Колыбель Тьмы.

Глава 1. Рождение тьмы. История за много лет до Аннамиэль.

Аннамиэль, Задира и Незнакомец придут в этот мир почти через век, а пока в славном городе Стерилис вовсю кипела жизнь.

Дом из элитного камня Камнедолья стоял особняком, подальше от суеты и чужих глаз. Его стены плотно обвивали вьюны — самые стойкие из местных растений. Даже в Месяц Ночи они выживали, теряя лишь половину листвы, а с приходом светлого сезона стремительно отвоёвывали каждый сантиметр, ловко цепляясь за кованые крючки, вживлённые в массивную кладку.

Это было элитное владение Лакмуса — уважаемого врача и владельца частной лечебницы в Стерилисе. В следующем году он твердо планировал баллотироваться в мэры, а там и до губернатора рукой подать, но в данный момент пребывал в полнейшей растерянности. Его супруга слишком долго скрывала беременность, прекрасно зная отношение мужа к этому вопросу.

— На первом месте карьера, — часто повторял он, поправляя безупречные манжеты. — Успеем завести преемника, когда это будет выгодно.

Мириллия плакала по ночам в подушку, чувствуя, как уходят годы, и с каждой новой луной мечта о ребенке всё глубже увязнет в глухой безнадежности.

Она не раз пыталась достучаться до мужа, напоминая — мужской век долгий, а её время неумолимо истекает. Именно поэтому она и решилась на тот отчаянный шаг, перестав бояться холодного гнева Лакмуса.

«Будь что будет, — думала она, — ребенок поможет мне перенести любые невзгоды».

Наступил последний месяц и воды отошли. В муках и тишине, на свет появился мальчик — для матери бесконечно желанный, а для неожиданным вызовом. Младенец действительно родился странным. Он не закричал, как подобает новорожденным, не огласил стены лечебницы требовательным ревом. Он лишь молча и внимательно смотрел на отца чистыми, удивительно спокойными глазами. Лакмус держал этот крошечный, теплый сверток, и весь его заготовленный холод куда-то испарился. План карьеры, кресло губернатора — всё на миг отступило на второй план. Против воли врача, где-то глубоко в груди, упрямо и тяжело дрогнуло отцовское сердце. Свершилось. И с этим теперь придется мириться

— Посмотри, какой он чудесный, — прошептала Мириллия, с трудом оторвав живой, теплый комочек от груди и протягивая его мужу. — Разве можно его не любить? Давай так и назовем его — Милый.

Лакмус бережно, с профессиональной точностью взял младенца. На его губах застыла привычная дежурная улыбка, но внутри всё перевернулось.

— Здравствуй, Лизис, — негромко произнес он, глядя сыну в глаза. В груди разливалось совершенно новое, незнакомое тепло. Мой мальчик. Наследник.

— Только Милый, — стараясь придать голосу строгости, отозвалась жена. — Только так, и никак иначе.

— Он будет Лизисом, — негромко, но твердо отрезал Лакмус, поправляя пеленку.

Он звал его так про себя все последние месяцы. «Лизис» — разрушитель его карьерных надежд. К этому имени он уже привык. О кресле губернатора теперь придётся забыть на неопределенный срок, ведь ребёнок заберёт всё время. Но, глядя на этот крошечный нос, Лакмус вдруг подумал, что судьба подкинула ему не самый плохой сценарий. В этом человечке теперь была его частичка.

Врач тихо усмехнулся, уже мысленно прикидывая, как в будущем продвинет сына на самый верх городской иерархии, и нежно вернул малыша матери.

Отец был главой семьи, его слово всегда было весомее. Мириллия, совершенно обессиленная после утомительных родов, не нашла в себе сил для спора и пошла на женскую хитрость.

— Посмотри, как он спит, свернувшись клубочком... точно крошечный зайчик, — прошептала она, прижимая младенца к груди. — Что ж, можешь называть его Лизисом. Звучит грубовато для моего крохи, поэтому я буду звать его Лий. Мой маленький, милый Лийчик.

Лакмус лишь ухмыльнулся, привычным жестом поправляя идеально накрахмаленный воротник.

— Пусть будет так. Лий — тоже неплохо. Но полное имя останется Лизис, так и запишем в документах. Это солиднее и весомее для его светлого будущего.

На том и сошлись. Так в доме уважаемого лекаря города Стерилис родился тот, с кого и начнется великая Тьма.

***

Стерилис был городом науки. Мегаполисом светлых умов, где даже улицы и здания, если посмотреть с высоты птичьего полета, подчинялись строгой логике. Всё здесь стояло по законам геометрии и гармонии.

Низшая каста из работников и прислуги жила по краям или возле причала. Лизису в этом плане повезло: он родился в доме потомственных врачей, и ему сулило достойное продолжение дела предков.

— Мириллия, ты даже представить себе не можешь — я прямо воскрес! — восторженно признался Лакмус. — Такой подарок ты мне преподнесла, настоящий сюрприз.

— А как же твоя карьера? — меняя пеленки у Лийчика, наигранно-серьезным, но игривым тоном спросила жена. — Сейчас, сейчас... Вот так. Теперь ты сухой, пойдем посмотрим на птичек в окошко.

— Не убежит. Теперь у меня вон какая смена подрастает!

Лакмус гордо обнял Мириллию за плечо и, непривычно смягчая свой строгий голос, перевел взгляд на сына, показывая пальцем за стекло:

— Смотри, это воробей, а вон побольше — это голубь.

— Помню, как ты раньше говорил о ребенке: «не убежит, успеем», — улыбнулась Мириллия. — Правда говорят, всё в мире изменчиво.

— И не говори. Кто бы мог подумать, — согласился Лакмус, рассматривая пейзаж за окном. — Но как бы то ни было, всё идет по плану. Нанял няньку — умную, начитанную, сам выбирал, завтра выходит. Впереди Лизиса ждет детский храм, колледж, потом элитная академия. А там и до кресла правителя один шаг.

— Хорошие планы, — засмеялась Мириллия. — Может, сразу его в мэры? Прямо завтра?

— А это идея! — подхватил шутку Лакмус. — Завтра же подадим заявку на выборы.

***

Как Лакмус и сказал, всё шло как по писаному. Пришло время для детского храма, где Лизиса встретила переполненная группа — Стерилис процветал, и население стремительно росло. В социум мальчик как-то не вписался и далеко не сразу нашел единомышленников, ведь его увлечения казались сверстникам слишком скучными.

— Ты какой-то странный мальчик, — однажды подошла к нему воспитательница, пока он в одиночестве сидел на газоне. — Иди поиграй в догонялки, покидай мячик вон с теми девочками. Что ты всё время сидишь и что-то высматриваешь? Тебя никто не обижает? Только скажи, я разберусь.

— Посмотрите сами, — он искоса глянул на женщину, не отрываясь от своего занятия. — Тут такое творится! Муравьи червяка в плен взяли. А этот жук — настоящий бегемот: положишь на него палочку, а он прёт и не останавливается, силища! Как вы считаете, о чем они думают?

— Это просто жуки, малыш. Они живут просто так.

— Не скажите. Те же муравьи работают очень умело. Я уверен, они общаются между собой. Глупые существа так дружно строить не смогут.

Сверстники его не интересовали — Лис изучал флору и фауну окрестностей, замирая над каждым жуком. Именно тогда, в раннем детстве, он твердо уяснил, что кровь не всегда бывает алой: она может быть и изумрудно-зеленой, и совершенно бесцветной, словно вода. Эти открытия будоражили его воображение сильнее любых сказок.

Когда отец пришел за ним после занятий, к нему вышла та самая воспитательница.

— Ничего плохого не хочу сказать, Лизис замечательный мальчик и учится прилежно.

— Что-то натворил? — удивился Лакмус, зная спокойный характер сына.

— Да нет, что вы, совсем наоборот. В том-то и дело, что не творит. На переменах все дети как дети — шумят, играют вместе, у нас тут особо не поозорничаешь. А он будто в своем собственном мире: сидит один в траве и букашек разглядывает. Меня как педагога это немного тревожит. Как вы считаете, стоит беспокоиться?

— Особенный он у нас, — довольно улыбнулся отец.

Лакмус чувствовал в сыне огромный карьерный потенциал. В политике и медицине, как правило, преуспевали именно такие неординарные личности. Будущему лидеру не пристало тратить время на пустые догонялки.

— Беспокоиться не стоит, — твердо добавил врач. — Просто не мешайте ему.

Лакмус оказался прав: мальчик рос интеллектуально развитым и развивался не по годам. Прошло время, детский храм остался позади, и однажды во время ужина отец гордо объявил:

— Мири, дорогая моя! Сегодня важный день в нашей семье.

— Я так рада… — начала было Мириллия, но поймав недовольный взгляд мужа, которого она прервала на полуслове, тут же осеклась: — Извини.

— Наш сын, — продолжил Лакмус, еще секунду укоризненно глядя на жену, — блистательно окончил начальное обучение. Его имя возглавило список лучших учеников! Он набрал высший балл, открыв себе двери в престижный лицей Стерилиса. Да-да, ни больше ни меньше. Его директор — мой хороший товарищ. Ты ведь помнишь его, Мири? Он как-то раз был у нас на званом ужине с супругой. Гелия её зовут, если не ошибаюсь…

— Да, Лаки, — согласно кивнула Мириллия. — Я их отлично помню. Он видный мужчина, а Гелия — просто душа компании.

— Сын, — Лакмус повернулся к Лизису. — Ты растёшь достойным гражданином этого города, и мы с мамой тобой гордимся. Продолжай в том же духе, и я гарантирую тебе высоты, недоступные для простых смертных. Я поддержу тебя в любых начинаниях. И вот тебе скромный подарок от нас.

Лакмус протянул сыну увесистый кожаный мешочек.

— Эти изумруды ты заслужил.

Лизис соскочил с места, бережно принял подарок, поцеловал мать и крепко обнял отца.

Глава 2. Здравствуй зеленушка

В стенах лицея Лизис приобрел четверых верных друзей, близких по духу. Полное имя парня казалось товарищам слишком длинным и академическим, поэтому в компании его быстро сократили до простого и хлёсткого — Лис. Отец, по докторской привычке, продолжал строго звать его Лизисом, а матушка Мириллия ласково величала Лийчиком, но для всего лицея он прочно стал Лисом.

Они были заучками в хорошем смысле слова, и каждый — силен в своей сфере. Парни горели жаждой исследований, и попасть в их гармоничный союз для других сверстников было нереально. Впрочем, никто и не рвался в эту странную компанию, которая находила юмор в формулах и взахлеб обсуждала деление клеток или наблюдения за незримым миром в микроскоп. А еще у них была необычная тяга к таинственному: они с упоением перечитывали старые книги из библиотеки отца Лиса.

— Я уверен, что всё это зря считают сказками в наше время, — как-то сказал друзьям Лис. — Скорее всего, это хроники древних времен, и паразиты тонкого мира действительно существуют.

— Я тоже так думаю, — поддержал его самый близкий друг по имени Родим.

На его шее темнело огромное волосатое пятно, отчего он и получил свое прозвище.

— Мне как-то раз сказали, что мое пятно — это проклятие древних колдунов, передающееся из поколения в поколение. У деда было такое на плече, и у деда моего деда тоже. А у отца — только небольшое на лопатке, я об этом узнал совсем недавно.

Сам же он звал отметину своим главным сокровищем. «Это не уродливая родинка, а знак великой судьбы», — любил повторять Родим всякий раз, когда ловил на себе брезгливые или любопытные взгляды. В его правилах было: если не можешь что-то исправить, поверни это в свои интересы.

— Сказки, конечно, но я допускаю небольшой процент, что нечто подобное существовало, — махнул рукой Орбин.

Это был самый зацикленный на чистой науке юноша в лицее, а значит, ему суждено было состоять в этой коалиции. Выудить из него хотя бы слово на бытовую тему было практически невозможно — казалось, его разум постоянно вращался на далеких Орбитах высших материй, а тут он прямо-таки разошелся.

— Если честно, когда я смотрю в бесконечный космос и не нахожу логического объяснения, как он может быть безграничным, то ловлю себя на мысли: существуют явления, от которых можно свихнуться, если к ним прикоснуться. Мир многогранен. До изобретения микроскопов кто знал, что вокруг кишит целая вселенная живых существ?

— Ну ты загнул, прямо предвыборная речь! — вступил в разговор Стел, чья голова была забита не только формулами, но и тактическими схемами.

Он постоянно изводил друзей просьбами сыграть с ним в сложнейшие военные игры, требующие железной стратегии и учета тысячи батальных нюансов.

— Конечно, это не сказки, я уверен. Есть идея! Следующую баталию устроим с врагами из древних легенд. В голове родилась отличная игра, вы будете в шоке. О да, мы устроим эпичный бой!

— Тебе лишь бы сразиться, — буркнул Вай, не большой любитель настольных стратегий. — Во всём найдешь причину, чтобы втянуть нас в свои игры.

— Ну как же без этого? — засмеялся Стел. — Будет он руки марать... Аристократ в прокат!

Вай был сыном высокопоставленного дипломата. Он до тошноты следил за своей внешностью и вычурным стилем речи, привнося в их полуподпольные научные посиделки налет светского лоска, чем немало раздражал вечно неряшливого Стела.

— Профессора не правы, — вернул тему разговора на прежние рельсы Лис. — В народе много рассказывают про глубокие тени потустороннего мира. Они безжалостно нападают на людей, ослабленных болезнями или скверной жизнью. Высасывают из них последние силы вплоть до самой смерти.

— Много чего наговорят, — пожал плечами Орбин. — А так ли это на самом деле?

— Говорю же вам, мой отец много подобного рассказывал. В его лечебнице таких случаев тьма, и он благодарит небеса, что это происходит только в Месяц Ночи. А когда светило властвует — всё тихо и чинно.

— Я помню, как ты однажды спросил об этом у профессора на лекции, — усмехнулся Вай. — Насмеялся тогда весь поток, знатно он по тебе проехался. Мол, здоровый лоб, будущий ученый, а до сих пор, наверное, мамкину титьку сосет да сказки слушает. Люди просто распустились, не следят за здоровьем, пьют беспробудно — вот и мрут. Ночь не ночь — всегда мрут, а всё остальное — совпадения.

— Нашел что вспоминать, — буркнул Лис. Ему было неприятно возвращаться к тому дню. Одногруппники потом еще долго подкалывали его, называя «сосунком».

***

Сапиен, директор лицея, всегда выделял Лиса среди других учеников и уважал его отца. Ему нравилось фанатичное стремление парня к знаниям, но некоторые выходки уже выходили за рамки. Сегодня терпение директора лопнуло.

— На подоконнике в главном коридоре, Лизис! Прямо на глазах у младших курсов! — Сапиен в ярости мерил шагами свой кабинет. — Ты сошел с ума? Расчленять земноводное посреди лицея!

— Господин директор, вы не понимаете, это был уникальный случай, — попытался оправдаться Лис, хотя в его голосе не было ни капли раскаяния. — Один из старшекурсников поймал эту жабу на болотах и продал мне. Живую! Вы же знаете, обычно нам привозят уже заспиртованный материал.

— И это повод устраивать бойню в общественном месте? Для вскрытия плоти есть специальные стерильные лаборатории!

— На прошлой неделе профессор показывал нам этот опыт на лекции, но издалека, с кафедры — мы толком ничего не разглядели! — Лис подался вперед, его глаза горели фанатичным огнем. — А тут мне в руки попал живой экземпляр. Я сам сделал солевую ванночку, как на уроке. Господин директор, её сердце продолжало биться! Оно сокращалось прямо у меня на глазах. Как я мог упустить шанс проверить всё самому?

Сапиен на секунду замолчал, пораженный этой ледяной, чисто хирургической увлеченностью подростка. Потом тяжело вздохнул и опустился в кресло.

— Твой исследовательский азарт делает тебе честь, Лизис. Но правила едины для всех. Одна из учениц упала в обморок, увидев кишки на подоконнике. Общественный порядок нарушен. Я уже вызвал твоего отца.

После занятий за дверью кабинета столпились любопытные лицеисты. Они прижимались ушами к холодной древесине в предвкушении громкого скандала и жесткого нагоняя для «живодера». Но, к своему полнейшему разочарованию, толпа услышала неожиданный ответ отца на все претензии директора:

— Ты ведь меня давно знаешь, Сапи, — спокойно и весомо звучал голос Лакмуса. — Я всегда был против глупого насилия и необдуманных поступков. Но то, что для тебя звучит как хулиганство, для меня — чистый исследовательский азарт. Вспомни наши собственные юношеские годы. Да, мальчик нарушил общественный порядок, и на этот счет с ним будет проведена серьезная беседа. Но запирать такой талант в жесткие рамки — это преступление против науки.

— Я всё понимаю, Лаки, — вздохнул Сапиен. — Но есть одно но. Не на глазах же других учеников! Среди них есть утонченные натуры. Одну бедную девочку этот «исследовательский азарт» твоего сына теперь в кошмарах преследовать будет.

— Я согласен, тут он перегнул, — дипломатично признал Лакмус. — Учитывая нашу давнюю дружбу, давай поступим так. Я со своей стороны устрою Лизису внушительную головомойку, чтобы впредь подобного не повторялось. А тебя попрошу в качестве исключения разрешить ему доступ в лабораторию вот для таких неоднозначных опытов.

Сапиен на мгновение задумался, но старая дружба и авторитет известного лекаря перевесили.

— Ладно, договорились. В следующий раз, когда у него зачешутся руки провести очередной эксперимент, пусть смело подходит прямо ко мне. Я найду ему место, где никто не будет мешать и где он не сможет шокировать окружающих.

— На большее я и не надеялся, — Лакмус тепло улыбнулся.

Они пожали друг другу руки и легко перешли на праздные разговоры о семьях, работе и последних городских новостях.

— Он не только мамин сосунок, оказывается, — сплюнул один из тех, кто подслушивал у двери. — Богатеньким всегда всё сходит с рук. Ему скоро персональный кабинет тут выделят!

— Вечно ходит, задрав нос, — подхватила стоявшая рядом длинноволосая брюнетка. — Велес в обморок грохнулась из-за этого живодёра, а ему — хвала и почёт! Я на днях попросила его помочь со сложной задачей по биологии...

— И что, отказал? Мне он никогда не отказывал, — удивилась белокурая девчонка с конопатым носом.

— Да помог, конечно. Куда бы он делся, — фыркнула черноволосая. — Но видели бы вы, с каким видом! Будто великий академик делает одолжение глупой посредственности. Аж противно.

— Теперь понятно, в кого он такой. Точная копия отца — везде найдет щель, чтобы пролезть без очереди.

С тех пор пятерке заучек не давали прохода. Самые наглые и жестокие однокурсники не упускали случая бросить Лису в лицо, что он «богатый выродок», или хотя бы посильнее толкнуть плечом в коридоре. Будучи увлеченными исключительно чистой наукой, друзья по компании были самыми слабыми телом среди сверстников и постоять за себя в грубой драке попросту не могли.

— Не обращай внимания, — уговаривали Лиса друзья, стараясь сгладить остроту момента. — Еще пара лет, и наши дороги разойдутся с этими посредственностями. Всё это забудется как дурной сон.

Лис внешне соглашался, молча кивая головой. Но в его душе с каждым новым плевком, каждым толчком и обидным смешком нарастала непроглядная чернота. Обида не исчезала — она пускала глубокие корни.

Нервное напряжение еще и приправленное затяжным дождем ударили по иммунитету многих. Болезнь не прошла мимо и Лиса. Он слег да еще в самое неблагоприятное время в месяц ночи.

Тело горело, простыни то и дело приходилось менять от сырости. В нескончаемом бреду мысли путались, но в семье потомственных врачей панике места не было. Лакмус зашел в спальню, коснулся ладонью пылающего лба сына и налил в стакан темную микстуру собственного приготовления.

— Жар пока сбивать не станем, — спокойно произнес отец, помогая Лису приподняться и сделать глоток. — Высокая температура выжжет всю заразу, организм сам справляется с кризисом. Мой состав только поддержит сердце. Потерпи.

Пока Жамен ушла за свежим бельем, Лакмус сам смочил ткань в тазу с прохладной водой и бережно, но уверенно обтер шею и грудь сына, смывая горячую испарину.

— А теперь постарайся уснуть, — Лакмус аккуратно поправил подушку. — Сон сейчас — лучшее лекарство.

Лис внезапно пришел в себя. Какое время суток было за окном — непонятно, но, судя по мертвой тишине в доме, стояла глубокая ночь. Лежа в полумраке, он отчетливо почувствовал чуждое, копошащееся движение прямо в солнечном сплетении.

Опустив взгляд, парень похолодел: из-под ребер медленно, будто опасаясь быть замеченным, показался неровный изумрудно-зеленый шар. Поняв, что её обнаружили, сущность заверещала — тонко и противно, точно мышь, придавленная тяжелым ботинком, — и тут же нырнула обратно в живот.

— Значит, это правда... — прошептал он.

В нём вспыхнул исследовательский азарт. Намного слабее, чем в дни здравия, но его хватило для мобилизации оставшихся сил. Собрав в кулак всю свою волю, приглушенную болезнью, Лис обрушил на тварь всё своё ментальное желание изгнать её из тела.

— Прочь, — шептал он, не переставая. — Оставь меня в покое. Выйди!

И это сработало: шар послушно вылетел наружу и завис в воздухе прямо над кроватью. Между зеленым сгустком и телом Лиса натянулись тонкие искрящиеся нити. Парень почувствовал, как по ним из него буквально вытягивают остатки жизненных сил. Он смотрел на это, затаив дыхание: зрелище одновременно пугало его и пробуждало ледяное научное желание подробно разобраться с этим сразу после выздоровления.

В комнату тихо заглянула сиделка Жамен.

— Жамен, вы видите это? — Лис поднял обессиленную руку и ткнул пальцем в парящую сущность.

Женщина лишь ласково погладила его по горячей щеке.

— Мне тоже многое мерещится, когда я сильно болею. Это обычное дело, малыш. Вижу такое порой — чистые видения наяву. Никого у тебя в комнате нет, успокойся. Жар спадет, и всё исчезнет.

— Оно здесь! Я правду говорю, я вижу его так же четко, как вас!

— С тобой посидеть? — мягко спросила она.

— Смените постель и позовите отца, пожалуйста.

Однако Лакмус и вовсе не стал дослушивать путаные объяснения сына. Он лишь небрежно махнул рукой, бросив на ходу:

— В детстве я и сам видел нечто подобное, когда бредил. Скоро это закончится. Ты уже в лицее, детский храм давно позади. Такое часто бывает во время сильной лихорадки.

— Посмотри внимательнее, неужели ты не видишь? — взмолился Лис. — Вот же он, зеленый паразит, висит прямо надо мной! Ты же сам рассказывал о загадочных случаях у тебя в лазарете!

— Еще недавно мы и представить не могли истинных причин, приписывая всё сказочным силам, а ныне наука способна объяснить многое. Я допускаю разное, но никакого чужого присутствия здесь нет, — Лакмус сощурился, уступая настойчивой просьбе сына, и внимательно посмотрел в пустоту над кроватью. — Пусто. Отдыхай.

В спальню вошла Мириллия. Она принесла на подносе завтрак — это удовольствие она не уступала ни одной прислуге, обожая сама кормить своего Лия и с умилением вспоминая те времена, когда он был совсем крохой. Лакмус не стал мешать семейной идиллии и удалился к себе, нежно поцеловав на прощание обоих: сына в горячий лоб, а жену в щеку.

Мать выслушала рассказ про сущность с пугающей серьезностью. Она долго всматривалась в пустые углы комнаты, затем нежно поцеловала Лиса и грозно погрозила невидимому врагу кулаком:

— Ишь ты, поганка какая! Отстань от моего Лийчика, а не то узнаешь, с кем связалась!

— Ну мам... Я уже вырос из пеленок, — Лис тяжело вздохнул, но на душе потеплело.

Он понимал, что мать всё еще видит в нем маленького мальчика, нуждающегося в защите от бабаек, но всё же улыбнулся и крепко обнял её.

Позже она вернулась, принеся с собой пучки сушеной травы. Терпкий, горьковатый дым быстро наполнил спальню.

— Вот так. Теперь можешь не бояться, — ласково шепнула Мириллия. — Перед этим средством еще ни одна нечисть не устояла.

***

После занятий Сапиен и Лакмус устроились в тихом углу элитного ресторана на верхнем ярусе. За окном раскинулся Стерилис — чистый, выстроенный по линейке центр, а чуть дальше, у самой воды, шумел вечно не спящий порт. Огни мачт и шпилей торговых судов сливались там в сплошное месиво, а на рейде угрюмо темнели глухие бронированные корпуса пиратских кораблей.

— Посмотри на этот гадюшник, Лаки, — Сапиен кивнул на причалы и пригубил вино. — Наша Веанта годами играет в нейтралитет, торгует технологиями и делает вид, что войн вокруг не существует. Казна лопается от золота, а внизу...

Лакмус молча смотрел в окно. Над темной водой грузились пузатые галеоны и сновали мелкие катера.

— Разбойники давно поняли, что здесь их никто не тронет, — негромко сказал Лакмус. — Чинят свои посудины, покупают дома. И, что самое паршивое, отлёживаются в моих клиниках.

— И не только, — Сапиен понизил голос. — Управа куплена с потрохами, пираты суют своих людей в чиновничьи кресла. Город гниёт, Лаки. Статус тихой гавани стал просто ширмой для контрабанды и подпольных опытов. Иной раз кажется, что этот морской воздух уже смердит скорой войной. И твой Лизис со своей жабой — наглядный пример. Вся эта портовая грязь уже липнет к нашим детям.

Лакмус медленно перевёл взгляд на директора.

— При чём здесь мой сын, Сапи? По-моему, ты заговариваешься. Мы этот вопрос ещё в твоем кабинете решили.

— Извини, к слову пришлось, — директор устало откинулся на спинку. — Просто навалилось всё. Пираты в совете, да ещё родители той девчонки, что в обморок упала, настрочили жалобу в управу. Девчонка до сих пор бледная ходит, учиться не может, вот я и сорвался.

— Я тебя услышал, — Лакмус оставался внешне спокоен, но голос заметно похолодел. — Но мою семью в свои отчёты больше не вплетай. Не нужно.

— Проехали, Лаки, я погорячился, — Сапиен примирительно поднял ладонь. — Лизис парень толковый, хоть и себе на уме. Кстати, как он? На занятиях его вторую неделю не видно.

Глава 3. Изнанка города

Одиннадцать тяжелых волнорезов — целая пиратская эскадрилья. Как обычно в начале Месяца Света, ощетинившиеся орудийными стволами корабли отчалили на свой промысел. После бурных проводов на опустевшей пристани остались только Лис, Стел и Родим, который всегда терся рядом. Они сидели на самом краю пирса, свесив ноги к темнеющей воде и провожая взглядами скрывающийся за горизонтом караван.

— Я в последнее время стараюсь приходить первым, — усмехнулся Стел. — Но как бы ни подгадывал, какую стратегию ни выстраивал бы, ты меня всё равно опережаешь. Слушай, Родим, я уверен, что ты просто переехал к Лису. Я прав?

— Конечно, переехал, — фыркнул Родим и толкнул Лиса плечом. — Мы поженились.

— Я так и знал! — расхохотался Стел, сгребая обоих в охапку.

— Да идите вы, юмористы, — Лис шутливо вырвался из объятий. — Просто стратег ты, Стел, хороший, но поспать любитель, а Родим встает ни свет ни заря.

— Это точно, поспать я мастер. Но ведь лучший бой только у тех, кто бодр, а без хорошего сна много не навоюешь. — согласился Стел, потягиваясь. — Ладно тебе, Лис, не ворчи. Тебе твоё лицейское имя вообще не идет, вылитый хитрый Лис и есть.

— Смотрите, что у меня есть, — Лис раскрыл ладонь. На ней тускло блеснул старый медный компас.

Стел завороженно уставился на вещь.

— Ты его почистил... Я бы в детстве за него всё отдал.

— Да, — кивнул Лис. — Моя первая портовая добыча.

— Как же я тебе завидовал! Мне тогда, кроме ярких бусин и пары ракушек, ничего не перепало, а тебе — целый компас. Ты еще уверял, будто он принадлежал самому опасному пирату всех времен, и для меня было за счастье просто подержать его. Сейчас-то понятно, что матросы просто байками нас подкармливали, чтобы впечатлить мелких. Был бы он настоящей реликвией, хрен бы они его отдали.

— Как вспомню, — рассмеялся Родим. — Ты его в носовой платок заворачивал и под строгим контролем давал нам ощутить его тяжесть. Веселые были времена.

— Через две недели они вернутся, — вздохнул Стел. — Снова начнется этот гам, и уже другие мальчишки, наша смена, прибегут на причал за дарами. Для них тут будет настоящая сокровищница.

— Дети — ладно, им в радость просто поиграть и пощекотать нервы, — Лис резко посерьезнел. — А вот взрослые — лицемеры еще те. На людях о морали и законах твердят, а сами идут сортировать награбленное. Лица кривят, будто с неприятием, а глаза так и светятся от жадности. Противно.

— Что есть, то есть. Из этого мир и состоит, — Родим огляделся по сторонам. — Кстати, Орбин сегодня потерялся. Ну, с ним-то ясно, он сразу сказал: пока свою трубу до ума не доведет, его не ждать. А вот Вай где?

— Я видел его вчера, — отозвался Стел. — Сказал, отцу нужно с чем-то помочь.

— Тогда прощаем. Наказывать за неявку не будем.

— Раньше возвращение эскадры было для меня триумфом, а ныне не люблю это время, — тихо произнес Лис, глядя на темнеющую воду.

— А кто его любит? — мрачно отозвался Родим. — Радость перемешана с жадностью и слезами тех, кто стал вдовами. В последнее время жертв у пиратов стало гораздо больше. Поговаривают, оборона торговых волноходов становится всё сильнее. Купцы в разы увеличили траты на наемников и защиту.

— Знали бы эти купцы, что большинство их инженерных новинок разрабатывают в наших же научных лабораториях, — Лис горько ухмыльнулся. — Прямо под боком у пиратских кланов. Естественно, это сводит всю эффективность защиты к нулю.

— Ирония на грани смеха и слез, — согласился Стел. — «Держите надежную броню, господа купцы, а вот вам, дорогие грабители, инструкции, как эту броню вскрыть». Хорошо устроились.

— На том и живем, как бы прискорбно это ни звучало, — вздохнул Родим. — Уплыл бравый матрос, а вернулся труп. Получи, вдова, пятикратную долю изумрудами из портовой казны. Достойным был твой муж.

— Да весь вышел, — глухо обронил Стел.

— Поговаривают, теперь всю команду захваченных судов пускают в расход, — Родим понизил голос. — Чтобы поменьше трепались о том, как именно пираты обходят новую защиту. А раньше ведь почти всех в живых оставляли. Времена стали совсем жестокими.

— Неужели правда? — Стел недоверчиво нахмурился. — Думаю, наговаривают. Не звери же они.

— Всё возможно. Из порта и не такие слухи доползают, а как оно на деле — тайна. Ладно, зато пузо сегодня набили на проводах, и то хорошо. Столы ломились на славу.

— Проводы-то веселые, — отозвался Лис, поднимаясь с деревянного настила. — А вот какими будут встречи — неизвестно.

Вокруг них уже вовсю суетились портовые рабочие и обслуга. Они шумно сдвигали длинные столы, на которых еще час назад грохотал праздничный пир, собирали посуду и подметали причал. Один из надсмотрщиков прикрикнул на парней, чтобы те не путались под ногами, и друзья поспешили к выходу из гавани. Делать здесь больше было нечего.

Никто из заезжих купцов, ругавшихся у соседних пирсов из-за места для разгрузки, даже не догадывался, чьи проводы тут только что отгремели. И что завтра эта серая, маскирующаяся под обычных торговцев эскадра может встретить их в открытом океане совсем под другими флагами.

У Лиса в роду не было лихих людей. Но раньше, совсем пацаном, он обожал эти дни. Он протискивался сквозь толпу к самому краю пирса и, как безумный, махал руками удаляющейся эскадре. В те минуты он не думал о сухой медицине. Он представлял себя суровым капитаном, хозяином собственного бронированного рейдера. Вот бы тогда однокашники в лицее посмели назвать его «сосунком»! Он бы даже мстить не стал — просто посмотрел бы сверху вниз. Гордый, недосягаемый и смертельно опасный. Старые обиды растаяли бы сами, а новые... что ж, пускай попробуют.

Но теперь он повзрослел. В голове что-то щелкнуло, и детские восторги перевернулись, оставив на губах горький привкус портовой изнанки.

Город вокруг постепенно затихал. Друзья неспешно брели по остывающим улицам, лениво перебрасываясь колкостями, споря и беззлобно подначивая друг друга.

— Ну всё, расходимся, — сказал Лис, когда они дошли до площади у «Фонтана Вселенной».

Резкий порыв ветра обдал их прохладной водяной пылью. Родим с диким гомоном тут же бросился в самую гущу сизых голубей, сидевших на брусчатке. Птицы с шумом взлетели.

— Ты так и застрял в детстве! — крикнул ему вслед Стел. — Не пугай прохожих!

— Я домой! — на бегу отозвался Родим и, не оборачиваясь, скрылся за поворотом.

— Теперь я понял, почему на пристань всегда прихожу вторым, — покачал головой Стел. — За ним не угонишься.

— Я сам еле ноги тащу, а у него энергии хоть взаймы бери, — ухмыльнулся Лис. Он залез в карман, достал старый прибор и протянул другу. — Держи.

Стел опешил, глядя на потемневший металл.

— Ты чего? Это же...

— Я знаю, как ты о нем мечтал. Он мне много лет душу грел, теперь пусть тебе послужит. Забирай.

— Не может быть... — Стел осторожно, словно хрусталь, принял компас и крепко, по-медвежьи притиснул Лиса к себе.

— Эй, не обольщайся, — приглушенно буркнул Лис, похлопав его по спине. — Подарка на день рождения теперь не жди.

— Да и не надо! Этот подарок — сразу на три года вперед.

— На пять.

— Договорились! — Стел так и не выпускал реликвию из рук. — Жаль всё-таки, что мы живем в разных районах. Помнишь, как мелкими мечтали натянуть между окнами леску и переговариваться через пустые коробки? Было бы здорово.

— Ты сам еще дитя, а на Родима кивал, — улыбнулся Лис.

На этом они распрощались...

Стел побрёл к себе, то и дело поглядывая на ладонь, а Лис двинулся в сторону отцовского особняка.

Дома было тихо. Мать не спала — сидела в кресле у камина с какой-то книгой, явно дожидаясь его, хоть глаза у неё уже слипались от усталости. Лис на ходу поцеловал её в пахнущую сухими травами щеку.

— Ты чего не спишь, мам? — шепнул он. — На пристани такой пир был, у меня до сих пор штаны трещат.

— Не сиди всю ночь за своими тетрадями, — сонно улыбнулась Мириллия. — Завтрак не проспи.

А на утро он спустился на кухню раньше всех, удивляя домашних приподнятым настроением. Мириллия, которая обычно терпеть не могла, когда кто-то путался под руками во время готовки, с радостью приняла его помощь — нечасто увидишь сына таким покладистым. На плите уже шкворчало, наполняя дом ароматом жареного лука и специй.

— Ты прямо светишься, Лийчик, — прищурилась мать, переворачивая омлет. — Точно на пристани вчера был? Или на тайном свидании? Кто она?

— Ага, дождетесь, — фыркнул Лис, хватая нож. — Просто настроение огонь. Быстро перекушу и к парням.

— Точно влюбился.

— Ну мам! У тебя одно на уме. Дай лучше хлеб нарежу.

К завтраку в столовую подтянулся и отец. Застав сына у разделочной доски, Лакмус удивленно поднял бровь:

— Что за шум? Странно видеть в твоей обители посторонних, Мири. А как же твое вечное: «Не мешайтесь, только под ногами крутитесь»?

— Во-первых, не посторонних, а родных, — рассмеялась мать, выкладывая пышный омлет на большое блюдо. — Но вообще вы и правда вдвоем тут со своими разговорами мешаете. Не утро, а рынок. Садитесь уже.

Ночная практика на чердаке прошла настолько удачно, что Лис едва дожевал свой кусок. Окрыленный успехом, мчался по просыпающимся улицам Стерилиса. Ему жизненно необходимо было вывалить эту тайну на кого-то близкого, а ближе Меченого у него никого не было.

Друга он встретил прямо на пороге дома.

— Выспался, называется, — проворчал Родим, сладко зевая и зажмуриваясь от утреннего солнца.

— И это говорит человек, который вчера уверял, что он ранняя пташка!

— Лис схватил его за плечо. — Родим, у меня получилось! Всё, что в тех книгах написано — не сказки! Пошли в дом, расскажу.

— Да подожди ты, дай хоть в себя прийти. Сейчас сполоснусь, закину что-нибудь в топку, и я весь твой.

— Весь мой? Помнишь, мы же вчера поженились? — подмигнул Лис.

— Да иди ты! — Родим толкнул его в бок. — Со мной позавтракаешь?

— Меня мама голодным не отпустит, сам знаешь. Набивай брюхо, я подожду у тебя в комнате.

Ждать Лис не мог — внутри всё горело от азарта. Едва Родим зашел в комнату, дожевывая на ходу булку, Лис сразу пошел в атаку:

— Представляешь, я вчера полночи старые трактаты рыл. Некоторые страницы буквально в пыль рассыпались! Помнишь, Сапиен в лицее говорил, что тонкие сущности — это средневековые сказки для необразованных плебеев? Так вот, я нашего профессора умою! Если блохи на псе не видишь, это не значит, что её там нет!

— Ты чего вокруг да около ходишь? — не стерпел Родим, усаживаясь на кровать. — Надеюсь, ты меня ни свет ни заря растолкал не ради того, чтобы хвастаться отцовскими книгами? Или ты реально решил блоху препарировать?

— Да слушай ты! Помнишь, когда я сильно болел, из меня, из солнечного сплетения, тварь круглая вылезла?

Родим мгновенно перестал жевать. Взгляд его стал серьезным.

— Ну. Такое не забудешь.

— Вот! В одной из книг я нашел, как создавать защитников. Сущностей, которые будут рядом, но невидимы для остальных. Мне, если честно, жутко стало: вдруг тот паразит до сих пор во мне сидит и ждет ночи, чтобы сожрать изнутри? В общем, я сел на чердаке и начал собирать между ладонями энергетический шар. Всё делал строго по инструкции, по меридианам. И знаешь что? Ладони зажгло так, будто я их в угли сунул, в голове потемнело, и я увидел мерцание!

Родим подался вперед:

— И что? Получилось?

— Я влил в этот сгусток мысль — приказ выжечь любую дрянь у меня внутри, и вогнал его себе прямо в живот.

— И как? Живой? — Родим с опаской посмотрел на рубаху друга.

— Сам видишь. Наверное, тот паразит исчезает с концом Месяца Тьмы, так что выжигать было нечего. Но это не главное! Я прямо там, на чердаке, создал шар и выпустил его. И он завис в воздухе! Сам! Да, продержался всего секунд пять, а потом растаял, но он был реальным! Родим, это всё меняет. Нам нужно срочно собирать всю нашу пятёрку. Тебе, Стел, Вайю и Орбин — всем пора подключаться к моим тренировкам! Если мы раскачаем эти сферы вместе, нас в Стерилисе никто не сломает.

В этот день Лису не удалось убедить друзей преступить к этим сомнительным занятиям, но сам он еще более ожесточенно начал заниматься и даже утроился мед-юношей в госпиталь. Отец был доволен.

— Твое стремление мне импонирует. Ты один из немногих который живя в обеспеченной семье, ради повышения квалификации пойдет на такой шаг. А ты еще берешь, ночные, самые трудные и серьезные дежурства. Мне тут шепнули, что тебя считают ценным работником, посланным свыше.

***

В госпитале пахло карболкой и скорой смертью.

Лис любил ночные смены. Пока остальные мед-юноши спали на постах, натянув на носы тонкие больничные одеяла, он добровольно вызывался сидеть у коек безнадежных больных. Окружающие врачи умилялись, шепчась о его редком сострадании, а Лакмус гордился, что сын растет настоящим медиком.

На деле Лис изучал механику смерти.

В палате было тихо, лишь рвано дышал старый портовый грузчик на угловой койке. Лис сидел рядом, закинув ноги на соседний табурет, и листал пожелтевший трактат, выкраденный из отцовской библиотеки. Официальная наука Стерилиса высокомерно отрицала тонкие сущности. Но Лис-то помнил Зеленушку — мерзкую зеленую тварь, которая вылезла из его собственного солнечного сплетения во время детской болезни.

«Если ты не видишь на портовой крысе паразита, это не значит, что его там нет», — Лис ухмыльнулся и закрыл книгу. Фраза казалась отличным началом для будущих мемуаров.

Он прикрыл глаза, разгоняя флюиды по незримым меридианам тела. Мистические бдения у постелей умирающих обострили чувства. Лис снова взглянул на грузчика — но теперь уже иначе.

Пространство над умирающим исказилось, подернулось сизой дымкой. Лис отчетливо увидел паразита — темный, шевелящийся сгусток, который вытягивал из старика остатки сил. За такие откровения в Стерилисе сразу запирали в лечебницу для душевнобольных, но Лис лишь азартно оскалился.

Время для эксперимента.

Он поднял руки и развел ладони. Между пальцами закололо, будто в муравейнике. Меридианы зажглись. Лис сжал воображаемую сферу, формируя плотный, мерцающий энергетический шар. За год тренировок на чердаке он добился того, что эта сфера жила в воздухе целых пять минут, удерживаемая тонкой эфирной нитью — «пуповиной». Но просто держать её было скучно.

Риск оставался огромным. Если сгусток срезонирует с паразитом, они в два смычка высосут из старика жизнь за секунду.

— Ну, давай, — прошептал Лис.

Он резко выбросил руки вперед. Светящаяся сфера зависла прямо в сизой дымке над кроватью. Секунда, две... И вдруг из шара вырвались тонкие прозрачные присоски. Они с глухим ментальным хлюпаньем впились в темного паразита.

Тварь задергалась, сжимаясь, но сфера Лиса буквально всасывала её в себя, раздуваясь и разгораясь ярче. Пять минут... семь... десять! Поглотив чужую энергию, шар продержался в два раза дольше обычного. А когда растаял, грузчик на койке вдруг глубоко, спокойно вздохнул. Землистый цвет лица сменился живым, розоватым оттенком. Пульс выровнялся. Старик пошел на поправку.

Лис затаил дыхание, глядя на свои ладони. Меридианы приятно покалывало. Это был абсолютный прорыв. Родим, Стел и остальные пацаны считали его практики просто дурачеством, потому что у них не было опыта с Зеленушкой. Но теперь всё изменилось. Нужно срочно собирать всю пятерку.

Лис выскочил в пустой, залитый лунным светом коридор госпиталя. Эмоции переполняли. Он не выдержал и выдал дикий, сумасшедший танец на цыпочках, крутанувшись вокруг своей оси.

— Лизис? С вами всё в порядке? — из ординаторской высунулась заспанная нянечка, протирая глаза.

Лис мгновенно замер, вернув лицу маску благообразного лицейского юноши, и прижал руку к груди:

— Да, Лиди. Больной на третьей койке... кризис миновал. Он будет жить.

Нянечка умиленно улыбнулась, чуть не плача:

— Светлая искра... Ну и сердце у вас, молодой человек. Дай вам природа сил.

— Благодарю, — скромно ответил Лис, а внутри него хищно и громко торжествовал настоящий, дорвавшийся до первой добычи хозяин изнанки.

Глава 4. Саранча

Ветер долбанул в окно неожиданно и мощно. Ставни распахнулись с сухим треском. Чердак мгновенно наполнился резким запахом морской соли и грозы. Лис подскочил к подоконнику, перехватил бьющиеся створки и с трудом захлопнул раму, пока сквозняк не разметал по полу рукописи.

Окно выходило на море. Там, далеко за пеленой ливня, скрылись пиратские волноходы. Стерилис остался без своей главной защиты. Впрочем, городу ученых и лекарей никто не угрожал — за долгие годы сытой тишины местным правителям даже в голову не могло прийти, что кто-то посмеет напасть на их бастион. Но пока Стерилис спал, черная свора уже спускалась с холмов.

— Ну, где?! — прошипел Гнилой, перехватывая тяжелую дубину. — Еще немного, Ветошь, и я тебе брюхо вскрою, не обессудь.

Лидер беглых каторжников «Черной Слезы» не оборачивался. Его взгляд въелся в едва заметный просвет между соснами. Ветошь — в прошлом мастер городских коммуникаций Стерилиса, осужденный за убийство и взятки, а ныне высохшая тень с запавшими глазами — со свистом глотнул воздух. Его легкие, изъеденные рудничной пылью, работали на пределе, но в глазах горел фанатичный блеск.

— На месте почти, — Ветошь махнул рукой вперед. — Знакомые места. За этим склоном долина, и мы у цели.

— Неделя пути! Помнишь, что ты верещал на рудниках? А вторая уже на исходе! — Гнилой наконец повернулся к инженеру. — Еще пару суток в лесу, и нас срисует любой патруль.

— «Идем без суеты, не привлекая внимания» — твои же слова, — огрызнулся инженер.

— Согласен, шум ни к чему. Но у парней нервы сдают. Знаешь, когда мозги закипают от голода, люди дуреют.

— Ты куда нас завел, псина пешая?! — раздался хриплый возглас из темноты.

Сотни светящихся кристаллов в руках каторжников хаотично задвигались, озаряя злые, исхудалые лица.

— Клянусь нутром, если к рассвету не увидим город, я включу «последнюю эстафету»! Оторвусь напоследок! Виселица пусть ждет, назад в шахты я не вернусь!

Шквал угроз обрушился на проводника. Гнилой обернулся, поднял руку, и задние ряды тут же прикусили языки. Отряд затих, ожидая его слова.

— Мы шли как призраки, как крысы по сточным трубам! — голос Гнилого резал сырой воздух. — Копошились в грязи, хоронили своих под камнями, в болотах сгинул не один человек. И вы кидаете мне предъяву у самого финиша? Еще один рывок. За склоном долина, а за ней — Стерилис!

Каторжники притихли. Отряд двинулся дальше, но Гнилой наклонился к Ветоши и прошептал на самое ухо:

— Если за долиной пусто — я сам тебя порешу.

Они вышли на гребень холма внезапно. Лес расступился, и впереди, за серой пеленой тумана, вырос город. Стерилис не был похож на те жалкие поселения, что они обходили стороной две недели. Его стены — массивные, сложенные из темного тесаного камня — влажно поблескивали в свете редких магических фонарей. Высокие дозорные башни вонзались в низкое небо, а на их вершинах лениво вращались сигнальные зеркала.

Каторжники замерли. В наступившей тишине было слышно только их тяжелое, хриплое дыхание. Масштаб крепости давил: казалось, эти стены невозможно пробить, даже если бы их было восемь тысяч, а не восемь сотен. Стерилис выглядел неприступным бастионом, высокомерно взирающим на копошащихся внизу дикарей.

Гнилой опешил, оценивая преграду:

— Непросто будет проковыряться внутрь. Башни слишком часто стоят, заметят с соседних.

— Ошибаешься, — Ветошь осклабился, обнажив гнилые зубы. — Ливень — наш лучший напарник. Он сейчас так лупит стражникам по каскам, что они собственного носа не видят, а туман окончательно притупил им зрение. Да и воины из них паршивые. За долгие годы тишины караулы стали чистой формальностью. У них в мозгах заржавело убеждение, что город в безопасности. Пока они сообразят, что западные ворота открыты, мы уже будем на причалах. Главное — сделать всё тихо и не дать ударить в колокол на верхушке.

Гнилой всматривался в очертания башни. По волосам стекали капли, он смахивал их рукавом, не сводя глаз с цели.

— Видишь? — прошептал Ветошь, указывая на едва заметную низину у самого подножия стены. — Стены крепкие. Но камни не умеют сражаться с тем, что течет под ними.

Ночь была на исходе, когда свора обосновала временный лагерь. Небо на востоке посерело, наливаясь грязной серостью. Ливень, на который так уповал Ветошь, припустил в полную силу. Туман висел низко, цепляясь за выступы камней, глушил случайные звуки и скрывал тени, скользящие к подножию укреплений.

Поднялся ветер, зашуршал мокрой хвоей старых деревьев. Отряд из двадцати семи самых выносливых диверсантов под руководством Ветоши исчез в низине. Сапоги тонули в жидкой грязи. Мужчины спустились к самому основанию крепостной стены, где в каменной кладке темнел узкий технический лаз — старый коллектор для нечистоты.

Вода в стоке доходила до колен — теплая от разложений, пахнущая гнилью и ржавым железом. Потоки стекали по камням и уходили внутрь стены, как в разверстую пасть.

Ветошь опустился на колени, погрузившись в жижу по пояс.

— Лаз узкий, тише там, — скомандовал он шепотом. — Движение в движение, все как один. Всю ветошь в кулак, чтобы не шуметь.

Он снял рубаху, чтобы не цепляться за камни, и полез вперед. В одном месте проход полностью ушел под воду.

— Тут немного, любой пронырнет, — донесся его глухой голос. — Считаешь в уме до пяти, за мной подныриваешь и сразу на свет.

Стражники Стерилиса не рискнули бы полезть сюда, опасаясь тупика, но Ветошь сам строил эту систему. Он вынырнул по другую сторону низкой кладки. Острые камни царапали плечи, вонь стояла невыносимая, но всё же не такая смертельная, как ядовитый воздух рудников.

Один за другим из жижи появлялись остальные каторжники. Они проползли метров тридцать, пока не уперлись в решетку. За свою былую карьеру Ветошь не раз докладывал в Управу, что все заграждения прогнили и требуют замены.

«Бюрократия на нашей стороне, — злорадно подумал он. — Не подвела, вечная наша трудница».

Он надавил плечом — металл натужно скрипнул. На помощь подоспели трое крепышей, и старая решетка поддалась. Ветошь облегченно выдохнул: если бы её укрепили, разъяренные каторжники, которых он заверил в легкой прогулке, вскрыли бы его самого прямо в этом коллекторе.

Первые бойцы бесшумно вывалились в подвал дозорной башни. Внутри пахло сыростью, дымом жаровни и человеческим потом. На нижнем ярусе спали двое дозорных.

Диверсанты действовали быстро. Огромная мозолистая ладонь намертво зажала рот первому спящему, и нож вошел под ребра одним коротким движением. Дозорный дернулся и обмяк. Второму вскрыли горло прежде, чем он успел открыть глаза.

Лестница была узкой. Тени бесшумно скользнули вверх. На втором ярусе двое дежурных лениво делились любовными похождениями, витая в сладких грезах между вахтами. Там они и остались — кровь обильно растеклась по полу, смешиваясь с запахом железа.

Третий ярус — верхняя площадка с сигнальным колоколом. Двое у бойниц всматривались в ливень, третий что-то записывал в журнал дежурств. Тень метнулась из угла — и записи окропились багровым. Те, что стояли у бойниц, даже не успели обернуться, замерев с остекленевшими глазами.

Сигнальный колокол так и не зазвучал. Вместо него внизу тяжело заскрипели цепи главного входа.

Ветошь вытянул руку в бойницу и начал крутить в пальцах светящимся кристаллом, подавая сигнал Гнилому. Ворота Стерилиса медленно пошли вверх.

Глава 5.Две стороны ржавой монеты

Решётка ворот медленно пошла вверх. Тяжелый скрежет цепей тонул в шуме ливня.

Гнилой стоял на опушке леса, опираясь на кривую палку, и смотрел, как серые тени его людей беззвучно втягиваются в проход. Дождь стекал по его исхудавшему лицу, смывая грязь. Он не улыбался — он вообще забыл, как это делается, еще на каторге. Он просто ждал.

Позади лидера в темноте чернел зев замаскированной землянки. Там еще час назад сидел передовой секрет Стерилиса — трое дозорных, обязанных слушать звуки леса. Они и сейчас были там, только смотрели стеклянными глазами в бревенчатый потолок с перерезанными глотками. Скрытый пост убрали без шума, а значит — полдела сделано.

Через несколько минут ворота открылись настежь. Семьсот с лишним человек двинулись вперед. В полной темноте, без факелов и криков, каторжники растекались по тихим улицам, точно добравшаяся до полей саранча.

Город еще спал, не зная, что на его чистые мостовые пришла смерть.

У Ветоши была феноменальная память — бывший мастер коммуникаций воссоздал карту Стерилиса до последнего переулка. План штурма каждый отряд зазубривал еще в шахтах. Никакой суеты. Похороненные под завалами рудников мертвецы ожили и точно знали свои цели.

Главная задача — бухта. Семь отрядов пошли на захват портовых волнорезов. Еще два десятка мелких групп рванули к техническим узлам: тушить сигнальные вышки на скалах, блокировать подъемные механизмы цепей между молами и слепить наблюдательный пункт на высотке. Остальной сброд — те, кто был бесполезен в драке, — уже катили складские телеги к центральным магазинам.

Каторжники планировали уйти до того, как власти сообразят, кто именно выпотрошил их сытый, спокойный город.

Косой и Уксус оказались среди тех, кого Ветошь отправил потрошить продовольственные склады. Эти двое были совершенно разными отморозками, но в любых портовых разборках всегда держались вместе. Косой получил кличку из-за изуродованного лица — глубокий шрам шёл от виска до самого подбородка, намертво перекосив правый глаз. Худой, жилистый и дерганый, он идеально соответствовал своему подлому характеру.

Уксус, напротив, был приземистым коротышкой с мощным торсом и вечно недовольной физиономией. Рубец на губе образовал уродливый треугольник, из-под которого постоянно торчал гнилой желтый зуб. Уксус вечно язвил, ненавидел весь свет и при любой возможности подбивал каторжников к бунту.

— Не обойдем тот причесанный особняк? — Уксус кивнул на богатый каменный фасад. — Слишком гладкий кирпич. Явно разживемся весомой ценностью.

— На магазины и без нас шкур хватит, — сплюнул Косой. — Отяжелить карманы изумрудами не грех. Только кишки к спине присохли, от сухомятки из лавок уже нутро воротит.

— Там и набьем утробу нормальной, домашней едой, — бросил Уксус. — Времени полно, и пожрать успеем, и к причалам вовремя спустимся. Сразу видно, хозяин фасада не копейки считал.

Два силуэта скользнули во двор Лакмуса. Окно второго этажа было открыто, а густые стебли старого вьюна, оплетшие стену, послужили отличной лестницей.

— Минуты на счету, полезу первым, — буркнул Уксус. — На чужие ветки не наступай, сорвемся — костей не соберем.

Крепкие металлические крючья, удерживающие лозу, облегчили подъем. Уксус ловко перевалился через подоконник, Косой прыгнул следом. Окно выходило прямо на поворотную площадку лестницы. Деревянная ступень под ногами сухо скрипнула. Беглые каторжники тут же присели, вжавшись в лакированные перила, и замерли. С первого этажа доносился звон посуды и густой, дразнящий запах мясного супа. Их пока никто не заметил.

— Кухня внизу. Нос не обманешь, — Уксус вытер пальцем слюну у шрама на губе и уже не таясь зашагал по ступеням. Косой, хмыкнув, двинулся следом.

У Мириллии было железное правило: пока она готовит, на кухне никто не должен крутиться. В кастрюле подходил густой бульон на баранине, на плите шкворчала зажарка. Завтрак уже стоял на столе: яичница на жирном беконе и свежий салат со сметаной. Мириллия тихо напевала себе под нос, предвкушая, как соберутся её близкие.

Позади скрипнула дверь. Будучи уверенной, что это кто-то из своих, она даже не обернулась, лишь возмутилась:

— Правила для кого писаны? Марш отсюда! Позову, когда накрою.

Вместо ответа её талию бесцеремонно обхватили чужие, мозолистые руки. В лицо пахнуло едким потом, тухлыми зубами и болотной сыростью.

— Вот так знатный обед... и хозяйка на десерт, — прошепелявил голос над самым ухом.

Мириллия вскрикнула, в ужасе пытаясь отодрать от себя грязные пальцы. Сердце бешено заколотилось в груди.

— Не дергайся, — проскрежетал налетчик. — Сначала пузо набьем, а там видно будет. Часики тикают.

Она снова рванулась и боковым зрением заметила второго. Приземистый коротышка, не обращая на женщину внимания, бесцеремонно сгреб сковороду с яичницей прямо с огня.

— Косой, брось бабу, не до утех сейчас! — рявкнул Уксус, жадно пихая в рот куски бекона прямо пальцами. — Кишки набьем, пока время есть.

Хватка Косого чуть ослабла, он отвлекся на запах горячей еды:

— Ладно, кукла подождет. Дождешься ведь, аппетитная моя?..

Мириллия закричала так пронзительно, как не кричала никогда в жизни:

— Лакмус! Лакмус, на помощь!

— «Кактус, кактус»! — передразнил её Косой, и в его здоровом глазу вспыхнула злость. — Зови своего мужика, успокоим быстро.

Мириллия действовала на чистых инстинктах. Она перехватила полотенцем ручку тяжелой кастрюли и одним отчаянным движением плеснула кипящим бульоном прямо в лицо Косому.

Каторжник истошно взвыл. Схватившись за обожженную кожу, он согнулся пополам и закружился по кухне, скуля и разбрызгивая слюну. Уксус, швырнув сковороду, подскочил к Мириллии и коротким ударом в челюсть сбил её с ног. Женщина упала на кафель и потеряла сознание.

В ту же секунду входная дверь распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену. Лакмус ворвался молниеносно. Оценил ситуацию одним взглядом и мгновенно перехватил со стола длинный разделочный нож.

Косой продолжал кататься по полу. Лакмус застыл, тяжело дыша. Напротив него стоял Уксус, намертво сжимая в руке тяжелый дорожный топорик. На грязном лице налетчика лихорадочно блеСтел маленькие глаза.

— Мириллия! Ты как?! — не сводя взгляда с врага, крикнул Лакмус. Женщина на полу глухо застонала. Жива.

Косой, услышав голос хозяина, зашелся в истерике:

— Уксус, кончай их! Чего ты ждешь?! Она мне лицо сожгла, тварь! Выпусти им кишки!

— Подождите! — Лакмус мгновенно включил холодный рассудок хирургического врача. — Я известный в этом городе лекарь. Все медикаменты здесь. Я быстро сниму боль от ожога, моя мазь не оставит на коже и следа. Слышишь меня?

Врач перехватил нож поудобнее, его голос стал абсолютно стальным:

— Я хирург и знаю анатомию до последнего нерва. Даже если ты ударишь топором, я успею нанести один укол. И я точно знаю, куда бить, чтобы человек умер на месте. Ты до двери дойти не успеешь.

Уксус замешкался, переводя взгляд с лезвия доктора на скулящего напарника.

— Что ты тянешь, Уксус?! — прохрипел с пола Косой.

— Он говорит, что подлечит тебя, — хмыкнул коротышка, не опуская топора. — Лекарь, значит...

— Давай, пусть делает свою работу, а там поглядим! — Косой мелко задрожал, в его хмельной голове уже зрел план: «Пусть сначала обработает рану, а потом они за всё ответят. Бабу с собой заберем, будет мне ожоги зализывать».

— Перемирие? — Лакмус медленно положил нож на край стола.

— Готовь свои припарки, — процедил Уксус.

Мириллия со стоном поднялась и тяжело села на стул, испуганно озираясь. В этот момент на кухне появился Лис, привлеченный шумом.

Уксуса при виде подростка перекосило. Где-то в далеком поселке у него остался сын такого же возраста, и в жесткой душе каторжника на секунду заскребся слабый огонек воспоминаний.

— Еще кто есть в доме? — резко спросил налетчик.

— Это наш сын Лизис. Мы одни, больше никого нет, — быстро ответил Лакмус, заслоняя мальчика плечом.

— Что происходит, папа? — Лис замер, оценивая обстановку.

— Принеси мой медицинский саквояж из кабинета, сын. Гости уйдут, как только я окажу им помощь.

— Живее можно?! — взмолился Косой. Лицо горело, точно в топке.

Лис скрылся за дверью. Лакмус открыл верхний шкафчик и достал пузатую темную бутыль с настойкой.

— Это средство мгновенно притупит боль. Хлебни, и пожар утихнет.

— Это наш сын Лизис. Мы одни, больше никого нет, — быстро ответил Лакмус, заслоняя мальчика собой.

— Кто это? Папа, что происходит? — Лис замер, ошарашенный видом незваных гостей.

— Неси мою сумку с медикаментами, сын. Гости скоро уйдут, как только получат помощь.

— Скоро уже?! — взмолился с пола Косой. Голова полыхала от боли.

Лис скрылся за дверью, а Лакмус, открыв верхний шкаф, вытащил пузатую бутылку с настойкой.

— Это средство быстро снимет боль. Сейчас дам выпить, и пожар затухнет.

Врач потянулся за стаканом, но Косой, не дожидаясь, вырвал бутылку прямо из его рук и сделал жадный глоток из горла. Средство подействовало почти моментально. Отморозок расслабился, обмяк на табурет и отхлебнул еще раз. Крепкий спирт растекся лавой по пищеводу, притупляя шок от ожога.

— Приятное пойло... — пробормотал он, обмякая. — Накрывай стол!

— Дай сюда! — рявкнул Уксус, выхватывая бутыль. Он подозрительно понюхал горлышко и вынес вердикт: — Мечта... Эй ты, хирург, хлебни-ка первым. А то вдруг отраву подсунул?

— Это моя успокоительная настойка, сам делал, — спокойно ответил Лакмус.

Он налил себе рюмку и выпил залпом. Это был его личный эликсир от бессонницы — одной рюмки ему хватало для отдыха, а большая доза могла срубить человека, как удар тяжелым предметом.

— Мириллия, облагородь стол гостям, — твердо произнес врач.

Женщина, уже понимая план мужа, начала шустро сервировать стол, стараясь не дышать — запах немытых тел перебивал аромат самых сильных специй. Снова появился Лис с саквояжем. Лакмус достал склянку с мазью.

— А это средство заберете с собой. Будете мазать утром и вечером, кожа затянется за пару дней.

Лакмус подошел к Косому и с молчаливого согласия Уксуса принялся аккуратно обрабатывать его сожженное лицо. Приятная прохлада убрала остатки жжения. Косой, чувствуя, как хмель и тяжелая дремота сладко бьют в голову, вдруг грязно ухмыльнулся. Решив напоследок отплатить хозяевам за перенесенный страх, он — кося здоровым глазом на бледную Мириллию, а вторым на Лиса — снова потянулся к лежащему на краю стола ножу.

Глава 6. Саранча уходит в море

Гнилой лично возглавлял одну из двадцати групп зачистки. Он действовал хладнокровно и методично. Придуманный им кодекс выполнялся беспрекословно: каторжники пошагово крушили оборудование сигнальных вышек, превращая в хлам подъемные узлы и тяжелые заградительные цепи.

Всю дорогу от рудников Гнилой вбивал в парней пункты этого закона.

— Зря народ не резать, — в сотый раз повторял он. — Только разоружать и запирать.

— Зря — это как? — осклабился один из каторжан. — Вот свинью забить, если мяса и так навалом — это зря, протухнет.

— Зря — это когда можно обойтись без крови, — отрезал Гнилой. — Подкрался. Оглушил. Он жив, проблема решена. Шансов уйти без погони больше, если обойдемся без трупов. С потерей волноходов хозяева Стерилиса смирятся быстрее, чем со смертью сыновей. Обозлить жирных горожан легко, а кровь сделает из любого лютую тварь. Нам это надо?

— Да они от одного нашего вида оружие бросают, — прохрипели в толпе. — Сами как из кошмара вылезли.

— И насчет женщин, — Гнилой обвел отряд тяжелым взглядом. — Понимаю, соскучились. Но еще потерпите. Баба на борту — это не только поножовщина в команде, но и разъяренная родня на берегу, которая из-под земли нас достанет. Неоправданный риск. Табу.

Косой зря строил планы на Мириллию — его бы просто не пустили с ней на палубу.

Причал гудел. Десятки телег были завалены награбленным провиантом, мешки швыряли в трюмы без разбора. Стерилис затих, наглухо запечатав окна. Город замер, пропуская через себя стаю призраков.

О Косом и Уксусе никто на пристани не вспомнил. Выживание в этой своре было делом личным — не успел к отплытию, твои проблемы. Волноходы вспенили воду и быстроходными тенями поползли к горизонту.

А в это время два незадачливых грабителя храпели, связанные в прихожей дома Лакмуса. Когда Косой бросился вперед с ножом, Лакмус ждал удара, но каторжник вдруг обмяк и рухнул на пол, мгновенно уснув. Секундой позже рядом повалился Уксус, так и не проглотив кусок бекона.

Доктор был поражен мощью своей настойки, но Лис знал правду. Катализатором выступил энергетический паразит, которого он незаметно выпустил на кухне. Защита мальчика была еще слабой, но в сочетании со снотворным отца сработала идеально. Это была первая тайная победа Лиса.

Весь следующий день Стерилис зализывал раны. Стража трубила на улицах, заверяя, что опасность миновала, а разграбленные лавки — пустяки. О погибших дозорных власти предпочли промолчать: иллюзия безопасности оставалась для города главным приоритетом.

Когда патрульные всадники показались в переулке, Лакмус сам вышел к ним и сообщил о пленниках. Вскоре у крыльца топтались шестеро конных стражников в синих мундирах.

Взлохмаченных, смердящих Уксуса и Косого вытащили на улицу. Даже со спутанными ногами они дико зыркали на доктора и Мириллию. Каторжан привязали длинными веревками к лукам седел, как понурых псов. Конница тронулась, выбивая искры из мостовой, и отморозки поплелись следом, спотыкаясь о камни.

В казематах они неделю ломали комедию.

— Да я бродяга копеечный, начальник, — кривил рот Уксус на допросе. — Примкнул к толпе у леса, а кто они — мне не докладывали. Вину признаю, бес попутал.

— В сотый раз одно и то же! — дознаватель грохнул кулаком по столу. — В каменный мешок захотел? Где ни сесть, ни лечь? Без воды сгниешь заживо!

Уксус молчал. На рудники или виселицу он не спешил.

Косой за стенкой пел то же самое:

— Я мирный, деревенский. С голодухи бес попутал... Слышь, начальник, мне доктор в доме мазь прописал для лица, кожа горит. Нельзя ли принести?

В конце концов дознаватели плюнули и заперли их в одну камеру — мариноваться. Время играло на руку властям.

Грохот пушечного выстрела на причале известил о возвращении пиратских волноходов во главе с Серым. Первой новостью, которую узнал атаман на пирсе, был дерзкий налет на город в его отсутствие. Не теряя ни минуты, Волк направился в казематы.

Он ввалился в кабинет коменданта гарнизона Бранка с такой яростью, что капитан стражи мгновенно вскочил, вытягиваясь во фрунт.

— Где они? — голос Серого был низким, как рык.

— Вы... вы про двух арестованных? — запнулся Бранк.

— Нет, про твои мозги! — рявкнул пират, едва не разнеся стол. — Веди к ним.

— Я лично... Сержант, ключи от семнадцатой! Живо!

Сапоги Серого тяжело печатали шаг по каменным ступеням тюрьмы. Капитан Бранк остановился у глухой дубовой двери с грубо выцарапанной цифрой «17». От страха у коменданта дрожали руки, он никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Пират наблюдал за этой возней, едва сдерживая рычание. Наконец засов со стоном поддался.

— Теперь оставь нас, — бросил Волк, переступая порог.

Капитан Бранк давно не испытывал такого унижения в стенах собственного гарнизона, но он прекрасно осознавал реалии: пиратское братство стремительно набирало вес, и Серый уже фактически становился вторым человеком в Стерилисе. Спорить с ним было равносильно самоубийству.

Глава 7. Чужая рубаха

Крепкий кулак под дых в одно мгновение заставил Уксуса согнуться пополам. Он судорожно хрипнул, шрам на губе дернулся, и каторжник часто зафыркал, пытаясь вернуть воздух в легкие. Второй удар наотмашь пришелся точно в ухо Косому. Отморозки еще не понимали, с кем именно имеют дело, но нутром почувствовали: дела приобретают совсем иную, смертельно опасную плоскость.

— Сели! Сели, я сказал! — рявкнул Волк.

Этот голос заставил их опуститься прямо там, где стояли — на холодный каменный пол. За дверью послышались удаляющиеся шаги: начальник стражи, прислушивавшийся у порога, теперь уходил прочь бодрой, почти довольной походкой. Он знал, что этот гость точно добьется правды, и теперь с легким сердцем оставлял пленников на растерзание Волку.

— Первый — ты, — Серый указал на Косого. Пират безошибочно определил, что побитый и обожженный калека запоет первым, а второму, что покрепче, деваться будет уже некуда.

— Я мирный житель... — завел было Косой свою заезженную песню, но тут же получил увесистую затрещину в то же ухо.

— Оставь эти басни дознавателям, — оборвал его Серый, склонившись так близко, что Косой почувствовал запах моря и табака. — Я сдеру с тебя кожу и сделаю из нее накидку на кресло. Слышишь, деревенский?

Холодная догадка заставила Уксуса поднять голову. Он узнал этот почерк.

— Ты... Серый? — выдавил он, всё еще фыркая через шрам. — Мы слышали о тебе. Косой, заткнись! Это капитан Серый. Теперь воду лить — только себе хуже делать.

— Первая здравая мысль, — кулак Волка увесисто стукнул по темени Уксуса. Не для того, чтобы вырубить, а так — для «толчка диалога». — Начнем сначала.

— Я Уксус — Вес по паспорту, тяжелым родился. А это Косой. Мы можем пригодиться, — выдохнул Уксус, стараясь держаться увереннее под мрачным взглядом пирата.

— Короче, — отрезал Серый. Его время стоило дороже их жизней.

— Про шахты «Чёрной Слезы» слышал? Рудники Глубинного Хребта. Как мы туда попали и за что — история долгая, можно сказать, по недоразумению вышло. Но суть в другом.

— Никто оттуда за всю историю штолен не испарялся, — Волк прищурился, оценивая масштаб лжи. — А тут целый косяк разом проплыл.

— А нам удалось! — вставил Косой, косясь на напарника. — Мы еще не на то способны. Говорю же — пригодимся. Если вкратце: лидер наш, Гнилой, всё это затеял. Его воля и наши способности — это взрывной сплав.

Они начали рассказывать — сбивчиво, перебивая друг друга, выкладывая всё, что узнали за долгие часы бесед в большом переходе. Настоящий инженер, Ветошь, в лесу охотно делился подробностями их триумфа. Гнилой специально заставлял его повторять всё в деталях, чтобы каждый из восьмисот отщепенцев до печенок впитал, кому он обязан свободой — так было проще управлять этой сворой сумасбродов.

Но Уксус, конечно же, Серому этого не сказал. Он наглухо примерил на себя рубаху инженера, будто бы это он сам всё провернул:

— Я был главным мозгом всего предприятия, — начал нагло врать Уксус. — Гнилой сразу просек, что я, побитый жизнью инженер — его единственный верный «ключик» от подземелья. В мирной жизни моей профессией было водоснабжение города, очистные сооружения и канализационные сети. У меня хоть и не было ученой степени, но в своем деле я знал толк, колоссальный опыт. Я отлично разбирался в чертежах и тонкостях земной геологии, поэтому меня сразу привлекли к подземным работам. Профессионалы никогда не пойдут добровольно в такие условия, но вариантов не было, пришлось согласиться. И в голове у меня сразу родился дерзкий план.

Уксус перевел дух и продолжил, красуясь перед пиратом:

— У меня был легальный доступ ко всем картам шахт, которые я изучил наизусть, выискивая малейшие нестыковки в официальных отчетах. План побега я составил безукоризненно. Гнилой был признанным мастаком по силовой части: разработка ограблений банков, налеты на экипажи, организация безопасного отхода — его опыт пропитал его от пяток до затылка. Он просчитывал ситуацию до мелочей, поэтому наш тандем вел к успеху, это было неизбежно.

Каторжники работали на самых глубоких горизонтах, куда надсмотрщиков ни за какие изумруды не заманить. Да и зачем? Считалось, что ни один сумасшедший не станет там баловать — скорее бы отработать смену и выбраться на свет. Я, пользуясь отсутствием контроля, организовал работы в нужном направлении. Было несложно вывести забой точно к естественной карстовой пещере, которую я обнаружил еще на старых геологических картах рудника. Она была частью древней системы стоков, уходящей глубоко под горный массив — настоящая взлетная полоса для нас, будущих вольных птиц.

Среди нас нашелся и химик, способный соорудить взрывчатую смесь буквально из ничего. Мы понемногу, как муравьи, прятали крупицы штатной взрывчатки, которую использовали для проходки скал. По зернышку, так мало, что даже чуткие весы не учитывали пропажу. Со временем мы накопили приличный заряд.

Я лично рассчитал точки напряжения в сводах забоя. Риск был запредельный, но смерть на рудниках рано или поздно ждала каждого. Остаться под завалами при неудаче было не так страшно, как продолжать гнить заживо — зато оставался шанс вырваться из удушающего плена.

Охранники, как обычно, не совали нос дальше верхнего, относительно безопасного яруса. К тому же была пересменка, когда направленный взрыв обрушил породу. Свод забоя рухнул с оглушительным грохотом. Сверху слышали гул, видели, как просела земля, и зафиксировали мощный выброс газа. Никто в здравом уме не полез проверять. Уверен, они думают, что все восемьсот человек раздавило завалом. Одной шахтой меньше — ерунда, их по области еще дюжина, а мы для них сброд, расходный материал, за людей нас никто не считал.

Хрен до них дошло, что мы все спланировали и подстроили! По бумагам мы мертвецы. Нас восемьсот осужденных из этой штольни. Мы обмотали лица чем придется и несколько дней пробирались по лабиринту древних пещер, фильтруя через тряпки пыльный воздух. Мы выползли на поверхность в нескольких километрах от рудника, оказавшись в глухих, диких лесах. Не все, но выползли.

И сразу наметили путь на Стерилис. Был у нас в банде мой коллега, тоже из рабочих в стоках города, он и расписал этот порт в красках: идеальный вариант, чтобы затеряться навсегда. Крупный порт — это открытый уход в океан; развращенные достатком «пузаны» — это слабый отпор. Плюс главный козырь: он знал все «кишки» Стерилиса, и вскрыть его было делом техники. Тем более я в этих делах тоже силен, а два работника городских коммуникаций — это стопроцентный успех.

Косой усердно закивал, подтверждая все слова Уксуса. На самом же деле они были лишь малозначимыми осколками этой серой массы и в настоящем предприятии Гнилого никакой ценности не представляли. Но Серый этого знать не мог. Он поверил им на слово, решив, что такие «стратеги» пригодятся в пиратском деле. Тем более что при таком масштабном захвате города пострадали единицы — для профессионального пирата это значило очень много. Это была работа мастеров.

Бранк, вернувшийся в камеру, выпучил глаза и поначалу хотел было взбунтовать, напоминая о законе, но быстро сдал позиции под тяжелым взглядом Волка. Двое пленников, еще вчера прощавшихся с жизнью, под присмотром пиратов покинули казематы. Они вышли на свободу вслед за Волком, щурясь от яркого света.

Глава 8. Безысходность

Лис часами зарывался в старые книги, изредка чихая от архивной пыли. Желтые страницы крошились под пальцами. Некоторые знаки выцвели настолько, что приходилось гадать о смысле, полагаясь на интуицию.

Наконец он откинулся на спинку потрепанного стула и закрыл глаза. Мысли продолжали роиться, но Лис, следуя техникам старых мастеров, перестал за них цепляться. Он просто отодвинул их на задний план сознания, превратив в невнятный шум.

Когда ментальный мусор улегся, Лис сосредоточился на главном. С силой втянул воздух, задерживая дыхание, и заставил замереть пульс. Время пришло.

Он сконцентрировался на точке в основании позвоночника. В поясницу плеснуло тяжелым, густым жаром. Размеренный, глубокий вдох — и волна земной силы поползла вверх по хребту, уплотняясь с каждым циклом дыхания. Прямо перед собой, в серых завихрениях воздуха, он начал слепо нащупывать ядро — плотный, пульсирующий сгусток энергии земли. Это было сердце его будущего паразита.

Но сущности требовалась оболочка. Прочная броня, которая удержит земной жар. Лис резко выдохнул, мысленно пробивая крышу чердака, и рванул сверху вниз ледяной, колючий поток.

Тело швырнуло в жестокую вибрацию. Меридианы закололо тысячами иголок. Лис поднялся на ноги, оказавшись в точке столкновения двух давлений. Оглушительный, утробный гул заполнил уши. Ему казалось, что стены и пол старого дома ходят ходуном под ударами невидимого водопада, а воздух вокруг вспыхивает искрами.

В груди клокотал дикий, сумасшедший восторг. Сгусток в руках засиял раскаленным металлом. Последний рывок сознания — и Лис плотно обернул ледяной небесной коркой мерцающее земное ядро.

Паразит родился. Создатель физически ощутил, как над его правым плечом закрепился невидимый, но осязаемый узел. Теперь он не позволит ему исчезнуть.

Старая лестница скрипнула, и дверь на чердак с грохотом распахнулась.

«Ну и катаклизм я устроил, — пронеслась мысль. — Наверняка внизу посуда побилась, сейчас ругаться будут».

Но в комнату вошла мать. Она была абсолютно спокойна. Мириллия звонко, даже слишком громко рассмеялась, глядя на сына, который замер посреди чердака с раскинутыми в стороны руками.

— Что за птицу ты из себя изображаешь?

Реальность Стерилиса возвращалась неохотно. В глазах еще стояло марево, фигура матери слегка колыхалась.

— Через четверть часа ждем тебя к столу, — добавила она, поворачиваясь к выходу. — Не заставляй подниматься еще раз. Будь внимательней, птица Лийчик.

— Мам, зови меня просто Лис, — умоляюще буркнул он, чувствуя, как величие осыпается, уступая место мальчишеской досаде. — Бреюсь уже... какой я тебе Лийчик?

— Хорошо, Лийчик, — улыбнулась она, нарочно пропустив просьбу мимо ушей.

— Ну, мам!

— Ладно, ладно. Лис. Мужчина из стали и брони! — она наигранно-грубо прохрипела эти слова, подражая портовым воинам, и снова залилась звонким, почти девчоночьим смехом.

После того кошмара на кухне мать сильно изменилась. Появилась эта чересчур бурная, фальшивая оживленность, стремление любую мелочь превратить в шутку. Вторжение Косого оставило в её голове глубокую трещину. Иногда она в ярости проклинала налетчиков, а иногда вдруг затихала и жалела их, называя несчастными бродягами, которых истрепала жизнь. Чтобы не сойти с ума от страха, она просто закрылась маской этой вымученной задорности.

На большом блюде посреди стола исходила паром запеченная утка. Пряный аромат добрался до верхнего этажа, заставив Лиса поспешно спуститься.

Паразит неотступно висел над его плечом. Лис не чувствовал усталости, наоборот — по телу разливалась непривычная бодрость, а меридианы приятно покалывало жаром. Сущность над плечом то сжималась до размеров кулака, то разрасталась, заставляя воздух вокруг шеи едва заметно колебаться. Лис чувствовал, как эта тварь голодно ищет источник подпитки снаружи, но, натыкаясь на запертые стены дома, нехотя возвращалась к его собственному источнику. Пришлось мысленно прикрутить этот невидимый кран, чтобы не растратить силы до темноты.

— Что за праздник сегодня? — Лакмус по-хозяйски занял свое место во главе стола.

— То, что мы все вместе — уже праздник, — отозвалась Мириллия, ловко разделывая птицу. — А ваша благодарность — лучший подарок.

Она снова коротко рассмеялась, раскладывая куски мяса по тарелкам.

— О, вот это да! — Лис быстро чмокнул мать в щеку и сел на свой стул. — Мам, отец... а вы не слышали ничего? Ну, наверху... не сильно я шумел?

— Ты потише будь в следующий раз, Лийчик, — мать состроила строгое лицо, но глаза оставались испуганными. — Я думала, у тебя там стая диких птиц бесится. Захожу — а ты крыльями машешь.

Лакмус мельком взглянул на жену. Его как врача явно беспокоило это новое поведение Мириллии, её напускная игривость, граничащая с истерикой. Не сводя с неё внимательного взгляда, он спросил сына:

— Я ничего особенного не слышал. А что там было?

За столом повисла тяжелая пауза. Мать продолжала улыбаться, но рука, державшая нож для птицы, мелко дрожала, выстукивая по краю блюда едва слышную дробь. Отец не прикоснулся к своей порции. Он сидел прямо, и Лис видел, как на его шее ходит желвак. Они оба пытались играть в нормальную жизнь, но портовая грязь, которую принесли с собой каторжники, словно всё еще висела в углах кухни невидимым дымом

— Да... уронил самую тяжелую книгу, — соврал Лис, утыкаясь в тарелку. — Грохот стоял, вот и забеспокоился.

А сам про себя подумал: «Неужели весь этот рев ветра и громовой гул происходили только внутри моей головы? Неужели мир снаружи даже не шелохнулся?»

Глава 9: Под колпаком

Стерилис купался в солнце. Долгий день был в самом разгаре — до погружения в густой, соленый сумрак оставалась еще неделя.

По широкой мраморной лестнице губернаторской резиденции поднимался мужчина. Тяжелые шаги кованых сапог гулко отскакивали от стен, завешанных портретами именитых горожан. В Стерилисе его знали как капитана Серого, командующего официальным флотом торговых волнорезов. В тесных кругах его звали иначе — Волк. Главарь лихого морского братства, чье имя заставляло портовые города запирать гавани на все засовы.

Никто в городе не знал его настоящего имени. Мать звала его Зевком — за то, как смешно он открывал рот в поисках груди. Детство было сытым и ласковым, пока чума не выкосила всю его семью, не разбирая, кто добр, а кто злой. Сиротский приют быстро сорвал с него нежность. Потом была служба юнгой, где он переименовал себя в Зеволка, стыдясь материнского прозвища. Кораблекрушение у дальних рифов поставило крест на честной службе — выживших матросов судовладельцы просто выкинули на берег без гроша, повесив на них стоимость потерянного груза.

Обозлившись, Зеволк ушел к береговым пиратам. Ум, заточенный в хороших школах до сиротства, пригодился сполна: через два года он сожрал прежнего вожака, выкинул из имени первый слог и стал Волком. Первым делом он угнал новейший волнорез у той самой компании, что выбросила его на улицу.

Поднимаясь к губернатору, Волк разглядывал лица на холстах. Философы, судьи, прошлые правители. Впервые по этим коридорам шел человек, чья власть измерялась не сургучными печатями, а калибром корабельных орудий.

Губернатор Вырос ждал его. Массивный дубовый стол, обычно заваленный отчетами, сейчас ломился от еды. В хрустале темнело редкое южное вино — личная гордость хозяина кабинета.

Вырос из последних сил сохранял вежливую мину. Он презирал пиратов, сама мысль о необходимости заискивать перед портовым отребьем вызывала у него тошноту. Но сейчас его трясло от страха.

— Присаживайтесь, капитан Серый, — голос губернатора предательски дал петуха.

Волк мысленно усмехнулся этому двуличию.

— Дела подождут. Посидим по-домашнему. Вина?

— Плесни, — Серый сел на самый край стула, собранный, готовый к прыжку.

Губернатор потянулся за графином, кожей ощущая исходящую от гостя угрозу. Пират достал узкий, тонкий как игла клинок, который на волнорезах ласково звали «жалом». Бесцеремонно подцепил кусок сочной баранины и отправил в рот прямо с острия, запивая вином. Один глоток этого пойла стоил как месячный паек портового грузчика.

Вырос невольно уставился на тяжелый кожаный пояс Серого, утыканный ножнами всех размеров.

— Как ваша семья, капитан? — попытался разбавить тишину губернатор, отставив свой бокал. Аппетит пропал. — Как супруга?

— Тебе правда интересно? — Серый посмотрел на него в упор. — Меня вот другое заботит. И тебя должно, если шкура дорога.

— Извольте... — Вырос сглотнул. — Меня беспокоит судьба каждого жителя Стерилиса.

— Значит, я пришел по адресу, — Серый вытер жирные пальцы прямо о дорогую белую скатерть. — Стерилису нужна жесткая рука. И безопасность, о которой ты тут поешь. Мир меняется, Вырос. Горстка оборванцев с рудников пришла в город, как к себе в огород, и поставила твою стражу на колени. А ведь это были полудохлые каторжники. Представь, что будет, если сюда придет кто-то посерьезнее?

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните... — воротник рубашки вдруг показался губернатору слишком тесным.

— Городу нужна сила. Иначе Стерилис по кирпичу растащат. Ощиплет саранча твою сытую пашню, пока ты тут вино дегустируешь.

Пират одним глотком осушил рюмку и пододвинул её хозяину кабинета:

— Налей еще. Вино знатное, не соврал. Так вот, Вырос... в Стерилисе прошли выборы. Отныне правитель здесь другой.

— Выборы?! — Вырос вытаращился на него. — Это невозможно. Никаких декретов из столицы не поступало!

— Не перши, — оборвал Волк. — Формально ты сидишь на своем месте. Для публики, парадов и отчетов ты всё еще губернатор. Но твой мозг теперь — я. Мое братство берет город под себя. Что людям нужно? Сытость и покой. Я это дам. Всю уличную шваль и нищету я вымету каленым железом. Ты и сам рад, признай.

Вырос молчал. Он смотрел, как пират лениво ополоснул окровавленное «жало» прямо в бокале с бесценным вином, смывая жир, а потом невозмутимо вытер лезвие о белоснежный край скатерти. В этом движении было больше реальной власти, чем во всех указах, подписанных в этой резиденции за последний век.

***

Последняя неделя перед Месяцем Ночи взболтала сонный Стерилис. Переустройство городского правления задело каждого: те, кто раньше руководил институтами и ведомствами, теперь остались у руля лишь формально. Город полностью перешел под контроль пиратского братства.

Лакмус все чаще хандрил и выплескивал злобу на родных, особенно за обеденным столом.

— Все спокойно и как прежде? Как бы не так! — гремел он, нервно стуча вилкой по тарелке. — Каждая молекула Стерилиса гниет. Дворники, сантехники, плотники — весь обслуживающий персонал теперь укомплектован достойными гражданами, а этих, из банды Серого, на черной работе днем с огнем не сыщешь. Черный труд не для пиратской элиты! Тьфу, как звучит — «пиратская элита». Насмешка над логикой. Все равно что благородная свинья в грязи. Зато там, где пахнет золотом, они тут как тут. Три класса образования в лучшем случае! Нашего смотрителя магазина теперь зовут Шрам. Загорелое рыло, вчера еще абордажной саблей махал, а сегодня — хранитель. В лицеях, в институтах — везде это лихое братство. В глазах ни капли интеллекта. А жены их? Посмотрите на этих разодетых коз, на полном городском обеспечении, со своими козлятами!

— Но ведь зарплаты выросли, — тихо вставила Мириллия, пытаясь нащупать хоть какой-то плюс. — В несколько раз. У меня полно знакомых, которые этому рады. А тем, кто на самом дне — бродягам и пьяницам — Серый дал неделю, чтобы устроились на работу. Иначе — за стену или на принудительный труд во благо города.

— Это ширма! — отрезал Лакмус. — Суть гиены не изменишь. Настанут времена, и вся болотная жижа всплывет так, что мало никому не покажется. Зарплаты выросли, а за счет чего? Сколько жизней они загубили в своих морских походах? Эти изумруды в крови. И сдается мне, скоро они будут в нашей крови.

— Что ты такое говоришь, Лаки... — Мириллия побледнела.

— Серый — чистый хищник. Он возомнил себя вождем и с упоением крушит наши устои.

Лакмус был сломлен. Его карьера, прежде безупречная, таяла с каждым днем. Великие умы Стерилиса продолжали изыскания, но их семьи фактически превратились в обслугу для пиратов. Приближались выборы, но мысль о том, что в случае победы он станет лишь тряпичной куклой на руке Серого, жестоко била по самолюбию хирурга. Странная, вымученная веселость жены и сын, сутками пропадающий на чердаке, только усиливали безысходность.

Спиртовая настойка, которой Лакмус раньше пользовался раз в декаду для борьбы с бессонницей, теперь стала обязательным ритуалом перед сном. Мысли царапали мозг, не давая забыться. Вместо одной бутылки в шкафу теперь настаивались три, и пуСтел они пугающе быстро.

Наступление Месяца Ночи окончательно придавило Лакмуса глухой депрессией. Серый «удостоил» известного хирурга особым почтением — назначил его личным врачом своей семьи. Для одного из лучших докторов страны это стало плевком в лицо: вместо того чтобы спасать людей в главном госпитале, он должен был чалиться у берега тех, кого презирал.

Лакмус стал раздражительным и вспыльчивым, окончательно топя остатки гордости в алкоголе. Только затуманенный разум позволял ему не сойти с ума. Каждый вечер дорога из госпиталя пролегала мимо дорогого ресторана, где шумно гуляли пираты и их отпрыски. Долгое время доктор проходил мимо, брезгливо косясь на разнузданные компании, но однажды сдался. Зашел. И алкогольный угар принес облегчение.

Всё чаще Мириллии приходилось волочь мужа домой, когда тот едва передвигал ноги. В один из таких вечеров, взбешенный её упреками, Лакмус ударил жену. И ему полегчало. С того момента он стал регулярно сбрасывать напряжение, сливая всю обиду, злость и профессиональную нереализованность на женщину, которая была рядом.

Лис наблюдал за падением отца со стороны. Былой авторитет Лакмуса всё еще удерживал подростка от прямого вмешательства. До чердака почти не доносились звуки кухонных скандалов, и мальчик, наглухо запершись в своем мире, предпочитал не замечать, как окончательно рушится его старый дом.

Глава 10: Легенда возвращается

— Жена, облагородь стол живо, — раздался властный рык Лакмуса. Язык его уже слегка заплетался. — В ресторане тухлятину подавали, пора отревизировать этот гадюшник. И присоединяйся, есть вопросы. Они не требуют отлагательств.

Мириллия удивилась довольно раннему приходу мужа. На ногах он держался не вполне твердо, но устойчиво.

— Не ждала тебя так рано, — она поспешила навстречу, помогая снять пиджак и обувь. — Лий уже за столом. Сейчас облагорожу твое место. Что-то произошло?

— А когда у нас чего-то не случалось в свете последних дней?

— Вернее, в темноте этого месяца, — рассмеялась Мириллия.

Лакмуса все сильнее раздражало её неестественное веселье. В нём встрепенулось дикое желание смахнуть эту улыбку с её лица, но он вовремя подавил порыв. На смену злости пришла глухая нежность: он понимал, что это нездоровая реакция на стресс. К тому же доктор был пьян лишь слегка и сохранял контроль.

— Жди на кухне.

Мириллия стремглав унеслась к плите, напевая незатейливую мелодию и с удовольствием вдыхая аромат своего творения — тушеного кролика с баклажанами и горохом. Лис лениво обгладывал сочное мясное бедро, когда отец занял свое козырное место во главе стола. Рядом разместилась мать; перед ней стоял только стакан с компотом и лежал маленький кусок пирога.

— Сытая? — кивнул Лаки.

— Ты облагораживайся. Я полдня у плиты: пока напробуешься — живот треснет, — её смех снова полоснул по натянутым нервам отца.

— Тебе хоть в ухо, хоть подарок — всё весело.

— Жизнь дана нам не для уныния, каждую секунду надо освещать радостью.

— Ну-ну. Освещай.

— Так о чем ты хотел поговорить?

— Ты, сын, тоже послушай, — Лакмус потянулся к графину. — С утра состоялась жесткая беседа с Серым. Видите ли, не нравится ему мой помятый вид! А то, что мне нравится или нет — его не интересует?! «Еще раз, — говорит, — явишься в таком состоянии, когда самому требуется медицинская помощь — окажешься на улице». Пират охамевший. Нравится ему, чтобы его называли «хозяином»... Дождешься ты от меня признания, сено пряное получишь быстрее, чем я тебя хозяином назову! Он для меня Серый, и останется таким. Чтоб его на дно утащило.

Доктор шумно выдохнул, опрокинув стопку.

— Я парировал: не лучше ли будет мне вернуться под крышу моей клиники? А он в ответ: ты, мол, не то что в клинику, даже к частной врачебной практике допущен не будешь. С жадными до спиртового дурмана сам знаешь, что происходит.

— Так в чем проблема-то? — тихо спросила Мириллия. — Бросай это гиблое дело, спирт до добра еще никого не доводил.

— Помолчи, когда я говорю! Не могу я без этого. Чую, если не буду снимать напряжение по вечерам, сам начну с тобой смеяться постоянно — семейка клоунов получится. А тебе, сын, смешно?

Лис вздрогнул. Он был мыслями далеко и видел только шевеление губ родных, говорящих будто на чужом языке. В недоумении он пробуравил отца глазами.

— Даже сыну не смешно. К делу. Я сам не справлюсь. Я — опытный хирург с ученой степенью — должен делать массаж «хозяину», тьфу! Ставить примочки его жене и вынимать занозы из драгоценных пальчиков его отпрысков. Его верное окружение зачастило: то перепили, то «засуха» у них. В общем, я уговорил его, что мне требуется ассистент, а лучше тебя никого не найти в периметре нашего города. Завтра твой первый день. Ты — ассистент. Но главная твоя задача — держать меня в уздах. Пить я не брошу, но дозу соблюдать с твоей помощью смогу.

— Я свободен? — Лис от нетерпения заерзал на стуле. Боковым зрением он видел, как сущность пульсирует над его плечом, и жажда продолжить опыты гнала его обратно наверх.

— Свободен. Но и ты в стороне не останешься. С завтрашнего дня продолжишь обучение в Академии. Сдается мне, твое дальнейшее времяпровождение в пыльных стенах чердака сделает тебя самого плесенью. Образование — это главное, что у нас осталось. Гляжу, и работать ты завязал, стоило мне лишь немного ослабить контроль.

— Хорошо, пап. Завтра же восстановлюсь в Академии и запишусь на ночные дежурства в реанимации.

Лис и сам в последнее время подумывал о возвращении в социум. Паразит стал достаточно устойчивым и мог поддерживать свое существование даже без пристального внимания хозяина. Эксперименты на чердаке зашли далеко: пролетающий мимо окна голубь мог внезапно, лишившись сил, рухнуть камнем вниз, а в подвале то и дело появлялся трупный запах от мышей, из которых досуха выкачивали жизненную силу. Выход в большую жизнь открывал перед Узлом безграничные возможности для новых, масштабных опытов.

Лакмус был доволен послушанием сына, а Лис радовался, что отец так удачно угадал его скрытые стремления.

В госпитале Лиса приняли как родного. Знакомые лица то и дело мелькали в коридорах: коллеги хлопали по плечам, жали руки и наперебой интересовались, куда он пропал. Из обрывков фраз парень узнавал, как сильно о нём переживали во время недавнего налета каторжников.

Больше всех тараторила Илия. Она буквально кружилась вокруг него, не давая шагу ступить. Лис чувствовал себя непривычно: от её внимания по груди разливалось странное, приятное тепло.

— Когда эти головорезы впились в город, я как раз была на дежурстве! — слова девушки, точно рой стрел, свиСтел в ушах молодого медика. — Мы до последнего не знали, что происходит. Волна прошла мимо нас — что тут в госпитале возьмешь? Разве что лекарства. А вот магазинам досталось, еще как досталось! Любания, подружка моя лучшая, ох и натерпелась... Всегда мне твердила: «В магазине не работа, а мечта! Дом всегда яствами полон». А у нас, мол, вокруг только спирт да больничные горшки. А теперь ей страшно на смену выходить. Говорит, в каждом овоще видит силуэт грязного оборванца, тянущего к ней руки. Вот так вот: думаешь одно, а выходит совсем по-другому!

Лис продолжал кивать, лихорадочно соображая, как избавиться от навязчивой девушки. Но, к собственному удивлению, он вдруг поймал себя на мысли, что готов слушать её бесконечно. Он перестал вникать в смысл слов, улавливая лишь чистую мелодию её щебетания. А она всё не унималась:

— А где ты пропадал? Тебя самого не коснулось это мракобесие?

— Коснулось, и еще как, — отозвался он, выходя из оцепенения. — Отец дал достойный отпор, а мама и вовсе плеснула одному из них кипятком прямо в лицо.

— Не может быть! — Илия в изумлении округлила глаза.

— Он вертелся, как подстреленный пес, ты даже представить себе не можешь, — гордо поведал Лис, сам не ожидая от себя такой внезапной болтливости. — А потом отец окончательно усыпил их своей ночной настойкой. Теперь они под арестом.

— Вот это да... Повезло тебе с родителями, настоящие боевые люди! Надо же — прямо в лицо кипятком.

— Пнятно, прямо в морду Косому, — добавил Лис. — Представляешь: он и так косой, а теперь еще и обожженный.

Молодые люди долго смеялись, перекидываясь шутками и смакуя нелепый образ бандита.

— Такого я еще точно не слышала! — наконец воскликнула она. — Всё, я побежала, мои склянки заждались меня.

— Рад был пообщаться, — бросил он ей вслед, но его взгляд уже мгновенно переключился на сущность у плеча.

Как только девушка скрылась за поворотом, Лис едва слышно прошептал в пустоту:

— Соскучился? Сейчас повеселишься.

Невидимый паразит нетерпеливо запульсировал, предвкушая грядущий пир. Развернувшись, Лис быстрым шагом поспешил в сторону отделения реанимации. В конце длинного коридора, мерцающего мягким, слегка дрожащим светом люминесцентных камней, находился вход в палаты для самых тяжелых больных.

Глава 11: Жатва в Ночи

По стенам здесь тянулись ряды безупречно чистых дверц. За ними скрывались встроенные шкафы, до отказа наполненные медицинским оборудованием, инструментами и редкими препаратами. Это был особый проход — «святая святых» госпиталя, куда обычному персоналу ступать запрещалось. Лис был самым юным, у кого имелся официальный допуск в это крыло. Остальным сотрудникам приходилось пользоваться другой стороной здания — длинным, пустым коридором.

Навстречу уже спешил дежурный врач этажа, Кружик. Завидев юношу, он расплылся в улыбке и крепко, с уважением пожал ему руку.

— Рад видеть в наших рядах! Легенда вернулась, — Кружик суетливо зашагал рядом. — Да-да, мой юный друг, не скромничайте — в этих стенах о вас говорят все. Каждый больной, способный соображать, наслышан о чудесах на ваших дежурствах. При вашем появлении смерть будто отступает. Вы даже не представляете, сколько светлых умов лишился Стерилис за эти трагические дни, пока вас не было...

— Да ладно вам. Я тут ни при чем, — слукавил Лис. Если перенести всю заслугу на невидимого спутника, в его словах была доля правды — сам он действительно лишь стоял рядом. — Просто совпадение.

— Извольте не согласиться, — Кружик решительно качнул головой, очки азартно блеснули. — Когда деталь идет по резьбе как по маслу, без скрипа — это не слепое совпадение. Это выверенный расчет неведомых нам высших сил. И сегодня мы удостоверимся в этом вновь.

Главврач не ошибся. Как только Лис переступил порог палат, сулящих пищу для его сущности, он тут же уединился в комнате стерилизации. Вслед ему с надеждой смотрели лихорадочно блестящие глаза тех немногих, кто еще сохранял остатки разума. Основная масса больных лежала неподвижными мешками, едва растягивая грудными клетками казенные простыни.

Для обычного глаза палата была погружена в стерильный полумрак, но Лис видел иную картину. Все пространство до самого потолка было забито губительными тенями. Они копошились, пульсируя в такт угасающим сердцам. На дворе стоял Месяц Ночи — время, когда границы миров истончаются, а значит, жатва для этих тварей была в самом разгаре.

Кружик оставил Лиса в покое. Оставшись один в тишине, юноша прикрыл глаза и погрузился в контролируемый транс. Силой намерения он начал накачивать призрачного друга плотной энергией, чувствуя, как та перетекает из его собственного центра в невидимый сгусток у плеча.

Лис тщательно, слой за слоем, вплетал в сущность строгий, нерушимый приказ: уничтожать любых чужеродных паразитов, чьи щупальца тянутся к больным. Юноша понимал, что кормиться слабыми флюидами умирающих людей для его окрепшей сущности — всё равно что собирать жалкие крошки с пола. Куда питательнее были жирные, откормленные чужой мукой твари, гроздьями висевшие под потолком.

Но меры предосторожности никогда не были лишними. В вопросах контроля над тварями изнанки Лис был дотошным до предела — до пульсирующего жара в висках и ломоты в костях. Он убеждал себя, что этот симбиоз служит во благо медицине. Но в темных закоулках сознания парень твердо знал: если кто-то встанет у него на пути, он без колебаний натравит своего монстра на кого угодно. Граница между врачом и хозяином хищника становилась всё тоньше.

— Вперед, мой друг. Тут много вкусностей. Облагородься по полной!

Сизый вихрь сорвался с его плеча и с утробным гулом ворвался в общую палату. Лис замер, глядя, как изнанка ломает реальность. Воздух наполнился невыносимым, разрывающим уши визгом. Зеленые сгустки — жирные паразиты, лоснящиеся от выпитых человеческих сил, — в панике верещали, тщетно пытаясь отцепиться от коек и уползти в тени. Но охотник уже вошел в азарт. Сизое создание рвало их на части, поглощая одну за другой с дикой жадностью. С каждым заглоченным паразитом вихрь становился плотнее, в нем проскакивали искры переваренной боли.

Но стоило последней зеленой тени исчезнуть в пасти призрака, как всё разом стихло.

Лис вздрогнул и огляделся. Стены стояли незыблемо, светильники ровно изливали привычный свет, а приборы мерно попискивали. Дежурная сестра неподалеку даже не подняла головы от бумаг, а Кружик у окна и бровью не повел. Лис снова испытал это странное чувство: мир, который только что содрогался в конвульсиях, для всех остальных остался невозмутимо спокойным.

К утру в отделении воцарился штиль. Состояние всех больных необъяснимо улучшилось. Кружик, обходя койки, только благоговейно вздохнул:

— Легенда вернулась...

После тяжелых суток Лис не торопился домой. Он ждал у выхода Илию.

На горизонте появилась робкая полоска рассвета. Скоро причал опять загудит, провожая пиратские волноходы на промысел, а бухту заполнят торговые суда со всех сторон света.

Пираты отрывались в последние дни сухопутных будней, рестораны и кабаки гудели. Страх перед Кодексом Гнилого, который строго запрещал трогать мирных жителей, действовал безукоризненно. Если кто-то в пьяном беспамятстве совершал выпад в сторону горожанина, свои же мгновенно остепеняли его, жестко и быстро. Зато между собой Кодекс разрешал им резать друг друга как угодно.

Лакмус с Мириллией возвращались домой, отслужив очередную смену в доме Волка. Беспрестанное, бьющее по нервам вымученное веселье жены доводило доктора до сумасшествия. Теперь даже в трезвом уме он срывался: поднимал на неё руку, понукал и осыпал обвинениями. Жена не роптала. Она лишь жалко улыбалась, замазывая синяки, и эта покорность бесила Лакмуса ещё сильнее. Удивительно, но при всей своей ярости он слушался её, с каждым разом уменьшая дозу выпитого дурмана. Делал он это из верности собственному слову — раз дал обет держать себя в уздах, значит, надо держать.

— Вот так встреча, — раздалось из темного переулка, подсвеченного алым огоньком тлеющей сигары.

Они проходили этот пятачок у питейного заведения каждый вечер. Лакмус всмотрелся в темень, надеясь увидеть кого-то из собутыльников. Но на свет выступил тот, о ком они боялись вспоминать.

В холодном сиянии кристаллов лицо незнакомца выглядело жутко. На супругов смотрел лишь один глаз на изуродованной, всплавленной стороне лица. Второй глаз замер, дико уставившись в сторону, будто следил, чтобы в переулке не появился патруль.

Это был Косой. И он был один.

— Ты?! — отпрянул Лакмус. — Ты должен быть в казематах.

— Бывает и такое, — прохрипел каторжник. — Давно я хотел встретить твою женушку, да этот гребаный Кодекс... Мне даже думать о ней было запрещено. А тут такая удача: сразу все в сборе. Никто не помешает мне отплатить вам за тот супчик, которым окропилось мое лицо.

В руке Косого блеснул клинок. Он был изрядно пьян, но это не помешало ему сделать резкий выпад в сторону Мириллии.

— Беги! — истошно крикнул Лакмус и рванулся наперерез.

Он вцепился в воротник Косого, и оба, сцепившись, покатились по мостовой. Мириллия, обезумев от ужаса, выскочила на дорогу и принялась звать на помощь, дробно стуча каблуками по камням притихшей улицы.

Косой медленно поднялся, буднично вытирая клинок о подол рубахи. Лакмус остался лежать. Он судорожно держался за живот, и сквозь пальцы толчками выходила кровь, быстро образуя на мостовой темную лужу.

— Извини. Мне нужна только она, — усмехнулся пират, криво сплюнув, и двинулся в сторону женщины.

Но цели он не достиг. Из дверей бара как раз вывалилась толпа подвыпивших пиратов братства. Увидев происходящее, они тут же скрутили Косого. Они чтили закон Гнилого и меньше всего хотели попасть под мясорубку правосудия Серого, отвечая за чужой беспредел.

Лис в это время неспешно брел на ночное дежурство. Он встретил Илию, и теперь они, держась за руки, болтали обо всем на свете, наслаждаясь тишиной этого долгого месяца.

Глава 12: Наследник лекаря

— Я сделал все, что смог, — держа руки в замке перед грудью, сказал главный хирург.

Он говорил, не снимая маски. Ему всегда было неловко перед родными при неудачном исходе, и белая повязка скрывала чувства, которые явно были бы прочитаны на лице. За долгие годы практики он так до конца и не очерствел, теперь часами перебирая в голове: что сделал не так и почему потерял пациента?

— Рана была смертельной, шанс — один из бесконечности. Я применил всё свое умение, все навыки, но… Всё оказалось тщетно.

— Ну как же так? — Лис едва не вцепился в халат врача. — Почему не позвали сразу меня?!

— И чем бы вы помогли? — плечи врача безнадежно опали.

— Все могло быть по-другому!

— Вы хирург? Не думаю, что в таком юном возрасте можно иметь хотя бы дюжину успешных операций.

Лису хотелось крикнуть, выложить все карты своих скрытых возможностей, но он удержался. Это вызвало бы лишь жалость к обезумевшему от горя юноше.

— Он бы выжил. Выжил... — повторяя это как мантру, Лис опустился на диван в приемной и закрыл лицо руками.

Рядом присела Илия. Она не отходила от него ни на шаг, решив поддержать в эту трудную минуту. Девушка обняла его за плечо, и он уткнулся головой в её одежду, пропитанную резким запахом формальдегида.

— Он бы выжил...

— Я, конечно, слышал о вас, — негромко продолжил хирург. — Разговоры дошли и до наших стен. Но уверяю: здесь были бессильны даже небеса.

— Вы не понимаете! Я бы спас его! — вспылил Лис, резко вскидываясь и возвышаясь над невысокой фигурой в белом.

Не хватило маленькой искорки, чтобы вспыхнул огонь, пожирающий все добрые намерения. Жирная, сытая сущность, висевшая у плеча, едва не сорвалась в дело — в свое первое, кровавое задание. Юноша поспешил удалиться, держась на самой грани; он по-настоящему испугался того, что мог натворить.

— Шансы из бесконечности обрели бы цифры, — укоризненно бросила Илия врачу и последовала за Лисом.

Хирург некоторое время стоял неподвижно, глядя им вслед, а затем понуро пошаркал бахилами в сторону ординаторской.

— Я бы всё отдал, чтобы никто не уходил, но многое зависит не от нас, — шептал он себе под нос. — Я сделал всё, что мог. И даже больше.

Крематорий превращал в пепел любимого мужа, отца и просто надломленного человека, который ради родных всегда был готов отдать свою жизнь. Мириллия молчала, застыв в пугающей неподвижности. Лис с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться в голос; обжигающее чувство вины за то, что его не оказалось рядом в нужную минуту, материализовалось в слезы, бегущие по щекам. Илия тоже тихо всхлипывала, хотя знала Лакмуса только по рассказам.

В траурном зале собралось несколько родственников и старые друзья Лиса. Он не видел их целую вечность, и то, что их первая встреча за долгое время произошла в такой обстановке, добавило их дружбе горького, тяжелого веса.

Мириллия снова и снова видела перед собой искаженное лицо мужа и слышала его последний крик: «Беги!». Весь мир для неё сузился до этой повторяющейся хроники на внутреннем экране. Эта потеря четвертовала её духовно. Она осталась одна в своем пугающем мире, навсегда потеряв интерес к любым проявлениям жизни.

А затем был ужин, мрачный, в приглушенном свете. Подсвечники обросли восковыми наплывами от слез свечей, чьи огоньки изредка подрагивали, словно провожая ушедшего. Стол был облагорожен профессиональными провожатыми, снующими черными тенями по комнатам — их задача была не только достойно обустроить похороны, но и оставаться незримыми среди скорбящих.

Все, кто был в крематории, кроме одной семьи родственников, присутствовали на ужине скОрбин. По традиции не проронили ни одного слова — во время перехода, как считалось, душа все видит и слышит искренние посылы скорбящих сердец, а звуки голоса могут только помешать в прощании с оставившим земное воплощение.

Ровная прежде гладь жизни семьи Лиса напоролась на пороги, утащив на дно Лакмуса. Мириллия и Лис прошли этот сложный участок. Наступил рассвет, неся возрождение природы, и будни пошли обыденным потоком. Лис вышел на ночное дежурство, а с учебой пока решил повременить. Серому не было смысла держать Мириллию на работе ассистентом для будущего врача, тем более её душевное состояние проявляло себя еще ярче, чем прежде. Так она лишилась работы.

Друзья стали навещать Лиса всё чаще — и чтобы поддержать, и чтобы набраться у него опыта. Их тайные встречи проходили на чердаке его дома, где в мерцании свечей шесть ломаных теней на стенах добавляли обстановке тяжелой таинственности.

Илия теперь всегда была рядом. Лис рассказал ей всё без утайки ещё тогда, когда они впервые остались наедине. Ему казалось настоящим предательством скрывать силу от той, что заставляла его сердце замирать в сладкой тревоге.

— Не может это быть правдой! — торжествовала она тогда, не веря своим ушам.

— Еще какой правдой, — восхищался он её реакцией. — Смотри! Вот эти книги — золотой архив моих знаний. Для других это не более чем сказки, а я развернул их в нашем мире. Это истина, которую хранили предки и которую по глупости превратили в миф. Мифы и сказки — это лишь способ сказать, что чего-то не существует, чтобы не было так страшно.

— И поэтому твои больные идут на поправку? — шептала она.

— Не все. Есть недуги, которые крутят плоть похлеще любых паразитов. Эти сущности... они лишь чувствуют слабость и ускоряют процесс. Те, кто неизлечим, всё равно закончат трагично, но с «помощниками» это происходит в разы быстрее. Наверное, это даже благо — сокращать секунды их мучений.

— Вот это да! — её глаза распахнулись так широко, что казалось, ресницы разлетелись по всему лицу. А потом она скромно добавила:

— А я... я могу иметь такого помощника?

— А как же! Ты первая его получишь. Но готовься много упражняться.

И вот теперь они сидели всей компанией напротив своего учителя. После нескольких практик по усилению энергетики друзья слушали наставления на дом. Илия была самой прилежной ученицей. У неё появилась мечта: искоренить все болезни как ненужное явление на планете. Она уже довольно быстро начала улавливать странную рябь и искажение пространства возле плеча Лиса.

От восхищения она вскочила и, кружась, поцеловала каждого друга в щеку, а Лиса — в губы, по-настоящему и страстно. Родим громко прокашлялся, прерывая эту идиллию.

— Женский род по натуре более чувствительный, — философски заметил он. — Чего уж тут удивляться.

— Усерднее нужно замазку ковырять между кирпичей, Родим, тогда и у тебя проход откроется, — съязвил Лис.

— Он прав, — поддержал Родима Орбин. — Женская энергия утонченная, им это дано от природы. Ребенок еще не заплакал, а мать уже чувствует его беспокойство. Это в самой их сущности.

— Мама всегда знает, пройдет ли встреча у отца достойно или впустую, — вставил Вай. — Она у него как советник. Даже цвет костюма выбирает сама.

— Согласен, — поднял руки Лис. — Но, как говорил мой отец: «Если тебе дано от рождения, но ты этим пренебрегаешь, то даже самый неспособный оставит тебя в дураках». Ковыряйте замазку усерднее, друзья! Крошите её своим намерением, чтобы вскрыть этот вход.

Молчал один Стел. Он уже выстроил целую стратегию своего развития: от распорядка дня до пошаговых занятий. Ему было невыносимо думать, что какая-то девчонка может обойти его, мужчину, на одних лишь чувствах и интуиции.

Занятия проходили каждый день. Илия чувствовала себя как дома; слухи о чудесном юноше, одно присутствие которого приносило облегчение, дошли и до её родных. Они были даже рады дружбе дочери с «легендой» — как она любила его называть.

Мириллия же тонула в своем горе. Она почти не занималась домом, и Илия взяла хозяйство на себя, готовя с запасом. Мать постоянно обращалась к пустоте, словно Лаки всё еще сидел в своем кресле. Лис смирился, приготовившись нести груз ухода за сходящим с ума родным человеком.

— Это как раз один из тех случаев, когда я бессилен, — сказал он однажды любимой, чем немного притушил её грандиозные планы по оздоровлению планеты.

В один из вечеров в дверь постучали. Мириллия, подшивавшая врачебный сюртук покойного мужа, даже не шелохнулась. Лис поспешил открыть дверь.

На пороге стоял странный персонаж, словно собранный из неподходящих друг другу кусков: дорогой парчовый камзол, под которым топорщилась кружевная рубашка, явно не предназначенная для таких плеч. На ногах поблескивали лакированные штиблеты, которые никак не вязались с помятым, битым лицом. Курносый нос явно пережил не один перелом, на одном ухе отсутствовала мочка, а прическа лежала на голове, как парик на манекене.

— Ты доктор?

— Отец скончался, — Лис хотел закрыть дверь, но рука с толстыми, обветренными пальцами преградила путь.

— Это мне известно. Сказали, у него сын тоже лекарь. Судя по всему, это ты.

— Я его сын, но еще учусь.

— Серый тебя ждет в начале выходных.

Верзила отпустил дверь и важно удалился. Лис смотрел ему в спину, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Приглашение Серого не было просьбой — это был приказ, который невозможно проигнорировать, если хочешь дожить до понедельника.

Глава 13: Цена мизинца

Суд над Косым назначили накануне выходных. Палата Справедливости была забита под завязку — бесплатное шоу для любителей зрелищ. В зале стоял тяжелый дух немытых тел, сырой кожи и ржавого металла. Косой сидел в углу казеного подиума; тяжелая цепь тянулась от его железного ошейника к кольцу в каменной стене. Он не выглядел раскаявшимся — напротив, скалился публике, обнажая гнилые зубы, и то и дело подмигивал кому-то в толпе.

Рядом расположились заступник и трое свидетелей из портового кабака. Двенадцать Решателей нависали над залом с высокого балкона, их лица в полумраке казались высеченными из серого камня. Вершитель, заняв место, приложил ладонь к груди в знак начала процесса. Лис присутствовал лично. Мириллию в связи с душевной невменяемостью сочли непригодной для дачи показаний. Из друзей пришли только Стел и Вай. Илия, как и всегда, была рядом, крепко сжимая руку Лиса холодными пальцами.

Суд пролетел для Лиса как в тумане. Обвинитель монотонно зачитал пункты, но его голос тонулся в шепотке толпы. Самым мерзким было выступление защитника — он честно отрабатывал свой мешочек изумрудов и складно плел:

— Как известно, Кодекс гласит, что мирные граждане неприкасаемы. Но это не относится к доблестным защитникам города. Обвиняемый по прозвищу Косой знал, что потерпевший Лакмус был личным врачом Серого, и логично предположил, что медик — один из них, а значит, по закону равноправен среди них. Свидетель конфликта, Сизый, не разглядел, кто начал драку первым, а вот Кровец утверждает, что Лакмус сам спровоцировал пирата. Потерпевшего часто видели в увеселительных заведениях Стерилиса, спокойным нравом он не отличался, и это не позволяет усомниться в показаниях Кровеца. Показания подсудимого и свидетелей совпадают.

Заступник ловко жонглировал пунктами, доказывая, что честь пирата была задета первым ударом, а обижать женщин — упаси боже — не в правилах его подопечного. И суд с удовольствием встал на сторону защиты, в уме прикидывая, куда потратить вырученные камни.

Решатели шептались недолго.

— Суд приговаривает Косого к принудительным работам в Долгую Ночь и удержанию десятины со всего заработка в пользу вдовы.

Цену жизни отца приравняли к горстке медяков. Косого освободили от цепи прямо в зале. Он размашисто расписался в листе приговора, взял обязательство явиться в доки судостроения в первые же сутки господства темноты и, проходя мимо Лиса, обдал его торжествующей ухмылкой.

Снаружи Лис казался застывшим изваянием, но внутри всё клокотало. Ведомый импульсом бешеного намерения покарать убийцу, он натравил паразита прямо на ухмыляющуюся рожу пирата.

«Давай, — вшивал он в него волю. — Уничтожь эту гадину. Выпотроши его нутро, обескровь».

Паразит ураганом накинулся на пирата, окутал его голову и плечи. Лис торжествовал, но недолго.

Косой лишь на мгновение замер, потянул себя за мочку уха, словно отгоняя назойливую муху, и, чуть поморщившись, процедил заступнику:

— Знатное средство от боли в черепке. Держи на вооружении, бодрит.

Лис вышел на улицу. Мир вокруг казался теперь не просто больным, а гнилым до основания. Впереди были выходные и встреча с Серым, но в голове набатом стучала эта неудачная попытка. Стало ясно: у его помощника сил хватает только на борьбу с заразой изнанки, а поглощать живую человеческую энергию он не в состоянии.

«Так вот почему, — думал Лис. — Мой помощник не атаковал тогда в больнице больного, а только зеленушек. Я думал, это мое намерение защитило человека, а оказывается, он просто не может навредить плоти — не те силы, не тот уровень. Изначально я этого и хотел, создавал меры предосторожности... А сейчас я полон решимости сделать его сильнее. Он должен уметь давить недочеловеков. Косой ушел, но он не достоин видеть этот мир».

***

На рассказ про шутовское правосудие Мириллия отреагировала лишь блуждающей улыбкой на пустом лице. В уголках её глаз не появилось даже намека на складочку.

— Каждый месяц, мама, — бурлил Лис, меряя шагами комнату, — мы будем получать его жизнь в металлическом эквиваленте! Что я должен чувствовать, принимая эти подачки? Нам заплатили за мизинец, что темной струйкой унесся в небеса, оставив лишь пылинку праха. А в следующем месяце заплатят за зрачок, который уже никогда не увидит родных? Каждая монета в кошельке звенит как капля крови. Ты понимаешь, мама?

— Отец нас ждет, — всё с той же немой улыбкой прошептала она. — Он там один, ему холодно. Мы согреем его, и ему больше не будет одиноко.

— Эх, мама... — Лис махнул рукой. — Все мы там будем, я понимаю, но где справедливость? Где праведный гнев? Пойдем, Илия зовет, стол уже облагорожен.

Девушка разливала суп по тарелкам и нахваливала Мириллию:

— Сегодня мама у тебя молодец. Она весь день мне помогала.

— Мы же одна семья, — ответила Мириллия, пододвигая к себе тарелку.

«Какой странный у неё сегодня взгляд», — отметил про себя Лис. Глаза матери казались слишком прозрачными, почти светящимися изнутри. Но то, что она проявила активность — хороший знак. Может, всё же пойдет на поправку?

— А этот чудный суп она сделала сама, ммм... — Илия втянула воздух носом. — Не дала мне даже прикоснуться.

— Узнаю маму. Когда она готовит этот суп, любимый суп отца, она никого не подпускает. У нас всегда был нерушимый закон: второй на кухне лишний, а трое — уже толпа. Скажи, мам?

— Так оно и есть, — отозвалась Мириллия и снова обратилась к пустоте: — Да, милый?

«Рано я радовался, — с горечью подумал Лис. — Всё ещё в зазеркалье».

Суп и правда оказался дивным, с необычным, чуть горьковатым привкусом миндаля. Допив первую ложку, Мириллия вдруг обратилась к молодым:

— Давайте возьмемся за руки.

— Это что-то новое, — улыбнулся Лис. — Наблюдаем рождение традиции?

Илия с восторженной готовностью схватила руку хозяйки. Правой рукой Лис взял ладонь матери — она была сухой и горячей, как разогретый камень. Пальцы левой крепко переплелись с пальцами Илии.

— Я так рада... — впервые за долгое время голос матери излучал искреннюю радость. Лис несказанно обрадовался и переглянулся с сияющей Илией.

— Сегодня особый ужин, — продолжала Мириллия. — Это свершилось, и моей радости нет предела.

— Как вы догадались? — Илия удивленно вскинула брови. — Мы ведь только хотели сказать вам. Или это ты проболтался, Лис?

— Мама у меня всё чувствует, всё знает, — засмеялся он. — Клянусь, я ничего не говорил. Ты права, мам, мы решили связать наши души союзом.

Но Мириллия будто не слышала. Новость не тронула ни единой жилки на её лице. Она снова обратилась к пустоте, туда, где за спиной сына ей виделся призрак мужа:

— Ты рад, мой дорогой? Мы идем к тебе.

После этих слов она закатила глаза и рухнула лицом прямо в тарелку. Раздался глухой звук, керамика треснула, и по скатерти потянулись ручейки бульона. Пальцы матери, только что сжимавшие руку сына, превратились в безжизненный, холодный пластилин.

Илия вскрикнула и, вырвав свои руки, попыталась вскочить, но ноги её не послушались. Тело обмякло, и она повалилась вбок, тяжело ударившись щекой об угол стола.

Лису почудилось, будто его самого ударили по лицу огромной ладонью. Мышцы отказали, тело перестало подавать сигналы. Он мог только неподвижно наблюдать за происходящим. Потолок над ним медленно поплыл, превращаясь в бездонный спиралевидный колодец. Свет в комнате стремительно мерк, и Лис боком повалился на пол.

Сущность под его ребрами задрожала. Её разрывало во все стороны от боли хозяина. Она знала: её существование висит на тонкой нити его затухающего пульса. Жизнь Лиса угасала, а значит, и ей остались считанные минуты.

В последний миг, когда тьма уже готова была сомкнуться, сущность в отчаянии рванулась внутрь него. Она не хотела умирать. Она больше не была просто спутником — она стала его щитом, судорожно вцепившись в гаснущие клетки и принимая на себя основной удар яда.

Лису почудилось, будто сквозь его остывающее тело прошел мощный, жадный разряд. В агонии паразит дотянулся до затихающего рядом сознания Илии, всасывая последние искры её увядающей души, и целиком влил эту украденную жизнь в меридианы хозяина, выжигая остатки токсинов.

Сердце Лиса сделало последний, рваный удар, замерло на бесконечную секунду… и тяжело, толчком погнало кровь заново. Мрак отступил, оставив лишь звенящую, холодную пустоту.

Глава 14: Смертельная композиция

Их нашли только утром по тихой случайности. Родим, не замечая проявлений внешнего мира и подгоняемый личным триумфом в практике, спешил поведать об успехе Лис. У него накопилось с десяток вопросов, не терпящих отлагательств — он чувствовал, что наконец «пробил» реальность, и об этом должен был знать тот единственный, кто понимал: сказки — это не выдумки.

Стук в дверь остался без ответа. Родим обошел дом со стороны кухни. Его сразу насторожило обилие насекомых: их мертвые тельца сплошным ковром покрывали землю, и чем ближе к стене, тем гуще становился этот хитиновый слой. Не страдая излишней скромностью, Родим стал заглядывать в окна. Самое большое вело на кухню, над которой возвышалась массивная, изящно выполненная вытяжка. Роста не хватало, и он начал подпрыгивать, стараясь рассмотреть, что происходит внутри.

Его радость, только что щекотавшая грудь, мгновенно окрасилась в чёрный цвет. Сквозь затуманенное стекло он увидел Мириллию. Она сидела за столом, неподвижная, и её поза напоминала глубокий, беззаботный сон. Если бы не один страшный нюанс: голова её не лежала на подушке, а грузно опустилась в разбитую вдребезги тарелку. Черепки белого фарфора, смешанные с остатками пищи, поблескивали в тусклом утреннем свете. Двух других тел на полу он ещё не видел, но тысячи иголок предчувствия уже впились под кожу.

Отпрянув назад, словно от всполоха огня на перекаленной сковороде, Родим запнулся о бордюр и рухнул на спину. Локоть с глухим шлепком увяз в боку сторожевого пса — теперь стало ясно, почему верный зверь не встретил его привычным лаем. Пес застыл в неестественной позе, навсегда закрутив пушистый хвост тугой, мертвой спиралью.

Дальше всё закрутилось в лихорадочном темпе. Реальность вырвала три тела из застывшей композиции. Женщины были холодны — аромат домашней чистоты в комнатах уже смешался с отчетливым, узнаваемым запахом морга. Лис же оставался тёплым. Врачи зафиксировали слабую «змейку» пульса, зрачки лениво, но верно реагировали на свет. Надежда была, хотя и казалась прозрачной, как первый лед.

В стенах реанимации, где ещё вчера дежурил сам Лис, он превратился в пациента. Теперь он походил на восковую фигуру, застывшую в ожидании приговора. Персонал был обескуражен, а у больных в палатах будто сорвали кислородные маски: вместе с Лис из коридоров ушла вера в исцеление.

Друзей пустили к нему всех сразу. Попрощаться, пока жизнь еще теплилась в скованной обертке тела, считалось святым долгом. Родим, чье зрение после ночных тренировок начало различать нечеткие контуры потустороннего, тщетно искал глазами ту самую сущность, о которой твердил учитель. Рядом с кроватью было пусто.

Сущность — создание Лис, а не тот незваный паразит из детства — была на грани исчезновения. Стоило появиться любой твари из Тьмы, и её последние секунды были бы сочтены, но, к счастью, после недавней «охоты» паразиты обходили отделение стороной. Истощенная сущность пригрелась у самого сердца хозяина, балансируя на краю небытия. Она не давала заглохнуть мотору жизни, понимая биохимию тела лучше, чем собственное подсознание Лис. В отличие от слепого иммунитета человека, который в попытке защитить от аллергии может убить хозяина отеком, она обладала зачатками разума. Она никогда бы не допустила падения организма, от которого зависела сама.

— Мы все уже что-то умеем, — тихо начал Родим, когда друзья плотным кольцом обступили кровать Лис. — Как у вас прогресс? Лично у меня сегодня случился настоящий прорыв.

— Нашел время презентовать себя, — возмутился Стел, бросив на него косой взгляд.

Друзья неодобрительно переглянулись, покачивая головами. Воздух в реанимации казался слишком тяжелым для подобных разговоров.

— Непонимание — наш главный недруг, — приглушенно продолжил Родим, стараясь не нарушать скорбную тишину палаты. — Сами рассудите: если мы объединим наши животворные потоки, это станет шансом для Лис. Мы прокачаем энергию через общую цепь и отдадим всё ему. Сконцентрируемся на одном ударе по смерти.

— Как ты себе это представляешь? — Орбин передернул плечами, опасливо озираясь на служителей в белых халатах, сновавших в коридоре.

Родим не ответил. Он повернулся к медперсоналу и застывшим у входа посторонним. Его взгляд, еще хранивший отблеск ночных тренировок, заставил их поежиться.

— Не могли бы вы оставить нас наедине? — Его голос звучал вежливо, но в нем лязгнул металл. — Нам очень неуютно под прицелом лишних глаз. Нам нужно... попрощаться по-своему.

Дверь негромко щелкнула — они остались одни. Родим первым начал пропускать через себя энергию земли. Помогая себе скупыми движениями рук, он ловил отчетливый поток, согревающий и выпрямляющий позвоночник. Чувствуя себя первопроходцем, он видел нерешительность друзей и начал их подталкивать:

— Ну же! Не будьте заводными куклами. Качайте энергию — качайте! Придет время, и вы прочувствуете её сполна, а пока просто доверьтесь мне. Я вижу потоки, идущие через вас. Раньше я и сам сомневался, когда Лис говорил нам то же самое — думал, это просто слова для мотивации. Но теперь я убедился воочию. Браво. Достаточно! Теперь призываем энергию космоса.

Друзья, словно невидимыми насосами, то поднимали густой поток из самой бездны, то опускали ледяную чистоту из сердца космоса. Родим встал широко, расставив руки ладонями вверх; он блаженно закрыл глаза, подставляя лицо невидимому ливню нисходящего света.

— Да! Мы сделали это. А теперь сплавим под ребрами эти живительные реки и выплеснем всё на Лис. Я уверен — получится.

Они окружили кровать, возложив ладони на тело друга. Родим закрыл его глаза своими пальцами, Орбин прижал руку к левой стороне груди, Вай — к правой, а Стел замер у ступней.

Несмотря на то, что сущность балансировала на грани небытия, она не взяла себе ни грамма из этого щедрого потока. Она продолжала тратить последние искры себя лишь на то, чтобы поддерживать мерное биение сердца хозяина.

Вздох облегчения разорвал кромешную тишину палаты. Родим переложил ладони на виски. Лис открыл глаза. Воодушевленные этим чудом, друзья засияли, еще усерднее наполняя его силой. Этот опыт был колоссальным: приправленный отчаянной надеждой и обернутый в чистую любовь к другу, он принес свои плоды. Каждый из четверых теперь отчетливо чувствовал вибрации — тяжелое тепло земли и звенящую прохладу космоса.

Родим увидел, как кокон ауры Лис, прежде бледный и рваный, засиял, переливаясь цветами северного сияния. Он был поражен завораживающей красотой того, что скрыто от глаз обывателя; это означало лишь одно — он окончательно вступил в круг избранных.

У груди Лис возник сгусток, мерцающий перламутром. Родим искренне удивился: почему Лис называл её «зеленушкой»? Она была не зеленой, а чистой и манящей, как жемчужина.

Сущность не стала забирать потоки, так нужные хозяину. Почувствовав, что ритм сердца стал устойчивым и сильным, она решила позаботиться о себе. Первый же комар, пробиравшийся по вентиляции, упал замертво; если бы у сущности был рот, она бы улыбнулась. Синичке, пролетавшей за окном, тоже не повезло. Напитавшись первой кровью, сущность засияла ярче и скользнула в подпол. Еды там было в избытке — морг Стерилиса пополнился телами тех, кто со временем рассыпается в хитиновую пыль.

Лис пришел в себя не сразу. Первая мысль была о практике в знакомой вип-палате, но затем память вернула всё, и он похолодел.

— Илия. Где она? — он обратился к сияющему Родиму, чьё лицо мгновенно помрачнело.

— Не говори ничего. Не трать силы. Потом...

— Что потом?! — голос Лис сорвался на хрип. — Как она? В какой палате? Почему вы молчите?!

Страшная догадка впечатала его в матрас, стянув тело невидимыми ремнями. Ему хотелось выть, но лицо лишь онемело; хотелось закричать, но скулы свело в неистовом напряжении. «В стенах нашего госпиталя не будут умирать так часто...» — прозвучал в голове её голос. Лис сжал кулаки так, что ногти больно врезались в ладонь.

— Скажите только одно... Давно я здесь? Я успею попрощаться?

— Четыре дня, — тихо ответил Вай. — Мы думали, потеряли тебя. Илию... Илию забрали родственники.

Орбин предостерегающе зыркнул на Вая, и тот осекся.

— Тебе нужен покой, — негромко вставил Орбин, поправляя одеяло. — Ты сам чуть не ушел той же тропинкой, Лис. Окрепнешь — сам всё узнаешь.

Лис прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него, в районе сердца, ворочается что-то холодное и чужое.

— А мама?

Друзья разом осунулись, словно на их плечи навалили по мешку камней. Они отвели глаза, и в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как внизу капает вода из крана.

— Её уже проводили... — выдавил Вай, глядя куда-то в угол.

Они не решились сказать правду. Не сказали, что родители Илии, ослепленные горем и жаждой мести, излили всю свою ненависть на их семью. Отравительница. Убийца рода. Они требовали казнить Мириллию — даже мертвую. В наказании самого Лис им пока отказали, пообещав долгое расследование, но с телом матери обошлись по законам Стерилиса для отверженных.

Её не предали огню в крематории, как его отца. Её расчленили и выбросили за борт, далеко в открытом море, как корм для глубоководных тварей.

Глава 15: Пустая оболочка

Те, кто вонзили нож в живот отца и разрушили всё дорогое, остались на свободе. Мать, потерявшая рассудок от горя, закончила жизнь на морском дне. Илия, его первая любовь, осталась лишь кровоточащим воспоминанием. И все нити этой черной паутины тянулись к Косому.

В первые часы после комы глухая ненависть к друзьям едва не захлестнула Лис: «Зачем они вытащили меня? Почему не дали уйти той же тропой вслед за Илией?» Но это был лишь минутный порыв. Он остался жив, а значит — может покарать. Месть стала его новым позвоночником. А к своим ушедшим он успеет отправиться и позже, когда дело будет сделано.

Друзья видели, как в его глазах застывает лед, и эта перемена их пугала.

— Я его понимаю, — тихо сказал Родим остальным, когда они вышли на крыльцо. — Он умел любить, и теперь мы увидим, как он будет ненавидеть. Оставим его пока. Пусть время припорошит этот жар.

Все согласились, но Родим выбрал иную тактику. Он понимал: Лис сейчас нельзя оставлять одного в пустом доме, похожем на склеп. Лишняя толпа только взбесит его, но тихая поддержка верной тени не помешает. Когда парни разошлись, Родим осторожно вернулся в жилище. Вокруг кухонного окна все еще чернело страшное пятно копоти. Само здание теперь казалось огромным надгробием, пахнущим гарью и бедой.

К его удивлению, Лис не стал его прогонять.

— Будешь моей кухаркой, — Лис попытался улыбнуться, но губы свело судорогой. — На кухню я зайти не смогу. Даже на миг.

— Нас ждет знатный ужин, не будем терять времени, — воодушевился Родим. Он видел: Лис ожил. Не только телесно.

— Я отомщу, Родим. Слышишь? Косой проклянет тот день, когда родился.

— Я буду рядом, — Родим вдруг замер, глядя чуть выше плеча Лис, и добавил, разглядывая пустоту: — Вижу, ты, Зеленушка, цветешь. Сияешь теперь, как гигантский перламутр.

— Ты видишь её?

— Теперь вижу. На неё тоже готовить ужин? — хмыкнул он.

— Этот охотник еще и тебя накормит. Вместе мы сделаем сущность смертоносным оружием. Оружием возмездия.

Вечером Родим накрыл стол прямо на чердаке. До самой ночи они обсуждали план усиления паразита и лютой мести каторжникам. В спальни спускаться не стали — так и уснули на мешках со старой одеждой. А утром в нижнюю дверь тяжело и требовательно постучали.

— Кто-то долбится, — Родим приподнялся, косясь на перламутровый силуэт у поСтел. Близость к этому невидимому существу странно будоражила его. — Пойду гляну.

На пороге стоял давешний верзила от Серого — всё в том же нелепом парчовом камзоле.

— Ты давно должен был явиться к Серому, — пробасил посланец, уставившись на Лис бульдожьим взглядом. — Давно уже на ногах. Завтра с утра тебя ждут.

Он развернулся и пошел прочь, тяжело печатая шаг лакированными штиблетами.

— Ждать завтрашнего утра — это как сутки искать туалет, когда уже приспичило, — бросил Лис другу, спускающемуся по лестнице.

— Ты о чём? — Родим замер.

— Приходил шакал Серого. Ждут завтра, но я ждать не намерен. Отправляюсь прямо сейчас.

— А завтрак?

— Не до него. После того супа мой живот до сих пор молчит — песен не поет, и слава богу.

— Я с тобой!

— Исключено, — отрезал Лис. — Разговор будет тяжелый. К такому «большому человеку» с пиратской биографией пускают только по записи.

Он брезгливо сплюнул на пол.

— Пока ходишь, я здесь приберусь и соображу обед, — вздохнул Родим, понимая, что спорить бесполезно. — Осторожнее там. Пират — он как блоха: никогда не знаешь, в какой момент и куда укусит.

Особняк Серого поражал своим циклопическим величием. Весь дом, где вырос Лис, сошёл бы за прихожую в этом здании. Нелепые статуи и избыточная позолота кричали отовсюду; даже кованый забор казался памятником дорогой безвкусице.

«Как из прекрасных вещей можно сотворить такую свалку?» — подумал Лис, шагая по дорожке из голубого мрамора.

Его сопроводила охрана: проверили на опасные предметы, сверили списки. Серый велел пропустить. Безмолвный слуга проводил гостя на второй этаж, в личные покои хозяина.

Стены были залиты светом, исходящим, казалось, из самого камня — дорогостоящим светящимся минералом было инкрустировано всё, от дверных ручек до потолка. Серый восседал во главе огромного стола, накрытого на одну персону. Пахло жареным мясом и густыми портовыми приправами.

— Я тебя сегодня не ждал, но раз уж пришел — присаживайся, — спокойно произнес он. И тут же зычно, по-флотски, крикнул в коридор: — Глосия! Еще приборы для гостя!

Лис сел на край стула, напряженный, как пружина. Серый наблюдал, как прислуга спешно накрывает стол.

— Я считаю, траву пусть коровы едят, а у меня на столе всегда должно быть мясо. Ешь вдоволь, не робей. Положи ему побольше, Глосия, да бокал вина налей.

— Благодарю. От такого дивного окорока может отказаться только…

— Корова! — перебив на полуслове, грохочуще рассмеялся Серый. — А мы — хищники. Сначала облагородим живот, а потом поговорим. Слова за столом — неуважение к высшим силам, что не оставляют нас голодать.

— Согласен, — кивнул юноша, принявшись за еду.

Он ел механически, краем глаза наблюдая, как перламутровая сущность бесшумным пятном растекается по залу. Она искала жизнь, но в особняке всё было пугающе стерильно — ни мухи в воздухе, ни мышиного писка. Не найдя добычи на виду, паразит, словно жидкая тень, впитался в стену. Лис знал: охота началась. Под этим пафосным фундаментом, в сырых щелях между камнями, всегда кто-то шевелился — многоножки, слепые жуки, личинки. Сущность найдет их по теплу, выпьет досуха и вернется, пульсируя сытостью.

Серый видел, как гость оглядывается по сторонам, и принимал это за немое восхищение богатством. Он довольно причмокивал, хваля себя за безупречный вкус и не подозревая, что прямо сейчас под его ногами незримая тень высасывает жизнь из его же стен.

После завтрака они поднялись в кабинет. Серый, не стесняясь, остался в шелковой ночной пижаме. Он вальяжно провел руками по мягкой ткани, демонстрируя статус.

— Привыкай. Здесь всё по-домашнему, без прикрас. Для меня ты не просто гость, а почти член семьи.

Лис молчал. Он чувствовал, как внутри него ворочается вернувшаяся сущность — она стала плотнее, напитавшись мелкой подвальной живностью. Серый продолжал:

— Я уважал твоего отца, он многое сделал для моего рода. Слухи о твоем даре дошли и до этих стен. Думаю, ты впишешься в мой быт даже лучше, чем он. Жена у меня захворала — вот и проверим, правду ли болтают в госпитале.

— Я только учусь, — глухо ответил Лис. — Не уверен, что буду полезнее отца. К тому же я предпочитаю работать в больнице и закончить Академию.

Серый грохочуще рассмеялся, откинувшись в кресле.

— Ты мне нравишься! Но ты еще юн, малец. С моим покровительством профессора сами будут приползать сюда и обучать тебя лично. Ты — сын Лакмуса, а это имя в Стерилисе весит больше, чем золото. Место личного лекаря забронировано за тобой, и это не обсуждается.

— Значит, я для вас действительно ценен? — Лис поднял глаза. В них больше не было страха, только расчет. — Тогда у меня есть просьба.

— Хоть дюжина! Но сначала покажи талант. Младший сын затемпературил, пройдем в игровую.

Найти и поглотить чужеродного энергетического паразита, терзавшего ребенка, было для Лис минутным делом. Температура у мальчика спала мгновенно, и это окончательно покорило пиратского главаря. Вернувшись в кабинет, Серый заговорил уже как с равным:

— Ты — чудотворец, парень. Одно твое присутствие облагораживает воздух. Значит так: ты переезжаешь ко мне. Видел фундамент слева в сквере? Там скоро вырастут роскошные опочивальни. Лучшая из них — твоя.

— Я тронут, — Лис почувствовал, как внутри всё сжалось от отвращения, но внешне остался неподвижен. — Но я предпочту остаться в стенах дома моего отца. Хотя бы пока.

— Здание еще в зачатке, время подумать есть. Так о какой просьбе ты заикался?

— Я жажду встречи с Косым. Хочу сполна спросить с него за содеянное. Это — мое главное условие.

Лицо Серого мгновенно отвердело, превратившись в маску из старого сухого пергамента.

— Это плохая просьба. Суд прошел. Не советую ставить под сомнение решение закона, тем более что выплаты за мать теперь переходят тебе. Мало?

— Мне не нужен ваш суд! — Лис подался вперед, голос его сорвался на свистящий шепот. — Если я вхожу в ваш ближний круг, значит, я имею право решить этот вопрос по-своему. Кровью!

— Успокойся, — Серый начал терять хладнокровие, в голосе лязгнул металл. — Косой — опытный вояка, я не собираюсь рисковать ценным врачевателем ради твоей вендетты. Хочешь денег? Я заставлю его платить вдвое больше.

— Я не меряю изумрудами жизни моих родных! — Лис сорвался на крик, ярость выплеснулась наружу. — Только кровь смоет мою скорбь! Как вы позволили моей матери пойти на корм рыбам?! После этой клоунской казни на глазах у всего города?! Вы же называли её женой уважаемого человека!

Серый вскочил, с грохотом опрокинув стул. Глаза его налились багровым.

— Попридержи язык, щенок! Родственники девчонки и тебя хотели вздернуть. Думаешь, я не знаю, что болтают в порту? Будто это ты всех отравил, зная, что выживешь! Я могу устроить так, что через поколение Илия останется в истории убийцей, а твою мать будут помнить святой. Историю пишут те, у кого в руках перо и плеть!

— Это гнусно... — прошипел Лис, чувствуя, как перламутровая сущность за его спиной встает на дыбы, разрастаясь от его гнева. — Ищите себе другого лакея. Я не буду прислуживать пиратам.

— Пошел вон! — заорал Серый так, что задрожали инкрустированные камни в стенах. — Жду тебя через неделю на работу, и это не обсуждается! А дом твой перейдет другой семье. Не думай, что это грабеж — получишь компенсацию. Зализывай раны, малец. Эй, Сухой! Вышвырни этого наглеца. Да всыпь ему десять ударов плетью на дворе. Чтобы науку усвоил. Это тебе, Лис, пойдет на пользу. Для трезвости ума.

Лис потащили к выходу. Он не сопротивлялся. Его вывели на сырой камзольный двор, сорвали рубаху и швырнули на колени перед столбом. Каждый удар тяжелой кожаной плети, с хрустом впивающийся в спину и рассекающий кожу до крови, он принимал молча. Зубы сжались так, что изо рта пошла солоноватая струйка. Он считал удары. С каждым новым рубцом на теле его воля становилась тверже алмаза. Десять.

Когда Сухой отпустил его, Лис поднялся с грязных камней, натянул окровавленную ткань на плечи и, не оборачиваясь, пошел к воротам. Серый думал, что ломает его. Серый не знал, что своими руками только что выковал своего самого страшного палача.

Глава 16. Охотник и Жемчужина

Роди услышал цокот копыт, когда как раз вышел на террасу вылить ведро воды в сток. Полы были намыты, пыль протерта, ужин приготовлен с вложенной душой. Роди был готов продумать любой штрих, каждую мелочь, лишь бы ускорить возвращение Лис из пучины его глубокой печали. Ему хотелось, чтобы дом пах чистотой, а не лекарствами и смертью.

Вдруг за высоким забором раздался скрип тяжелой телеги и грубый, пропитой окрик. Роди замер, прислушиваясь. Послышался глухой, нехороший звук — будто на мостовую с размаху сбросили туго набитый мешок, а следом — короткий, хриплый стон, от которого у Роди похолодело внутри. Лошадей тут же нещадно хлестнули, и цокот копыт быстро растаял в тумане переулка.

Роди бросил ведро и ринулся к выходу. Тяжелые ворота приоткрылись, и он увидел, как, цепляясь за створку намертво зажатыми пальцами, с земли пытается подняться шатающийся Лис. Одежда на его спине превратилась в кровавое месиво.

Роди подхватил его под мышки, пытаясь удержать.

— Тихо, тихо... — простонал Лис, и лицо его исказилось от судороги. — К спине... не прикасайся. Только не к спине.

Они медленно двинулись к дому. Роди чувствовал, как от друга исходит не только запах крови, но и какой-то странный, едва уловимый холод. Это был не холод озноба, а морозная пустота, поселившаяся в самой сердцевине Лис.

— Что же это такое? — приговаривал Роди, помогая ему дойти до крыльца. — Давай, осторожнее, вот так. Осторожно, ступенька. Где это тебя угораздило? Надо было с тобой идти. Не слушать тебя, а идти! Не пустили бы, да и тьма с ними, подождал бы у входа.

Лис молчал, он лишь глухо хрипел при каждом шаге. Добравшись до кровати, он осторожно с помощью Роди лег на живот и тяжело вздохнул. Рубашка на спине была в клочья пропитана багровыми пятнами. Сущности рядом не было видно — она снова дежурила у самого сердца, удерживая угасающие силы хозяина.

— Там в шкафу, на верхней полке, бутылка из темного стекла, — процедил Лис. — Обработай раны.

Роди ринулся исполнять.

— И не спеши... Принеси с кухни бутылку, она стоит за стеклянной дверцей шкафа. Там одна бутылка, не перепутаешь.

Пока Лис пил прямо из горла настойку, которой раньше усыпляли каторжников, Роди бережно срезал остатки рубахи, обнажая истерзанную плоть. Он молчал, ожидая, когда друг сам заговорит.

— Косой, Уксус — это пыль, — смотря в пустоту, зашипел Лис сквозь стиснутые зубы. — Пыль стряхнем и начнем генеральную уборку. Плесень, хоть зеленая, хоть серая, подлежит полному уничтожению.

— Это Серый сделал?

— Серый скоро перекрасится в красные оттенки, я тебе обещаю. Ты со мной, Роди?

— Тебе пока отлежаться нужно, напитаться силами.

— Пират мне так и сказал: других на ноги ставлю, а пару ударов плетью для меня — так, легкий урок. Даю, говорит, неделю, этого тебе хватит за глаза. Зря он так, зря. Завтра с утра приступим — усилим Зеленушку, это будет наше скрытое оружие.

— Шутишь? Такие раны меньше чем за неделю не залечишь.

— Ты забываешь про моего помощника, — глухо отозвался Лис.

— Да помню я про него, — буркнул Роди, бережно накладывая повязку. — Но одно дело — занозы Серому вытаскивать, и совсем другое — когда тебе мясо до костей плетью перепахали. Тут никакой помощник за ночь чудо не сотворит.

— Посмотрим, — Лис отхлебнул хорошую дозу успокоительного, закрыл глаза и притих.

Роди обработал каждый кровавый овраг, расползшийся по спине, и устроился в кресле на ночь, готовый в любую минуту ринуться на помощь.

Сущность тем временем окрасила в глубокую тень и эту внешнюю стену вокруг спальни. Теперь у дома было два мертвых пятна, смотрящих в темноту на две стороны, словно косые глаза портового палача. Дождевые черви и крот, случайно зарывшийся в землю участка, превратились в неподвижную серую массу. Цветы, избитые Месяцем Ночи, окончательно высохли, став ломкими скелетами. Вся живая энергия округи была выпита, сконцентрирована в сущности и до капли отдана на восстановление хозяина.

— Вставай уже! — бодрый голос разбудил Роди.

— Я не сплю! — парень подскочил в кресле и тут же рухнул обратно: резкий перепад давления бросил его назад в обивку. — Дремал немного... Ты, гляжу, шустрый. Как спина? Неужели эликсиры твоего отца такие действенные?

— И они, конечно. Но Зеленушка дала жару посильнее. Вон она, милая, с охоты возвращается.

На полу образовалось перламутровое пятно. Оно потянулось вверх, вытянулось, и через секунду искрящийся шарик размером с крупное яйцо завис у плеча Лис. Роди завороженно смотрел, как разноцветные ручейки энергии перетекают от сущности в тело хозяина.

— Смотри, сколько в ней мудрости и преданности. Сама кроха, а не утаивает ни капли, всё для меня.

Лис раскинул руки и, закрыв глаза, блаженно замер. По стенам заплясали призрачные огоньки — Роди видел их отчетливо, хотя для любого непосвященного комната оставалась пустой.

— Во мне бурлит вихрь, — не открывая глаз, произнес Лис. — Приготовь завтрак и жду тебя на чердаке. Будем отдавать дань Зеленушке. Сделаем из неё великого воина. А скоро создадим незримого помощника и тебе.

Роди засиял от предвкушения. Поджаренный в яйце хлеб и крепкий кофе взбодрили утро. Два сердца — одно, пылающее ненавистью к пиратам, и другое, полное восхищения наставником — начали практику. Сущность, будто чуя, что всё затеяно ради неё, пульсировала в воздухе между ними.

«В такт моего сердца, — подумал Лис. — Она — часть меня. Мой враг — её добыча».

— Начали. Во благо и в радость! — Лис пропустил через себя ледяной поток космоса.

Холодный водопад врезался в раскаленный вулкан земной энергии. Они закрутились в хороводе вокруг сущности, направляемые волей двоих. Поначалу создание сжималось, пугаясь обрушившейся на него мощи, но затем произошел ослепительный беззвучный взрыв. Перламутровое облако мгновенно заняло половину чердака.

Парни закрыли лица руками и отпрянули.

— Вот это да! — вскричал Лис. — Это преображение самой природы! Ты чувствуешь, Роди? Я осознаю своё тело и этот свет одновременно. Сила океана, ветра, мощь земли — всё в ней!

Весь день они провели в трансе, раз за разом открывая каналы и питая своё создание.

— Прожорливая она у тебя, — выдохнул к вечеру Роди, вытирая пот со лба.

— И это хорошо. Пора проверить её в деле. Я пройдусь по кабакам, поищу Косорылого. Узнаем, на что способно наше детище.

***

Лис наткнулся на Косого почти ночью. Четыре вонючих кабака на портовой улице оставили на его одежде тяжелый запах затхлости, сигар и перегара. Пират обнаружился в пятом — самом мрачном, до краев набитом всяким отребьем.

Косой с гнилой ухмылкой восседал в компании Уксуса. Он громко ржал над очередной байкой, то и дело хлопая по столу тяжелой, мозолистой ладонью.

Лис застыл в дверях. Он не мог оторвать взгляда от этой ненавистной, обветренной хари. Перламутровая сущность, хоть и сжалась по сравнению с размерами на чердаке, продолжала занимать внушительное пространство вокруг него. Только один раз Лис подпитал её, прячась в глухом переулке, и сейчас она была голодна.

— Эй, малец, я тебя знаю? — выдавил Косой, щурясь и всматриваясь в лицо юноши. — Я тебе что-то должен?

Лис подошел к столу. Он облокотился на деревянную поверхность кулаками, наклонившись к самому пирату и буквально сверкая накопленной ненавистью.

— А-а, это ты... Тебе мало десятины, пацан? — ухмыльнулся Косой и зычно крикнул трактирщику: — Эй, облагородить стол! Еще одну кружку пива. Я угощаю!

— Ты за всё ответишь.

— Вы слышите, братья? — не отрывая взгляда от Лис, Косой обратился к компании. — Слышите? Как под столом журчит. Это я обоссался от страха!

Он первым зашелся в лающем смехе, и его поддержал весь стол.

— Так вот что, малец, — Косой сплюнул на пол и подался вперед. — Суд Стерилиса зря щепки не рубит. Твою мамашу не за красивые глаза рыбам на корм пустили. По сравнению с той отравой, что она в себе носила, я — колибри безобидный. Так что ищи монстров в своей семье, они обычно ближе, чем кажется. А теперь садись, бери кружку и забудь старое. Радуйся, что тебя рядом с ней за борт не пристроили.

— Вот твоя цель… — едва слышно прошептал юноша. — Ужин заждался.

— Ты прав, малец. Замириться — вот моя цель, — прохрипел Косой, решив, что парень сломался. И тут же споткнулся на полуслове.

Сущность сорвалась с цепи. Она не просто впилась — она с холодным хрустом вошла в его грудину. Глаза Косого расширились, раздвигаясь к вискам, лицо сначала смертельно побледнело, а затем резко налилось нездоровой, багровой чернотой.

Вырвался влажный, булькающий звук. Косого вырвало прямо на стол, на остатки еды и кружки — густой, зловонной струёй. Соседи с отборной бранью отшатнулись. Пират попытался встать, но ноги подкосились, словно кости в них превратились в труху. Он рухнул на колени, продолжая опустошать желудок и судорожно хватать ртом воздух, будто атмосфера в кабаке вдруг стала жидким свинцом.

Лис ожидал смерти этого человека, ждал, что тот затихнет прямо здесь, в луже собственной желчи. Но Косой, хрипя и отплевываясь, всё же сумел вскарабкаться обратно на стул. Обматерив местное пойло, он засобирался прочь, бросив подельникам, что старая каторжная хворь в кишках снова дала осечку.

«Ты должен был сдохнуть здесь...» — стонал про себя Лис, пока охрана выталкивала его из кабака на ночную улицу. — «Не хватает ей сил. Объем есть, а плотность зыбкая. Будем ковать из тебя сталь, а не рыхлую субстанцию».

Косой будет болеть долго и страшно. Лихорадка, кровавая рвота, гнилостная немощь — сущность оставила в нем семя, которое прорастет в изнуряющую агонию. Но он остался жив. И это бесило Лис больше, чем если бы пират вовсе не почувствовал удара.

Руки Лис превратились в два каменных узла; сухожилия на запястьях натянулись как гитарные струны, готовые лопнуть. Сущность, вибрируя у плеча, сияла глубоким, хищным перламутром — она была сыта. Почувствовав уныние хозяина, она лениво поделилась с ним порцией ледяной, украденной у врага свежести. Но этот холод не остудил гнев Лис, а лишь превратил его в твердый, как алмаз, расчет.

Мир Стерилиса не понимал добрых намерений, а его сущность еще не научилась карать по-настоящему. Пока что.

Глава 17: Власть хозяина

— Она не убила его! — Лис ворвался в дом, с грохотом захлопнув дверь и задыхаясь от ярости. — Сил не хватило! Энергетика рыхлая, сырая... Нужен мощный вброс, понимаешь? Что мы упустили, Роди? Думай, голова, думай!

Он метался по прихожей, срывая с себя перепачканный в уличной пыли плащ.

— Ты нашел его? — Роди медленно поднялся с кресла, потирая заспанные глаза. В полумраке гостиной он выглядел как тень самого себя.

— Нет, я про лягушку в огороде рассказываю! — огрызнулся Лис, резко оборачиваясь. — Конечно, нашел. Наш «герой» только и смог, что продемонстрировать, чем он облагораживался весь вечер. Было омерзительно, но не смертельно. Нам не хватает искры, Роди. Нам нужен катализатор, который превратит эту тварь у меня на плече в идеального палача.

— Это был риторический вопрос... Расскажи подробнее.

— Подробности на потом. Сейчас надо понять, в чем ошибка. Как сделать из неё настоящего воина?

— Может, завтра? Поздно уже, Лис.

— Иди ложись. А я на чердак. Нужно всё обмозговать.

Даже если бы Лис выпил двойную дозу отцовской настойки, он бы не уснул. Адреналин вперемешку с той ледяной свежестью, которой поделилась сущность, бурлил в жилах, выжигая усталость. Его бил озноб, похожий на жар. Схватив полный кувшин воды, он устремился наверх.

На кухню он заходил рывком. Он до сих пор не мог там свободно дышать — старался уложиться в бескислородное время, хватая кувшин молниеносным движением, лишь бы не вдыхать запах того страшного утра.

К рассвету план был готов. «Бедные крысы...» — усмехнулся Лис, заметив в углу чердака довольное и неестественно яркое перламутровое облако. Сущность лоснилась от сытости. «Ну вот, один друг сыт, остались мы вдвоем».

— Эй, мастер, пора вставать! — крикнул он, спускаясь вниз. — Я знаю, что делать. Вставай, за завтраком всё обсудим!

Лис хотел взлететь по лестнице обратно, ночь размышлений не оставила и следа недосыпа. Но его насторожила тишина. Слишком густая для этого дома. Он приоткрыл дверь в спальню друга.

Роди лежал бледный, как полотно. По лицу катились крупные капли холодного пота, из груди вырывался сдавленный стон. Лис подлетел к кровати, и догадка ледяной стужей прошла по затылку.

— Что с тобой, дружище? — он коснулся лба друга. — Да ты горишь! Спокойно, я сейчас... саквояж, вода... Я лекарь, я поставлю тебя на ноги до обеда.

В этот миг он увидел это. От сущности, затаившейся в тени под потолком, к Роди тянулись едва заметные радужные нити. При каждом пульсе этих нитей другу становилось хуже, он выгибался, судорожно глотая воздух.

— А ну, пошла вон! — закричал вне себя Лис. Он не просто приказал — он ударил всей своей волей, обрезая губительные ручьи. — Еще одна такая выходка, и я уничтожу тебя! Сегодня же займемся твоим воспитанием!

Сущность вдруг заверещала — тонко, надрывно, точь-в-точь как та мерзкая тварь из его детства. Отвратительный звук полоснул по ушам. Перламутровый сгусток сполз по стене и скрылся в щелях подпола.

Такого поворота Лис не ожидал. Пока комната превращалась в лазарет, а Роди под действием настоек и подпитки Лис медленно приходил в себя, в голове молодого лекаря билась одна мысль: «Нужно искать древние трактаты». Он не сомневался — где-то в записях отца или старых медицинских книгах должна быть информация о том, как дрессировать это чудовище.

К обеду Роди уже мог сидеть, жалуясь лишь на странное онемение в ногах. А Лис сидел рядом, глядя на дыру в полу, и понимал: его оружие начало жрать его собственную армию.

— Ноги вата, но руки и голова в норме? — Лис прищурился, сканируя друга взглядом врача.

— Вроде не пострадали, — Роди осторожно повертел головой, прислушиваясь к хрусту позвонков.

— Тогда за мной на чердак. Но сначала выгребем всё из подвала. Тащи каждую бумажку, каждую страницу, даже если она превратилась в труху. Если там можно различить хоть тень буквы — это подлежит тщательному изучению. Как сказал Косорылый: «Они обычно ближе, чем кажется». И я с ним чертовски согласен. Иногда полдня ищешь карандаш, а он торчит огрызком за твоим собственным ухом.

— Это точно, — Роди криво усмехнулся, опираясь на плечо друга. — Мне отец часто повторял: «Не ищи вчерашний день, он уже потерян».

— Твои метафоры вечно в логику не вписываются, — отрезал Лис, помогая ему подняться. — Мы ищем не «вчера», а истину, которая старше нас обоих, но способна заговорить именно сейчас. Не теряем времени. За мной, в царство затхлости и теней, где запах после охоты нашего паразита уже точно не будет радовать ноздри.

Вскоре на чердаке выросла целая гора потрёпанных записей. Древние листы, пожелтевшие до цвета старой кости, словно молили не тревожить их покой или, в лучшем случае, поскорее предать огню — как нечто опасное и давно забытое.

Весь день они глотали едкую книжную пыль. Лишь когда тени на чердаке начали удлиняться, Лис наткнулся на нужные строки.

— Вот оно, — он почти благоговейно прикрыл ладонью страницу, боясь, что само дыхание превратит ветхую бумагу в ничто. — Мало информации, всё размыто временем, но мы справимся. Суть здесь, а плоть и форму мы добавим сами — из нашего опыта.

В рукописи говорилось о создании «второй кожи». Принцип был почти таким же, как при рождении сущности, только теперь энергию нужно было вбивать не во внешний сгусток, а запечатывать внутри себя.

— Сначала обезопасим тебя, — голос Лис стал жестким, профессиональным. — А потом возьмемся за воспитание этой твари. Она — часть меня, а значит, мои посылы обязаны стать для неё законом.

Спустя час работа была закончена. Вокруг Роди вспыхнуло и стабилизировалось двойное кольцо защиты. Оно переливалось, как радужная пленка мыльного пузыря, но в этом сиянии чувствовалась вязкая плотность качественной брони.

— Я — великий дух Зеленушка! — Роди вдруг загадочно выпучил глаза и заулюкал. — Я твой грозный воин!

Он подошел, качаясь из стороны в сторону, как пьяный портовый медведь, и по-медвежьи стиснул Лис в объятиях.

— Дай я залезу к тебе под крыло, командир! Приказывай — и я сотру с лица земли любую нечисть!

— Вижу, ты полностью поправился, — Лис не выдержал и расхохотался, отпихиваясь от настойчивого друга.

На миг он забыл о душевной боли и о Сером. Чердак наполнился живым, человеческим светом, в котором два друга казались просто мальчишками, затеявшими игру.

Но смех быстро угас, когда Лис взглянул на темный угол, где затаилась сущность.

— Теперь ты неуязвим и можешь спать спокойно. А теперь — дрессировка. Полный контроль — вот наша цель. Мне не нужны случайные, невинные жертвы.

— А получится? — Роди посерьезнел. — Дикого зверя со щенка растят, а когда он вырастает — гонят в лес на волю. Иначе загрызет, даже если он спал с тобой в обнимку много лет.

— Это другое. Она — не медведь. Она — это я. Мы справимся. — Лис внутренне подобрался. — А затем позовём Вайя, Орбин и Стэли. Мы станем Пятеркой — всемогущей и справедливой. И тогда ни один гнилой червяк в этом городе не избежит возмездия. Так и знай — ни один.

— Ну давай, «зеленая», иди к папе...

— Слушай, а почему ты зовешь её Зеленушкой? — Роди прищурился, глядя на мерцающую сферу. — Она же чистая жемчужина. Искрится, как дорогая побрякушка.

— В память о дне, когда я обрел понимание, — отрезал Лис. — Расскажу потом, когда за всё заплатим. А сейчас — за дело. Помоги мне принять силу вселенной. Я впечатаю в эту тварь закон. Наложу печать, которую не сорвать ни зубами, ни временем.

Они начали. Роди отдавал всё, что мог, и аура Лис раздулась, засияла так неистово, что, казалось, стены старого дома стали прозрачными. Свет рвался из окон чердака в ночное небо Стерилиса колючим голубым пламенем. Сущность тоже почуяла пир: она закружилась в этом безумном потоке, жадно впитывая энергию, не подозревая, что вместе с силой получает и цепи.

Лис закрыл глаза. Реальность чердака исчезла. Перед внутренним взором, до рези, до галлюцинаций, он выстроил образ: сущность — стремительная, беспощадная, но бьющая только земную плоть. Черви, кроты, крысы — её законная жатва.

А затем он вызвал Тень. Сводный образ врага: харя Косого, стальной оскал Серого, гниль Уксуса и рой безымянных паразитов. Вся эта биомасса зла слилась в одну мишень. Лис направил на сущность всю мощь своей воли, шепча, как заклинание:

— Атакуешь только по приказу. Еда твоя — твари земные. Человек — не пища. Человек становится едой только по моему слову. В ином случае — только благо. Только исцеление.

Он вливал этот свет в неё снова и снова, вплавляя слова в её перламутровую суть. Он слился с ней, став единым организмом, единой жаждой и единым запретом. А когда почувствовал, что кодекс врос в её сознание, Лис нанес решающий удар.

Мысленно он воздвиг Печать Смерти. Простой и страшный механизм: нарушишь кодекс — исчезнешь. Самоуничтожение. Конец.

Сущность заверещала — тонко, надрывно, признавая власть хозяина над своей жизнью. Лис распахнул глаза. Урок был освоен. В тишине чердака, пахнущей озоном и жженой бумагой, он тяжело выдохнул: транса больше не было, но осталась Сила.

Глава 18: Точка сбора

После тяжелого разговора на чердаке Лис и Родим приняли решение действовать жестко и скрытно. Чтобы ковать возмездие, им нужна была вся их прошлая команда. Было решено собрать парней на тайную встречу, и друзья сразу же разошлись в разные стороны, распределив между собой жилые сектора Стерилиса для быстрого сбора.

Родим взял на себя ближайший к дому район, чтобы по пути к родителям заглянуть к Орбину. Последнее время он постоянно пропадал на чердаке у Лиса и теперь, проходя мимо знакомых портовых переулков, особенно остро почувствовал, как соскучился по домашнему теплу. Передав другу весть, он поспешил к себе, решив провести эту ночь в родных стенных.

Родим был единственным ребенком в семье и всегда втайне мечтал о брате. Именно поэтому он так отчаянно тянулся к Лису, видя в их дружбе нечто большее, чем просто союз — он видел в нем ту самую кровную связь, которой ему не хватало.

В памяти отчетливо всплыл один вечер из детства. Мать, словно прочитав его мысли, крепко обняла его. Она видела, с какой затаенной грустью маленький Роди смотрит на многодетные семьи соседей.

— Ты для нас — самое главное, что есть в жизни, — прошептала она тогда.

Но потом, пытаясь разрядить обстановку, неудачно пошутила:

— Да ты не один у нас! С нами еще твоё родимое пятнышко.

Родим тогда обиделся всерьез и долго дулся. Мать, конечно, извинялась, объясняя, что сказала это любя, не подумав. Но для него эта шутка стала горькой точкой. Осознание того, что родительский ресурс исчерпан и «пятнышко» — это единственный «брат», на которого он может рассчитывать в этом доме, прибило его окончательно.

Пока Родим шел к окраинам, Лис направился в военный район, где воздух был пропитан железной дисциплиной и гарью: здесь жили в основном охранники, патрульные и те немногие кадровые военные, что еще остались в городе. К счастью, Стэл и Вай обитали по соседству. Первым на очереди был Стэл.

В это же самое время на другом конце портового квартала Родим подходил к дому Орбина. Это жилище когда-то могло считаться верхом инженерной мысли, но теперь казалось нелепым памятником ушедшему величию. Покосившиеся стены, украшенные старинной резьбой, были изъедены солью и сыростью, а медные трубки отопления давно вырезали мародеры.

Здесь, среди вечной вони тухлой рыбы и липкой смолы, жила семья опальных ученых, чей интеллект в нынешнем Стерилисе ценился куда меньше, чем умение махать ножом. Пока Орбин на чердаке завороженно ловил в линзу самодельного телескопа далекие искры звезд, внизу медленно закипала привычная семейная драма, густая и липкая, как овсянка на воде.

— Ужин стынет! — в очередной раз долетел снизу усталый, надтреснутый голос матери. В нем не было злости, только бесконечное изнеможение человека, чья жизнь превратилась в цикл борьбы за выживание.

Следом громыхнул бас отца. Бывший заведующий кафедрой геологии, а ныне рядовой грузчик, вернулся из порта злой и пропахший солью. Его карьера рухнула в одночасье после конфликта с женой какого-то влиятельного пирата. Теперь вместо изучения пластов земли он ворочал тяжелые тюки на причалах.

— Ждать не буду! — гаркнул он так, что пыль посыпалась со стропил.

Орбин слетел с чердака пущенной стрелой. После череды тяжелых затрещин, которые отец начал раздавать с пугающей легкостью после крушения своей судьбы, юноша усвоил: старого профессора больше не существует. Есть издерганный, физически крепкий мужчина, которого лучше не злить.

— Насмотрелся на звёзды через трубу от канализации? — проворчал отец, с шумом всасывая макаронину. — Прошли те времена, когда ты в настоящей обсерватории кометы считал. Прошли и быльем поросли. Теперь любой необтёсанный пират лучше нас знает, как страной управлять и как кирпич класть. Не своими руками, естественно.

— Он весь день на чердаке просидел! — Лина, шестилетняя сестренка, победно ткнула в брата пальцем. — Да, мама?

— «Да, мама, да, мама»... — передразнил её Орбин, шмыгнув носом. — Попросишь ты у меня в очередной раз в трубу посмотреть, вспомнишь этот донос.

Лина тут же притихла. Перспектива остаться без «космических путешествий» пугала её больше, чем гнев родителей. Она знала: брат хоть и ворчливый, но единственный, кто показывает ей другие миры.

Для своего детища Орбин не пожалел дедушкиной реликвии. Он втайне стащил старый морской бинокль, который годами собирал пыль в подсобке. Выпотрошил его, извлекая драгоценные линзы, но для нормального обзора силы стекол не хватило. Пришлось идти на поклон к отцу — просить, чтобы тот через старых коллег по кафедре раздобыл недостающую деталь.

Получив изрядную порцию нагоняев за порчу семейного наследия, Орбин всё же добился своего. Отец, ворча о погубленном добре, деталь притащил. В итоге две обычные сточные трубы разного диаметра превратились в прибор, которому позавидовали бы профессионалы. Мастерить юноша умел: поделка вышла идеальной, с плавной сменой фокуса и четкой фиксацией.

— Наука наукой, но по дому руки тоже нужны, — вздохнул отец, отставляя пустую тарелку. — Я горжусь, что ты у меня такой смышлёный, сын. Да только пригодятся ли эти знания теперь? Мы не в милости у нынешних господ, и сколько эта немилость продлится — даже гадать тошно.

— Папа, комета «Джи-один» должна была пройти ещё вчера! — горячо перебил его Орбин. — Как можно пропустить такое событие?

Отец замер, и его взгляд на мгновение прояснился.

— Как я мог забыть... Да что удивляться: мозг работает только на то, как не уронить поклажу и не сорвать спину, а не о космических гостях думает. — Он начал торопливо доедать, орудуя ложкой как лопатой. — Быстрее жуй — и на крышу! Такое пропустить нельзя ни в коем случае.

— Поторопимся... — сник Орбин. В глубине души он мечтал побыть со своей кометой наедине, а не делить окуляр с домочадцами.

— И я с вами! — Лина захлопала в ладоши и отодвинула наполовину полную тарелку. — Мама, я всё! Животик сейчас лопнет!

— Комета будет видна долго, не кисни, сын, — отец заметил замешательство Орбина и вдруг достал из ящика свой старый, потрепанный рабочий журнал. — Сейчас точно рассчитаем время пролета. Настоящую науку очередями не испортишь.

В этот момент в дверь настойчиво постучали. Мать открыла, и на пороге возник Роди. Он коротко поздоровался со старшими и сразу вперил взгляд в друга:

— Завтра с утра ждем тебя у Лиса. Собираемся все. Тайный сбор.

— Лис вышел на связь? Пришел в себя? — Орбин заметно оживился. — Это лучшая новость за неделю. Буду завтра, как комета — по расписанию. А сейчас извини, друг, не могу уделить тебе время. Вечность ждать не любит.

Он кивнул на семейную процессию, которая уже нетерпеливо толпилась у лестницы на чердак. Даже мать не осталась в стороне. Орбин вздохнул, представляя, как будет выстраивать очередь к своему детищу, но в глазах его светилась редкая для этого города радость.

Пока Роди вызывал Орбина на секретную встречу, Лис уже переступил порог дома Стэла.

В этом жилище даже в коридоре пахло оружейным маслом и старой кожей. Стэл сидел за тяжёлым дубовым столом, склонившись над шахматной доской, но вместо ферзей и слонов по клеткам были расставлены оловянные солдатики. Он тренировал не только тактику, но и гибкость памяти: каждую неделю правила игры менялись. Сегодня металлический кавалерист выполнял роль короля, завтра — пехотинец становился главной фигурой. Шахматы были стандартными, и Стэл искусственно усложнял себе задачу, ломая привычные алгоритмы.

Годы таких упражнений закалили его разум. Он больше не видел просто людей или ситуации — он видел векторы, вероятности и засады. Весь Стерилис для него превратился в глобальную партию, где он выстраивал стратегии выживания для всей их Пятерки.

Отец Стэла, десятник городской стражи, сейчас был на вахте. Из родных дома находился только старший брат. Мать они не помнили — она скончалась, даря жизнь Стэлу. Отец любил его отчаянно и слепо, веря, что душа любимой женщины не исчезла, а перетекла в этого болезненного мальчика. Стэл родился слабым, почти прозрачным, и отец провел сотни ночей у его кровати, буквально вырывая сына у Тьмы.

Брат, сколько ни пытался, ни разу не смог выиграть у него в шахматы. Каждая партия неизменно заканчивалась тем, что он в бессилии смотрел на доску, не понимая, в какой момент Стэл расставил ловушку.

— Король заперт, — беззлобно, словно констатируя восход солнца, произносил Стэл, завершая игру. — Извини, брат. В следующий раз точно выиграешь.

Но следующего раза не наступало. После сотен неудачных попыток брат окончательно сдался, признав поражение перед этим странным, тихим интеллектом. Уже много лет Стэл играл только сам с собой — единственный противник, который мог бросить ему вызов, смотрел на него из зеркала.

Стэл по достоинству оценил скрытность Роди, когда Лис, присев на стул, рассказал, что их общий друг всё это время тайно был рядом с ним на чердаке. Он так и сказал: «Роди всех надул, он никуда не уходил».

Стэл даже замер на мгновение, переваривая информацию. Он часто вспоминал тот момент на чердаке, когда они решили оставить друга одного — Роди тогда убедил всех так уверенно, так мастерски обставил команду, что даже у Стэл с его аналитическим умом не возникло и тени сомнения. Тем сильнее было его удивление теперь.

Он крепко обнял Лиса, похлопав ладонями по лопаткам, и вместо приветствия выдохнул:

— Я знал, что сегодня вечером я с кем-нибудь разверну поле боя на доске. Чутье не подвело! Завтра на сборе разберемся, как он нас обставил.

— Мне к Вайю еще успеть нужно. Дело не ждет, завтра утром жду у себя, — Лис попытался сохранить серьезность, хотя глаза уже азартно блестели при виде доски.

— Успеем! Тем более он живет за поворотом. Ладно, за двумя поворотами, — Стэл хитро прищурился. — Но с тебя партия, Лис. Иначе завтра в гости не жди.

— Шантаж? Не потерплю! — Лис со смехом скинул обувь. — Давай уже, расставляй фигуры. И оловянных солдатиков долой, это твоя личная стезя. Мне подавай классику.

— Вот это дело! — Стэл быстро начал менять металлических бойцов на деревянные фигуры. — Готовься, сейчас моя серая свора понесется в атаку.

— Недолго ей носиться, — негромко ответил Лис, прищурившись.

Он мельком глянул в прихожую. Там, раздувшись после недавней практики и едва умещаясь в узком коридоре, замерла перламутровая сущность. Она занимала уже добрую половину пространства, медленно пульсируя в такт дыханию хозяина, готовая поглотить любую атаку еще до того, как та начнется.

***

В большом, вечно гудящем дворе, где теснились сразу четыре семьи и воздух был насквозь пропитан запахом жареной рыбы и сырого сохнущего белья, Вай чувствовал себя как рыба в воде. Он стоял у колодца, небрежно опершись на бревенчатый сруб, и с искренним сочувствием на лице слушал бесконечные жалобы соседа.

Рябой изливал на него все обиды, что скопились у него на белый свет: на дырявую крышу, на жадных перекупщиков в порту и на вечно несытую, тяжелую жизнь. Другой бы уже давно сбежал, сославшись на неотложные дела, но Вай только понимающе кивал, ловя каждую интонацию. Для него чужая речь была как музыка — он безошибочно слышал в ней фальшь, страх и скрытые желания.

— Да, были времена... — Рябой крутанул ворот колодца, оценивающе оглядев парня. — Щеглом бегал тут, под ногами путался, а сейчас вон какой видный стал. Чувствуется, начальником будешь.

— Руководство — это не моё, — улыбнулся Вай, уловив момент, когда обойма жалоб соседа наконец освободилась от патронов, и внимание старика переключилось на него.

— Будешь, будешь, — подмигнул сосед и прошептал, скалясь в усы: — Над пиратами. Ты толковый парень, и, невзирая на разницу в возрасте, я вижу в тебе друга. Ты тогда знатно учудил, я думал — поймаю, уши оторву. Помнишь?

— Как забыть? — усмехнулся Вай, на миг погрузившись в воспоминания. — Рогатка была что надо. Моё первое оружие в жизни. Я, как великий охотник, бил всё ближе к цели, пока снаряд не перелетел через забор…

— Я, когда увидел, как моя фарфоровая награда превратилась в щепки, чуть инфаркт не схлопотал! — экспрессивно всплеснул руками портовик. — А ведь мне её сослуживцы на юбилей подарили. Награда за долгие годы, отданные верфи... Лучше бы изумрудов подкинули, конечно. Но как бы то ни было, я ею дорожил.

— А я рогатки лишился, — изобразил притворное горе Вай и рассмеялся. — Я ж резину на неё едва раздобыл. Кстати, в том самом цеху, где вы работали.

— Вот он, оборот судьбы! — хохотнул Рябой. — А ты ещё тот сорванец, дипломат уже в те года был. Малыш, а башка варила. Как ты меня тогда подсек, а?

— Ничего такого, дядя Рябой, — картинно округлил глаза Вай.

— Да ладно тебе глаза пучить! Я тогда к одной вдове захаживал... Ох и женщина была, ладно, не о том разговор. — Сосед приглушил голос, забавно подражая детской интонации Вайя из прошлого: — «Я вам склею кружку, как новая будет, и про ваши походы на сторону, когда жена на работе, никто не узнает, я даже алиби вам обеспечу...»

— Склеил же хорошо?

— Да выбросил я её потом. Здоровье на верфи отдал, а взамен — кружку на память... Тьфу. Это еще хорошо, что ты меня тогда прикрыл от моей дорогой. Мир ей лучший. Долго болела.

— Так бабушка умерла? — Вай на секунду посерьезнел. — Не знал.

— Бабушка, сказанул тоже! — буркнул Рябой, пряча тоскливую ухмылку в густые усы. — Любой молодой фору давала, но хворь сломала её. Да в то время много народу померло... Ладно, иди уже, дипломат высшего уровня. Вон там не за тобой пришли?

Вай улыбнулся. Ему нравилось практиковаться в портовой дипломатии, но сейчас нужно было закругляться. Из-за угла переулка как раз показались две знакомые фигуры. Лис вырвал его из душной беседы, и Вай с облегчением попрощался с соседом, шагнув навстречу друзьям. Лис пришел не один — вместе с ним, чеканя шаг, шел погруженный в свои тактические схемы Стэл.

Последние часы Месяца Ночи тянулись особенно вязко. Тьма, скопившаяся в каменных подворотнях Стерилиса, казалась почти осязаемой — тяжелой, холодной и пыльной. Но где-то там, за горизонтом, планета уже совершала свой неумолимый разворот. Гравитация и инерция делали свое дело: вечная ночь неохотно, сантиметр за сантиметром, начала сдавать позиции первому серому предрассветному мареву.

Утром, когда первые лучи Месяца Света еще не пробили плотную облачность, но уже окрасили мир в цвет старого, тяжелого свинца, друзья начали сходиться к назначенной точке.

Это выглядело так, будто в каждом сработал какой-то внутренний механизм, общие биологические часы, настроенные на одну частоту. Орбин, не спавший всю ночь из-за пролета кометы и срочных астрономических расчетов, шел первым, то и дело потирая затекшую шею. Следом из холодного тумана портовых переулков вынырнула стремительная тень Родим — он двигался бесшумно, привычно сканируя взглядом каждый подозрительный угол.

Стэл и Вай подошли почти одновременно с другой стороны квартала. Стэл шел ровно, глядя прямо перед собой, словно продолжая разыгрывать в уме сложнейшую шахматную партию, а Вай что-то весело шептал ему на ухо, заставляя даже сурового тактика едва заметно улыбаться.

Они встретились во дворе дома Лиса почти секунда в секунду. Никто не сговаривался о точном времени — они просто кожей знали, когда нужно быть здесь.

Друзья встали в круг, и в этом сером утреннем свете их лица казались высеченными из дикого камня. Над ними, занимая всё пространство крыльца, медленно пульсировала перламутровая сущность. Она больше не была просто скрытой болячкой или странным тайным наростом. Теперь она выглядела как боевое знамя, под которое они все добровольно встали.

Месяц Ночи отступал, унося с собой их старые, разрушенные жизни. Впереди был Свет, который обещал быть гораздо более жестоким и требовательным, чем любая тьма.

— Все в сборе? — негромко спросил Лис, выходя на деревянный порог.

Вместо ответа они просто переглянулись. В сошедшемся взгляде Пятерки было больше стальной силы, чем в любых клятвах. Они снова стали единым организмом, готовым к тому, что принесет им этот новый, карающий цикл.

Глава 19: Встреча

Лис смотрел на стоявших перед ним друзей и отчетливо осознавал уникальность каждого. Они не походили друг на друга, напоминая скорее разные детали одного сложного механизма — разные по размеру, форме и назначению. Но он прекрасно понимал: убери хоть одну, даже самую невзрачную «загогулину», и весь процесс мгновенно прервется, а слаженная работа системы превратится в бесполезную груду мертвого металла.

Взгляд Лиса скользнул по Орбину. Зацикленный на науке, талантливый изобретатель и человек немного не от мира сего, тот замер, подав угловатую фигуру вперед в странном устремлении. Орбин видел Стерилис не как нагромождение камня и грязи, а как сложный набор формул. Он пришел сюда изучать чудо природы, надеясь прикоснуться к тайне жизни, и в своей исследовательской слепоте даже не предполагал, что станет полноправным участником создания разрушительного и коварного монстра.

Стэл стоял чуть поодаль, в глубокой тени забора. Эта отстраненность была обманчивой — для Стэла было привычкой держать всё происходящее в фоне своего внимания, словно фигуры на невидимой шахматной доске. Обладатель феноменальной памяти и холодного ума, он просчитывал тактику даже там, где она казалась неуместной. Стэл, как и сам Лис, понимал: обычным оружием город у врага не отбить.

Веселый мастер сарказма, дипломат и трюкач Вай стоял ближе всех к Лису. Его редкая способность гасить конфликты внушала искреннее уважение, а мудрый взгляд, промелькавший между едкими шутками, всегда принимался друзьями с негласной благодарностью. Дар убеждения превратил Вайя в переговорщика, способного распутать самый сложный узел противоречий.

Замыкал круг Родим, застывший на пороге дома. Среди всей четверки он сейчас казался самым продвинутым: обладание защитой двойного радужного кольца давало ему физическое ощущение превосходства. Он считал Лиса своим братом, и тот был не против обрести такого некровного родственника. Мастер маскировки, Родим был способен бесшумно сканировать местность на предмет угроз, оставаясь незаметным.

Все эти мысли проплыли в голове Лиса мимолетно и стремительно, как одинокий порыв ветерка, взлохмативший его вихор. Ветер принес с собой морскую свежесть, тонкие нотки выброшенных волнами водорослей и соли. Лис осознал всю мощь их союза. Пульсирующий сгусток внутри вселял уверенность: они теперь не просто компания портовых мальчишек, а полноценный, опасный тандем. Всё по плечу.

— Ну что же вы стоите? — первым нарушил торжественную тишину Вай, картинно разведя руками, будто приглашая друзей на сцену. — Идите же скорее поближе, нечего подпирать забор. А ты, Стэл, вечно прячущийся в тени, наконец-то яви нам свое обаятельное личико. Мы его и так изучили за долгие годы дружбы настолько подробно, что сможем с закрытыми глазами воссоздать в памяти, вплоть до последнего прыщика у тебя на щеках. Я так понимаю, сегодня состоится наш долгожданный подпольный суд, раз уж нас собрали в такой час? Не стойте как истуканы, я хочу физически ощутить наше единство, прежде чем мы во что-нибудь вляпаемся.

Все ринулись навстречу друг другу с тем особенным трепетом, который охватывает людей перед судьбоносным событием. Пацаны обнялись, на мгновение создав плотный живой хоровод, застывший в бесконечном полете времени. Казалось, незримый художник запечатлел это кружение верных друзей на холсте, и только редкие, заблудившиеся порывы бриза, приносящие со стороны порта тяжелые нотки гниющей биомассы, напоминали о суровой реальности.

— Так про какой суд говорит Вай, а? — заволновался Стэл, мгновенно выходя из общего круга и бросая подозрительный взгляд на шутника. Его аналитический ум тут же зацепился за странное слово. — Я что-то пропустил? Я думал, мы здесь для совершенно других дел собрались, а ты снова начинаешь напускать туману.

— Я тоже об этом только что узнал, — наигранно изобразил удивление Лис, прекрасно зная неудержимую тягу своего дипломата к представлению. Он едва сдержал смешок и с интересом спросил: — Так что за суд ты тут затеял, дорогой наш прокурор? Какое обвинение предъявишь на этот раз?

— Как же! — Вай весело подмигнул остальным, явно наслаждаясь моментом. — Пока мы прозябаем под домашним гнетом, Родим умело обвёл всех нас вокруг пальца. Он втихую впитывал в себя новые науки, пока мы считали ворон. Я считаю это грубейшей дискриминацией нашего узкого круга и официально требую судить этого дерзкого мальчишку по всей строгости закона Пятерки!

— Точно, точно! Я за! — неожиданно поддержал его Орбин, и на его обычно серьезном лице промелькнула улыбка. — Но чур я буду защитником. С другой стороны, если бы не этот «дерзкий мальчишка» и его своевременная весть, я бы так и не увидел комету «Джи-один», находясь в четырех стенах. Так что у защиты есть веские аргументы в пользу оправдания.

— Я признаю свою вину! — весело засмеялся Родим, вскидывая руки в притворном жесте капитуляции. — И готов понести самое страшное наказание, какое только сможет выдумать наш прокурор. Но «Джи-один», что бы это ни значило на языке Орбина — действительно серьезный аргумент. А пока вы думаете, как именно меня казнить, я приглашаю всех за стол. Чай уже готов, а разные вкусняшки скоро станут несъедобны и пойдут на десерт микробам, если мы не поспешим.

— А у меня еще и пирожки от матушки припасены. Кстати, она передает всем пожелания хорошего Месяца Света, — подал голос Орбин.

Он бережно снял с плеча увесистую сумку и продемонстрировал её приятную тяжесть. Обычно погруженный в свои чертежи, сейчас он выглядел непривычно по-домашнему, удерживая этот сверток с выпечкой как самую ценную из находок.

Кухня на первом этаже была в запустении, и друзья привычно последовали на чердак, давно ставший штабом их компании. Раньше всё это подкровельное пространство было завалено старым хламом, который Лису было мучительно жалко выбрасывать. Не в силах расстаться с прошлым, он в свое время методично перетаскал тюки и коробки вниз, заполонив ими кухонный гарнитур и все свободные углы на первом этаже, куда сам старался лишний раз не заходить. Чердак же он освободил полностью, чтобы штаб, где они ели и строили планы, оставался идеально чистым.

Родим, которому теперь приходилось хозяйничать на забитой вещами кухне, постоянно ворчал, спотыкаясь о громоздкие пакеты при попытке приготовить пищу.

— Кому это старье вообще нужно? — в очередной раз пробурчал он, усаживаясь на чердаке.

Родим уже приготовился победно ухмыльнуться, ожидая привычных споров, но Лис вдруг коротко бросил, что почти всё это имущество теперь отправится прямиком на свалку. Родим тут же посерьезнел, узнав истинную причину такой решительности. Лис пояснил глухо: у них остался всего месяц. Дом забирает Серый, а значит, тащить этот груз с собой в новую жизнь нет никакого смысла. Придется избавляться от всего, к чему они успели прикипеть за эти годы. Присутствующие притихли, разом осознав реальность угрозы.

— На повестке дня, — провозгласил Лис, когда веселое застолье подошло к концу, главное блюдо в виде матушкиных пирожков было уничтожено, а парни успели в деталях обсудить, как проводили время в изоляции. — Суд над Родимом объявляю закрытым. Подсудимый признан невиновным ввиду особых заслуг. Теперь переходим к главному — нас ждут плотные практики. Они должны серьезно продвинуть вас в постижении преображающей науки. Итак, первый акт окончен.

— Ну, если ты сейчас так же внезапно провозгласишь, что мы всё мигом освоили и пора расходиться по домам, — наигранно серьезно пробубнил Вай, вытирая руки после угощения, — то, боюсь, далеко мы в этой вашей науке не продвинемся.

Он лукаво прищурился, глядя на лидера, и добавил, подначивая:

— Так что скажешь, учитель? Мы уже мастера? Все освоили? Можно сворачивать лавочку и идти досыпать, или всё-таки придется попотеть?

— Ты, как всегда, проницателен. Да, на сегодня хватит — и все по домам, — с каменным лицом ответил Лис, но через секунду его взгляд стал по-настоящему жестким. — Ладно, шутки в сторону. Посмотрите на нашего «подсудимого». Сейчас у него двойная защита, и я намерен сделать так, чтобы такую же силу получил каждый из вас. Для этого мы начинаем практику. Прямо сейчас, не откладывая процесс ни на одну крошку в песочных часах.

Друзья еще не обладали силой видения и не могли воочию разглядеть переливающиеся кольца вокруг Родима. Однако слова Лиса о том, что это так, было более чем достаточно. Вера в своего лидера была абсолютной. Сбросив остатки расслабленности после застолья, они с воодушевлением и азартом приготовились сделать следующий шаг к обретению истинной силы.

— Многое еще не познано и неясно в природе новых явлений, — голос Лиса стал глухим, пробирающим до костей. — Хотя, судя по древним трактатам, всё это тянется из глубин прошлого, в нынешних реалиях процесс проявляется на совершенно другом уровне. Зеленушка еще слаба. Она не смогла уничтожить Косорылого — лишь заставила его немного порадовать туалет своим позорным бегством, но этого недостаточно для победы. Однако самая главная проблема была не в этом. Она едва не угробила Родима.

Лис обвел четверку тяжелым взглядом, ставя финальную точку:

— Именно поэтому мы и поставили ему двойную защиту. То же самое требуется и для вас — ради вашей же безопасности. Я наложил на сущность печать, внедрив жесткий военный кодекс, но лишняя броня вам не помешает. Как было сказано однажды: дикий зверь остается зверем до самого конца. Даже если он на твоей стороне.

глава 20. Внутри паразита

Два дня плодотворной работы пронеслись для них как два года изнурительной, плотной практики. Лис теперь был не один: объединив два потока земли и два потока космоса в единую мощную реку без порогов, где любое мимолетное движение усиливалось в разы, они с Родимом буквально пробили и вымыли вековые блоки в меридианах друзей.

К исходу второго дня каждый из парней по уровню чистой мощи не уступал самому Родиму — разве что опыта в управлении этой силой было поменьше, но это считалось делом наживным. Парней ошарашило то, насколько два потока оказались сильнее одного, но Учитель объяснил: в мире, в который они едва приоткрыли дверь, действуют совсем иные законы. Один плюс один там никогда не равняется двум — сила возрастает в геометрической прогрессии. Насколько именно, Лис и сам не знал, но Орбин, который в математике был сильнее любого сверстника в этом городе, быстро вынес вердикт. Он заявил, что сила не просто удваивается, а растет по крутой синусоиде. Страшно было даже вообразить, какая мощь родится, если они объединят все пять потоков: это будет не просто удар, а торнадо, смерч и цунами, обрушившиеся на врага одновременно.

Каждый переживал свои новые достижения по-разному, и каждый видел в них свои собственные перспективы. Орбин, не в силах сойти с места, соскочил с табурета и принялся кружить вокруг Зеленушки. Он пытался физически ощутить её присутствие, то и дело многозначно покрякивая, когда его ладони беспрепятственно проходили сквозь её мерцающее тело. Для его пальцев там ничего не было, хотя глаза упрямо твердили об обратном.

— Удивительно... — пробормотал он, снова и снова проводя рукой сквозь призрачную материю. — Я даже обычный туман кожей чувствую — его сырость и прохладу. Неосязаемые лучи солнца никогда не перепутаешь с простым сквозняком, рецепторы всегда дают ответ. А тут — никаких сигналов. Просто абсолютный ноль. Я вижу форму, но осязаю пустоту, принявшую этот облик. Настоящее привидение в мире физики.

Стэл созерцал происходящее молча, сохраняя привычную маску невозмутимости, но в его душе в этот момент всё кипело и переворачивалось. Он отчаянно боролся с собой, боясь сорваться, запрыгать в радостном танце и тем самым позорно выдать свой восторг. Стэл органически не переносил излишнего внимания к своей персоне, а кипение скрытых эмоций порой сжигало его изнутри сильнее любого внешнего пламени. Он, как никто другой, понимал: прямо сейчас в их руках неминуемо рождается грозное оружие. И хотя в глубине сердца еще теплилась надежда на светлое будущее, разум стратега неумолимо твердил: любое оружие может взорваться в руках самого пользователя или, что еще страшнее, выстрелить в того, кого ты поклялся защищать.

Вай же дико смеялся и нес полнейшую околесицу, вставляя свои комментарии к месту и нет — всё, что взбредало в его возбужденную голову.

— А я-то думал, ты действительно зеленая! — хохотал он, обращаясь к призрачному существу. — А в тебе этой зелени не больше, чем у Стэла на лице, когда он злится. Обман, кругом один обман! Эй, парни, смотрите скорее, у меня сейчас точно молнии между ладонями заискрят, чувствую! А у Родима аура так полыхает, что на ней впору мясо жарить. Орбин, да хватит тебе уже эту Зеленушку щупать, всё равно она не настоящая! Сходил бы лучше в таверну, пощупал там толстушку Марту. Ой, умора, не могу... Зеленушка-толстушка!

Слова сыпались из него как из рога изобилия. Лис с Родимом стояли поодаль, скрестив руки на груди. Их глаза блестели от искреннего удовольствия — им и самим до смерти хотелось влететь в этот хаос торжества, но нужно было держать марку Учителя и его первого помощника. Они молча давали друзьям время, чтобы те выплеснули накопившийся накал и хоть немного остудили кипящие эмоции, прежде чем начнется настоящая работа.

Но буря внутри них не стихала. Глядя на то, как пылают друзья, Лис вспомнил предостерегающую главу в древнем трактате: собственная энергия может выжечь человека изнутри, если каналы не успеют адаптироваться. Всё должно происходить постепенно, но Пятерка сейчас была подобна перегретому паровому котлу.

— Мы готовы! — прокричал Вай, чей голос дрожал от возбуждения. — Ни мига затишья, Учитель! Давай следующий шаг!

— Вы все готовы? — взгляд Лиса стал тяжелым, почти свинцовым. Он видел, как они жаждут продолжения.

Друзья, словно песок, несущийся на берег с неспокойным прибоем, в едином порыве выразили готовность к дальнейшему преображению. В их глазах горел опасный огонь всемогущества.

— Запомните, — ледяным тоном осадил их Лис. — В основном тонут те, кто полностью уверен в своих силах. Те, кто заплывает невесть в какие дали, забыв о береге. Иллюзия готовности — это родной брат заблуждений. Она может сломать вас и выесть всю плоть, как термиты выедают дерево, оставив снаружи лишь пустую оболочку. Сейчас — все по домам. Вашим меридианам нужно остыть и «прорасти» в новые русла. Если продолжим сейчас, вы просто сгорите, не дожив до рассвета. Слишком мощный напор воды в трубах с малой пропускной способностью часто их разрушает. Мы дадим вашим телам время привыкнуть к новым реалиям. На сегодня проделана колоссальная работа. Жду вас здесь для следующего шага завтра, и не раньше, чем к вечеру.

Родим, застывший у края стола, вопросительно посмотрел на Лиса, словно собирался что-то возразить или предложить свою помощь.

— Да, и тебе тоже стоит отдохнуть, дорогой мой помощник, — мягко, но твердо добавил Лис, предвосхищая его слова. — Ты наготовил тут на целый взвод, еды хватит на несколько дней вперед. Поэтому тоже проведай близких и не вздумай возражать. Если честно, мне и самому сейчас требуется побыть одному. Слишком много всего произошло за это короткое время, и тишина мне сейчас необходима не меньше, чем вам.

На ночном чердаке мысли Лиса казались почти осязаемыми, они заполнили пространство, словно густой невидимый дым. В груди трепетала непривычная вибрация — предвестник чего-то особенного, пугающего и одновременно неуловимого. Его размышления метались по углам пустой комнаты, словно загнанные птицы, не находя конечной точки опоры.

Такое состояние бывает лишь дважды: когда тебя уже захватили в плен и везут в неизвестность, финал которой невозможно даже вообразить, или когда сама душа уже стоит на роковом перепутье, сделав выбор, до которого медлительный разум еще не успел дотянуться. Одиночество не принесло ему покоя — оно лишь обнажило масштаб грядущего сдвига, который должен был навсегда изменить каждого из них.

Воздух вокруг зудел, но почесать его было нереально — это походило на попытку безрукого дотянуться до свербящего места под толстым слоем гипса. Лис чувствовал себя до краев пресыщенным силой: это когда ты абсолютно сыт и даже песчинке не найдется места в желудке, но навязчивое, болезненное желание что-нибудь разжевать отгоняет последние разумные доводы.

В сгущающемся сумраке пустого дома начали проплывать призраки. Вот отец, привычно зовущий всех к столу, вот матушка, вечно суетящаяся на кухне... Но следом в память вломилось чистое зло в лице Косого и Уксуса. А где-то в самой густой тени проступал холодный силуэт Серого и палуба «Волнохода», с которой спускали куски плоти того, кто был ему дороже всех на свете. Перед глазами встали похороны любимой — те самые, которые он пропустил, мечась в беспамятстве и горячке. Лис надеялся, что одиночество станет перезагрузкой, подобной целительному ночному сну, но он жестоко ошибся. Тишина не лечила — она медленно разъедала его изнутри, лишая остатков смысла само его существование.

На следующий вечер, когда вся Пятерка вновь собралась в своей обители тайных наук, Лис наконец осознал подлинный смысл своего существования. Всё, через что он прошел, скрывалось здесь — в этих людях, будущих строителях нового порядка всей планеты. Куда бы ни завел их этот путь, теперь это была их общая миссия, а всё иное означало лишь одно — заживо похоронить себя в пепле прошлого.

Вчерашний опасный накал остыл. Сырая, обжигающая энергия за сутки была полностью усвоена юными телами. Русла меридианов в них окрепли и закалились, превратившись в прочные берега, способные выстоять перед любым напором самых неукротимых и яростных потоков. Они больше не были сосудами, которые могли треснуть, — они стали монолитом, готовым принять высшую форму преображения.

Защита была поставлена каждому буквально за пару скупых движений. Это поразило даже самого Лиса: он ожидал некоего прогресса, но не в таком темпе и уж точно не с такой пугающей легкостью. Энергия повиновалась им беспрекословно, обтекая тела и застывая невидимой броней.

— Защита установлена. Я объявляю это скорее по привычке, — произнес Лис, всматриваясь в обновленные, налившиеся силой ауры друзей. — Вы и сами уже не нуждаетесь в моих комментариях, видя и чувствуя каждый процесс изнутри.

— Значит, теперь время для стражей? — Вай подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. — Мы создадим каждому по защитнику? Такому же, как твоя Зеленушка?

— Я тоже ждал этого момента слишком долго, — вступил в дискуссию Родим, чья сдержанность едва скрывала внутренний трепет. — Но мы с Учителем решили, что этот шаг мы сделаем все вместе. И я смиренно пребывал в предвкушении этой минуты, зная, какая мощь в ней сокрыта.

— Взгляните на моего «остепенившегося» монстра, — с воодушевлением произнес Лис, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала мальчишеская искра. — Когда я создавал Зеленушку, я упустил критически важную деталь — не прописал для неё заблаговременный кодекс. Эта ошибка едва не стоила Родиму жизни. Теперь мы будем действовать как профессионалы: создавая помощника, мы сразу внедрим в него смысл существования и четкие границы дозволенного. Приступаем!

Чердак погрузился в глубокую, звенящую тишину. Лис скомандовал парням закрыть глаза и начать медленно вытягивать наружу ментальные нити, формируя ядра будущих стражей. В этот раз процесс пошел иначе — в создании каждой твари участвовала переплетенная энергия всех четверых друзей, но сердцевиной, её раскаленным семенем, оставалась искра того, кому она принадлежала.

Лис затаил дыхание, наблюдая, как из груди парней медленно исторгается светящееся вещество. Это было чистое «мясо» их душ, обретающее форму. Окутанные мерцающими кольцами защиты, парни казались неприступными крепостями, а рождающиеся рядом сущности завершали этот грозный, почти зловещий образ. Несмотря на общую природу, каждый из стражей мгновенно проявил свой уникальный, дикий характер.

У Орбина его создание непрерывно вибрировало, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть от избытка ментальной энергии — сущность жадно впитывала формулы его разума. Страж Стэла размеренно и тяжело пульсировал, идеально подстраиваясь под холодный ритм сердца своего хозяина, выстраивая невидимые тактические щиты. Сущность Вайя вела себя осторожно и лукаво: она робко тянула призрачные щупальца к окружающим предметам и тут же резко отдергивала их, будто обжигаясь о саму реальность, словно переняв у своего создателя манеру прощупывать почву перед обманом.

Самая странная субстанция досталась Родиму — она получилась почти точной копией Зеленушки Учителя, но в разы меньше по размеру. Этот «близнец» постоянно дергался, хаотично мечась в пространстве между Родимом и Лисом, словно пытаясь связать их невидимой, пугающей нитью. Эти маленькие фантомы казались почти безобидными в своей эфирной красоте, но в тишине чердака уже явственно слышалось их едва уловимое, чужеродное и голодное дыхание.

— Наступило время наложить печать кодекса на каждого из них, — голос Лиса стал сухим и жестким. — Всегда помните: хищник остается хищником до самого конца. Он может напасть даже на того, кто его приучил, если почувствует слабину в поводке. Закройте глаза и делайте в точности то, что я говорю, не упуская ни малейшей детали. Закладываем первый пласт...

Договорить он не успел. Тишину чердака разорвал жуткий, нечеловеческий звук.

К ужасу Лиса, маленькая сущность Родима внезапно сорвалась со своего места. Она не просто задергалась — она устремилась прямо к лидеру, вереща в диком, первобытном восторге. Звук был настолько пронзительным, что казалось, само пространство чердака пошло ментальными трещинами. Лис не успел даже вскинуть руку для блокирующего или укрощающего жеста — крошечный фантом на полной скорости с размаху врезался в его Зеленушку.

Вспышка была ослепительной, выжигающей глаза. Две субстанции не просто столкнулись — они начали стремительно, с голодным чавканьем впитываться друг в друга, закручиваясь в яростный светящийся вихрь. Энергетический хлопок был такой силы, что деревянные перекрытия застонали, а окна на чердаке едва не вылетели наружу.

— Родим! — бешено выкрикнул Лис, перекрывая гул рождающегося шторма. — Открывай глаза! Быстро! Погляди, что натворила твоя подопечная!

Помощник рывком распахнул веки. Ничего не понимая, он вскочил с места, его зрачки лихорадочно расширились, когда он не обнаружил привычного мерцания у своего плеча.

— Где она?! Что случилось?! — прокричал он, безумно озираясь по сторонам, пока в центре комнаты две силы сливались в одну клокочущую пульсирующую массу.

Все друзья разом вырвались из транса, но было уже слишком поздно. Процесс слияния вызвал цепную реакцию, и остальные создания окончательно взбесились. Словно стая диких обезьян в тесной клетке, куда заползла ядовитая змея, они в безумном, слепом хаосе метались по чердаку. Вереск в разных тональностях слился в единый ультразвуковой удар — парням пришлось до боли зажать уши руками и вжаться в плечи, пытаясь просто не сойти с ума от этой ментальной какофонии.

А затем грянул взрыв. Вспышка в тысячи свечей ослепила их, начисто выжигая сетчатку.

Когда зрение начало медленно возвращаться, парни увидели невероятное и жуткое: весь воздух вокруг искрил, вибрировал и переливался мириадами электрических змей. Не понимая, что происходит, охваченные первобытным животным страхом, друзья в панике, спотыкаясь друг о друга, бросились вниз по лестнице.

Они выскочили на улицу и бежали во весь дух, прорываясь сквозь сияющее марево портового двора. Кожу нещадно кололо разрядами, волосы встали дыбом от запредельного статического напряжения. Лишь отбежав на приличное расстояние, они разом вырвались из этого сверкающего купола и замерли, тяжело дыша и боясь обернуться.

Над домом дрожал колоссальный, переливающийся пузырь живой энергии. В этот миг до них дошло леденящее осознание: всё это время они были не просто в комнате — они находились внутри тела единой, чудовищно огромной Зеленушки.

Они замерли, боясь дышать, и с истинным ужасом осознали, что перед ними не просто сгусток силы. Над домом возвышался гигантский энергетический паразит, чье прозрачное, переливающееся тело полностью поглотило всё здание и значительную часть окружающей территории.

Существо медленно, почти лениво, потянуло тонкие, светящиеся щупальца к каждому из друзей. Коснувшись их, оно не причинило боли — напротив, парни ощутили ласковое, почти материнское тепло и мощный прилив чистой энергии. Но именно эта внешняя дружелюбность пугала сильнее всего. Глядя на то, как их дом, их единственный штаб бесследно растворяется в утробе пульсирующего монстра, они чувствовали, как по спинам пробегает ледяной холод. Пятерка создала нечто, что больше не нуждалось в кодексе — оно само стало их новой, пугающей реальностью.

Глава 21. Эхо в стоках

Мимо дома, взбивая копытами грязь, пронеслась конница. Следом неспешно прошла престарелая пара; трость главы семейства отбивала по камням сухой, мелодичный ритм, эхом улетающий в серые сумерки. Дама, придерживающая неспокойного сына и скромную дочку, зашла прямо в тело Стража. Они миновали его насквозь, как сгусток холодного пара, и вышли с другой стороны через десять шагов, абсолютно ничего не заметив. Птицы, не меняя курса, вонзались в рождённое чудовище и спокойно вылетали обратно, будто пересекали абсолютную пустоту.

Никто в Стерилисе не ощущал присутствия этой сущности — пока ещё сытой, но способной в любой миг впасть в голодное безумие. Друзья, осознавая это, смотрели на улицу с нескрываемой паникой. Редкие горожане шарахались от молодых людей с безумными глазами, недоумевая, что могло так напугать подростков в привычном мраке затишья, ведь смертельная опасность оставалась скрытой за призрачной, невидимой завесой.

Страж начал оседать, медленно сползая с крыш и растекаясь по улицам. Вскоре огромный фантом расплющился, заполнив собой всю площадь, словно разлившаяся ртуть. Пятерка замерла, оказавшись по пояс в этой невидимой для других субстанции, а ничего не подозревающие пешеходы брели сквозь неё, как по портовому мелководью. Тяжелые кареты проплывали странными волнорезами по неспокойной, переливающейся поверхности этого призрачного перламутрового озера.

— Что же мы сотворили? — прохрипел Вай. Его била крупная лихорадка — то ли от избытка ядовитой энергии, которой щедро делилась осевшая сущность, то ли от ледяного осознания масштаба надвигающейся беды.

Лис молчал. Слова застряли в горле горьким комом. В эту секунду ончество чувствовал себя не великим наставником, а жалким, напуганным невеждой, который из мальчишеского любопытства сорвал печать с запретных врат. Тщательно выверенная оккультная практика обернулась стихийным бедствием.

— Я рассчитывал на небольшого незримого помощника, — Орбин растерянно развел руки, глядя, как перламутровые волны лижут стены домов. — Сможем ли мы обуздать эту стихию? Она ощущается... яростной. Слишком живой.

— Сдается мне, — прошептал Стэл, и его голос, поначалу едва слышный, к концу фразы обрел пугающую тактическую отчетливость, — это создание будет контролировать нас, а не мы его. Мы для него теперь — не хозяева, а батарейки.

— Не пугай громом, пока молния не сверкнула! — Родим попытался вложить в свои слова прежнюю твердость, но голос предательски дрогнул. Он с надеждой обернулся к лидеру. — Я уверен, у Лиса на любой случай есть подстраховка. Ведь так, учитель?

Но наставник стоял хмурый, неподвижный, как портовое изваяние. Он смотрел на разрастающееся под ногами чудовище таким же испуганным взглядом, как и остальные, и эта тишина была страшнее любого признания в бессилии.

— Правда же? — с отчаянной надеждой повторил Родим, заглядывая другу в глаза. — Ты ведь знаешь, что нужно делать?

Наступила тяжелая пауза. Казалось, даже городские звуки заглохли в ожидании ответа. Лис медленно выдохнул, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда:

— Нет. Не знаю.

Стэл заговорил быстро, скороговоркой, с силой сжав голову ладонями, будто пытался удержать разлетающиеся мысли:

— Мы вложили Кодекс в каждого паразита перед тем, как они слились в это торнадо. Я надеюсь, все успели внедрить его достаточно глубоко — это единственное, что сейчас может его сдерживать. Нам нужно сосредоточиться. Изучить это явление, понять, как держать его в узде и направлять во благо, избегая диких поползновений, которые были раньше. Лис не мог предвидеть таких последствий. Думаю, никто в этом проклятом мире не мог. Есть ли хоть какие-то зацепки, хотя бы незначительные намеки на подобный исход в древних рукописях?

— Ничего подобного я не встречал на страницах старых книг, — ответил Лис, и в его голосе впервые прозвучали оправдывающиеся, глухие нотки. — Это нечто новое, неведомое. Да, сейчас это пугает, но я уверен: наш интеллект и воля помогут нам вынырнуть из этой трясины неведения. Паника нам не на пользу. Мы еще не знаем истинную природу этого создания. Вдруг всё не так страшно? Вдруг это — шедевр будущего порядка и ключ к нашей силе?

Перламутровый туман, до этого искрящийся всполохами статических разрядов, внезапно начал бледнеть и стремительно сжиматься в размерах.

— Что-то происходит! — воскликнул Родим, подаваясь вперед. — Смотрите, он теряет силу, истончается на глазах!

— Это не статичная субстанция, — голос Орбина зазвучал сухо и поучительно, словно он читал лекцию в лицейской аудитории. — Она требует постоянной подпитки. Земная и космическая энергия поглощаются окружающим пространством, и без нашей воли...

— Да нет же, посмотрите! — бесцеремонно перебил его Родим, указывая на мостовую. — Он не исчезает. Он стекает в колодцы, просачивается в подвалы и щели фундаментов. Думаю, он решил оккупировать всё пространство под городом.

— Странно всё это, — Лис нахмурился, вглядываясь в то место, где последние перламутровые нити скрылись в сточной решетке. — Мой Страж не мог существовать в отрыве от меня, это закон. Да, вы не ослышались, Зеленушка была в колыбели, а теперь это общий Страж, и надеюсь — во благо. А тут — компот из нескольких сущностей, обретший собственную волю. И этот компот теперь заполняет подземелья города. Как он будет взаимодействовать с нами? По отдельности, признавая старых хозяев, или со всеми сразу, как с единым организмом? Вот в чем вопрос.

***

Косой наслаждался массажем. Он отлично пропарился в элитных банях Стерилиса, и теперь с ленивым удовольствием предавался телесным радостям.

«Еще вчера спину ломал на каторге да легкие выплевывал, — мысли его клубились и таяли, подобно пару в парной. — Судьба, не иначе. А оплавленная морда... что ж, это лишь плата за нынешнее благополучие. Не получи я тогда порцию кипятка в лицо, сейчас бы теснился в вонючей каюте с другими каторжниками на волноходе. А может, они уже и вовсе акул кормят. Я же здесь, и сильные руки умелого костоправа приводят мои кости в порядок. Скажи мне кто об этом раньше — послал бы ко всем чертям, не поверил».

Когда костоправ завел руку Косого за спину, фиксируя её для глубокой проработки плечевого сустава, резкая, почти электрическая боль прошила всё тело бандита. Он взревел, едва не подпрыгнув на мраморном столе.

— Сто воплощений твоих на каторгу! — прохрипел Косой, судорожно хватая ртом воздух. — Ты что, трупу массаж делаешь, гниль безрукая? Полегче!

— Я выполнял стандартную процедуру, которую даже дети переносят без крика, — невозмутимо ответил мастер костей и сухожилий. Он тут же убрал руки, прекратив любые манипуляции. В его голосе не было страха — только холодное презрение профессионала к зарывшемуся бандиту.

Косого внезапно начало ломать и выкручивать. Суставы предательски затрещали; казалось, невидимые путы завязывают его крупное тело в тугой узел, а затем с рывком распускают, в порошок дробя хрящи. Ослепший от хлынувшей в голову боли, Косой был уверен, что это массажист вымещает на нем злобу за оскорбления. Он захлебывался проклятиями, суля самую страшную кару тому, кто посмел покуситься на его здоровье, но голос быстро сорвался на сиплый животный хрип.

Костоправ, забыв о обиде, кинулся на помощь. Он пытался удержать бьющееся в диких конвульсиях тело, лихорадочно разглаживая узлы вздувшихся мышц пирата.

— Я такое впервые вижу! Успокойтесь! — кричал мастер, стараясь перекрыть жуткий хруст. — Постарайтесь расслабиться, иначе вы сами себе позвоночник переломаете!

Но буйство плоти продолжалось. Внутри Косого словно поселился яростный, ненасытный зверь, который стремительно высасывал из него жизнь, заставляя поры лопаться, а влагу — испаряться прямо с кожи с тихим шипением.

Весь персонал гурьбой ввалился в массажную и в ужасе замер на пороге. На мраморном столе лежал Косой — точнее, то, что от него осталось. Лютый пират превратился в ссохшуюся, почерневшую мумию, обтянутую пергаментной кожей. Его тело застыло в неестественной, ломаной позе, возможной только при полном, глухом дроблении скелета. Он выглядел так, будто из него за пару десятков секунд выжали всю жизнь до самой последней капли.

Люди метались по комнате, выкрикивая проклятия и ища невидимого убийцу, но их глаза скользили сквозь призрачный перламутровый туман, не в силах за него зацепиться. Сущность была для них не более чем игрой света в душном пару. Искрясь тонкими статическими разрядами и издавая едва уловимый, ментальный писк чистейшего восторга, Страж беспрепятственно утекал сквозь сливные отверстия под банным комплексом, возвращаясь в стоки. Он был здесь единственным зрителем и единственным, безжалостным палачом.

***

В то же мгновение Лис ощутил внезапный, почти физический прилив легкости. Будто в удушливо жаркий тропический день с его плеч сорвали тяжелое ватное одеяло. Что-то давящее, преследовавшее его со дня похорон любимой, бесследно растворилось в прошлом. Он непроизвольно испустил глубокий, свободный вздох, и по его лицу впервые за долгое время разлилось истинное расслабление. Лис отчетливо понял: произошло нечто, чего он жаждал всем сердцем, хотя разум всё еще не мог ухватить суть случившегося.

— Мы на верном пути! — неожиданно для самого себя воскликнул он, глядя на решетку стока под ногами.

Друзья вопросительно уставились на него, но в ту же секунду каждый из них — кто сильнее, кто слабее — почувствовал, как по позвоночнику, пробивая меридианы, пробежала странная, пугающе приятная и горячая волна чужой, только что поглощенной жизненной силы.

Глава 22. Сладкий яд возмездия

— Вы это тоже почувствовали? — глаза Лиса горели, как после двойной дозы кофе, приправленного будоражащим эликсиром для бодрости из арсенала его покойного отца. Взгляд стал острым, неестественно живым, а в движениях появилась резкая, хищная уверенность.

Они подтвердили — каждый из них в этот момент отхватил мощную дозу позитива и бешеной бодрости. Это было похоже на внезапный электрический разряд, с треском пробежавший по венам. Даже самые незначительные искры усталости, копившиеся за эти изнурительные дни практики, улетучились в один миг. Тяжесть в мышцах сменилась звенящей легкостью, а туман в мыслях — пугающей, почти болезненной ясностью. Пятерка стояла посреди затихающей площади, задыхаясь от этого неожиданного прилива сил, который пришел откуда-то извне, из самой темноты городских подворотен.

— Я знал, я говорил, что рано паниковать, — Лис сжал кулак правой руки левой ладонью и принялся методично растирать его, будто перемалывая в ступе специи. — Что-то произошло в городе, и это что-то мне уже чертовски нравится.

Он обвел друзей преобразившимся, азартным взглядом.

— Вы умеете отвлекаться от потока жизненных хлопот? — спросил он, и в его голове прозвучала несвойственная ранее легкость. — Я вот ни разу в жизни не был в трактире, а сейчас появилось нестерпимое, дикое желание отведать там дивных морских обитателей.

Он сам удивился тому, как легко и сочно это прозвучало. Глубоко внутри, под слоем собственной радости, Лис ощутил странный, чужеродный зуд — словно память о сотне чужих попоек вдруг стала его собственной. Перед глазами на миг всплыл образ огромного блюда с вареными красными клешнями, и во рту стало солоно от вкуса морской воды. Это не было просто любопытством; это была жадная, грубая потребность плоти, которая еще час назад принадлежала совсем другому человеку — пирату, чью жизнь только что выпил их Страж.

— Можешь посмеяться, — воскликнул возбужденно Стэл, и его глаза лихорадочно блеснули, — но такие мысли мелькнули и у меня! Если бы мне сейчас предложили на выбор партию в шахматы фигурами из самого королевского дворца, я бы всё равно предпочел выгрызть мясо из-под хитиновой оболочки краба в компании моих замечательных друзей.

— Тут не до смеха, — Вай притворно задумался, хотя на его лице уже играла предвкушающая улыбка. — Конечно, увидеть комету — это всё равно что получить дорогой подарок на день рождения, но желание развлечься здесь и сейчас явно перевешивает всё остальное!

Парни закивали с горящими глазами, подтверждая, что и их тела требуют немедленных, шумных развлечений. Короткая вспышка эйфории намертво сплотила их в этом странном, навязанном извне порыве.

— Тогда не будем обниматься на прощание! — воскликнул Родим, порывисто приобняв всех разом. — Лучше отпразднуем наши достижения! За эти два дня мы сотворили настоящее чудо. Вы обрели силу, а наши защитные кольца теперь — как ореол могущества у каждого из нас. К тому же у нас есть Страж. Невидимый, что делает его совершенным оружием, с которым нам и весь сброд мира нипочем. Смотрите на Лиса! Вот человек дела, а не пережёвыватель липкого содержания носа.

Удаляющаяся фигура лидера приковала их взгляды. Не раздумывая, улюлюкая и гогоча, четверо товарищей пустились вдогонку, охваченные единым порывом предвкушения.

— Хотел нас бросить? — запыхавшись, первым подбежал к нему Орбин. — Все победы себе присвоить? Сам будешь тосты выкрикивать и веселиться в одиночку?

— А средств-то хватит? — подоспел Вай, тяжело дыша от бега. — Я совсем пустой.

— У Стэла всегда кругленькая сумма с собой, — продолжал путь невозмутимый Лис. — Да и я всегда стараюсь иметь при себе хорошо наполненный мешочек. Это греет душу и дает ощущение защищенности.

Дорогу под ногами они почти не ощущали и даже не заметили, как перед ними возникла массивная дубовая дверь. Над ней горела грязная вывеска «Слепая рыба», на которой переливался силуэт рыбы-фуги с огромными, навыкате глазами — деталь, которая явно дисгармонировала с самим названием заведения. Изнутри доносилась дикая музыка, пьяный хохот и нестройный гул множества глоток. Трактир был полон жизни; он гудел и манил в свою западню, в которую стоило попасть лишь однажды, чтобы потом вечер за вечером погрязать в этой череде развлечений.

Дверь постоянно хлопала, впуская и выпуская посетителей. Здесь были и обычные портовые пираты, и разнузданные дамы, и господа с высокомерными спутницами. Последние — бывшее отребье, сколотившее состояние на совсем не праведных делах. Они каждый раз убеждали себя, что этот поход в кабак — последний, и скоро они перейдут в престижные заведения, соответствующие их новому рангу.

Но даже сменив лохмотья на дорогие наряды, они оставались с ржавым нутром, и это «последнее посещение» тянулось годами. Привычная среда не отпускала; такого драйва невозможно было получить в светских салонах, и это их манило. Вид неприступной крепости у таких пар сохранялся лишь до третьего хорошего тоста, после чего они становились здесь своими до последней нитки.

На пороге их встретил охранник с внушительным пузом.

— Постойте, желторотые, — предостерегающий жест тяжелой ладони уперся в грудь Вайя, который шел первым.

— Желторотые? — Вай обернулся к друзьям с насмешливой улыбкой. — Вы только послушайте эту «слепую рыбу», чей силуэт взгромоздили над входом. Ты же слепая рыба, как ты нас вообще разглядел?

Охранник опасно прищурился, и его рука легла на оплетенную кожей рукоять тяжелой дубинки.

— Сделаю вид, что я не слышал твоих дерзких насмешек, — прохрипел вышибала, подаваясь вперед всем массивным телом. — Кодекс мешает мне размозжить тебе черепушку прямо на пороге и завершить твой визит, так его и не начав.

— Да ладно, старина, — встрял Лис и, ловко отсыпав небольшую горсть изумрудов прямо на ладонь охраннику, добавил: — День у нас сегодня выдался знатный. Извини моего друга, он у нас шутник по жизни.

— Кураж словил, — поддакнул дипломат Вай, мгновенно оценив ситуацию и стараясь сгладить острые углы.

— Заведение у нас приличное, — охранник нехотя отошел в сторону, ловко увернувшись от перепившего посетителя, который как раз в этот момент выпал из дверей. Следом выскочила его женщина и, подхватив бедолагу под руки, потащила прочь под его нестройные народные напевы. — Вы, ребята, вижу, не из шальных, — продолжил вышибала, пряча камни в карман. — Так что не нарывайтесь лишний раз. А ты, шутник, попробуй-ка забыть свои остроты. Кодекс Кодексом, но хмельной кулак легко может его нарушить, сломав тебе челюсть. Я ведь не хотел вас пускать не потому, что вид у вас неблагонадежный. Просто сын у меня вашего возраста... и, верите или нет, это была забота о вас, почти отцовская.

— Мы же не враги своему здоровью, папа, — с холодной усмешкой ответил Лис, аккуратно обходя вышибалу. — Осмотрительность — это второе имя нашей компании.

Охранник лишь хмыкнул, качнув головой, и толкнул перед ними дверь. Пятерка шагнула внутрь, и на них тут же обрушилась удушливая волна жара, густых ароматов специй, табачного дыма и грохота аплодисментов. Друзья много лет корпели над сухими науками, и вот теперь они впервые оказались в самом центре пьянящего шума портового веселья. С нескрываемым любопытством они разглядывали заведение, пока разносчица провожала их к свободному столику на шесть персон. Женщина не скрывала своего удивления, глядя на таких молодых посетителей, зашедших в логово морских волков.

— Присаживайтесь. С чего начнете? — спросила она, поправляя фартук.

— Самого большого краба. Никто не возражает? — Вай тут же взял инициативу в свои руки. — Шесть лап: это каждому по одной, и две мне.

Слово «мне» они выкрикнули чуть ли не хором, после чего довольно рассмеялись. Этот звонкий, искренний смех мгновенно разрезал прокуренный воздух трактира, привлекая к их столику настороженные взгляды завсегдатаев.

Дверь в очередной раз тяжело хлопнула, впуская новую порцию шумной компании. На небольшой, сколоченной из палубных досок сцене, в окружении музыкантов, надрывно пела черноволосая красавица. Её голос, густой и тягучий, перекрывал звон посуды, выводя балладу о морских приключениях, и под этот ритм самый младший из вошедших шел к столикам, почти вальсируя.

Он был ненамного старше друзей и то и дело вскидывал руки в приветствии, ловя ритм музыки. Было очевидно, что он считает себя здесь своим в доску, хотя многие отвечали ему лишь равнодушными взглядами из-за облаков дыма. Это был тот тип людей, что мнят себя душой компании и навязчиво лезут всем на глаза, стоит им почуять чужое веселье. Под аплодисменты, завершившие очередной куплет, он бесцеремонно подрулил к столику друзей.

— О! Не может быть! — воскликнул он, картинно всплеснув руками. — Глазам своим не верю!

— Мы тебя не знаем, — по инерции продолжал веселиться Вай, хотя в его голосе уже прорезались холодные, предупреждающие нотки. — И, честно говоря, надеюсь, не узнаем.

— Да брось ты! — Гость бесцеремонно оперся ладонями о край их столика, наклоняясь вперед. — Вы же те задроты, что учились на два потока ниже. Даже Лизик здесь, да поразят меня небеса!

Лис тут же помрачнел. Веселье, вызванное «эликсиром», сменилось ледяной яростью. Он медленно поднял тяжелый взгляд на незваного гостя и сквозь зубы процедил:

— Не пошел бы ты свою компанию развлекать? Шут из старшего потока.

— Ладно, Лизик, не обессудь, — парень примирительно вскинул руки, но в его глазах светилось неприкрытое превосходство хищника. — Вы какими ветрами сюда зарулили? Я вот нашел свое призвание: теперь я полноправный член команды в гильдии Серого, чего и вам желаю от всего сердца. Хотя книжным червям, конечно, трудно будет пробиться... Но если понадобится помощь — обращайтесь, замолвлю словечко. Теперь я — Гюрза, запомните это, малыши. И, может быть, фортуна когда-нибудь улыбнется и вам.

— Ты всё? — Стэл коротким, резким жестом отрезал этот поток словоизлияния, а Лис, не поднимая глаз от столешницы, добавил мертвым голосом:

— Проваливай.

— Всё-всё, задроты, — Гюрза насмешливо оскалился, пятясь назад и демонстрируя напускное дружелюбие. — Мне такой дивный вечер омрачать не хочется, я ушёл. Но имейте в виду: Гюрза по старой памяти может и помочь.

Он развернулся и вальяжной походкой направился к своим. Его компания уже заняла два свободных столика, сдвинув их вместе. Они шумно рассаживались, ожидая своего самого младшего и самого наглого дружка, который, как всегда, задержался, чтобы потешить свое эго за чужой счет. Музыка черноволосой красавицы на сцене продолжала играть, но для Пятерки её звуки стали теперь фоном для закипающей внутри злобы.

— Что за желторотые? — спросил верзила в красной рубахе, едва Гюрза с шумом опустился рядом с ним на лавку.

Гюрза не ответил. Он замер, беззвучно допевая припев вместе с королевой сцены. Музыканты на подиуме неистово надрывали струны, и он дергал в такт плечами, прикрыв глаза от удовольствия. Лишь когда стихли последние аккорды, он нехотя обернулся к приятелю:

— Да так... Учились на два потока ниже в колледже, старая тема. Одного из них зовут Лизик. Зацени уровень.

— Знатное имя, — хохотнул верзила и тут же потерял интерес к теме. Он обратился к сидевшему напротив коротышке с большим горбатым носом и мелкими бегающими глазками: — Нос, сегодня ты банкуешь? — Верзила кивнул в сторону приближающейся разносчицы, которая уже несла поднос к их сдвинутым столам. — Или, как всегда, будешь стонать, что ты на мели?

— Когда это я оставался в долгу? — возмутился носатый, заерзав на стуле. — Ты прав, я на мели, но не совсем. За себя уж точно рассчитаюсь!

Вечер постепенно дошел до своего апогея. Друзья, совершенно не привыкшие к крепким увеселительным напиткам, быстро захмелели. По залу метались причудливые тени от танцующих тел, каждая компания на свой лад затягивала песни, перебивая друг друга. Но по мере того как первый хмель начал выветриваться, Лис вдруг ощутил, как внутри нарастает странная, пугающая пустота.

Словно мощный прилив, поднявший их на пик радости час назад, резко отхлынул, оставив после себя лишь серую, липкую усталость. Во рту пересохло, пальцы начали мелко подрагивать, голова налилась свинцом, а в висках начала пульсировать тупая, тягучая боль. Мир вокруг словно разом потерял все краски, став блеклым и грязным.

Лис посмотрел на друзей: Вай, секунду назад со смехом травивший байку, вдруг осекся на полуслове и тяжело потер глаза. Родим болезненно сжался, а Стэл угрюмо уткнулся взглядом в пустую кружку. Их одновременный упадок сил был слишком синхронным, чтобы быть случайным. То был не просто похмельный синдром — это была жадная, грубая потребность плоти, привыкшей к мощной энергетической подпитке, которая теперь закончилась. Их тела и меридианы, вкусившие силу мёртвого Косого, теперь яростно требовали новой порции этого сладкого яда.

Нос весь вечер не сводил глаз с их стола. Он приметил, как Лис щедро расплатился с разносчицей и спрятал увесистый, туго набитый мешочек в глубокий карман.

— Верзила, — негромко позвал он, подавшись вперед и обращаясь к другу, который в этот момент был увлечен пухленькой девой, сидящей у него на коленях.

— Тебе твой нос мешает видеть, что я занят важным делом? — недовольно отмахнулся рукой Верзила, не желая прерывать поцелуй.

— Есть дело, которое тянет на целый мешочек изумрудов, — мелкие глаза Носа прищурились еще сильнее, превратившись в щелочки. — И подругу потом угостишь по полной, да и мне не помешают несколько камешков для хорошего завершения вечера.

— Потанцуй немного, рыбка, без меня, — Верзила нехотя отстранил от себя девицу.

Пухляшка демонстративно фыркнула, выражая крайнее недовольство, и тут же влилась в потное месиво танцующих тел. Верзила проводил её взглядом и повернулся к подельникам. Жадность в его глазах быстро вытеснила остатки хмеля.

— Гюрза их знает, — Нос хищно подался вперед, понижая голос. — Он кликнет их «подышать» на улицу. Скажет, мол, разговор есть по старой памяти. А там, за дверями, в темном переулке мы их и оприходуем быстро. Концы в воду — Кодекс в омут, когда свидетелей нет.

За соседним столом друзья тщетно пытались прогнать внезапное оцепенение. Навалившаяся ломка требовала немедленного действия, агрессия искала выход. Вай, стараясь расшевелить компанию и самого себя, выдал очередную пошлую портовую байку. Лис принужденно, почти истерично рассмеялся, пытаясь заглушить нарастающий звон в ушах, когда к их столу, поправляя воротник и нацепив фальшивую улыбку, вновь подошел Гюрза. Музыка на сцене как раз стала тише, пропуская его ядовитый шепот:

— Лизик, так ты тут, выходит, самый важный в компании? — Гюрза картинно задумался, обводя притихших друзей презрительным взглядом. — Дайте-ка сообразить... Если Лизик — это голова, то кто тогда остальные? Страшно даже предположить. Опарыши? Кровяные коросты? Или просто дерьмо под нашими сапогами?

Лис мгновенно переменился в лице. Остатки хмеля испарились, сменившись ледяной, темной яростью, подпитанной скрытой ломкой. Он вжал кулаки в столешницу так сильно, что костяшки побелели, а меридианы внутри опасно натянулись.

— Ты — червяк, а не змей, — процедил он, едва сдерживая рвущуюся наружу силу. — Твоя харя, я вижу, очень жаждет близко познакомиться с моим кулаком.

— Пойдем выйдем, — Гюрза дернул подбородком в сторону двери. — Кодекс заведения не дает мне проучить вашу никчемную компанию прямо здесь. Но там, в тени двора, мы быстро решим эту проблему. Надеюсь, докладывать страже потом не побежите, доказывая свою ничтожность?

— Прогуляемся, червяк, — Лис рывком поднялся со стула, чувствуя, как внутри ворочается голодная пустота.

Друзья встали следом, подстегиваемые ломкой, хмелем и накопленной обидой. В охватившем их яростном азарте они даже не обратили внимания на то, как Верзила и Нос, не допив вино, поспешили заранее выскользнуть на улицу, занимая позиции в темноте.

Глава 23: Перламутровый жнец

Рев кабака оборвался почти мгновенно, стоило им завернуть за темный угол трактира. Тишина оглушила. Лису на миг показалось, что именно это чувствует осужденный в секунду после казни: только что был гул беснующейся толпы, свист замахивающегося топора, далекий лай собак, щебет птиц и стук подков по мостовой — и вдруг миг, и всё это исчезает. Ни звука, ни боли, ни единой мысли. Только сияющая, холодная пустота.

Лис ни разу в жизни не дрался по-настоящему, но сейчас он шел, сжимая кулаки до хруста. В нем вызревала пугающая готовность: если придется грызть — он будет ломать зубы, но вцепится в глотку мертвой хваткой. Он больше не собирался терпеть унижений. Ни от Гюрзы, ни от кого-либо в этом проклятом городе. В вязкой темноте переулка воображение вдруг подсунуло ему страшную картину того, как когда-то здесь же, в подобных сумерках, убивали его отца. Тягучая, багровая пелена застлала глаза, превращая ломку в чистую, концентрированную ярость.

Друзья шли плечом к плечу, не отставая ни на шаг, но каждое движение давалось им с огромным трудом. Ноги налились свинцом и отчаянно сопротивлялись, тела казались чужими, ватными. В висках тяжелыми молотами пульсировала кровь, из последних сил пробиваясь по венам к голове. Давление у всех рухнуло, и лишь упрямое, механическое движение заставляло сердца хоть как-то гнать жизнь к мозгу. Они держались только на голом упрямстве и той самой темной пелене, что застилала взор.

— Как вас много! — звонко рассмеялся Гюрза, оборачиваясь. В темноте переулка его зубы сверкнули в хищном оскале. Он уже видел свою долю от добычи и едва сдерживал предвкушение. — Что, как гиены, стаей накинетесь? Не боитесь унизить свое достоинство? Лично я — за честный поединок. Обещаю, добивать не буду. Так, всего лишь пару раз «пощекочу» симпатичную мордашку нашего Лизика...

Лис, не выдержав последнего оскорбления, ринулся на пирата. Но едва он сделал шаг, как из темноты вырвалась дикая сила — мощная пощечина сбила его с ног, развернув в воздухе.

— Стоять, желторотые! — прохрипела сама тьма, и от нее отделились две массивные тени.

Четкие, отточенные годами пиратства и кабацких драк удары быстро остудили пыл друзей. Пираты били не для того, чтобы убить, а чтобы сломать волю, действуя экономно и жестоко. Спустя минуту всё было кончено.

Лис сидел на холодной, грязной мостовой, бессмысленно растирая покрасневшую щеку. Подняться не было сил; во всем теле разлилась такая свинцовая тяжесть, какую он чувствовал лишь однажды — когда валялся в госпитале после тяжелого отравления. Мир перед глазами плыл, а шум крови в ушах стал громче, чем звуки в переулке. Друзья чувствовали себя не лучше. Они тоже сидели на земле, не в силах даже поднять головы, и тяжело привалились спинами к холодной кирпичной стене.

— Я думал, будет сложнее, — донесся глумливый голос из темноты. — А желторотые так перебрали, что хоть запрягай их, хоть пинай — одна реакция. Нулевая.

— Я всегда знал, что вы задроты, — Гюрза низко наклонился к Лису, обдавая его перегаром. Он бесцеремонно запустил руку в его карман и выудил мешочек, в котором глухо и тяжело звякнуло драгоценное содержимое. — А теперь вижу, что вы задроты вдвойне. Советую вам прямо сейчас ползти к маме с папой. Если еще хоть раз здесь появитесь — такого доброго отношения не ждите. Считайте, что сегодня вы откупились по дешевке.

— Что ты такое говоришь, Гюрза? — раздался из темноты жадный смешок Носа, который тут же выхватил добычу из рук подельника и взвесил её на ладони. — Пусть приходят! Главное, чтобы мешочек в следующий раз брали побольше, а то этот что-то маловат для компенсации моих усилий.

— Ты получишь своё… — процедил сквозь зубы Родим, чьё лицо в темноте казалось еще более обезображенным от ярости.

— Ты чертовски прав, пятнистый! — Гюрза довольно хохотнул, глядя, как Нос судорожно прячет мешочек за пазуху. — Я уже получил всё, что хотел. Приходите еще — добавите.

Завладев тем, ради чего всё это затевалось, пираты, не скрывая торжества и обмениваясь грубыми шутками, скрылись за дверью, возвращаясь к прерванному веселью.

Друзей раздирала ярость. Но теперь это была не просто злость на грабителей — это была жгучая ненависть к собственной беспомощности. Что это за хозяева жизни, которые позволяют какому-то отребью втаптывать себя в грязь?

Внезапно защитные кольца начали пульсировать ровным, потусторонним светом. Лис замер, прислушиваясь к гулу, нарастающему где-то глубоко под мостовой, и прошептал:

— Страж уже здесь...

Из всех щелей города, из глубоких колодцев и подвальных отдушин потянулись перламутровые нити. Они переплетались и сгущались, сплетаясь в огромный, живой туман. Искрясь призрачными разрядами, марево поползло в сторону трактира — не ровным пятном, а подобно гигантскому пауку, раскидывающему свои щупальца. Оно двигалось осторожно, почти осознанно, будто ощупывая пространство каждым своим отростком, прежде чем решиться на следующий шаг.

Первый леденящий крик разрезал тишину, и друзей накрыл обжигающий всплеск энергии. Вспышки чужеродных эмоций — жестоких, пронизанных грязным вожделением и вязнущих в негармоничном диссонансе с их собственными душами — пронеслись перед глазами, словно кадры из чужого кошмара. Этот чужеродный опыт исчез так же внезапно, как дурной сон, но успел впечататься в самую глубину их естества, выжигая новое темное звено в руслах меридианов.

Они рванули назад. Стоило им завернуть за угол, как перед ними развернулась картина запредельного ужаса. Прямо у дверей в конвульсиях бился один из пиратов. Он ссыхался и чернел на глазах, будто невидимый художник наносил на него мазки дегтя, превращая живого человека в холст для своего смертоносного искусства.

Над ним, тяжело дыша, склонился тот самый пузатый охранник. Он в панике метался, пытаясь что-то предпринять, но его руки лишь бессильно хватали пустоту там, где невидимая сила высасывала жизнь из лежащего. Щупальца тумана продолжали ощупывать здание, будто оценивая на прочность его стены. Вокруг охранника пространство начало стремительно сгущаться, и сизые дорожки скользнули по его ногам, медленно поднимаясь выше. Ноги мужчины подкосились, лицо побелело, и он судорожно схватился за сердце.

— Нет! Не смей! — внезапно закричал Лис.

Раздался резкий хлопок, похожий на электрический разряд, и невидимый туман мгновенно отбросило от новой жертвы. Охранник, всё еще тяжело дыша и не подозревая, что вокруг заведения сгущается истинная тьма, посмотрел на помятых, перепачканных друзей.

— Ты это... кому? — пробормотал он, чувствуя, как по спине пробежал мороз. Но тут же встряхнул головой, списывая всё на стресс. — Ладно, не важно. Не советую вам продолжать банкет, — еле выговорил он, вытирая пот со лба. — Про тех, что вас помяли... забудьте. Идите по домам. Они от вас не отстанут, я этих псов давно знаю. Поверьте, так будет лучше для всех. А мне надо разобраться с этой проблемой... Труп у входа — это уже серьезно. Прошу вас, не добавляйте хлопот в мою копилку.

Он хотел сказать что-то еще, но осекся. Изнутри трактира донеслись крики — они не имели ничего общего с радостным пьяным ором, что раздавался там минуту назад. Теперь это был чистый, первобытный ужас. Сизый туман уже просочился внутрь сквозь щели в дверях и оконные рамы. Понимая, что эта страшная ночь только начинается, друзья ринулись в помещение. Они проигнорировали предостерегающий окрик охранника, который тщетно пытался их притормозить. Друзья буквально влетели в дверной проем, а тот, охваченный дурным предчувствием, был вынужден броситься следом за ними, в самый эпицентр нарастающего хаоса.

Гюрза был вне себя. Глядя на единственный, самый крошечный изумруд, который ему выделили, он тупо вертел его в пальцах, взвешивая соразмерность этой жалкой платы за свои услуги.

— Доволен, пацан? — Верзила с размаху хлопнул его по плечу, едва не впечатав в стол. — За сущий пшик такой куш отхватил!

Этим жестом гигант окончательно указал молодому пирату на его место в местной иерархии. Ехидно улыбаясь, Верзила демонстративно подбросил мешочек с камнями вверх, собираясь ловко поймать его на лету. Гюрза, глядя на него, в сердцах пожелал: «Чтоб ты сдох...» — и тут же сам испугался собственной мысли.

Ему показалось, что проклятие материализовалось мгновенно. Верзила вдруг осекся, его лицо побагровело, он судорожно схватился за горло и зашелся тяжелым, кровавым кашлем. Непойманный мешочек со звоном ударился об пол. Следом за ним рухнул и сам пират. Его тело выгнулось на мостик в жутком спазме; он прохрипел что-то, захлебываясь в собственной крови, и резко обмяк, уставившись остекленевшим взглядом в потолок.

Нос, стоявший в стороне, оцепенел, глядя на рухнувшего замертво товарища. В следующую секунду его самого накрыла волна всепоглощающей тошноты. В панике он схватил пробегавшую мимо официантку за воротник белоснежной рубашки и, сорвав голос, заорал прямо в лицо испуганной девушке:

— Отрава?! Что ты нам принесла, тварь?!

Он замахнулся, собираясь выплеснуть свой страх в тяжелой пощечине, но Гюрза, сам бледный как полотно, перехватил его руку, спасая девчонку от удара.

— Ты?! — Нос переключил свою ярость на Гюрзу, взревев как бешеный пес.

В этот миг радужная оболочка его глаз начала стремительно выцветать, становясь прозрачной и мертвой. Нос задрожал мелкой, судорожной дробью; вздувшиеся синие нити капилляров змеями поползли по его шее к вискам. Гюрза не успел даже оттолкнуть подельника — пират рухнул замертво к ногам ошеломленной разносчицы.

Она плотно прижала ладонь к губам, хороня в груди разрывающий внутренности вопль, глядя на это внезапное, противоестественное безумие. Гюрза, теряя рассудок от ужаса, начал метаться от столика к столику. Он судорожно хватался руками за каждого, кто попадался на пути, но люди, охваченные паникой, шарахались от него, как от самой смерти. Одновременно с этим неведомая эпидемия захлестнула зал: то тут, то там посетители начали валиться с ног. Кто-то хватался за горло, пытаясь вдохнуть, кто-то — за живот, и, изрыгая густые кровавые сгустки, они в агонии катались по грязному полу.

Время будто застыло и ускорилось одновременно. Музыка смолкла на самой высокой, невыносимой ноте — струны скрипки переросли в ультразвуковой писк и лопнули. Барышни, срывая голоса в визге, пробивались к выходу, живой волной выплескиваясь на улицу.

Друзья ворвались внутрь, пробираясь сквозь этот поток обезумевших людей, и замерли у самого входа. Каскад противоречивых чувств обрушился на них: вспышки ужаса от кровавой бойни переплетались с волнами неописуемого блаженства и распирающей энергии. Это была первобытная жажда жизни и праздника, рожденная из смерти. Каждая клетка их тел, еще недавно изнывавшая от ломки, теперь пела.

Превозмогая этот сладкий, животворящий экстаз, Лис лихорадочно думал о Кодексе. Глядя на тех, кому удавалось спастись и выбежать наружу, он понимал: сила действует избирательно. Стихия знала, кого карать, а кого отпустить.

— Кодекс... Соблюдай Кодекс... — едва слышно шептал Лис, пытаясь удержать разум в узде среди бушующего океана чужой боли и собственного триумфа.

Охранник замер в дверях, не в силах пошевелиться. Его взгляд метался между кровавым хаосом зала и пятью молодыми людьми, стоявшими посреди этого ада. Они слегка покачивались, погруженные в какое-то запредельное блаженство, пока стихия вокруг них рвала плоть и ломала кости. На его глазах ссадины и багровые синяки на их лицах исчезали, затягиваясь сами собой, будто их и не было. Лишь порванная одежда да капли крови на куртках напоминали о недавней стычке в переулке.

Всё произошло невероятно быстро, в едином, яростном порыве — за это время можно было лишь осушить чашку чая. Внезапно зал очистился от живых. Сизый туман, который видели лишь избранные, начал отступать. Он уползал так же осторожно, как и пришел — медленно ощупывая пространство своими перламутровыми нитями, оставляя в покое то, что решил пощадить. В «Слепой рыбе» воцарилась мертвая, противоестественная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих свечей.

Родим осторожно двинулся вперед, балансируя между телами, опрокинутыми стульями и осколками разбитого стекла. Проходя мимо почерневшей мумии Верзилы, он увидел искомый мешочек с изумрудами. Родим вздохнул с облегчением — не придется обшаривать липкое от страха тело Гюрзы. Носком сапога он ловко поддел мешочек, перехватил его в воздухе и кинул Лису.

Тот поймал его на лету. Улыбнувшись, Лис легко проделал то, что не удалось Верзиле: подбросил драгоценности высоко вверх и, поймав их уверенным движением, спрятал в карман.

Глава 24: Граница человека

Происшествие в «Слепой рыбе» всколыхнуло весь город, порождая самые фантастические слухи. Версии множились, перетекая из нелепых сплетен в логично выстроенные, но оттого не менее пугающие теории. Самая правдоподобная гласила, что трактир накрыла неизвестная доселе болезнь или мгновенный яд, который буквально выедал пиратов изнутри. В эту гипотезу не укладывалось лишь одно: почему зараза пощадила мирных посетителей?

Те, кто выжил, казались обладателями железного иммунитета. Смерть выбирала цели избирательно — она косила исключительно «псов» Серого, лишь изредка забирая случайных бедолаг, оказавшихся слишком близко к эпицентру, но это выглядело скорее как трагическая погрешность, чем правило.

Все очевидцы, как один, твердили о группе юношей, которые вопреки всякой логике стояли в самом центре бойни, излучая пугающее блаженство. Одна барышня, чье воображение явно воспалилось от пережитого кошмара, клялась, что они зловеще хохотали, заклиная тьму, хотя на деле в зале кричали все, кроме них, застывших в мертвой тишине.

Разносчица, которую едва не приложил Нос, и вовсе не могла вымолвить ни слова. Она лишь судорожно заикалась, глядя в пустоту. В ее памяти навечно застыло чернеющее, искаженное предсмертной судорогой лицо Гюрзы — человека, который совершил единственный и последний в своей жизни благородный порыв, перехватив занесенную над ней тяжелую руку. Та искренняя симпатия, что успела проснуться в ее сердце к своему юному спасителю, была растоптана самым жестоким образом. На его месте она увидела не чудо спасения, а триумф чего-то запредельного, перед чем человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша.

Серый, без ведома которого в Стерилисе не падал даже лист из прибрежных зарослей, был в ярости. Но внешне он оставался монолитом. За годы пиратских вылазок и кровавых перепалок он научился безупречно держать марку. Капитан — это хребет команды: если он дрогнет, паника сожрет всех, а таких случаев в его практике хватало с избытком.

Охранник из «Слепой рыбы» сидел напротив него в глубоком кожаном кресле. Каждый раз, когда он судорожно переставлял руки по подлокотникам, на дорогой коже оставались темные влажные пятна. Пот крупными каплями катился по его лицу, затекая под рубашку, которая уже насквозь прилипла к груди.

Два офицера городской стражи слушали этот отчет молча. Один стоял, тяжело опершись рукой о край массивного стола, второй замер у самой двери. Они не сводили глаз с пузатого вышибалы, готовые в любую секунду рвануть на выход, если его бред вдруг окажется правдой.

— Так ты говоришь, всё произошло за считанные минуты? — голос Серого звучал твердо, но по едва уловимой интонации было ясно: капитан сдерживается из последних сил.

— Мгновенно, — выдохнул охранник. — Будто смерчем всех по залу разнесло.

Он постоянно вытирал платком мокрое лицо, в подробностях выплескивая всё пережитое. Он вспомнил и молодых посетителей, которых видел впервые, и без утайки рассказал, как их избили и ограбили псы Верзилы в переулке. Правду сейчас говорить было не страшно — мертвецов не предать. Охранник даже выложил на полированный стол изумруд, полученный от Носа в качестве платы за то, чтобы не совать нос в дела бандитов на заднем дворе. Он признался во всём: и о камне, и в том, как советовал задротам забыть это дело и поскорее убираться домой.

Получив достаточно сведений, офицеры провели стремительное расследование. Выйти на Родима из-за его приметной внешности и родимого пятна не составило труда, а через него ниточки быстро потянулись и к Лису. Личности остальных троих пока оставались загадкой, но это было лишь делом времени.

Две конные группы гвардейцев в спешке покинули резиденцию, разойдясь в разные концы города: одна — к дому Лиса, вторая — по адресу Родима. Официально приказ звучал мягко: задержать как главных свидетелей для дачи показаний. Уж больно подозрительным выглядел их «иммунитет» в ту кровавую ночь, и гвардия цеплялась за парней, как за единственную реальную ниточку. Версию с массовым отравлением тоже никто не списывал со счетов. Эксперты и алхимики работали в «Слепой рыбе» всю ночь напролет, вскрывая трупы и изучая остатки еды, но пока их усилия не приносили плодов. Смерть была повсюду, но её источник оставался неуловимым.

Дорога под ногами больше не казалась незыблемой в своем твердом величии. Она словно текла вперед вместе с пятеркой окрыленных друзей, а океанский бриз мягко подталкивал их в спины, охлаждая разгоряченную кожу после визита в кабак.

Внутри у каждого царил хаос. Пацаны не знали, как относиться к тому, что произошло, и глубокий, обжигающий стыд пронизывал их души. Им было страшно от этого невольного ликования, которое рождалось на самом дне подсознания и, вопреки их воле, вырывалось наружу, отражаясь на лицах пугающе счастливыми улыбками.

Они ощущали себя развязными как никогда. Раньше они дорожили своим воспитанием, но теперь с легкостью сплевывали на мостовую, не стесняясь друг друга. Даже манера их речи изменилась: в разговорах стали проскальзывать грубые, грязные выражения, свойственные портовому отребью. Особенно это было заметно по Вайю — в его шутках зазвучали пошлые нотки, характерные для гнусного братства Стерилиса.

В группе закипело неосознанное, почти религиозное уважение к Лису, будто это он сам, а не невидимый Страж, учинил расправу в баре. Лис, годами работавший в лазарете, видевший смерть во всех её обличиях и потерявший всех родных, по идее должен был оставаться самым хладнокровным. Но и в остальных друзьях — уже по иным, магическим причинам — жалость и сострадание притупились до предела. Еще два дня назад такое событие заставило бы их сойти с ума от ужаса или месяцами приходить в себя. Сегодня же они чувствовали себя так, словно просто выиграли в какой-то незамысловатой игре.

На чердаке они продолжили наперебой делиться планами о том, как будут жить дальше с этими безграничными возможностями. Запах больших денег и женского внимания будоражил воображение. Даже Лис, казалось, поддался азарту этих предвкушений.

— А ты, Лис, — Родим весело хлопнул его по плечу, — с такой-то обновленной мордашкой отхватишь себе первую красавицу на планете!

После этих слов лидер внезапно помрачнел. По стене, изломанной тенями от свечей, скользнул призрачный силуэт погибшей Илии. Лису на мгновение показалось, что он слышит, как покойные родители зовут его к столу — буднично, по-доброму, как в той, прошлой жизни. Он резко вскочил, едва не опрокинув табурет, и, не оглядываясь, сбежал по лестнице вниз, к пустой и холодной кухне.

Друзья еще долго шумно веселились, пока наконец не заметили отсутствие лидера. Встревожившись, они поспешили проверить, куда он подевался.

Его не было ни на лестнице, ни в комнатах. Оставалось проверить только кухню — место, которое Лис, по общему знанию, избегал как чуму. К всеобщему изумлению, они застали его там. Он сидел на тюках со старьем, которые они недавно спустили с чердака, и пребывал в глубоком, тяжелом раздумье. Когда друзья остановились подле него, он поднял на них глаза, полные горькой влаги.

— В кого мы превращаемся? — голос Лиса прозвучал надломленно, едва слышно в пустоте заброшенной кухни. — Это уже не мы. Неужели вы не видите? Не Страж стал нашей частью... Это мы становимся его придатками. Где в нас закончится человек и родятся пять существ, у которых вместо крови — сизый морок?

Слова лидера подействовали как ледяной душ. Хмель всевластия и навязанной похоти мгновенно испарился, оставив после себя лишь горький привкус гари во рту. Сознание друзей начало стремительно протрезвляться, возвращая их в холодную реальность старого дома.

И в этот миг тишину Стерилиса разорвал тяжелый, яростный грохот.

Ворота дома содрогнулись. Удары кованых сапог и рукоятей мечей по дереву гремели подобно погребальному колоколу. Кто-то снаружи больше не просился в гости — они пришли забирать свое. Без разрешений, без компромиссов, с холодным блеском стали в руках.

— Именем городской гвардии! — донесся из-за запертых дверей зычный, лишенный жалости голос. — Открывайте, или мы выжгем это гнездо вместе с вами!

Пятерка замерла. В темноте кухни, среди тюков со старьем и призраков прошлого, друзья переглянулись. В их глазах страх пополам с решимостью начал медленно окрашиваться в едва заметный, потусторонний перламутр.

Глава 25. Арест

Тяжелые кованые ворота, преграждавшие путь с улицы во двор, содрогались под ударами. Ритмичный грохот металла о дерево разносился по пустому пространству, рикошетил от каменных стен дома и врывался в окна первого этажа. С каждой секундой вибрация становилась всё настойчивее — внешняя броня их убежища была готова сдаться.

— У нас ордер на арест! — зычный голос за стеной перекрыл шум, гулким эхом отразившись от фасадов соседних зданий. — Любое сопротивление будет расценено как бунт против Стерилиса!

Лис медленно поднялся. На какое-то жуткое мгновение время для него схлопнулось. Ему почудилось, что кошмар того дня, когда в эти двери ворвались пираты, просто зациклился и продолжается вечно. Та же пыль, застывшая в воздухе, тот же ледяной ком в животе. Но реальность вернулась — резкая, как удар хлыстом, и куда более болезненная. Теперь снаружи стояли не бандиты. Там стоял Закон.

— Это мы совсем упустили... — голос Стэла прозвучал бесцветно и тихо. Он замер, прислушиваясь к тому, как на улице перетаптываются кони и звякает сбруя. — После того бесчинства, что Страж устроил в «Рыбе», явление по нашу душу было предсказуемо. Мы сами начертили этот маршрут, когда оставили за собой гору трупов.

— Десятки людей видели, что мы и пальцем не пошевелили в той бойне! — Орбин, подгоняемый нервной энергией, взметнулся на чердак, чтобы из верхнего окна оценить масштаб беды. Окна кухни выходили на противоположную, тихую сторону дома, и здесь, внизу, гвардия была лишь бесплотным грохотом и яростными выкриками о капитуляции.

Лис молча пошел к выходу, готовый лично распахнуть створки навстречу судьбе, но на его плечо легла рука Вайя. Твердая и на удивление успокаивающая.

— Не ты, — негромко, но уверенно произнес Вай. — Я пойду. В переговорах я сильнее всех нас. Попробую сбить спесь с этих законников и заверить, что мы явимся на допрос сами, без этого позорного конвоя. — Вай заглянул Лису в глаза, пытаясь найти там поддержку своей вере в порядок. — Орбин прав: мы не обнажали мечей, мы не наносили ударов. Они не могут обвинять нас, опираясь лишь на домыслы перепуганной черни. Стерилис — это город, а не пиратская шхуна. Закон здесь еще никто не отменял.

— Пиратам закон не писан, — глухо возразил Лис, глядя в спину другу.

— Пока они остаются в тени, — бросил через плечо Вай, его голос звенел от опасной уверенности. — Но город не позволит им вершить самосуд средь бела дня.

Он стремительно вышел во двор, навстречу ревущей толпе в доспехах. Вай даже не успел расправить плечи, не успел вдохнуть воздуха, чтобы произнести первую, заготовленную фразу. Под яростным натиском ворота распахнулись, впустив во двор лязг стали и запах конского пота. Дипломат не успел открыть рта: двое гвардейцев, словно слаженные железные механизмы, мгновенно скрутили его, заламывая руки за спину и вбивая лицом в холодную пыль.

Предупреждающий, полный боли вскрик Вайя пронзил тишину дома.

Друзья отреагировали на инстинктах. Тяжелая входная дверь захлопнулась с пушечным грохотом, засов с лязгом вошел в пазы, отсекая их от внешнего мира. Пятерка, ставшая четверкой, метнулась наверх — туда, где Орбин в исступлении наблюдал из окна за гибелью их надежд. Дверь на чердак тоже захлопнули, вжимаясь в неё плечами. В ход пошло всё: старый массивный стол, сундуки, тюки со старьем — они баррикадировались с яростью обреченных, пытаясь отгородиться от топота подкованных сапог, который уже ворвался в их прихожую.

Не тратя времени на пустые слова, четыре пары рук сплелись, образуя живой круг. Они собрали всю свою волю, всё отчаяние и страх в единый калечащий кулак, и яростным усилием намерения призвали силу. Перламутровый туман нехотя просочился сквозь половицы, лениво скользнул по ногам и заискрился призрачными искрами, наполняя чердак холодным, потусторонним светом.

В дверь уже ломились. Глухие удары сотрясали баррикаду из старой мебели, а из-за досок доносились властные выкрики, требующие открыть именем закона и не усугублять и без того безнадежное положение.

Туман сгустился, став вязким, как кисель, но в его движении не было прежней хищной уверенности. Страж медлил. Четверка физически ощутила его нерешимость, его внутренний паралич: древний кодекс «не навреди невинному» намертво сковал силу. В гвардии, стоявшей за дверью, служили не убийцы и не пираты — там были обычные горожане Стерилиса, чьи-то сыновья, отцы и братья.

Эти противоречивые чувства сущности тяжелым свинцом перетекли в сознание друзей. Перед глазами Стэла всплыло лицо отца. Он знал: где-то там, в холодном мареве порта или у других городских ворот, его старик сейчас так же несет службу, свято веря в правоту того самого закона, который сейчас выламывает их дверь.

Сизый туман внезапно задрожал. Его мягкое перламутровое свечение сменилось недобрым, пульсирующим огнем. В следующее мгновение Страж, словно взбесившийся от внутренних противоречий зверь, метнулся к чердачной двери. Грянул оглушительный треск. Дверь вместе с тяжелым засовом и подпиравшим её столом сорвало с петель и буквально вышвырнуло наружу — в сторону лестницы, наперекор её естественному ходу.

Этот первобытный звук лопающейся древесины и скрежет камня подействовал на четверку как ледяной душ. Оглушенные гвардейцы, не ожидавшие такого яростного отпора, были сметены с ног градом обломков и щепок. С лестницы донесся страшный грохот тел и хруст ломающихся костей — солдаты покатились вниз, в темноту первого этажа.

В образовавшемся проеме, окутанная клочьями ядовитого дыма, появилась четверка. Они стояли в едином строю, охваченные истовой, почти фанатичной решимостью. Лис, сделав шаг вперед, перекрыл стоны раненых своим надрывным криком:

— Всё… Хватит! Мы сдаемся! — Он замер, глядя не на солдат, а в самую гущу клубящегося тумана, и добавил, впечатывая каждое слово в звенящую пустоту: — Соблюдай Кодекс. Мы. Сдаемся.

Гвардейцы набросились на них с яростью, в которой смешались служебный долг и жажда мести за изувеченных товарищей. Четверых скрутили быстро и грубо. Пока холодное железо кандалов вгрызалось в запястья, офицер, брызгая слюной от гнева, прошипел им в лица, что поломанные кости гвардейцев добавят к их делу новые статьи, и что шанс на лояльное следствие они только что похоронили под обломками своей двери. Каждое слово он подкреплял короткими, профессиональными ударами под дых, выбивая из друзей остатки перламутрового воздуха и человеческого достоинства.

Глава 26: Жатва в застенках

Старые городские застенки встретили их с «распростертыми объятиями» сырого каменного подземелья, затаившегося глубоко под зданием стражи. Влажный, застоялый воздух, пропитанный густым смрадом плесени, нечистот и застарелого страха, казалось, ощущался не только носом. Он липкой пленкой оседал на гортани и впитывался в каждую пору кожи, словно сами стены пытались прорасти внутрь незваных гостей.

Здесь, внизу, время теряло свою привычную форму, превращаясь в бесконечное падение капель воды где-то в глубине коридоров. Шаги конвоиров отдавались в камне гулким, безжизненным эхом, окончательно вытравливая из памяти тепло домашнего очага.

Тяжёлая дверь отворилась без единого скрипа, безмолвно впуская арестантов в своё чрево. За пропускной системой здесь ухаживали с фанатичной любовью: петли и засовы были густо смазаны, исключая даже малейший намек на ржавчину. Эти надёжные стальные стражи служили городу верой и правдой, и к ним здесь относились с куда большим почтением, чем к людям. Железо не знало жалости, оно лишь исполняло приказ — держать мертвой хваткой тех, кто оказался по ту сторону.

Впереди растянулся бесконечный коридор. С обеих сторон скалились кованые решётки, уходящие от пола в самый потолок. За ними, в густом полумраке камер, томились воры, убийцы и те, чья вина измерялась лишь непосильными долгами. Единственным и главным развлечением осужденных было созерцание вновь прибывших — каждый новый арестант становился для этого зверинца свежим куском мяса, который можно было обглодать взглядами, выискивая в походке и лицах следы слабости.

Друзей втолкнули в камеру в самом конце коридора — тупиковый отсек для тех, кто ещё только ожидал следствия. По роковой, почти издевательской случайности прямо напротив них, за ржавыми прутьями соседней решётки, томился Уксус.

Его дороги с Косым разошлись уже давно. Оставшись один, Уксус сколотил новую стаю из портовых дезертиров, которые презирали любые правила. В их жилах текла потребность идти наперекор любому запрету — будь то суровый городской закон или древний пиратский кодекс. Для этой своры не существовало границ, кроме их собственной наглости.

Уксус, конечно, слышал слухи о жуткой гибели Косого в массажной, но верил в них не больше, чем в портовые байки. В его циничном мире такие смерти случались только в легендах, состряпанных для того, чтобы скрыть настоящего виновника — кого-то очень богатого и влиятельного, кто смог хорошо заплатить страже за красивое прикрытие. Глядя на четверку через проход, он видел лишь щенков, чей лимит везения только что исчерпал себя до самого дна.

— Рыжий, что за мальки в сетях напротив? — Уксус бросил вопрос небрежно, через плечо, как распоряжение слуге.

На правах лидера он не спешил подниматься с нар. Можно было и самому сделать пару шагов к решётке, чтобы расспросить вновь прибывших, но укрепление авторитета в застенках требовало именно таких штрихов. В тюрьме власть держится на деталях: лидер не должен проявлять любопытства первым. Лидер должен милостиво принимать доклады.

Рыжий — жилистый, суетливый, с клочковатой рыжей шевелюрой, торчащей во все стороны — подскочил к прутьям мгновенно, будто только и ждал этого приказа. В его движениях сквозила собачья преданность и готовность выслужиться перед хозяином любой ценой. Вцепившись тонкими пальцами в железо, он впился взглядом в новоприбывших, выискивая в их лицах повод для насмешки.

— Эй, штиблеты! — выкрикнул Рыжий, издевательски скалясь. — Что вам пришили на этот раз? — Он обернулся к своим подельникам и зашелся в лающем смехе, притворно вытирая пот со лба. — Гляньте на них! Я чуть не обделался от ужаса! Не удивлюсь, если эти «звери» держат в страхе весь Стерилис. Ну и рожи!

— Ты отчасти прав, — огрызнулся Стэл. Его голос дрожал, но не от страха, а от едва сдерживаемого гнева, который уже начал вскипать в груди.

— О, мальчик, ты, оказывается, уже говорить научился? — Рыжий покатился со смеху, хлопая ладонью по ржавому железу решетки. — Грозный ты мой малыш! Ну так за что вас загребли? Чьи трусы стащили на этот раз, герои подзаборные? — Он резко подался вперед, вцепившись в прутья, и его голос стал ядовитым и низким: — Запомни, шкет: решетка, которая сейчас спасает вас от моей крепкой затрещины, не будет стоять здесь вечно. В этих застенках двери открываются чаще, чем вы думаете.

— На твоё несчастье, эта решётка тебя никак не защитит, если мне придётся тебя проучить, — в разговор вмешался Лис. Голос его был пугающе ровным, лишенным всяких эмоций, словно говорил не человек, а сам холодный камень казематов. — Советую прикрыть рот и ждать своей участи молча. Пока ещё можешь.

Где-то в глубине затуманенного сознания Уксуса зашевелилась память. Этот голос, этот странный, вибрирующий тон зацепил какую-то старую зазубрину в его голове. Он вальяжно, почти нехотя поднялся с нар и двинулся к свету. Рыжий, собиравшийся выдать новую порцию издевательств, почувствовал, как на его плечо легла тяжелая рука лидера. Он мгновенно осекся и отошел в сторону, беспрекословно уступая место у прутьев.

Уксус замер перед решеткой, вглядываясь в полумрак соседней камеры, пытаясь рассмотреть лицо того, кто осмелился отдавать ему приказы в его же владениях.

— Ты... Я тебя знаю? — Уксус фыркнул, с хлюпаньем втянув слюну, просочившуюся сквозь уродливый треугольник порванной губы. Его лицо, и без того перекошенное старыми шрамами, исказилось в отвратительной гримасе, выражавшей безмерное презрение ко всему живому. Маленькие, похожие на черные бусины глаза-точки сверлили полумрак соседней камеры, пытаясь выжечь в нем силуэт Лиса. — Это я тебе говорю. Советчику, — выплюнул он, подаваясь к прутьям.

Внутри Лиса что-то отчетливо щелкнуло. Память мгновенно подбросила картинку: их маленькая кухня, пар, запах пролитого кипятка и истошный крик Косого. И этот ублюдок — он стоял тогда за плечом подельника, готовый добивать и грабить.

Лис в один рывок подскочил к решетке. Их взгляды сплелись в яростном противоборстве через узкий коридор. Воздух между камерами мгновенно загустел, наливаясь тяжелым статическим электричеством, а по венам лидера, вытесняя кровь, потекла ледяная ярость Стража.

— Ты... Не ты ли тот щенок? Да, я узнал тебя, — прошипел Уксус, и его порванная губа дернулась в змеиной усмешке. — Ты тот самый паршивец. Мать у тебя была еще та... сумасшедшая. Знатно тогда разукрасила Косого, до сих пор тошно вспоминать. Слышал, теперь она рыб кормит на дне? А ты, значит, решил не по стопам предков пойти, а по нашей части? В застенки потянуло, малек?

Лицо Лиса превратилось в неподвижную маску, высеченную из мертвого льда. Только в самой глубине зрачков зародилось едва заметное перламутровое свечение.

— Тебя ждет Косой, — голос Лиса прозвучал так, словно шел из глубокого колодца. — Думаю, тебя уже заждались.

— Мне послышалось? — Уксус издевательски приставил ладонь к уху, оборачиваясь к своим подельникам за поддержкой. — Ты мне угрожаешь через решетку, недоносок?

Если бы каторжник мог смотреть глазами Пятерки, он бы закричал от ужаса. Но он был слеп. Он не видел, как воздух в коридоре заискрился от высоковольтных разрядов ярости, как он загустел, превращаясь в вязкую, живую субстанцию. Для Уксуса это была лишь обычная тюремная перепалка, но для Стража это был момент, когда Кодекс пал под натиском личной боли его носителя.

Онемевшая голова и внезапная, свинцовая тяжесть волос будто выключили разум. Лис взревел — и это был не человеческий крик, а первобытный звук изрыгаемой боли, которую он слишком долго носил в себе. В перекошенном лице Уксуса он видел всю ту беспросветную тьму, что лишила его семьи и преследовала в кошмарах. Косого больше не было, но яд его присутствия остался здесь, в этом человеке. Остатки ненависти перешли к Уксусу по праву наследства.

Друзья мгновенно оказались за спиной своего лидера. Из короткого, злого диалога через решетку они поняли всё: кто стоит перед ними и какую рану этот выродок только что расковырял в душе Лиса. Четверка не раздумывала — они стали единым целым, и в этом общем потоке выплеснули накопленную ярость на каземат. Им не нужно было иметь свои счеты с Уксусом, им было достаточно того, что он враг их брата.

По коридору пронесся невидимый, но плотный фронт высокого давления. Воздух задрожал, и Страж, откликнувшись на зов четверых сердец, ударил в решетку напротив ядовитым перламутровым приливом, не оставляя врагам ни единого шанса на спасение.

Страж вихрем ринулся по застенкам, заполняя каждый дюйм пространства мертвенным сиянием. Жатва смерти началась мгновенно: перламутровое марево врывалось в камеры, разметая и уничтожая всё живое на своем пути. Подельники Уксуса, еще секунду назад брызжавшие слюной от смеха, теперь в ужасе катались по полу — их тела скручивало неестественными узлами и с глухими ударами швыряло на каменные стены. Жизнь покидала их рывками, высасываемая жадным туманом.

Самого Уксуса сила пока не касалась. Слишком легко, слишком милосердно — Лис транслировал эту мысль прямо в сердце бушующего вихря, и Страж исполнял волю хозяина до мелочей. Главарь впечатался спиной в металлические прутья решетки, в немом оцепенении наблюдая, как его верные псы превращаются в иссохшую шелуху.

Когда гул затих и перламутровое марево осело, в казематах воцарилась гробовая тишина, пахнущая пылью и тленом. Уксус, чье сознание окончательно надломилось, медленно сполз по решетке на пол. Он сидел среди черных, скорченных мумий тех, кто был его силой, зажав уши руками, будто пытаясь заглушить крик собственной души.

— Так кто ты?.. — выдохнул он в пустоту, глядя на Лиса безумными глазами. — Кто ты такой?!

Глава 27: Месяц на сборы

Стража в нерешительности застыла у входа в казематы, переминаясь с ноги на ногу. Слухи о «веселом вечере» в кабаке, где больше половины посетителей за считанные минуты превратились в пустые, бездушные изваяния, уже облетели весь Стерилис. Страх перед неизвестным парализовал волю солдат надежнее любых дисциплинарных взысканий.

Глухой грохот вываливающихся кирпичей, натужный скрип дерева и низкий, вибрирующий гул лопающегося железа вперемешку с воплями заключенных удерживали гвардейцев на месте сильнее, чем крики командующих. Офицер, брызгая слюной, требовал немедленно спуститься вниз и навести порядок, но шеренга стояла как вкопанная. Один из стражников, окончательно наплевав на устав, дерзко бросил через плечо:

— Покажи пример, командир! Шагни туда первым, и я буду первым, кто последует за тобой.

Командир осекся, глядя в темный зев подземелья, откуда вместе со сквозняком начал доноситься странный, сладковатый запах озона и застоявшейся воды. Офицер захлебнулся от такой наглости, но мгновенно осознал всю тяжесть ситуации. Он и сам пребывал в своеобразном нокауте — разум отказывался подбирать слова, способные загнать людей в этот гудящий ад. Офицер лишь молча отметил про себя наглеца, решив, что разберется с ним позже, если им обоим вообще суждено пережить этот день.

Даже когда внизу всё внезапно стихло, никто не решился сделать и шага. Тишина давила на уши сильнее, чем недавний грохот. Наконец, тяжелая дверь на входе в подземелье сорвалась с нижней петли и, выгнувшись, медленно поползла в сторону, со скрежетом царапая острым углом каменный пол.

Из сумрака казематов вырвалось густое облако пыли вперемешку с перламутровой дымкой. В этом мареве возникли четкие очертания пяти молодых людей. Они шли плечом к плечу, спокойные и пугающе цельные, неся на себе печать силы, перед которой стальные засовы оказались не прочнее сухой соломы.

— Вы можете попытаться заковать нас в кандалы, — голос Лиса звучал пугающе ровно, с гранитной уверенностью, которая на корню подсекала любые сомнения. Это не было блефом — это была констатация факта. — Но я вам не советую. Мы вам не советуем, — поправился он, перехватив решительные взгляды стоящих рядом друзей. В этот момент они казались не пятью подростками, а единым многоглавым существом. — Доставьте нас в обитель вашего хозяина целыми и невредимыми. Вы уже поняли, с кем имеете дело, и подчиниться — самое верное ваше решение за сегодня. И ещё... там остался наш знакомый, у него немного поехала крыша. Мы забираем его с собой.

— Там... там есть ещё выжившие? — только и смог выдавить из себя офицер, бледнея при мысли о том, что он увидит в глубине коридора.

Стража осторожно продвигалась вглубь, обходя искореженные решётки и скрученные стальные прутья стен, которые прежде казались незыблемым символом порядка. Солдаты всматривались в темноту каждой камеры и с содроганием осознавали: живых здесь больше нет. Иссушенные мумии смотрели на них пустыми глазницами, и в этих провалах застыли последние земные чувства. Одни глядели умоляющими дырами, другие — сердитым, застывшим взглядом из своего личного зазеркалья. Один из мертвецов, казалось, издевательски улыбался, буравя гвардейцев гипсовыми зрачками.

В последнем помещении, среди скорченных тел, они нашли Уксуса. В этот момент его имя как нельзя лучше подходило его перекошенной физиономии — едкая, вытравленная кислотой безумия маска. Лицо его жило своей жизнью: он то скалился в улыбке, то беззвучно всхлипывал, шепча невнятную чепуху, но взгляд его оставался неподвижным и остекленелым, вне зависимости от того, какую гримасу корчили губы.

Серый недовольно поморщился, когда в его кабинет, пропитанный ароматами свежих цветов и освежителей, ворвался смрад казематов и резкий запах озона. От Пятерки разило всем «букетом» застенков, который успел пропитать их одежду даже за такое короткое заточение. Но самым невыносимым был запах, исходивший от сломленного, хрипящего Уксуса, которого с трудом удерживали под руки двое крепких охранников.

— Я всякого ожидал, — начал Серый, стараясь говорить размеренно и спокойно. Но Вай мгновенно уловил внутреннюю дрожь старого пирата, и эта ментальная метка тут же передалась остальным. Теперь они как никогда чувствовали себя единым организмом, видящим врага насквозь. — Слухи дошли до меня раньше, чем вы переступили порог. И я впечатлен, разрази меня гром. Вы — чертовски ценный актив для нашего города, и я чувствую... нет, я знаю, что мы поладим. Что это за сила у вас? Как вы это делаете?

— Немножко ошибаешься, — голос Лиса прозвучал пугающе зычно, напитавшись мощью, выпитой у казненных в застенках. В этом голосе всё еще боролся прежний, интеллигентный Лис, но его безжалостно теснила целая ватага гнусных и устрашающих чувств, принадлежавших некогда портовому отребью. Серый невольно поежился, ощутив физическое давление тяжелой, душной энергии, заполнившей кабинет.

Десять пылающих глаз заставили Серого отвести взгляд, который до сего дня оставался твердым и решительным в любой переделке. Такого с ним еще не случалось. Он был на грани паники, но железная воля не позволила ему окончательно размякнуть. Однако следующие слова Лиса резанули по нервам так больно, что рука Серого сама дернулась к кинжалу. Но мышцы не послушались — пальцы лишь бессильно зацепились за пояс, словно онемев от присутствия чего-то запредельного.

— Правила меняются. Отныне этот город принадлежит нам, — голос Лиса чеканил слова, как монеты. — Ты, Серый, и остальные твои шакалы освобождаетесь от своих «теплых мест». Рабочие окраины давно заждались таких умелых рук. Светлые умы возвращаются к своим обязанностям, пиратство отменяется раз и навсегда. Ты лично обеспечишь порядок и плавную перестройку всего быта этого славного города, который вы опоганили одним своим присутствием.

Лис медленно обвел взглядом роскошный кабинет, и его взор задержался на Сером.

— У тебя шикарная резиденция. Слишком шикарная. Эти пространства переходят в другие руки — здесь будет лучший госпиталь в Стерилисе. Такие хоромы для одной семьи — неразумное расточительство, не находишь? Но не переживай, мы не звери. Ты переедешь в другое гнездышко, попроще. Типичное, по-семейному уютное жилье. У тебя есть месяц на сборы.

Серый вскочил, его лицо превратилось в бешеную маску. Клинок с противным визгом вылетел из ножен. Он уже открыл рот, чтобы приказать страже искромсать наглых мальчишек, но звук застрял в горле. Пальцы одеревенели, сталь с глухим звоном упала на ковер, а сам хозяин города бессильно рухнул обратно в кресло, словно у него перерезали сухожилия.

Охрана, пытавшаяся удержать Уксуса, отлетела к стенам, будто от удара невидимым молотом. Сам Уксус взвился в воздух. Из его горла вырвался рык, в котором не осталось ничего человеческого — только хриплый, захлебывающийся вой существа, чью душу выворачивают наизнанку.

Секунда — и обескровленное, легкое, как пергамент, тело Уксуса швырнуло прямо на Серого. Кресло опрокинулось. Пират, задыхаясь от ужаса, сбросил с себя мертвеца, чья кожа стала серой и сухой, точно пепел. В кабинете воцарилась тишина, в которой был слышен только треск гаснущих в вазе цветов.

— Ты жив только потому, — продолжил Лис. Его голос был ровным и холодным, как надгробная плита. — Что нам нужен цепной пес, способный управлять остальными шакалами. Старайся быть полезным, Серый. Иначе в следующий раз я забуду вовремя отозвать Стража.

Серый медленно поднялся, брезгливо отряхивая дорогой камзол от пыли, оставленной иссохшим телом. Он посмотрел на то, что осталось от Уксуса — теперь это была лишь куча серой ветоши и костей, не стоившая даже того, чтобы звать слуг для уборки.

Пятерка вышла, не оборачиваясь. Их шаги гулко отдавались в коридоре резиденции, и каждый стражник, встречавшийся им на пути, вжимался в стену, стараясь стать невидимыми. Они уходили победителями, уверенные, что сломали хребет старой власти.

Серый проводил их взглядом через приоткрытую дверь. Его руки больше не дрожали. В глубине зрачков, за пеленой недавнего ужаса, вспыхнула ледяная, расчетливая ярость хищника, который понял: с этими существами нельзя договариваться. Их нельзя купить. Их можно только истребить.

— Месяц на сборы... — прошептал он, и его губы скривились в зловещей усмешке. — Вам не понадобится месяц, мальчики. Вам не понадобится даже дойти до конца этой улицы.

Он подошел к массивному столу и нажал на скрытую панель. С тихим щелчком открылась ниша, где ждал своего часа сигнальный колокол для тех, кто никогда не задает вопросов и никогда не промахивается.

Глава 28: Мы едины

Они шли с гордо поднятыми головами, и тишина вокруг них была весомее любых слов. Им больше не требовалось говорить — в этом молчаливом величии ковался их новый, пугающий статус.

Город, когда-то казавшийся бесконечным и отстраненным лабиринтом, теперь выглядел иначе. Раньше их мир был сжат до размеров портового двора, где каждый закоулок служил лишь плацдармом для детских игр. Позже он расширился до причалов, куда море выплескивало реликвии со всех концов света, а затем снова сузился до стен колледжа. Жизнь проступала отдельными, яркими пятнами на карте их взросления. Вселенная их сознания расширялась рывками, пока не достигла пределов этого города.

Но ныне они ощутили, что город больше не снаружи. Он — внутри. Стерилис со всеми его нищими лачугами, роскошными виллами, резиденциями и зловонными сточными канавами уместился в них самих. Пятерка стала той необъятной границей, которая вобрала в себя всё живое и мертвое в этом месте. И всё это огромное, неповоротливое тело города требовало немедленной, болезненной и кардинальной перестройки. Они не просто шли по улице — они несли Стерилис на своих плечах, еще не осознавая, насколько неподъемной окажется эта ноша для тех, кто возомнил себя творцами нового мира.

Каждый размышлял, опираясь на свой багаж знаний, но к общему удивлению, в эти личные думы начали свободно просачиваться идеи остальных. Они слышали друг друга без слов: внутренне соглашались с удачными решениями или вступали в беззвучный спор с сомнительными. Единственное, что мешало этому чистому потоку — назойливый шум низменных эмоций, оставшихся от поглощенных в застенках отбросов общества. Этот мутный, грязный фон постоянно лез в сознание, но им удавалось отмахиваться от него, как от навязчивой мошкары, не позволяя чужой злобе пачкать величие момента.

Осознание того, что теперь они в ответе за благополучие не только этих городских кварталов, но, быть может, и всей страны, вводило их в состояние экстаза. Совсем скоро должен был начаться Месяц Света — его предрассветное сияние уже едва заметно пробивалось на горизонте, окрашивая небо в цвета надежды. Для Пятерки это было доброе предзнаменование: они верили, что пришло время менять всё, что до сегодняшнего дня тяготило и душило не только их самим, но и весь этот мир, погрязший в тени.

Искрящийся туман, невидимый ни для кого из живых, кроме них самих, ласково обвивал ноги, скользил по спинам и любопытно обшаривал стены домов. Страж струился в темные жерла колодцев, мимо которых они проходили, вырывался из подвальных отдушин и вновь возвращался к ним, преданно сопровождая их неспешный путь. Он был сыт. Впервые за долгое время Сущность не искала жертву, а просто впитывала в себя часть той сладкой неги и победного триумфа, что переполняли сердца друзей, становясь их невидимым продолжением.

Серый казался им поверженным и окончательно униженным. Едва переступив порог его резиденции — пока еще его, — они тут же выбросили старого пирата из головы. В их новой иерархии он остался лишь мелким, послушным винтиком, необходимым для достижения великой цели. Жертв было принесено уже предостаточно, и главная задача теперь виделась им в том, чтобы перековать закоренелых разбойников в достойные частицы нового общества.

О, эта благородная юношеская наивность! Пылающая, слепая вера в то, что целое ведро дегтя можно подсластить каплей меда, и что хищник, которому выбили зубы, способен забыть вкус крови и не мечтать о том, чтобы вцепиться в глотку своему мучителю.

Вокруг стало подозрительно тихо. Так замирает мир во время большой охоты: когда само естество ловца в этот миг срастается с оружием, а природа цепенеет в ожидании неизбежного кровавого финала. Шаги по мостовой зазвучали иначе — глухо и гулко, словно в замкнутом пространстве каньона, отражаясь от невидимых, сжимающихся стен.

Они были полностью погружены в свои мысли и размышления друг друга, гармонично сплетая личный опыт в единую, стройную структуру нового бытия. В этой эйфории слияния они не заметили, как тишина из уважительной превратилась в мертвую.

Родим делал упор на развитие семейных ценностей. В его голове уже звенел детский смех, а непоколебимая уверенность в том, что каждый на этом свете должен иметь брата или сестру, вливала теплые токи в их общее сознание. Он чувствовал к Лису и остальным не просто близость — он чувствовал родство душ, которого ему так не хватало. Его рука непроизвольно коснулась родимого пятна на коже. Он вспомнил, как мать когда-то ласково шутила, успокаивая его одиночество: «Ты не один, Родим, видишь — есть еще твое пятнышко». Теперь он точно знал, что не один. Родим понимал, что истинное будущее принадлежит тем, кто еще мирно спит в колыбели. И только от того, какие семена будут заложены в почву Стерилиса сегодня, зависит судьба подрастающего и еще не родившегося поколения.

Первый щелчок прозвучал почти нежно. Короткий, сухой, отчетливо металлический. В ту же секунду Страж заверещал — пронзительно, на грани ультразвука. Сущность мгновенно ощутила угрозу самому своему существованию. Для него обычные люди были ничем, лишь безликим кормом, но эта Пятерка стала его нервными меридианами, его пульсирующим сердцем. Он почувствовал удар по живому еще до того, как свинец и сталь коснулись плоти.

Родим дернулся вперед, словно от сильного толчка в спину. Он нелепо припал на колено, и на его чистой рубашке мгновенно расцвело жадное алое пятно. Страж тут же обнял его, окутывая плотным коконом. Тело друга на мгновение засияло ослепительным, неземным светом; он плавно оторвался от мостовой, на секунду завис в метре от земли и медленно опустился на холодный камень уже пустой оболочкой. Где-то на соседней улице прозвучал равнодушный цокот копыт, а Сущность жадно впитывала вытекающую жизнь. Она делала это без сожаления и жалости — она спасала свою структуру, забирая искру Родима прежде, чем её поглотит небытие.

Орбин уже видел в мареве полуденного зноя силуэты будущих обсерваторий и величественных храмов науки. В его уме стройными колоннами выстраивались планы их развития: он четко определил приоритетные дисциплины, способные вырвать Стерилис из липких когтей невежества. Предсмертный писк Сущности на мгновение выдернул его обратно в ледяную реальность, но было уже поздно.

Ученый успел лишь повернуть голову на свист, когда тяжелый болт с хрустом раскрошил его висок. Он рухнул на камни мостовой, не издав ни звука.

И именно в это мгновение, где-то в тихом жилом квартале, его отец с улыбкой протирал мягкой ветошью линзу новенького, блестящего медью телескопа. Он готовил подарок к вечернему празднику, предвкушая восторг в глазах сына. Пока старик любовался игрой света на стекле, величественные силуэты академий и храмов науки в сознании Орбина растаяли бесплодным миражом. Мечта о звездах оборвалась одновременно в двух местах: в пробитой голове ученого на грязной мостовой и в руках отца, который еще не знал, что его подарок больше никогда не коснется глаз сына.

Стэл на невидимом воздушном холсте чертил сложные схемы и карты развития логистики. Его голова никогда еще не работала так ясно — он сплетал тонкие нити глобальной стратегии всего общества. Ему казалось, что даже в небесном своде проступают золотые графики грядущего всплеска прогресса, устремленного к недосягаемым ранее вершинам.

Но небеса с чертежами взорвались в один миг, когда тишину разорвали падения друзей и безумные вопли Стража. Стэл сделал шаткий шаг вперед, пытаясь удержать ускользающий мир, но тут же повалился на спину, широко раскрытыми глазами глядя в безразличную высь. Два болта ударили в него почти одновременно — в грудь и живот, — навечно пригвоздив его мечты к холодному граниту мостовой. Сизый туман Сущности тут же окутал его, и руки Стэла поднялись, плавно покачиваясь, словно по течению. Так в далеком детстве, играя в быстрой речушке, он представлял, что его руки — это гибкие водоросли, послушные воле великой воды.

Вай в мыслях уже подписывал кипы выгодных контрактов с заморскими державами. Он видел, как город богатеет и процветает не за счет разбоя и кровавого пиратства, а через достойный труд и честную торговлю, вызывая уважение у всей планеты. Он был так глубоко в своих расчетах, что даже глухой удар падающего тела друга и прорезавший воздух свист смерти не сразу вывели его из оцепенения.

Лишь в последнее мгновение Вай вскинул руки, пытаясь выкрикнуть — то ли предупреждение оставшимся, то ли яростное проклятие убийцам, — но каленый наконечник вошел в его открытый рот и с влажным хрустом вышел из затылка, обрывая голос на полуслове.

Стражу больше не нужно было метаться. Он окончательно покинул городские щели и тени подворотен, возвышаясь над мостовой исполинским призрачным столбом. Он полностью поглотил Пятерку, и теперь в его перламутровом чреве мог бы целиком поместиться особняк, в разы больший, чем старый дом Лиса.

Лис же размышлял о тонких энергиях и их взаимодействии с человечеством. Он искал способ объединить всё сущее в единую сеть, которая стала бы живым каркасом мира — поддерживала бы всё созидательное и жестко, неумолимо пресекала всё низменное, недостойное самого права на существование.

Он не сразу осознал, что происходит. Реальность превратилась в смазанное пятно, пока тяжелый удар не сбил его с ног, выбив воздух из груди. Боль вспыхнула яркой вспышкой и тут же погасла, стремительно отдалившись и перестав быть его личной болью. Его сознание рывком вытолкнуло в сторону, за пределы плоти и крови, во внезапно наступившую, абсолютную тишину.

Оттуда, из холодного спокойствия вечности, он увидел пять неподвижных тел, распростертых на мостовой Стерилиса в лужах быстро стынущей крови. Эти оболочки больше не имели значения — они были лишь шелухой, которую сбросила жизнь.

И в этот миг, в плотном перламутровом тумане, который перестал быть просто магией, а стал их новой общей плотью, прозвучало в унисон, отчетливо и ясно:

— Вот мы и вместе. Навсегда.

Эти слова прозвучали одним-единственным голосом, в хоре которого участвовал и он сам. Сознания закружились, словно пылинки в лучах светильника; каждая отдельная личность на миг вспыхнула своим уникальным оттенком, прежде чем окончательно слиться в один мерцающий, ровный огонек.

Грань стерлась. В перламутровом мареве родилась новая, невиданная ранее сущность. В ней сплавились воедино интеллект стратега, холодная логика ученого, расчетливость мецената, изворотливость дипломата и безграничный гуманизм — и всё это было приправлено гнусным, ничтожным содержанием поглощенных преступных душ. Но было в этом сплаве и кое-что еще, скрытое в самой глубине, — частичка Илии. Тогда на кухне, спасая Лиса, Страж успел впитать в себя и затухающую энергию девушки, навсегда вплетя её в этот сложный, многогранный узор новой жизни.

Глава 29: Парадокс

Терпкое вино обожгло горло Весельчаку. Он всегда предпочитал более сладкие сорта, но не стал выдавливать из себя притворные восхищения дорогому содержимому бутылки, припасенной Серым для особых случаев. С невозмутимым видом он просмаковал послевкусие кусочком острого сыра и отставил бокал. Хрусталь едва коснулся столешницы, как тут же наполнился вновь — и сделала это не прислуга, а рука самого Серого.

В кабинете пахло оружейным маслом, прогорклой кислинкой порохового нагара от свежевычищенных арбалетов и чем-то еще — неуловимым, сладковато-тревожным, словно запах раскаленного камня перед настоящей грозой. Серый молчал, и в этом молчании чувствовалось сытое, тяжелое торжество. Он смотрел на Весельчака так, словно тот только что принес ему ключи от всего Стерилиса.

— Ты заслужил самого лучшего угощения, — Серый буквально не находил себе места от радости. Своей обычной ледяной невозмутимости он предпочел лихорадочное, почти пугающее возбуждение. — Где вы там?!

Двери распахнулись в ту же секунду — горничная вошла с тяжелым подносом, уставленным заморскими деликатесами. Казалось, она вечность стояла за порогом, боясь дышать и ожидая этого неистового выкрика.

— Сопляки! — Серый резко развернулся к окну, взмахнув руками. — Флот правительства дрожал при одной мысли о встрече со мной в открытом море, а тут шелуха дворовая решила взять меня под мышки? Не на тех напали! — Он швырнул на стол увесистый кожаный мешочек, который отозвался глухим, тяжелым звоном. — Тут всё, что я обещал. И еще по паре изумрудов сверху — каждому! Слышишь, Весельчак? Не зажмоть. Каждому! Пусть знают, что Серый платит за верность золотом, а за глупость — свинцом.

— О чем говоришь?! — Весельчак изобразил на лице высшую степень честности. — Все поровну, невзирая на статус. Себе возьму не больше и не меньше, чем остальным.

Серый резко остановился, вглядываясь в глаза своего подручного, словно пытаясь разглядеть в них дно:

— Они исчезли? — его голос упал до свистящего шепота.

— Безвозвратно, — Весельчак коротко кивнул. — Тела уже перемолоты в костной муке и к полудню пойдут на корм рыбам. Следов нет.

— К матери ушёл, значит, Лизис… — Серый на мгновение задумался, и на его губах промелькнула тень хищной улыбки. — Значит так. Все должно выглядеть так, будто они сами покинули стены нашего города, и дальнейшая судьба их покрыта мраком. Проведи инструктаж и выдай щедрое вознаграждение всем — от городской стражи до дозорных на стенах. Каждому, кто якобы «видел», как они ушли в рассветном тумане в неизвестном направлении. Стерилис должен забыть их имена, Весельчак.

— Все уже завертелось, — Весельчак вальяжно откинулся на спинку кресла. — Механизм запущен, все предупреждены. Осечки быть не может, Серый. Стерилис завтра проснется и не вспомнит, что в нем когда-то жили эти «святоши».

Серый подошел вплотную, вглядываясь в лицо помощника:

— Все прошло тихо? Не было ответного нападения? — в его голосе проскользнула тень старого, инстинктивного страха. — Я сам видел их чудовищную силу и, признаться, до последнего сомневался в исходе вашей миссии.

— Мы хоть раз подводили? — Весельчак усмехнулся, хотя в глубине его глаз на мгновение мелькнуло воспоминание о том неземном сиянии, что исходило от тела первого убитого подростка. — Откуда вообще взялись эти сомнения?

— Мастерство твоих тайных «решал» я знаю, — Серый облегченно выдохнул и приложился к вину. — Кроме вас, эту задачу не решил бы никто. Но я видел, на что способны эти желторотики. Значит, они действительно не успели даже икнуть?

— Болты быстрее мыслей, босс, — отрезал Весельчак, стараясь отогнать странное чувство холода, которое внезапно коснулось его затылка, несмотря на жару в кабинете. — Они умерли раньше, чем осознали, что их предали. Твои наставления убедили нас лучше любых слов. Мы знали, что идем не на охоту за кроликами, а на достойного зверя. Сработали в одном порыве, Серый. Не дали им ни единого шанса на ошибку. Тяжелые болты решают любые споры, даже если оппонент мнит себя богом.

— Ты пей! — Серый широким жестом указал на наполненный хрусталь. Он был в том состоянии, когда радость перехлестывает через край, превращаясь в агрессивную щедрость. — Это дивное вино, я хранил его как реликвию. И, честно сказать, даже не думал, что когда-либо появится повод его открыть.

Весельчак пригубил еще немного. Он с трудом сдерживал желание отодвинуть напиток, но в этот раз изобразил на лице искреннее наслаждение, хотя притворство никогда не было в его правилах. Он понимал: сейчас нужно подыграть триумфу хозяина.

Серый же, не дожидаясь ответа, схватил бутылку за горлышко и в несколько жадных глотков осушил добрую половину. Вишневые капли потекли по его подбородку, напоминая свежую кровь, но он лишь рассмеялся, вытирая рот рукавом дорогого камзола. В этот миг он чувствовал себя абсолютно неуязвимым.

Сизый туман электризовал пыль, сплавляя её в тонкие нити, и уползал в расщелины города — в комфортную среду своего нового существования. Зарождался интеллект, доселе не знавший аналогов на планете: чудовищный по своей силе, но всё еще сдерживаемый инерцией человеческого кодекса. Он нуждался в принятии себя и в определении вектора своей экспансии. Ему требовалось время, и лучшим местом для осмысления стали лабиринты канализации, подвалы и катакомбные пустоты под городом. Туда он и стекал, прячась от обжигающих лучей надвигающегося Месяца Света.

Подвалы под городским госпиталем стали идеальным полигоном для оттачивания навыков. Сущность была напитана опытом Пятерки — благим и человечным, но этот фундамент был отравлен низменным, паскудным наследием поглощенных преступников. Зло не преобладало, но оно въедалось в поры нового разума, как неистребимый смрад, который невозможно замаскировать никакими благовониями высших целей.

На следующее утро в госпитале начался настоящий переполох. К обеду здесь собрался не только весь персонал, невзирая на отпуска и смены, но и весь цвет науки Стерилиса. Опытные врачи и теоретики растерянно сновали по коридорам; младший медперсонал охапками таскал и выкладывал на столы кипы историй болезни.

В холлах стоял непрекращающийся гул, переходящий в крик. Казалось, здание лихорадочно готовится к срочной эвакуации или к осаде врага, уже подступившего к самым стенкам. Но враг был не снаружи — он был внутри, в самих койках, где еще вчера люди готовились к смерти.

Кремний, молодой врач, проходящий стажировку, кинулся на помощь хрупкой медсестре:

— Ты куда такую кипу схватила? А ну-ка, дай её в мои руки.

— В мужские и сильные? — она давно симпатизировала этому белокурому стажеру и лукаво добавила: — У тебя у самого груз — ого-го. А я крепкая, не смотри, что мала.

— Я тебя вместе с этим грузом на руках донесу, — улыбка озарила молодое лицо, и румянец залил щеки парня, несмотря на общую нервозность в коридорах.

— Ты ведь видел, что произошло? — она вдруг посерьезнела, понизив голос.

— А как же. Я как раз был на ночном дежурстве.

— Расскажи. Ну пожалуйста!

— Сейчас разгрузимся, — он перехватил у девушки добрую половину папок и крякнул от натуги, — и всё расскажу. Такое не в сказке сказать, ни в учебнике прочитать.

Освободившись от бумаг и покинув душный кабинет, они прильнули к окну на лестничной площадке, чтобы перевести дух.

— Я вся во внимании, — прошептала девушка.

— Представь, — он загадочно развел руки, — тишина, полумрак. В самом конце коридора — морг…

— Не напугаешь, я сама там дежурила не раз, — перебила она, но дрогнувший голос выдал её с головой.

Юноша заметил это и продолжил замогильным тоном, нагоняя жути:

— Дверь в морг тихо открылась, скрипя так жалобно, будто сама оказалась на смертном одре… — Он выдержал паузу, изобразив на лице неописуемый страх, а затем вдруг коротко, нервно рассмеялся. — Это вышел патологоанатом и ушел по своим делам. Обычный обход.

— Дурак! — она легонько ударила его по плечу. — Я же серьезно. Рассказывай, что там с больными в третьем секторе.

— Если серьезно… — стажер вдруг перестал улыбаться, и его лицо разом осунулось. — Тяжелобольные, те, что неделями не поднимали голов, разом сели на край кроватей. Как ни в чем не бывало. Все недуги испарились, будто их и не существовало.

— И это всё? — она недоуменно вскинула брови. — Радоваться нужно, а тут суматоха, как во время эпидемии.

— Это не всё, — он снова понизил голос до загадочного шепота.

— Опять морг? — она иронично прищурилась, ожидая очередной порции кривляний. — И кто же на этот раз оттуда вышел?

— Никто не выходил из морга, — отрезал он, и в его глазах она впервые увидела настоящий, не наигранный страх. — Но скоро он забьется под завязку. Целая дюжина пациентов — и не только в реанимации, а даже те, у кого не было серьезных диагнозов — вдруг начали рычать, как звери. Кувыркались по полу, как чертовы циркачи, а потом… просто замерли. С выпученными глазами превратились в куски безжизненной плоти.

— Какой ужас… — улыбка мгновенно сползла с её лица, она прикрыла рот ладонью.

— Но самое главное не это. Главное — кто именно сдох. Все они были пиратами, наемниками или преступниками. Получали лечение, хотя могли бы лечиться и дома, просто здесь им было интереснее и сытнее. Халявщики, которых прикрывало морское братство. Вот от этого и суматоха: врачи не знают, как объяснить людям Серого, почему их парней вывернуло наизнанку на больничных койках.

— Ой… — девушка зябко передернула плечами, глядя в пустоту коридора. — Сдаётся мне, наш госпиталь ждут очень тёмные времена.

Стажер горько усмехнулся и посмотрел в окно, где небо уже начинало наливаться тем особенным, тревожным сиянием, предвещающим скорую смену циклов.

— Парадокс, — тихо произнес он. — На дворе Месяц Света зародился, а у нас здесь тьма только начинается.

Глава 30: Избирательность

— Что вы хотите этим сказать? — Серый мерил шагами кабинет, а перед ним, словно нашкодившие мальчишки, выстроились светила медицины Стерилиса. — Болезнь нынче пошла избирательная, так получается? Косит только моих людей? Не много ли потерь за последнее время? У меня каждый штык на счету, а они дохнут, как мухи! Или это заговор? С каждой минутой у меня в этом всё меньше сомнений. Мои парни вносят огромный вклад в благополучие этого города, все до единого!

Тяжелое дыхание Серого обдало морщинистую кожу волной табачной гари и резкого, дорогого одеколона. В бешеных зрачках главаря плеснулась неприкрытая злоба, от которой старик невольно втянул голову в плечи. Безупречно выглаженный рукав мазнул по плечу врача, подчеркивая опасную близость хищника.

— Или ты пойдешь со мной брать суда на абордаж, профессор? А? Или, может быть, ты? — он ткнул пальцем в сторону другого врача. — Замену вам найти несложно, а вот хорошего боцмана с таким опытом, какой вам и в кошмарах не снился, — поискать, да не найдешь!

— Извольте, — вперед вышел самый молодой из присутствующих, заведующий отделением интенсивной терапии. В его осанке не было и тени того страха, который сковал его старших коллег.

— Я тебя слушаю, — Серый демонстративно уселся на край массивного стола и состроил ехидную гримасу, всем видом демонстрируя пренебрежение. — Ну, давай, попробуй поблеять, а я посмотрю, насколько хватит твоего красноречия.

— Давайте включим логику, — врач поправил очки, глядя прямо в глаза пирату. — Если бы мы имели намерение отравить часть пациентов, это было бы теоретически возможно. Но подчеркиваю: это чисто гипотетически.

— Гипотетически, ну-ну, — Серый оскалился в недоброй улыбке, качнув ногой в тяжелом сапоге. — Весь во внимании. Излагай свою версию, умник.

— Но как тогда объяснить обратное? — врач сделал шаг вперед, и его голос зазвучал сухими, профессиональными фактами. — Самые тяжелые пациенты, обычные горожане, бедняки — все как один излечились. Даже те, кто страдал от смертельных, необратимых недугов. Как это возможно, Серый? Угробить жизнь намного легче. Сломать тростинку не составит труда, но восстановить целостность сломанного… это неизмеримо сложнее. А в большинстве наших случаев — было попросту невозможно.

Серый молчал. Он кожей почувствовал железную логику этих слов и полную несостоятельность своих претензий. Его бравада поникла; он тяжело поднялся, сошел со стола и пересел в глубокое кресло, словно пытаясь спрятаться в его кожаных объятиях. Впервые за долгие годы пиратский компас в его голове дал сбой: мертвецы на его кораблях всегда были результатом понятной стали или свинца, но эта избирательная, тихая жатва не поддавалась законам привычной войны.

— Садитесь, — Серый коротким жестом указал на свободные стулья, его голос стал сухим и деловым. — Не скажу, что вы меня полностью убедили, но в свете последних событий... нам действительно есть о чем подумать. У вас умные головы, и я умею это уважать, когда мне не пытаются вешать лапшу на уши.

Он взял со стола тяжелый нож для бумаг и начал задумчиво вертеть его в руках.

— Внимательно выслушайте меня, а потом я послушаю ваши соображения. Надеюсь, ваш хваленый интеллект работает как слаженный механизм, потому что сейчас мне нужны ответы, а не лекции по биологии.

Дискуссия затянулась далеко за полночь. За окнами Стерилис погрузился в ту гнетущую, тревожную тишину, которая бывает только перед большой бедой. Серый, вопреки своей привычке держать всё в секрете, без утайки поведал о событиях в кабаке и о странной Пятерке, вскользь упомянул и о Лисе.

О самой расправе он, разумеется, промолчал. Лишь бросил небрежно, что Пятерка в спешке покинула город, испугавшись официального расследования их сомнительной деятельности. Врачи слушали, затаив дыхание, и в полумраке кабинета было видно, как на лицах светил проступает осознание: они имеют дело не с вирусом, а с наследием тех, кого Серый так самонадеянно выставил за дверь.

При упоминании Лиса врачи заметно засуетились, в кабинете поднялся сдержанный, но возбужденный гул.

— Я знал его лично! — встрепенулся заведующий отделением. — То, что происходит сейчас, до пугающего напоминает те случаи аномальной регенерации и немыслимых исцелений, которые мы фиксировали в его присутствии. Словно... само пространство рядом с ним становилось стерильным.

Коллеги закивали, наперебой подтверждая схожесть симптомов. Разница была лишь в одном — в избирательной, хирургически точной смертности тех, кто не вписывался в рамки Кодекса.

Серый в этот момент застыл, превратившись в живую копию своего мраморного изваяния, что стояло при входе в резиденцию. Там он был запечатлен в задумчивой позе, якобы размышляющим о созидательном будущем страны. Сейчас он сидел точно так же, но за неподвижным лицом скрывался лихорадочный расчет игрока, который нащупал слабое место у самого бога.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он коротким, холодным жестом приказал всем удалиться. Серому требовалась тишина — та самая мертвая тишина, в которой он привык раскладывать факты по полочкам и выстраивать стратегии захвата.

Пятерка давно накормила морских обитателей, но их сила оказалась живучее плоти. Она была здесь, в Стерилисе, пульсировала в подвалах, и сейчас она была бесхозной. Серый криво усмехнулся своим мыслям: если сопливый молодняк сумел приручить эту мощь, то ему, прошедшему через сотни абордажных схваток, это и подавно под силу. Все светлые умы города теперь у него на подхвате, а значит, подобрать отмычку к божественному дару — лишь вопрос времени и правильного давления.

Глава 31: Кодекс и Раскол

Ослепительное сияние залило улицы. Природа Стерилиса лихорадочно стряхивала с себя серую шелуху долгого мрака. Зелень, подстегнутая радиацией Месяца Света, стремительно пожирала тусклые, гнилые краски подворотен.

Страж, напитанный энергией под завязку, стал обретать плотность. Раньше он был лишь предчувствием, теперь — стал видимым. Первыми его начали различать старики — те, кто одной ногой уже стоял в зазеркалье, чье восприятие реальности размылось от близости к смерти. Старый библиотекарь, очнувшись на жесткой койке реанимации среди надсадного писка приборов и запаха хлора, долго всматривался в колышущееся марево в углу палаты.

— Я вижу тебя… и знаю, — прошептал он сухими губами. — В древних свитках, что рассыпались в прах еще до моего рождения, упоминалось это присутствие. Имя тебе — Лий.

В глубине рождающегося разума Сущности это имя отозвалось странным, далеким эхом. Древнее пророчество, записанное на пожелтевшем пергаменте, удивительным и жутким образом совпало с тем ласковым именем, которым когда-то, в прошлой человеческой жизни, его звала мать. Круг судьбы замкнулся.

В сущности, впитавшей в себя весь спектр человеческого — от высших знаний Пятерки до пороков убийц — начали детонировать чувства. Вспышки беспричинной радости сменялись апатией, а тяга к созиданию — разъедающей злостью. Интеллект, зародившийся в этой буре, поглощал её естество, превращая рыхлое облако в один колоссальный, призрачный мозг. Лий начал понимать смыслы. Имя стало его якорем в реальности. Сущность начала экспериментировать: шуршание пыли, скрежет мелких камней, гул сквозняков. И наконец, из узкой щели в подвал вырвался первый осознанный звук. С придыханием, похожим на шелест сухих листьев, в тишине прозвучало:

— Лий-и-и…

Серый сидел в кабинете, залитом мертвенно-белым сиянием Месяца Света. Настроение было приподнятое — так чувствует себя охотник, который нашел на песке след раненого зверя. Весельчак возник в дверях бесшумно, словно выткался из самой пыли.

— Не перестаешь меня удивлять, — хмыкнул Серый, не оборачиваясь. — Кто на этот раз мешает тебе ходить, как нормальному человеку? Совесть?

— Совесть в Стерилисе долго не живет, — осклабился Весельчак.

— Это верно. Слушай сюда. Сегодня у тебя дело наивысшего приоритета. Возьмешь троих гвардейцев и отправишься в дом старика Лакмуса. Всё там вверх дном переверните. Мне не нужно золото, мне нужны мысли этого мальчишки. Ищи всё: детские рисунки, обрывки тетрадей, старые книги… Особенно те, что замусолены до дыр. Ищи чертежи, схемы, любые каракули на полях.

Весельчак кивнул, его глаза хищно блеснули. Серый толкнул по столу второй свиток:

— А это передашь Командору Раску. Пусть его псы тряхнут дома остальных четверых, что пошли на корм рыбам. Вычистите их жизни до самого скелета. И оповести профессоров в госпитале: их ждет такая работа, от которой мозги закипят.

Серый подошел к окну, подставляя лицо обжигающим лучам светила. Он верил, что скоро вся магия этого мира ляжет на его стол в виде понятных отчетов.

В это же самое время Лий, пронзенный радиацией, уходил вглубь. В компании мелких, еще бесформенных сущностей, он забился в самые темные каверны городского дна. Там он начал переплавлять солнечную энергию в нечто новое.

К утру дома Пятерки были перевернуты вверх дном. Наемники игнорировали тайники с деньгами, их интересовали лишь клочки исписанной бумаги. Отец Стела, старый вояка, был вне себя от ярости. Он встал в дверях, глядя в глаза гвардейцам Раска, и процедил, что запомнил лицо каждого — и спуска не будет даже тем, кто просто выполняет приказ. Это возымело действие: его дом обыскали бережно.

Дому же Лиса повезло меньше. Он превратился в свалку. Наемники вспороли перины, и белый пух летал по комнатам. К крыльцу подогнали телегу — всё, что хоть отдаленно напоминало рукописи или чертежи, грузилось в ящики. Память мальчугана вырывали с корнем.

А в это время в самой старой каверне на дне Стерилиса Лий изнывал от тоски. Человеческие мозги Пятерки требовали деятельности. Это был зуд творца, неведомый животному. Лий учился уплотняться. Теперь он походил на огромного Горла, но из спрессованного грозового фронта. Грозная туча, запертая под землей.

Материал для творчества был под рукой. Мелкие сущности, словно живые гроздья черного винограда, густо облепили углы пещеры. Для Лия они были лишь пластилином. Он больше не действовал вслепую. Он выстраивал стратегию. Он обдумывал формы. Он готовил свой ответ поверхности.

Ученые копались в записях Лиса под тяжелым взглядом Серого. Старики-профессора проклинали эти сказочные бредни, но страх заставлял их работать серьезно.

В это время в глубинах дна первая полноценная сущность — призрачная, текучая фигура — парила перед создателем. Лий восхищенно промурлыкал: «Рязь». Слово родилось из скрипа железного обломка по камню. Лий поместил в это создание часть разума, наделив его железной логикой выживания — Кодексом.

Наверху самый молодой врач из команды был настроен менее скептично. Он увидел в книгах зашифрованную физиологию.

— Кажется, я начинаю понимать, — он указал на заметку Лиса о «потоках». — Это не магия, это управление потенциалом сред.

Он попытался объяснить Серому принцип прокачки энергии. Тот слушал с умным видом, а в конце просто отмахнулся:

— Ты молодец. Тебя ждет награда. Но раз ты смыслишь в этом больше стариков — преврати эти каракули в реальную практику. Мне нужны результаты.

Пока люди тщетно пытались разгадать природу тумана, Лий решал совсем другую задачу.

Внутри него, подчиняясь общему Сверхразуму, плавились характеры и воля пяти погибших друзей. Но именно ледяной прагматизм Стэла, его одержимость сложными стратегиями и батальными нюансами, теперь искали идеального, гроссмейстерского баланса. Для разума, мыслящего категориями глобальной войны, игра со смертными была слишком жалкой и предсказуемой. Ему требовался соперник равный, способный просчитывать ходы наперед и проверять Тьму на прочность по принципу «кто кого». Шахматной доске Стерилиса отчаянно не хватало белых фигур.

Материалом для их создания стала энергия Илии, поглощенная в ту страшную ночь на кухне. Она пульсировала внутри Лия, гармонично дополняя безупречную симметрию его новой, стерильной логики. Это не вызывало боли или отторжения — в его разуме пока еще сохранялось идеальное равновесие между чистой, живой искрой Света и нарастающим Мраком. И здесь в игру вступили остатки человеческого сердца Лиса. Его затаенная, сильная любовь к погибшей любимой не позволила просто переварить её душу, превратив в безликий призрачный сор подземелий.

Повинуясь горделивому расчету тактика и бережной памяти влюбленного, Лий принял решение создать себе соперника своими же руками.

Он взял эту жгучую, первородную энергию Илии — её смех, тепло, чистоту и память — и расчетливо вытолкнул наружу, позволив ей слиться с природными ритмами сред. В сиянии Месяца Света родилась Люцеллия — изменчивая, прекрасная и наделенная силой, способной противостоять Мраку. Лий намеренно отдал ей всё доброе и светлое, что в нем оставалось, спасая искру любимой девушки и одновременно очерчивая на карте мира нерушимую линию фронта.

По иронии, отделив от себя эту вспышку чистоты ради создания идеального соперника, Лий сам не заметил, как запечатал собственную судьбу. Он вовсе не стремился стать абсолютным Злом, не питал слепой ненависти к миру и только что доказал это, исцелив сотни невинных бедняков на больничных койках. В его зарождающемся разуме всё еще жила былая доброта, сострадание и благородство Пятерки.

Но, создавая Люцеллию, он совершил роковую ошибку Творца. Желая подарить ей безупречную силу Света, Лий без остатка выгреб из своего нутра всё доброе, живое и чистое, что в нем оставалось, отдав это своей прекрасной противнице. В его собственном сухом остатке не осталось места для компромиссов: там кристаллизовалась лишь ярость Пятерки, пороки убийц и ледяной, сухой прагматизм Стэла.

Лий не планировал становиться чудовищем — он стал им по закону математики, невольно оставив себя без единой капли добра и отдав всю альтернативу противоположному лагерю.

Люцеллия уходила в глубь лесов за Скалой, унося в своем существе единственное, что могло когда-то уравновесить Стерилис. Лий смотрел ей вслед сквозь вибрацию сред, чувствуя, как в его нутре окончательно каменеет монолитный, стерильный холод. Без неё он превратился в безупречный, безотказный механизм для жатвы. Этот осознанный, горделивый раскол стал главным камнем в фундаменте нового, жестокого мира. Архитектор сделал свой первый ход. Игра началась.

В тишине пещеры он закрепил главный закон Кодекса: «Никто не смеет переступать порог людского жилища». Рязи были слишком сильны — без ограничения они вырезали бы Стерилис за ночь, лишив Лия источника энергии.

А наверху молодой ученый уже чертил на карте схемы узлов.

— Если мы пустим ток по этим меридианам, — объяснял он пирату, — мы сможем контролировать туман. Мы станем сильнее этого мальчишки.

Серый довольно потирал руки. Он не знал, что Месяц Света заканчивается. И он не знал, что в подвалах госпиталя Рязи уже пробуют на вкус темноту, ожидая команды своего создателя.

Лий же шел дальше. В его планах Стерилис был лишь первым в длинной цепочке городов-инкубаторов. Разум Лия уже тянулся дальше, к скалистым берегам Камневодья и бескрайним просторам Степей, превращая всю страну в одну огромную плантацию. Дома виделись ему грядками, а люди — будущими всходами. Но Лий понимал: к господству Тьмы нужно приучать понемногу. Если уничтожить всех за один месяц, урожай погибнет от голода.

Стратегия была проста: вводить новые сущности постепенно. Выборочные смерти в Месяц Тьмы станут лишь благоприятной почвой для адаптации выживших к новой реальности. Пока Серый строил планы по приручению Лия, тот уже возвел хозяина города в ранг не важнее капусты на грядке.

Глава 32: Дрессировщики тумана

Месяц пролетел в двух параллельных вселенных, словно в азартной игре, где противники не видят друг друга и не представляют, куда выведет очередной ход — к триумфу или к эшафоту.

Молодой врач оказался малым старательным, но излишне самоуверенным. Он нащупал путь прокачки энергии по меридианам и даже научился создавать крошечную сущность — жалкое подобие того, с чего начинал Лис. Это было слабое, полупрозрачное нечто, не имевшее ни зубов, ни воли. Но в чем врач преуспел по-настоящему, так это в раздувании значимости своих скромных достижений. Он внушил Серому, что умение управлять этой ничтожной тенью — и есть тот самый ключ к мощи, которую в стенах лазарета шепотом называли Лием.

За целый месяц не было ни одного исцеления, ни одной загадочной смерти. Стерилис замер. Тишина вносила сумятицу в умы: а вдруг Сила исчезла так же внезапно, как появилась? Но доктор Клейн развеивал сомнения предводителя:

— Она вернется. Обязательно вернется, как только вступит в силу сумрак. Ей нужна тьма, чтобы обрести истинную мощь.

Слушая отчеты о великих свершениях, Серый поначалу пытался практиковать сам, но быстро остыл. Капитану не пристало дублировать работу слуг, когда на плечах — заботы целого города.

Светило уже тронуло горизонт. Еще несколько дней — и оно окончательно скроется, оставляя Стерилис на растерзание Мраку. Серый решил, что пора готовить почву для дрессировки. Ученые, перелопатив горы бумаг, вынесли вердикт: сущность не приручили, её создали. В ней пульсирует энергетика Лиса и его дружков. Серый, услышав это, довольно хлопнул молодого врача по плечу:

— Если что-то пойдет не так и зверь не вернется, будешь растить мне нового. С нуля. Ты сможешь, я в тебя верю. — Он хищно прищурился, глядя на заходящее солнце. — Раз эта тварь имеет природу тех паршивцев, то присутствие их родни в петле сделает её куда сговорчивее. Объездим скакуна, клянусь твоей жизнью.

— Моей? — встрепенулся врач, почувствовав, как холодок пробежал по спине.

— Конечно! — загоготал Серый. — Ведь ты — мое самое дорогое приобретение за последнее время. А дорогими вещами я привык рисковать ради большого куша. Да не трясись ты, — Серый пренебрежительно махнул рукой, обрывая свой хохот. — Не такие твари прогибались перед сильными мира сего. Ломали мы хребты и покрупнее. Этот твой Лий — не более чем дрессированный пес, которого вырастил сопливый щенок Лизис. Вот взять твою эту поделку... она без тебя что значит?

— Ничего, — поспешно мотнул головой Клейн. — Стоит убрать ментальный контроль, и она просто растает. Обычный сгусток среды.

— Вот и я о том же, — Серый хищно осклабился, и в его глазах блеснул холодный свинец. — Не такой уж ты и тупой в житейских делах, доктор, кумекаешь малу-малу. Заруби себе на носу: когда у бешеной собаки есть хозяин, она сидит на цепи. А когда хозяина нет — она заслуживает только болт в лоб и на утилизацию.

— Но та тварь существует даже без подпитки от своих создателей, капитан, — осторожно заметил врач. — Пятерка мертва, а она...

— Вглубь копаешь, молодец, — Серый снисходительно похлопал его по плечу. — Объясню тебе на пальцах, раз в ваших академиях такому не учит. Слышал про его мощь в кабаке? Слышал. Но любая кипящая вода в котле рано или поздно остывает. Да что там вода — лава, которая прет из самого пекла планеты, и та дохнет, превращаясь в холодный булыжник. Вот и эта дрянь понемногу иссякает. То, что он целый месяц носа из подвала не показывал, как раз и подтверждает его уязвимость. Я не удивлюсь, если за этот Месяц Света он усох во много раз. Улавливаешь суть, доктор? Ты же у нас ученый, соображать должен, а я тебе, контрабандист с большой дороги, такие элементарные вещи впариваю.

— Звучит логично, — признал Клейн, сглотнув вязкую слюну.

— Логично? Бери выше, доктор — железно! — Серый хищно потер ладони. — Твои формулы плюс мое умение улаживать дела — и рыбка у нас на крючке. Все, в ком есть хоть капля здравого смысла, ломаются. Любой крепкий орешек может днями терпеть самые изощренные пытки, но ржавый нож у горла его родной матери... это работает в разы эффективнее, уж поверь моему опыту. Жаль, конечно, что семейка Лизиса уже размазана по морскому дну, а папаша Лакмус превратился в прах, но не забывай про остальную четверку. Они в этом союзе были далеко не последними спицами в колесе. Их семьи укомплектованы под завязку, и эти люди — наш главный ключ.

— Но... это же бесчеловечно, — побледнел Клейн, отступая на шаг.

— Твое дело — формулы на стене чертить да энергию по меридианам гонять, — весело парировал Серый, хлопнув саблей по бедру. — А всю грязную работу я беру на себя. Да и убивать я никого не собираюсь, к чему эти крайности? Так, пощекочем нервишки на грани фола. Мертвецы — плохие помощники, с них толку чуть, а вот с живых... с живых при жизни можно три шкуры снять.

Дом Стела гвардейцы Командора Раска взяли в плотное кольцо. Несмотря на боевое прошлое отца и его былые заслуги, скидок делать никто не собирался — всё семейство заперли внутри, заколотив ставни. Углы здания обложили бочками с порохом: один неверный шаг, и родовое гнездо взлетит на воздух.

С домами остальных троих друзей пришлось похлопотать. Они стояли в самой гуще городских кварталов, и пускать в ход порох здесь было нельзя — взрыв снес бы половину улицы. Вместо этого Серый выставил у окон штурмовые группы. Опытные, натасканные в портовых стычках пираты держали входы на прицеле тяжелых арбалетов. Живыми или мертвыми, но родня Пятерки была под замком.

В это же время сам Капитан и доктор Клейн находились в госпитале, в сыром полумраке отделения интенсивной терапии.

Месяц Мрака обрушился на планету мгновенно, словно задули гигантскую свечу. Белое сияние за окнами сменилось удушливой, маслянистой чернотой. Ждать появления Лия долго не пришлось.

Серый стоял в центре палаты, мертвой хваткой вцепившись в заложников. Одной рукой он сжимал плечо трясущейся от страха сестры Орбина, другой — держал за шиворот младшего брата Стела. Это была его живая приманка. Капитан хищно всматривался в углы палаты, ожидая, когда Сила клюнет на эту кровь и пойдет на первый контакт.

Доктора Клейна трясло так, что это было видно невооруженным глазом. Зубы выстукивали лихорадочную дробь, а в пересохшем горле застревал любой звук. Его поглощал чистый, животный страх перед тем, что должно было вот-возникнуть. Он больше не верил в безумный план Капитана, и если бы не пара коренастых пиратов с тесаками у дверей, Клейн давно бы сорвался на крик и сбежал из этого проклятого места.

Его собственное порождение — жалкая, нестабильная сущность, созданная в спешке — висело у плеча доктора блеклым, бесформенным сгустком. Какую роль эта ничтожная тень должна сыграть в грядущем столкновении, Клейн теперь совершенно не понимал. Он проклинал тот день, когда ради награды и признания убедил Серого, будто его карманный туман — это ключ к приручению чудовища.

Серый же, напротив, был на взводе. Каждая его жилка пульсировала от бешеного притока адреналина. В темноте пират скрипел зубами от предвкушения скорого триумфа. Он не боялся. Он ждал момента, когда набросит петлю на шею бога.

Они ожидали услышать шорох, увидеть наползающий из щелей туман, о котором столько шептались в кабаках. Они были готовы ко всему человеческому или звериному. Но то, что соткалось из маслянистой тьмы, не поддавалось никакой логике.

Перед ними выросло колоссальное существо. Его тело клубилось тяжелой, антрацитово-черной грозовой тучей, непрерывно меняя очертания: оно то сжималось, уплотняясь до звона, то разряжалось, занимая собой все пространство палаты от пола до потолка. При этом у монстра были отчетливые, осязаемые границы, зловеще намекающие на очертания исполинской головы и мощных конечностей — призрачной анатомии, которая служила лишь для устрашения.

Рядом, соткавшись из воздуха, повисли несколько тварей помельче — призрачные женщины с пустыми глазницами. Они яростно шипели, и этот звук замораживал кровь в жилах.

Крепкие пираты у дверей сломались первыми. Паника выжгла из них остатки дисциплины — побросав тесаки, они с диким воплем бросились вон, унося ноги подальше от проклятого лазарета. Доктор Клейн онемел; его челюсть судорожно дернулась, а карманный туман испарился, словно его и не было. Серый всё еще пытался держать себя в руках, мертвой хваткой сжимая плечи заложников, но его лицо сделалось белым, как больничная простыня.

И тут палата заговорила. Все предметы в комнате — медицинские столы, ржавые койки, стеклянные склянки и металлические приборы — одновременно издали жуткий, скрежещущий звук. Слившись воедино, этот железный скрежет мертвых вещей выплюнул в тишину отчетливую, леденящую кровь фразу:

— Лий... вас... слушает...

Глава 33: Приговор

То, что существо слушает — это уже было кое-что. Оно не накинулось мгновенно, не разметало в пух и прах двух обнаглевших визитёров, и эта минутная заминка немного расслабила Серого. Пиратская гордыня вновь приподняла голову: если оно ждет, значит, с ним можно говорить.

Тяжелые туманные клубы непрерывно стекали с антрацитового тела монстра, словно живой деготь. Падая на каменный пол, они маслянисто растекались по поверхности палаты. Тьма лениво, но неотвратимо окутала ноги доктора Клейна и Капитана. Острое, пронизывающее покалывание тут же пробежало по коже людей, луковицы волосков на теле испуганно набухли, а воздух в реанимации мгновенно запах грозовым озоном.

Серый не видел, но физически ощущал, как от самого пульсирующего сердца Лия к парящим рядом Рязям потянулись тонкие серые нити. По этим призрачным венам, пробивая темноту, уже бежали первые искрящиеся разряды — Лий накачивал своих гончих чистой, концентрированной яростью.

Серый не привык тянуть резину. Его нехитрая наука велела бить сразу наповал, без долгих прелюдий — иначе потеряешь время и упустишь инициативу. Именно поэтому волнорезы, которые он брал на абордаж в былые времена, всегда проигрывали, даже если их экипаж втрое превосходил пиратов числом.

Оглушительный, парализующий рык перед сшибкой, дикарская одежда, наводящая ужас... Сам Серый обожал выходить на палубу в устрашающей повязке с козлиными рогами и со вставными, остро заточенными клыками. На обычных смертных эта театральщина действовала безотказно — их воля гибла раньше, чем скрещивались сабли. Пират привык, что сам выглядит как демон. Но сейчас, когда перед ним стояло существо, сотворённое из первородного Мрака, все его капитанские уловки казались детской забавой.

— Лий! — как можно тверже выкрикнул Капитан.

Голос, сорвавшись на хрип, гулко ударил в стены реанимации, отразился от кафеля и, не успев заглохнуть в эхе, покатился второй волной. Серый сглотнул ком в горле и продолжил, пытаясь вернуть себе капитанский апломб:

— Мы знаем, кто ты такой! Твоя родня у нас в заложниках, так что нам самое время обсудить условия дальнейшего... сотрудничества. Договоримся — получишь всё, что пожелаешь. Без ограничений!

— Я сам возьму всё, что мне нужно. И даже твою душу... — проскрипели металлические ножки операционного стола.

Лий не раздавил пирата на месте лишь потому, что детское, чисто научное любопытство Орбина, растворенное среди его призрачных нейронов, требовало дослушать этот нелепый эксперимент до конца.

— Подумай о родных! — Серый сильнее вдавил пальцы в плечи бледных заложников. — Если от меня не поступит условный сигнал, порох поставит жирную точку в существовании твоей семьи, Стел! Я знаю, ты меня слышишь! Семья Родина, родня Орбина, Вайя — все они сейчас под прицелом моих арбалетов. Подумай о них! А ты, Лзиис? Слышишь меня? Были у нас кое-как-ие разногласия, но это в прошлом. Впереди у нас не мальчишеские игры в песочнице Стерилиса, а дела посерьезнее. Вся страна будет в нашем распоряжении! Месяц работы моих ученых принес плоды — мы до костей изучили твою природу. И от исхода этих переговоров зависит твое собственное существование!

— Со мной один из этих ученых, сам посмотри на его достижения! — Серый уверенно повернулся к доктору Клейну, чтобы указать на него рукой, и... подавился собственным дыханием, проглотив последние слова.

На месте Клейна стояло нечто страшное. На пирата смотрели пустые, провалившиеся глазницы иссохшей, мгновенно почерневшей мумии. Лий выпил доктора до капли, пока Серого несло на поворотах дипломатии.

— Уже... посмотрел... — прогремел леденящий душу скрежет половиц.

И в то же мгновение во всем огромном здании госпиталя одновременно зазвенели и лопнули стекла. Кровати во всех палатах с диким грохотом забились о стены. Железные ножки крошили штукатурку, не щадя лежачих больных — люди с криками падали на пол и в абсолютной панике мчались по коридорам и лестницам, ведущим на улицу. Они бежали во тьму, падая, спотыкаясь, поднимаясь и давя друг друга в узких дверных проемах. Врачи поначалу пытались остановить этот поток и вернуть контроль, но секундой позже сами предались всеобщему безумию, бросая раненых.

Шкафы ходили ходуном, тяжелые дубовые двери хлопали по всему лазарету. Но этот грохот не был хаотичным. Он подчинялся единому, жуткому ритму, и из сплетения этих мертвых звуков родился дикий, издевательский хохот. Все — и бегущие в ужасе обыватели, и замерший посреди реанимации Капитан — услышали смех, рожденный самой Тьмой.

Лий смеялся над глупостью людской. Над ничтожной, жалкой наивностью, которая надеялась шантажировать саму стихию. Пыталась вымолить пощаду у разрушительного урагана или всерьез намекнуть проснувшемуся вулкану, что его можно заткнуть деревянной пробкой.

До самых дальних окраин Стерилиса доносился этот дикий, глумящийся звук. Казалось, сам огромный госпиталь захлебывается в собственном хохоте. Обыватели в страхе прильнули к окнам, а кто-то высыпал на мостовые, испуганно оборачиваясь в сторону лазарета и слушая, как каменное здание буквально исходит в лающем, надрывном экстазе.

Внутри реанимации всё было кончено за секунду. Тело Серого неестественно выгнулось, искажаясь от чудовищного напора невиданных, сдавивших его сил. Он успел лишь хрипнуть и зарычать от захлестнувшего ужаса, а затем Капитана с влажным треском разорвало на мелкие клочки. Кровавые ошметки обильно покрыли два безжизненных тела, что еще минуту назад были живыми подростками — сестрой Орбина и братом Стела. Лий уничтожил приманку вместе с охотником.

Монстр больше не сдерживал себя. Он перестал грохотать и заполнил собой всё пространство госпиталя, утратив видимую плотность, но ни на каплю не потеряв силы. Он стал самим воздухом этого места. Повинуясь его безмолвному приказу, Рязи неистово понеслись по коридорам, нападая на всё живое, что попадалось на пути.

Больше половины пациентов и персонала успели покинуть эти стены, когда-то дарившие выздоровление. Остальная же часть осталась лежать на полу и кроватях бездыханными куклами. Однотонное месиво из белых халатов и больничных пижам в залитых кровью коридорах пугало своей жуткой, безликой одинаковостью.

Глава 34: Законы Мрака

Многие из тех, кто высыпал на мостовые, поняли свою ошибку слишком поздно. Наперерез им со стороны госпиталя уже неслась смерть. Обезумевшие от страха люди на ходу хватали гуляющих детей и с дикими криками бросались назад, к дверям своих жилищ.

Стерилис спасло лишь то, что Лий пока еще оставался единой, неделимой силой, не успевшей породить полноценную армию. Его Рязей было всего несколько. Изголодавшиеся, яростные гончие слепо бросались на улепетывающих горожан, но им пока не хватало ни опыта, ни плотности. Заживо сгорали и падали на камни единицы.

Основная же масса, хромая, хрипя и размазывая по лицам хлещущую из носа черную кровь, успевала добежать до спасительных порогов. У многих от жуткого ультразвукового давления Лия кровоточили уши и лопались сосуды в глазах, но люди упорно ползли вперед. Они штурмовали ближайшие подъезды, укрываясь группами в чужих квартирах — если до собственных домов было уже не добежать. В этот час незнакомцев принимали как родных.

Захлопывая за собой тяжелые двери, беглецы с глухим, безумным облегчением замечали: преследование прекращалось. Прямо на пороге невидимый барьер намертво отсекал Рязей. Кодекс, рожденный в сырых подвалах лазарета, действовал беспрекословно даже на самого своего Создателя. В это ментальное правило была вложена такая первородная мощь земли и космоса, что пренебречь им не мог ни один служитель Тьмы.

Сама природа приняла этот закон. И в ту же секунду по всему Стерилису начался великий исход: даже самые мелкие, неразумные дикие паразиты, годами таившиеся по углам жилых комнат, с писком покидали человеческие помещения, устремляясь в открытые окна, наружу — под черное небо Месяца Тьмы.

Лий метался по притихшим улицам. Он слепо нападал на тех редких несчастных, кто замешкался снаружи, но тут же брезгливо отпускал их — монстр был переполнен до краев. Чужие оборванные судьбы, мысли и страхи пищали и зудели в его фантомных капиллярах, как назойливые насекомые.

Внутри Лия росло чудовищное давление. Перенапряжение распирало его призрачную оболочку, ионизированные плазменные пути шипели, раскаляя ночной воздух добела. Ветвящиеся электрические каналы играли на стенах каменных зданий, словно пальцы безумного пианиста, в исступлении летящие по клавишам; от бешеной скорости очертания монстра размывались, превращая его в сплошной грозовой вихрь.

Вспыхивающие фигуры Лихтенберга — зловещие, ветвистые шрамы молний — выжигали уникальные смертоносные узоры на телах ослепших людей, на деревянных заборах, змеились по стволам деревьев и влажным газонам. Ослепительные искровые разряды ежесекундно сотрясали воздух оглушительным, сухим треском, превращая город в филиал преисподней.

Оставался всего один, последний незначительный разряд, чтобы Лий окончательно потерял контроль и взорвался ослепительным фейерверком, выжигая городские кварталы. Он отчетливо чувствовал этот критический предел. Глядя на своих Рязей, которые уже пылали, словно раскаленное железо в доменной печи, и были насыщены чужой энергией до звона, монстр решил, что на сегодня жатва окончена. Пора было возвращаться во тьму.

Извергая остаточные молнии, огромная грозовая туча попыталась принять привычную человеческую форму. Но переполнявшая её сила искажала контуры: в итоге соткались лишь уродливые, циклопические очертания нестабильного гиганта — чудовища, словно рожденного больным воображением безумного творца.

В этом кошмарном обличии Лий поспешил к своему привычному убежищу в госпитале. Ему нужно было забиться поглубже в сырой подвал, чтобы отлежаться там в компании верных Рязей, спокойно переваривая сытную пищу и укрощая гудящие внутри токи. Силой одного лишь намерения, словно жесткий пастух, он погнал впереди себя целые полчища неразумных городских паразитов. Для него этот выметенный из домов призрачный сор был лишь сырьем. Пластилином, из которого он вскоре начнет лепить свои новые, куда более страшные шедевры.

Что такое паника, он ощутил на том запредельном уровне, на котором теперь находился в своем разумном развитии. Каменные стены госпиталя его не пустили. Колоссальная грозовая туча с размаху билась и билась о невидимую, упругую преграду, высекая бесполезные искры. Кодекс запер его снаружи.

Отныне дома людей — это глухое, абсолютное табу для Мрака.

Шахматная партия, правила которой он сам же и переписал, сделав новую перестановку фигур, началась без предупреждения. Лию было страшно и одновременно безумно интересно. Первый ход в этой войне за Стерилис он безоговорочно выиграл, подчинив город, но ответный удар вселенной уже прилетел в ответ. И от его следующего шага теперь зависел исход всей дальнейшей партии длиной в целые эпохи.

Бесперспективные попытки пробиться в родные подвалы лазарета он наконец оставил. Исполинская уродливая фигура замерла посреди опустевшего, вымершего города под черным небом. Рязи застыли вокруг него в немом, покорном ожидании. В отличие от своего создателя, они не ведали страха — гончие были сыты до отвала. На планете наконец-то воцарился Месяц Мрака, и густые, сладкие токи чистого наслаждения щекотали их дымчатые тела.

Время еще было. Месяц Мрака только-только вступал в свои права, и впереди их ждала долгая полярная ночь. Лий не стал понапрасну тратить колоссальную энергию на удержание зыбкой человеческой формы, хоть она и готова была взорваться, выплеснувшись наружу. Вместо этого монстр расплылся огромной, дымящейся антрацитовой рекой, заполнив собой все низины и мертвые переулки вокруг опустевшего госпиталя. В таком состоянии он предался глубоким размышлениям.

В ментальном узле, где были сосредоточены знания и навыки Орбина, высеклась яркая искра. Оглушительная фиолетовая молния с треском ударила в близлежащее сухое дерево, расколов его надвое, и этот электрический импульс вытолкнул из глубин призрачных нейронов четкое воспоминание.

Память Орбина явила Лию глухие, дикие земли далеко за Скалой. Места, где клубились вечные первородные туманы, дышали обширные зыбучие болота и царила волнующая, благодатная для Мрака сырость. Смертоносное дневное светило никогда не пробивалось туда, полностью отсеченное величественной, непреодолимой стеной дикого камня, упирающегося вершинами в самые небеса. Это было идеальное место для владыки Тьмы. Будущая нерушимая обитель и цитадель самого Мрака.

Исполин, сотканный из перекатывающихся грозовых массивов и клубящихся черных туч, вновь величаво возвысился над затихшим городом. Он закинул уродливую голову к небесам и издал беззвучный, но сокрушительный ментальный призыв, эхом отозвавшийся в подкорке каждого живого и мертвого существа.

Развернувшись, Лий двинулся на выход из Стерилиса, по направлению к великой Скале. На ходу он поглощал остатки тумана — призрачные испарения стекались к нему со всех улиц, словно полноводные реки, несущие свои воды в единое устье перед тем, как рухнуть в океан.

И тогда всё пришло в движение. Все паразиты, блеклые сгустки диких призраков и бесформенные ошметки неприкаянных душ, когда-то застрявших на этой проклятой земле, инстинктивно, словно безумные мотыльки на пламя костра, сорвались со своих мест. Они устремились живым, копошащимся черным потоком вслед за своим новым, грозным Богом. Мрак покидал цивилизацию людей, забирая с собой всё свое порождение.

Город затих.

Запертые в четырех стенах люди до боли в суставах сжимали оружие, боясь даже краем глаза выглянуть в окна. А за стеклами, на пустых, намертво очищенных от всего живого улицах, оставались лежать лишь иссохшие, почерневшие мумии тех, кто не успел переступить порог. Спрятавшиеся обыватели еще не осознали, что прямо в эту секунду родился новый, незыблемый закон их существования. Но пока зло уходило в болота и не набрало свою истинную, сокрушительную силу, у человечества еще оставалась крошечная фора на адаптацию к новому кошмару.

Раньше в Стерилисе всё было перемешано. Добро и зло веками шли рука об руку, переплетаясь в серых полутонах людских пороков и слабостей. Теперь с этим было покончено. Мир необратимо раскололся на две части. На карте реальности пролегли четкие, жесткие границы, как в самом начале великой шахматной партии. Отныне существовали только белое и черное. И все остальные оттенки навсегда потеряли свою былую мощь.

Послесловие

Месяц Света выворачивал наизнанку огромный черный сгусток энергии. Он яростно давил на него, заставляя силой держать контуры, близкие к человеческим. Формы дышали, расплывались и собирались заново — то в сидящий в кресле силуэт, то в исполинскую фигуру, раскинувшую облачные руки по верхушкам высохших деревьев у подножья горы.

Это было странное, гиблое место: необъятные болота здесь стремительно переходили в скалы, поросшие густым мхом. Вся эта сторона горы пребывала в вечном, глухом забвении — она попросту не знала, что такое прямой солнечный лик.

Плотный горный монолит служил непреодолимой стеной для небесного взора; и пока на противоположном склоне вовсю торжествовала жизнь, здесь, в глубокой тени, всё застыло мертвым льдом. Но даже там, где гора подставляла свои бока свету, природа оживала неохотно и с опаской. Мрак дышал слишком близко, отравляя сам воздух, и растения, несмотря на разлившееся в небе золото, не спешили просыпаться, чувствуя затаившуюся за хребтом угрозу. Всё живое инстинктивно держалось подальше. Чем дальше от этих мест, ближе к горизонту, тем щедрее становилась природа: там пышнее флора, там в многоголосии лесов скрывался богатый животный мир.

Но здесь, под нависшими скалами, вечно правила Тьма под неусыпным, ледяным присмотром своего хозяина, даже в этот набравший силу Месяц Света. Это был жуткий оазис, пахнущий смертью — лаборатория для создания сущностей, порождённых волей Лия. Они физически не выносили Света, но продолжали эволюционировать, побеждая этот недостаток.

Даже бесстрашные и могучие Горлы, великаны, не знающие равных в силе, предпочли покинуть эти края. Они переселились на далекие прибрежные утесы, как можно дальше, до границ, где камни переходят в безбрежные воды. Соленая вода никогда не манила их и даже внушала суеверный страх, но бескрайний океан казался им меньшим из зол по сравнению с той невыразимой угрозой, что медленно зрела в гнилой глубине болот. Они уходили не от страха перед Тьмой — они просто не желали гнить от скверны Лия.

Лий, рожденный когда-то в сердцах пятерых друзей, теперь стал полноправным Повелителем, и Месяц Мрака превратился в его личное, безраздельное время. А ведь всё начиналось почти незаметно — с крошечного, голодного энергетического паразита, едва способного на самостоятельную мысль. Долгое время всё шло своим чередом, и судьба мира послушно укладывалась в те нити, что сплетал Лий.

Но равновесие пошатнулось: на горизонте проявились воины Света, и выверенные планы повелителя оказались под угрозой. Аннамиэль, Дождик и Задира — трое, чьи судьбы сплелись в противовес Тьме. Близился час, когда им придется столкнуться в схватке с тем, кто не знает жалости.

Люцеллия была достойным противником. На противостояние с ней Лий шел естественно, по его собственному высокомерному соизволению. Но то, что в мире начнут рождаться другие силы Света — без его контроля, нарушая гармоничное равновесие и угрожая его господству, — стало для Творца полной неожиданностью.

Силуэт в кресле соткался заново, и на темном лице проступило подобие хищной человеческой улыбки. Это его не пугало. Напротив, игра наконец-то приобретала настоящий, великий азарт.