангарами мелькнул «Святогор» Соколова, он махнул кому-то мечом и прикрылся щитом от прилетевших ракет. Дым взрывов окутал шагоход хорунжего, и что уж там случилось, я не видел.

Я долбанул пяткой в крышу «Саранчи» и крикнул в люк:

– Налево!!!

Если есть ракеты, значит машины, их несущие, в большинстве своём слабо бронированы. И, значит, «Саранче» там – самое место!

Хаген дёрнул головой и виртуозно вписал шагоход в поворот между чадящим «Змеем» и углом склада. Я проводил взглядом «Змей» и пожелал, чтоб это был не полкан. Да вообще, мысленно дал себе пощёчину – чтоб никто из наших не погиб! «Но это вряд ли...» мелькнуло подленькое соображение, и я, мотнув головой, отогнал его.

Мы выскочили на то, что вчера было парадным плацем. Прям посреди площади валялся почти пополам разорванный «Шевалье», если я правильно разобрался в обломках. Интересно, чем это его так? Пока проскочили плац, успели словить несколько очередей из пулёметов – но странно, что мелкашки. И даже не 14.5, скорее всего, трёхлинейные. В кого они тут из такой мелочи стрелять собрались? Кто эти загадочные «они», и так было понятно – франки. Видимо, сильно за свой иностранный легион обиделись и за дохтура стыренного.

Поэтому англский «Кнайт», чуть не надевший наш шагоход на свое исполинское копьё, как на булавку, стал очень неприятной неожиданностью. Сговорились, суки! Ну, это вам не поможет!

Хаген отправил «Саранчу» в прыжок – даже не предупредил, гад! – зато я успел всадить «Кнайту» в открытый, вопреки всем уставам, верхний люк пару Ильиных огней. Жарко тебе было? Проветриться решил? Воздуха свежего глотнуть? Ну так огня глотни!

«Кнайт» остановился, словно в стену врезался. Потом неловко занес правый манипулятор, постоял так пару секунд – и грохнулся. Всю эту картину я увидел, уже трясясь на уносящемся с плаца шагоходе. Хаген не собирался терять скорость.

Вылетая у воротам, я уже примерно знал, что там увижу. Но реальность оказалась еще хуже. Воротного комплекса и части оборонительной стены просто не было. Вообще. Лунный пейзаж с кратерами, как те, что в обсерватории показывали. И за этими развалинами стоял десяток «Бомбардиров» и методично плевался ракетами вглубь нашей базы.

И тут одинокий МЛШ!

Как мишень, прямо по центру.

А вот Хагену было на это наплевать. Он ещё ускорил шагоход и понёсся прямо на строй «Бомбардиров». Это уже потом он мне втирал, мол: у них скорость наведения при смене оружия падает, и, значит, можно вот так прямо в лоб... Я так думаю, что просто фуражку с башни сорвало в бою. С кем не бывает? Короче, несёмся мы прямо в лоб шеренге.

«Эх разойдись, всех зашибу!»

И они... расходятся!

– Э-э-э... Не понял?

А мой дойч заправил «Саранчу» в проём расступившихся «Бомбардиров» и, проносясь мимо, рубанул правого по шарниру манипулятора!

Я мельком увидел удивленное лицо франкского пилота и добавил воздушным кулаком в бок вражьей машины.

«Бомбардир» начал заваливаться и толкнул своего собрата. Тот неловко осел на манипулятор и толкнул следующего – правая сторона шеренги начала сыпаться, как ряд доминошек, и прекратила стрельбу.

И то дело!

Хаген завернул круто влево, почти положив шагоход на бок. Если честно – думал, сейчас из бронекармана вылечу. С трудом разжал сведённые на поручнях пальцы и воткнул среднюю Ильину молнию в спину ближайшему франку. А ему и хватило! Бил-то я прямо в самую тонкую броню! Кто ж в тылу толстую-то ставит? Как-то нелепо шагнув вперёд, вражеский шагоход задымил, и мотор его заглох.

Минус два. Ну два с хвостом, там же ещё непонятная возня справа происходит, завалившиеся «Бомбардиры» разбираются в ногах, пытаясь нормально встать. И пока не стреляют – нашим плюс!

А Ярроу зарядил длинную очередь из крупняка в здоровенные короба пусковых установок ракет крайнему, почти поднявшемуся «Бомбардиру».

Жахнуло настолько здорово, что я, несмотря на щит, оглох на правое ухо. Франкский шагоход разметало по песку мелкими детальками. Да так качественно, что сильно зацепило соседа. Тот присел от взрыва, а вот выпрямиться уже не успел. Откуда-то из базы прилетел чей-то выстрел и начисто снес ему бронекабину.

Вот это снайпер! Царский выстрел.

Внезапно, словно очнувшись, левые «Бомбардиры» принялись поливать нашу с Хагеном «Саранчу» из всего оружия. Но мы, собственно, и не собирались останавливаться рядом с ними и по широкой дуге ускакали за обломанные стены базы.

И вот тут я оченно заценил тканевое покрытие нашей машины. Мелкие обломки от взрывов ракет, мерзко шурша, втыкались в бронеткань, но пока от пробитий Бог миловал. Всё-таки умные люди уставы писали. Положена бронеткань как чехол – значит, должна быть!

К слову, мне по горячке боя такие дурные мысли всегда в голову лезут. Вот я ещё уставы не обсуждал! Да и с кем? Хаген вон вообще разошёлся, какой-то дойчский гимн орёт. Эк его горячкой-то накрыло. У нас некоторые казаки в таком состоянии та-акие подвиги совершали! Но и гибли тож, этого не отнять... Ну, Бог не выдаст – свинья не сьест.

А на базе творилось странное. Такое впечатление, что изначальный план боя франками и англами был похерен целиком и полностью. Они сражались каждый с каждым. Лично видел, как два «Кентавра» месили полудохлого «Центуриона», не обращая внимание на «Кнайта», которого добивал «Богатырь». И посреди этой чудовищной мясорубки летала маленькая «Саранча», внося, так сказать, свой вклад...

Сам-то бой, после того как мы смотались от «Бомбардиров», длился недолго. Ежели бы англы с франками совместно выступали, тогда рэксам было бы кисло. А так, когда они ещё и друг с дружкой воюют – это ж совсем другой коленкор! Наши вояки воспряли и неслабо вваливали недругам.

Под конец ТАШ «Лидер» зажали у здания штаба и три «Воеводы» тупо отрубили ему всё, что торчало. А торчало, я вам скажу – моё почтение! Тяжелый Атакующий Шагоход – это вам не фунт изюму, это лучшая боевая машина англов.

Только оченно зря она на рэксов полезла. Теперь наши механики её тщательно осмотрят (а, может даже, и отфотографируют), а потом ка-ак по винтикам разберут! И все секреты англские вызнают. Ну или почти все, всё-таки школы машиностроения разные. Подход разный.

После боя выживших собрали на злосчастном плацу, с которого уже уволокли крупные обломки «Шевалье», ну а на мелочь старательно не обращали внимания. И устроили разбор полётов. Кстати, Соколов в заварухе выжил и стоял перевязанный, как мумия, один чуб на башке задорно торчал да глаза сверкали. И чего в госпитале не лежится?

Вышел атаман – жив, курилка! И для начала разнёс группу охраны, которая прошляпила атаку. Про разведчиков пришлось помолчать минуту – ибо погибли все. А из охраны уцелело четверо. Вот они и огребали за всех оптом. Досталось и контрразведке, ибо слишком вовремя атака была. Люди – и не только награждённые, а и товарищи их – выпили, расслабились... И вот результат! Короче, получили все на полную катушку.

После построения вернулись в ангары, а там как бы не ещё большая разруха. По нашему-то особо не прилетело, просто потому, что капонир для МЛШ маленький, а вот остальным досталось.

И, к слову, оказалось, что по базе полно разбитых броневичков – и англские и франкские. Это они пригнали именно чтоб гражданский персонал изничтожить. Решили вообще стереть базу РЭКсов. А вот хрен им!

05. ВСЁ БЛИЖЕ

РАЗБОР ЗАЛЁТОВ

Только с техниками сняли крепление правого манипулятора, как прибежал вестовой, вызвал к начальству. И меня, и фон Ярроу. Естественно, выражаясь Хагеновским штилем, проследовали без замедления, даже переодеваться не стали. Какие переодевания, такое творится!

Явились, доложились. И нас представьте – сразу! Без проволочек! Чуть ли не под руки! – препроводили в кабинет к атаману. А там уже и старший великий князь, и Соколов, и особист наш, и ещё пара гражданских. Ну, и атаман, конечно. На столе какая-то странная аппаратура техническая лежит, и они все, перебивая друг друга, голосят, в неё тыкая.

– А вот и герои наши! – со значением посмотрел на нас великий князь. – И почему я не сомневался, что это опять Коршунов, а?!

– По вашему приказанию, хорунжий русского экспедиционного корпуса Коршунов прибыл!

– Да не тянись! – Кирилл Фёдорович ткнул пальцем в аппаратуру: – Знаешь, что это?

– Никак нет. Смею предположить: прибор какой-то? А должен знать?

– Да нет... Но ты, сизый голубь, поясни-ка при всех, зачем на толпу франков полез?

Тут неожиданно из-за моей спины вылез Хаген:

– Смею доложить, ваше императорское высочество! Господин Коршунов не имел возможности выбирать направление движения. Пилотировал «Саранчу» я.

Внезапно повисла пауза, и все присутствующие уставились на Хагена, словно на заговорившую собаку.

Великий князь обошёл стол и остановился напротив нас, внимательно переводя взгляд с одного на другого.

– Ну-с, раз пилотировал, докладывай.

Атаман аж выдохнул неслышно. Понять его могу. В этих конвенциях чёрт ногу сломит, кого там куда, и кто за что отвечает. А вдруг нельзя было вассала пилотом назначать? Он же только временный подданный, до каких-то там пределов. Может, его и вовсе при армии держать нельзя было?

Но если великий князь молний не мечет – пронесло.

Хаген, словно не замечая секундной напряжённости, прищёлкнул каблуками и вытянулся в струнку:

– Выполняя пилотирование малого лёгкого шагохода «Саранча», я получил от фрайгерра Коршунова приказ продвигаться в направлении техники, снабжённой ракетным вооружением...

Эк, красиво выглядит рёв «Налево!» в казённом исполнении, – между тем подумал я.

– ...Поскольку со стороны КПП шёл активный огонь, – продолжал Хаген, чётко глядя прямо перед собой, – я направил МЛШ туда, – тут он слегка запнулся. – Но оперативная обстановка на базе в тот момент была такова, что мы выскочили на них в лоб.

– И что же? – великий князь приподнял свои аристократические брови и слегка прищурился. – Каков был ваш план? Выбегает на строй франкских шагоходов англский «Локуст» и начинает их бить? Да? Что, Коршунов? Так?

– Так точно, ваше императорское высочество! – не хуже немца вытянулся я. – А как ещё-то? Не смотреть же на них!

– А как ещё... не смотреть же... – задумчиво повторил великий князь, потом неожиданно хихикнул. – Ой, не могу, господа, да это же анекдот! «А как ещё-то?» – он опёрся о стол и начал ржать. – «Не смотреть же?» – и вся компания грохнула хохотом.

Мы стояли с Хагеном, изо всех сил сохраняя невозмутимые рожи. Такое начальство! Тут не там хихикнешь – враз по шапке получишь. Атаман и то вон, вроде ржёт, а сам косяка давит, чтоб, значицца, из протокола не выпасть.

Великий князь отсмеялся, промокнул перчаткой выступившие слёзы:

– Ну, а если серьёзно? – он посмотрел на меня как-то хитро.

Неужто думает, дурак я совсем? Я снова прищёлкнул каблуками:

– Ваше императорское высочество...

– Уж не тянись так! – поморщился великий князь. – Да проще изъясняйся, не на параде, чай.

– Есть не тянуться! – я посмотрел на него прямо: – Просто обычно ракетные шагоходы слабо бронированы. А у нас – МЛШ с доведённой скоростью. Ни одна вражеская машина просто не успела связать нас боем. Появлялся несколько призрачный, но всё же шанс сбить хотя бы часть атаки.

– Ну вот, – великий князь расплылся в улыбке, – другой разговор, – он переглянулся с неизвестными мне гражданскими, и те слегка кивнули.

Чё уж они там между собой секретничали, мне дела нет. Интереснее было другое. Атаман, словно дождавшись нужного сигнала, кивнул на распетрушенный прибор:

– Гляньте, ребятушки, что нас всех сперва чуть не угробило, а потом помогло двойную атаку превозмочь. Это изобретение нашего петербуржского профессора Попова, творчески доработанное итальянцем Маркони – «рацио». Связь беспроводная между... да между чем угодно. И на франкских шагоходах такая вот тоже стояла. А на англских – нет! И когда «Локуст» атаковал позицию их «Бомбардиров», сразу несколько франкских машин передали в эфир сообщение о коварной атаке англов. Это доподлинно известно от одного из выживших и допрошенных франкских пилотов. Они до сих пор уверены, что только предательство англов помешало им захватить русскую базу.

– Так вот они чего меситься меж собой начали! – не удержался от возгласа я.

– Именно, – великий князь сделался серьёзен. – И в наших интересах, чтобы франки продолжали так думать. А англы чтобы думали, что франки первыми на них напали, – он прошёлся вдоль стола, разглядывая трофейное «рацио». Глянул на нас сбоку, по-птичьи: – С кем вы успели поделиться этим эпизодом?

Мы с Хагеном переглянулись:

– Пока ни с кем, ваше императорское высочество! – ответил я за двоих. – Не до того было.

– Вот и отлично. С этого момента вы не говорите о нём ни с кем, кроме особо уполномоченных специалистов.

– Это что же, ваше высочество... – растерянно пробормотал я. – Это, получается, из-за нас с Ярроу франки с англами сцепились?

– Выходит, так, – согласился Кирилл Фёдорович. – Но никому, даже под страшным секретом, даже самым близким вы не имеете права доверить эту тайну. Отношения между Англией и Францией заметно расстроились. Сейчас они обмениваются гневными нотами, и мы надеемся, что конфликт не удастся загасить в зародыше, тем более, что поступила информация о нападении двух франкских патрулей на англские транспорты – а ведь полтора последних года они находились в состоянии перемирия, изрядно портя нам кровушку своими дружными выступлениями. Вам удалось разворошить это осиное гнездо. И я даже не знаю, на что такой подвиг тянет.

– Так мы же не специально! Это же случайно получилось.

– Да подавляющее большинство вообще всех подвигов «не специально» и «случайно». А оставшиеся – от разгильдяйства, – он помолчал. – А тут и вовсе смесь получилась. У одних разгильдяйство, а ты потом «не специально»... Ну, будем думать и поможем им не успокоиться на достигнутом.

На посошок с нас и атамана взяли подписку о неразглашении, и мы с Хагеном поплелись в расположение.

– Досадно, – я потёр затылок, оглядываясь – не слышит ли кто, – такое дело провернули...

– И даже не похвастаешься, – согласно продолжил Хаген.

– Да уж. Братцы подвигами козырять будут, а мы в сторонке стоять...

Молча прошли полпути до капонира. И тут я вспомнил!

– Слушай-ка, а у нас, между прочим, ещё «Кнайт» на счету!

– Точно! – Хаген обрадовался. – Я и забыл про него!

– А тоже нехилая добыча.

Дальше мы топали гораздо веселее.

МИРАЖИ

Знаете, что это? Это картинка, которая висит в пустыне. Говорят, что это настоящие оазисы и даже города – только находятся они не там, где тебе кажется, а гораздо, гораздо дальше. Да ещё словно специально издевается над человеком. Ты вроде подходишь – а мираж дальше и дальше с каждым разом отодвигается.

Коварная штука.

А чего я о миражах вспомнил? Похоже, с обещанным отпуском у меня то же самое происходит. Приказ есть, всё будет – только вот когда? Раненых на базе получилось довольно много после последней заварухи. Пока прибудет пополнение, пока оно слаживание пройдёт – кто на боевые-то ходить будет? Вот и думайте...

Прошло две недели. О недавнем нападении на базу напоминала только кое-где незакрашенная гарь на стенах. Потому что первым делом – боеспособность, а красота потом.

Нет, понятно, что с большой Родины прислали и материалы, и новичков, но всё равно весь личный состав трудился, не покладая рук. Лично я засыпал, как говаривал отец, «уже завтра», а до восхода солнышка – снова на ногах. Где гарантия, что англы с франками не очухаются да снова против нас не сговорятся? Лучше отоспаться попозже, чем в труповозке, так что пахали мы не за страх, а за совесть. И вскоре из разворошённого муравейника база вновь превратилась в настоящий боевой механизм.

В очередной понедельник, прям с утра, в капонир к «Саранче» прибежал вестовой, и нас с фон Ярроу вызвали в штаб. Как оказалось, не только нас с ним. Под навесом, в ожидании приглашения пред ясны очи, тёрлись ещё человек пятнадцать бойцов. Все покоцанные, кое-кто ещё бинтами перемотанный, но весёлые и по-хорошему злые.

– Ну что, служивые, колитесь, кто знает, зачем нас всех вызвали?

– Да мы как бы сами в ахере! У меня работы – конь не валялся. Я ж с боевого, только лицевую броню заменили, еще правый манипулятор...

– Да у всех дел полно. Но отцы-командиры, чую, ещё щас подвалят.

– Это они могут.

Но опасения наши совместные остались напрасными.

Из палатки вынырнул сотник, и группа быстро приняла вид небольшого строя.

– Так, ребятушки, вижу, все здесь. Слушай мою команду! Ваше последнее здесь задание: идёте с конвоем к воздушному порту...

Дальше он начал перечислять пофамильно: кто – пилотом и на чём, кто свои недоремонтированные шагоходы на базе оставляет и идёт нагрузкой – стрелками, а кто из недолечившихся и просто пассажирами.

– С вами идёт МЛШ «Саранча», поэтому последняя ваша миссия будет называться «Команда-ураган», – объявил сотник. Не знаю уж, мож, от себя присочинил. Ребята заухмылялись. – Бдительность не терять! Коршунову на сюрпризы везёт. Сопроводите цистерны в одну сторону, с дирижаблем прилетели новички. Пилоты «Святогоров» – встретите смену, инструктаж проведёте, они на ваших шагоходах вернутся, а вы на родину. Коршунов!

– Я!

– На твой шагоход в дирижабле зарезервировано место. Двадцать тонн?

– Чуть меньше.

– Ну и хорошо, что меньше, меньше – не больше! Лишний вес подарками для жинки и дитю будущему забьёшь!

Казаки грохнули хохотом.

– И ещё. Там на твоё место «Алёша»* прибывает. Ты поговори с ним. Подскажи что. Мож, хитрость какую. Всё ж таки, ты у нас самый живучий оказался.

* МЛШ «Алёша Попович».

– Есть поговорить, ваше благородие!

– Засим, господа, поздравляю вас с досрочным завершением контракта. Сей же час проследуйте в канцелярию, получите последнее денежное довольствие, премиальные, всё как положено. Разойдись!

Строй разобрался быстро. У многих оставались ещё мелкие незавершённые дела, в которых обязательно нужно было поставить точку перед отбытием.

Ноги несли меня в сторону палатки, в которой сидел наш полковой кассир, а в голове крутилось: какие такие подарки? Я ж с базы ни ногой. Ну, в смысле, только на боевые. У нас, конечно, была на базе пара небольших магазинчиков, но там только пожрать чего-нибудь вкусного да выпить. Ну и средства для обихода походного, мыла всяческие, бритвы, нитки-иголки и прочее подобное. Не везти же мне домой в подарок Симе нитки? Ага, особенные, сирийские...

Пока толкался у палатки, получал деньги – кстати, не обманули совсем, и за отпускные месяцы сверху доплатили – гонял мысли разные. Так задумался, что в себя пришёл только от хлопка по плечу:

– Коршунов? Илья? Чего не отвечаешь? – незнакомый сотник в новенькой, невыгоревшей форме, улыбался мне и протягивал руку, – Свиреев Яков, будем знакомы! А то я уж наслышан, дай, думаю, с легендой рэксов поручкаюсь!

– Так точно, Коршунов. А чему обязан, ваше благородие?

– Приказ великого князя, следуй за мной. Да не боись, всё хорошо!

– Чё мне бояться-то? Времечко только поджимает, как бы на крайний выход успеть, меня ж в боевой ордер записали, а ещё собираться...

– Вот о собирании и речь, – непонятно подмигнул сотник.

Впрочем, шли недолго. В большом длинном ангаре, заваленном всякими вещами, Свиреев ткнул пальцем в здоровенный темно-синий деревянный ящик.

– Забирай!

– Э-э-э, позвольте поинтересоваться, ваше благородие, – а чего это?

– Твои подарки для родни и жены.

– Мои?!

– Твои, твои. Как было вынесено решение отправить тебя шестнадцатым рейсом до родины, великий князь Кирилл Фёдорович приказал помочь закупить тебе подарков. Это дочка его и сын настояли, сильно по душе ты им пришёлся, цени! Ну, я и отправил нарочных в Дамаск. Ты уж извиняй, чего там они накупили, я не в курсе, сам видишь, что на базе творится. Они только сегодня возвернулись.

Я присел, попробовал приподнять ящик за металлическую ручку. С-сука, да он же совсем неподьёмный!

– Ваше благородие, так я ж его с места не сдвину!

– Это, милейший, проблема для нас несущественная. Семёныч! – неожиданно заорал он. – СЕМЁНЫЧ!

Из глубины ангара, ловко лавируя между разнокалиберными тюками и ящиками, колобком выкатился наш каптенармус:

– И незачем так орать, ваше благородие, я и с первого раза всё отлично слышал, – Семёныч, даром что чина невысокого, даже с подполковниками был на короткой ноге, не то что с сотниками. Властелин пустыни! Найти и предоставить он мог практически всё что угодно. Или не найти. – Чего изволите?

– Сопровождающих выдели, будь другом, – Свиреев задумчиво посмотрел на ящик, потёр бритый подбородок и решительно закончил, – четверых! Пусть вот этот ящик доставят к капониру Коршунова. Срочно!

– Слушаю-с! Срочно, так срочно, – и уже в свою очередь оглушительно заорал: – Иванов! Козленко! Ко мне!!!

– Вот ты сирена пароходная! – сотник потёр ухо.

– Звиняйте, ваше благородие, просто не услышат оне нас, далеко.

– Ну, что ж, мавр своё дело сделал. Дальше, Коршунов, тебе с этим разбираться! – сотник хлопнул меня по плечу и ушёл.

А я стоял, пялился на неожиданно свалившийся на меня ящик и напряженно думал. «Как я эту хрень транспортировать буду? Если только к «Саранче» сбоку примотать?». Из раздумий меня вывел Семёныч.

– Ты это... Когда подотчётное имущество возвращать будешь?

– Какое ещё имущество? – с сразу проснувшимся подозрением переспросил я. У нас с каптенармусом были долгие и сложные взаимоотношения. Поскольку «Саранча» – шагоход личный, то Семёныч всячески пытался зажать разное потребное для ремонта и прочее. Причём, для машин государственных он не скупился совсем. Такой вот выверт сознания, понимаешь.

– Так... шатёр казённый, мебель походная и прочее. Дойч твой... всю плешь мне выел, морда немецкая дотошная. Отобрал, можно сказать, последнее! Но молодца, уважаю! – неожиданно закончил каптенармус. – Значицца так, щас мои бойцы эту бандуру к тебе в капонир упрут, и там всё под сдачу по описи примут. И тебе меньше мороки, и мне. Идёт?

– Я пойду – и оно пойдёт! Годится, Семёныч.

– Вот и хорошо.

Пока трепались, к нам из глубины комнаты, вылезли два дюжих бойца.

– Живей, живей! – раздражённо поторопил из каптенармус. – Дел сегодня по горло, они еле ноги волокут!

– По вашему приказанию... – забасил один.

– Бросьте это! – Семёныч махнул рукой. – Наприсылают дуболомов... Где ещё двое?

– Склад запирают, – куда менее почтительно и более деловито ответил второй.

– Склад... Живо их сюда, вдвоём – пупы развяжутся! Этот ящик – в капонир к «Саранче». И аккуратненько там! Пломбы не сорвите, а то будет вам по шеям от самого великого князя. Так прилетит, замучаетесь зубы собирать.

– Ясно, – подобрался второй, видать, более опытный.

– Сразу у Коршунова примете под опись казённое имущество – и сюда. Всё уяснили?

– В лучшем виде сделаем, – уверил второй.

Сочтя распоряжения достаточными, Семёныч развернулся ко мне и, сунув руку куда-то в свёртки, неожиданно вытащил плоскую коричневую бутылку.

– На! Дойчу своему отдай! Маладца! Бульдожина! Уважаю. Мне б его – ох я бы помощничка воспитал!

Я не стал высказываться в том духе, что для этого нужно на боевые выходить, просто принял презент.

– Передам. Спасибо, Семёныч!

– На здоровье, Коршунов. Эх, завидую тебе! Ты уж одной ногой дома! Лети, собирайся. Пока мои архаровщы эту колоду до вас дотащат...

Я поручкался с каптенармусом и пулей метнулся до своей палатки.

06. АХ ТЫ, БАТЮШКИ!

ЧУТЬ НЕ ПРИБИЛ...

Хаген, конечно маладца, как мне все поголовно утверждали, но валяться на кровати с меланхоличным видом, когда я там по базе бешеным зайцем мечусь, а он тут должен бы барахло паковать... Эти сумбурные мысли чего-то меня так выбесили, просто жуть.

– Боец, подьём!

– Незачем так орать, фрайгерр Коршунов. Торопиться совершенно некуда.

– Как это некуда?! Через два часа боевой выход, потом сразу на дирижабль и до дому! А ты тут валяешься.

– Сударь, вы так опасно покраснели! Волнения совершенно напрасны. Успокойтесь. Боевой задерживают, была телефонограмма, у базы большая пыльная буря, дирижабль пережидает её на высоте. У нас полно времени сделать вообще всё, что душе угодно.

Я немного остыл.

– Ну если так...

– Я же говорю, волнения излишни. Минимум три часа у нас есть.

В течении получаса мы спокойно свернули шатер, начали разбирать мебель и даже успели стаскать к «Саранче» наши немудрёные пожитки. А потом к капониру приволокли княжеский подарок. То, как его тащат, не только мы, а половина техников капонира услышали ещё за триста метров. Этот бубнёж по мере приближения к нам только нарастал:

– Я тебе, с*ка, говорил, тележку надо было брать!

– Заткнись и тащи!

– Так тащу, ручки скользкие!

– Чего Коршун туда напихал? Камней?

– Да это не он, это ординарцы Великого князя Кирилла. Так что заткнись и тащи, или ты за язык дерзкий на губу захотел?

– Ково «на губу»! Тут запросто под суд за неуважение...

– Дак я чо, я ни чо...

– Вот и всё!

Картина конечно феерическая. Четыре здоровенных лба, спотыкаясь и загребая сирийский песочек, пёрли «мой» ящик. И ладно бы они это молча делали, так нет. На сердитое бурчание вылезла поглазеть половина техников из ангаров, мимо которых они его тащили. Ржали и только что не улюлюкали вслед. Любят у нас складских, ага. Доковыляв до моего капонира и сгрузив ящик, самый мелкий (видимо, старший), сплюнул на землю и утирая пот выдохнул:

– Принимайте доставку, господин хорунжий! Пломбы целы, только ящик чутка поцарапали, пока несли. Оченно уж тяжелый. Так мы с ним на кусок скалы в песке налетели, еле стащили, мама моя!

– Ну и хрен с ними, царапинами. Пломбы целы и ладно, – меня уже любопытство наизнанку выворачивало, но для форсу делаем лицо кирпичом, будто бы всё идёт по плану. – Шатёр, и мебель забирать сейчас будете?

– Ой нет. Не прям щас. Сначала передохнём, потом под опись примем, а потом Козленко козликом за тележкой метнётся, – выдал он, видимо, дежурную складскую шутку.

– Да заткнись ты уже, – вполголоса пробурчал один из бойцов, верно, тот самый Козленко.

– Давай, Хаген, сдавай казённое имущество, отрабатывай алкоголь, – обратился я уже к фон Ярроу.

– Какой еще алкоголь? – дойч подозрительно сощурил глаза, и что характерно с места не сдвинулся.

– Разговорчики в строю! Какой надо алкоголь! Я сказал, давай сдавайся бойцам, и чтоб всё и вся было под роспись, а то потом вычтут чего. Знаю я складских!

– Айн момент! – наконец-то встрепенулся дойч.

Вот же немецкая душа, как дошло дело до материальных ценностей, да ещё под роспись, да по циркуляру, сразу оживился... Ну и пусть его. Как там, в известной сказке, про «восемьдесят дней»? «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое?» – так, кажется? Я всякие сказки Лизиным деткам читал, да уже подзабыл. Ох, давно это было...

Чего-то меня на воспоминания ностальгические пробило?

Наверное, это ожидание поездки домой. Прям вот скорей бы отправка. Шагну на аппарель дирижабля, и спущусь уже в Иркутске! Понятно, если повезёт без пересадок. Да даже и с пересадками, кончилась моя героическая сирийская опУпея. А дома – уют, кружевные салфетки на подушках. И Серафима. Эх, соскучился я, силов нет.

В восторженных романтишых мечтаниях присел на «княжеский» ящик. А уже и вправду интересно, чего туда напихали? Ладно, в дирижабле обстоятельно посмотрю. А то прилетаю такой героический домой, а что за подарки привёз – не в курсе. Непорядок.

Я оглядел капонир. Ежели он, ящик, такой тяжелый, то мы его талями к «Саранче» привяжем. Слава Богу, мы ещё тут, в капонире кран есть. Чего-то вручную мне эту бандуру таскать вообще желания нету.

Кликнул техников, а те и рады утереть нос складским. Как-то всё у них красиво и ладно получилось, притянули ящик талями к крыше, туда же мой с Ярроу скарб разный – и все. Осталось дозарядить боекомплект, да последние проверки прогнать. А тут и Хаген освободился, на мой вопросительный взгляд протянул бумаги:

– Вот, наша копия накладной. Всё хорошо, всё в комплектности.

– Ну и прекрасно, – я убрал бумаги в планшет и пошёл прощаться с техниками: – Не поминайте лихом, братцы. Спасибо ещё раз всем за службу!

– И ты береги себя, Коршун!

Запрыгнули в шагоход. Как уже заведено, я в бронеколпак, а Хаген за рычаги. А кстати, удобно, когда ящик сзади, как бы спинка, на которую опереться можно. В бою-то это не хорошо бы, обзор закрывает, а в походе – самое-то. Надо на досуге подумать, может какую-нито спинку соорудить лёгкую?

Подошли к построению. А там только нас и не хватало. Ну конечно, как домой-то отправляться, у кажного в ногах зудит: «скорей бы», да «скорей бы»! Отправляющий капитан дал отмашку, и мы покинули пределы такой родной уже базы.

Про сам проход говорить особо нечего. Сколько раз уже маршрут пройден? Только что буря эта. Пилотам шагоходов хорошо, а вот мне ветер всю морду лица песчинками потёр, пока я в накидку с головой не укутался, одне глаза за стёклами очков торчат. И всё равно, шумно, свист этот, шорох. Неприятно.

И вроде, вон уже и сторожевые башни, когда Сирия напоследок приоткрыла мне свою тёмную и таинственную сторону.

На подходе к аэродрому буря стала стихать. Широкие её песчаные крылья опали, осталась только сердцевина, широким смерчем неторопливо движущаяся вдоль дороги, упираясь пыльной макушкой в самые небеса. Хочешь – не хочешь, а мимо пройдёшь.

Мысль тревожная мелькнула: лишь бы не вильнул этот смерч, не прокатился сквозь колонну. Шагоход ещё как-то может быть, а трактора с цистернами никуда не убегут...

И не успел я это подумать, как пыльные вихри смерча словно поредели, и внутри показался человек. Закутанный, как все местные, в ворох тканей, в руке кривая палка посоха. Он шёл и одновременно кружился в странном, завораживающем танце, обратив одну руку к небу, другую – к земле. И совсем не оставлял за собой следов на песке. Просто плыл, переставляя ноги в ладони над дорогой. И судя по белоснежной улыбке, его это совершенно не волновало. Как не тревожил и ветер, кружащий песок вокруг фигуры.

А я смотрел на него и думал: явных признаков агрессии он не проявляет. Просто идёт по обочине, улыбается. Мы тоже вежливо улыбнёмся. Лишь бы мимо пропылил. Нападать на него самому? Дураков нема. В памяти всплыли оплавленные италийские шагоходы. И кажется, знаю я кто бурю устроил... А вот зачем? Этого мне никто не скажет.

С ПРИБЫТИЕМ!

Ясное дело, что военный транспорт прибыл в военный воздушный порт, а не в гражданский. Оттуда – на грузовой Иннокентьевский мост – и на наш Качугский тракт, рысью-рысью по заснеженным

обочинам вдоль полей, обгоняя подводы, трактора и даже новомодные автомобили.

Перед прибытием нарядился я в парадку со всем тщанием, награды новые прикрепил, саблю на бок – чтоб по высшему разряду! Выгнал Хагена из-за рычагов, сам сел. Он наверх не полез, притулился в уголке кабины на сидорах: шубейки-то хоть мало-мальской – ни у него, ни у меня! Ну, в тесноте да не в обиде! К тому ж, рядом сидя, и спрашивать сподручнее.

А это что? А это куда? А чья здесь земля? И прочее...

На новое место человек жить приехал, можно понять.

Но я отвечал с удовольствием. Соскучился, видать.

Радость плескала через край! Ничего меня не смущало – ни сибирская наша предновогодняя холодина, ни сгущающиеся сумерки. Я ещё и дверь распахнул, чтоб запах снега и мороза лучше чуять! Нас-то внутри магический контур греет.

«Саранча» бежит, снежок хрустит! И так душа развернулась, что захотелось... петь, да. И запел! А Хаген послушал-послушал, да и воскликнул:

– Отличная песня! Я могу подпевать, только по-нашему.

И как давай рулады выводить, да такие чудные, похлеще монгольского пения.

– Это что за диво? – спрашиваю. А он смеётся:

– Это наш баварский йодль.

– Никогда не слышал. Занятная штука. А ну, давай на пару! Нашу, сирийскую!

И вышло у нас:

Из Ефрата, из реки – йодоль-йодо-ли!

Поят коней казаки – йодоль-йодо-ли!

По сирийской, по земли – йодоль-йодо-ли!

Казаки в поход пошли – йодоль-йодо-ли! – и дальше на целый куплет этих «ли-доли-доли».

Так с этим йодлем во двор и влетели. А там навстречу – и батя из конюшни выбегает, и Серафимушка моя на крыльцо торопится, кругленькая как шарик, да ещё в шаль пуховую кутается, и матушка из своей травной избы выскочила с какими-то колбами в руках, а из-за её плеча Марта выглядывает с совершенно непередаваемым выражением лица. Знакомое услыхала, что ль?!

Выскочили мы с дойчем на снежок двора:

– Ну, здравствуйте, родные! – кричу. – Принимайте нового члена семьи. Хаген фон Ярроу, природный немец.

– Опять спас? – засмеялся батя и первым подошёл руку мне пожать, обнять. Увидал погоны новые: – Хорунжий! Эк ты через чины скачешь! Так скоро, глядишь, и отца догонишь.

– Ильюша! – маман, поскорее сунувшая Марте колбочки, повисла у меня на шее.

– Удушите, мама!

– Живой!

– Да живой-живой, что мне сдеется! А чего ж супруга моя разлюбезная... – я хотел сказать: «Обнимать меня не бежит», – но понял, что что-то не то.

Серафима стояла на крыльце, чуть подавшись вперёд и обеими руками схватившись за поясницу. Глаза на бледном лице огромные, а сказать только и смогла:

– Ой...

– Началось! – всплеснула руками матушка. – Марфуша, унеси растворы, не до них сейчас будет!

Я кинулся к жене, не дай Бог, падать примется. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой:

– Илюша, Илюшенька, я боюсь...

– Чш-чш-чш!.. – я и сам боюсь, чего там. Но вслух сказал бодро: – Маман у нас повитуха, всё хорошо будет.

– А доктора?..

– И доктора тебе привезу, прям щас и метнусь! Пойдём, до диванчика доведу тебя...

Я успел торопливо поцеловать жену и полез в шагоход в совершенной панике.

– И Лизу! Лизу привези! – закричала вслед матушка.

– Ладно! – и тут до меня дошло. – А куда я её посажу-то??? На крышу?!

– Илюха! Погоди! – замахал мне отец. – «Победу» лучше возьми! На ней и в городе везде можно, и людей посадишь.

Я полез из «Саранчи», забыл в суете лестницу выдвинуть и чуть не навернулся.

– Да не орите вы! – прикрикнула на нас матушка. – Чего забегали-то, заметались, как петухи с отрубленными бошками?! Первые роды! Думаете, кошка она вам или что? Тут время пройдёт. Только началось! Два часа в запасе самое малое. А то и все шесть. Езжай спокойно.

Пока я выгонял из сарайки машину, Марта выскочила из травной избы с маленькой коробочкой, в которой что-то тихонько брякало:

– Вот! Возьмите, герр Коршунов. Это вашей матушки новое лекарство. Успокоительные пастилки. Разжёвывать по одной, но не больше трёх штук за раз.

– Три штуки ему и выдай, – распорядилась с крыльца матушка, – а то с выпученных глаз съест всю пачку, да за рулём уснёт.

С этими словами она скрылась в доме, а я помчался на машине в город, разжёвывая первую мягкую подушечку, отчётливо отдающую мятой с привкусом слабой горечи. Выезжая на тракт закинул в рот вторую, а на въезде в город – третью. И перед больничкой, с которой у нас заранее был заключён договор, остановился спокойный, как наш полковой особист.

Вбежал в приёмную, откуда меня сразу препроводили в кабинет. Доктор обозрел меня с величайшим удивлением:

– Уверяю вас, любезный, я бы поехал с вами даже если бы вы явились по-простому...

Я сперва аж не понял. Забыл в суете, что в парадке-то!

– А! Это, доктор, случайно вышло. Я только с Сирии вернулся, понимаете ли.

– М-м! Ну, это вы вовремя успели! Вы езжайте, голубчик. Адрес я знаю, на своей машине подъеду. Только возьму необходимое.

Оттуда я заскочил за Лизаветой – у ней с матерью, оказывается, договорённость была, что Лиза на первую неделю к нам приедет, ребятишек с няней оставив. Доктор-то ребёночка примет – и в город, а Лиза хоть и не сильный целитель, зато поддерживать может постоянно.

Ну вот, примчался с ней – во дворе уж машина белая с красным крестом стоит. А потом три часа по двору круги нарезал, полушубок накинув. Не чуял мороза.

Батя и Хаген, перезнакомившиеся за время моего отсутствия, чинно сидели за столом в мастерской, потягивая клюквенную наливку и заедая чем Бог послал. Женщины не выходили из дома. Доктор тоже не выходил. Меня внутрь не пускали, во избежание. Нервничать, говорят, будешь, шарахнешь ещё заклинанием не вовремя.

Батя высунулся из мастерской:

– Иди посиди уже, Илюха! Голова от твоего метлесения кружиться начинает.

– Да не могу я! – я, правда, не мог. Пока ходишь – вроде ничего. А как сядешь – всякие ужасти в голову начинали лезти.

Да ещё звуки страшные мерещатся. Встану под окном – и всё кажется, Сима стонет да кричит.

Вечер сделался совсем уж густо-синим, когда на крыльцо выскочила Марта:

– Герр Коршунов! Вас просят.

Вот я ломанулся в дом лосём!

– Тише, братец! – охолонила меня в прихожей Лиза. – Не голоси там громко, да не кидайся. Руки-то хоть с дороги помыл?

– Забыл! Да какое там... Щас!

Наконец меня впустили в спальню. Доктор о чём-то чинно разговаривал с матушкой, Марта мешала в кружке какие-то порошочки, а на кровати, уже укрытая нарядным одеялом... тут меня, братцы, до слёз проняло, честное слово. Такой она мне маленькой показалась. Волосы мокрые ко лбу прилипли, вокруг глаз тени синие, а в руках кулёк.

Я осторожно присел на край постели и заглянул за отвёрнутые пелёнки.

Божечки, маленький человечек! Красненький, сморщенный, сопит, к титьке присосался.

– Сын, – сказала Серафима и ткнулась лбом в моё плечо.

Лизавета через кровать протянула мне платок, не дала оконфузиться. Одной рукой обнимал жену... а другой слёзы утирал. Вокруг говорили что-то – слова доходили с трудом.

– Подержишь? – спросила Сима.

– А можно?

Она улыбнулась:

– Ты же отец.

Как странно звучит! Я – отец... Принял свёрток, в моих руках показавшийся мне вовсе уж крошечным, и тут доктор сказал:

– Три семьсот. Довольно крупный мальчик для первых родов. Но, спасибо вашей матушке, всё обошлось без осложнений.

Крупный мальчик спал у меня на руках, насупив крошечные бровки.

Время, наверное, подкатывало уже к полуночи, когда женщины решили, что Серафиме можно осторожно вставать, помогли ей нарядиться в специальное платье с дополнительными застёжками на груди и пелеринкой – чтоб кормить удобно было – и я под ручку вывел её в гостиную.

– Ну, казак лихой, рассказывай теперь про золотую саблю, – расправляя усы, усмехнулся батя.

– Ах ты, пень горелый, я и забыл про неё!

– Как! – матушка глаза вытаращила. – Прям золотая?!

– Ну, клинок-то стальной. Но рукоять – из золота. И даже камушки какие-то вделаны.

– Ну-ка!

И пошло оханье и передача наградной сабли из рук в руки, и восторги, и прочие цыканья и восклицания.

– Я дойча-то порасспросил, – снова начал батя. Хаген, скромно молчавший, кивнул. – Но теперь хотелось бы от тебя услышать.

– Ну, слушайте...

– Погодите! – всполошилась матушка. – Пойдёмте за стол, там и расскажешь!

Против этого никто не возражал. С сегодняшними хлопотами никто толком не евши.

И пошли истории. Хватило их на заполночь. Из-за стола снова перешли в гостиную, где я наконец имел удовольствие сидеть рядом с женой на диванчике, хотя бы слегка её приобнимая.

Самым, конечно, сногсшибательным известием для родни стало дарование потомственного дворянства, да с землёй!