Колыбель Нила

Глава 1. Дар Итеру

Небо на востоке только начинало сереть, разбавляя ночную чернильную тьму. Великий Нил, кормилец и убийца, спал, укрытый плотным одеялом тумана. Было тихо, так тихо, что треск сухих веток в костре казался оглушительным.

— Спи, мое дитятко, спи, мой малыш... — песня лилась не голосом, а стоном, вплетаясь в шум прибрежного тростника. — Пусть сон твой тянется, как эта река...

Нехбет не чувствовала холода, хотя утренняя роса уже остудила песок. В её руках был глиняный сосуд, ещё хранящий последнее тепло. Всё, что осталось от маленькой жизни.

Она шагнула в воду. Итеру встретил её ледяным спокойствием. Вода коснулась лодыжек, коленей, холодом пробираясь к самому сердцу, которое, казалось, уже перестало биться.

— Солнце восходит и придаёт нам сил, Нил же молчит... — шептала она, глядя, как первый луч бога Ра, кроваво-красный и безжалостный, прорезает горизонт.

День начинался. Мир просыпался для жизни. Но для неё мир закончился вчерашней ночью.

Нехбет разжала пальцы. Глиняный горшок выскользнул и без всплеска исчез в мутной глубине. Течение подхватило пепел, унося его к предкам.

— О Всевышний! Пошли же мне знак! — крикнула она в пустоту, и эхо испуганной птицей метнулось над водой. — Забери его! Дай его душе то, что не смогла дать я... Дай же ему то, чего у меня больше нет!

Река молчала. Только вода мягко толкала её в бедра, словно приглашая. Нехбет закрыла глаза. Она сделала вдох — последний глоток воздуха, пахнущего илом и горем, — и шагнула вглубь, туда, где дно резко обрывалось вниз.

Воды Итеру сомкнулись над её головой, отрезая звуки, свет и боль. Течение, сильное и властное, подхватило легкое тело, закружило его, как сухой лист, и понесло прочь от родного берега, вниз по реке, туда, где золотые купола дворца блестели под набирающим силу солнцем.

***

К полудню жара стала невыносимой. Воздух дрожал над водой, искажая очертания пальм на том берегу.

В священной заводи дворцового сада было спокойнее. Здесь пахло цветущим лотосом и дорогими благовониями. Царица Бетреш опустила ладони в воду, смывая пот с лица, но прохлада не приносила облегчения. Её душа горела в лихорадке, такой же, какая сжигала её сына в царских покоях.

— Даруй ему жизнь... — шептали её губы, повторяя молитву в тысячный раз. — Что же ты так со мной, Великий? За что отнимаешь единственного?

Она подняла заплаканные глаза и замерла.

В густых зарослях папируса, запутавшись в жестких стеблях, что-то темнело. Сначала царице показалось, что это лишь почерневшая коряга, принесенная течением. Но затем она увидела руку. Бледную, почти прозрачную кисть, безжизненно лежащую на широком листе лотоса.

— Стража! — крик Бетреш разорвал сонную тишину сада. — Сюда! Немедленно!

Вода с тяжелым плеском вспенилась — стражники кинулись вброд, разбрызгивая ил. Обмякшее тело вытащили на раскаленные от солнца камни набережной. Девушка была мертвенно-бледна, её длинные мокрые волосы облепили лицо, словно тяжелая темная сеть.

Жрец-целитель, прибежавший на крик, упал на колени и прижался ухом к её груди. Тишина. Он с силой надавил на ребра. Раз. Другой.

Вдруг тело судорожно выгнулось. Девушка содрогнулась, извергая мутную речную воду, и сделала первый, хриплый, мучительный вдох.

Бетреш отступила на шаг, прижав ладонь ко рту. В её голове, заглушая шум крови, звучали слова старой легенды: «Живая душа умирающую спасет. И Нил священный благословит умирающую душу, да и оживёт она, умертвив ту живую...»

Сама река бросила эту девушку к ногам матери умирающего принца. Это не могло быть случайностью. Это был ответ.

***

Тронный зал был погружен в полумрак, лишь узкие полоски света падали сквозь высокие окна, выхватывая из темноты золотые маски на стенах. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным ладаном и властью.

Фараон и царица восседали на возвышении. Они казались не людьми, а статуями, высеченными из камня.

Внизу, на коленях, дрожала спасенная девушка. Ей дали сухую одежду, но её все ещё била крупная дрожь — не от холода, а от животного ужаса перед величием тех, кто смотрел на неё сверху.

Царь подался вперед. Его взгляд, тяжелый, как каменная плита, пригвоздил девушку к полу.

— Скажи свое имя, дитя.

— Нехбет... — едва слышно выдохнула она, склонив голову так низко, что лоб коснулся холодного пола.

— Нехбет. Знаешь ли ты, что ты была спасена моей Царицей? Знаешь ли, кому обязана своим дыханием?

Она молчала.

— Я расскажу тебе легенду, — голос Фараона стал громче, отражаясь от стен. — Жизнь, которую река забрала, но вернула по воле царской крови, более не принадлежит тебе.

Бетреш, сидевшая рядом, намертво сжала подлокотники трона. В её глазах застыл нездоровый блеск.

— Узри и ты, и все, кто тут стоит! — провозгласил Фараон. — Отныне твоя жизнь, которую мы вырвали у священной реки Итеру, принадлежит моему сыну Семерхету. Ему осталось видеть восход Великого Солнца лишь двадцать раз. Но ты... ты станешь его сосудом.

Нехбет подняла глаза. В них не было страха смерти. Там была лишь пустота той, кто уже перешагнул черту.

— Ты готова исполнить предначертанное? — спросил Царь.

— Царица, вы даровали мне новую жизнь... — её голос был тихим, ровным, словно шелест песка. — Так гласит легенда. Значит, я дарована вам. Я готова. Я сделаю всё, что требуют от нас Боги. Отныне моя жизнь принадлежит вашему сыну.

Фараон скривил губы. Он видел в этом покорность рабыни, но ему было плевать на её чувства. Главное — результат. Он резко встал, и его тень накрыла Нехбет.

— Раз так, то сын мой будет жить! А ты отдашь ему свою жизненную силу у Истока, там, где начинается Итеру! — закричал он, и голос его сорвался на визг фанатика. — Пусть все узрят это! Пусть гонцы несут весть во все концы наших земель! Пусть немедленно готовятся в путь!

Глава 2 . Золотая клетка

Тишина в тронном зале была тяжелой, неестественной, словно воздух здесь превратился в камень, давящий на плечи. Нехбет стояла на коленях, не смея поднять глаз, и видела перед собой лишь гладкие плиты холодного алебастра. Рядом с подолами расшитых золотом одеяний придворных её грязные, сбитые в кровь ступни казались оскорблением этому месту.

Она ждала приговора. Сердце билось где-то в горле, гулким эхом отдаваясь в ушах. Она искала смерти в темных водах Итеру, молила о покое, но её безжалостно вырвали из воды и бросили на эти каменные плиты, лишив даже права умереть.

Правитель уже отдавал приказы о сборах, когда его взгляд снова упал на сжавшуюся фигуру. — Она смердит тиной и гнилью, — брезгливо бросил он, отворачиваясь. — Недопустимо, чтобы Сосуд Жизни, дарованный самим Хапи, выглядел как кусок грязи. Умойте её!

— Она несет на себе печать великой реки, мой повелитель, — мягко, но с непререкаемой властью ответила царица Бетреш. — Я сама прослежу за тем, чтобы её подготовили к дороге. Встань!

От этого холодного приказа Нехбет попыталась подняться. Дрожащие руки скользили по каменным плитам, ноги не держали. Не дожидаясь, пока она упадет снова, две сильные служанки подхватили её под мышки. Они поволокли её прочь из тронного зала, словно жертвенное животное, следуя за мерным шагом царицы.

Дальше потянулись бесконечные коридоры. Глаза нарисованных богов следили за ней со стен, взвешивая её душу еще до того, как она предстала перед Осирисом. Когда тяжелые кедровые двери со скрипом распахнулись, Нехбет обдало густым, теплым паром, пахнущим лотосом и дорогими маслами.

Царская купальня. Святая святых женской половины дворца.

Здесь царил таинственный полумрак, разгоняемый лишь мерцанием десятков масляных светильников, расставленных в нишах. Стены были облицованы блестящими фаянсовыми изразцами цвета лазурита, создавая иллюзию ночного неба или морской глубины. В центре зала, в углублении, дымился бассейн. Вода в нем была не темной и страшной, как в Итеру, а прозрачной, маслянистой, пахнущей сандалом, лотосом и чем-то еще — терпким и невероятно дорогим.

— Разденьте её, — приказала Бетреш, опускаясь на низкое ложе, застеленное леопардовыми шкурами. В её унизанной перстнями руке тускло блеснула золотая чаша с вином. — Смойте с неё реку. Смойте с неё прошлое. Оставьте только имя Нехбет, чтобы мы знали, как звать ту, что отдаст свою жизнь за принца.

Служанки, не проронив ни слова, сорвали с Нехбет грубую, высохшую на солнце одежду. Ткань затрещала и упала к ногам грязной тряпкой. Девушка поежилась, обхватив себя руками за плечи, чувствуя себя обнаженной не только телом, но и душой. Её подвели к воде и жестко погрузили в тепло.

Вода обняла её, ласковая, плотная и мягкая. Нехбет закрыла глаза, подавляя всхлип. Ей казалось, что она снова тонет, но теперь это было сладкое, дурманящее погружение. Чьи-то сильные руки начали растирать её кожу жесткими волокнами и очищающей пастой из натрона. Они терли беспощадно, до красноты, словно хотели содрать вместе с грязью, илом и песком всю её прошлую жизнь, все её горести и воспоминания.

Бетреш наблюдала за ней поверх края чаши, как хищная птица наблюдает за движением в траве. Царица сделала медленный глоток — густое темное вино оставило на её губах кровавый след.

— Ты искала смерти, дитя? — спросила она. Голос царицы звучал тягуче, обволакивая сознание. Вопрос не требовал ответа. — Но смерть отвергла тебя. Выбросила на берег, отказавшись принять. Значит, ты принадлежишь не ей. Теперь ты принадлежишь мне. И моему сыну.

Одна из служанок, повинуясь кивку хозяйки, зачерпнула вина из кувшина и поднесла к губам Нехбет.

— Пей.

Это было вино, какого Нехбет никогда не пробовала. Не густое пиво бедняков, а напиток богов — терпкий, пряный, горячий. Он обжег пересохшее горло, ударил в голову, мгновенно разгоняя кровь, застывшую от ужаса. Нехбет закашлялась, капли вина потекли по подбородку, смешиваясь с водой купальни. Тепло разлилось по груди, и вместе с хмелем в неё вливалась чужая, подавляющая воля.

— Твоя прежняя жизнь осталась на дне реки, — продолжала царица, вставая и подходя к самому краю каменной купели. Она смотрела на Нехбет сверху вниз, и в её густо подведенных сурьмой глазах не было ни капли жалости, только холодный расчет. — Наследник умирает. Его Ка, его жизненная сила, слабеет с каждым вздохом, утекает, как песок сквозь пальцы. Твоя же Ка переполнена дикой мощью реки. Ты выжила там, где гибнут самые сильные воины. Мы перельем твою жизнь в него. Капля за каплей.

Бетреш с размаху поставила пустую чашу на столик с резким металлическим стуком, заставившим Нехбет вздрогнуть.

— Омойте её, — приказала царица. — Она должна распуститься, словно белый лотос на рассвете, прежде чем мы выжмем из него всю жизнь. Ни следа речного ила, ни единого грубого шрама.

Царица резко развернулась. Шаги её мягких кожаных сандалий по каменному полу звучали гулко, словно удары судьбы. Этот звук эхом отражался от влажных стен, удаляясь всё дальше, пока не стих за тяжелыми дверями, оставив Нехбет в полной власти безмолвных служанок.

Оставшись одни, женщины принялись за дело с удвоенным усердием. Нехбет позволила им делать с собой всё, что угодно. Воля к сопротивлению растворилась в вине и горячей воде. Её кожу натерли драгоценными маслами с ароматом горького миндаля и мирры, пока она не стала бронзовой, гладкой и сияющей. Ей расчесали спутанные волосы костяными гребнями, умастили их жиром, пахнущим голубым лотосом, и заплели в сложные косы. Наконец, на неё надели тончайший калазирис — полупрозрачное платье из беленого льна, которое стоило больше, чем жизнь простолюдина.

— Иди, — подтолкнула её в спину старшая служанка, когда приготовления были закончены. — В Сад Жизни. Он там. И помни: ты не говоришь, пока тебя не спросят. Ты не смотришь, пока тебе не позволят.

Дворец подавлял своим величием. Огромные колонны, похожие на связки папируса, уходили ввысь, теряясь в тенях потолка, расписанного золотыми звездами. Казалось, здесь даже воздух был другим — мертвым, каменным, пропитанным ладаном.

Но сад... Сад был иным.

Он встретил её душным, влажным ароматом и оглушительным звоном цикад. Это был оазис, созданный волей человека вопреки пустыне. Вдоль идеально ровных дорожек, посыпанных белым песком, росли священные сикоморы с раскидистыми кронами и стройные финиковые пальмы, чьи листья тихо шелестели на ветру. В воздухе висел сладкий, пьянящий запах цветущей акации и мандрагоры.

В центре сада располагался прямоугольный пруд, выложенный голубой плиткой. По водной глади скользили широкие листья кувшинок.

У самой кромки воды, в тени старого тамариска, сидел юноша.

Принц Семерхет.

Он сидел сгорбившись, безучастно глядя на свое отражение. Казалось, он вообще не здесь, не в этом мире. Его тонкие, бледные пальцы лениво крошили сухую лепешку в воду, но взгляд был устремлен куда-то сквозь стайку пестрых рыб, сквозь мозаичное дно, прямо в чертоги царства мертвых. Он не был похож на могучего воина или гордого наследника. Он был хрупок, словно вырезан из слоновой кости, и в этой хрупкости сквозила болезненная, увядающая красота.

Нехбет замерла, боясь сделать вдох. Она никогда в жизни не видела ничего подобного — ни этого сада, похожего на сон, ни человека, который казался частью этого великолепия, таким же дорогим и таким же одиноким.

Её босые ноги утопали в мягкой, ухоженной траве. Она сделала шаг, другой. Ветка хрустнула под ногой, но он даже не шелохнулся. Он не ждал никого. Ему было все равно.

— Здесь так красиво... — слова вырвались у неё сами собой, тихим, дрожащим от восторга и страха шепотом. Она забыла наставления служанки. — Я не думала, что на земле бывает такое место.

Семерхет медленно, словно преодолевая огромную тяжесть, повернул голову. Его глаза, неестественно огромные на исхудалом лице, густо подведенные сурьмой, скользнули по ней без всякого интереса. Он смотрел на неё не как мужчина на женщину, а как скульптор смотрит на кусок глины или как больной смотрит на очередное горькое снадобье.

— Красиво? — его голос был сухим, бесцветным, похожим на шелест песка. — Ты видишь красоту, потому что твои глаза привыкли к грязи. А я вижу лишь клетку. Только прутья у неё из золота и цветов, а стражи носят короны.

Он отвернулся обратно к пруду, мгновенно потеряв к ней интерес.

— Ты очередная знахарка? — бросил он в пустоту. — Или новая жрица, пришедшая петь молитвы над моим ещё теплым трупом? Матери всё не терпится испробовать новое средство.

Нехбет подошла ближе, забыв о страхе. В его абсолютном, ледяном равнодушии было что-то, что притягивало её, что-то родное. Отчаяние.

— Я не знахарка и не жрица, — тихо ответила она. — Я та, кого река вернула обратно, мой господин. Вы говорите о клетке... Но для тех, кто рожден в грязи и пыли, ваши золотые прутья — это райские врата. Свобода умирать от голода — слишком страшная цена за то, чтобы не носить корон.

Семерхет усмехнулся, и эта улыбка скривила его губы горечью, черной, как полынь.

— Райские врата... — повторил он, пробуя слова на вкус. — Какая ирония. Ты хотела умереть, но тебя вытащили за волосы, чтобы продлить мою агонию. А я хочу жить, я жажду сделать вдох без боли, но мое тело рассыпается в прах, предавая меня каждую секунду. Боги смеются над нами обоими, девочка из тростника. Слышишь их смех в шелесте листьев?

Он бросил последний кусок хлеба в воду. Рыбы тут же накинулись на корм, яростно вспенивая идеальную, зеркальную гладь пруда, разрушая покой.

— Садись, — бросил он, не глядя на неё, и жестом указал на траву рядом с собой. — Раз уж ты здесь, и раз уж ты, кажется, не собираешься твердить мне о воле богов... Посиди. Посмотри на этот «рай», пока у тебя есть глаза, чтобы видеть его свет. Скоро сумерки, и демоны пустыни придут за нами обоими.

Глава 3. Одна клетка на двоих

Пробуждение было обманчиво мягким, словно черные воды реки наконец отпустили её, выбросив на теплый песок. Нехбет открыла глаза, по привычке сжимаясь в ожидании ледяного течения и острых камней, вспарывающих кожу. Но вместо этого над ней колыхался балдахин из тончайшего льна, расшитый золотыми пчелами и цветами лотоса.

Воздух был тяжелым, душным от густого аромата смол, мирры и голубого лотоса — так пахли алтари богов и залы бальзамировщиков. Тишина звенела в ушах, словно пески пустыни в полдень.

«Я мертва», — пронеслась первая мысль, на удивление спокойная и ясная. — «Черный Шакал пришел за мной в пучине. Моя душа покинула тело и улетела к Неразрушимым Звездам Запада, где больше нет ни боли, ни темной воды».

Она приподнялась на локтях. Её тело, еще вчера избитое камнями и истерзанное жадным течением, больше не ныло. Кожа была неестественно гладкой, щедро умащенной священными маслами, словно подготовленная к вечному сну, и укрытая белыми одеждами. Она провела ладонью по ложу — ткань была прохладной, как утренняя гладь реки, под которой таятся крокодилы.

— Значит, Владыка Инпу уже взвесил мое сердце на своих весах, — прошептала она пересохшими губами. — И оно оказалось легче пера Истины...

— Твое сердце все еще бьется в мире живых, Нехбет. И оно больше не принадлежит тебе, — разрезал тишину голос, вдребезги разбивая иллюзию покоя.

В дверях стояла служанка — та самая, что вчера безжалостно растирала её окоченевшее тело до красноты.

— Вставай. Царица ждет.

Реальность обрушилась на неё тяжестью каменного свода. Это был не рай. Это была золотая клетка, о которой говорил принц.

***

Покои царицы Бетреш напоминали святилище. Окна были завешены плотными тканями, не пропускающими зной, и лишь мерцание масляных ламп выхватывало из полумрака статуи богинь-защитниц.

Царица сидела на низких подушках, и сейчас, без свиты и яркого света, она казалась старше и... уязвимее. В её глазах, обычно холодных, как драгоценные камни, застыла древняя, невыплаканная боль. Она жестом велела Нехбет опуститься на ковры рядом с ней.

— Ты думаешь, почему я выбрала тебя? — начала Бетреш, не сводя взгляда с пламени масляного светильника. — Почему я, Великая Царская Супруга, доверила жизнь единственного сына безродной утопленнице?

Нехбет покачала головой, не смея ответить.

— Много лет назад я была такой же, как ты, — голос царицы стал глухим, словно она говорила сама с собой. — Сирота, чьих родителей забрал черный мор — дыхание гневной Сехмет. Я не знала, кто я, и жила милостью жрецов, пока Фараон не увидел меня. Он взял меня, совсем юную, не спрашивая согласия, и запер в этом дворце. Я была одна, окруженная золотом и ядовитой завистью гарема.

Бетреш с такой силой стиснула лежащий на груди золотой анкх, что его края болезненно врезались в ладонь.

— Когда родился Семерхет... О, это был день великого ликования для Обеих Земель и великого страха для меня. В первую же ночь, когда я качала колыбель, в покои вошел Некто. Я не видела его лица — оно было скрыто маской шакала, а может, это была сама тень. Он не был человеком.

Нехбет затаила дыхание. Воздух в комнате, казалось, стал холоднее.

— Он склонился над младенцем, — продолжала царица шепотом, от которого мороз шел по коже, — и произнес пророчество, ставшее проклятием: «Сын твой рожден для величия, но тень идет по его следам. Как только рука его окрепнет, чтобы удержать скипетр власти, а сердце познает любовь женщины, правосудие настигнет его. Он не сможет скрыться от кары богов за грехи отцов и будет убит».

Бетреш замолчала, переводя дыхание, словно эти слова физически душили её.

— Я молила, я предлагала свою жизнь взамен. И тогда Тень ответила: «Лишь душа, отвергнутая смертью, может обмануть судьбу. Жизнь, вырванная у Итеру, станет щитом».

Она резко повернулась к Нехбет и схватила её за руку. Пальцы царицы были ледяными.

— Ты — мой ответ, Нехбет. Ты та, кого река забрала, но вернула. Двадцать семь лет я ждала этого знака. Двадцать семь лет я смотрела, как мой сын угасает, зная, что каждый день приближает его к концу. Ему осталось двадцать восходов солнца до коронации. И до смерти. Если мы не проведем ритуал.

— Я готова, — тихо ответила Нехбет. — Моя жизнь пуста. Если она может стать щитом для другой... берите.

Царица кивнула и поднялась.

— Идем. Нас ждут.

***

Они спускались долго, по винтовой лестнице, выбитой прямо в толще скалы под дворцом. Воздух здесь был спертым, пахло сыростью, затхлой землей и старым ладаном. С каждым шагом тьма сгущалась, давя на плечи.

Они вышли в круглую залу с низким потолком. Стены были глубоко испещрены защитными иероглифами, заполненными красной киноварью — в неверном свете факелов казалось, что знаки пульсируют, словно живые раны. В центре стоял черный обсидиановый алтарь.

Там уже ждали двое.

Они вышли в круглую залу с низким потолком. Стены были глубоко испещрены защитными иероглифами, заполненными красной киноварью — в неверном свете факелов казалось, что знаки пульсируют, словно живые раны. В центре стоял черный обсидиановый алтарь.

Рядом с алтарем возвышалась фигура в черном одеянии. Это был не обычный жрец в белом льне. Этот человек был закутан в плотную черную ткань, глубокий капюшон полностью скрывал его лицо, оставляя видимым лишь жесткий, волевой подбородок.

— Это Камен, — представила его Бетреш. В её голосе звучало странное почтение. — Он будет проводником.

Мужчина медленно повернул голову. Он не произнес ни слова, лишь едва заметно кивнул. Ему было около двадцати восьми лет — ровесник Семерхета, но от него исходила сила, древняя и пугающая, словно он прожил сотни жизней среди песков.

— Когда-то он бегал по нашим садам вместе с моим сыном, — прошептала царица на ухо Нехбет, пока они подходили ближе. — Они были неразлучны. Но потом Камен исчез. Он ушел в пустыню искать истину, которую не преподают светлые жрецы Ра. Он вернулся лишь недавно, овладев Хека — первозданной магией.

Нехбет взглянула на Семерхета. Принц смотрел на своего друга детства странным взглядом — в нем мешались узнавание, тоска и страх. Камен же оставался неподвижен, как изваяние из тени

Проводник сделал жест рукой, приглашая их к алтарю. Его движения были скупыми и резкими.

— Начнем, — сухо бросил он. Голос его был низким, лишенным эмоций, как треск сухого дерева в огне.

Семерхет неохотно подошел к камню. Нехбет встала напротив. Между ними, как вестник самой Тьмы, встал Камен.

Он достал из складок черной одежды изогнутый нож, высеченный из матового черного кремня.

— Кровь к крови. Дыхание к дыханию, — произнес Камен. Это была не молитва, а приказ.

Он резко полоснул по ладони Семерхета. Принц даже не поморщился, глядя, как темные капли падают в каменную чашу на алтаре. Затем Камен повернулся к Нехбет. Она протянула руку, и холодный кремень обожгло кожу. Её кровь, яркая и живая, хлынула в чашу, смешиваясь с кровью принца.

Камен начал читать заклинание на древнем, забытом наречии, слова которого звучали как шипение пустынных гадюк и вой песчаной бури. Тени в зале задрожали, вытягиваясь к алтарю.

Нехбет почувствовала, как голова кружится. Ей показалось, что из чаши поднимается невидимая, обжигающая нить, намертво связывающая её с умирающим принцем.

— Теперь вы — одно, — произнес Камен, опуская капюшон чуть ниже, хотя его глаза и так были надежно скрыты тенью. — До последнего восхода.

Семерхет поднял взгляд на Нехбет. Впервые сквозь холодное безразличие в его глазах промелькнуло что-то живое. Не благодарность, нет. Горькое понимание того, что теперь они оба заперты в одной клетке, ключ от которой держит человек в черном.

Глава 4. Город Золотых Песков

Город Золотых Песков не спал. Казалось, весть о том, что принц отправляется к Истоку за исцелением, превратила улицы в бурлящий котел. Но народ не скорбел — народ ликовал, ибо жрецы объявили этот день днем милости богов.

Когда тяжелые дворцовые ворота отворились, на Нехбет обрушилась волна звуков и запахов. Били барабаны, обтянутые кожей гиппопотама, визжали тростниковые флейты, звенели систры. Воздух был плотным от пыли, запаха жареного мяса, дешевого пива и пота тысяч тел.

— Они празднуют, — раздался рядом спокойный, чуть насмешливый голос Семерхета. — Посмотри на них. Они думают, что я иду за чудом.

Принц шел рядом с ней. Сегодня на нем не было тяжелых церемониальных одежд. Простой походный хитон из дорогого льна открывал руки и плечи, и Нехбет впервые заметила, насколько он был красив. Болезнь истощила его, заострила черты лица, сделав их похожими на лик бога, высеченный из мрамора, но в движениях все еще угадывалась скрытая грация хищника. Золотые браслеты на его запястьях ловили солнечные лучи, но глаза оставались темными, как омуты.

Вокруг них кольцом шли стражники, копьями раздвигая толпу, создавая островок тишины в океане шума. Чуть позади, словно тень, скользил Камен. Его лицо по-прежнему скрывал капюшон, но толпа инстинктивно шарахалась от него, чувствуя исходящую от черной фигуры тяжелую ауру Хека.

— Разве вы не верите в чудо, мой господин? — спросила Нехбет, стараясь не отставать. Она с жадностью рассматривала город: лавки с пестрыми тканями, танцовщиц, извивающихся под ритм глиняных барабанов , детей, кидающих цветы под ноги процессии. Для неё это было похоже на сон.

Семерхет посмотрел на нее. В его взгляде промелькнул интерес — не к её телу, а к её наивности, такой чистой и редкой в этом мире.

— Чудеса — это сказки для тех, кто боится темноты, Нехбет, — ответил он, лениво махнув рукой приветствующей толпе. Жест был отточен годами, но в нем сквозила усталость. — Я устал от ритуалов. Всю мою жизнь меня мажут маслами, окуривают травами, читают надо мной свитки... Я как жертвенный бык, которого слишком долго ведут на убой. Иногда мне кажется, что смерть была бы честнее.

Он замолчал, глядя куда-то поверх голов людей.

— А знаешь, почему я согласился на этот путь? Не ради жизни. А ради того, чтобы увидеть мир за стенами дворца. Хотя бы раз. Вдохнуть настоящую свободу

Нехбет увидела, как его губы тронула едва заметная улыбка. Семерхет чуть повернул голову назад, встретившись взглядом с Каменом. Жрец ничего не сказал, его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках его глаз, там, где залегли тени от капюшона, Нехбет заметила ответный проблеск. Это был немой диалог двух людей, знающих друг о друге то, что скрыто от остальных. Камен чуть приподнял бровь, и Семерхет едва слышно хмыкнул, словно вспомнив какую-то старую, только им двоим понятную шутку из прошлого, когда они были просто мальчишками, бегающими по саду, а не Принцем и Жрецом.

— Твой друг... Он пугает меня, — призналась Нехбет, понизив голос.

— Камен? — Семерхет снова стал серьезным. — Он единственный в этом городе, кто не пытается получить от меня золото или власть. Он ищет истину. А истина часто бывает пугающей. Не бойся его. Пока я рядом, его Хекка тебя не тронет.

Они прошли через рыночную площадь. Люди бросали к их ногам пальмовые ветви. Нехбет вдруг почувствовала себя странно — она, простая девушка, шла рядом с сыном Солнца, и народ приветствовал её так же, как его. Это пьянило сильнее вина.

— Расскажи мне, — вдруг попросил Семерхет, когда шум немного стих. — Каково это — жить там, внизу? Сама добывать себе еду, не знать, наступит ли завтра? Ты была счастлива в своей нищете.

— Счастье не зависит от золота, господин, — тихо ответила она. — Я любила реку. Любила ветер в тростнике. Но страх голода... он съедает душу быстрее, чем болезнь.

Семерхет кивнул, словно ожидая такого ответа.

— Значит, мы похожи. Тебя съедал голод, а меня — пресыщение и ожидание конца. Мы оба узники, Нехбет. Просто клетки у нас разные…

Они подошли к Вратам Пустыни — огромной арке из желтого песчаника, за которой кончался город и начиналось бесконечное море дюн. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пески в цвет крови и золота.

Караван был готов. Рабы суетились вокруг упрямых вьючных ослов, закрепляя на них тяжелые шатры и бурдюки с водой. Животные недовольно ревели, чувствуя долгий путь. Воины проверяли оружие.

У самых ворот царицу ждали открытые золотые носилки. Бетреш не плакала. Она стояла у их подножия прямая, как струна, сжимая в руках амулет в виде ока Гора.

— Идите, — сказала она, когда Семерхет подошел к ней. Она коснулась его щеки, затем перевела горящий взгляд на Нехбет. — Помни свой долг. Твоя жизнь — это его жизнь

— Я помню, Великая, — склонила голову Нехбет.

Высоко над ними, на широком балконе дворцовой башни, виднелась одинокая фигура. Фараон. Он не спустился проститься. Он стоял неподвижно, крошечный на фоне гигантских колонн, и смотрел вниз, как бог смотрит на муравьев. Ему было все равно, вернется сын или нет. Для него Семерхет уже был частью истории, строчкой в летописи.

— Пора, — произнес Камен. Это было первое слово, которое он произнес за весь день. Его голос прозвучал как удар камня о камень.

Семерхет шагнул к огромному паланкину из черного дерева, который держали на плечах двенадцать немых рабов. Камен бесшумно занял место в своих носилках, скрытых темными тканями. Нехбет помогли подняться в отдельный паланкин, замыкающий царскую процессию. Позади них выстраивался караван: сотни вьючных ослов и вереницы слуг, груженных тяжелыми шатрами и припасами.

Ворота со скрипом отворились...

Семерхет обернулся в последний раз. Не на дворец, не на отца. Он посмотрел на шумный, веселый Город Золотых Песков.

Глава 5. Посланец Дешрет

Пустыня не прощает слабости. Это Нехбет поняла уже к полудню. Солнце здесь было не милосердным божеством, дарующим жизнь, а расплавленным медным молотом, бьющим точно в темя. Город Золотых Песков окончательно утонул в дрожащем мареве за спиной, и теперь их мир сжался до узкой тропы посреди океана огня и песка, который, казалось, тихо шипел, словно потревоженная кобра.

Караван двигался мучительно медленно. Стражники, закутанные в плотные льняные ткани по самые глаза, хранили угрюмое молчание, экономя каждую каплю влаги в дыхании. Вьючные ослы ступали тяжело, их копыта тонули в раскаленной пыли, а мерный стук поклажи действовал на нервы сильнее, чем гомон торговцев на шумных пристанях Нила.

Вдруг Камен, шедший впереди своих носилок, чтобы лично осмотреть тропу, резко вскинул руку. Его высокая, сухая фигура, окутанная черным плащом, застыла, словно изваяние. В этом жесте было столько властности, что процессия замерла мгновенно.

Там, в тени сухих веток, лежал маленький комочек меха. Огромные, несоразмерные телу уши слабо подрагивали. Это был фенек — пустынный лис. Он был совсем крошечный, истощенный, и, похоже, отбился от матери. Зверек даже не пытался бежать; он лишь тяжело дышал, прикрыв глаза, ожидая конца.

Один из стражников усмехнулся:

— Оставьте падаль стервятникам, господин жрец. К вечеру он сдохнет.

Камен медленно повернул голову к стражнику. Под капюшоном сверкнули глаза.

— В пустыне каждая жизнь священна, ибо она — исключение из правила смерти.

Он достал кожаный бурдюк с водой, налил немного на ладонь и поднес к мордочке лисенка. Тот сначала не шевелился, но, почуяв влагу, слабо лизнул шершавым языком мокрую кожу. Жрец что-то прошептал — снова эти странные, гортанные звуки, от которых вибрировал сам воздух. Хекка. Древняя магия сорвалась с его губ. Камен погладил зверька между огромных ушей, и Нехбет показалось, что от его длинных пальцев во тьму капнул тусклый, серебристый свет. Лис вдруг открыл глаза, встряхнулся и, к удивлению, всех, неуверенно встал на лапы.

— Возьми его, — Камен подошел к паланкину Нехбет и протянул ей зверька. — Он легкий. Не утяжелит твой путь, но согреет душу.

Нехбет приняла теплый комочек. Лис тут же свернулся у неё на коленях, спрятав нос в пушистый хвост.

— Как мы назовем его? — спросила она, улыбаясь впервые за этот долгий день.

— «Ветер», — ответил Семерхет, подходя ближе. — Потому что он такой же неуловимый и живучий.

***

Вечер принес долгожданную прохладу. Небо, еще недавно белое от жара, теперь наливалось глубоким индиго, и на нем, одна за другой, вспыхивали мириады звезд — таких ярких, каких никогда не увидишь в городе.

Лагерь разбили в низине между дюнами, чтобы укрыться от ночного ветра. Трещал костер, пахло жареными лепешками и сладким чаем. Стража держалась поодаль, давая господам возможность побыть одним.

Нехбет кормила Ветра кусочками мяса, а зверек забавно фыркал, хватая еду. Камен сидел чуть в стороне, глядя на огонь, но теперь, в кругу света, он казался менее пугающим. Он снял капюшон, и ветер трепал его короткие черные волосы.

— Почему ты ушел? — вдруг спросила Нехбет, глядя на жреца. — Принц рассказывал в пути, ты был другом его детства. Зачем ты променял мягкие подушки дворца на этот песок?

Камен помолчал, вороша угли палкой.

— Дворец был такой же сиротской обителью для меня, как и хижина для тебя, — начал он, и его голос зазвучал неожиданно мягко, словно он рассказывал сказку. — Я не знал своих родителей. Я рос тенью принцева величия. Но однажды... мне приснился сон.

Семерхет, лежавший на ковре и глядевший в небо, повернулся к другу, внимательно слушая. Видимо, даже он не знал всей истории.

— Меня звали, — продолжил Камен. — Голос был не человеческий. Он звучал как шорох песка, как треск камней на ночном морозе. Это был Хонсу, Владыка Ночного Неба и Пожиратель Сердец. Он пришел ко мне во тьме лунного затмения и сказал, что моя сила — не в мече и не в свитках, а в Хекка — в первобытной магии, что течет под кожей этого мира. Я проснулся и понял, что стены дворца душат меня. Я ушел в ту же ночь.

Он обвел рукой бескрайние дюны, тонущие в темноте.

— Я скитался семь лет. Я учился читать следы ветра, находить воду там, где виден лишь камень. Пустыня стала моим домом. Я знаю, как поет бархан перед бурей и как молчит скорпион перед ударом. Я вернулся, потому что зов изменился. Теперь он вел меня к Семерхету.

Принц хмыкнул, и в его глазах заплясали отблески костра.

— Помнишь, как мы «скитались» раньше? — спросил Семерхет с улыбкой. — Когда нам было по десять лет. Мы сбежали через окно купальни, чтобы посмотреть на состязания борцов в Нижнем Городе.

Камен едва заметно улыбнулся уголком рта.

— Помню. Ты упал в чан с краской в квартале кожевников. Мало того, что ты был синим три дня, от тебя еще и несло тухлятиной и верблюжьей мочой так, что слуги падали в обморок!

— А ты порвал тунику и пытался заклеить её смолой, чтобы наставник не заметил! — рассмеялся принц. Смех был хриплым, но искренним. — Мы вернулись во дворец, грязные, вонючие, ободранные... Мать встретила нас в саду. Я думал, она прикажет нас выпороть.

— А она лишь вздохнула, — подхватил Камен, — и сказала: «Грязь можно смыть, но глупость въедается навечно. Идите мыться, герои». И дала нам фиников.

Они оба замолчали, глядя в огонь. Нехбет видела, как на мгновение исчезли титулы, исчезла магия и смертельная болезнь. Перед ней сидели просто двое мужчин, связанных памятью о времени, когда мир был простым и ярким.

— Хорошее было время, — тихо сказал Семерхет, и улыбка сползла с его лица, уступая место привычной тоске. — Жаль, что оно утекло, как вода.

— Вода возвращается дождем, — философски заметил Камен, снова накидывая капюшон. — Ложитесь спать. Завтра мы входим в Земли Тишины. Там даже ветер боится шуметь.

Глава 6. Первый зов Теней

Дни слились в тягучую, раскаленную бесконечность. Чем дальше караван уходил на юг, тем страннее становилась пустыня. Золотистый, привычный глазу песок сменился серым, словно пепел остывшего костра. Дюны здесь не перекатывались мягкими волнами, а вздымались острыми, ломаными гребнями, напоминая хребты гигантских, давно умерших чудовищ.

Но страшнее всего была тишина. Она давила на уши, плотная и вязкая. Здесь не пели птицы, не стрекотали насекомые. Даже ветер, поднимая вихри пыли, не выл, а лишь беззвучно толкал путников в спину. Фенек Ветер, обычно любопытный, теперь не высовывал носа из складок одежды Нехбет, мелко дрожа. Ослы ступали осторожно, прядая длинными ушами, их темные глаза были расширены от животного ужаса.

Семерхет ехал молча, ссутулившись на спине своего осла. Еще пару дней назад, когда серые дюны стали слишком крутыми, а песок — вязким, ему и Камену пришлось покинуть свои паланкины. Теперь изможденные носильщики несли лишь носилки Нехбет — драгоценный живой сосуд требовалось сберечь любой ценой. Казалось, эта мертвая тишина высасывала из принца последние силы быстрее, чем болезнь.

— Почему здесь так тихо? — шепотом спросила Нехбет, не в силах больше терпеть это безмолвие. Её собственный голос прозвучал глухо, словно она говорила под водой. — Даже песок не шуршит под копытами.

Камен придержал своего крупного вороного осла. В неизменном черном плаще жрец казался мрачной тенью на фоне пепельных песков. Он выглядел напряженным, его взгляд скользил по вершинам серых дюн, выискивая невидимую угрозу.

— Мы вошли в Земли Тишины, — произнес он, не оборачиваясь. — Это шрам на теле мира, Нехбет. Древние свитки говорят, что тысячи лет назад здесь произошла битва богов с тем, что не имеет имени. Столько божественной крови пролилось в этот песок, что сама земля оглохла и онемела от боли.

Он повернулся к спутникам, и лицо его было мрачным.

— Здесь законы мира истончаются. Здесь нет эха. Молитвы здесь не слышны небесам. Это место, где реальность зыбка, как мираж. Все, что вы увидите или услышите здесь — может быть правдой, а может быть ловушкой вашего разума. Держитесь ближе друг к другу. И что бы ни случилось — не откликайтесь, если услышите знакомые голоса из пустоты.

Земли Тишины не просто молчали — они слушали. Казалось, сам воздух здесь, серый и неподвижный, был соткан из тысяч невидимых ушей, ловящих каждый вдох, каждый удар сердца. Песок под копытами вьючных ослов и мозолистыми ногами носильщиков был не золотым, как у родных берегов Итеру, а мертвенно-бледным, похожим на прах сожженных костей.

Лицо Семерхета, обычно скрывающее эмоции под маской царственного безразличия, теперь было открытым и уязвимым. Боль, живущая в его груди, отступила на время, уступив место странной, лихорадочной ясности.

Он повернул голову к паланкину, где покачивалась Нехбет. Девушка смотрела на горизонт расфокусированным взглядом, прижимая к груди спящего фенека.

— Нехбет, — негромко позвал принц. В этой ватной тишине его голос прозвучал неестественно громко. — Скажи мне... что ты помнишь о своей жизни до? До того, как попала во дворец?

Девушка вздрогнула, словно проснувшись от сна. Она перевела взгляд на принца.

— До? — переспросила она, и на её лбу пролегла тонкая морщинка усилия. — Я помню... тяжесть. Помню бесконечную работу. Глину под ногтями.

— А семью? — Семерхет пытливо вглядывался в её черты. — У тебя были дети или братья? Родители? Жрецы говорили, что нашли тебя на берегу, полубезумную, шепчущую чье-то имя.

Камен, ехавший чуть впереди, не обернулся, но его спина под плотной тканью черного плаща напряглась. Он слушал. Его вороной осел прядал ушами, нервно переступая через гребни серых барханов.

Нехбет закрыла глаза. Она попыталась заглянуть в темный колодец своей памяти, но там, в глубине, стоял густой туман.

— Нет... — прошептала она неуверенно. — Я не помню детей, семью, родителей. Я не помню огня, о котором шептались служанки. Я помню только... воду.

Ее голос стал тихим, вибрирующим от пережитого ужаса, который она не могла осознать до конца.

— Я помню холод. Темный, обволакивающий холод Итеру. Вода была повсюду. Она входила в горло, в легкие, но не убивала, а звала. Она тянула меня вниз, в ил, в темноту, где живут рыбы, не знающие света. Я тонула, мой господин. Я точно знаю, что я умерла там, в реке. Вода забрала меня. А потом... потом я открыла глаза на песке, и надо мной стояли ваши стражники.

Семерхет переглянулся с Каменом. Жрец по-прежнему молчал, но его пальцы, сжимающие поводья, побелели. Он знал правду — правду о священном безумии, о жертве, принесенной в огне, которую разум Нехбет милосердно стер, оставив лишь ощущение водной бездны. Но он промолчал. Некоторые двери лучше не открывать.

И в этот момент мир изменился.

Сначала исчезли тени. Солнце, висящее в зените, вдруг подернулось мутной пеленой, словно глаз мертвеца катарактой. Серый песок под ногами начал куриться, поднимаясь вверх тонкими струйками, хотя ветра не было.

Семерхет вдруг схватился за голову. Крик застрял у него в горле, превратившись в сдавленный хрип.

— Он здесь... он пришел...— выдохнул принц, сползая на песок.

Он рухнул, свернувшись клубком, и Нехбет, вскрикнув, выпрыгнула из паланкина, бросившись к нему.

— Господин! Что с вами?!

Его глаза были широко распахнуты, и в них плескался первобытный ужас. Он видел то, чего не видели другие.

Для стражников и Нехбет пустыня была пуста. Но для Семерхета, стоящего одной ногой в Дуате, барханы ожили. Из серого марева, из трещин в пространстве, к нему тянулись длинные, изломанные тени. Они не падали от предметов — они существовали сами по себе. Высокие, безликие фигуры в лохмотьях мрака.

— Уходи! — кричал Семерхет пустоте, закрываясь руками. — Еще не время! Ты обещал мне срок!

— Встать в круг! — голос Камена ударил как гром.

Жрец спрыгнул со своего вороного осла. Его лицо, обычно спокойное, исказилось от напряжения. Он чувствовал Его. Того, кто ходит по пятам за проклятыми. Холод, исходящий от сущности, пробирал до костей сквозь жару пустыни.

Ветер ударил внезапно. Это была не просто буря — это был гнев самой земли. Серый песок взвился стеной, закрывая небо. Видимость исчезла мгновенно. Вой ветра напоминал стоны тысяч грешников.

— Защищайте Принца! — заорал начальник стражи, выхватывая тяжелый медный топор.

Но сражаться было не с кем.

Один из воинов вдруг замер. Его глаза остекленели, он выронил копье и, словно марионетка с перерезанными нитями, шагнул прямо в вихрь.

— О, великие Боги... — прошептал он и исчез в серой мгле. Через секунду ветер выплюнул его тело — иссушенное, словно мумия, пролежавшая в песках века.

Второй стражник упал на колени, хватаясь за горло, из которого хлестала не кровь, а черный песок. Буря пожирала их. Земли Тишины брали свою плату.

— Хекка! — взревел Камен.

Он встал над лежащим Семерхетом и прижавшейся к нему Нехбет. Жрец вскинул руки, и полы его черного плаща затрепетали, как крылья ворона. Он начал говорить, но это был не язык людей. Это были гортанные, резкие звуки, от которых вибрировали зубы. Слова власти. Слова, которыми боги творили мир.

Вокруг Камена воздух начал сгущаться. Золотые иероглифы вспыхнули прямо в воздухе, выжигаясь в пространстве. Анкх. Джед. Уас. Символы жизни, стабильности и силы. Они закружились хороводом, создавая полупрозрачный купол, отсекающий ярость бури.

— Он пришел за ним! — прокричал Камен, стараясь перекричать вой ветра. Его глаза светились потусторонним фиолетовым светом. Пот градом катился по его лицу. — Держи его, Нехбет! Не дай ему уйти в тень! Я не удержу барьер вечно!

Семерхет бился в конвульсиях. Его душа рвалась из тела, притягиваемая магнитом смерти. Тени, которые видел только он, уже просочились сквозь песок внутрь круга. Костлявая рука, сотканная из мрака, тянулась к сердцу принца.

Камен сделал резкий жест, словно разрубая невидимую нить. Из его ладоней вырвался сноп ослепительно-белого света. Ударная волна магии отбросила тень назад.

— Ты не получишь его сегодня! — промолвил жрец. — Именем Ра, я закрываю врата!

Снаружи купола бушевал ад. Крики последних стражников затихли. Остались только они трое и маленький лис, зарывшийся в складки платья Нехбет. Барьер Камена трещал под ударами черного ветра, но держался.

Постепенно, спустя, казалось, вечность, вой начал стихать. Тени растворились, втянулись обратно в серый песок. Семерхет перестал биться и затих, тяжело, со свистом втягивая воздух.

Жрец опустил руки. Иероглифы погасли. Камен пошатнулся и упал на одно колено, тяжело дыша. Магия выпила его силы.

— Ушел... — тихо произнес он. — На этот раз.

Вокруг царила смерть. Каравана больше не было. Вьючные ослы разбежались или погибли. Стражники стали частью барханов.

Нехбет сидела на песке, укачивая голову принца на своих коленях. Семерхет был бледен как полотно, его лоб горел, но он был жив. Он открыл глаза — мутные, полные страдания.

— Я видел... — прошептал он, сжимая руку девушки так, словно она была единственной нитью, удерживающей его в мире живых. — Я видел край... Там нет ничего. Только холод.

— Тише, мой господин, тише, — Нехбет гладила его по мокрым от пота волосам. Её сердце колотилось как пойманная птица, но руки были нежными и спокойными.

Солнце начало садиться, окрашивая страшную серую пустыню в багровые тона. Нужно было успокоить его, вернуть его разум из той бездны, куда он заглянул. И тогда, инстинктивно, повинуясь древнему женскому зову, она начала петь.

Это была не дворцовая песня. Это был напев, который матери в деревнях на берегу реки напевают своим детям, чтобы отогнать ночные кошмары.

— Спи, дитя великой Реки, — тихо запела она. Её голос, чистый и немного дрожащий, поплыл над мертвым песком, сплетаясь с остатками магии Камена.

— Воды черные глубоки,

Но Итеру тебя хранит,

Колыбель твою качнет гранит.

Семерхет смотрел на нее снизу вверх. Боль в его глазах медленно угасала, уступая место покою.

— Пусть пустыня воет злая,

Ты закрой глаза, родной.

Там, где лотос расцветает,

Обретешь ты свой покой.

Камен, сидящий поодаль, поднял голову. Он смотрел на них — на обреченную душу, ставшую защитницей, и на принца, ставшего ребенком. В этом было больше магии, чем во всех его заклинаниях.

— Я с тобой, пока свет не стает, — пела Нехбет, и слеза скатилась по её щеке, падая на лоб принца. — Я дана тебе судьбой.

Спи, мой принц, спи, мой свет.

Смерти нет. Смерти нет...

Дыхание Семерхета выровнялось. Веки его отяжелели и закрылись. Он уснул, впервые за долгие месяцы — без боли, убаюканный голосом той, что не помнила своего прошлого, но спасала его будущее.

В Землях Тишины наступила ночь.

Был лишь один вопрос, а дальше что ?

Глава 7. Призрачные земли

Тишина здесь имела вес. Она наваливалась на плечи тяжелее храмовых плит, забивала уши незримой ватой, просачивалась под кожу вместе с серым, мертвенным холодом.

Камен сидел неподвижно, скрестив ноги, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Тонкая струйка крови, уже засохшая, чернела дорожкой от ноздри к верхней губе, но у него не было сил даже стереть её. Магический барьер, который он держал всю ночь, выпил его почти до дна. Хека — великая магическая сила — не давалась даром. Она была ростовщиком, самым жадным из всех, что существовали в обоих мирах. За каждую каплю силы она требовала литр жизни.

Он перевел тяжелый взгляд на спящих.

Семерхет лежал, уткнувшись лицом в колени девушки, раскинув руки, словно сломанная кукла. В этом тусклом, бестеневом свете, который сочился с неба цвета старого пепла, принц казался совсем юным. Не надменным наследником трона, не воином, а тем мальчишкой, с которым они когда-то, целую вечность назад, гоняли мяч из папируса по внутренним дворам дворца.

Тогда они были равны. Два смеха, сливающихся в один под жарким солнцем. Сын фараона и обычный дворовый мальчишка.

Камен криво усмехнулся, и губа треснула, отозвавшись острой болью. Равны... Какая глупость. Даже тогда Семерхет был золотом, сияющим и теплым, к которому тянулись все. А Камен был его тенью. Тенью, которая становилась всё длиннее и чернее, пока не поглотила его целиком.

Он прикрыл глаза, откидывая голову на шершавый камень скалы. Воспоминание, которое он гнал от себя годами, вдруг нахлынуло с ясностью галлюцинации. Может, виной тому было истощение, а может — само это проклятое место, где прошлое и настоящее сплетались в тугой узел.

Ему было двенадцать.

В тот день они с Семерхетом сбежали с урока письма. Семерхет хотел посмотреть на священных крокодилов, которых кормили жрецы Себека, но Камен свернул не туда. Или его кто-то позвал?

Он помнил запах вековой пыли и сухих трав. Запретная секция храмовой библиотеки, куда ученикам вход был заказан под страхом плетей. Но любопытство жгло сильнее страха. Камен помнил, как его пальцы коснулись старого, почерневшего от времени свитка. Он не искал власти. Он просто хотел знать.

В тот момент, когда он развернул папирус, мир вокруг исчез.

Не было ни стен, ни запаха пыли. Была только Бездна. Она пахла озоном перед грозой и гнилой водой. Хека не вошла в него мягким потоком, как описывали в свитках для новичков. Нет. Она ударила его, как разъяренный бык Апис. Она ворвалась в вены ледяным огнем, выжигая детство, выжигая страх, выжигая саму суть того, кем он был.

Он помнил, как закричал, но звука не было. Его тело выгнулось дугой, в глаза ударил ослепительный синий свет, и в этом свете он увидел... нити. Мириады светящихся нитей, из которых был соткан мир. Он увидел, как бьется сердце мыши в углу комнаты, как течет сок в стеблях лотоса за стеной, как медленно крошится песчаник под весом веков.

Это было великолепно. И это было чудовищно.

Когда его нашли жрецы, он лежал на полу без сознания, а вокруг него плясали маленькие вихри пыли, которые не смели коснуться его кожи. Семерхет тогда прибежал первым. Камен помнил его испуганные глаза. Принц тряс его за плечи, кричал его имя: «Камен! Камен, очнись!».

Но когда Камен открыл глаза, он увидел, как Семерхет отшатнулся. Взгляд друга изменился. В нем больше не было только беспокойства. В нем появился страх. Первобытный страх перед тем, кто прикоснулся к Изнанке мира.

— Ты холодный, — прошептал тогда Семерхет, отнимая руку. — Ты ледяной, как мертвец.

С того дня их дружба начала умирать. Семерхет пошел путем меча и знаний, путем Ра. А Камен остался в тени, изучая тьму, которая однажды посмотрела на него в ответ.

Камен открыл глаза, возвращаясь в серую реальность Земель Тишины.

Он посмотрел на свои руки. Те же пальцы, что и тогда. Только теперь они знали, как останавливать сердце взглядом, как призывать бурю, как обманывать смерть. Но Семерхет был прав. Он стал холодным.

Его взгляд переместился на тайну, которой для него была Нехбет.

Она не спала.

Она сидела абсолютно неподвижно, глядя на него своими странными, светлыми глазами. В этом сумраке они казались почти прозрачными, как воды Итеру на мелководье. Она не боялась. Вот что странно. Даже после всего, что случилось этой ночью — демонов, бури, огня — в ней не было того страха, который Камен привык видеть в людях.

Она бережно перебирала пальцами волосы Семерхета, распутывая колтуны из песка и пыли, но смотрела прямо на жреца.

— Ты громко думаешь, — тихо сказала она. Её голос в этой абсолютной тишине прозвучал неожиданно звонко.

Камен нахмурился, поправляя рукав своего черного плаща, скрывая дрожь рук.

— А ты слишком спокойна для той, кто очнулся в аду, — произнес он, голос его все еще был тихим. — Ты хоть понимаешь, где мы?

Нехбет медленно огляделась. Серые дюны уходили в бесконечность, сливаясь с таким же серым небом. Здесь не было горизонта. Не было солнца. Только рассеянный, мертвый свет, который не отбрасывал тени.

— Здесь нет ветра, — заметила она. — И нет птиц.

— Здесь нет жизни, — жестко отрезал Камен. — Это Земли Тишины. Складка между миром живых и Дуатом. Сюда попадают те, кого боги забыли, а демоны еще не нашли. Идеальное место, чтобы спрятаться... или умереть от голода и безумия.

Он ожидал страха. Вопрос «как нам вернуться?». Но Нехбет лишь кивнула, словно он сообщил ей о разливе реки. Её рука продолжала гладить Семерхета по голове, и это движение — такое простое, такое человеческое — раздражало Камена. Оно напоминало ему о тепле, которого у него не было.

— Ему лучше, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Жар спал. Твой барьер... он не только защищал нас снаружи. Он лечил его?

Камен фыркнул, доставая из складок одежды помятую флягу с жалкими остатками воды.

— Не приписывай мне добродетелей, которых у меня нет, обреченная душа. Барьер просто не давал теням выпить его остатки жизни. А лечил его не я.

Он выразительно посмотрел на её руки.

— Это ты, — сказал он, прищурившись. — Когда ты пела... ту колыбельную. Я чувствовал колебания хекки. Но они были другими. Не такими, как у жрецов храма. Твоя магия не забирает силу. Она... течет сквозь тебя. Кто ты такая, Нехбет? Почему не помнишь ничего о себе? Кто тебе напевал это перед сном?

Она замерла. Её пальцы остановились в волосах принца.

— Я не знаю, — честно ответила она, и в её глазах мелькнула растерянность, которая впервые заставила Камена поверить ей. — Я помню только свое имя. И... ощущение воды. Много воды. И когда увидела боль в глазах принца, мне захотелось ему помочь.

Камен хотел надавить, хотел допросить её с пристрастием жреца-дознавателя, но в этот момент тело на коленях девушки шевельнулось. Семерхет глубоко, судорожно вздохнул, словно вынырнул с большой глубины.

— Смерти нет... — пробормотал принц в бреду, его ресницы дрогнули.

Камен напрягся, мгновенно сбрасывая с себя остатки меланхолии. Жрец снова уступил место воину тени.

— Просыпается, — констатировал он. — Готовься. Сейчас нашему пострадавшему не понравится то, что он увидит.

Семерхет дернулся, садясь так резко, что мир перед глазами качнулся, как палуба ладьи в шторм. Голова гудела.

Он инстинктивно схватился за пояс, ища рукоять медного кинжала, но пальцы схватили лишь пустоту. Оружия не было. Его кожаный доспех был измят, а белоснежный схенти превратился в грязные лохмотья, пропитанные потом и кровью.

— Тише, господин, — раздался спокойный голос над ухом.

Семерхет замер. Он обнаружил, что до сих пор сжимает запястье Нехбет. Он резко отдернул руку, чувствуя, как к щекам приливает жар — не от болезни, а от стыда. Будущий правитель не должен просыпаться на коленях у девушки, слабый, как новорожденный теленок.

Он с трудом поднялся на ноги. Песок под ногами был странным — слишком мелким, похожим на пепел погребальных костров, и совсем не держал вес.

— Где остальные? — спросил он, оглядывая пустую серую равнину. — Где моя гвардия? Где капитан?

Камен медленно поднялся, отряхивая свой черный плащ.

— Там же, где и вчерашний день, — сухо ответил жрец. — Их больше нет, Семерхет. Демоны забрали их тела, а песок — их имена. Мы одни.

Дыхание принца со свистом вырвалось сквозь плотно сжатые губы. Воспоминания ударили в голову: крики, лязг меди, черные тени, разрывающие его людей. Ярость и горечь подкатили к горлу, но он заставил их отступить. Сейчас нельзя.

— Значит, мы выжили, — процедил он сквозь зубы. —Дальше что? Куда нам идти? Где Итеру?

Камен издал короткий, лающий смешок.

— Итеру? — переспросил он, словно Семерхет попросил достать ему луну с неба. — О, великий стратег, посмотри вокруг. Здесь нет сторон света. Здесь солнце не встает и не садится. Если ты пойдешь искать Великую Реку, ты будешь идти вечность, пока твои кости не станут частью этого пейзажа.

Семерхет шагнул к жрецу, нависая над ним. Несмотря на слабость, в нем проснулась привычка повелевать.

— Не язви мне, Камен. Ты притащил нас сюда своей магией. Тебе и выводить.

— Я спас тво... наши жизни, — Камен не отступил, глядя прямо в глаза принцу. В его взгляде не было страха, только усталое раздражение. — И сейчас мы находимся в «кармане» реальности. Чтобы выйти, нам нужно найти точку разрыва. Место, где мир живых соприкасается с этим проклятым лимбом.

— И где это место?

— Просто идти вперед, — тихо произнесла Нехбет.

Мужчины одновременно повернулись к ней. Она стояла чуть поодаль, глядя куда-то вдаль, в серую муть горизонта.

— Я чувствую воду, — сказала она уверенно. — Там. Очень далеко. Но она там есть. Живая вода.

Семерхет недоверчиво хмыкнул.

— Мираж, — отмахнулся он. — В пустыне разум играет злые шутки. Особенно с... такими, как ты.

— А у тебя есть план получше? — Камен скрестил руки на груди, склонив голову набок. — Может, прикажешь пескам расступиться? Или напишешь указ демонам, чтобы они вернули нас домой? Посмотри на себя, Семерхет. Ты сейчас правишь только пылью на своих сандалиях.

Семерхет вспыхнул. Он хотел ответить резкостью, напомнить жрецу его место, но слова застряли в горле. Камен был прав. Здесь его титул ничего не значил. Здесь он был просто человеком, у которого нет даже глотка воды.

Он выдохнул, проводя ладонью по лицу, стирая грязь. Злость отступила. Он помнил, что ему осталось семнадцать восходов, и теперь идея просто пойти за этой странной девушкой уже не казалась такой ужасной.

— Ладно, — ответил он, признавая поражение. — Веди, жрец. И ты, — он кивнул Нехбет. — Надеюсь, ты права. И мы выйдем из этих песков.

Камен снова усмехнулся, на этот раз чуть мягче.

— Если мы останемся здесь, Тишина сведет нас с ума раньше, чем жажда.

Они двинулись в путь. Три маленькие фигурки в бескрайнем сером океане. Впереди шла Нехбет, словно ведомая невидимой нитью. За ней, оставляя глубокие следы в пепельном песке, шел Семерхет. Замыкал шествие Камен, чей черный плащ развевался, хотя ветра по-прежнему не было.

Впереди их ждала неизвестность, которая могла оказаться спасением или очередным испытанием.

Глава 8. Испытание душ

Время в Землях Тишины не текло — оно застывало, как смола на холоде. Здесь не было ни движения солнца, ни смены красок неба. Только бесконечная, давящая серость, которая проникала в легкие вместе с сухим воздухом, оседала на языке привкусом пепла и медленно, но верно вытравливала из памяти цвета живого мира.

Они шли уже вечность. Или, может быть, всего лишь час? В этом проклятом месте разница стиралась. Каждый шаг давался с усилием, словно они брели по дну высохшего моря, преодолевая сопротивление невидимой воды.

Семерхет споткнулся. Нога, отяжелевшая, словно отлитая из свинца, увязла в зыбучем пепле. Он едва не рухнул на колени, лишь чудом удержав равновесие и тяжело задышав. Его лицо напоминало посмертную маску: запавшие глаза, обветренные губы, кожа цвета старого папируса. Тень, которая хотела отобрать его жизнь раньше срока, и проклятие песков, казалось, отступили, но лишь для того, чтобы уступить место чему-то более страшному — истощению души.

— Не останавливайся, — тихий голос Камена прозвучал где-то позади, глухой и плоский. — Остановишься — станешь частью пейзажа.

Жрец выглядел не лучше. Его черный плащ, изодранный в клочья, был покрыт слоем серой пыли, делая мага похожим на призрака. Хекка, которую он использовал, чтобы защитить их, выпила его до дна, оставив лишь оболочку, движимую упрямством.

Впереди, легкая как пушинка, шла Нехбет. Рядом с ней, то исчезая в мареве, то появляясь вновь, семенил маленький лис. Девушка шла странно — не касаясь пятками земли, словно танцуя неслышный танец. Она вела их, доверяясь не глазам, а тому странному чутью, что проснулось в ней на границе миров.

Но Тишина не собиралась отпускать своих пленников так просто. Она ждала момента слабости. И этот момент настал.

***

Воздух перед глазами Семерхета дрогнул.

Серая равнина вдруг пошла рябью, как вода от брошенного камня. Очертания дюн поплыли, вытягиваясь вверх, превращаясь в величественные колонны из красного гранита. Запах пыли исчез, сменившись густым, одурманивающим ароматом мирры и лотоса.

— Город Золотых Песков... — выдохнул Семерхет, и его глаза расширились в неверии и восторге. — Мы вернулись... Отче!

Он стоял в Тронном зале. Но этот зал был больше и величественнее того, что он помнил. Стены сияли золотом, расписанные сценами великих побед — его побед. Вот он, Семерхет, попирает ногами врагов Египта. Вот он получает благословение небес.

В конце зала, на возвышении, стоял Трон. Он был пуст. Корона Верхнего и Нижнего Египта, Пшент, лежала на сидении, сверкая драгоценными камнями. Она звала его.

— Мой сын... — голос, похожий на шелест сухих листьев, раздался отовсюду. — Ты пришел занять свое место?

Семерхет сделал шаг вперед, шатаясь от счастья.

— Я вернулся, отец. Я прошел через тьму.

Но стоило ему сделать еще шаг, как иллюзия дрогнула. Золото на стенах начало темнеть, стекая вниз густыми, бурыми потеками. Аромат мирры сменился сладковатым, тошнотворным запахом гниющей плоти и меди.

— Смотри внимательнее, наследник, — прошептал голос, теперь полный ехидства.

Семерхет моргнул, и крик застрял у него в горле. Пол под его ногами был залит кровью. Она хлюпала при каждом шаге, пачкая его сандалии. А трон... Трон был сложен не из дерева и золота. Он был сложен из человеческих костей. Черепа скалились из подлокотников, ребра формировали спинку.

На троне сидел он сам. Мертвый Семерхет. Его тело было иссушено, глазницы пусты, а на голове, впиваясь шипами в череп, сидела Корона.

— Такова цена, — проскрежетал мертвый двойник, открывая рот, полный песка. — Власть — это смерть. Сядь. Прими свою судьбу. Умри, чтобы править костями.

Ужас, холодный и липкий, сковал принца. Он понимал, что должен бежать, но ноги не слушались. Мертвый двойник протянул к нему костлявую руку, и Семерхет почувствовал, как его собственное сердце замедляет ход, готовое остановиться навсегда. Он был готов сдаться. Он был готов лечь в эту кровавую лужу и закрыть глаза.

— НЕТ!

Удар был такой силы, что сбил его с ног. Реальность треснула, как разбитый кувшин.

Семерхет рухнул на жесткий, холодный песок, хватая ртом воздух. Над ним, тяжело дыша, стоял Камен. Глаза мага горели яростью. Он только что, собрав последние крохи сил, ударил принца по лицу, вырывая его из морока.

— Не смей! — крикнул Камен, хватая друга за грудки и встряхивая так, что голова мотнулась. — Ты не в Тронном зале, друг! Ты в пустыне!

Семерхет смотрел на него безумными глазами, всё еще видя отблески кровавого золота.

— Трон... он из костей... Я видел свою смерть, Камен...

— Ты видел свой страх! — крикнул жрец, приближая лицо вплотную. — Трон — это не смерть, это долг! Если ты сейчас оставишь свою душу здесь, ты предашь не себя. Ты предашь всех. Вставай! Вставай, наследник, или я сам придушу тебя, чтобы не мучился!

Боль от удара и ярость в голосе друга отрезвили принца. Кровавый туман рассеялся. Он увидел серые дюны, увидел искаженное тревогой лицо Камена. Жрец спас его. Вытащил из сладких объятий отчаяния.

— Я... я здесь, — прохрипел Семерхет, вытирая разбитую губу. — Спасибо... Камен.

***

Но передышка была недолгой. Тишина, раздосадованная неудачей, переключила свое внимание на следующую жертву.

Нехбет замерла. Она шла впереди, но вдруг остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Лис, бежавший рядом, жалобно заскулил и прижался к земле, закрывая мордочку пушистым хвостом.

Девушка медленно повернула голову. Её глаза, обычно ясные, заволокло пеленой.

Вокруг неё сгущались тени. Они выползали из-под барханов, черные, текучие, принимающие форму огромных зверей. Шакалы. Но не те жалкие падальщики, что рыщут у городских стен. Это были гончие Дуата — огромные, с горящими фиолетовым огнем глазами, с шерстью чернее самой темной ночи.

Их были десятки. Они окружили её, отрезая от спутников.

— Дитя... — шелест возник не в ушах, а прямо в её крови. — Почему ты идешь со смертными?

Нехбет попятилась. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний — не картинки, а ощущения. Холод камня. Запах бальзамических масел. И чья-то высокая, темная фигура с головой шакала, стоящая над ней. Отец? Судья? Бог мертвых?

— Твое место не здесь, — тени подступали ближе, их пасти скалились в жутких улыбках. — Ты — сосуд. Ты — ключ. Ты принадлежишь Анубису. Забудь их. Там тихо. Там нет боли.

Слова обрывались.

Страх, который она испытывала, был особенным. Это был не страх смерти. Это был страх вспомнить. Она чувствовала, что если шагнет к этим теням, если примет их приглашение, то человеческая Нехбет исчезнет. Останется лишь холодное, бессмертное существо, чуждое всему живому.

— Нет... — прошептала она, закрывая уши руками. — Я не хочу... Я хочу жить...

— Ты не живая, — рассмеялись шакалы. Одна из теней прыгнула, готовясь поглотить её разум.

Свист рассекаемого воздуха.

Острый обломок черного камня вонзился прямо в призрачную морду твари, и та распалась облаком дыма.

Перед Нехбет возникла широкая спина. Семерхет.

Он шатался, его руки дрожали от слабости, но он стоял твердо, заслоняя её собой от стаи кошмаров. У него не было меча, не было доспехов — только острые камни, подобранные с земли, и несломленная королевская гордость.

— Прочь! — его голос, сорванный и хриплый, прогремел над дюнами с силой приказа. — Именем Фараона, я изгоняю вас! Она под моей защитой!

Шакалы зарычали, кружа вокруг, но не смея приблизиться. Аура власти, истинной королевской воли, которую излучал Семерхет, жгла их сильнее огня. Он, кто только что чуть не погиб от страха перед троном из костей, теперь использовал свою власть, чтобы защитить рабыню.

— Не бойся, — бросил он ей через плечо, не сводя глаз с теней. — Пока я стою, ни одна тень не коснется тебя. Ты спасла меня. Теперь мой черед.

Тени зашипели, их формы начали терять плотность, рассыпаясь под напором воли человека, который наконец-то почувствовал себя не принцем, а защитником.

***

— Камен!

Крик Нехбет заставил Семерхета обернуться. Тени исчезли, но теперь беда пришла к третьему.

Камен стоял на коленях в десятке шагов от них. Его голова была запрокинута, рот открыт в беззвучном крике, а из глаз и носа текли тонкие струйки крови. Вокруг него воздух замерз. Иней покрывал его плечи, ресницы, волосы и изодранный черный плащ.

Он был там, где нет места живому человеку.

Для Камена пустыня исчезла. Осталась только Бездна. Та самая, в которую он по неосторожности заглянул в детстве в запретной секции библиотеки. Но тогда он лишь коснулся её края. Теперь же он падал в самый центр.

Здесь не было ни света, ни звука. Только абсолютное, совершенное Ничто. И это Ничто говорило с ним.

— Зачем бороться, маленький жрец? — голос звучал как треск льда. — Ты искал знания? Вот они. Ты искал силу? Бери. Тебе нужно лишь отпустить. Перестань держать барьер в своем разуме. Стань дверью.

Холод проникал в кости, вытесняя боль, вытесняя страх, вытесняя любовь и дружбу. Это было блаженство. Абсолютный покой. Не нужно больше сражаться, не нужно быть «тенью» Семерхета, не нужно нести бремя вины.

— Да... — губы Камена шевельнулись, покрываясь коркой льда. — Я устал... Я открываю...

Его сердце замедлялось. Еще мгновение — и он станет проводником, через который Пустота хлынет в мир, уничтожая и Семерхета, и Нехбет, и его самого.

Вдруг сквозь ледяной панцирь пробилось тепло.

Не сильное, не обжигающее, а мягкое и живое. Как вода в нагретом солнцем пруду.

Нехбет упала перед ним на колени. Она не знала заклинаний. Она не училась в храмах. Но она помнила песню. Ту самую, без слов, что всплывала в её памяти, когда было особенно страшно.

Она обхватила ледяное лицо мага ладонями, не обращая внимания на то, что холод обжигает ей кожу.

— Возвращайся, — прошептала она, глядя в его остекленевшие глаза. — Ты не дверь, Камен. Ты — страж. Твое сердце бьется. Слышишь?

Она начала напевать. Мелодия была простой, странной, похожей на журчание реки, шелест тростника и тихую колыбельную. Это была хекка жизни, самая древняя, та, что существовала до богов и храмов. Истинная магия, которая связывала все живое.

Тепло её рук и звук её голоса стали якорем. Камен судорожно вздохнул. Лед в его душе треснул. Бездна разочарованно взвыла и отступила, выброшенная прочь силой простого человеческого участия.

Жрец рухнул вперед, прямо в руки девушки, хватая ртом воздух, как утопающий, которого вытащили на берег. Закоченевшие пальцы вцепились в ее плечи.

— Ты... — прохрипел он, его зубы стучали. — Ты теплая... Ты вытащила меня...

— Мы все вытащили друг друга, — тихо сказал подошедший Семерхет, тяжело опуская руку на плечо друга.

***

Они сидели на песке, прижавшись друг к другу, образуя единый круг. Три сломленных, измученных человека, победивших своих демонов. Тишина вокруг изменилась. Она перестала быть враждебной. Она стала... выжидающей.

Лис Ветер вдруг вскочил. Он замер, навострив огромные уши, и издал короткий, звонкий лай, глядя куда-то вверх и вперед.

Песок перед ними задрожал. Но не так, как при появлении чудовищ. Это была вибрация, похожая на мурлыканье гигантской кошки.

Миллиарды песчинок поднялись в воздух. Они закружились в золотом вихре, игнорируя отсутствие солнца, сами излучая свет. Вихрь рос, уплотнялся, пока не обрел форму.

Перед путниками возвышалась исполинская женская фигура. Она целиком состояла из песка, но её очертания были безупречны. Высокая корона с солнечным диском, широкое ожерелье-усех, тонкие черты лица, которые менялись каждое мгновение — то становясь ликом прекрасной девы, то львицы, то коровы.

Песчаная Богиня. Воплощение самой Пустыни и того, что лежит за её пределами.

Семерхет, Камен и Нехбет замерли, не в силах пошевелиться от благоговейного трепета. Маленький фенек выбежал вперед и, к изумлению людей, почтительно склонил перед гигантом голову, прижав уши к затылку.

Богиня (или дух, принявший её облик) наклонилась к ним. У неё не было глаз, но они чувствовали на себе взгляд, тяжелый, как горный хребет, и древний, как звезды.

Её голос не нарушил тишины. Он прозвучал сразу у них в головах, подобно шороху песка о базальт древних мастаб.

— Три сердца пришли ко мне, — прошелестела Она. — Одно искало власти и нашло смирение. Другое искало бездну и нашло тепло. Третье забыло себя, но вспомнило долг.

Песчаная рука, огромная, как бархан, медленно поднялась и указала вдаль, туда, где раньше была лишь серая мгла. Теперь там, на самом краю восприятия, задрожало марево — не серое, а голубое.

— Вы прошли испытание Зеркалом, — продолжила Богиня. — Ибо сказано в свитках, что не прочтены смертными: Жизнь спасенная умирающего спасет.

Она повернула свое песчаное лицо к Нехбет, и на мгновение в фигуре промелькнуло что-то пугающе знакомое — силуэт высокого мужчины с головой шакала, стоящего за её плечом. Но видение исчезло так же быстро, как и появилось.

— Идите, — прозвучал наказ. — Исток Итеру скрыт от глаз тех, кто смотрит лишь очами. Только боги знают, где рождается река, но вы... вы заслужили право увидеть.

Фигура начала распадаться. Песчинки осыпались дождем, возвращаясь в состояние покоя, но прежде чем исчезнуть окончательно, голос прозвучал в последний раз, уже тише:

— Помните: пустыня не убивает. Она лишь забирает лишнее.

Всё стихло.

Перед ними лежала пустыня, но теперь она была другой. Серая мгла рассеялась, открывая узкую тропу между дюнами, которая вела к далекому, едва заметному голубому сиянию на горизонте.

Семерхет с трудом поднялся на ноги и протянул руку Камену. Жрец, все еще бледный, но с ясным взглядом, ухватился за предплечье принца и встал, запахивая изодранный черный плащ. Нехбет поднялась сама, отряхивая песок с колен. Ветер подбежал к ней и потерся о ногу, словно говоря: «Я же говорил, что знаю дорогу».

— «Жизнь спасенная умирающего спасет», — задумчиво повторил Камен слова Богини. Он посмотрел на Нехбет. — Кажется, наша связь крепче, чем мы думали.

— Идем, — Семерхет поправил лохмотья своего льняного одеяния с достоинством царя в парадном облачении. — Боги дали нам шанс. Не будем заставлять их ждать.

Они двинулись по указанной тропе. Трое выживших, связанных невидимой нитью судьбы, шли к Истоку, который мог стать их спасением или последней тайной.

Глава 9. Там, где кончается свет

Пустыня больше не была серой. Она стала злой.

После того как золотой мираж Истока растаял, оставив лишь направление, реальность навалилась на путников с удвоенной тяжестью. Песок здесь был другим — грубым, темным, смешанным с острой каменной крошкой, которая впивалась в подошвы и без того изодранных сандалий. Воздух сгустился, став вязким, как сироп.

Они шли, преодолевая сопротивление самого пространства.

Камен шел, ссутулившись, плотнее кутаясь в свой изодранный черный плащ. После прикосновения к Бездне он изменился. Тень под его глазами стала чернильной, а взгляд — колючим, недоверчивым. Он то и дело оглядывался, словно ожидая удара в спину, и его губы беззвучно шевелились, проклиная песок, богов и собственную глупость.

Семерхет же, напротив, шагал с неожиданной для умирающего легкостью. Бледность не сошла с его лица, и пот градом катился по вискам, но в его глазах горел лихорадочный, веселый огонек.

— Знаешь, жрец, — нарушил тишину принц, утирая лоб тыльной стороной ладони. — А ведь это ирония, достойная Джехути.

— О чем ты? — спросил Камен, не поворачивая головы.

— О моем отце, — хмыкнул Семерхет. — Фараон потратил половину казны на лекарей. Меня окуривали благовониями, поили вытяжками из крокодильих глаз, читали надо мной свитки длиной в Итеру. И всё без толку. Я гнил заживо в тончайшем льне.

Он остановился, развел руками, обводя мрачный пейзаж:

— А стоило выйти прогуляться в проклятую пустыню, где нет ни воды, ни лекарей, ни здравого смысла — и смотри-ка! Я всё еще жив. Ноги идут, легкие дышат. Может, мне просто не хватало свежего воздуха с вами?

Камен остановился и наградил друга тяжелым взглядом:

— Не обольщайся, Ваше Высочество. Труп тоже дергается, если в него влить дикую хекку. Ты идешь на чистом упрямстве и ярости.

— И на твоих молитвах, друг мой, — ответил Семерхет с кривой ухмылкой. — Не скромничай. Я видел, как ты вытаскивал меня из той кровавой лужи в видении. Ты слишком любишь меня, чтобы дать умереть.

— Я люблю порядок, — ответил Камен, но уголок его губ дрогнул, выдавая, что злость его напускная. — А твоя смерть внесет хаос в династию. Идем. Если мы остановимся, этот «свежий воздух» нас доконает быстрее яда.

Нехбет шла чуть позади, слушая их перепалку, и странное чувство теплело в её груди. Раньше она видела в них хозяев. Семерхет был целью, священной жертвой, ради которой она существовала. Камен был грозным стражем. Но сейчас, глядя на их согбенные спины, на грязные лохмотья, на то, как Семерхет незаметно подставляет плечо шатающемуся жрецу, она видела просто людей.

«Жертва...» — пронеслось у неё в голове. Слово казалось теперь чужим, неправильным.

Она вспомнила, как Семерхет закрыл её от призрачных шакалов. Как он, сам едва стоящий на ногах, рычал на тени, защищая обреченную душу. Разве жертвенный агнец защищает того, кто ведет его на убой?

«Я не хочу, чтобы он умирал, — осознание было тихим, но твердым, как камень. — И не хочу, чтобы тьма забрала Камена. Мы связаны. Не цепями, а чем-то большим».

— Привал, — скомандовал вдруг Камен, указывая на небольшое углубление под нависающим скальным козырьком. — Солнца здесь нет, но я чувствую, как меняются токи магии. Надвигается ночь... или то, что здесь заменяет ночь.

***

Они сели тесным кругом. Огня развести было не из чего — здесь не росло ни кустика, ни травинки. Пришлось довольствоваться теплом друг друга.

Семерхет тяжело опустился на камень, вытянув гудящие от усталости ноги. Он поморщился, но не издал ни звука.

Только сейчас, в тусклом свете, Нехбет заметила темное, влажное пятно, проступившее на его голени. Она замерла, вспомнив, как яростно он отбивался, закрывая её от призрачных шакалов.

«Значит, одна из теневых тварей всё-таки достала его, а этот упрямец шел всё это время, стиснув зубы и не проронив ни слова!»

Нехбет молча опустилась перед ним на колени. Она оторвала полосу ткани от своего подола — ткань была грубой, но чистой — и, не спрашивая разрешения, принялась перевязывать рваную рану от призрачных клыков.

Принц замер, глядя на её склоненную голову.

— Тебе не обязательно это делать, — тихо сказал он. — Я всего лишь...

— Молчи, — мягко перебила она, не поднимая глаз. Её пальцы были ловкими и нежными. — Ты принц Египта. А еще — упрямый осел, который не умеет беречь себя.

Семерхет удивленно моргнул, а затем рассмеялся — тихо, искренне.

— Упрямый осел. Пожалуй, это самый точный титул, который мне давали.

Камен, сидевший чуть в стороне и чертивший пальцем на песке защитные глифы, фыркнул:

— Она права. Ты лезешь на рожон даже здесь, где рожна нет.

— А ты, жрец? — Нехбет закончила перевязку и повернулась к нему. В её глазах, обычно покорных, теперь светилась сила. — Ты несешь на своих плечах тяжесть целого мира. Думаешь, я не видела, как дрожали твои руки после битвы с демонами? Тебе тоже нужно тепло.

Она пододвинулась и села между ними. Не как обреченная, а как равная. Маленький лис Ветер, до этого настороженно обнюхивавший камни, тут же забрался к ней на колени, свернулся клубком и прикрыл нос пушистым хвостом.

Камен замер, словно хотел отодвинуться, но потом выдохнул и расслабил плечи.

— Мы словно тени из Дуата, — пробормотал он, глядя в темноту пустыни. — Умирающий принц, жрец-отступник и девушка без права на жизнь. И лис. Боги, должно быть, хохочут, глядя на нас.

— Пусть смеются, — Семерхет откинул голову назад, прислоняясь к камню. — Зато мы здесь. Вместе. Знаешь, Нехбет... Там, во дворце, меня окружали сотни людей. Но я никогда не чувствовал себя таким... живым, как сейчас, сидя в пыли с вами.

Нехбет посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось высеченным из светлого алебастра, красивым и трагичным. Сердце предательски сжалось. Она знала пророчество. Жизнь спасенная умирающего спасет. Но какой ценой? Чья жизнь?

— Мы дойдем, — твердо сказала она. — Мы найдем Исток. И никто не умрет. Я не позволю.

Камен посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, в котором сквозило уважение.

— Да будет так, душа неизвестности. Да будет так.

Тишина опустилась на их маленькое укрытие. Это был момент покоя, хрупкий, как крыло саранчи. Они сидели, чувствуя плечо друг друга, и в этом единении была сила, способная поспорить с самой смертью.

Но пустыня не терпела покоя.

***

Первым среагировал Ветер.

Лис внезапно вскинул голову. Его уши встали торчком, нервно подрагивая и ловя малейший шорох из темноты. Он вскочил на лапы, шерсть на загривке вздыбилась жестким гребнем, и из горла вырвалось низкое, вибрирующее рычание.

— Что там? — шепотом спросил Семерхет, мгновенно подбираясь и выхватывая из-за пояса тяжелый медный кинжал.

Камен поднял ладонь, призывая к тишине. Он прикрыл глаза, вслушиваясь в незримое дыхание пустыни.

— Вибрация, — его голос стал напряженным. — Земля... она движется. Но это не землетрясение.

Звук пришел мгновением позже. Это был не гул ветра и не шелест песка. Это был сухой, многоголосый треск. Цок-цок-цок-шрррр. Звук тысяч маленьких ножек, ударяющих о камень. Звук хитиновых панцирей, трущихся друг о друга.

— Наверх! — сорвался на крик Камен, вскакивая. — Живо на камни!

Они едва успели взобраться на валун, под которым сидели, как песок вокруг их лагеря буквально взорвался.

Из-под земли, словно черная кипящая пена, хлынули скорпионы.

Их были сотни. Тысячи. Черные, бурые, желтые. Мелкие, с ноготь, и крупные, с кулак. Они текли сплошным ковром, заполняя собой каждую выемку, каждую трещину. Их хвосты были подняты, жала истекали ядом, который с шипением въедался в камень.

— Великий Ра... — выдохнул Семерхет, глядя на это море смерти. — Откуда их столько?

— Это ее проклятые земли. Земли Царицы Скорпионов, —прошептал Камен.

Он вскинул руки, и с его пальцев сорвались синие искры. Щит из дикой хекки вспыхнул вокруг валуна, отбрасывая первых тварей, попытавшихся взобраться наверх. Скорпионы сгорали с сухим треском, но на их место приходили десятки новых.

— Они не просто ползут, — крикнула Нехбет, прижимая к груди рычащего лиса. — Их кто-то гонит! Смотрите!

Песчаный ковер расступился. Из темноты, медленно и неотвратимо, выплывали чудовища.

Это были скорпионы размером с пустынных львов. Их панцири отливали черным обсидианом, клешни могли перекусить человека пополам, а в маленьких, злобных глазках светился разум. Не звериный. Демонический.

— Дети... — прошелестел голос, многократно усиленный эхом, исходящий отовсюду и ниоткуда. — Принесите мне их сердца.

Гигантский скорпион ударил хвостом по магическому барьеру Камена. Щит затрещал, пошел рябью. Жрец пошатнулся, из носа снова хлынула кровь.

— Долго я не удержу! — крикнул он, его лицо побелело от напряжения. — Их слишком много!

— Куда?! — Семерхет отбил лезвием медного кинжала прыгнувшую тварь, с хрустом разрубив хитин надвое. — Везде песок!

— К скалам! — Камен указал рукой вдаль, где виднелись очертания высоких, причудливых скал, похожих на клыки исполинского крокодила. — Там узкие проходы! Они не смогут нас окружить!

Барьер лопнул с треском расколотой кости.

— Бегите! — заорал Семерхет.

Он прыгнул первым, описывая кинжалом широкую дугу, расчищая путь. Тяжелое медное лезвие разрубало хитин, разбрызгивая зеленую, едкую кровь.

Они побежали.

Это был бег не на жизнь, а на смерть. Ноги вязли в песке, который теперь кишел тварями. Каждый шаг мог стать последним.

Нехбет бежала легко, словно ветер нес её. Она не смотрела под ноги — она смотрела на Семерхета, который бежал чуть позади, прикрывая их отход.

— Сзади! — закричала она.

Один из гигантских скорпионов, обогнав стаю, метнулся к принцу. Его клешня щелкнула в одном пальце от ноги Семерхета. Принц развернулся в прыжке, вонзая кинжал прямо в глаз чудовища. Тварь взвыла — пронзительно, как раненая гиена — и забилась в конвульсиях, преграждая путь своим собратьям.

— Не останавливайся! — Камен схватил Семерхета за плечо и дернул вперед.

Они ворвались в лабиринт скал. Узкий проход, зажатый между двумя отвесными стенами, дал им передышку. Гигантские твари не могли здесь протиснуться, они толпились у входа, скрежеща клешнями о камень. Но мелкие... мелкие продолжали течь ручьем.

— Выше! Нужно забраться выше! — командовал Камен.

Они карабкались по уступам, сдирая ногти, задыхаясь. И только когда они оказались на высоте десяти локтей, на широком карнизе, они позволили себе упасть.

Снизу доносился яростный скрежет и гул.

Но самое страшное было впереди.

Песок перед ущельем, там, где осталась основная стая, начал подниматься.

Это не было похоже на появление Песчаной Богини. Это было грубо, яростно и страшно.

Земля вспучилась, образуя огромный курган. Затем он взорвался.

В небо ударил столб песка, смешанного с молниями.

Внутри вихря проступили очертания. Она была огромна. Верхняя половина её тела напоминала женскую — прекрасную и ужасную, с кожей цвета полированной меди и глазами, горящими, как угли. Но ниже пояса человеческое тело переходило в чудовищное туловище скорпиона, покрытое золотыми и черными пластинами.

На голове её сияла корона с изображением скорпиона, готового к удару.

Царица Скорпионов. Госпожа Дыхания. Владычица Ядов.

Она не была материальна до конца — она состояла из песка, ветра и чистой божественной ярости.

Её гигантские руки легли на скалы по обе стороны ущелья, и камень затрещал под её прикосновением.

Она наклонилась к ним, её лицо оказалось на уровне их карниза. Гигантские глаза смотрели прямо в душу Нехбет.

— Кто посмел потревожить мой покой? — её голос звучал как гром, перекатывающийся в горах. — Кто привел в мои владения души, которые обречены?

Семерхет с трудом поднялся, тяжело дыша. Его ноги дрожали, но он вышел вперед, заслоняя собой друзей.

— Мы не искали войны, Великая! — крикнул он, стараясь перекричать ветер. — Мы идем к Истоку! Пропусти нас!

Царица рассмеялась. Этот смех вызвал камнепад.

— К Истоку? — прогрохотала она. — Многие шли. Никто не вернулся. Исток требует чистоты. А вы... вы пахнете страхом, смертью и... — она повела носом, глядя на Камена, — ...Бездной.

Её хвост, невероятно длинный, с жалом, сияющим как звезда, поднялся над головой, нацеливаясь на карниз.

— Только тот, кто выживет после моего поцелуя, достоин идти дальше, — провозгласила Царица Скорпионов.

Жало устремилось вниз.

— Прыгаем! — заорал Камен.

За их спинами, в глубине карниза, чернел провал — вход в пещеру или трещину. Не зная, что там, не видя дна, они бросились в темноту ровно за мгновение до того, как жало Повелительницы раскололо карниз в пыль, обрушив тонны камня туда, где они только что стояли.

Тьма поглотила их. Крик Семерхета, проклятие Камена и визг лиса слились воедино, пока они скользили вниз по крутому каменному желобу, уносясь прочь от ярости Владычицы в самое чрево земли.

Охота закончилась. Началось падение.

Глава 10. Воды Изначальные и Свет Истины

Падение в Бездну оборвалось не ударом о твердь, способным раздробить кости, а оглушительным всплеском. Тьма, свистевшая в ушах, сменилась ледяными объятиями воды. Она была плотной, тяжелой, словно само время сгустилось в жидкость — как воды первозданного Нуна, но она приняла их милосердно.

Семерхет рванулся вверх, к далекому, едва мерцающему своду. Легкие горели, требуя воздуха. Он пробил головой черную маслянистую гладь и с хриплым стоном вдохнул. Воздух здесь был иным — влажным, прохладным, лишенным горького привкуса пепла, которым они дышали последние дни. Он пах мокрым камнем и древней смолой.

— Нехбет! — его голос, усиленный гулким эхом подземелья, заметался под нависающими сводами. — Камен!

— Я здесь, мой господин... Я здесь, — раздался тихий всплеск справа.

В тяжелом полумраке он различил силуэт девушки. Она одной рукой гребла, а другой прижимала к груди мокрого, дрожащего зверька. Фенек чихал и отчаянно цеплялся когтями за ее плечо.

— Камен! — снова крикнул принц, вглядываясь в чернильную воду.

В нескольких локтях от них вода вспенилась, и на поверхность вынырнул молодой жрец. Его густые черные волосы, обычно уложенные в сложную прическу, теперь облепили лицо, делая его похожим на духа речных глубин.

— Клянусь Душами Нехена! — выпалил Камен, отплевываясь. — Если это и есть вход в Зал Знаний, то Древние Строители обладали весьма жестоким чувством юмора.

Они поплыли к берегу. Здесь, в недрах земли, под исполинским брюхом Каменного Льва, скрывалось подземное озеро. Берег был рукотворным — массивные ступени из грубо отесанных блоков уходили в темную глубину.

Когда они выползли на сушу, сил не осталось даже на разговоры. Они лежали на холодном полу, мокрые, дрожащие, но живые. Семерхет чувствовал, как бешено колотится сердце, ударяясь о ребра. Он повернул голову. Камен лежал на спине, раскинув руки, и смотрел вверх, где потолок пещеры терялся во мраке, лишь кое-где поблескивая жилами золота, имитируя хаос ночного неба до сотворения мира.

— Ты как, друг? — тихо спросил Семерхет.

— Я пуст, как разбитый кувшин, — прохрипел жрец, убирая мокрую прядь со лба. — Та защита от Серкет... она выпила меня до дна. Моя *Ка* едва теплится. Но вода... Ты чувствуешь? Эта вода живая.

Семерхет сел и зачерпнул ладонью влагу. Он поднес ее к губам. Это было чудо. В мире мертвых песков, где всё пропитано солью и тленом, эта вода была сладкой. Она была вкуснее лучшего пива из царских кладовых. Она смывала не только грязь, но и страх.

***

Они провели в молчании около часа, позволяя тишине этого места исцелить их слух, уставший от воя песчаных бурь. Это было святилище, скрытое от глаз смертных задолго до объединения Двух Земель. Стены здесь были обшиты панелями из потемневшего от времени кедра и медными листами, которые тускло отражали свет. Вдоль стен стояли не статуи, а грубые каменные фетиши Ибиса, и в их лапах горели плошки с вечным жиром, давая мягкий, золотистый свет.

Камен, немного придя в себя, поднялся первым. Его движения все еще были скованными, но взгляд жреца уже блуждал по стенам, читая архаичные знаки.

— Это место старше Белых Стен города Золотых Песков, — прошептал он, проводя пальцами по грубым рельефам на меди. — «Дом Первого Отражения». Здесь жрецы Тота хранили то, что не должно быть забыто, когда мир был еще юн.

Он подошел к одной из ниш, скрытой за кедровой панелью, и нажал на выступ. Камень с тяжелым, утробным рокотом отъехал в сторону.

— Боги милосердны, — выдохнула Нехбет, заглядывая внутрь.

В тайнике не было золота. Там стояли приземистые сосуды из тяжелого порфира и алебастра, запечатанные глиной. Рядом лежали стопки пожелтевшего, но крепкого льна.

— Одежды, — Камен достал простое одеяние. — И священные масла. Кажется, нас ждали.

Семерхет с наслаждением сорвал с себя истлевшие лохмотья, в которые превратился его царский наряд. Он вошел в воду, смывая с тела корку из песка, крови скорпионов и дорожной пыли.

Когда он вышел и облачился в чистую белую схенти, накинув на плечи льняной плащ, он почувствовал себя перерожденным.

Он обернулся и замер.

Нехбет стояла у дальней колонны, напоминающей связку папируса. Она сменила лохмотья рабыни на простое длинное платье-калазирис, которое облегало ее стройную фигуру. Ее мокрые волосы рассыпались по плечам темной волной. В тусклом свете лампад, среди грубых стен и запаха кедра, она казалась не бывшей служанкой, а жрицей древнего, забытого культа. В ее осанке появилась грация, которую раньше скрывали страх и тяжелая ноша.

Камен, уже одетый в чистую тунику, подошел к Семерхету и, проследив за его взглядом, тихо хмыкнул.

— Знаешь, Семерхет, — шепнул он, и в его голосе промелькнула теплая усмешка. — Пустыня сдирает с нас всё лишнее, как шелуху с луковицы. И порой то, что остается под коркой грязи, сияет ярче золота нубийских рудников.

— Замолчи, — беззлобно отозвался принц, но не отвел взгляда. — Она спасла нас.

— Я помню. И я рад, что у нашего «отряда обреченных» есть такая защитница.

Нехбет подошла к ним, держа в руках открытый каменный сосуд. Воздух наполнился густым, тяжелым ароматом мирры и можжевельника.

— Твоя нога, Семерхет, — сказала она мягко, но настойчиво. — Раны от язв воспалились после бега. Нужно наложить мазь.

— Я могу сам... — начал было он.

— Сядь, — перебила она его. — Пожалуйста.

Он послушно опустился на каменную скамью, вырезанную в форме бычьего тела. Нехбет встала на колени перед ним. Ее пальцы, прохладные от густого масла, коснулись его голени. Боль, терзавшая его последние дни, начала отступать, сменяясь приятным жжением. Мазь была не простой — рецепт времен богов.

Семерхет смотрел на ее склоненную голову, на тонкую шею.

— Я боялся, — вдруг произнес он. Слова вырвались сами собой, словно прорвало плотину на Ниле. — Там, на скале, перед Серкет. Я боялся не смерти.

Нехбет подняла на него глаза. В них плескалась глубокая, темная тревога, подобная водам этого озера.

— А чего же?

— Того, что я умру, так и не узнав, каково это — быть сильным. Быть не «умирающим принцем», которого жалеют, а мужчиной, способным защитить тех, кто ему дорог.

Камен, который деликатно отошел к алтарю, делая вид, что изучает насечки на камне, обернулся.

— Ты прошел через выбор, друг мой, — сказал он серьезно. — Ты прыгнул в пасть к Матери Скорпионов, чтобы выиграть нам время. Ты уже не тот мальчик, что не видел смысла жизни ни для себя, ни для других. В твоих глазах с недавних пор появился огонь, он-то и нас ведет, но в первую очередь тебя.

— Камен прав, — Нехбет закончила перевязку и накрыла его ладонь своей. Ее рука была теплой и шершавой от работы, но это прикосновение было для Семерхета дороже всего золота дворца. — Сила не в мышцах, Семерхет. Сила в том, чтобы продолжать идти, когда ноги отказывают. И ты идешь.

Семерхет чувствовал, как внутри него, в том месте, где раньше жила только холодная пустота проклятия, разгорается робкий, но живой огонек.

— Спасибо, — прошептал он.

***

— Довольно лирики, — Камен хлопнул в ладоши, разрушая момент, но глаза его улыбались. — Тело мы омыли, раны смазали. Теперь нужно заняться душой. Моей бедной, истощенной душой.

Он подошел к центру зала, где в полу была вырублена глубокая чаша, окруженная желобами для стока крови жертвенных животных. Но сейчас крови не было. Это был древний концентратор *Хека* — место силы первых шаманов.

— Мне нужно время, — сказал Камен, становясь в круг. — Не пугайтесь. Выглядит это жутковато, но, поверьте, ощущения — как будто пьешь солнечный свет.

Камен поднял руки, ладонями к небу, и его голос зазвучал низко, вибрируя в такт с гулом пещеры. Он начал произносить слова на *Medu Neter* — языке богов, который знали лишь посвященные:

— *Инк Хекка! Инк Сах!* (Я есть Магия! Я есть Дух!)

— *Ун-эн Пет, Ун-эн Та!* (Откройся Небо, откройся Земля!)

— *Мех-уи эм Усер, Ит-Нечеру!* (Наполни меня силой, Отец Богов!)

— *Анх! Уджа! Сенеб!* (Жизнь! Сила! Здоровье!)

Воздух в зале сгустился. Семерхет видел, как грубые знаки на полу начали наливаться бирюзовым сиянием. Свет пополз по ногам Камена вверх, впитываясь в его кожу. Его вены вспыхнули голубым огнем, просвечивая сквозь плоть. Волосы жреца взметнулись, словно от порыва ветра, хотя воздух в подземелье был неподвижен.

Зрелище было величественным и пугающим. Камен сейчас выглядел как проводник грозной воли. Он вбирал в себя энергию этого святилища.

Внезапный хлопок — и свет погас.

Камен пошатнулся и упал на одно колено, тяжело дыша. Семерхет бросился к другу, подхватывая его под руку.

— Ты как? Не сгорел?

Жрец поднял голову. Его карие глаза сияли, в них плясали искры. На щеках появился здоровый румянец.

— Ого... — выдохнул Камен, расплываясь в широкой улыбке. — Я чувствую себя так, будто могу побороть крокодила одной левой. *Хекка* здесь густая, чистая, как вода из истока. Я полон, Семерхет. Теперь я смогу прикрыть вас, если снова встретим тварей.

Он встал, отряхнул колени и поправил тунику.

— Ну что, друзья? Мы чисты, мы одеты, мы полны сил. Пора навестить хозяина этого места.

— Хозяина? — переспросила Нехбет.

— Того, кто охраняет выход, — Камен указал посохом, который он нашел у стены, в дальний конец зала. — Там Врата. И они закрыты.

Они подошли к огромным дверям из черного базальта. Перед ними не было замков, не было стражи. Лишь неровная, бугристая поверхность камня, хранящая следы грубых инструментов древних мастеров.

Внезапно камень пошел рябью, как густая грязь. И из этой каменной массы начало выступать лицо.

Это было не лицо человека. Из камня проступила гигантская морда Льва. Широкий нос, хищные глазницы, мощная челюсть, способная перекусить быка. Это был не утонченный Сфинкс будущего, а Рути — первобытный зверь, охраняющий горизонт. Его вид был чужд человеческому пониманию.

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в костях, заставляя вибрировать пол под ногами. Он был похож на скрежет тектонических плит.

*«ВЫ ПРИШЛИ ИЗ ГРЯЗИ, НО СТАЛИ ЧИСТЫ. ВЫ БЫЛИ СЛАБЫ, НО ОБРЕЛИ СИЛУ. СКАЖИТЕ МНЕ, ДЕТИ ПРАХА... ЧТО ВЫ НЕСЕТЕ В СВОЕМ СЕРДЦЕ ТАКОГО, ЧТО ДОСТОЙНО ВЕЧНОСТИ?»*

Семерхет, Камен и Нехбет переглянулись. Это был не вопрос-загадка. Зверь требовал исповеди.

Камен шагнул вперед, ударив посохом о плиты.

— Я несу Знание, — твердо сказал он. — Я знаю, что мир держится на *Маат* — Порядке. Я иду, чтобы не дать Хаосу поглотить Порядок. Я — щит Истины.

Каменная морда осталась неподвижной, но базальтовые створки едва заметно дрогнули.

Нехбет сжала кулаки, так что побелели костяшки. Она шагнула вперед, не склоняя головы перед чудовищем.

— Я несу Любовь , — ее голос звенел в тишине храма. — Не к себе. К тому, кого я поклялась беречь. Мое сердце — это жертва, и я отдаю ее добровольно. Нет силы выше, чем верность.

Теперь пустые глазницы Зверя смотрели на Семерхета. Принц чувствовал этот взгляд, тяжелый, как сама земля, проникающий в суть его *Ба*. Что он мог сказать? Он не владел магией, как Камен. Он не умел так жертвенно любить, как Нехбет. Пока не умел.

— Я несу Надежду, — произнес Семерхет, поднимая голову. — Надежду на то, что даже сломленное можно исцелить. Что даже тот, кто был рожден для смерти, имеет право на жизнь. Я иду, чтобы доказать: судьбу можно изменить.

Тишина повисла в зале, тяжелая и густая.

А затем каменная пасть дрогнула. Это не было улыбкой — звери не улыбаются. Это был оскал признания.

*«ЗНАНИЕ. ЛЮБОВЬ. НАДЕЖДА. ЭТО ТРИ КОЛОННЫ, ЧТО ДЕРЖАТ НЕБО НАД ЗЕМЛЕЙ. ПРОХОДИТЕ. НО ПОМНИТЕ: САМЫЙ ТРУДНЫЙ БОЙ ВСЕГДА ПРОИСХОДИТ ВНУТРИ».*

С грохотом, от которого затряслись стены, черные врата начали расходиться. За ними не было тьмы. За ними клубился густой, молочно-белый туман, скрывая очертания следующего этапа их пути.

— Ну, — Камен подмигнул друзьям, стряхивая пыль с плеча. — Кажется, мы прошли испытание. И даже не пришлось никого бить. Рути мудр, он любит тех, кто честен с собой. Но меня мучает одно... Стоило нам покинуть дворец, как за нами началась охота. Сами Боги встают у нас на пути. Зачем мы им? Неужели это просто прихоть судьбы, или мы — угроза, о которой сами не ведаем?

— Всё еще впереди, — усмехнулся Семерхет.

Он взял Нехбет за руку. На этот раз уверенно и крепко.

— Идем?

— Идем, — кивнула она.

Они шагнули в туман, плечом к плечу. Три маленькие фигурки против вечности. Но теперь в них была сила, которой боялась даже сама Смерть — сила единства.

Глава 11. Тень над Городом Золотых Песков

Солнце стояло в зените над Городом Золотых Песков — столицей, чье величие могло поспорить с самими небесами. Стены царского дворца, выбеленные известью до рези в глазах, казалось, дрожали в потоках раскаленного воздуха. Огромные колонны, увитые золотыми листами, отражали свет Ра так яростно, что на них невозможно было смотреть.

Но внутри, за толстыми стенами из песчаника, царил вечный сумрак и прохлада. Здесь пахло не пылью и потом, а драгоценным кифи, миррой и лилиями, увядающими в вазах из голубого стекла. Тишина дворцовых коридоров была обманчива. Она напоминала тишину перед тем, как гадюка совершает бросок.

В личных покоях Великой Царской Супруги Бетрэш время, казалось, застыло.

Царица сидела у высокого узкого окна, выходящего на Нил, но не видела ни сверкающей реки, ни белых парусов торговых ладей. Её взгляд был обращен внутрь себя, туда, где поселился ледяной ком страха.

Она была красива той зрелой, величественной красотой, которую не могут стереть годы. Высокие скулы, подведенные сурьмой миндалевидные глаза, темная кожа, сияющая, словно полированная бронза. Но сейчас её плечи, обычно расправленные с гордостью правительницы, поникли.

На маленьком столике перед ней стоял не золотой идол Исиды, матери-заступницы, и не веселая кошка Бастет. Там стояла грубая, вытесанная из темного камня фигурка зверя с длинной изогнутой мордой и высокими прямыми ушами.

Сет. Бог ярости. Бог чужих земель. Бог пустыни.

Бетрэш протянула руку, и её пальцы, унизанные кольцами с лазуритом, коснулись холодного камня.

— Ты обещал, — прошептала она. Голос царицы дрожал, ломаясь о тишину комнаты. — Ты пришел ко мне, когда лекари опустили руки. Ты сказал, что я должна быть жесткой.

Память услужливо подбросила ей тот сон. Двадцать семь лет назад. Младенец Семерхет задыхался в колыбели, его кожа была бледной, как полотно мумии. Она уснула на полу, обессиленная от рыданий. И тогда комната наполнилась запахом озона и раскаленного песка.

Сет не был добрым. Он возвышался над ней — огромный, рыжеволосый, с глазами, в которых бушевала песчаная буря.

*«Твоя любовь душит его, которого должны забрать слуги Дуата,* — его голос звучал как скрежет камней во время землетрясения. — *Ты хочешь сохранить ему жизнь, укутывая в шелк? Шелк гниет. Лишь железо проходит сквозь огонь. Отдай его мне. Отправь его в Пустошь, когда придет час. Если в нем есть хоть капля истинной крови — он вернется фараоном. Если нет — пусть пески станут его саваном».*

— Я отдала его, Владыка Бурь, — шептала Бетрэш, и горячая слеза скатилась по её щеке, упав на статуэтку. — Я вырвала сердце из груди и отправила его в пустыню. Но разведчики говорят... они говорят, что буря поглотила их. Неужели он был недостоин? Неужели я убила собственного сына?

Тяжелые двери из ливанского кедра, украшенные золотой резьбой, распахнулись без стука. В покои ворвался сквозняк, колыхнувший пламя светильников.

Бетреш мгновенно выпрямилась. Она вытерла слезы резким, властным движением. Никто не должен видеть слабость царицы. Особенно те, кто вошел.

Первым ступил Верховный Жрец Руджед. Он был высок и тощ, словно высохший тростник. Его бритое лицо напоминало маску — кожа, натянутая на череп, тонкие бескровные губы, всегда сложенные в полуулыбку, от которой веяло холодом. В руках он сжимал посох с навершием в виде головы шакала, но глаза его бегали, словно он постоянно искал, куда бы спрятаться или кого укусить.

Следом вошел Фараон.

Отец Семерхета был воплощением власти. Мощный торс, широкие плечи, лицо, словно высеченное из гранита. Он не смотрел на жену. Он смотрел сквозь неё, как смотрел на карты военных походов — оценивая потери и прибыль.

— Встань, Бетреш, — голос Фараона был глухим и тяжелым. — Хватит шептаться с тенями.

— Мой царь, — она склонила голову, но не отвела взгляда. — Есть вести?

Фараон прошел к центру комнаты, его сандалии гулко стучали по мраморному полу. Он остановился у стола с вином, налил себе кубок и выпил залпом, не разбавляя водой.

— Вести есть. И они такие, как я и предсказывал. Отряд исчез. На границе Красных Песков бушевал ураган такой силы, что срывал кожу с верблюдов. Никто не мог выжить там. Никто. Тем более ...Кхм... кхм...

Слово ударило её больнее пощечины.

— У него есть имя! — крикнула Бетреш, вскакивая. — Его зовут Семерхет! И он твой сын!

— Он был ошибкой природы! — ответил Фараон, резко оборачиваясь. В его глазах вспыхнул гнев — редкий, холодный гнев человека, привыкшего повелевать. — Посмотри правде в глаза, женщина! Двадцать семь лет мы тратили казну на лекарей, магов и целителей. Двадцать семь лет я ждал наследника, а видел лишь тень, приговор смерти к этому сроку. Трону нужен царь, который угроза врагам! А не тот, кто уже одной ногой в Дуате.

Он подошел к ней вплотную, нависая, как скала.

— Боги исправили мою оплошность. Пустыня забрала слабое звено. Завтра я объявлю траур. А через неделю мы назовем моего племянника Ментухотепа наследником наших земель.

Бетреш пошатнулась. Ей казалось, что пол уходит из-под ног.

— Ты... ты рад этому? — прошептала она с ужасом. — Ты рад смерти собственного сына?

Лицо Фараона дернулось. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на боль, но он тут же задавил это чувство.

— Я Фараон. У меня нет права на радость или горе. У меня есть только долг перед Маат — порядком. А Семерхет был хаосом в моем доме.

Жрец Руджед, всё это время стоявший в тени, сделал шаг вперед. Его голос был вкрадчивым, мягким, как масло, в которое подмешали яд.

— Великий Повелитель прав, госпожа, — прошелестел он. — Но традиции незыблемы. Прежде чем объявить принца ушедшим на Запад, мы должны провести ритуал. Чаша Рода скажет нам последнее слово.

Он хлопнул в ладоши.

Двое рабов-нубийцев внесли в покои тяжелый треножник. На нем покоилась широкая золотая чаша, исписанная защитными иероглифами. Внутри плескалось густое священное масло.

Это был древний артефакт династии. Огонь в Чаше был связан с *Ка* — жизненной силой наследника. Пока человек жив, огонь горит. Когда жизнь уходит, огонь гаснет.

— Зажги, — приказал Фараон.

Руджед пробормотал короткую формулу и поднес факел к маслу.

Пламя вспыхнуло, но тут же опало. Оно было жалким — тусклый, коптящий оранжевый язычок, который метался из стороны в сторону, словно пытаясь оторваться от фитиля и исчезнуть.

— Видишь? — сухо сказал Фараон, указывая на умирающий огонек. — Его душа едва держится за тело. Если он и жив, то лежит где-то под барханом, задыхаясь. Это конец, Бетреш. Смирись.

Бетреш закрыла рот ладонью, чтобы сдержать рыдание. Огонек действительно был похож на жизнь Семерхета — слабый, дрожащий, обреченный.

Руджед подошел к чаше ближе. Его глаза алчно блестели.

*«Умри,* — мысленно приказывал он огню. — *Умри, проклятый выродок. Я проклял тебя при рождении, я запутал тропы в пустыне. Исчезни».*

Он незаметно сделал пас рукой над чашей, якобы благословляя, а на самом деле — перекрывая потоки магической энергии, чтобы задушить пламя окончательно.

Огонек дернулся и почти исчез. Осталась лишь крошечная искра на черном фитиле.

— Все кончено, — произнес Фараон. — Гаси.

И в этот самый миг, далеко-далеко, в недрах земли, юный жрец Камен положил руки на алтарь Хека и выкрикнул: *«Инк Сах! Я есть Дух!»*. А Семерхет посмотрел в глаза Руди и сказал: *«Я несу Надежду»*.

В покоях царицы раздался звук, похожий на резкий вдох гиганта.

Взззз-ХУМ!

Искра в чаше не погасла. Она взорвалась.

Столб пламени рванулся вверх на добрый локоть. И это был не обычный огонь. Он был ослепительно-бирюзовым, с прожилками золота и серебра. Цвет чистой, первозданной магии. Цвет вод подземного озера.

Жар от чаши ударил в лица присутствующих. Руджед с визгом отшатнулся, прикрывая лицо широким рукавом, — пламя едва не слизнуло его брови.

— Что?! — Фараон попятился, наступив на край своего плаща. Его маска безразличия треснула и рассыпалась в прах. — Что это такое?!

Пламя гудело. Оно пело песню силы. Золото чаши начало нагреваться, светясь изнутри. Комната, погруженная в полумрак, озарилась неземным, мистическим сиянием. Тени метнулись по углам в страхе.

Бетреш медленно опустила руки. Её глаза расширились, отражая бирюзовый танец огня.

— Он не умирает... — прошептала она, и улыбка, похожая на восход солнца, коснулась её губ. — Он не умирает! Он перерождается!

Она повернулась к статуэтке Сета.

— Ты услышал! Ты дал ему силу!

Фараон смотрел на огонь с выражением, в котором смешались страх и суеверный трепет.

— Это... это Хека, — прохрипел он. — Древняя магия. Откуда у мальчика, который не мог поднять меч, такая мощь? Этот огонь... так горят души великих жрецов, а не больных детей!

Руджед стоял у стены, вжавшись в гобелен. Его лицо стало серым, как пепел. Его трясло.

Он смотрел на бирюзовое пламя и понимал то, чего не понимали остальные.

*«Он нашел Исток. Он прошел через Бездну. Проклятие разрушено. То, что должно было убить его, сделало его сильнее. Если он вернется... Если он вернется с этими глазами, видящими истину... он увидит меня. Он увидит черную дыру вместо моей души».*

— Это чудо! — Бетреш упала на колени перед чашей, протягивая руки к огню, который не обжигал, а грел. — Мой сын жив! И он возвращается!

Фараон молчал. Он смотрел на огонь, и в его голове рушились планы. Наследник жив. И, судя по силе огня, это уже не тот «умирающий», которого он списал со счетов. Это был кто-то новый. Кто-то опасный.

***

Вечер опустился на Город Золотых Песков быстро, как падающая занавесь.

Пока во дворце царила суматоха, а царица возносила благодарственные молитвы, Верховный Жрец Руджед скользнул в боковой коридор и спустился по винтовой лестнице в подземелья храмового комплекса.

Сюда не спускался даже Фараон.

Воздух здесь был спертым, тяжелым. Факелы горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Руджед прошел через анфиладу комнат, пока не достиг тайной двери, замаскированной под каменную кладку.

Он вошел в свое истинное святилище.

Здесь не было золота. Стены были сложены из черного базальта. На полу валялись кости мелких животных. В центре стоял алтарь, но не гладкий и чистый, а грубый, шершавый.

На нем возвышалась статуя. Огромный змей, свернувшийся в кольца, пожирающий солнечный диск.

Апоп. Великий Змей Хаоса. Враг Ра. Враг порядка. Враг жизни.

Руджед упал ниц перед статуей, раздирая ногтями щеки до крови.

— Хозяин! — его шепот перешел в шипение. — Мы проиграли битву! Мальчишка выжил! Сет защитил его! Огонь в Чаше горит цветом Неба!

Тишина подземелья сгустилась. Тени отделились от стен и поползли к жрецу. В голове Руджеда зазвучал Голос. Он не был похож на человеческую речь. Это был звук трескающихся костей и шуршание чешуи по камню.

*«ТЫ РАЗОЧАРОВАЛ МЕНЯ, ЖРЕЦ. ТЫ ПОЛАГАЛСЯ НА СЛАБОСТЬ ТЕЛА. НО ДУХ ЕГО ОКАЗАЛСЯ ТВЕРЖЕ КАМНЯ».*

— Что мне делать?! — взвыл Руджед. — Если он вернется в город, он станет Фараоном! Он уничтожит нас! Сет на его стороне!

*«СЕТ ВЛАСТЕН НАД ПЕСКАМИ...»* — проскрежетал голос в голове. — *«СЕТ ВЛАСТЕН НАД БУРЕЙ. НО ЕСТЬ МЕСТА, ГДЕ ВЛАСТЬ СЕТА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ. ТАМ, ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ ИЛ. ЕЩЕ НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО, ОНИ НЕ ДОШЛИ ДО ИСТОКА. СЕРКЕТ ИХ ГНАЛА ДО РАЗРЫВА МЕЖДУ ЖИВОЙ ПУСТЫНЕЙ И ДУАТОМ. НО ТУТ ВМЕШАЛСЯ НАШ ЛЮБИМЫЙ ВСЕЗНАЮЩИЙ ДЖЕХУТИ».*

Руджед поднял голову. В его безумных глазах зажегся огонек понимания.

— Река... — прошептал он. — ИТЕРУ. Подземные воды.

*«РАЗБУДИ ТОГО, КТО СПИТ В ТИНЕ. ТОГО, КТО ЖАЖДЕТ ПЛОТИ ФАРАОНОВ. СЕТ И ДЖЕХУТИ НЕ СМОГУТ ЗАЩИТИТЬ ОТ НЕГО. ОН ДРЕВНЕЕ ПЕСКА».*

Улыбка Руджеда стала страшной. Она растянулась от уха до уха, обнажая желтые зубы.

— Себек... — выдохнул он имя. — Бог-Крокодил. Владыка Вод.

Он вскочил на ноги, энергия зла переполняла его.

— Я принесу жертву, Хозяин. Я залью алтарь кровью рабов. Я призову Себека из самых темных глубин Дуата. Если принц прошел Огонь и Воздух, пусть теперь попробует пройти Воду и Зубы.

Руджед подошел к чаше с черной жидкостью, стоявшей у ног статуи Апопа. Он плюнул в нее.

— Возвращайся, маленький принц, — прошептал он в темноту. — Возвращайся. Пасть Крокодила уже открыта. Боги тут будут бессильны.

Он задул единственный светильник. Тьма поглотила жреца, и в этой тьме раздался смех — холодный и скользкий, как чешуя рептилии. Город Золотых Песков спал, не ведая, что над ним сгущаются тучи, страшнее любой песчаной бури.

Глава 12. Хлеб, Звезды и Вкус Жизни

Мир изменился.

Когда они вышли из каменного чрева Рути, ожидая увидеть очередную пещеру, полную теней и шорохов, их встретил ветер. Настоящий, живой ветер. Он пах не сыростью и тысячелетней пылью, а сухой полынью, остывающим песком и далекой влагой Нила.

Семерхет остановился первым. Его сандалии утонули в мягком, податливом песке. Он поднял голову. Над ними не нависал каменный свод. Над ними раскинулось тело богини Нут — бескрайнее, бархатно-черное небо, усыпанное мириадами звезд. Они были такими яркими, словно боги рассыпали по темному шелку горсти алмазов. Млечный Путь, Небесный Нил, пересекал небосвод сияющей рекой, указывая путь душам.

Принц сделал вдох. Глубокий, до самого дна легких. Он ждал привычного спазма, боли в груди, мысли о смерти, которые преследовали его всю жизнь. Но воздух вошел легко, наполнив кровь кислородом.

— Я дышу... — прошептал он, глядя на свои руки. — Нехбет, Камен, вы чувствуете? Я дышу...

— Мы выбрались, — выдохнул Камен, опираясь на посох. Жрец выглядел уставшим, его лицо осунулось, но в глазах плясали отражения звезд. — Мы на поверхности. Это Западная Пустыня.

Они стояли на гребне высокой дюны. Позади осталась громада Древнего Льва. А впереди, в низине, мерцали оранжевые точки.

— Костры, — Нехбет мгновенно напряглась. В голове проскользнула мысль: снова опасность. — Разбойники? Кочевники-бедуины? А может, мираж?

— Нет, — Семерхет положил руку ей на плечо. Его хватка была неожиданно твердой. — Прислушайся.

Ветер донес до них звуки. Это не был лязг оружия или пьяные крики грабителей. Это была музыка. Ритмичный, глухой стук дарбуки, нежная трель тростниковой флейты и смех. Обычный человеческий смех.

— Это караван, — сказал Камен, принюхавшись. — Пахнет верблюдами и жареным луком. Законы пустыни святы, Нехбет. Они не тронут путников, пришедших с миром. К тому же... — он улыбнулся, и эта улыбка сделала его загадочным, — я бы сейчас душу продал даже Анубису за кусок горячей лепешки.

***

Они спускались к кострам медленно, позволяя песку мягко пружинить под ногами.

Лагерь был большим. Десятки навьюченных тюков, кольцо из отдыхающих верблюдов, и шатры из грубой шерсти. Люди сидели у огня — простые, загорелые до черноты, в запыленных одеждах.

Когда троица вышла из темноты в круг света, музыка смолкла. Несколько мужчин схватились за ножи, но, увидев изможденные лица пришельцев, опустили оружие.

Вперед вышел грузный мужчина с окладистой бородой, в которую уже начала вплетаться седина. На нем была простая туника, но на пальцах сверкали серебряные кольца.

— Мир вам, ночные странники, — его голос был густым и раскатистым, как перекат камней. — Кто вы и что ищете в песках в такой час? Вы выглядите так, будто сбежали из Дуата.

Камен выступил вперед. Он стряхнул песок с плеча с достоинством верховного жреца.

— Мир твоему дому и твоим стадам, почтенный, — произнес он на чистом диалекте пустынников. — Мы простые путники, странствующие в поисках истины и мира. Буря сбила нас с пути, мы потеряли припасы и воду. Мы просим лишь убежища на ночь.

Бородач внимательно осмотрел их. Его взгляд задержался на тяжелом золотом перстне-печатке с вращающимся скарабеем на пальце юноши и на благородной осанке Семерхета, которую не могла скрыть обычная туника. Он был мудрым человеком и понимал, что перед ним не простые «путешественники». Но закон есть закон.

— Я Пахор, хозяин этого каравана, — он широко развел руки. — Садитесь к огню. В пустыне вода и хлеб принадлежат всем.

***

Через полчаса Семерхет сидел на потертом ковре, скрестив ноги, и держал в руках глиняную миску. В ней была простая похлебка из чечевицы, кусок жестковатого козьего сыра и лепешка, только что испеченная на горячих камнях.

Во дворце ему подавали изысканные блюда: жареных перепелов, виноград, пирожные с медом. Еду приносили на золоте, слуги обмахивали его опахалами. Но никогда, ни разу за все двадцать семь лет своей жизни, еда не казалась ему такой вкусной.

Лепешка из грубой полбы пахла дымом и углем. Он отломил кусок, обмакнул в похлебку и отправил в рот. Вкус был насыщенным, настоящим.

— Вкусно? — спросил Пахор, подсаживаясь рядом и протягивая глиняный кувшин. — Попробуй пиво, оно густое и сладкое, как сама жизнь.

Семерхет сделал глоток. Напиток был сытным, совсем не похожим на прозрачные вина дворца.

— Это лучшая еда в моей жизни, — честно ответил принц, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Торговец рассмеялся, и его живот заколыхался.

— Голод — лучшая приправа, парень. Ешь, набирайся сил. Пустыня не любит тощих.

Чуть поодаль происходило другое чудо.

Нехбет, забывшая о радости жизни и думающая только о конечной её цели, сидела рядом с Мерит — женой Пахора. Мерит была женщиной необъятных размеров, с добрым круглым лицом и руками, которые, казалось, умели лечить любую боль одним прикосновением.

— Ох, дитя, — ворковала Мерит, распутывая колтуны в волосах Нехбет. — На кого ты похожа? Волосы как солома, кожа обветрена. Разве можно так с собой обращаться?

— Я не знаю, — ответила полушепотом Нехбет. — А как нужно?

— Милая, я тебе покажу, — ласково ответила Мерит, смазывая её волосы душистым маслом с запахом миндаля. — Ты слишком нежная, будто девочка, которая только научилась ходить и говорить, хотя ты уже женщина, весьма красивая, и рядом с тобой два красавца.

Мерит достала маленькую палочку и сосуд с черной краской — кохлем.

— Повернись. Я подведу тебе глаза сурьмой. Это не только защитит от злых духов пустыни, но и сделает твой взгляд глубоким, как воды Итеру. А красота — это оружие, которое может разбудить страсть в мужских сердцах. Мы, женщины, рождены для радости, не так ли?

Звонко рассмеялась Мерит, перебирая её волосы.

Нехбет закрыла глаза. Грубые, но ласковые пальцы женщины массировали голову. Напряжение, копившееся всё это время, начало уходить. Она хотела вспомнить что-то родное, но ничего не получалось, только напев той самой колыбельной, которую она напевала Семерхету и Камену во время опасности. Нехбет лишь напевала: «А-а-а-а, м-м-м-м, Итеру благословит, а-а-а-а, и даст нам сил...»

— Какая красивая песня. Тебе её мать напевала в детстве? — спросила Мерит.

Нехбет лишь пожала плечами и улыбнулась. И прошептала:

— Возможно.

Мерит не стала дальше допытываться и продолжила свою нежную женскую магию красоты.

А у соседнего костра звенел детский смех.

Камена облепила стайка чумазых ребятишек — дети караванщиков. Они дергали его за подол, пытаясь рассмотреть, что у него в рукавах.

— А ну-ка, тихо! — Камен сделал страшные глаза, но губы его улыбались. — Смотрите внимательно!

Он показал им пустую ладонь, резко сжал кулак, дунул — и раскрыл пальцы. На ладони сидел маленький жук-скарабей, вырезанный из зеленого камня. Зеленый — цвет *Уадж*, цвет папируса и вечной молодости.

Дети ахнули.

— Еще! Еще! — закричал мальчишка без переднего зуба.

Камен, великий знаток свитков, человек, который мог читать на языке богов и знал тайны мироздания, был предельно расслаблен. Ему это доставляло удовольствие. Фенек, их маленький ушастый спутник, носился между детьми, позволяя себя гладить и таская куски сыра. Дети смеялись, ведь пустынная лисица считалась добрым знаком и вестником удачи.

Камен смотрел на эти искренние, грязные мордашки и думал о том, как одинока была его жизнь. Келья, книги, ритуалы, а потом путь пустыни. Он всегда был одинок. «Пусть этот зеленый жук принесет им радость, которой не было у меня», — подумал жрец.

***

Ночь сгустилась, но никто не спал. Пиво развязало языки, и усталость отступила.

Молодая девушка в звенящих браслетах вышла в круг света. Заиграла флейта и ритмично застучали барабаны, к ним присоединился перезвон систра — священной трещотки богини Хатхор, покровительницы веселья. Мелодия была быстрой, игривой, похожей на бег газели. Девушка начала танцевать, изгибаясь всем телом, её движения были плавными и резкими одновременно, как у пламени костра.

— Давай! — Мерит подтолкнула Нехбет в спину.

— Нет, я не... — Нехбет покраснела, пытаясь отказаться.

Семерхет обернулся. Он еще не видел такую эмоцию, чтобы она краснела. С распущенными волосами, блестящими от масла, с глазами, подчеркнутыми сурьмой, в свете костра она была невероятно красива.

— Иди, Нехбет, — сказал он мягко, и это был не приказ принца, а просьба друга. — Пожалуйста.

Она вздохнула, скинула плащ и шагнула в круг.

Сначала она двигалась скованно, но звон систра и ритм барабанов были заразительны. Они проникали в кровь, пробуждая древние инстинкты. Нехбет закрыла глаза и позволила телу вести её в этом красивом танце.

Она закружилась. Её движения были четкими, сильными, но в них появилась грация дикой кошки. Она танцевала танец охоты, танец самой жизни. Золотые браслеты на её руках звенели в такт барабану, словно маленькие колокольчики.

Караванщики начали хлопать в ладоши, поддерживая ритм.

Семерхет не мог отвести от неё глаз. Он смотрел на неё так, словно видел сошедшую на землю богиню. Сегодня, под этими древними звездами, границы стерлись. Он видел не просто девушку, которая должна спасти его душу, обрекая свою на мрак Дуата. Он видел в ней что-то родное, что нравилось ему до боли в сердце.

***

Позже, когда музыка стихла и лагерь начал погружаться в сон, они втроем остались сидеть у догорающих углей.

Вокруг мирно посапывали верблюды, где-то вдалеке выл шакал, призывая ночь. Но страха не было. Было удивительное чувство покоя.

— Знаешь, — тихо сказал Семерхет, глядя на тлеющие угли. — Я всю жизнь думал, что я проклят. Я ненавидел свое тело, свою слабость. Я думал, что боги играют моей судьбой, как фигурами в сенет, и смеются надо мной.

Он поднял голову и посмотрел на друзей.

— А сейчас я думаю... может, это был дар? Если бы я был здоровым, я бы стал таким же, как отец. Жестоким, холодным, подобным каменной статуе. Я бы сидел во дворце и никогда не узнал, как пахнет костер и как вкусен простой хлеб. Не сидел бы рядом с вами.

— Мы потеряли много времени, — задумчиво произнес Камен, вертя в руках сухую веточку тамариска. — Тебе осталось тринадцать восходов. Путь проделан немалый, но нужно найти исток Итеру, ритуал ждет. Непонятно, чем эти игры закончатся: боги смилуются или, наоборот, обрушат свой гнев. Что будет потом?

— У нас есть «сейчас», — ответила Нехбет. Она сидела, обхватив колени руками, и её глаза, подведенные сурьмой, светились мягким светом. — Мы живы. Мы вместе. И мы свободны, хотя бы на эту ночь.

Семерхет потянулся и накрыл её руку своей. Она не отдернула её. Наоборот, её пальцы переплелись с его. Камен улыбнулся, глядя на них, и положил свою ладонь сверху.

Три руки. Три судьбы, связанные одной невидимой нитью.

— Завтра снова дорога, — сказал Семерхет. — Неизвестно, что происходит во дворце. Нас считают мертвыми или ждут? Уверен, матушка не теряет надежды, молит могучего Сета и Гора о нашем возвращении. А отец... отец, должно быть, уже давно вычеркнул меня из списков живых.

— Руджет... — с брезгливостью произнес Камен, сплюнув в песок. — Уверен, он плетет интриги. Тот еще змей Апоп, никогда я не любил его хеку — его гнилую магию.

— Мне главное, что мы сейчас рядом. И эта ночь для меня волшебнее всех моих прожитых лет, — Принц улыбнулся, и в его глазах блеснула новая, стальная решимость. — Я начал понимать жизнь благодаря вам.

Нехбет сидела рядом с друзьями, и внутри неё разгорался теплый огонек радости. Она чувствовала, что они сблизились за это короткое время так сильно, как не сближаются за годы. И это был не кровавый ритуал, связывающий жизни, а нечто большее. Нечто высшее.

Они улеглись прямо на песке, укрывшись одним большим шерстяным одеялом, которое дала добрая Мерит.

Семерхет лежал посередине, глядя в бездонное тело богини Нут — звездное небо. Он чувствовал тепло Нехбет слева и спокойное дыхание Камена справа.

Впервые за много лет ему не снились кошмары. Ему снился огромный, залитый солнцем Египет, где люди смеются, танцуют и не боятся завтрашнего дня.

Это было затишье. Последний глоток мира перед тем, как им предстояло встретиться с тем, что ждало их в темных водах у истока Нила. Но этот глоток дал им сил больше, чем любая магия жрецов.

Пески шептали им колыбельную, охраняя сон потерянных душ, ищущих покой и свет жизни.

Глава 13. Игры в лунном свете

Тепло покинуло мир мгновенно.

Ещё мгновение назад Камен чувствовал плечо Семерхета и слышал ровное дыхание Нехбет, но вдруг всё исчезло. Остался только холод. Такой пронзительный, что он пробирал не до костей, а до самой сути, замораживая мысли.

Жрец открыл глаза.

Лагерь спал. Но этот сон был ненатуральным, тяжелым, словно кто-то накрыл их невидимым куполом тишины. Ни звука, ни шороха, даже ветер перестал перебирать песчинки.

Камен сел. Его тянуло. Зов был не в ушах, он звучал внутри черепа — вибрирующий, серебряный звон, от которого дрожала сама кровь.

Он встал, стараясь не разбудить друзей. Глядя на спящего Семерхета, Камен на мгновение задержал взгляд. Как же долго они были чужими... Холодные взгляды, которыми они обменивались после его возвращения, недоверие, словно они стали чужаками, а не братьями по детству. И только сейчас, здесь, среди бескрайних песков и смертельной опасности, лед между ними начал таять.

Жрец шагнул за пределы круга, очерченного светом угасающего костра, и направился в темноту, туда, где дюны вздымались выше.

Там, в ложбине между песчаными холмами, сидел Он.

Бог не нуждался в троне. Он сидел прямо на песке, скрестив ноги, но выглядел величественнее любого фараона Обеих Земель.

Его кожа не была человеческой — она мерцала в темноте, словно её присыпали алмазной пылью или звездным инеем. Длинные белые волосы были заплетены в сложные косы, спадающие на плечи, как потоки застывшего лунного света.

Камен замер.

Хонсу поднял голову. Глаза Бога были полностью белыми, без зрачков — два сияющих диска полной луны.

— Ты долго шел, — голос Хонсу шелестел, как песок, пересыпаемый ветром, но в нем слышалась скрытая мощь камнепада. — Луна уже прошла половину пути по небосводу, а ты всё спишь.

— Я не сплю, — хрипло ответил Камен, расправляя плечи. Он был молод, в его жилах кипела сила, но перед этим существом он чувствовал себя лишь песчинкой. — Ты звал меня.

Хонсу улыбнулся. Улыбка была хищной, но завораживающе красивой. Он провел бледной, светящейся рукой по песку перед собой, разглаживая его в идеально ровную поверхность.

— Звал? Или ты сам искал этот зов? Садись. Истина не открывается тем, кто стоит, она открывается тем, кто делает ход.

Камен опустился на песок напротив, скрестив ноги. От Бога веяло таким могильным холодом, что перехватывало дыхание.

— Я бежал из дворца, — начал Камен, глядя прямо в эти пугающие белые глаза. — Я оставил всё. Мы с Семерхетом тогда стали почти врагами, я не мог видеть, как он угасает, а я... я задыхался в тех стенах.

Камен сжал кулак, вспоминая то чувство распирающей силы.

— Когда во мне пробудилась Хекка... когда она начала жечь меня изнутри, я ушел в Та - Дешрет. Я скитался, я пил этот жар, я искал ответы. И я слышал этот шепот. Это был Ты?

Хонсу рассмеялся. Смех рассыпался серебряными искрами в холодном ночном воздухе.

— Ты был забавным тогда, — протянул Бог, склонив голову набок, отчего его косы тихо звякнули. — Одинокий юнец посреди Та-Дешрет, кричащий на звезды. Я наблюдал. Ты искал силу, но сила искала тебя.

Он наклонился ближе, и его мерцающее лицо оказалось совсем рядом.

— Думаешь, ты вернулся во дворец случайно? Просто так узнал о ритуале, когда твоя Хекка взревела, требуя действий? Вода течет к морю, а магия ищет своего хозяина. Ты не марионетка, Камен. Но ты игрок, который пока не знает правил.

Бог вытянул указательный палец и начал чертить на разглаженном песке линии.

Раз. Два. Три.

Под его пальцем песок вспыхивал призрачным голубым светом, оставляя четкую, светящуюся сетку. Три ряда по десять клеток. Доска для сенета.

— Зачем я здесь сейчас? — спросил Камен. В его голосе не было страха, только жажда понять. — Нам нужен путь. Мы идем к истоку Итеру, чтобы спасти жизнь, которая висит на волоске. Но пустыня бесконечна, а времени нет. Покажи нам дорогу, Хонсу. Ты — Уравнитель путей. Ты видишь всё.

Бог закончил чертить поле. Затем он взмахнул рукой, и из песка сами собой сформировались фишки: одни — из темного камня, другие — из светящегося лунного кварца.

— Дорогу? — переспросил Хонсу, лениво подбрасывая в руке палочки для игры. — Ты просишь слишком просто, мой юный друг. Знание нужно заслужить. Или выиграть. Я люблю азарт.

Он выставил фишки на песочное поле.

— Давай сыграем, жрец. Партия в сенет.

— На что играем? — Камен напрягся, глядя на светящуюся доску.

Хонсу посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом, в котором читалась вечность.

— Если ты выиграешь... я стану вашим попутным ветром. Я буду незримо рядом. Я стану твоим щитом, когда твоя Хекка иссякнет, и твоей яростью, когда рука дрогнет. Я укажу путь к истоку.

— А если проиграю? — тихо спросил Камен, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

Белые глаза Бога сузились, превращаясь в две щели в бездну Дуата.

— А если проиграешь... Хм. Так и не будет ответов на все твои вопросы. Семерхет — этот бедный принц, который все двадцать семь лет жил в ожидании смерти, лишь недавно обрел вкус жизни... Но восходы и закаты неумолимы. Вы думаете, у вас осталось тринадцать дней?

Хонсу усмехнулся, и этот звук был страшнее воя шакалов.

— На самом деле их десять. Десять восходов до того, как нить оборвется. И только мне ведомо, где исток Итеру. Так что эта игра тебе, как молодому магу, другу и соратнику, жизненно необходима.

Хонсу протянул Камену четыре палочки-кости.

— Твой ход, Камен. Бросай. Посмотрим, чего стоит твоя решимость.

Камен взвесил костяные палочки в ладони. Они были тяжелыми, теплыми, словно живыми. Но бросать он не спешил.

Жрец поднял взгляд на мерцающего Бога. В глазах Камена заплясали хитрые, опасные огоньки — те самые, что загорались, когда он оставался один на один с ночной пустыней, когда тени шептали безумие, а он учился подчинять их своей воле.

— Я принимаю твои условия, Владыка Истины, — произнес он твердо. Голос его окреп. — Но я хочу добавить своё правило.

Хонсу удивленно вскинул бровь. Лунный свет на его коже стал чуть ярче, словно от любопытства.

— Своё? Смертный ставит условия Богу? Это становится занятным. Говори.

— Мы играем не только на покровительство. Мы играем на Истину. Каждый удачный ход... мы открываем одну сокровенную тайну. О себе. Или о тех, кто рядом. Никакой лжи. Никаких загадок. Только чистая правда.

Хонсу откинулся назад, и его смех прозвучал как треск льда на замерзшем озере.

— Азарт... Я чувствую его вкус на твоих губах, жрец. Пустыня научила тебя торговаться с демонами? Хорошо. Я принимаю вызов. Бросай.

Камен разжал пальцы. Палочки упали. Удачный бросок.

Он передвинул свою фишку, чувствуя, как внутри натягивается струна.

— Моя правда проста. Я боюсь не смерти. Я видел её лик в барханах. Я боюсь, что моя Хекка сожжет меня раньше, чем я успею понять, зачем я вообще пришел в этот мир, и зачем она выбрала меня своим сосудом. Твой черед.

Хонсу лениво бросил свои кости. Выпало идеально. Он сбил фишку Камена.

— Достойный страх. Он держит разум в холоде. А теперь моя правда. О твоем Принце.

Камен напрягся.

— Семерхет?

— Ты думаешь, он выжил только благодаря лекарствам лекарей? — Хонсу наклонился ближе, его шепот стал вкрадчивым. — Слабый мальчик, рожденный умирать. Но он жив. Десять восходов осталось до конца его срока, и знаешь почему он продержался так долго? За его спиной стоит Тень. Есть тот, кто незримо стоит за ним, кого вы, сами того не ведая, могли ощущать в проявлениях стихии. Но пока вам знать его имя и видеть его лик не дано. Рано еще.

— Рано? — выдохнул Камен.

— Рано, рано... Ваши судьбы — твоя, Принца и этой... о, прекрасной, нежной, загадочной Нехбет — должны были сплестись именно сейчас. В двадцать семь лет. Это узор, который ткали еще до вашего рождения.

Камен почувствовал холод. Семерхет — избранник кого-то из Богов?

Игра продолжалась. Камен собрался. Он отбросил эмоции, как учился делать в своих скитаниях. Очередной бросок. Он загнал фишку Хонсу в ловушку.

— Твоя правда, Бог, — твердо потребовал Камен. — Расскажи мне о ней. О Нехбет.

Хонсу перестал улыбаться. Его лицо стало похоже на застывшую мраморную маску.

— Нехбет... — протянул он задумчиво. — Ты ведь слышал, как она пела?

— Колыбельную, — кивнул Камен.

— Колыбельную? — Хонсу тихо рассмеялся, но в этом смехе была древняя тоска. — Эту песню не поют младенцам, Камен. Её пели Высшие Жрецы древности, провожая в последний путь уходящих Богов. Это гимн погребения Высших Сущностей.

Камен замер, рука его зависла над доской.

— Гимн погребения? — переспросил он, чувствуя, как пазл в голове складывается в пугающую картину. — Но откуда? Она появилась внезапно. Совсем недавно Царица Бетреш вытащила её из вод Итеру. Она тонула. Нехбет — не жрица, она возникла из ниоткуда...

— Из вод Итеру... — эхом отозвался Хонсу, и его белые глаза сверкнули потусторонним светом. — Ты думаешь, Река отдает или забирает просто так? Ваша царица нашла её в воде, говоришь? Как интересно... Но вот в чем суть: Принц умирает, и тут из пучины спасают девушку. А что говорят древние скрижали? «Спасенная жизнь спасет умирающего»? Как бы то ни было, Вода хранит память, которую песок стирает.

Камен нахмурился.

— К чему ты клонишь? Что это значит?

— Это значит, жрец, что случайностей не бывает. Та, кого воды Итеру выплюнули к ногам Царицы, поет песни мертвых Богов. Задай себе вопрос — кто она на самом деле?

Камен хотел бросить кости снова. Он хотел знать больше. Его пальцы уже сжали палочки, но вдруг рука Хонсу накрыла игровое поле. Песок под его ладонью перестал светиться.

— Достаточно, — произнес Бог. Его голос изменился, став далеким и гулким, как эхо в гробнице. — Ночь уходит, Камен. Луна клонится к закату.

— Мы не закончили! — воскликнул Камен. — Я не выиграл, но и не проиграл. Ты обещал...

Хонсу медленно поднялся. Теперь он казался исполином, сотканным из звездной пыли и изначального мрака, заслоняющим собой небосвод.

— Игра затянулась. Ты интересен мне, жрец. Куда интереснее, чем я предполагал. Ты не боишься ставить условия Вечным, а твоя Хекка имеет привкус пепла и небесного металла.

Бог взирал на него сверху вниз своими незрячими белыми глазами, в которых отражалась бездна.

— Мне нужно время. Я должен взвесить на весах разума то, что увидел в тебе.

— А как же путь? — Камен вскочил на ноги, сжимая кулаки. — Ты поможешь нам? Или бросишь умирать?

— Мы встретимся снова, — голос Хонсу теперь звучал отовсюду, растворяясь в предрассветном ветре, словно сама пустыня говорила с юношей. — И тогда мы доиграем. Тогда я решу, достойны ли вы моего дыхания в ваши паруса или станете пищей для шакалов. А пока... ступайте. Идите вперед, пока не увидите дом, а подле него — глиняный сосуд.

Фигура Бога подернулась рябью, рассыпалась на мириады серебряных искр и истаяла, словно наваждение.

Камен моргнул.

Ни доски для сенета, ни фишек, ни сияющих следов. Только холодный песок Та-Дешрет, звенящая тишина и он — один посреди бескрайней пустоши, с колотящимся сердцем и вопросами, на которые у него не было ответов.

Небо на востоке начало наливаться бледной синевой, разбавляя чернила ночи. Могильный холод, который принес с собой Бог Луны, неохотно отступал, сменяясь привычной утренней прохладой Та-Дешрет.

Камен сидел у остатков костра. Огня давно не было, лишь серый пепел, но он продолжал смотреть в эту точку, словно пытаясь прочесть в золе то, что не успел узнать на доске для сенета. В его голове, подобно пчелиному рою, гудели мысли. *Тень за спиной Семерхета. Гимн мертвых Богов на губах Нехбет. И он сам — жрец с темной Хекка в руках.*

Шорох за спиной заставил его вздрогнуть.

— Ты вообще ложился?

Голос Семерхета был тихим, еще хриплым со сна. Принц выбрался из-под грубых покрывал и подошел к костру, кутаясь в плащ. Выглядел он на удивление хорошо: исчезла мертвенная бледность, а в глазах, где раньше царила лишь болезненная пустота, теперь тлел настоящий огонек жизни.

Камен медленно поднял на него взгляд. Теперь он смотрел на друга иначе. Он искал тень Бога за его плечами, но видел лишь уставшего юношу, протирающего глаза.

— Не спалось, — уклончиво ответил Камен, вороша палкой остывшие угли. — Пустыня ночью слишком... разговорчива.

— Кошмары? — участливо спросил Семерхет, присаживаясь рядом.

— Раздумья. — Камен покачал головой. Он не скажет ни слова. Ни про Хонсу, ни про игру, ни про цену их пути. Это будет его ноша. — Я думал о маршруте. Нам нужно найти исток Итеру. Нам нужно идти вглубь Та-Дешрет, в сторону той большой звезды, что указывает путь на юг. Я так чувствую.

Семерхет кивнул, не став допытываться. Он привык, что Камен в последнее время стал другим — его Хекка сделала его более резким, скрытным, но и более надежным.

Вскоре лагерь ожил. Люди каравана просыпались, сворачивали шатры, навьючивали животных. Мерит, добрая женщина, которая вчера делилась с ними ужином, подошла к ним.

— Возьмите, — сказала она с теплой улыбкой, протягивая полный бурдюк с водой и сверток с лепешками. — Путь у вас дальний, а пески Та-Дешрет не любят голодных. Пусть Боги хранят вас, странники. Спасибо, что разделили с нами этот вечер, в доброй компании всегда спокойнее.

— Спасибо, Мерит, — искренне ответил Семерхет, принимая дар. — Твоя доброта — как оазис среди раскаленных камней.

Когда нехитрые пожитки странников были собраны, к ним подошел Пахор. Он выглядел озабоченным дорогой, но нашел время для прощания.

— Вот еще, — он сунул Семерхету дополнительный сверток. — Вода и еда. Немного, но дотянете, если будете беречь.

— Спасибо, Пахор. Твой дом стал нашим спасением, — с благодарностью произнес Семерхет.

Торговец оглянулся на свою семью, убедился, что они заняты, и шагнул вплотную к Семерхету. Его лицо стало серьезным, исчезла привычная добродушная маска. Он положил тяжелую руку на плечо принца и наклонился к самому уху.

— Я человек маленький, путник. Торгую, кормлю семью, смотрю под ноги. Но вчера, когда ты пил воду, я увидел твою руку. Перстень с золотым скарабеем... Такой знак не носят простые бродяги. Это печать тех, кто правит в Городе Золотых Песков. Печать Царского Дома.

Семерхет напрягся, рука рефлекторно дернулась к поясу, но Пахор лишь успокаивающе сжал его плечо.

— Тихо, тихо... Мне не нужны проблемы. Я просто хочу сказать... Жизнь — это великая река с опасными порогами. Сегодня я помог тебе, не зная имен. Но если однажды, когда я постучусь в ворота твоего города, мне понадобится защита человека с таким перстнем... Вспомни эту ночь. Вспомни Пахора.

Семерхет посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В глазах торговца не было жадности, лишь житейская мудрость и надежда на будущее.

— Я запомню, — твердо ответил он. — Слово того, кто носит Скарабея. Ты получишь помощь.

Пахор кивнул, довольный сделкой, и тут же отпрянул, громко, для всех, хлопнув парня по спине:

— Ну, бывайте! И смотрите, не сгиньте там за первым барханом!

Чуть в стороне Мерит прощалась с Нехбет. Женщина оправила складки на одежде девушки, словно провожала дочь в дальний путь.

— Ты добрая душа, хоть и окутана тайной, словно туманом над Итеру, — тихо сказала она. — Пусть Исида укроет тебя своим крылом. Береги тепло внутри, девочка. Пустыня холодна по ночам.

Нехбет, не привыкшая к нежности, на секунду растерялась, а потом порывисто, неумело обняла женщину.

— Спасибо, — глухо шепнула она, уткнувшись в пахнущее дымом плечо. — За всё спасибо.

Караван был готов. Семья Пахора уходила на запад, к людям и жизни. Троица стояла лицом к югу, глядя в дрожащее марево, где горизонт сливался с раскаленным небом.

— Куда же вы? — крикнул им напоследок Пахор, уже взяв под уздцы головного верблюда. — Там же гиблое место! Что вы там забыли?

Камен прищурился. Он знал правду — они идут к Истоку великой реки, туда, где решаются судьбы. Но миру нужна была другая правда.

— Мы ищем Истину, — его голос прозвучал спокойно и весомо, перекрывая шум ветра. — А Истина всегда прячется в песках.

Пахор лишь покачал головой, не понимая этих странных людей. Караван тронулся, унося с собой шум, запахи и безопасность.

А трое путников развернулись и шагнули снова в безжалостную Та-Дешрет, зная, что дороги назад уже нет.

Глава 14. Тайны Та-Дешрет

Город Золотых Песков задыхался.

Зной здесь всегда был хозяином, но сегодня он стал палачом. Воздух дрожал над мостовыми, искажая очертания храмов, словно мир был нарисован на расплавленном воске и вот-вот должен был стечь в небытие.

У старого колодца, где обычно звенел смех прачек и водоносов, стояла гнетущая тишина. Двое мужчин — старик с лицом, исчерченным морщинами, как старый папирус, и молодой нубиец — смотрели вниз, в темное жерло. Ведро ударилось о дно не с привычным всплеском, а с глухим, чавкающим звуком.

Грязь.

— Великая Итеру уходит, — прошептал старик. В его голосе звучал первобытный ужас. — Я помню засуху при отце нынешнего Фараона, но тогда река отступала медленно, как уставший зверь. Сейчас она бежит. Бежит от нас.

— Жрецы говорят, что Хапи гневается, — молодой с опаской покосился в сторону дворца, чьи пилоны вонзались в выцветшее, белесое небо. — Говорят, принц Семерхет идет к Истоку. Совершит ритуал, проклятье рассеется, и его жизненная сила вернется к реке.

Старик сплюнул в горячую пыль.

— Жрецы болтают то, что велит им Верховный. А я говорю тебе то, что шепчет земля. Жизнь Реки связана с жизнью Царя. Дыхание Итеру — это дыхание Наследника. Если сохнет русло, значит, где-то в песках угасает его *Ка*.

Они замолчали. Ветер пронес по улице сухой лист, который рассыпался в прах, едва коснувшись земли. Египет умирал.

***

В прохладном сумраке Ниломера — священного колодца, вырубленного в скале под дворцом, — пахло сыростью и бедой. Фараон сжимал каменные поручни так, что костяшки пальцев побелели.

Он смотрел на мерные засечки на стене. Вода упала на три локтя ниже критической отметки «Голод».

— Это конец, Руджед, — голос Владыки Двух Земель дрогнул. Он постарел за эти дни на десять лет. — Боги отвернулись от нас. Мой сын... Я отправил его к Истоку, чтобы спасти от проклятия, но, кажется, лишь ускорил гибель нас всех. Его *Ба* уже стоит на пороге Зала Суда, я чувствую это. Нужно срочно созывать совет и назначить племянника следующим фараоном. Надежды на Семерхета больше нет.

За спиной Фараона, в тени колонны, стоял Верховный жрец. Его лицо выражало глубокую скорбь, но глаза, скрытые под густо подведенными веками, холодно блестели в полумраке.

— Не теряй веры, мой Повелитель, — голос Руджеда был сладким и липким, как перезрелый финик. — Пути богов неисповедимы. Возможно, это испытание. Великая жертва требует великой цены.

*«Жертва уже принесена, старый дурак»,* — подумал жрец, незаметно касаясь амулета, спрятанного под складками льняных одежд. Змей Апоп, Владыка Хаоса, любил засуху. Когда вода уходит, обнажается дно, и твари из Бездны могут ползти по суше. Руджед едва сдержал улыбку триумфа.

***

В другом крыле дворца, где воздух был тяжелым от благовоний кифи, царица Бетреш не плакала. Для слез в её теле не осталось влаги.

Она стояла на коленях перед алтарем из красного гранита. На нем не было ни цветов, ни фруктов. Лишь чаша с кровью жертвенного быка и статуэтка странного зверя с длинной мордой и прямыми ушами.

Сет. Бог войны, ярости, песчаных бурь и чужеземцев.

— Когда ты вернешь его, Владыка Красной Земли? — шептала Бетреш, царапая ухоженными ногтями пол. — Твое обещание... Я его помню. Я не молю тебя о милости. Милость — удел слабых. Я молю тебя о Ярости!

Она вскинула голову, глядя в пустые каменные глаза идола.

— Твои пески сейчас обнимают ноги моего сына. Стань его щитом! Стань его мечом! Если *Маат* требует равновесия, возьми мою жизнь, но дай ему пройти до Истока.

Пламя в светильниках резко дернулось, словно от порыва штормового ветра, хотя окна были плотно закрыты. Тени заметались по стенам. Бетреш услышала ответ — не ушами, а самой кровью. Голос звучал как скрежет песка о камень:

*«Всё будет сделано. Он будет жить».*

***

Та-Дешрет (Красная Земля)

Здесь не было времени. Было только Солнце — безжалостный диск, прибитый к небосводу, и песок — бесконечный, красный, как стертая в порошок ржавчина.

Они шли, уже потеряв счет дням.

Камен с трудом переставлял ноги, проваливаясь в сыпучие барханы. Он бы с радостью оперся на посох, но недавно сам сломал его в приступе отчаяния, когда магическая сила покинула дерево. Жрец выбросил бесполезную деревяшку — теперь вся магия, если она и осталась, была заперта внутри него самого, тяжелая и горячая.

Прядь волос выбилась из-под головного платка, прилипнув к мокрому лбу. Сухие губы потрескались до крови. Но страшнее жажды была Тишина.

Жрец привык слышать вибрацию магии *Хека* — она всегда пела в воздухе, в воде, в камнях. Здесь же, в сердце Та-Дешрет, царило мертвое безмолвие.

И в этой тишине, в такт тяжелым шагам, в его мыслях раз за разом крутились слова Хонсу...

Он взглянул на спутников.

Нехбет шла, опустив голову, пряча лицо от палящего ветра. Полы её простого платья, подаренного женой караванщика, бились о ноги, как крылья подбитой птицы. Девушка казалась хрупкой, почти прозрачной на фоне величественных барханов, но шла она с пугающим упрямством, словно сама земля подталкивала её вперед.

Рядом брел Семерхет. На руках он бережно прижимал к груди лисенка Ветра. За время их тяжелого пути эти двое странным образом сроднились: дикий зверь и проклятый принц. Лисенок спал, свесив пушистый хвост с локтя юноши, а Семерхет что-то беззвучно шептал ему, словно молитву.

Внезапно шаг принца сбился.

Мир вокруг него качнулся. В ушах нарастал гул, похожий на шум водопада, перекрывающий свист ветра. Звон стал невыносимым, раскалывая череп изнутри.

Семерхет рухнул на колени, не выпуская лисенка из рук. Из горла вырвался хриплый, сдавленный крик боли. Камен бросился к нему, но Нехбет успела раньше.

— Семерхет! — она перевернула его на спину, поддерживая голову.

Лицо принца было белее мела, под глазами залегли глубокие, как провалы, тени. Ветер испуганно отскочил в сторону, вздыбив шерсть.

Но ужаснее всего было другое. Камен застыл, глядя на песок.

Солнце стояло в зените, и тени от Нехбет и Камена лежали на песке черными, четкими пятнами, словно вырезанные из обсидиана.

У Семерхета тени почти не было. Она стала серой, рваной, едва различимой дымкой, которая дрожала и словно пыталась оторваться от его пяток, чтобы улететь прочь.

— *Шуит*... — выдохнул Камен, и слово это прозвучало как приговор. — Тень покидает его. Его *Ка* истончается, связь с миром живых рвется.

Семерхет с трудом разлепил веки. В его взгляде снова появилась та бездонная, пугающая усталость человека, который уже видит Другой Берег.

— Я слышу их... — прохрипел он, слепо шаря рукой, пока не нашел пальцы Нехбет. Его кожа была ледяной, несмотря на адскую жару. — Они зовут меня...

— Нет! — голос Камена хлестнул резко, как удар бича. Жрец пытался перекричать саму смерть. — Не смей слушать их! Ты не умрешь здесь, в пыли, как раб. Ты — сын Солнца!

— Шакалы... они тоже тут... Я слышу их лай, — губы Семерхета тронула слабая, безумная улыбка. — Они ждут.

Нехбет вздрогнула. По её спине пробежал холод. Ей тоже почудился этот звук — на грани восприятия, в завываниях ветра слышался многоголосый, призывный вой. Холодный, чужой, доносящийся из-за грани мира.

— Это морок! — твердо сказал Камен, хотя его глаза лихорадочно бегали по дюнам. — Это лишь наши голоса внутри. Здесь нет опасности, кроме наших собственных страхов. Не пускай их в разум!

Семерхет закрыл глаза, его грудь едва вздымалась, дыхание стало поверхностным.

— Помоги мне, — попросила Нехбет Камена.

Вдвоем они перетащили принца к одинокому камню, торчащему из песка, как кость древнего великана. Нехбет села рядом, прижала тяжелую голову Семерхета к своему плечу.

— Мой принц... — зашептала она ему на ухо, словно заговаривая боль. — Мы дойдем. Мы найдем Исток Великой Итеру. Мы совершим обряд. И ты будешь жить. Ты будешь править долго и мудро. Слышишь?

Она крепче обняла его, сплетая свои пальцы с его ледяными пальцами. Между ними не было сложного жреческого ритуала, не было громких Слов Силы. Было только тепло. Живое тепло девушки, которую Река пощадила, перетекало в того, кто должен был умереть по закону судьбы.

Бледная, рваная тень на песке дернулась, задрожала и на мгновение налилась чернотой, снова привязываясь к ногам хозяина. Семерхет судорожно вздохнул, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Он пах дорожной пылью и горьким потом, но для Нехбет сейчас это был самый родной запах на свете.

Ему стало легче. Морок отступил, загнанный обратно во тьму светом её души.

— Он возвращается, — выдохнул Камен, вытирая пот со лба. — Нам нужно идти. Нельзя останавливаться, пока солнце не село.

***

Светило начало клониться к закату, окрашивая бескрайнюю пустыню в цвет свежей артериальной крови. Испепеляющая жара спала, мгновенно уступая место пронизывающему холоду пустынной ночи.

Они выбились из сил. Идти дальше было невозможно.

Камен развел крошечный костер из сухих веток колючего кустарника, которые они собирали по пути. Огонь был жалок, язычки пламени плясали на ветру, но он давал иллюзию защиты от подступающей тьмы.

Они сидели вчетвером вокруг огня. Лисенок Ветер свернулся клубком на коленях у Нехбет и тихонько засопел. Девушка смотрела в сердце пламени, но видела нечто иное. Её взгляд расфокусировался, зрачки расширились.

— Знаешь, Камен... — её голос изменился. Он стал глубже, ниже, в нем появились гортанные, вибрирующие переливы древнего наречия, на котором говорили еще до постройки Пирамид. — Давным-давно, когда Итеру была лишь ручьем, а Небо лежало на Земле в объятиях, жили две птицы.

Камен замер, боясь даже вздохнуть. Он чувствовал кожей: сейчас говорит не простая девушка, потерявшая память. Сейчас через неё говорит то, о чем предупреждал Хонсу.

Говорит Память Крови.

— Одну звали *Ба*, и у нее было лицо человека, — продолжала Нехбет, покачиваясь в такт словам, словно в трансе. — Другую звали *Ка*, и это были руки, воздетые к небу. *Ба* хотела летать, видеть мир, чувствовать ветер под крылом. А *Ка* хотела строить, созидать, держать мир в ладонях. Они были неразлучны, как вдох и выдох. Но однажды Змей Шепота прополз между ними.

Семерхет не сводил с неё глаз. Он лежал, укрытый плащом, и слушал, впитывая каждое слово. В отблесках костра его лицо казалось здоровым, а во взгляде, устремленном на Нехбет, читалась такая пронзительная нежность, что Камену стало неловко смотреть на них.

— Змей сказал *Ба*: «Зачем тебе тяжесть земли? Лети к звездам, там свобода». А *Ка* он сказал: «Зачем тебе небо? Властвуй здесь, на тверди».

По щеке Нехбет скатилась одинокая слеза, вспыхнув в свете костра, как алмаз.

— Они расстались. *Ба* улетела в Дуат, став бесплотным духом. *Ка* осталась в камне, став застывшей статуей. И человек перестал быть целым. Он стал смертным. С тех пор они вечно ищут друг друга. В каждом поцелуе, в каждой молитве, в каждом судорожном вдохе... *Ба* ищет свои руки, чтобы обнять, а *Ка* ищет свои крылья, чтобы взлететь.

Она замолчала. Тишина пустыни больше не была пугающей. Теперь она казалась звенящей, полной сакрального смысла, словно песок впитал древние слова.

Камен смотрел на девушку с суеверным ужасом и восхищением. — Откуда ты знаешь Легенду о Разделении? — прошептал он. — Её нет в свитках Дома Жизни. Это тайное знание жрецов Гелиополя, утерянное века назад.

Нехбет моргнула, сбрасывая наваждение. Её глаза снова стали обычными — усталыми, человеческими, теплыми. — Я... я не знаю, — растерянно прошептала она, касаясь виска. — Просто вспомнилось. Само собой. Как колыбельная .

***

Утро принесло не облегчение, а новую загадку. Когда Камен открыл глаза, первое, что он увидел, был лис. Маленький фенек сидел на вершине бархана, четко очерченный на фоне рассветного неба. Огромные уши зверя были насторожены, пушистый хвост подрагивал от нетерпения.

Камен нахмурился, стряхивая остатки сна. Этот зверь прибился к ним, как только они вошли в пустыню, и не отходил ни на шаг. *«Он проснулся раньше всех нас? Или вообще не спал?»* — подумал жрец. Лис не выглядел изможденным. Наоборот, его рыжая шерсть лоснилась здоровьем, а в янтарных глазах светился интеллект, пугающе острый для животного.

В голове жреца щелкнуло, складывая разрозненные факты в единый узор. *«Хонсу говорил о Тени, что хранит принца. Царица молится Сету. Та-Дешрет — это исконные владения Сета. А это животное... священный зверь пустыни».*

— Ты ведь не просто лис, верно? — тихо спросил Камен, не отводя взгляда.

Фенек склонил голову набок, словно усмехаясь, и коротко, отрывисто тявкнул. Затем развернулся и побежал, но не прочь, а вдоль острого гребня дюны, постоянно оглядываясь и всем видом призывая следовать за собой.

— Нужно идти за ним, — твердо сказал Камен, расталкивая Семерхета. — За зверем? — принц с трудом сел, протирая глаза. — Мы пойдем за лисой, Камен? Ты серьезно?

— Это не лиса, Семерхет. Это Вестник. Возможно, тот самый, кто знает дорогу к Истоку. У нас нет выбора. Восемь восходов — вот всё, что тебе осталось в этом отсчете времени.

Семерхет горько усмехнулся, поднимаясь на ноги. — Да, я помню счет... Знаешь, друг, странное чувство. Порой у меня нет сил даже вздохнуть, тело словно налито свинцом. А временами... временами внутри вспыхивает такой огонь! Мне жажду увидеть Исток, жажду любить, дышать, помогать... Словно жизнь пытается вырваться наружу перед концом. Как это понять, мой всезнающий друг?

Камен, закидывая походный мешок на плечо, ухмыльнулся:

— Я думаю, Ваше Высочество, тебе просто голову солнцем припекло.

Нехбет, услышав это, тут же встала на защиту, шутливо толкнув жреца в плечо:

— Почему это стремление к помощи и любви ты приравниваешь к солнечному удару, черствый сухарь?

Камен с Семерхетом переглянулись и расхохотались. Напряжение последних дней прорвалось этим смехом, и Нехбет подхватила его. В мертвой тишине пустыни их смех звучал вызовом самой Смерти.

Так они и шли за лисом. Солнце снова начало плавить сознание, но идти было легче — Семерхет рассказывал веселые истории из детства во дворце, отгоняя страх.

Пока Фенек вдруг не замер на краю гигантского обрыва. Зверь сел, аккуратно обернув хвост вокруг лап, и посмотрел вниз.

Троица путников поднялась к нему и замерла, не веря своим глазам.

Перед ними, внизу, в гигантской естественной чаше, окруженной неприступными скалами, лежал оазис. Но это был не тот зеленый рай, о котором грезят умирающие от жажды.

Это был багрово-золотой мираж, ставший жуткой реальностью.

Вместо воды в каналах текла густая, темная, маслянистая жидкость. Вместо финиковых пальм к небу тянулись исполинские, чудовищные виноградные лозы. Их перекрученные стволы были толщиной с колонны Карнака, а широкие листья отливали тяжелой медью. Гроздья винограда, свисающие с них, были размером с человеческую голову, и ягоды казались черными, готовыми лопнуть от переполняющего их сока.

В центре этого пугающего великолепия возвышался дворец из красного песчаника и золота, открытый всем ветрам, но странным образом защищенный от песков невидимым куполом.

— «Дом и глиняный сосуд»... — вспомнил Камен загадку Хонсу. Пазл сошелся. — Глиняный сосуд... Амфора. Вино.

— Вода... — прошептал Семерхет, делая неосознанный шаг к обрыву, облизывая потрескавшиеся губы. — Там есть вода?

— Боюсь, друг мой, там есть нечто гораздо более крепкое, — прошептал Камен, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от концентрации силы в воздухе. — Мы нашли город. Но молитесь всем богам, чтобы его Хозяин был к нам милосерден.

Внутри у Камена боролись два чувства. Страх вопил: «Беги!», но могущественная магия *Хека*, исходящая из долины, звала его, как магнит железо. Она обещала силу, но цену за неё страшно было даже представить.

Лис у их ног издал странный звук, похожий на человеческий смешок, махнул хвостом и первым начал спуск в долину, откуда поднимался густой, дурманящий запах переспелой сладости, брожения и... свежей крови.

*«Добро пожаловать в ад, который выглядит как рай»,* — подумал Камен, делая первый шаг вниз.

Глава 15. Золотая Лоза: Город ли, аль Мираж?

Спуск в долину напоминал погружение в теплую ванну с дурманящими благовониями. После иссушающего, мертвого жара Та-Дешрет воздух здесь казался густым, словно патока — его хотелось пить. Он был напоен ароматом перезрелых фруктов, влажной земли и чем-то неуловимо резким, металлическим, что тревожно щекотало ноздри, напоминая запах пролитой жертвенной крови.

Семерхет ступал по дороге, жадно впитывая взором величие открывшегося города. В голове роились мысли: неужели существуют чертоги прекраснее его собственного дворца? Всю жизнь проведя в золотой клетке, в томительном ожидании конца, наблюдая за бесконечной борьбой матери с его проклятием, среди монотонных жреческих ритуалов, он и помыслить не мог о подобном великолепии.

Принц нарушил тишину, его голос звучал глухо от переполнявших чувств:

— Нехбет... как тебе такая красота?

Девушка смотрела во все глаза, словно пытаясь уместить в сердце буйство красок. Изумрудная зелень листвы, густой багрянец налитых соком виноградных гроздей, ослепительное золото стен. После серых стен дворца Семерхета и безжалостных, выжженных солнцем песков, этот вид казался миражом.

— Это... мираж? — прошептала она, не смея поверить увиденному. — Это слишком красиво, чтобы быть правдой.

— Нет, — отозвался Камен, идущий чуть позади.

Его руки были скрыты в широких рукавах дорожного одеяния, но было видно, как пальцы нервно сжимают ткань, готовые в любую секунду сложить знак *Хекау* — магической защиты. У его ног, плотно прижав уши к голове, семенил рыжий лис, всем своим видом выражая тревогу.

— Это слишком реально, — продолжил маг, щурясь. — Но я не помню этого города ни в одной летописи, ни на одном папирусе Древних.

Камен вдруг лукаво улыбнулся и перевел взгляд на принца. Напряжение между ними, рожденное в начале пути, сменилось странной, крепнущей дружбой.

— Неужто наш принц уже почти влюбился в эти виды, а? — с легкой иронией спросил он.

Семерхет не отвел взгляда от горизонта.

— Да... — тихо признал он. — Я начинаю понимать это чувство. Эту красоту, которую раньше, в своей слепоте, никогда не замечал.

Они прошли сквозь массивные ворота, которые никто не охранял.

Город Золотой Лозы не спал, но и не бодрствовал. Он пребывал в странном, тягучем забытьи, словно застыл в мгновении перед закатом. Улицы были вымощены красным песчаником, отполированным тысячами ног до зеркального блеска. Вдоль каналов, где лениво текла темная, почти черная вода, сидели люди.

Нехбет разглядывала их с детским, наивным любопытством.

Это были невероятно красивые создания. Мужчины с кожей гладкой, словно отшлифованный базальт, женщины в полупрозрачных платьях из тончайшего льна. Но их движения были замедленными, пугающе плавными, как у танцоров, движущихся под водой.

Один из юношей, сидящий прямо на мостовой, медленно поднял на путников глаза. Его зрачки были расширены настолько, что почти поглотили радужку, превратив глаза в черные омуты. Он улыбнулся — бессмысленно и блаженно — и протянул им надкусанный, истекающий сладким соком инжир.

— Вкусите... — прошептал он, и голос его прошелестел, как сухой тростник на ветру. — Хозяин щедр сегодня...

Камен настороженно дернулся, почти протянул ладонь, чтобы оттолкнуть руку, но вовремя остановился, вернув самообладание.

— Благодарю, юнец, но мы не голодны, — твердо, но вежливо произнес жрец. — Мы бы хотели найти приют в вашем городе. Не подскажешь, кто здесь правит? И где можно остановиться на ночлег?

— О, господа... — юноша закатил глаза в экстазе. — Наш правитель самый щедрый из живущих. Вам повезло встретить наш город на своем пути.

Дрожащей рукой он указал направление вглубь улиц.

Когда они отошли на безопасное расстояние, Камен заговорил, понизив голос:

— Лучше не берите ничего из их рук. Ни еды, ни воды. Здесь сам воздух пропитан сладким дурманом.

— Они выглядят счастливыми... — задумчиво произнесла Нехбет, оглядываясь.

Семерхет смотрел на этих людей со смешанным чувством. Ему, привыкшему к строгой, давящей иерархии дворца и собственной серости жизни, этот хаос казался диким, неправильным, но пугающе притягательным. Здесь никто не падал ниц, никто не спешил выполнять приказы. И, кажется, здесь никто не чувствовал боли — той самой, что была его вечной спутницей.

Они поднялись по широкой лестнице к дворцу, что возвышался над городом, словно драгоценная корона Фараона. Высокие двери были распахнуты настежь, приглашая войти.

Внутри царил прохладный полумрак, разбавляемый мягким светом масляных ламп. Стены были увиты живыми лозами, которые, казалось, росли прямо из камня, пробивая гранит своими цепкими корнями.

В центре огромного зала, у бассейна с водой розового оттенка, на роскошном ложе возлежал молодой мужчина.

Когда он лениво поднялся им навстречу, даже Нехбет затаила дыхание.

Он был совершенен — пугающей, неестественной красотой, какая бывает лишь у древних божеств. Высокий, гибкий, с кожей цвета бронзы, тронутой золотистым загаром. Его черные, коротко стриженые волосы падали на лоб тяжелыми волнами, а глаза... Они были цвета янтаря, горящие и дурманящие.

На нем было лишь набедренное одеяние — шендит из белоснежного льна, расшитый золотыми нитями, и массивное ожерелье- усех с крупными рубинами, похожими на застывшие капли свежей крови.

— Гости из мира Пыли, — его голос был мягким, глубоким, обволакивающим, словно бархат. Он не спрашивал, кто они. Он словно ждал их вечность. — Я — Нефер-Шез, правитель этого скромного места. Добро пожаловать в Дом Радости.

Камен выступил вперед, сложив ладони в ритуальном жесте приветствия, принятом среди равных, а не рабов, демонстрируя достоинство.

— Да будут долгими дни твои, господин. Мы — путники, сбившиеся с пути в бескрайних песках Та-Дешрет.

Нефер-Шез рассмеялся. Смех его был похож на перезвон серебряных колокольчиков, от которого по коже пробежал холодок. Лис у ног Камена, до того лишь прядавший ушами, вдруг подался вперёд, с интересом наблюдая за происходящим. В его звериных глазах заплясал огонёк любопытства

— Путники? — Хозяин изогнул идеальную бровь, и его взгляд, словно физическое касание, скользнул по напряженному лицу Семерхета. — Я вижу тех, кто бежит от прошлого и отчаянно ищет будущее. Мои ворота всегда открыты для таких заблудших душ, жаждущих отдыха и покоя.

Он небрежно хлопнул в ладоши. Из густой тени колонн бесшумно, словно призраки, выплыли служанки. Их лица были скрыты, видны лишь глаза, подведенные сурьмой.

— Они позаботятся о вас.

— Благодарим тебя, щедрый Нефер-Шез, — Семерхет приложил руку к груди и склонил голову, стараясь скрыть тревогу за вежливой улыбкой.

Хозяин шагнул ближе. От него исходил аромат не благовоний, а чего-то живого, душного и пьянящего: переспелого винограда, терпкого мускуса и разгоряченной кожи. Золотая пыльца, покрывавшая его ключицы и плечи, мерцала в полумраке, словно звездная пыль.

Он остановился прямо перед принцем, нарушая все границы дозволенного.

— Ты угасаешь, — не спросил, а утвердил он, глядя в самую суть. — Твое тело слабеет, а *Ка* — жизненная сила — истончается, словно вода в пересохшем русле. Не зря вы попали ко мне. Мне нравится помогать таким, как ты. Будьте моими дорогими гостями.

Затем он перевел взгляд на девушку, и в его янтарных глазах вспыхнул странный огонек.

— А прекрасная спутница... словно дикая роза, расцветшая в пустыне. Нежная, но полная жизни. У меня есть сестра, она с радостью покажет тебе мои владения и сады.

Нефер-Шез смотрел прямо в глаза Нехбет. Девушка почувствовала, как краска заливает щеки, и неловко опустила взгляд.

— Благодарю... господин.

— О, к чему эти условности? — махнул он рукой, и жест этот был полон грации. — Зовите меня просто Нефер-Шез.

Только один из присутствующих не поддался этому липкому очарованию. Камен стоял неподвижно, как скала, и мысли его были мрачнее грозовой тучи.

— Так, все лишние разговоры оставим на ужин, — подытожил Хозяин. — Слуги проводят вас в покои. Отдыхайте, чувствуйте себя как дома в моем дворце.

Нехбет, переполненная эмоциями, неожиданно коснулась плеча Семерхета. Это было легкое, почти невесомое прикосновение, но принц не отстранился, как сделал бы раньше. Напротив, он почувствовал, как от ее пальцев разливается странное, давно забытое тепло, дарующее умиротворение.

Нефер-Шез заметил это и улыбнулся, обнажив идеально белые, чуть заостренные зубы.

— Буду с нетерпением ждать нашей трапезы в главном зале.

***

Их развели по разным крыльям дворца.

Покои, отведенные Нехбет, напоминали драгоценную шкатулку. Стены были задрапированы тяжелым алым шелком, который тихо шелестел от малейшего дуновения ветра. Огромное ложе на резных ножках в виде львиных лап было застелено мягчайшими шкурами и льном.

В воздухе витал сладкий, одурманивающий аромат лотоса и миндаля.

Нехбет подошла к столику из черного дерева, уставленному баночками и флаконами из алебастра. Она провела пальцем по прохладному камню.

«Как здесь красиво... — подумала она, разглядывая себя в бронзовом зеркале. — Этот Нефер-Шез... он словно божество, сошедшее с фресок. Его голос, его глаза... Почему сердце так бьется, когда я вспоминаю его взгляд?»

Но тут же перед мысленным взором всплыл другой образ. Семерхет. Его уставшие плечи, его грустная улыбка, которую она сегодня увидела впервые.

«Принц... Он совсем другой. Не такой сияющий, но... настоящий. Когда я коснулась его, мне показалось, что я могу забрать часть его боли. Что это? Жалость? Или...»

Она тряхнула головой, прогоняя смущение, и открыла один из сосудов. Внутри было густое, мерцающее масло с запахом ночных цветов. Нехбет не знала, что это дар Того, кто скрывался под маской гостеприимного хозяина. Она зачерпнула немного пальцами и нанесла на запястья и шею. Аромат мгновенно впитался в кожу, делая мысли легкими, а тело — податливым.

***

Комната Семерхета была строже, но не менее роскошна. Высокие потолки терялись в тени, а на полу лежал ковер с замысловатым узором, изображающим течение Нила.

Принц опустился на край ложа, обхватив голову руками.

«Я шел к своей смерти, к проклятому ритуалу, чтобы освободить мир от себя... А нашел то, что потерял много лет назад», — думал он.

В памяти всплыл образ Камена. Друг детства, которого он оттолкнул, теперь снова был рядом. Их молчаливое понимание, шутки, взгляд, полный поддержки — Семерхет и забыл, каково это: знать, что ты не один.

А потом мысли предательски свернули к Нехбет.

«Она смотрела на этот город с таким восторгом... И на меня. Не как на проклятого, а как на мужчину».

Он вспомнил тепло ее руки на своем плече. В груди, там, где обычно жила ледяная пустота проклятья, что-то дрогнуло. Робкое, теплое чувство, похожее на росток, пробивающийся сквозь сухую землю.

«Имею ли я право на это? — горько усмехнулся он. — Я, чьи дни сочтены?»

Мысли унеслись домой, в далекий дворец. Как там мать, царица Бетреш? Наверняка мечется, как раненая львица, пытаясь спасти сына. А верховный жрец Руджет? Старый лис... Семерхет всегда доверял ему, но сейчас, вдали от дома, закрадывались сомнения. Удерживает ли он царство в порядке, или же его амбиции простираются дальше служения богам?

И отец... Фараон. Семерхет сжал кулаки. Отказался ли он от сына окончательно? Или где-то глубоко, под слоями золота и власти, в его сердце еще теплится любовь к тому, кого он породил?

***

Камен не стал садиться. Он мерил шагами свою комнату, которая казалась ему золотой клеткой. Лис сидел в углу, не сводя желтых глаз с двери.

Маг чувствовал, как под кожей пульсирует *Хека* — магия. Но здесь, в этом странном городе, она ощущалась иначе. Она становилась гуще, темнее, злее.

«Это тьма, — осознал он, глядя на свои ладони. — Она растет. Быстро растет.

Он остановился у окна, глядя на город, утопающий в неестественно ярких красках.

Он поднял взгляд, пытаясь отогнать мрачные мысли, и город тут же обрушился на него всем своим великолепием. Это место не знало ни пыли, ни увядания. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся лабиринт из белого камня и живой зелени, залитый мягким, словно медовым, светом заходящего солнца.

Здания здесь не строились — они словно вырастали из самой земли, переплетаясь с исполинскими виноградными лозами. Мощные, узловатые стебли, толщиной с человеческое бедро, обвивали колонны и арки, вонзаясь в камень, как змеи. Листья на них были неестественно огромными, отливающими медью и багрянцем, а тяжелые, почти черные гроздья свисали так низко, что казалось — стоит коснуться их, и они брызнут густым, сладким соком.

Воздух был плотным, дурманящим. Он пах перезревшими фруктами, дорогими благовониями и чем-то металлическим, едва уловимым, но тревожащим кровь.

По улицам, вымощенным плитами цвета слоновой кости, неспешно прогуливались жители. Они были прекрасны — высокие, статные, с кожей, сияющей от ароматических масел. Их смех звучал как музыка, легкий и беззаботный. Они улыбались друг другу с тем блаженным, почти экстатическим выражением, какое бывает только у глубоко пьяных или безумно влюбленных. Никто не спешил, никто не хмурился. Казалось, в этом городе существовало только вечное наслаждение, бесконечный праздник, где само время текло медленно и вязко, как густое вино в кубке.

Но за этой ослепительной красотой, за этим всеобщим ликованием Камен чувствовал, как по спине пробегает холод. Этот рай был слишком идеальным, чтобы быть настоящим.

«Семерхет доверяет слишком быстро. Он так жаждет тепла, что готов принять яд, если он будет сладким. Хорошо, что мы снова сблизились. Я не дам ему пропасть».

Взгляд Камена стал жестче. Нехбет. Девушка-загадка. Она проста и наивна, но в ней есть сила, которую она сама еще не понимает. Кто она на самом деле? И почему этот Нефер-Шез так смотрел на неё?

«Слишком сладко здесь поют, — Камен сжал амулет на шее. — Слишком мягко стелют. Хозяин улыбается, но за его спиной я чувствую тень смерти. Нужно быть начеку. Каждую секунду».

Глава 16. Час желанных гостей

Солнце умирало над городом Золотой Лозы, и смерть эта была великолепна.

Диск Ра, утомленный долгим путем по небосводу, медленно погружался в западные пески, окрашивая горизонт в цвета, от которых щемило сердце. Небо из пронзительно-голубого превращалось в густой, насыщенный аметист, прорезанный кроваво-алыми венами облаков. Казалось, сама богиня Нут склонилась над землей, распуская свои иссиня-черные волосы, в которых вот-вот должны были вспыхнуть первые звезды.

Свет стал мягким, обволакивающим. Он золотил верхушки пальм, заставляя их листья сиять подобно коронам фараонов, и превращал воды каналов в расплавленную медь. Стены дворца, увитые вездесущими лозами, впитали в себя жар дня и теперь отдавали его обратно, источая едва уловимое дрожание теплого воздуха.

В этот час, когда мир замирает на грани между днем и ночью, ароматы города стали почти невыносимо прекрасными. Запах перезрелого инжира смешался с терпкостью нагретого камня и сладкой, дурманящей нотой ночных цветов, раскрывающих свои бутоны навстречу луне. Где-то вдалеке зазвучала тихая мелодия флейты — тоскливая и манящая, словно зов сирены, обещающий вечное блаженство тем, кто рискнет последовать за ним.

В покоях Нехбет царила тишина, нарушаемая лишь шелестом шелковых занавесей. Девушка стояла у высокого арочного окна, глядя на то, как сумерки поглощают сад. Её мысли путались, словно нити в руках неумелой ткачихи. Всё здесь было слишком… слишком ярким, слишком вкусным, слишком идеальным. После бесконечных песков Та-Дешрет, этот дворец казался сном, от которого было страшно проснуться.

Вдруг тяжелая дверь бесшумно отворилась. Нехбет вздрогнула и обернулась.

На пороге стояла женщина. Она была похожа на изящную статуэтку из темного дерева и золота. Её сходство с Нефер-Шезом было поразительным и пугающим одновременно: те же точеные скулы, тот же разрез миндалевидных глаз, только взгляд их был не янтарным, а глубоким, темным, как воды Нила в безлунную ночь.

— Да будет твое сердце легким, как перо Маат, гостья моего брата, — пропела она. Голос её был низким, тягучим, словно мед, стекающий с ложки.

Женщина плавно шагнула в комнату. Её движения были странно замедленными, плавными, будто она двигалась не по твердому полу, а сквозь толщу воды.

— Я — Ранефер, сестра Хозяина этого места. — Она склонила голову, и массивные золотые серьги с бирюзой тихо звякнули. — Брат просил меня помочь тебе подготовиться к трапезе. Он желает, чтобы ты сияла сегодня ярче самой Сопдет.

Нехбет неуверенно поклонилась в ответ, чувствуя себя неловкой крестьянкой перед лицом богини.

— Благодарю тебя, госпожа Ранефер. Твой брат… он очень щедр. И этот дворец…

— Прекрасен? — подхватила Ранефер, подходя ближе. В её глазах плавал странный туман, зрачки были расширены, поглощая почти всю радужку. Она улыбалась, но улыбка эта казалась приклеенной к лицу, блаженной и отстраненной. — О да. Мой брат создал этот рай для нас. Для таких, как мы.

Она провела пальцем по столешнице, покрытой чеканным золотом, оставляя невидимый след.

— Как тебе наш дом, милая? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее, почти детское любопытство. — Правда, здесь лучше, чем там… снаружи? Где песок скрипит на зубах, а солнце выжигает душу?

— Здесь… невероятно, — честно призналась Нехбет. — Словно я попала в Поля Иалу, в благословенный тростниковый край. Я, конечно, никогда не ступала на Поля Тростника, но Камен говорил, что там нет ни боли, ни голода. Здесь всё именно так.

Ранефер рассмеялась, запрокинув голову. Смех её был похож на звон рассыпавшихся бусин — красивый, но пустой.

— Поля Иалу… — повторила она мечтательно, беря со столика флакон с маслом. — Глупые жрецы. Они обещают рай после смерти. А мой брат… Нефер-Шез дарит рай при жизни. Смотри.

Она открыла флакон и поднесла его к лицу Нехбет. Аромат был сложным: смесь мирры, голубого лотоса и чего-то пряного, возбуждающего кровь.

— Он сам создает эти ароматы, — прошептала сестра хозяина, и в её голосе зазвучало благоговение, граничащее с фанатизмом. — Он проводит ночи в своей мастерской, смешивая эссенции, чтобы подарить нам радость. Он так любит баловать меня… и всех нас. Он одинок, знаешь ли.

Ранефер вдруг погрустнела, её лицо на мгновение стало маской скорби, но тут же снова разгладилось в блаженной улыбке.

— Одинок в своем величии. Ему не с кем разделить эту вечность. Но ты… — она окинула Нехбет оценивающим, почти жадным взглядом. — Ты ему понравилась. Я вижу это.

Она хлопнула в ладоши, и в комнату бесшумно скользнули служанки, неся в руках ворох одежды.

— Давай же, — скомандовала Ранефер, и в её голосе прорезались властные нотки. — Мы превратим тебя в дивный цветок. Сбрось дорожную пыль. Сегодня ты будешь цвести.

***

Облачение было похоже на ритуал.

Служанки омыли тело Нехбет водой с лепестками роз, натерли кожу душистыми маслами, от которых по телу разлилось приятное тепло, а усталость испарилась без следа. Ранефер лично выбрала наряд.

Это был каласирисиз тончайшего, почти прозрачного льна цвета слоновой кости. Ткань струилась по телу, словно вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, но при этом оставляя место для тайны. Подол был расшит золотыми нитями, образующими узор из лотосов и скарабеев. На плечи накинули полупрозрачную накидку, скрепленную золотой застежкой в форме солнечного диска

— А теперь — главное, — прошептала Ранефер, доставая из шкатулки ожерелье-усех.

Тяжелое золото легло на ключицы Нехбет приятной тяжестью. Эмаль цвета лазурита и сердолика горела в свете ламп. Браслеты на запястьях и предплечьях тихо звенели при каждом движении. Глаза подвели густой сурьмой, удлинив их к вискам, что придало взгляду кошачью грацию и глубину.

Нехбет взглянула в полированный диск бронзового зеркала и не узнала себя. Исчезла скромная спутница принца. На неё смотрела юная богиня, готовая повелевать сердцами.

— Идем, — Ранефер взяла её за руку. Ладонь сестры хозяина была сухой и горячей. — Мужчины не любят ждать. Особенно мой брат.

Они вышли в коридор и направились не прямым путем, а через внутренний сад.

Здесь царил полумрак, освещаемый лишь светильниками, спрятанными в листве. Воздух был густым, влажным. И повсюду были они — лозы.

Они вились вокруг колонн, оплетали беседки, свисали с арок тяжелыми гирляндами. Гроздья винограда здесь были огромными, темно-фиолетовыми, почти черными. Они лоснились в свете ламп, словно были наполнены не соком, а густой кровью.

Нехбет засмотрелась на одну из лоз, которая казалась пугающе живой, словно вены под кожей земли.

— Знаешь легенду, почему виноград в нашей долине такой сладкий? — тихо спросила Ранефер, заметив её взгляд. Она сорвала одну ягоду и раздавила её в пальцах. Темный сок окрасил её кожу.

Нехбет покачала головой, завороженная этим жестом.

— Говорят, что в Начале Времен, когда Великий Сет, Владыка Красной Земли, сражался с Апопом — Змеем Хаоса, чтобы защитить Солнечную Ладью, битва была страшной. Сет пронзил врага своим копьем, и черная, кипящая кровь чудовища смешалась с потом и яростью самого Бога. Одна капля этой смеси упала сюда, в мертвые пески.

Голос Ранефер стал низким, рокочущим, гипнотическим.

— Земля, иссушенная жаждой, впитала её. И из этой схватки божественной силы и вечной тьмы родилась Первая Лоза. Она не знает жажды воды. Она питается страстью, яростью и самой жизнью. Поэтому наше вино воспламеняет кровь: оно дарует силу слабым, а отчаявшимся — надежду. В каждом глотке тонет любая печаль.

Она поднесла испачканный соком палец к губам и медленно слизала густую каплю.

— А еще наше вино несет не просто опьянение. Оно открывает истину. Оно отворяет врата, которые лучше держать на запоре… Но кто мы такие, чтобы спорить с богами?

Нехбет поёжилась. От этой истории, рассказанной в душном, пряном саду, веяло древним холодом. Но страх смешивался с необъяснимым влечением. Ей вдруг безумно захотелось попробовать этот виноград, ощутить его терпкий вкус на языке.

— Пойдем, — Ранефер снова улыбнулась своей блаженной улыбкой, словно и не рассказывала только что о крови бога. — Трапеза накрыта.

***

Главный зал дворца поражал своим мрачным великолепием.

Потолок нависал тяжелым каменным сводом, увитым росписью густых виноградных лоз. Вкрапленные в камень темно-красные гранаты и рубины сияли, словно кровавые розы, распустившиеся во тьме, или застывшие капли вина, готовые вот-вот упасть.

Пол из черного обсидиана, гладкий, как зеркало ночного Нила, отражал пламя сотен светильников, наполненных ароматным маслом. Вдоль стен в огромных алебастровых вазах стояли пучки увядающих голубых лотосов, источая дурманящий, сладковатый запах, от которого кружилась голова.,

В центре зала, вокруг низкого стола из полированного кедра, на расшитых подушках расположились мужчины.

Нефер-Шез был великолепен. Широкие смуглые плечи и грудь Нефер-Шеза украшало массивное золотое оплечье. Тяжелые ряды драгоценного металла, испещренные древними сакральными символами, тускло сияли в полумраке, подчеркивая его стать.

На высоких скулах и коже мерцала золотая пыль. Черные волнистые пряди небрежно падали на лоб, лишь частично скрывая пронзительный взгляд. Янтарные глаза горели хищным, магнетическим огнем.

В пальцах он крепко сжимал богато украшенный кубок. От его фигуры исходила мощная, властная энергетика, наполняющая воздух вокруг тяжелым напряжением.

Напротив него, напряженный как струна, сидел Камен. Жрец был в своей темной дорожной одежде, отказавшись от предложенных нарядов. Его лицо было мрачным, взгляд — цепким и недоверчивым. Он не прикасался к кубку, стоящему перед ним. Его пальцы то и дело касались амулета на груди, а глаза сканировали каждый угол, каждую тень. Он был чужим на этом празднике жизни, темным пятном на сияющем полотне, скалой, о которую разбивались волны веселья.

Семерхет сидел по правую руку от хозяина. Принц преобразился. После омовения и отдыха он выглядел свежее, хотя бледность все еще не сходила с его лица.

На нем был роскошный длинный кафтан из плотного шелка цвета глубокой лазури. Ткань тяжело струилась по телу, а высокий ворот и широкие рукава были густо расшиты золотыми нитями и мелким жемчугом. Дорогой пояс с драгоценными камнями подчеркивал его тонкую талию и возвращал ему царственное величие.

Он выглядел расслабленным, впервые за долгое время его плечи расправились, сбросив груз невидимой ноши. В его глазах читалось ожидание — и надежда.

Когда двери распахнулись и в зал вошла Нехбет, разговоры стихли. Даже музыканты в углу на мгновение прервали игру.

Она ступала по плитам черного обсидиана, сияя в бело-золотом наряде. Вокруг нее витал шлейф аромата ночных цветов и миндаля — того самого драгоценного масла, что преподнес ей хозяин.

Нефер-Шез медленно поднялся со своего места. Его янтарные глаза вспыхнули, зрачки хищно расширились, впитывая каждую деталь ее образа. Сейчас он смотрел на неё не просто как мужчина на женщину, а как истинный владелец — на редчайший алмаз, который в его руках наконец-то получил достойную огранку.

— Боги… — выдохнул Семерхет. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. В его взгляде смешались восхищение и щемящая нежность. Он даже привстал, забыв про этикет, не в силах оторвать взор от её преображения.

Камен нахмурился еще сильнее, его ноздри раздулись, уловив запах масла, исходящий от девушки. Он узнал этот аромат — сладкий яд, которым был пропитан весь этот город.

— Ты затмила собой Сопдет, прекрасная Нехбет, — голос Нефер-Шеза нарушил тишину. Он протянул ей руку, приглашая к столу. — Прошу, укрась наш вечер своим присутствием.

Нехбет, чувствуя, как горят щеки под сотнями взглядов (хотя в зале были лишь они), подошла к столу. Ранефер, хихикнув, присела рядом с братом, положив голову ему на плечо с кошачьей грацией.

Стол ломился от яств. Золотые блюда с жареными перепелами, истекающими жиром, горы фруктов — финики, гранаты, лопнувшие от спелости, инжир. Свежеиспеченный хлеб с медом и кунжутом источал теплый аромат.

Но главным украшением было вино. Оно стояло в высоких алебастровых кувшинах и в кубках гостей. Густое, темно-бордовое, почти черное. От него не пахло спиртом — только солнцем, специями и тем странным, металлическим оттенком, который Нехбет почувствовала в саду.

— Вино из моих личных садов, — провозгласил Нефер-Шез, поднимая кубок. Свет ламп заиграл в рубиновой жидкости. — «Кровь Земли». Выпьем же. За встречу, которая была предначертана звездами. За то, чтобы забыть прошлое и раствориться в настоящем.

Он смотрел прямо в глаза Семерхету, и принц, словно под гипнозом, потянулся к своему кубку.

Камен резко накрыл ладонью чашу принца.

— Мы благодарны за щедрость, хозяин, — его голос прозвучал как скрежет камня о камень. — Но мы еще не воздали хвалу богам за этот день.

Нефер-Шез не обиделся на дерзость жреца. Напротив, он улыбнулся с пугающим, снисходительным спокойствием и медленно поднес кубок к губам.

— Здесь, жрец, боги — это мы.

Он сделал глоток, не сводя с Камена пристального, немигающего взгляда янтарных глаз. В них плясали странные красные искры — отражение то ли огня, то ли содержимого кубка.

— «Здесь боги — это мы», — повторил он тихим эхом и, откинувшись на подушки, жестом позволил слугам наполнить тарелки. — В моем доме нет места страху перед небесами. Здесь царит лишь наслаждение.

Семерхет, улыбаясь, мягко отстранил руку Камена и поднес чашу к губам. Едва терпкая влага коснулась языка, глаза принца расширились, а на бледных щеках вспыхнул живой румянец.

— О, боги… — выдохнул он, глядя на вино, как на священную реликвию. — Я не пробовал ничего подобного за всю свою жизнь. Признаю, хозяин, вы — истинный ценитель. В нашем Городе Золотых Песков такого не сыскать даже за все сокровища казны.

Он повернулся к Камену, и в его голосе зазвенела непривычная, хмельная радость:

— Ну же, друг мой! Отведай этот дар. К чему сидеть, словно каменное изваяние? Раздели со мной этот миг.

Камен не шелохнулся. Он сверлил кубок тяжелым, недоверчивым взглядом.

Нефер-Шез, наблюдая за ним, хитро прищурился. Его губы тронула улыбка — тонкая, как лезвие.

— Аль страшишься? — его голос прозвучал мягко, но в нем слышался лязг металла. — Думаешь, яд ли там?

Хозяин подался вперед, и тени за его спиной, казалось, сгустились.

— Жрецы по природе своей угрюмы и правильны, видят тьму даже там, где её нет. Но я гляжу на тебя и вижу иное. Ты не просто хранитель тайн, которые многим неведомы . Я чувствую, как от тебя веет холодом ночи… дыханием Луны. Не так ли… Ка-а-ме-е-н?

Он произнес имя жреца тягуче, медленно, словно пробуя его на вкус, открыто бросая вызов.

Камен медленно поднял глаза. В них не было страха — лишь холодная сталь, встретившаяся с янтарем глаз Хозяина. Принимая вызов, он решительным жестом взял кубок и одним глотком осушил его до дна.

Поставив пустую чашу на стол с глухим стуком, он произнес ровным, ледяным тоном:

— Для меня что вино, что вода — не имеет разницы. Мой разум — это моя Хекка. Она держит меня крепче любых цепей. Я могу показаться вам строгим или подозрительным, но увы — такова моя суть, этого не отнять. Вам остается лишь принять это.

Нефер-Шез на мгновение замер, изучая гостя, а затем его взгляд смягчился, став спокойнее. Он принял игру.

— Принимаю, — кивнул он. — Редко встретишь того, кто умеет пить тьму, не растворяясь в ней.

Тишину, ставшую слишком плотной, нарушил звонкий голос Ранефер. Она решила разрядить обстановку.

— Брат! — она коснулась его руки, её браслеты мелодично звякнули. — Расскажи нашим гостям о нашем прекрасном городе! Поведай им легенду о священных лозах. Она так красива…

Нефер-Шез лениво скользнул взглядом по лицам гостей — от Семерхета, который, забыв о проклятии, растворился в наслаждении, до погруженного в думы Камена.

— Я считаю, что она скучна, сестра, — небрежно бросил он. — Для наших гостей эта легенда — не что иное, как очередная дорожная история. Пустой звук, который они забудут, едва покинут чертоги моего дворца, а затем и города.

Нехбет почувствовала укол грусти.

— Почему вы так думаете? — тихо возразила она. — Сегодня Ранефер поведала мне легенду о Сете и рождении ваших лоз. Она очень интересная. Я уверена, моим друзьям она очень понравится. Тем более, из ваших уст она прозвучит иначе.

Нефер-Шез посмотрел на неё с неожиданной нежной улыбкой.

— О, я знаю, она любит рассказывать тайны, — прошептал он. — Я очень рад, что тебе она пришлась по душе, мой дикий цветок. Но… у нас есть кое-что интереснее, что стоит обсудить. Не так ли, прекрасная роза, у которой еще не выросли шипы?

Семерхет, чьи щеки уже горели румянцем от крепкого вина, вдруг рассмеялся — громко, свободно, совсем не так, как подобает наследнику трона.

— О, этот вкус… он словно открывает двери, которые я держал запертыми, — выдохнул он, жестикулируя кубком. — В моем Городе Золотых Песков все иначе. Там стены давят, там каждый шаг — ритуал. А здесь… здесь даже воздух другой. Сладкий. Опасный.

Нефер-Шез слушал его с вежливой улыбкой, подперев подбородок рукой, унизанной перстнями. Он кивал, подливая вина, словно заботливый друг, но его глаза цепко следили за каждым движением гостей.

— Золотые Пески… — протянул он мягко. — Говорят, они прекрасны на закате. Но что же ты, дитя Итеру? — его взгляд скользнул к Нехбет. — Ты молчалива, как речная гладь перед бурей. Откуда ты пришла в свиту принца?

Вино уже ударило в голову Нехбет, сделав мысли легкими, а язык — непослушным. Тепло разливалось по телу, притупляя осторожность.

— Я… я не помню своего дома, — прошептала она, глядя в темную жидкость в своем кубке. — Я помню только холодную воду. Река вынесла меня, а царица, мать Семерхета, спасла.

Нефер-Шез подался вперед, его глаза блеснули хищным интересом.

— И теперь ты платишь им верностью? Куда же ведет ваш путь через эти мертвые земли?

— Мы ищем Исток, — слова сорвались с губ прежде, чем она успела подумать. — Исток Итеру. Говорят, там…

— Довольно!

Голос Камена прозвучал как удар хлыста, разрезав пьянящую дымку. Жрец резко поставил кубок на стол. Его глаза метали молнии, глядя на Нехбет, приказывая ей замолчать.

— Мы здесь не для того, чтобы болтать попусту, — отрезал он, поворачиваясь к Хозяину. — Ты обещал нам историю, Нефер-Шез. Ты обещал тайну, ради которой стоит слушать, а не выпытывать наши секреты. Так исполняй же обещанное.

Нефер-Шез на мгновение замер, встретившись взглядом с мрачным жрецом. А затем медленно, лениво поднял руки вверх, показывая ладони.

— Сдаюсь, сдаюсь… — усмехнулся он, и в этой усмешке сквозило уважение. — Ох уж этот Лунный жрец. Твою бдительность не усыпить ни вином, ни лестью. Ты прав, Камен. Мой черед говорить.

Он откинулся на спинку стула, и тени вокруг него, казалось, стали гуще, обнимая его фигуру. Лицо его стало серьезным, почти мистическим.

— Я могу поведать вам одну историю. О том, как в этом мире есть Некто… Он может вмешиваться в разум, в истории и жизни прекрасных людей, касаться их Ка и Ба. Если есть на то причины и тайны, он может забрать их память.

В зале стало так тихо, что было слышно дыхание каждого.

— Мое вино тут проигрывает, — он грустно усмехнулся. — Оно дарит забвение лишь на миг. А тот, о ком я говорю… забирает вечность. Недавно один странник поведал мне об этом. Ему рассказал его отец, а тому — его отец. Говорят, они даже могли слышать его, но как теперь узнаешь?

Он пронзительно посмотрел на гостей.

— Говорят, что у каждого из нас есть книга судьбы. Но иногда смертные заглядывают туда, куда им не дозволено. Они видят лики Древних Богов, слышат шепот Бездны или узнают тайны, способные разрушить их разум. И тогда приходит Он.

Нефер-Шез сделал паузу, позволяя тишине заполнить зал.

— Он не убивает. Нет, его милосердие куда страшнее. Он берет свое перо и… вычеркивает дни. Он стирает из памяти целые главы, если они угрожают порядку вещей. Он забирает воспоминания о страхе, о боли, о том, что смертный не в силах вынести.

Он посмотрел прямо в глаза Нехбет, и ей показалось, что он видит ту самую пустоту в её прошлом, тот самый провал между бурей и караваном.

— Но пустота пугает людей. Поэтому Он — величайший из сказочников. На месте вырванных страниц он пишет новые строки. Простые, понятные, успокаивающие. Он может внушить вам, что вы шли с мирным караваном, хотя на самом деле вы прошли через ад. Он может заставить вас забыть лица врагов и имена друзей.

— Зачем? — тихо спросил Семерхет, внезапно протрезвев от холода, повеявшего от этих слов.

— Чтобы вы могли жить дальше, принц, — мягко ответил Нефер-Шез. — Или… чтобы скрыть чью-то игру. Память — это глина в руках Богов. И порой то, что мы помним яснее всего — и есть самая большая ложь.

Нехбет слушала, затаив дыхание. Голос Нефер-Шеза обволакивал её, словно теплый вечерний ветер, несущий ароматы благовоний. Смысл его слов ускользал, растворяясь в винном дурмане, но сама мелодия речи завораживала. Ей казалось, что она плывет по течению, и ей не нужно ни о чем думать, только слушать…

Семерхет же, напротив, вдруг подался вперед. В его глазах, затуманенных хмелем, вспыхнул огонек отчаянной, болезненной надежды.

— Интересная легенда… — прошептал он, сжимая кубок так, что костяшки пальцев побелели. — Я никогда не слышал подобного в храмах. Жрецы говорят, что моя Ка истончается, словно дым на ветру, и мне уже ничто не поможет… кроме чуда.

Он повернулся к Нехбет, и в его взгляде было столько нежности и скрытой мольбы, что у девушки защемило сердце.

— Если Тот, о ком ты говоришь, действительно существует… — голос принца дрогнул. — Если он может переписать память, то, быть может, он властен прибавить и строки к книге жизни? Тогда… тогда нет смысла искать Исток Итеру? Можно обойтись без жертв?

Он смотрел на неё с радостной, почти детской надеждой. Ему так хотелось верить, что страшная цена, которую требует Река, не понадобится. Что есть другой путь.

Нефер-Шез медленно перевел взгляд с одного на другого, изучая их эмоции, как ученый изучает диковинных насекомых. На дне его зрачков плясали лукавые искры.

— Ну что вы, мой принц, — мягко ответил он, чуть склонив голову. — Это ведь всего лишь легенда. Красивая сказка для ночных пиров. Лишь слухи бродят по пескам, как бесплотные духи.

В этот момент музыка стала громче, переливаясь звоном систров. Ранефер, словно не замечая повисшего напряжения, продолжала наслаждаться трапезой.

— Ах, оставьте эти мрачные думы! — прощебетала она, протягивая гостям блюдо с засахаренными фруктами. — Попробуйте лучше это, брат говорит, фиги в этом году особенно сладки! А утка? Вы обязаны изведать нашу утку!

Но Камен не дал увести разговор в сторону. Он резко поднял руку, останавливая поток пустых речей.

— Я думаю, ты говоришь не о призраках и не о сказках, — его голос прозвучал твердо и холодно, разрезая сладкий туман застолья. — Ты говоришь про того самого Джехути. Верно ли? Того, кто взвешивает сердца и записывает истину?

Лицо Нефер-Шеза мгновенно изменилось. Он картинно всплеснул руками, его браслеты мелодично звякнули, а на губах заиграла обезоруживающая улыбка.

— Ох, нет! Нет, мои прекрасные гости! — возразил он, размахивая ладонями, словно отгоняя назойливую мысль. — Куда мне, простому хозяину дворца, рассуждать о делах великих Богов? Вы приписываете мне слишком глубокие знания!-Оставьте имена Богов для храмовых свитков, — Нефер-Шез рассмеялся, и смех этот прозвучал, как перезвон серебряных колокольчиков, отгоняя нависшую тень. — Право слово, наши фиги в этом году куда слаще любых истин. Попробуйте. Это сам мед земли, застывший в темной кожуре.

Гости послушно потянулись к блюдам, и беседа вновь потекла ленивым ручьем, обсуждая сладость плодов и прохладу сада. Но для Камена музыка стихла.

Он сидел, не притрагиваясь к еде, и звуки пира доносились до него словно сквозь толщу воды. Его взгляд застыл, устремленный в никуда. В памяти всплыла недавняя встреча в караване… Тот странный путник, в чьих глазах сиял лунный свет. Хонсу. Почему Бог Луны вмешался в их путь по Та-Дешрет?

Камен обвел взглядом зал. Стены, увитые лозами, золотые чаши, этот загадочный, вечно молодой хозяин… Слишком идеально. Слишком живо для мертвой пустыни. Кто сидит перед ними? Человек ли? Или дух, соткавший этот дворец из миражей и песка, чтобы заманить их в ловушку вечности?

Он нахмурился, чувствуя, как вопросы роятся в голове, не находя ответов. Решимость снова наполнила его, и он жестко прервал беззаботное щебетание:

— Помнится, когда мы только переступили твой порог, ты обещал иное.

Голос жреца прозвучал резко, заставив всех замереть с кусками еды в руках. Камен смотрел прямо в янтарные глаза Хозяина.

— Ты сказал, что помогаешь таким, как мы. Теми, кто ищет и кто заблудился в песках Красной Земли в поисках своего пути. Где же эта помощь?

Нефер-Шез медленно отставил кубок. Его лицо вновь стало задумчивым, непроницаемым. Повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы.

Семерхет моргнул, словно стряхивая наваждение. Хмель начал отступать, уступая место ясности.

— Да… да, верно, — пробормотал принц, выпрямляясь. — Я вспомнил. Ты говорил о помощи странникам. Не связана ли та легенда о памяти с твоим обещанием?

Но Нефер-Шез не ответил сразу. Он смотрел сквозь резные арки в густую тьму сада, туда, где сквозь тончайший тюль проглядывал серебряный диск Луны.

— Ох, мои дорогие… — наконец произнес он тихо, не отрывая взгляда от ночного светила. — Мы сидим так долго. Вкушаем дары, ведем беседы… А Луна так и не покидает нас. Она словно застыла, охраняя этот миг.

Он медленно повернул голову к Камену, и в уголках его губ затаилась усмешка — понимающая, почти сообщническая.

— Луна… как она хороша, не так ли, Жрец? Когда смотришь на нее так долго, начинаешь осознавать многое. Быть может, эта бесконечная ночь и есть мой ответ вам?

Нехбет, не уловив скрытого смысла, улыбнулась светло и искренне.

— Она прекрасна, — отозвалась девушка, глядя на сияющий диск. — Особенно сегодня. Быть может, это ваше гостеприимство делает ночь такой волшебной? Нам здесь так тепло и спокойно.

Семерхет тоже улыбнулся, глядя на неё. Тревога отступила.

— Да… Я так давно не сидел вот так, с легким сердцем, не думая о завтрашнем дне. Лишь радость этого мгновения. Спасибо тебе.

Нефер-Шез кивнул, принимая благодарность, а затем хлопнул в ладоши. Из теней тут же бесшумно возникли слуги.

— Я думаю, достаточно, — его голос стал торжественным, прощальным. — Вы отдохнули, вы очистились от пыли дорог и тяжести дум. Мои слуги проводят вас. Они укажут путь к Истоку.

Он поднялся, и его фигура показалась им величественной, словно древняя статуя.

— Знайте же… Лишь один смертный до этого дня сумел дойти до Истока. Путь этот труден. Но я надеюсь, у вас получится. Это моя благодарность за то, что вы скрасили мое одиночество в этот вечер. Мне было приятно с вами. Да помогут вам Боги.

— И да хранят тебя боги за твое гостеприимство и помощь нам, — Семерхет приложил ладонь к груди, и в его голосе звенела искренняя благодарность. — Мы не забудем этого дома.

Они поднялись из-за стола. Двое молчаливых слуг в белых набедренных повязках, словно тени, скользнули вперед, указывая путь.

Нефер-Шез остался стоять у стола. Он не шелохнулся, лишь пальцы лениво поглаживали ножку золотого кубка. В его взгляде, устремленном в спины уходящих гостей, смешалось всё: и древняя, как мир, грусть, и хищная хитрость, и странное, почти отеческое величие. Он был похож на статую забытого божества — прекрасный и пугающий в своем одиночестве среди роскоши.

***

Город встретил их не сном, а дурманом.

Ночь здесь не приносила тишины. Воздух был густым и сладким, пропитанным запахом перебродившего винограда, дорогих масел и разгоряченных тел. Повсюду звучала музыка — низкий, вибрирующий ритм барабанов переплетался со звоном систров, создавая мелодию, от которой кровь быстрее бежала по жилам.

Вдоль улиц, освещенных факелами, танцевали люди. Их движения были плавными, текучими, словно они сами стали вином. Девушки в полупрозрачных одеяниях кружились в трансе, запрокинув головы к луне, их глаза были подернуты поволокой блаженства. Казалось, здесь никто не спал, никто не знал усталости — вечный праздник, вечное опьянение жизнью.

Река, протекающая через город, сияла в лунном свете, как дорога из жидкого серебра, указывая им путь к выходу из этого лабиринта удовольствий.

Камен шел, хмуро оглядываясь по сторонам. Ему не нравился этот морок.

— Я чувствую… — тихо произнес он, когда шум праздника стал чуть тише. — С песками Та-Дешрет покончено. Мы входим в земли, где властвует вода. Но до Истока еще не близко.

Он покосился на принца.

— Ты как, Семерхет? Не чувствуешь слабости? Как твоя Ка?

Принц вдохнул полной грудью ночной воздух. Его лицо, обычно бледное, сейчас светилось жизнью.

— Если бы моя проблема не была так очевидна все мои двадцать семь лет, я бы удивился твоему вопросу, Камен, — он улыбнулся, и улыбка эта была легкой. — Но, на удивление… я чувствую себя прекрасно. Словно внутри меня разгорелся большой костер надежды. Как думаешь, откуда он знает, где Исток? И что за человек дошел до него впервые?

Камен пожал плечами, поправляя посох.

— Не знаю. В свитках, что я изучал, укрепляя свою Хекка, не было ни слова об этом. И историй таких я не слышал. Но скажу одно — он не соврал. Я чувствую ложь, как змею под ногой. А здесь… здесь была правда. И про легенду тоже.

— То есть ты хочешь сказать, что тот самый Джехути, который может всё, действительно существует? — с надеждой переспросил Семерхет.

— Нет, я не это хочу сказать, — уклончиво ответил жрец, крепче сжимая посох. Он хранил молчание о встрече с Хонсу, понимая, что некоторые знания могут быть тяжелее камней. — Я хочу сказать, что надежда есть. А до Богов нам дела нет. Мы идем своим путем.

Вдруг Нехбет, шедшая чуть позади, вскрикнула и остановилась как вкопанная.

— Ох, стойте! — её голос дрогнул. — А где Ветер? Наш маленький спутник, наш лис! Мы забыли его! Нужно вернуться!

Она уже развернулась, собираясь бежать обратно к сияющему дворцу, но Камен успел перехватить её за руку. Его хватка была крепкой, но не грубой.

— Стой. Не нужно.

— Но он же…

— Перед тем как пойти на ужин, я искал его, — солгал Камен, глядя ей прямо в глаза. Его голос был твердым, не допускающим сомнений. — Я обошел весь дворец, заглянул в покои. Его нигде не было. Я думаю, он сбежал.

Нехбет замерла, её губы задрожали.

— Сбежал?

— Не забывай, это лис пустыни, — мягче добавил жрец. — У него своя жизнь, свои тропы. Он мог быть лишь нашим проводником через пески. Пока я странствовал юнцом, мне попадались такие звери. Они приходят, когда нужны, и уходят, когда их миссия окончена. Отныне наш путь продолжится без него.

Семерхет подошел к ней и положил руку на плечо.

— Не переживай, Нехбет. На самом деле, он волен выбирать. Свобода — это дар.

Нехбет бросила последний, полный грусти взгляд на удаляющийся дворец, сияющий огнями, как драгоценный камень во тьме.

— Вы правы… — прошептала она. — У каждого свой выбор. Будь то лис, человек или Боги.

Стража молча отсалютовала им у ворот. Трое путников шагнули в темноту ночи, оставляя Город Лоз позади.

***

Дворец Нефер-Шеза погрузился в тишину.

Хозяин всё так же сидел в своем кресле, глядя на полную луну сквозь тонкий тюль, колышущийся на ветру.

— Зачем ты их отпустил? — раздался резкий, скрипучий голос за его спиной.

Ранефер вышла из тени. Но теперь в ней не было ничего от той милой девушки, что угощала гостей фруктами. Её кожа казалась серой, а в отбрасываемой тени мелькали не руки, а хищные, извивающиеся шипы. Она двигалась дергано, неестественно, словно кукла, сплетенная из сухой лозы.

— У тебя были на них планы, не так ли? Что с тобой? — прошипела она.

Нефер-Шез даже не обернулся. Он сделал медленный глоток вина.

— Ты не понимаешь, бездушное отродье, — лениво бросил он. — У тебя нет ни Ка, ни Ба. Ты лишь лоза, которой я дал подобие формы. А я… я слышал их.

Он поставил кубок на стол.

— Им они сейчас нужнее, чем мне.

Сестра зашипела, и тень за её спиной взметнулась, царапая мрамор пола.

— Наш город скоро умрет! К тебе давно не заходили души! Как ты собираешься дальше властвовать здесь без подпитки?!

Тишину разорвал громкий, раскатистый смех Нефер-Шеза. Он смеялся так, что пламя в светильниках задрожало.

— Глупая… — он повернул к ней лицо, и в его глазах полыхнуло древнее, нечеловеческое могущество. — Я, если захочу, построю еще сотни таких городов! Я наполню их самыми изысканными грешниками, чьи пороки слаще меда! Не забывай, кто перед тобой.

Он щелкнул пальцами, заставляя тени смиренно лечь у его ног, а затем его взгляд стал острым, пронзающим саму суть ночи.

— А лис... — прошептал он, усмехнувшись уголком рта. — Лис ушел... Он знает, что в этом саду ему не место, и даже мои лозы не посмели его удержать.

***

Глава 17. Рожденный в муках: достоин ли он жизни?

Утро того дня выдалось ослепительным. Великий Ра, поднимаясь из загробного мира Дуат, окрасил горизонт в цвет расплавленного золота и киновари. Его первые лучи ласково касались вод Нила, обещая Египту благодать и процветание. Мир просыпался, ликуя свету.

Но в Городе Золотых Песков царил не свет, а липкий, удушающий страх.

Тишину царских покоев разрывали не утренние гимны, а нечеловеческие крики, от которых стыла кровь.

Воздух в родильных покоях был тяжелым, спертым. Служанки в панике метались, поднося чаши с теплой водой и чистые льняные отрезы. В комнате густо пахло сладким миндальным маслом и благовониями — попытка заглушить металлический запах крови и мучений. Но этот приторный аромат лишь усиливал тошнотворное чувство тревоги.

Молодая царица Бетреш металась на ложе из слоновой кости. Её лицо, обычно бледное и прекрасное, сейчас было искажено гримасой боли, мокрые от пота волосы прилипли к вискам. Она сжимала простыни так, что костяшки пальцев побелели.

— Госпожа, дыши! Молю тебя, дыши! — шептала старшая акушерка, отирая лоб царицы влажной тканью. — Богиня Таурт милостива, она поможет…

Но Бетреш не слышала. Очередной крик вырвался из её груди, эхом отражаясь от расписанных золотом стен, пронзая сердце каждого, кто находился в этих стенах. Лекари, лучшие в Та-Кемет, стояли в стороне, опустив глаза. Их знания были бессильны перед тем, что происходило. Казалось, сама смерть стояла у изголовья, ожидая исхода.

По ту сторону дворца, на широкой террасе, царила совсем иная атмосфера. Здесь не пахло кровью, но воздух застыл в гнетущем ожидании.

Фараон Немер стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. Его руки сжимали перила так, что побелели костяшки, но лицо оставалось непроницаемым. Он смотрел на город, который медленно просыпался внизу.

Город Золотых Песков жил своей жизнью. Птицы уже завели свои утренние песни, разрезая крыльями прохладный воздух. Горизонт пылал нежной лазурью и розовым золотом, а великая река — Нил — плавно несла свои воды, переливаясь в лучах восходящего солнца. Она казалась спокойной артерией мира, равнодушной к суете смертных.

Но эту величественную тишину нарушил тихий, вкрадчивый шорох.

За спиной владыки, словно тень, соткался силуэт верховного жреца Руджеда. Он был молод, но в его глазах уже светилась та особенная, хищная мудрость, свойственная тем, кто привык стоять за троном. Род Руджеда служил династии веками — верно, преданно. Но в душе этого жреца цвел совсем иной росток. В нем кипел азарт игрока, ставящего всё на собственную выгоду.

— Владыка... — голос жреца был мягок, как масло, но в нем сквозила тревога. — Вести из женского крыла неутешительны. Царица Бетреш... её муки велики. Лекари опасаются худшего.

Немер не обернулся. Он лишь слегка повернул голову, так, что Руджед увидел его жесткий профиль.

— Я верю, что эти страдания — плата за величие, — глухо произнес фараон. Его голос был тверд, как удар молота. — Обычно в таких муках рождаются не просто дети. Так приходят в мир воины. Завоеватели. Мое наследие, Руджед. Этот мир жаждет настоящего правителя после меня. Такого же, как я. Или сильнее.

Жрец склонил голову, пряча скользкую улыбку.

— Боги милостивы, мой повелитель. Мой отец рассказывал мне легенду о вашем появлении на свет... — Руджед сделал шаг ближе, понизив голос до благоговейного шепота. — Насколько мне известно. Когда правил ваш отец, великая Итеру была узкой, как ручей. Она засыхала, обнажая черное дно, и народ стонал от голода. Но в тот час, когда вы сделали первый вдох... воды Итеру взревели. Река вышла из берегов, напоив землю жизнью. Вы принесли с собой воду, мой фараон. А сейчас, обратите свой взор... — он указал костлявой рукой на реку. — Итеру спокойна и полна. Она ждет. Это добрый знак.

Немер хмыкнул, принимая лесть, как должное. Ему нравилась эта история.

— А что моя сестра, Мернейт? — резко сменил тему фараон, все еще глядя вдаль.

— Прибыло послание, — Руджед достал свиток, но не стал его разворачивать. — Она не сможет прибыть на празднование. Пишет, что ваш племянник занемог. Жар и слабость. Жрецы охраняют его покой, как зеницу ока. Она молит о прощении.

— Слабость... — процедил Немер с оттенком презрения. — В моем роду не должно быть слабости.

Их разговор прервал громкий, требовательный стук. Тяжелые двери распахнулись, и на террасу вбежал начальник стражи. Он задыхался, но глаза его сияли. Он упал на колени, ударив кулаком в пол:

— Владыка! Ра услышал нас! — выпалил он, не смея поднять глаз. — Радуйся, Живой Бог! У тебя родился Сын! Наследник!

Немер замер. На секунду маска каменного идола спала, и в его глазах мелькнуло что-то живое — смесь триумфа и облегчения.

***

В покоях царицы уже не было криков — только тихий, требовательный плач младенца.

Жрецы действовали быстро и слаженно, совершая древний обряд Месхенет.

Младенец лежал на чистом льняном полотне. Акушерка взяла острый нож из черного обсидиана — священного камня, что отгоняет злых духов, — и одним точным движением отсекла пуповину. Связь с матерью была разорвана, теперь он принадлежал миру.

— Вода смоет скверну рождения, — прошептал жрец, окропляя сморщенное, красное тельце водой из священного озера при храме. Капли блестели на коже ребенка, как драгоценные камни.

Служанки поднесли к губам младенца палец, смоченный в молоке и меде — первый вкус жизни должен быть сладким, чтобы умилостивить судьбу.

Немер вошел в покои решительным шагом. Все расступились, склоняясь до пола. Он подошел к ложу, где обессиленная Бетреш с ужасом и надеждой смотрела на сверток. Фараон взял сына на руки. Тот замолчал, словно почувствовав силу отцовских рук.

Немер поднял его высоко над головой, показывая утреннему солнцу, льющемуся из окна.

— Я нарекаю тебя Семерхет, — провозгласил он, и голос его эхом разнесся по залу. — «Друг Богов». Пусть семь богинь Хатхор сплетут тебе великую судьбу.

Но Руджед, стоявший в тени у входа, заметил то, чего не увидел счастливый отец. Младенец не тянулся к свету. Он щурился, словно солнце причиняло ему боль, и сжимал крошечные кулачки, будто уже готовился к битве.

***

Золотые чаши звенели, расплескивая сладкое финиковое вино, а смех гостей, казалось, застревал в душном, пропитанном благовониями воздухе. Но Руджед не чувствовал радости. Праздничный гул давил на виски, словно раскаленный обруч.

Он покинул пиршественный зал, оставив позади свет факелов и тепло человеческих тел.

Коридоры храмового комплекса встретили его могильной прохладой. Тени здесь были густыми, словно чернила, и в этой тишине вдруг родился звук. Сначала он был похож на шорох сухой чешуи о камень — ш-ш-ш… Едва уловимый, он не касался ушей, но вибрировал прямо в крови, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Зов. Он был холодным и липким, как прикосновение мертвеца.

Руджед остановился у глухой стены, где камень был истерт временем до блеска. Зов стал невыносимым, он сверлил мозг, перерастая в настойчивое шипение.

— Иди ко мне… С-с-спустис-с-сь… — шелестел голос, похожий на звук песка, который пересыпает ветер в пустыне смерти.

Рука жреца, повинуясь чужой воле, легла на холодный известняк. Пальцы нащупали выступ — око Уаджет, вырезанное так искусно, что казалось живым. Камень под ладонью дрогнул, и стена с низким, утробным гулом повернулась, открывая зев прохода. Оттуда пахнуло не сыростью, а чем-то древним и застойным — запахом стоялой воды, истлевших папирусов и… змеиного яда.

Винтовая лестница уходила в бесконечную черноту, в самое чрево земли. Руджед спускался, и каждый шаг отдавался гулким эхом, словно удары сердца умирающего. Тьма здесь была плотной, осязаемой, она липла к коже, как паутина.

Внизу, в огромном зале, вырубленном в базальтовой скале, царил болезненный полумрак. Свет исходил от самой воды подземного озера — мертвенно-бледный, зеленоватый, он рисовал на стенах причудливые узоры.

В центре этого безмолвия возвышалась статуя. Исполинский Змей, высеченный из черного обсидиана, что поглощал любой свет. Его кольца свивались в тугую спираль, а раздутый капюшон нависал над миром угрозой вечной ночи. Глаза чудовища, сделанные из необработанных рубинов, горели во тьме кровавым огнем.

Апоп. Враг Солнца. Тот, кто жаждет поглотить Ра. Сам великий Хаос.

— Ты приш-ш-шел… — Голос не был человеческим. Он звучал отовсюду: из трещин в стенах, из черной воды, из самой пустоты. Это был многоголосый хор змей, сплетающийся в слова. — Жрец, чья душ-ш-ша черна от ж-ж-жажды… Ты пус-с-ст. В тебе нет ис-с-скры…

Руджед замер, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине. Страх сковывал горло, но вид этого величия завораживал.

— Я пуст, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Боги дали мне знание ритуалов, но лишили силы творить их. Я лишь тень при троне.

Статуя, казалось, качнулась в мареве подземных испарений. Рубиновые глаза полыхнули ярче.

— Тень мож-ж-жет стать длиннее того, кто её отбрас-с-сывает…— прошипел Апоп. Звук «с» растягивался, царапая слух. — Я наполню твой с-с-сосуд. Я дам тебе Хека — ис-с-стинную, первородную магии Хаос-с-са. Ты с-с-станешь всемогущ-щ-щим… Но у вс-с-сего ес-с-сть цена.

Руджед сглотнул вязкую слюну. Власть. Настоящая, способная кроить само мироздание, словно портной — кусок льна.

— Какова цена? — его шепот эхом отразился от влажных стен. — Я готов.

Статуя не двигалась, но тени вокруг нее сгустились, образуя колышущийся черный капюшон.

— С-с-смерть… — прошипел Апоп, и слово это скользнуло по коже Руджеда холодным лезвием. — Но не твоя. С-с-свет слишком ярок наверху. Родилс-с-ся тот, кто несет в с-с-себе дыхание Ра. Маленький с-с-солнечный луч… С-с-семерхет.

Голос Змея стал вкрадчивым, обволакивающим, как дурман:

— Отрави его с-с-свет моим Хаос-с-сом. Влей в его чис-с-стую душу тьму. С-с-сделай это с-с-сейчас-с-с… И Хека с-с-станет твоей навс-с-сегда.

Руджед почувствовал, как невидимая сила коснулась его лба. Это было больно — словно раскаленный песок засыпали под веки. Он закричал, падая на колени, а тьма вливалась в него, заполняя каждую жилку, вытесняя страх и оставляя лишь холодное, пьянящее могущество.

***

Ночь во дворце была тиха и благоуханна. Лунный свет, серебряный и призрачный, лился сквозь высокие окна в покои наследника, очерчивая контуры мебели из драгоценного кедра. Стража у дверей спала, одурманенная не вином, а легким мановением руки жреца — его новая сила действовала безотказно.

Руджед склонился над колыбелью. Младенец спал, раскинув пухлые ручки. Его кожа светилась здоровьем, а грудь мерно вздымалась.

— Прости, малыш, — прошептал жрец. В его голосе не было жалости, лишь холодный расчет игрока. — Твоя жизнь — плата за мое величие.

Он протянул руку. Пальцы, окутанные едва заметной черной дымкой, коснулись теплого лба ребенка.

— Исфет эн анх… (Хаос есть жизнь), — прошептал он.

Воздух в комнате сгустился, став вязким, как сироп. Свечи в высоких подсвечниках мигнули и погасли, погружая комнату во мрак.

Младенец дернулся, словно от удара. Его личико исказилось гримасой беззвучного плача. Рот открылся, ловя воздух, но легкие отказывались повиноваться. Розовая кожа начала стремительно бледнеть, наливаясь синевой, как небо перед грозой.

— Умри для с-с-света… — шептал Руджед, чувствуя, как жизнь утекает из маленького тела под его ладонью.

Грудь Семерхета замерла. Крохотное сердце пропустило удар. Еще один. И остановилось.

Тишина стала оглушительной. В этой ватной, мертвой тишине Руджед вдруг ощутил ледяной ужас, пробирающий до костей. Он сотворил непоправимое. Младенец не просто отравлен тьмой — он ушел. Душа его покинула тело, скользнув в Дуат раньше срока.

Если поутру найдут остывшее тело наследника, никакая магия не спасет жреца. Его кожу сдерут живьем, а имя высекут из камня, обрекая на вторую, вечную смерть.

— Нет… Дыши! — Руджед в панике вцепился в бортики колыбели, его пальцы побелели, царапая дорогое дерево.

Он вновь призвал силу — тот самый тягучий, черный мрак, которым одарил его Апоп. Но теперь он толкал его обратно, грубо, наотмашь, пытаясь запустить остановившееся крохотное сердце. Он не просил — он требовал, разрывая ткань мироздания.

— Се-анх! (Оживи!) — его голос сорвался на гортанный рык, от которого задрожало пламя невидимых свечей. — Неф эн анх! (Вдохни жизнь!) Я приказываю тебе именем Бездны! Вернись!

Черный вихрь, плотный, как дым погребального костра, сорвался с его скрюченных пальцев. Он ввинчивался прямо в грудь ребенка, заполняя пустые сосуды чужой, холодной волей. Тело младенца выгнулось неестественной дугой, словно кукла, которую дернули за невидимые нити.

И вдруг тишину разорвал крик.

Это был не плач новорожденного, просящего молока. Это был хриплый, тоскливый вопль существа, которое заглянуло за Грань, увидело там нечто страшное и было выдернуто обратно в мир живых против своей воли.

Семерхет судорожно вдохнул, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Его глаза распахнулись — на мгновение в них полыхнула недетская, древняя чернота, бездонная, как ночное небо пустыни, прежде чем вернуть обычный карий цвет.

Руджед отшатнулся, тяжело дыша. По его вискам катился холодный пот.

В голове жреца раздался довольный, сытый смех Апопа, похожий на скрежет камней:

— С-с-сделка с-с-соверш-ш-шена… Ты вернул его, жрец, но жизнь его теперь принадлежит мне. Каждый год он будет платить за этот вдох Пес-с-сок в час-с-сах перевернут. Двадцать вос-с-семь раз разольется Итеру… И на двадцать восьмой круг тьма заберет свое.

Руджед похолодел. Он спас наследника, но проклял его. Семерхет был обречен умереть молодым, в самом расцвете сил.

Ночь, полная ужаса и змеиного шепота, растаяла, как туман под лучами утреннего солнца. Дворец, омытый росой, вновь задышал полной грудью.

Время в Египте потекло своим чередом, размеренно и величаво.

Шесть раз великий Нил выходил из берегов, даря земле жизнь. Шесть раз яркая звезда Сириус возвещала о рождении нового года, и шесть раз лотосы в царских прудах раскрывали свои нежные чашечки навстречу рассвету.

Мрачная тень той ночи стерлась из памяти, словно надпись на песке, которую сдул ветер пустыни. Теперь здесь царил только свет. И источником этого света был он — принц Семерхет.

Он рос, подобный молодому побегу — гибкий, сильный, тянущийся к солнцу. Его смех, звонкий и переливчатый, как серебряные колокольчики на лодыжках танцовщиц, разгонял тишину тронных залов. Даже суровые стражи с копьями, слыша этот звук, прятали улыбки в густых усах.

Чаще всего маленького господина можно было найти в саду — зеленом сердце дворца, где воздух был густ и сладок от аромата жасмина и фиников.

В центре сада располагался прямоугольный пруд, выложенный голубой плиткой. По водной глади скользили широкие листья кувшинок.

У самой кромки воды, в тени старого тамариска, любила отдыхать Бетреш. Она восседала на мягких подушках, и глаза её, густо подведенные сурьмой, сияли той особенной гордостью, с какой львица смотрит на своего львенка.

— Матушка, смотри! Я поймал солнце! — кричал Семерхет, шлепая босыми пятками по теплым плитам.

В его маленьких ладошках, мокрых и блестящих, билась пойманная в пруду золотая рыбка. Вода брызгами летела во все стороны, моча тонкую ткань его набедренной повязки.

— Осторожнее, мой маленький сокол! — смеялась Бетреш, протягивая к нему руки в золотых браслетах. — Отпусти её, пусть плывет к своим сестрам. Негоже фараону обижать детей реки.

Мальчик смешно нахмурил брови, пытаясь изобразить грозный вид правителя, но тут же расхохотался. Рыбка вильнула хвостом, выскользнула из пальцев и плюхнулась обратно в воду, обдав царевича брызгами.

Семерхет поскользнулся на мокром камне и мягко шлепнулся на траву, прямо в заросли цветов. Теперь он сидел, весь в лепестках, с испачканным пыльцой носом, и выглядел не как грозный царь, а как маленький дух сада.

Вокруг раздался взрыв хохота. Смеялась Бетреш, прикрывая рот ладонью, смеялись служанки, порхавшие вокруг, как стайка пестрых птиц.

Няньки тут же засуетились:

— Ох, свет очей наших! — причитала одна, бросаясь к нему с мягким полотенцем. — Ваша кожа сгорит на солнце! — Осторожнее, мой господин, там могут быть пчелы! — вторила другая, отряхивая с его смуглых плеч травинки.

Они касались его с трепетом. Обтирали мокрое тело, поправляли амулеты на шее. Для них он был господином, которого нужно беречь пуще глаза.

Семерхет жмурился от удовольствия, как довольный кот. Он был счастлив, окруженный любовью и теплом.

***

В тот день Ра решил скрыть свой сияющий лик. Небо затянуло плотной, душной пеленой, и воздух стал тяжелым, предвещая грозу. Сады Наслаждений замерли в тревожном ожидании.

Семерхет сидел на корточках у самой кромки воды. Он перебирал гладкие, нагретые за день камни, бросая их в воду, но рыбы, чувствуя непогоду, ушли на глубину. Ему было скучно.

— Они не послушают тебя, пока ты не позовешь их по имени, — раздался за его спиной насмешливый голос.

Царевич вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стоял мальчишка — худой, с растрепанными вихрами и глазами цвета речного ила. Он был одет в простую набедренную повязку, но смотрел на сына фараона прямо и дерзко, без тени страха.

— Я умею повелевать ими, — заявил незнакомец, скрестив руки на груди.

Семерхет нахмурил брови, подражая отцу. — Ты лжешь! Никто не может повелевать рыбами, кроме богов.

Мальчишка лишь фыркнул, и в этом звуке было столько мальчишеского превосходства, что Семерхет растерялся. — Хочешь докажу? Я знаю одно место здесь, в твоем саду. Там, где старый водосток. Если пойдешь со мной, я научу тебя. Ты тоже сможешь.

Семерхет заколебался. Он бросил быстрый взгляд в сторону павильона. Няньки и служанки, обычно не спускавшие с него глаз, сейчас сбились в кучу и громко спорили — кто-то разбил кувшин с дорогим маслом, и теперь они, перебивая друг друга, решали, как скрыть это от надзирателя. Им было не до маленького принца.

— Идем! — шепнул мальчишка, и в его глазах блеснул озорной огонек. — Или боишься?

Семерхет вскочил. — Я ничего не боюсь! — выпалил он и побежал за своим новым проводником.

Они пробрались сквозь густые заросли папируса туда, где сад дичал и переходил в старую каменную кладку. Здесь пахло сыростью и тиной. — Смотри, — мальчишка достал из-за пазухи горсть крошек и сушеных ягод, бросив их в воду особым жестом, и тихо, гортанно свистнул.

Вода вскипела. Десятки рыб, словно по команде, выпрыгнули на поверхность, блестя чешуей. Это казалось настоящим чудом, магией, доступной лишь избранным. Семерхет, забыв о своем величии, восторженно захлопал в ладоши, и его звонкий смех смешался с первым раскатом далекого грома.

***

Их нашли, когда небо уже почернело.

Весь дворец стоял на ушах. Стража обыскивала кусты, факелы метались во тьме, как испуганные светлячки. Когда вымазанного в болотной слизи, но живого и невредимого Семерхета вывели на свет факелов, Бетреш стала белее полотна.

Фараон возвышался над толпой, гнев его был подобен буре. Но страшнее всех была царица. Она вцепилась в плечи сына, ощупывая его, проверяя каждую косточку, а затем её горящий взор обратился на оборванца, которого крепко держали два стражника.

— Кто это?! — её голос сорвался на визг. — Кто посмел увести наследника?!

— Пощади, великая госпожа! — в ноги царице бросилась женщина из прачек, рыдая и целуя сандалии Бетреш. — Это Камен! Он сирота, несчастное дитя! Его бабушка умерла три луны назад, он совсем один... Я взяла его помочь с бельем, не уследила... Он не со зла, он просто глупый мальчишка! Пощади!

Бетреш не слышала. Материнский страх превратился в ярость. — Он подверг опасности жизнь принца! Он...

Договорить она не успела.

Семерхет, стоявший рядом, вдруг странно качнулся. Его глаза закатились, так что остались лишь белки, жутко белеющие на смуглом лице. Рот открылся в беззвучном крике, и он рухнул навзничь, ударившись затылком о камень.

— Семерхет!!! — крик Бетреш разорвал ночь.

Тело мальчика выгнулось дугой, его начали бить судороги, страшные, неестественные, словно невидимый демон пытался вытряхнуть из него душу. Он не дышал.

Вокруг началась паника. Лекари, расталкивая толпу, бежали к принцу, но первым оказался Камен. Вырвавшись из рук опешивших стражников, он подлетел к бьющемуся в конвульсиях принцу.

— Не умирай! — закричал он, срывая с шеи грубый шнурок. — Слышишь? Не смей! Прости меня!

В руке Камена был дешевый глиняный амулет — глаз Уаджет, грубо вылепленный и обожженный. Дрожащими руками он вложил его в стиснутый кулак Семерхета. — Возьми! Он защитит! Только открой глаза, пожалуйста! Это я виноват, пусть боги накажут меня, а не тебя!

Подоспевший Руджет, Верховный жрец, грубо отшвырнул сироту в сторону, склоняясь над телом наследника.

***

В покоях царевича пахло горелой полынью и страхом.

Семерхет лежал на ложе, бледный, с синими тенями под глазами. Дыхание вернулось к нему, но оно было слабым и прерывистым.

Руджет выпрямился. Его лицо, изрезанное морщинами, было мрачнее грозовой тучи. Он посмотрел на фараона и Бетреш, и в его взгляде не было надежды.

— Говори, — приказал фараон, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Это проклятие, мой повелитель, — голос жреца звучал глухо, как стук земли о крышку саркофага. — Древнее и темное. Его Ка надломлено.

Бетреш прижала ладонь ко рту, сдерживая рыдание. — Мы вылечим его... Лучшие лекари...

— Нет лекарства от воли рока, — безжалостно отрезал Руджет. — Звезды сказали своё слово. Ему отмерено двадцать два больших восхода. Двадцать два разлива Итеру он встретит, если мы будем осторожны. А затем ни одна сила, ни земная, ни небесная, не удержит его Ка в этом теле.

Руджет замолчал, и тишина в покоях стала тяжелее могильной плиты. — Этот приступ был лишь первым вестником, — продолжил он, глядя сквозь стены, словно видел само время. — Тьма отступила, но она вернется. Ровно через двадцать два разлива Итеру. Когда принцу исполнится двадцать восемь лет, его сердце остановится навсегда.

Бетреш стояла, вцепившись побелевшими пальцами в спинку ложа. Слова жреца падали в ее душу, как камни в глубокий колодец, но разум отказывался их принимать. «Этого не может быть... Не мой сын... Не моя кровь...»

В её голове, заглушая шум крови, билась одна странная, непрошеная мысль. Словно чьё-то чужое пророчество, древнее, как пески: «Спасенная жизнь спасет умирающую». Она вспомнила глаза того мальчишки-сироты, Камена, его дешевый амулет в руке сына... Но сейчас было не до него.

— Вон! — вдруг прошипела она, оборачиваясь к лекарям. — Вон отсюда со своими припарками! Зовите жрецов! Всех! Пусть молят богов! Пусть перекричат саму смерть!

И началась ночь, полная дыма и ужаса.

Дворец наполнился густым, удушливым ароматом кифи и мирры. Десятки бритоголовых жрецов в белых льняных одеждах кружили вокруг ложа наследника, распевая монотонные, вибрирующие заклинания. Их голоса сливались в единый гул, от которого дрожало пламя светильников. Они жгли папирусы с именами демонов, лили на пол жертвенное вино и молоко, умоляя Анубиса — отсрочить приговор.

Но Семерхет лежал неподвижно, словно восковая кукла. Его грудь едва вздымалась. Тени от жрецов плясали на стенах, превращаясь в чудовищ, тянущих к нему лапы. Никакие молитвы, никакие дары не могли смыть печать рока с его чела. Проклятие въелось в его плоть, стало частью его крови.

Бетреш, обессилев, опустилась на колени у изголовья. Её гордость, её царственная осанка — всё рассыпалось прахом. Сейчас она была просто матерью, готовой вырвать собственное сердце, лишь бы оно забилось в груди сына.

Фараон, всё это время стоявший неподвижно, как гранитное изваяние, вдруг шагнул к ложу. Он положил тяжелую руку на плечо рыдающей жены. Его лицо осунулось, постарело на десять лет за одну ночь, но в глазах всё ещё тлел упрямый, жесткий огонь.

— Хватит, — его голос перекрыл завывания жрецов. — Они не слышат нас. Но я — фараон. Я — живой бог на этой земле.

Он наклонился к сыну и коснулся губами его холодного лба. — Мы не смиримся, Бетреш. Если боги отвернулись, мы найдем другой путь. Двадцать два года — это целая жизнь. Мы перевернем каждый камень в пустыне, мы спустимся в Дуат, если потребуется. Но Семерхет будет жить. Я не отдам его тьме.

В ту страшную ночь Камен не был брошен в темницу.

Когда рассвет лениво окрасил воды Нила в цвет запекшейся крови, Бетреш, измученная страхом, посмотрела на сжавшегося в углу сироту. В ее измученном разуме набатом билась лишь одна мысль, словно нашептанная самими богами: «Спасенная жизнь спасет умирающую». Мальчишка, отдавший ее сыну свой жалкий глиняный амулет, стал соломинкой, за которую ухватилась утопающая мать.

По воле фараона Камен остался во дворце. Ему выдали чистый лен, отмыли от въевшейся уличной грязи и назначили «тенью» наследника. Его жизнью теперь было — быть рядом.

Так для Семерхета началась новая эпоха. Эпоха дыма, горьких трав и бесконечных заклинаний.

Каждый день во дворец прибывали новые жрецы. Фараон, обезумевший от горя, но не сломленный, рассылал гонцов за пороги Нила, в дальние земли. Во дворец стекались лучшие лекари, слепые прорицатели и древние старцы, чьи лица напоминали печеные яблоки.

Покои Семерхета превратились в храм. Каждое утро начиналось с удушливого запаха тлеющей смолы и горькой полыни. Жрецы в леопардовых шкурах кружили вокруг него, вознося молитвы Анубису — Великому Шакалу, Стражу Весов. Они втирали в кожу принца мази из толченого малахита и жира гиппопотама, поили его терпкими настоями из лотоса, заставляли носить тяжелые золотые амулеты с иероглифами.

Поначалу шестилетнего Семерхета это забавляло. Когда над ним трясли трещотками, а бритоголовый жрец смешно закатывал глаза, выпевая гортанные звуки, принц еле сдерживал смешок и толкал Камена локтем в бок. — Смотри, Камен, он похож на подавившегося ибиса, — шептал принц, прыская в ладошку. Камен, стоявший за его спиной со скрещенными на груди руками, лишь кривил губы в дерзкой усмешке, хотя в глазах его таилась тревога.

Бетреш же не знала покоя. Каждое утро, задолго до того, как Ра выводил свою огненную ладью на небосвод, царица спускалась к священным водам Нила. Она шла одна, отсылая служанок. Ступая босыми ногами по холодному, влажному илу, она бросала в темную воду драгоценный лазурит и золотые кольца. — О, великая Итеру, древняя река! О, Хапи, кормилец земли! О, Анубис, Владыка Запада! — ее голос, срывающийся и хриплый, тонул в густом утреннем тумане. — Возьмите мое золото. Возьмите мою кровь. Только не трогайте его. Оставьте ему дыхание жизни!

Годы текли, как песок сквозь пальцы. Семерхету исполнилось двенадцать.

Ритуалы больше не вызывали у него смеха. Они стали его тюрьмой. Горькие отвары вызывали тошноту, а от монотонных песнопений жрецов невыносимо болела голова. В глазах каждого лекаря, каждого слуги он видел одно и то же: липкий, благоговейный страх. Они смотрели на него не как на будущего правителя, а как на живого мертвеца, чье время утекает с каждым разливом реки.

Все, кроме Камена.

Для Камена он оставался просто Семерхетом — мальчишкой, который терпеть не мог вареную рыбу и боялся пауков, прячущихся в темных углах дворца. Камен стал его якорем в этом мире запахов кифи и скорбных лиц.

Их дружба крепла в тайных шалостях, скрытых от глаз надзирателей. Они были неразлучны. Когда жрецы заканчивали свои изматывающие обряды, Камен хватал принца за руку, и они сбегали.

Они прятались на крышах дворца, жарясь под безжалостным солнцем, и Камен учил наследника престола плевать косточками от фиников прямо в лысины проходящих внизу писцов. — Если попадешь вон в того, толстого, с папирусом, я отдам тебе свою порцию медовых сот, — хитро щурился Камен, болтая загорелыми ногами, свешенными с парапета. — Спорим, попаду! — азартно блестел глазами Семерхет, прицеливаясь.

Камен учил его тому, чего не знали великие жрецы. Как поймать скорпиона за хвост, чтобы он не ужалил. Как свистом заставить замолчать дворовых собак. Как по форме облаков предсказать песчаную бурю. С уличным мальчишкой Семерхет забывал о проклятии. В те моменты, когда они, измазанные грязью, тайком пробирались на кухню, чтобы украсть горячие, только из печи лепешки, Семерхет чувствовал себя живым.

Однажды, прячась от учителей математики в густых зарослях папируса у того самого старого водостока, двенадцатилетний Семерхет прислонился спиной к нагретому камню и тяжело выдохнул. — Они снова смотрели на меня так, — тихо произнес принц, срывая длинный стебель. — Как будто я уже в саркофаге.

Камен, вырезавший ножиком фигурку из дерева, замер. Он поднял на принца свои не по годам проницательные, цвета речного ила глаза. — Пусть смотрят, — жестко ответил он, и в его голосе прорезалась уличная, волчья сталь. — Они глупцы, верящие звездам больше, чем своим глазам. Я обещал, что ты не умрешь. А я, в отличие от твоих жрецов, слов на ветер не бросаю.

Семерхет слабо улыбнулся. Он сунул руку за пазуху и коснулся грубого глиняного амулета, висевшего у него на груди — того самого, что Камен вложил ему в руку шесть лет назад. С тех пор наследник Обеих Земель не снимал этот кусок дешевой обожженной глины, предпочитая его всем золотым оберегам мира.

— Я верю тебе, Камен, — одними губами ответил принц, и тень старого тамариска скрыла их обоих от палящего солнца.

***

Воздух был густым, напоенным терпким ароматом засыпающих голубых лотосов и влажной прохладой речного ила. Двадцатисемилетний Семерхет сидел у дворцового пруда, неподвижный, словно изваяние бога в покинутом храме.

В свои двадцать семь он был пугающе, неземной красоты. Тонкие, точеные черты лица, высокие скулы, смуглая кожа, тронутая золотом заходящего солнца, и глаза — глубокие, но абсолютно пустые. Наследник Обеих Земель был облачен в роскошный, белоснежный калазирис из тончайшего, полупрозрачного виссона. Ткань мягкими складками струилась по его широким плечам, перехваченная на талии широким поясом, расшитым лазуритом и золотыми нитями. Но вся эта царственная роскошь лишь подчеркивала его внутреннее увядание.

Солнце умирало.

«Какой же он красивый... этот закат, — медленно текли мысли принца, пока он смотрел, как багровый диск Ра касается кромки воды. — Он безжалостно забирает свет этого дня, и всё это жадно поглощает тьма. Интересно, а как я увижу эту тьму, когда придет мой час? И неважно, сколько еще разливов Великой Итеру пройдет... Будет ли там, за порогом, так же красиво?»

В нем давно выгорел тот дерзкий, детский азарт жизни. Бесконечные вереницы жрецов, изнуряющее обучение свиткам, горькие травы — всё это казалось бессмысленной пыткой. Если ему по праву рождения суждено умереть, если его Ка несет на себе печать древнего проклятия, то какой смысл созывать лекарей со всего света? Зачем пытаться обмануть Анубиса?

Семерхет чувствовал, что и отец, Великий Фараон, смирился. Надежда в глазах правителя истлела, сменившись холодной прагматичностью. Теперь фараон всё чаще проводил время с племянником — крепким, пышущим жаром жизни юношей с громким голосом и крепкими руками. Тем, кто, возможно, и займет золотой трон.

Семерхет криво, с горечью усмехнулся. Здоровый бык всегда нужнее стаду, чем больной лев.

Внезапно тихий шорох привлек его внимание. В густой тени раскидистой сикоморы прятались двое слуг. Юноша робко касался запястья девушки, а она, смущенно пряча лицо, тихо смеялась. У них была тайная встреча. Простая, земная, полная трепетных надежд.

Принца это лишь слабо позабавило, но следом грудь сдавило фантомной болью. Память безжалостно вернула его на десять лет назад. Ему семнадцать. Дочь очередного жреца, чья кожа пахла сладким миндалем, а глаза смотрели с благоговейным обожанием. Каждый день она приносила ему новые амулеты, искала повод коснуться его руки. Это было первое, робкое чувство влечения.

Но в один из дней, увидев её слишком пылкий, полный любви взгляд, он просто не вышел к ней. Он спрятался в своих покоях.

«Я не имел права, — холодно и жестко напомнил себе Семерхет, глядя на темнеющую рябь пруда. — Я — живой мертвец. Зачем ей любить того, для кого уже ткут погребальные пелены? Того, кто через пару лет ляжет в холодный саркофаг? Я не достоин таких чувств. Не достоин даже светлой памяти».

Вслед за этой мыслью пришла другая, еще более болезненная. Камен.

«Каким же глупым и гордым он был тогда... Зачем он обиделся? Зачем сбежал двенадцать долгих лет назад?» — Семерхет прикрыл глаза, и чувство вины сковало горло удушливой петлей. Он сам был виноват. Ему нужно было быть сдержаннее, прятать свои порывы гнева и отчаяния. Ведь Камен всегда был рядом. Уличный мальчишка научил его главному — чувствовать себя живым. А теперь...

Теперь принц сидел один у темнеющей воды. Его ничто не интересовало, из глаз навсегда исчезла искра. В его измученной душе не осталось ни любви к людям, ни привязанности к этому миру. Он был абсолютно, сокрушительно одинок.

Даже слухи, гуляющие по дворцу, не трогали его. Шептались, что в водах Итеру нашли какую-то спасенную девушку, и что она — его последняя надежда. Что древний, забытый богами ритуал с её участием вернет ему жизнь. Семерхет не верил ни единому слову. Еще судачили, что во дворец прибыл новый, невероятно могущественный жрец, чья магия — хека — сильнее, чем у самого Руджеда. Но принцу было всё равно.

Тихие, вкрадчивые шаги нарушили его уединение. Руджед, верховный жрец, вынырнул из сумерек, словно тень.

— Мой принц, отчего вы сидите здесь совершенно один? — елейно, но с едва уловимой фальшью протянул Руджед. — Великая царица-мать ищет вас. Она велела собрать роскошный пир в вашу честь. Разве ваш лик не должен сиять от радости? Боги смилостивились, вам нашли спасение...

Семерхет даже не повернул головы. Его профиль на фоне угасающего неба казался высеченным из камня. — Знаешь, Руджед, — голос принца прозвучал тихо, но от него повеяло могильным холодом. — Я ни во что не верю. Во мне не осталось ничего. Лишь пустота. Я чувствую, как слабеет мое тело, как истощается мое Ка.

Жрец склонил голову, скрывая в тени капюшона торжествующую, змеиную ухмылку. — Ну что вы, мой господин, — притворно сокрушаясь, пропел Руджед. — Негоже так говорить. Негоже злить богов своим неверием, когда они протягивают вам длань помощи.

Семерхет медленно, грациозно поднялся. Золотые украшения на его одежде тускло блеснули в свете первых звезд. Он посмотрел на жреца взглядом, в котором сквозила лишь безграничная усталость.

— Довольно, Руджед. Я ухожу. Скажешь моей матери-царице, что я не приду на ужин. Моя голова тяжела, словно налита свинцом. Я иду спать.

Не дожидаясь ответа, наследник престола развернулся и медленно зашагал прочь по каменным плитам, унося с собой запах лотосов и обреченности.

А за его спиной священный пруд тихо прощался с ним на сегодняшний день. Вечерний ветер мягко тревожил темную воду, поднимая легкую рябь, и густая листва древней сикоморы шелестела ему вслед, словно шептала древние, забытые заклинания, растворяющиеся в надвигающейся ночи.

***

Языки пламени плясали, отбрасывая длинные, причудливые тени на лица троих, чьи судьбы сплелись в тугой узел по воле безжалостных богов.

Семерхет смотрел в огонь, и в его глазах отражалась усталость веков. — Достоин ли наследник, чье Ка истощается, словно масло в разбитом светильнике? — тихо, почти неслышно произнес он, обращаясь скорее к пустоте, чем к спутникам. — Достоин ли трона тот, чье Ба уже расправляет крылья, готовое улететь на Запад?

Повисла тишина, нарушаемая лишь треском сухой акации в огне.

Нехбет, сидевшая рядом, не отвела взгляда. Её рука, легкая и теплая, коснулась его плеча — жест такой простой, но в этой холодной ночи он казался священнодействием. — Достоин, — прошептала она. — Слышишь меня, Семерхет? Достоин.

Ее голос был тише шелеста песка, но в нем звучала такая непоколебимая вера, что принц вздрогнул. Эти слова, сказанные с такой нежностью, согрели его замерзшую душу сильнее, чем жар огня.

Поодаль стоял Камен. Он не смотрел на них. Скрестив руки на груди, он вглядывался в бесконечную, усыпанную алмазами бездну неба.

Что он там искал? Может быть, он следил за путем лунной ладьи Хонсу? Или пытался прочесть в мерцании звезд знаки грядущей битвы? А может, в этой холодной, равнодушной вышине он искал то, что они все так отчаянно пытались найти на земле...

Надежду.

Глава 18. Утес воспоминаний

Ночь над ущельем не приносила покоя — она ложилась на плечи тяжелым, бархатным саваном. На продуваемом всеми ветрами утесе, вдали от обманчивых огней Нефер-Шеза, царила первобытная тишина. Трое путников жались к жалкому островку света — костру, чьи языки пламени жадно лизали сухие ветви, отбрасывая на их лица длинные, тревожные тени. Они не знали, что ждет их там, внизу, во мраке каньона.

Камен стоял поодаль, на самой кромке тьмы. Жрец не искал тепла. Его профиль, жесткий и непреклонный, был обращен к небесам. Он вглядывался в звездную крошку, рассыпанную по черному лазуриту небосвода, но его хищный, цепкий разум искал лишь одно — луну. Но небо было пустó.

Внутри Камена медленно, как яд по венам, разливалась глухая, обжигающая ярость. Его хваленая выдержка жреца, выкованная годами сурового обучения, сейчас давала трещину. Время утекало сквозь пальцы, оставляя после себя лишь липкое чувство надвигающегося хаоса, а вопросов становилось пугающе много.

Закрыв глаза, Камен глубоко вдохнул ночной воздух. Воздух вокруг него неуловимо изменился, уплотнился. Он потянулся к своей внутренней хека, и древняя магия отозвалась колющей, ледяной вибрацией на кончиках пальцев. — Иах Хонсу, неб уджаут, инек хека... — сорвался с его губ зловещий шепот на забытом наречии. — Хонсу, Владыка лунных путей, мы с тобой не доиграли. Где же ты? Нам нужна твоя помощь.

В ответ — лишь издевательская тишина. И только где-то глубоко внизу, над чернеющей бездной каньона, на краткий миг скользнул бледный, мертвенный лик луны. Он тут же трусливо нырнул за рваные облака, оставив жреца наедине с его собственным бессилием.

Это стало последней каплей. Лицо Камена исказила гримаса неистового гнева. Резко развернувшись, он зашагал к костру, его шаги тяжело впечатывались в камень. Он бесцеремонно вторгся в хрупкую, почти интимную идиллию, повисшую между принцем и девушкой.

— У меня плохие новости, — его голос резал слух, как лязг бронзовых клинков. — Времени осталось ничтожно мало. Твое Ка, Семерхет... оно истончается. Камен навис над ними, словно коршун. — Оставив нас тут, возле этого каньона, стража Нефер-Шеза поспешно скрылась. Почему? Да, вопросов всё больше, не так ли? И нет ни одного, проклятье, ответа!

Его горящий, полный темного подозрения взгляд метнулся к девушке. Нехбет инстинктивно вжалась в плечи, чувствуя исходящую от него угрозу. — А ты, Нехбет? Кто ты вообще такая?! — слова жреца били наотмашь. — Случайно появилась во дворце. Без единой мысли согласилась на ритуал. Отправилась в этот самоубийственный путь... Твои колыбельные, твои тайные истории — во всем этом пульсирует сила, словно хекка! Но я не могу понять, чья магия в тебе прячется!

Жрец распалялся, ярость уже застилала ему глаза, и остановить Камена было невозможно. Но тут Семерхет резко вскочил на ноги. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из цельного гранита, а в глазах полыхнул тот самый властный огонь, что веками отличал правителей Та-Кемет.

— Довольно, Камен! — голос принца ударил, как хлыст. — Что с тобой происходит?! Мы все втроем здесь, и судьба у нас одна, если твой острый ум этого еще не понял! Семерхет шагнул навстречу жрецу, не опуская взгляда. — Думаешь, я не чувствую? Я знаю, что времени мало. Моя душа Ка истончается так же, как и Ба. И да, моя Шуит... — принц горько усмехнулся. — Моей тени почти не видно на камнях. Иной раз она просто исчезает, а потом появляется вновь, словно насмехаясь надо мной.

Вдруг царственная осанка Семерхета чуть смягчилась. Он сделал тяжелый выдох, и в его голосе прозвучала почти болезненная, отчаянная искренность: — Но мне осточертели эти игры со смертью. Я наконец-то почувствовал себя живым рядом с вами! Как только я покинул золотую клетку дворца, я полюбил эту жизнь. А ты сейчас всё отравляешь своими подозрениями. Друг мой, оставь это. Принц приложил руку к груди. — Для меня важнее вы. Здесь и сейчас. Пусть мы стоим на краю этого гибельного каньона... но посмотри на костер. Он согревает нас в этой проклятой ночи. Он делает нас едиными.

Камен исподлобья, тяжело и мрачно смерил принца взглядом. В стороне сидела Нехбет. Девушка сжалась в комок, испуганно переводя свои огромные глаза с одного мужчины на другого. В них застыло полное недоумение.

— Тебе, друг мой, осталось шесть восходов, — процедил Камен сквозь крепко стиснутые зубы, и в его шипящем тоне скользнула неприкрытая угроза самой судьбе. — А то и пять. Я взялся тебя оберегать и довести дело до конца. не дать тебе кануть во мрак Дуата, позволив этому проклятью безвозвратно поглотить твою душу!

Семерхет резко вскинул голову. На его точеном лице, в резких тенях от пляшущего костра, проступило искреннее, неподдельное возмущение. — Шесть? — переспросил он, и в его бархатном голосе лязгнула властная сталь. — Умерь свой пыл, мой друг. Твоя хека плетет иллюзии и мутит тебе разум. Вспомни: когда мы миновали врата дворца, отмерянных мне дней было двадцать. Двадцать!

Принц шагнул навстречу, словно изготовившись к бою. — Да, наш путь оказался полон непредвиденного, — Семерхет чеканил каждое слово. — Едва мы покинули дворец, на нас обрушились тени. Затем нам встретился караван Пахора... Я никогда не забуду вкус их горячей похлебки и то ясное, усыпанное звездами небо над нашими головами в ту ночь. А ты, Нехбет? Помнишь ли ты свой танец у их костра? А после — этот дивный город Нефер-Шеза с его запутанными, увитыми лозой улочками, щедрым гостеприимством и загадочными преданиями... Но даже с учетом всех этих преград, минуло не более семи дней! У меня в запасе остается еще добрый десяток восходов. Я не разучился вести счет времени, Камен.

Жрец не отступил ни на шаг. Напротив, он подался вперед, так что их лица оказались пугающе близко. В темных глазах Камена плескалась ледяная, безжалостная правда. — Ты считаешь дни по движению солнца, принц, — прошипел он, позволяя себе подобную дерзость. — Я же зрю саму твою суть!

Камен резко вскинул руку, указывая на песок у ног Семерхета. — Взгляни на свою Шуит! Где твоя тень?! Она истерзана, она тает и дробится даже в ярком свете этого костра! Я — жрец, и всем своим естеством ощущаю, как твое Ка истончается с каждым ударом сердца. Твоя жизненная сила утекает, точно вода из треснувшего глиняного кувшина.

Камен тяжело сглотнул. Его голос вдруг дрогнул, выдавая глубокую, затаенную тревогу. — Время здесь... оно обманчиво. Оно течет по иным законам, или же кто-то незримый намеренно похищает его у нас. Я не могу постичь, куда сгинули эти дни и отчего мы утратили счет часам. Эта неизвестность терзает мой разум. Но клянусь тебе всеми своими знаниями и своей хекка: у тебя осталось не больше шести восходов. Ты и сам это чувствуешь, просто страшишься признаться в этом даже самому себе. Семерхет замер. Властный огонь в его глазах внезапно потух, сменившись леденящим душу осознанием. Принц медленно, словно в трансе, опустил взгляд на свои ладони. В неверном свете пламени они казались почти полупрозрачными. Вся его королевская уверенность вмиг рассыпалась пеплом, оставив лишь пугающее недоумение человека, у которого только что незаметно украли саму жизнь. — Как это возможно... — едва слышно выдохнул Семерхет, растерянно глядя в пустоту. — Куда делось мое время?

Камен сделал шаг ближе, понизив голос до напряженного шепота, возвращая разговору прежнюю мрачную динамику: — А теперь подумай. Мы вышли из дворца, так? А что потом? На нас налетели тени, пришедшие именно за тобой, Семерхет. Затем Пахор и его караван. Изнуряющая, выжигающая нутро пустыня. Эта странная история от нашей прекрасной Нехбет о Ка и Ба... город Нефер-Шеза, чьи стражи довели нас до края пропасти и спешно покинули нас, лишь указав дорогу во тьму ущелья и пожелав доброго пути.

Камен указал рукой во тьму ущелья. — Завтра мы спустимся в этот мрак. Неведомо, что ждет нас там, внизу, но я уповаю на то, что Исток уже близок. Но ответь мне: откуда в моих руках внезапно взялась эта сокрушительная мощь после того сражения? Я уверен в этом так же твердо, как в обжигающем зное пустыни: всё происходящее — игра богов. Вопрос лишь в одном: для чего мы им понадобились?

Повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая лишь треском костра. И тут тишину разорвал голос Нехбет. Ее глаза всё еще выдавали затаенный страх, но голос, на удивление, звучал ровно — до пугающего спокойно. — Я помню... — она медленно обвела их взглядом. — Как после того, как на нас напали тени, мы очнулись недалеко от большого камня. И услышали звон колокольчиков каравана. Но... почему я помню свои песни? Я ведь пела их во сне?

Нехбет замолчала. И вдруг по ее щекам, оставляя влажные дорожки в свете костра, покатились слезы. Она не всхлипывала — это был тихий, глубинный плач человека, чья душа расколота надвое.

Девушка судорожно вздохнула и крепко, до побелевших костяшек, прижала ладони к груди. — У меня внутри... вот тут, — ее голос сорвался на болезненный шепот. — Словно зияет черная дыра. Я пытаюсь вспомнить, кем я была до того, как река Итеру позвала меня. Но там лишь пустота. И эта сводящая с ума боль.

Внезапно пламя костра дернулось, словно отвечая на ее отчаяние. Искры взметнулись вверх причудливым, спиральным танцем. Камен напрягся, его ноздри хищно раздулись: в воздухе явственно запахло озоном и сухой грозой. Жрец смотрел на эту хрупкую, плачущую девушку, и ему внезапно стало не по себе. От нее, самой обычной смертной, неосознанно веяло чем-то настолько древним и необузданным, что это пугало больше любых заклятий. Это была не храмовая хека, а некая дикая, стихийная тоска.

— Я помню только то, что было с нами, — Нехбет подняла на них блестящие от слез, огромные глаза. В них плескался первобытный страх. — Я помню, как мы вышли из дворца. Темнота... а потом этот холод. Они накинулись на нас из ниоткуда. Тени. Раз, два, три... они рвали пространство, тянулись к тебе, принц.

Она покачала головой, с головой уходя в водоворот обрывочных видений. Тонкие пальцы до побеления костяшек впились в льняную ткань на ее груди. — А потом... перезвон медных систров. Караван Пахора. Знойный ветер, выжигающий легкие дотла. Танцы у ночного костра... Я помню гулкий бой их кожаных барабанов так отчетливо, словно этот дикий ритм до сих пор бьется в моих венах, — Нехбет болезненно зажмурилась. — А затем — Нефер-Шеза. Террасы, увитые густой лозой, его прекрасная, светлоокая сестра... Его бархатные речи, терпкий аромат благовоний и густых масляных духов, от которых кружилась голова. И то, как их стража безмолвно довела нас до края этого проклятого утеса и просто... Ее голос сорвался на отчаянный шепот: — Почему, принц? Почему я помню всё это, но не помню саму себя?! И еще... — она судорожно прижала ладонь к своему сердцу, тяжело дыша. — Я помню... нет, я чувствую это. Я чувствую ту жгучую, невыносимую боль, что разрывала твою грудь. Мне так же больно здесь, как было тебе тогда.

Семерхет не выдержал. В два широких шага он преодолел разделявшее их расстояние и опустился перед девушкой на одно колено. Его сильные, горячие пальцы решительно, но невероятно бережно накрыли ее дрожащие руки, отводя их от груди.

— Тише... — бархатный, властный голос принца окутал ее, заставляя сумасшедший танец костра мгновенно успокоиться. — Смерти больше не будет. И этой боли — тоже. Я тебе обещаю. Мы спустимся туда, найдем Исток, и боги дадут нам ответы. Всем нам. Верно, Камен?

Принц, не отпуская рук Нехбет, бросил на жреца тяжелый, требовательный взгляд исподлобья. В этом взгляде читался прямой приказ: «Прекрати ее мучить». Камен смерил их долгим, нечитаемым взором. Плечи жреца медленно опустились, скрывая рвущуюся наружу бурю. — Ладно, — глухо, словно нехотя, отозвался он. — Ночь забирает силы. Нужно выспаться. Завтра, как только диск Ра коснется горизонта, мы начнем спуск.

***

Остаток ночи прошел в тревожной полудреме. А утро обрушилось на каньон пронзительной, дикой магией. Великий Ра, вырвавшись из объятий загробного Дуата, щедро плеснул на горизонт красками расплавленной меди и терракоты.

Воздух был кристально чистым, обжигающе-холодным. Он пах пыльной горечью дикой полыни и той влажной, пугающей сладостью, которую ветер выносил из глубоких расселин каньона. Внизу, куда им предстояло спуститься, еще клубился сизый туман, густой и плотный, как сброшенная кожа гигантского змея.

Они стояли на самом краю обрыва. Тропа, ведущая вниз, к древним руинам и чернеющему зеву пещеры, была немногим шире человеческой ступни. Она змеилась по отвесной стене красного песчаника, обещая верную смерть каждому, кто оступится.

Камен первым шагнул на осыпающийся уступ. — Идите след в след, — бросил он через плечо, его глаза уже осматривая ущелье, выискивая скрытые ловушки. — Камни здесь помнят еще те времена, когда боги ходили по земле. Одно неверное движение, и Дуат распахнет свои врата.

Семерхет обернулся к Нехбет. На фоне кроваво-красного рассвета он казался ожившим божеством войны. Принц протянул ей руку.. — Держись за меня, — тихо, но твердо произнес он, ловя ее испуганный взгляд. — Не смотри вниз. Смотри только на мою спину.

Нехбет робко вложила свою холодную ладонь в его руку. От этого простого прикосновения по ее телу пробежала волна странного тепла, на секунду заглушив тупую боль в груди.

Мелкая каменная крошка с сухим, змеиным шелестом срывалась из-под их ног, бесследно исчезая в вечно голодной пасти ущелья. Шаг за шагом, оставляя позади привычный свет солнца и жаркий ветер пустыни, они начали свой изнурительный спуск в сумрачные, холодные недра Та-Кемет. Туда, где среди мертвых скал пульсировало сердце Истока, и где во мраке тысячелетий дремали тайны, не предназначенные для глаз смертных.

Путь вниз оказался безжалостным, выматывающим каждую жилу. Тропа — если этот выщербленный ветрами и временем крошечный карниз вообще можно было назвать тропой — осыпалась под ногами с пугающей регулярностью. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пахнущим вековой пылью и стылым камнем. Нехбет двигалась с замиранием сердца, ее дыхание вырывалось короткими, прерывистыми облачками. Она то и дело скользила; тонкие подошвы ее сандалий срывали вниз целые каскады камней. Те летели во тьму, ударяясь об отвесные стены, и это гулкое эхо звучало во мраке как издевательский смех самих гор.

Камена, шедшего первым и уже благополучно достигшего твердого дна ущелья, все происходящее наверху приводило в глухое, яростное бешенство. И это клокочущее чувство все сильнее и болезненнее мешалось с липкой, холодной тревогой. Непрекращающийся шум летящих вниз камней выдавал их с головой, а пугающая неловкость девчонки непозволительно замедляла спуск, каждую секунду грозя погубить всех троих.

Запрокинув голову, жрец хмурился так сильно, что между его бровей залегла глубокая, суровая складка. Его темные глаза неотрывно, с лихорадочным напряжением следили снизу вверх за каждым дрожащим, неуверенным шагом Нехбет. Он стоял во мраке, почти не дыша и расходуя колоссальное количество энергии. Его воздетые навстречу спускающимся руки мелко подрагивали от напряжения, а длинные пальцы непрестанно, до ломоты и судорог в суставах, плели в воздухе сложные, замысловатые узоры.

Золотистые, пульсирующие нити древней хека стремительно срывались с его ладоней и устремлялись высоко вверх, послушными змеями вплетаясь прямо в мертвую породу отвесной скалы. Эта могущественная магия тянулась к девушке, невидимым, но прочным ковром ложась точно под ее ступни. Сквозь толщу расстояния Камен заклинал саму гору, на спасительную долю секунды превращая предательски крошащийся сланец в монолитный гранит, лишь бы удержать это хрупкое тело, балансирующее на самом краю гибели, и не дать ей сорваться в его ждущие объятия раньше времени.

Дно ущелья уже угадывалось сквозь густые, сизые тени. До твердой, безопасной земли оставалось не больше дюжины шагов, и эта иллюзия скорого спасения сыграла с ними самую злую шутку. Усталость притупила бдительность. Коварный, влажный от подземной сырости обломок сланца предательски хрустнул под ногой Нехбет, не выдержав веса, прежде чем магия Камена успела его скрепить.

Время словно остановилось. Девушка даже не успела закричать — из ее горла вырвался лишь тихий, сдавленный всхлип. Она отчаянно взмахнула руками, пытаясь ухватиться за ускользающую пустоту, пальцы в кровь содрались о грубый камень, но опора окончательно ушла из-под ног, и она сорвалась в чернильную бездну.

Воздух вокруг них внезапно сгустился так резко, что заложило уши. Пространство зазвенело от яростно высвобожденной первородной силы.Глаза Камена потемнели, превратившись в два провала, полных грозовой тьмы, а с побелевших губ сорвалось короткое, хлесткое слово власти — «Джед!», — разорвавшее тишину ущелья. Падение оборвалось в один миг, словно сам воздух превратился в невидимую скалу. Нехбет замерла в воздухе всего в волоске от острых, как клыки пустынного шакала, камней на дне провала. Могущественная магия бережно, но неумолимо спеленала ее тело. Она застыла в пространстве, словно сорвавшаяся звезда, которую невидимые руки богов поймали в золотую сеть, не позволив разбиться о земную твердь

Семерхет среагировал с инстинктами и первобытной яростью загнанного хищника. В один немыслимый прыжок он преодолел остаток пути. Принц грубо, не заботясь о манерах, обхватил висящую в пустоте девушку поперек туловища. Его руки сомкнулись на ней, как стальные тиски, с силой выдергивая из захвата невидимых магических пут, и одним отчаянным рывком он вытащил ее на безопасный, ровный уступ, падая вместе с ней на колени

Только тогда Камен опустил дрожащие руки, с хрипом выдыхая сквозь стиснутые зубы. Магия рассеялась, оставив после себя лишь запах озона и жженой пыли.

Несколько долгих, бесконечных мгновений они оставались неподвижны. Нехбет сидела на земле, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в широкие плечи принца. Ее трясло крупной дрожью. Уткнувшись лицом в его грудь, она слышала только одно: как неистово, бешено, словно готово было проломить ребра, колотится его сердце. Жар его тела пробивался сквозь ткань, прогоняя ледяной ужас смерти. Семерхет тяжело дышал, зарывшись лицом в ее волосы, его руки все еще собственнически и крепко прижимали ее к себе, словно он боялся, что бездна решит забрать свой долг.

Постепенно адреналин отступал. Осязаемое, густое напряжение, висевшее в воздухе дамокловым мечом, начало медленно спадать, уступая место звенящей, благоговейной тишине подземелья.

И именно в этой первозданной, мертвой тишине они вдруг уловили звук. Тонкий, невозможный в этом царстве сухого камня и праха, хрустальный переливчатый шепот. Семерхет, все еще придерживая Нехбет, медленно повернул голову, вглядываясь во мрак. Камен тоже поднял взгляд, тяжело опираясь о стену ущелья.

Там, из глубокой извилистой трещины в монолитном базальте, пробивалась к свету нить. Тонкая, мерцающая в полумраке струйка чистейшей, девственной воды. Она скользила по влажному камню серебристой, изящной змейкой, пела свою тихую, древнюю песню и устремлялась прямо в огромный, зияющий неподалеку зев пещеры. Вход в этот грот был подобен распахнутой пасти спящего бога: он дышал им в лица влажной, вековой прохладой, маня за собой, обещая ответы... и зовя их внутрь.

Глава 19.Хозяева черного озера

Темнота проглотила их мгновенно, стоило лишь переступить неровный, зазубренный край пещеры. Золотой свет Ра остался снаружи, отсеченный каменным сводом, словно тяжелым клинком. Воздух здесь был совсем другим: стылым, тяжелым, пропитанным запахом многовековой плесени, мокрого камня и чем-то еще… едва уловимым, тревожным ароматом застоявшейся воды и старой крови.

Впереди, во мраке, утробно журчал невидимый подземный ручей. Его тихий, монотонный плеск не звал за собой, а скорее заманивал, увлекая всё дальше в непроглядное чрево земли.

Сердце Нехбет всё ещё билось где-то в горле, заполошно стуча о ребра. Она тяжело дышала, прижимая холодные ладони к груди. Лишь мгновение назад её нога соскользнула с влажного уступа, и бездна ущелья уже готова была принять её в свои смертельные объятия. Если бы не Камен… Грубоватый жрец, который с самого начала косился на неё с нескрываемым подозрением, среагировал быстрее бросившейся кобры. Именно его незримая сила, его дикая Хека, смогла уберечь её в тот страшный миг.

— Камен… — её голос дрогнул, слабым эхом отразившись от невидимых сводов. — Еще раз спасибо тебе. Я думала, что…

— Тише! — резко оборвал её Камен.

Он замер, напряженно вглядываясь в кромешную тьму, словно гончая, почуявшая неладное. Его ноздри хищно раздувались, втягивая сырой воздух.

— Я чувствую здесь силу, — прошептал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только глухая настороженность. — Тяжелую, вязкую. Но она не зовет нас. Она давит. Словно невидимая стена, которая предупреждает: «Остановитесь».

Он медленно повернул голову туда, где в темноте едва угадывался силуэт принца.

— Семерхет, друг… Ты как?

Во мраке сверкнули глаза Семерхета. Принц прищурился, стряхивая с плеч налипшую паутину, и вдруг издал короткий, сухой смешок, в котором скользнула знакомая царственная сталь.

— Мне темно, — с ироничной усмешкой бросил он. А затем посерьезнел: — Идем вперед. Назад пути уже нет, мы ни за что не сможем подняться обратно на этот отвесный утес. Да и какая бы опасность ни таилась в этих тенях, Камен… нет ничего страшнее, чем чувствовать, как твоя Шуит истончается, а Ба и Ка слабеют с каждым заходом солнца. Смерть в бою — это лишь миг. А исчезнуть в небытие — вот чего стоит бояться.

Камен мрачно кивнул во тьме, признавая его правоту. Глубоко вдохнув затхлый воздух пещеры, жрец плавно развел руки в стороны. С его губ сорвался гортанный, вибрирующий шепот древнего заклинания:

— Иах, сехем эн Ра…

Воздух между его ладонями сгустился, задрожал от напряжения, и вдруг с тихим шипением в пространстве вспыхнул сгусток живого огня. Он не обжигал, но излучал теплое, золотисто-оранжевое свечение, разогнавшее мрак на несколько шагов вперед. Огонек послушно повис в воздухе над плечом Камена, словно прирученный дух-светлячок, выхватывая из темноты влажные, покрытые склизким зеленоватым налетом стены.

— Ох… как это красиво, — завороженно выдохнула Нехбет, глядя на пляшущие блики света. В её глазах, еще полных пережитого страха, отразилось искреннее восхищение.

Камен криво усмехнулся, явно довольный произведенным впечатлением, и небрежно повел плечом.

— Да, я и такое умею. Честно говоря, создать этот светляк — самое легкое и наименее затратное из всей моей Хекки.

Светлячок Камена плавно плыл впереди, выхватывая из мрака острые выступы стен.

— Как вы думаете… как там наш лисенок Ветер? — вдруг с тихой грустью в голосе спросила Нехбет, нарушив вязкую тишину пещеры.

Семерхет, шедший прямо за ней, чтобы в случае чего успеть подхватить девушку, коротко рассмеялся. Звук его голоса показался теплым лучом в этом промозглом месте.

— Уверен, наш озорной друг уже отыскал в Та-Дешрет новых безнадежных путников, — с легкой усмешкой отозвался принц. — И теперь усердно помогает им выбраться из Красной земли, путая следы в барханах.

Камен шел впереди, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Ему нравилось, как изменился его друг детства. В последнее время наследник престола словно сбросил с плеч невидимую тяжесть. Семерхет принял свою судьбу, научился просто жить и находить свет даже в самые темные времена. И хотя они были далеко от дома, хотя впереди таилась бездна опасностей, внутри у жреца всё радостно звенело. Они снова были вместе. Друзья детства в одном большом, пусть и смертельно опасном путешествии за пределами дворцовых стен.

Шаг за шагом они продвигались вглубь. После испепеляющего зноя бескрайней пустыни и раскаленных плит города Нефер-Шеза, этот холод казался чужеродным, пробирающим до самых костей. Воздух здесь был густым, влажным и мертвым. Вода тихо капала со сводов, отмеряя время, а под ногами хлюпала невидимая во мраке слизь.

Внезапно золотистый сгусток Хекки метнулся в сторону, осветив широкий участок каменной стены.

Нехбет невольно ахнула и отшатнулась, наткнувшись спиной на крепкое плечо Семерхета.

— Взгляните… — прошептала она, указывая дрожащим пальцем на влажный камень.

Стена была испещрена древними, глубоко высеченными в породе петроглифами. Время и вода почти стерли красную охру, но пугающие контуры всё еще легко угадывались в танцующем свете магического огня.

Это были не изящные, выверенные до линии фрески великих святилищ. Рисунки дышали первобытной, варварской жестокостью. Огромные рептилии с разинутыми пастями и шипами на спинах пожирали съежившиеся человеческие фигурки. Чуть дальше виднелись силуэты высоких мужчин с массивными крокодильими головами, восседающих на тронах из костей. У их ног были высечены жрецы с занесенными ритуальными ножами, приносящие кровавые жертвы прямо в темные бушующие воды.

Камен подошел ближе, едва не касаясь носом холодного камня. Его лицо напряглось, а темные глаза сузились.

— Это не просто рисунки, — глухо произнес жрец, и его голос тревожным эхом разнесся по туннелю. — Это летопись культа. Того, что существовал еще до возвышения великих богов. Они поклонялись Хозяину Темных Вод.

Семерхет нахмурился, инстинктивно сжав руку в кулак.

— Владыка Себек? — спросил принц, вглядываясь в жуткие силуэты человеко-рептилий.

— Возможно, сам Себек. А возможно — его более древнее, дикое воплощение, — Камен медленно провел рукой в воздухе рядом с рисунками, не касаясь мокрого камня. Магический огонек над его плечом вдруг затрепетал, словно от порыва ветра. — Вы чувствуете? Жертвы приносились не для того, чтобы задобрить божество благовониями или зерном. Ему отдавали живую плоть. И эта пещера… она до сих пор помнит страх. Моя Хекка откликается на эту древнюю смерть, она словно вязнет в невидимой трясине. Мне всё труднее удерживать свет.

Нехбет зябко обхватила себя руками за плечи.

— Вода… — тихо сказала она, вслушиваясь во мрак перед ними. — На рисунках жертвы бросали в воду. И река, которую мы слышим… она ведет нас именно туда.

— Неужели это не исток Итеру? — с тяжелым вздохом произнесла Нехбет. Плечи её опустились от усталости. Она с грустной надеждой посмотрела на принца, словно ища у него утешения. — Я так верила, что мы уже дошли. Как же так...

Камен покачал головой, вглядываясь во мрак перед собой.

— Возможно, исток дальше. Но он явно не здесь, — глухо ответил жрец. Он перевел взгляд на Семерхета, и в свете магического огня его лицо дрогнуло от нахлынувших воспоминаний. — Помнишь, друг мой, как мы в детстве ходили в храмы? Когда высшие жрецы подносили дары Себеку и кормили священных рептилий в чистых бассейнах... Там всё дышало светом, благополучием и милостью богов. А здесь... здесь обитает лишь древняя тьма. Нам нужно быть наготове.

Они углублялись всё дальше в чрево земли. Пещера сужалась, давя на них каменными сводами. С потолка срывались ледяные капли, разбиваясь о камни с гулким, пугающим эхом, похожим на стук невидимых барабанов. Тьма вокруг казалась живой, осязаемой — она жадно тянулась к золотистому светлячку Хекки, пытаясь поглотить его тепло. Воздух пропитался запахом затхлого ила и чего-то неуловимо жуткого — запахом забытых тысячелетий.

В этой давящей тишине голос принца прозвучал неожиданно громко:

— Как-то Руджед рассказывал мне...

Камен и Нехбет остановились, с неподдельным интересом посмотрев на Семерхета.

Принц грустно улыбнулся уголками губ, глядя куда-то сквозь темноту.

— Это было после того, как ты ушел из дворца, Камен. Когда ты оставил меня одного... наедине с тем воспоминанием, где ты висел в пустоте, а твои глаза поглотила тьма. Я был в отчаянии. Я ходил к жрецам, пытался найти хоть какие-то ответы... и найти тебя. Я посещал все священные обители. И однажды пришел к храму Себека, в час, когда жрецы бросали в воду свежее мясо. Там я и встретил Руджеда. Он спросил меня: «О чем ты думаешь, глядя на Владыку, мой принц?»

Семерхет сделал глубокий вдох, вспоминая тот день.

— Я ответил так, как учили наставники. Что Себек — великое божество. Что он дает жизнь Итеру, что именно его пот наполняет русло нашей священной реки. Он — страж вод, защитник от бед, отпугивающий темные силы своей устрашающей мощью.

— И что ответил Руджед? — тихо спросила Нехбет, затаив дыхание.

— Он сказал: «Да, это так. Но в Эпоху Первого Времени его культ был диким и первобытным». — Голос принца заворожил спутников, переплетаясь с шумом капающей воды. — Руджед рассказал, что тогда Себек еще не осознал свою истинную природу. Он был лишь слепой яростью, кромсающей плоть, и не было ему равных в жестокости. Но однажды великая река начала пересыхать. От нее осталась лишь крошечная лужица близ убогого селения, где едва выживало с десяток людей. Себек вышел к ним из потрескавшейся грязи — голодный и разъяренный. Его прежнего культа больше не существовало. Возле пересыхающей лужицы играла маленькая девочка. Бог-рептилия уже раскрыл пасть, чтобы забрать её жизнь в качестве кровавой жертвы...

Семерхет замолчал на мгновение, и воцарившаяся в пещере тишина стала оглушительной.

— Но вдруг он увидел, что дитя плачет, — продолжил принц. — Она умоляла лужицу не исчезать, потому что иначе её братьям нечего будет пить. И тогда слеза девочки сорвалась с её щеки и упала прямо в мутную воду. В этот миг Себек замер. Крошечная капля искреннего человеческого горя пробудила в нем понимание: его истинная суть — не только отнимать жизнь, но и сберегать воду, даруя спасение. Он предстал перед девочкой во всем своем пугающем величии и произнес: «Поклоняйтесь, ибо я — ваш Владыка и ваша жизнь».

Камен зачарованно слушал, позволив своему светлячку подлететь чуть ближе к принцу.

— Люди из того селения в благоговении начали возводить святилище, — закончил Семерхет. — Изо дня в день лужица оставалась крошечной, но не высыхала, а девочка каждый день приносила к ней свои подношения — маленьких кукол, сплетенных из сухих веток. И когда последний глиняный кирпич был уложен в стены храма, на следующий же восход солнца крошечная лужица размером с ладонь обернулась бескрайним, полноводным озером.

— Какая поразительная легенда... — тихо выдохнула Нехбет. Эхо её голоса мягко скользнуло по мокрым сводам пещеры. — Я слушала тебя, Семерхет, и мне казалось, будто я сама стою у той пересыхающей лужицы, чувствуя на лице дыхание гневного бога.

Принц тепло посмотрел на нее в полумраке, но ответить не успел. С каждым их шагом влажный запах тины становился всё невыносимее. Туннель начал расширяться, пока каменные тиски не разомкнулись окончательно, выпустив путников в исполинский подземный грот.

Перед ними раскинулось озеро. Оно было черным, как отполированный обсидиан, и абсолютно неподвижным. Светлячок Камена, зависший над черной гладью, не мог пробить густую толщу вод — свет лишь беспомощно скользил по поверхности, отражаясь в ней, как в кривом зеркале. Здесь царил первобытный, мертвый покой.

Внезапно эта идеальная гладь содрогнулась.

Сначала по воде пошли тяжелые, маслянистые круги. Затем раздался звук — утробное, влажное бульканье, словно озеро начало закипать изнутри. Из глубины поднялся глухой, скрежещущий шум, переходящий в леденящее кровь шипение.

— Вот то, о чем я вас предупреждал! — громко крикнул Камен. Его голос хлестнул по сводам грота.

Жрец мгновенно шагнул вперед, закрывая собой спутников. Его глаза вспыхнули потусторонним золотом, а руки взметнулись в древнем жесте силы. Хека, дремавшая в его крови, откликнулась на зов: золотистые искры сорвались с его пальцев, сплетаясь в сияющий магический щит. Воздух вокруг Камена задрожал от напряжения и жара заклинаний.

Семерхет резко подался вперед, инстинктивно потянувшись к поясу, но его пальцы схватили лишь пустоту. У него не было оружия. Сердце принца забилось о ребра пойманной птицей. Он судорожно начал оглядываться по сторонам, шаря взглядом по неровному полу пещеры в поисках хоть чего-то, что могло бы послужить клинком. Он не мог позволить им погибнуть здесь. Не сейчас.

В этот миг дрожащая рука Нехбет легла ему на плечо.

Её пальцы крепко сжали ткань его одеяния. Это прикосновение было пропитано страхом, но для Семерхета оно стало ударом молнии. Он ощутил эту пронзительную, обжигающую ответственность за чужую жизнь. Ему стало непривычно от этого тепла на своем плече, но глубоко внутри, под слоем королевского долга и пережитых потерь, расцвела отчаянная, нежная радость. Ради этой девушки, ради ее доверительного жеста, он был готов разорвать в клочья любых тварей.

— Семерхет... что нам делать? — её голос дрожал, но она не отступала. Вдруг её глаза расширились, уловив во мраке иную тень. — Там! Посмотри! Вон какое-то ущелье в стороне!

Принц проследил за её взглядом. Справа, среди нагромождения скал, действительно чернел узкий разлом.

— Да! Вижу! — крикнул он, не сводя глаз с закипающей воды.

И тут озеро взорвалось.

Из черной пены на берег начали тяжело выбираться существа. Они отдаленно напоминали священных крокодилов, но были искажены тысячелетиями жизни во тьме. Их чешуя была бледной, болезненно-серой, усеянной острыми костяными наростами. Вместо глаз на уродливых мордах белели слепые бельма, но огромные пасти, усеянные сотнями кривых зубов, безошибочно поворачивались в сторону тепла и запаха живой крови. Дети слепой воды. Вырождение древнего культа.

— Это... возможно ли, что это первые дети нашего Владыки? — в ужасе прошептала Нехбет.

— Нет! — зарычал Камен, выбрасывая руки вперед. Сгусток золотого пламени сорвался с его ладоней и ударил в первую тварь, отшвырнув её обратно в воду с мерзким визгом горелой плоти. — Это не божество! Я не чувствую здесь священной энергии Себека! В них нет искры Ба! Это просто хищники, и они изголодались за столетия!

Твари ринулись на них — стремительно, яростно, щелкая челюстями с такой силой, что звук был похож на треск ломающихся костей.

Семерхет бросился к стене. Его пальцы нащупали длинный, обломившийся сталагмит — тяжелый, с острым, зазубренным краем, похожий на первобытную каменную палицу. Принц взревел, вкладывая в этот крик всю свою ярость, и с размаху обрушил камень на голову твари, метнувшейся к Нехбет. Раздался тошнотворный хруст. Существо задергалось у его ног, но на его место уже лезли двое других.

— Назад! Все к ущелью! — скомандовал Камен.

Жрец безостановочно читал защитные гимны, слова его заклинаний сливались в единый гул. Магия выжигала кислород, золотое пламя расчерчивало тьму, ослепляя слепых тварей, пугая их обжигающим жаром. Но их было слишком много. Хлюпанье лап по грязи сводило с ума.

Семерхет схватил Нехбет за свободную руку, крепко переплетая свои пальцы с её.

— Не отпускай меня! — крикнул он ей сквозь шум боя.

Взмахивая своим импровизированным каменным оружием, принц отбивал щелкающие пасти, прорубая путь сквозь склизкие тела. Камен отступал последним, воздвигая за собой стены из магического огня, которые задерживали существ лишь на мгновения.

Они влетели в узкий разлом ущелья, обдирая плечи об острые камни. Здесь твари не могли навалиться всей стаей — проход был слишком узок. Семерхет обернулся, готовясь проломить череп любой рептилии, что сунется следом. Камен, тяжело дыша и истекая потом, вскинул руки, обрушив часть каменного свода прямо у входа в разлом, временно запечатав путь преследователям.

Тишина обрушилась на них внезапно, прерываемая лишь их собственным хриплым дыханием и глухими ударами тел монстров о заваленный проход.

Нехбет прижалась спиной к холодной стене, пытаясь унять дрожь. Семерхет стоял рядом, всё еще сжимая окровавленный камень в одной руке, а другой — невольно придерживая девушку за талию, словно боясь, что она исчезнет.

А затем Камен поднял голову.

— Смотрите, — хрипло произнес жрец.

Там, впереди, куда уводило узкое ущелье, мрак пещеры рассеивался. Сквозь трещины в древней породе пробивался робкий, тусклый, но безошибочно настоящий серебристый свет.

Воздух со свистом вырывался из легких. Семерхет разжал окровавленные пальцы, и тяжелый обломок сталагмита с глухим стуком упал к его ногам. Принц тяжело привалился плечом к неровной стене ущелья, прикрыв глаза. Его грудь судорожно вздымалась. Рядом Камен сдавленно кашлял, жадно глотая сырой воздух. Магическое напряжение выжало из жреца все силы — золотой светлячок Хекки над его плечом теперь едва тлел, словно умирающий на ветру уголек. За каменным завалом всё ещё скреблись когтями и утробно шипели дети слепой воды, но здесь, в узком каменном мешке, они временно были в безопасности.

— Я слышу... — вдруг прошептала Нехбет.

Ее голос прозвучал неестественно звонко в этой удушливой полутьме. Семерхет резко открыл глаза, желая притянуть ее к себе, но девушка мягко, словно во сне, выскользнула из его рук.

— Я слышу... — повторила она, делая медленный, неуверенный шаг навстречу бледному серебристому свету, сочившемуся из глубины разлома.

Она не смотрела на спутников. Ее взгляд застыл, темные глаза расширились, словно Нехбет оказалась во власти древнего, непреодолимого морока. И вдруг из ее уст полилась песня. Протяжная, тоскливая и пугающе прекрасная, она заскользила по мокрым камням, отражаясь от сводов:

— Пусть великий Итеру... а-а-а... благословит свои берега... Пусть дарует нам сил... а-а-а...

Мелодия была старинной, как сами пески Та-Дешрет. Она странно резонировала с глухим капаньем воды, вплетаясь в саму породу пещеры. Нехбет медленно подняла дрожащую руку и вытянула изящный палец в сторону загадочного свечения.

— Вон там... — пропела она, и голос ее заметался между скал. — Нам нужно туда...

Камен вскинул голову, его лицо исказилось от дурного предчувствия.

— Нехбет! Не смотри туда! — хрипло крикнул жрец, отрываясь от стены.

Но песня уже обрывалась. Голос девушки становился всё тише, истончаясь, как льняная нить.

— А-а-а... — едва слышно, с мучительным выдохом сорвалось с ее губ.

Ее вытянутая рука бессильно упала вдоль тела. Глаза закатились. Колени внезапно подогнулись, не в силах больше удерживать вес, и Нехбет начала стремительно оседать на холодный каменный пол.

Время словно замедлило свой бег. В последние крошечные мгновения ускользающего сознания она видела, как исказилось от неподдельного, леденящего ужаса лицо Семерхета. Видела, как принц в отчаянии рванулся к ней, широко протягивая руки, чтобы поймать, удержать, спасти. Видела, как метнулся следом Камен, беззвучно выкрикивая ее имя...

А затем серебристый свет померк. Лица парней, искаженные страхом, растаяли во мраке, и Нехбет с головой поглотила абсолютная, непроглядная тьма.

Глава 20. Хекка: дар или кара?

Журчание воды здесь было иным. Не зловещим, утробным бульканьем подземного озера, а легким, почти хрустальным перезвоном.

Солнце нещадно жгло плечи, но после ледяного ужаса пещер этот яростный жар казался благословением. Они сидели на раскаленных пыльных камнях у самого выхода из ущелья. Это место уже не походило на безжалостные, мертвые пески Та-Дешрет. Земля под ногами стала тверже, сквозь каменистую почву упрямо пробивались жесткие стебли сухих трав, а прямо из-под скалы бил тонкий, прозрачный ручеек, убегающий куда-то вдаль. Вдоль него вилась едва приметная дорога, теряющаяся у горизонта, где в дрожащем мареве зноя угадывались смутные очертания древнего поселения.

Но ни принца, ни жреца сейчас не волновало, куда ведет этот путь.

Семерхет сидел, тяжело откинувшись на нагретую скалу, его грудь судорожно вздымалась. Он немигающим взглядом смотрел на свои руки: ладони были стерты в кровь, под сломанные ногти забилась серая каменная крошка, а на предплечьях зияли глубокие рваные царапины.

Ужас, сковавший их там, во тьме, когда Нехбет безвольно рухнула на камни, до сих пор бился в висках гулким набатом. Закаленные смертью воины, мужчины, давно забывшие вкус страха. Но в тот миг, увидев ее бледное, как мел, безжизненное лицо, они испугались так, как не пугались еще никогда.

Серебристый свет, к которому Нехбет тянулась в забытье, оказался не мороком, а спасительной щелью во внешний мир, почти полностью скрытой недавним обвалом. Семерхет до сих пор с содроганием вспоминал, как в слепой панике, глухо рыча от отчаяния, голыми руками отбрасывал тяжелые валуны, раздирая кожу до мяса, лишь бы пробить выход. А Камен...

Принц перевел тяжелый взгляд на друга. Камен сидел чуть поодаль, возле наглухо заваленного входа. После того как Семерхет вынес бесчувственную Нехбет на солнечный свет, жрец остался у пролома. Опустошенный, выжатый досуха, он вложил свою последнюю искру Хеки в заклинание разрушения. Свод пещеры за их спинами содрогнулся и с оглушительным грохотом рухнул, навсегда погребая под многотонными камнями и сам проход, и мерзких слепых тварей .

Теперь Камен выглядел так, словно сам был высечен из серого камня. Его черты заострились, под глазами залегли глубокие черные тени. Внутри него раскинулась лишь звенящая, пугающая пустота — магия иссякла, требуя долгого, мучительного восстановления.

Нехбет лежала на расстеленном плаще принца у самого ручья, скрытая в тени валуна. Ее дыхание оставалось ровным, но в себя она так и не приходила. Двоим мужчинам оставалось лишь бессильно ждать.

Камен прикрыл воспаленные глаза, вслушиваясь в тихий плеск воды. Раскинувшееся внутри опустошение пугало его. Без своей силы, без привычного присутствия магии, он чувствовал себя до смешного беззащитным, уязвимым... таким же, каким был много-много лет назад.

Разум, больше не сдерживаемый стальными оковами магического контроля, предательски распахнул двери в прошлое. Туда, в то время, когда он еще не считал себя сильным магом. Туда, где всё только начиналось...

Судьба редко бывает милосердна. Днем безжалостное солнце выжигало пустыню добела, а ночью бескрайние пески дышали ледяным, пробирающим до костей холодом. В те дни Камен уже перестал обращать лицо к небесам и молить лучезарного Ра о спасении. Его собственная Хека, темная, клубящаяся внутри тяжелой ртутью, казалась ему не даром, а ядовитым проклятием. Под ее тяжестью он забывал, ради чего вообще цепляется за жизнь.

Он сидел в кромешной тьме, далеко за пределами спасительного круга света, отбрасываемого походным костром. Воздух был напоен запахами остывающего камня, сухой пыли и едким, горьким дымом горящей верблюжьей колючки.

Возле самого огня, скрестив ноги, неподвижно сидел старый кочевник-шасу. В его узловатых, темных, как дубленая кожа, пальцах дымилась глиняная пиала с черным, терпким отваром из пустынных трав. Не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени, старик мерно покачивался из стороны в сторону и пел. Его голос — низкий, хриплый, похожий на шорох песка по камням — разносился над спящим лагерем, проникая в самую душу.

— Йах, седжему наи... Нети эм кеки... — тягуче выводил кочевник на древнем, почти забытом наречии, и Камен, сжавшись во тьме, беззвучно переводил про себя эти страшные слова: «О, грешники, забывшие лик Луны... Зачем вы не страшитесь кары?»

Старик отпил из пиалы, прикрыл глаза, и его песня зазвучала громче, вплетаясь в завывание ночного ветра:

— Ирету сенеф... Кем кеки, йах хер шед...

(«О, грешники... Луна скроет свой лик, и тьма поглотит небеса. Густая кровь зальет ваши очи...»)

Камен поежился, обхватив плечи руками. От этих слов Хека внутри него недовольно заворочалась, откликаясь на зов чужой, первобытной силы.

— Ремет эм сау... Уеп-уауэт маа! — почти выкрикнул кочевник, бросая в костер горсть сухих трав, отчего в небо взметнулся сноп рыжих искр.

(«И сбросят люди свой облик, уподобившись диким зверям пустыни... И свершится суд во мраке! Суд безжалостной ночи!»)

Эхо этой странной, пугающей песни еще долго висело в морозном воздухе. Кочевник замолчал, вглядываясь в темноту — туда, где сидел Камен, словно точно знал, что из мрака за ним наблюдают глаза того, кто отмечен самой Бездной.

— Ну вот и пришло время расстаться, мой нетерпеливый ученик, — вдруг нарушил тишину кочевник, и его хриплый голос легко перекрыл треск горящих веток.

Камен вздрогнул, выныривая из омута тяжелых мыслей. Стряхнув с себя оцепенение, он поднялся, бесшумно подошел к костру и опустился на песок, вглядываясь в изрезанное глубокими морщинами лицо наставника.

— Семь разливов Итеру мы скитались с тобой по этим безжалостным пескам, — неспешно продолжил старик, подбрасывая в огонь сухой корень. — Я обучил тебя всему, что смог. Но твоя Хекка... твоя магия иная. Она первобытна, непокорна и темна, как эта самая ночь. Скажи мне, ученик... ты боишься ее?

Юноша — а тогда Камен прожил на свете лишь девятнадцать сезонов Великого зноя — задумчиво устремил взгляд на пляшущие языки пламени. Огонь красными бликами отражался в его темных, как Бездна, глазах.

— Да, наставник, — едва слышно прошептал он, и голос его едва заметно дрогнул от скрытой боли. — Я боюсь ее. Эта Бездна... эта клубящаяся внутри тьма... Я в ужасе от мысли, что однажды не смогу удержать ее в узде. Что она вырвется и причинит боль невинным. — Он зябко повел плечами, словно отгоняя жуткие видения. — Я боюсь, что она начнет жадно забирать чужие жизни.

— Оставь это, — оборвал его кочевник с неожиданной властностью, и его глаза сверкнули в полумраке. — Лишь пустая человеческая болтовня. Взгляни на Луну! — Он указал узловатым пальцем на сияющий в чернильном небе серебряный диск. — Посмотри, как гордо она льет свой свет во мраке ночи, и лишь изредка позволяет тьме скрыть свой лик.

Старик подался вперед. От его одежд пахло жженой травой, пылью и древностью.

— Запомни навсегда: ты не обычный храмовый жрец, бормочущий заученные молитвы. Ты — истинный маг. Пусть глупцы кличут тебя как им угодно: жрецом, дитятей тьмы, проклятым или порождением скверны. Ты должен знать одно — твоя сила неподвластна их умам. Тебе подвластно то, о чем они не смеют даже помыслить в своих самых смелых снах.

Ветер швырнул им в лица горсть колючего песка, но ни один из них не отвел взгляда.

— Сегодня Луна полна, Камен, а твоя кровь так молода. Твой путь лежит к людям. Иди по городам и селениям Та-Кемет. Твори свое ремесло среди них, но остерегайся пристального внимания чужих глаз — особенно владык. Таких, как ты, боятся и не любят. Делай свое дело. Корми свою силу, давай ей пищу, и не забывай: только ты — единственный господин своей Хекки. Никто иной.

Кочевник вдруг поднялся с места, плавно, как ночной хищник, наклонился к самому лицу юноши и обжег его ухо горячим, сухим шепотом:

— Даже сами боги не в силах ею управлять... Ты неуязвим, мальчик мой. Ибо твое сердце стало твердым и острым, как обсидиановый нож, выкованный в горниле безжалостной Та-Дешрет.

— Пора отдыхать, — голос старика зазвучал мягче, убаюкивающе сливаясь с тихим шелестом песка. — Выпей это. Отвар успокоит твой дух и усмирит тени внутри.

Камен послушно принял из его рук глиняную пиалу. Густая, темная влага отдавала горечью пустынных кореньев, но стоило ей обжечь горло, как по венам разлилось тяжелое, тягучее тепло. Юноша сам не заметил, как его веки налились свинцом. Тьма поглотила его мягко и властно, словно чьи-то невидимые руки заботливо укрыли его от всех тревог этой долгой ночи.

Когда золотая ладья лучезарного Ра выплыла из-за горизонта, прогоняя остатки мрака, Та-Дешрет мгновенно преобразилась. Красная земля начала жадно впитывать яростный свет, и вскоре жгучее, сухое дыхание пустыни коснулось щек спящего. Это безжалостное тепло, пробирающееся даже сквозь льняные одежды, и вырвало Камена из глубокого забытья.

Он распахнул глаза, ослепленный неистовым сиянием утреннего солнца, и резко сел.

Место по ту сторону кострища было пусто.

Лишь серая горстка остывшего пепла да слабый запах жженой травы напоминали о том, что ночью здесь горел огонь и велись разговоры. Камен вскочил на ноги, тревожно озираясь по сторонам. Бескрайние барханы хранили равнодушное молчание. Старый кочевник исчез, растворился без остатка, словно ночной мираж. Удивительно, но на гладком утреннем песке, уходящем за дюны, не осталось даже следов его ног.

В грудь Камена медленно, словно ядовитая змея, вползла щемящая, тяжелая грусть. Семь разливов Итеру... Семь долгих циклов этот загадочный старик был его единственной опорой, его тенью и проводником в мире, который боялся и отвергал таких, как он. Камен так привык к его ворчанию, к его пугающим, но мудрым речам. Учитель вложил в его разум понимание самой сути магии: он научил его сплетать воедино непокорные нити первобытной Хеки, показал, какими древними слогами открывать заклятия, а какими — намертво замыкать их, чтобы призванная сила не пожрала самого творца.

Холодный, липкий страх шевельнулся в животе юноши. Остаться совершенно одному, наедине со своей бездонной тьмой... На мгновение Камену захотелось броситься следом, искать наставника среди песков, но затем в памяти властно зазвучал ночной шепот: «Твой путь лежит к людям. Делай свое дело».

Камен стиснул челюсти. Вопреки страху, сковывающему сердце, он заставил себя выпрямиться. Отряхнув одежды от вездесущей пыли, он устремил взор вдаль — туда, где за раскаленным маревом начиналась обитаемая земля.

«Свидимся ли мы когда-нибудь вновь, наставник?» — мысленно спросил он у бескрайней пустоши.

Легкий порыв ветра бросил ему в лицо горсть теплого песка, а высоко в небе, едва заметный в ослепительных лучах Ра, таял бледный, полупрозрачный серп дневной Луны, словно давая безмолвный ответ.

Первым на его пути встал Свенет — суровый южный город красного гранита, врата Та-Кемет, где пустыня встречалась с водами Итеру. Здесь, среди шума рынков, запаха экзотических пряностей и пота наемников, Камен впервые применил свою силу среди людей. Судьба свела его с могущественным человеком — жестоким предводителем контрабандистов, чьи лодки тайно возили золото и шкуры диких зверей в обход казны фараона.

В доме этого человека стоял вой плакальщиц: его любимая наложница умирала от укуса рогатой гадюки. Яд уже сжег ее кровь, жрецы-лекари развели руками, готовясь передать тело бальзамировщикам. И тогда Камен шагнул к ее ложу. Он не использовал трав и бинтов. Вспомнив уроки наставника, юноша погрузил руки в темную сущность своей Хекки. Он физически вытянул незримый яд из ее вен, заставив саму смерть отступить в благоговейном ужасе перед его первобытной мощью. Девушка открыла глаза.

Пораженный контрабандист осыпал Камена золотом и даровал ему покровительство. Два года юноша прожил в Свинете, не зная нужды, оттачивая свое искусство и привыкая к вкусу власти над чужими жизнями.

Но кровь требовала движения. Оставив юг, возмужавший Камен пришел в Хемену — город древних свитков и надменных жрецов. Там магия была закована в строгие правила, но правила не могли спасти невинных. Однажды ночью к его порогу, прячась от стражи, пришла безумная от горя женщина с новорожденным младенцем на руках. Ребенок угасал: он родился в час затмения, жрецы назвали его проклятым и отказались лечить, обрекая на смерть от загадочной хвори.

Камен посмотрел на посиневшее тельце. Впервые он почувствовал не страх перед своей тьмой, а гнев на несправедливость. Юный маг соткал из теней непроницаемый купол вокруг ребенка и, читая древние слоги, отсек невидимую нить болезни, привязав жизнь младенца к биению собственного сердца, пока тот не окреп. Он вырвал эту душу из когтей судьбы.

Слава о чудесном спасении разнеслась по темным переулкам Хемену. Еще два года Камен провел там, став тайной легендой для тех, кому отказывали в помощи храмы. Его глаза юношеская мягкость навсегда исчезла с лица.

Своим третьим пристанищем двадцатитрехлетний Камен избрал Абеджу — священный Город Мертвых, обитель великого Анпу, Владыки Запада с головой шакала. Это было страшное, пропитанное запахом мирры и натрона место, окруженное бесконечными некрополями.

Именно здесь Камен прошел свое главное испытание. Древняя гробница номарха была осквернена, и из глубин Бездны вырвался злой дух, пожиратель душ. Он убивал рабочих и бальзамировщиков, разрывая их в клочья в ночной темноте. Официальные жрецы в ужасе бежали. Камен же вошел в гробницу один, без факела. Он не стал молить Анубиса о защите. Он призвал свою дикую, непроглядную Хеку, ту самую, что даровал ему тот свиток в запретной секции храмовой библиотеки, когда ему было двенадцать лет, и встретил демона как равный. Сила Камена раздавила тварь, загнав ее обратно в небытие.

Он прожил в Абеджу еще два года, бродя среди гробниц и изучая грань между жизнью и смертью. И именно отсюда, от стен обители Анпу, по всему Нилу, подобно ветру хамсину, поползли будоражащие слухи. Люди шептались в тавернах и у колодцев о маге, чьи глаза черны как ночь, чей шепот лечит яды, а гнев раскалывает камни. О человеке, который не кланяется богам, потому что носит внутри себя собственную, первозданную бурю.

Ему исполнилось двадцать пять. И теперь, став могущественным, непоколебимым и пугающе спокойным, этот маг стоял на холме, глядя на очертания своего родного места...

После мрачных некрополей Абеджу и пыльных рынков юга, родной город ударил по глазам ослепительным величием. Город Золотых Песков. Сердце Та-Кемет. Здесь, прямо на берегу великого Нила, возвышался царский дворец. Его исполинские колонны, щедро обшитые золотом, отражались в спокойной воде, словно бросая вызов самому солнцу. У мраморных ступеней, спускающихся прямо в реку, покачивались царские ладьи. Здесь не было места диким духам пустыни — здесь правили живые боги: могущественный фараон, его непреклонная царица и тот, с кем Камена связывала сама судьба — Семерхет.

Увидев вдали родной город, Камен почувствовал, как сердце сжала ностальгическая радость, тут же сменившаяся горькой грустью. Память безжалостно вернула его в тот день. Он снова увидел себя двенадцатилетним мальчишкой, который в порыве дикого страха и гнева мчался прочь — сначала из-за ворот дворца, а затем и за пределы самого города. Мальчишкой, который не понимал, что за бездна внутри одолела его, и в панике бросил во дворце своего единственного друга. Эти воспоминания призраками проплывали над городом, на который теперь смотрел уже не напуганный ребенок, а возмужавший воин пустыни, великий маг.

Возвращение в Город Золотых Песков прошло незаметно: Камен не стал заявлять о себе, скользнув за городские стены словно тень. Он поселился на самой окраине, неподалеку от реки, в неприметной тесной хижине из нильского ила и тростника.

Выходя на рынок, он неизменно кутался в темный льняной плащ с глубоким капюшоном, надежно скрывавшим лицо. Он всегда молчал. Бродил по старым, пыльным закоулкам, которые помнил еще мальчишкой, вслушивался в обрывки разговоров и собирал городские слухи. У местных торговцев он покупал лишь самое необходимое: финики и жесткие лепешки для пропитания, да пустые свитки, смолу-мирру и сухие травы для своих практик. К величественным воротам дворца он не подходил ни разу. Время еще не пришло, он был не готов.

Шел уже второй год его тайной жизни в столице. На рынке его взгляд всё чаще притягивала одна танцовщица. Златокудрая — невероятная редкость для этих краев, — она двигалась под ритм барабанов с завораживающей, кошачьей гибкостью. Она определенно ему нравилась, но сердце мага оставалось холодным. В нем просто не было места для женщины. Всё его нутро до самых краев заполняла древняя сила — могущественная Хека. Лишь магия владела его душой.

В один из душных вечеров Камен сидел в своей хижине. В тусклом свете масляной лампы маг не просто повторял старые тексты — он сплетал новые заклинания, подчиняя своей воле темные потоки силы.

И вдруг в ночной тишине раздался тяжелый стук в дверь.

Камен замер. Он не пошевелился, не решаясь открыть. Мысли лихорадочно заметались: неужели царская стража выследила его? Или, что еще страшнее… неужели за этой хлипкой дверью стоит сам Семерхет? Его друг детства. Человек, ко встрече с которым он был совершенно не готов.

В конце концов, Камен поддался странному предчувствию и отворил тяжелую деревянную дверь. Ночь дышала зноем и едва уловимым запахом речной тины. На пороге, очерченная бледным серебром луны, стояла златокудрая танцовщица.

Она была пугающе красива в этом полумраке. Густая сурьма удлиняла ее глаза, делая взгляд по-кошачьи хищным, но смотрела она на Камена снизу вверх с болезненной, слепой преданностью. Словно перед ней стояло сошедшее во тьму божество.

— Я не знала, куда себя деть… — ее голос был низким, дрожащим, как натянутая струна кифары. — Ты пропал. Раньше ты приходил на площадь каждый вечер, и я так привыкла к тяжести твоего взгляда. Я даже не знаю твоего имени, но твои глаза… темные, затягивающие, как священный ил Итеру… Они свели меня с ума.

Камен хранил молчание. Его лицо оставалось бесстрастным, застыв, словно маска базальтовой статуи — суровая печать долгих лет изгнания. Но глубоко внутри, там, где спала древняя магия, тревожно заворочалась Хека. Чутье мага кричало: эта ночь пропитана ложью. В тягучем воздухе пахло не только сладкими благовониями танцовщицы, но и скрытой угрозой.

Не дождавшись ответа, Кийя качнулась вперед:

— Ты впустишь меня?

Она попыталась скользнуть в спасительный полумрак хижины, но Камен неуловимым, хищным движением преградил ей путь. Его рука тяжело легла на край дверного проема, словно непреодолимая преграда.

— Нет. Нельзя.

Тень улыбки скользнула по ее пухлым губам.

— Наконец-то я услышала твой голос. Ты всегда молчал… Скользил по рынку, как тень. Но какая же ты красивая тень…

— Уходи. Или… — скулы Камена заострились, на них заходили желваки, выдавая сдерживаемый гнев.

Он не успел договорить. Ночная тьма за спиной танцовщицы вдруг сгустилась, и из нее беззвучно, словно дух из гробницы, выплыла статная мужская фигура.

Незнакомец источал власть. В лунном свете тускло вспыхнуло тяжелое золотое ожерелье-усех, закрывавшее его широкую грудь. Тончайший, полупрозрачный плиссированный лен ниспадал до самых лодыжек, едва шурша при каждом шаге, а через плечо была небрежно переброшена шкура леопарда — древний символ высшей жреческой касты. В руке он сжимал высокий, увенчанный символом власти посох.

Камен замер. Его пальцы на дверном косяке побелели от напряжения, а сквозь стиснутые зубы вырвалось лишь одно слово:

— Р-у-д-ж-е-д…

— Хватит. Твоя роль сыграна, девочка, — раздался спокойный, бархатный, но непререкаемо властный голос Верховного жреца. — Держи свое серебро Кийя.

Звонкие кусочки рубленого металла со стуком упали в изящную ладонь танцовщицы. Наваждение влюбленности мигом стекло с ее лица, обнажив первобытный ужас. Она затравленно, исподлобья взглянула на мрачного мага, судорожно сжала плату и растворилась в вязкой темноте переулков.

Они остались одни.

— Камен, мальчик мой… Как же ты вырос. Как возмужал, — Руджед сделал плавный шаг вперед, широко раскинув руки, словно желая по-отечески прижать к груди давно потерянного сына.

Но Камен не дрогнул. С ледяным, отстраненным величием он сделал шаг назад, уклоняясь от фальшивых объятий. Маг не проронил ни слова. Он лишь развернулся и медленно ушел вглубь своей бедной хижины, оставив дверь открытой.

Это был жест не гостеприимства, но вежливого, холодного вызова. Он приглашал жреца войти в свою тень.

Руджед плавно переступил порог хижины. Как только он оказался внутри, его чутье тотчас уловило исходящую от Камена плотную, древнюю силу. Воздух вокруг молодого мага словно вибрировал от скрытой мощи. Но старый жрец был виртуозным лицедеем — ни один мускул не дрогнул на его лице. Он безупречно сделал вид, что ничего не заметил.

Он окинул Камена взглядом — теплым, почти отеческим, но за этой мягкой патокой скрывался холодный, расчетливый ум змеи. Его глаза, густо подведенные сурьмой, лучились приторной, фальшивой заботой, пока он плел свою словесную паутину.

— Я лишь недавно узнал, что ты вернулся, — голос Руджеда тек плавно, как мед. — Но где же ты был? Ах, если бы ты только знал, как наш принц переживал за тебя, когда ты тогда исчез... В какие только храмы он не ходил, каким богам не возносил мольбы о твоем возвращении!

Жрец горестно вздохнул, и в этом вздохе слышалось столько наигранной печали, что воздух в хижине показался отравленным.

Наш бедный принц... — Руджед покачал головой, опираясь на свой посох. — Какое же ненастье ходит за ним по пятам всю его жизнь. Говорят, теперь лишь один маг способен его излечить. Тот самый, чьи следы находили в храмах Абеджу, кто постигал тайны в священном Хеменеу, кто прошел пески Свенет. Этот маг теперь знаменит во всем Кемете!

Руджед сделал короткую паузу, его взгляд стал острее, впиваясь в бесстрастное лицо Камена.

Руджед сделал короткую паузу. Его взгляд заскользил по лицу Камена — цепкий, выискивающий малейшую реакцию, хотя губы продолжали изображать мягкую, дружелюбную улыбку.

— А на рынке, знаешь ли, только и судачат о странном юноше. Я сразу подумал про тебя, — голос жреца стал тише, превратившись во вкрадчивый шепот, полный скрытых намеков. — Говорят, ты пришел из тех самых земель. Раз ты оттуда, Камен... возможно, до тебя доходили слухи об этом невероятном маге? Или, может, ты знаешь о нем чуть больше, чем остальные?

Камен даже не вздрогнул. Он смотрел куда-то в стену, поверх плеча Руджеда, и его голос звучал ровно, как течение Нила:

— А принц знает, что я вернулся?

— Нет, что ты, — Руджед мягко всплеснул руками, изображая искренность. — Это твоя тайна. Я не вправе её раскрывать.

Жрец медленно оглянулся по сторонам, его цепкий взгляд скользнул по свиткам, чашам с чернилами и амулетам.

— Я смотрю, ты увлекаешься хека, — его глаза сощурились, превратившись в две узкие щели. — Как успехи? Неужели ты обучился ремеслу жреца?

Камен перевел взгляд на свои исписанные папирусы. Он всегда был немногословен.

— Да. Изучаю.

Повисла короткая тишина. Затем Камен добавил:

— И да, я помогу разыскать этого мага. Я знаю, где он обитает. Дай мне семь восходов солнца, и он придет к вам.

— Ох, Камен... — Руджед с досадой оперся на посох. — Ты бы мог просто сказать, где его можно найти. Фараон отправил бы стражу с великими почестями за ним! Это же битва за жизнь принца, битва с проклятьем...

Камен устало посмотрел на жреца.

— И сколько осталось? Двадцать два восхода солнца? А затем, когда его Ка покинет тело... Я боюсь представить, как Инпу заберет его во мрак Дуата.

Руджед поджал губы, не найдя, что на это ответить.

— Понятно, — отрезал Камен, давая понять, что разговор окончен. — А теперь мне нужно дальше работать.

Как только жрец покинул хижину, Камен услышал тяжелые шаги снаружи. Руджед приставил к нему стражу. Юноша усмехнулся: он догадывался, что так и будет. Еще с самого детства он невзлюбил этого скользкого человека.

Дождавшись глубокой ночи, Камен подошел к тростниковой двери. Он сконцентрировал свою хека на тенях за порогом и тихо, на выдохе, произнес древние слова:

— Секем герех, неджм ирти...

Стражники, стоявшие снаружи, вдруг тяжело осели на землю, погрузившись в глубокий, неестественный сон.

Камен выскользнул в темноту и помчался прочь ко дворцу. Он не пошел к главным воротам, а свернул в сторону реки. Туда, где когда-то давно они, будучи детьми, играли на берегу. Он помнил, как принц тогда оступился и упал в воду, выбравшись на берег весь в зеленой тине. В том месте никогда не было стражи, и с помощью своей хека он мог бы легко проникнуть на территорию дворца.

Но, подходя к знакомому берегу, он вдруг замер. В бледном свете луны, у самой кромки воды, сидела одинокая фигура. Камен видел лишь спину, но его сердце пропустило удар — он сразу узнал друга детства.

Камен поспешно скользнул в тень старого раскидистого тамариска. Хотя стояла ночь, он не хотел, чтобы его заметили сейчас. Внезапный страх, холодный и необъяснимый, сковал его грудь. Он так и не решился выйти из-за дерева. Постояв в тени, он бесшумно отступил и вернулся в свою хижину.

***

Утро пришло в Кемет с величием богов. Золотой диск Ра триумфально поднялся над горизонтом, прогоняя ночных демонов и заливая землю слепящим, жарким светом.

Камен вышел из хижины. Стражники только-только приходили в себя, растерянно тряся головами и не понимая, как они могли уснуть на посту.

— Как ваш сон? — с легкой ухмылкой спросил Камен.

Стражники непонимающе переглянулись, в их глазах читался испуг.

Камен стер остатки ночной усталости, проведя обеими ладонями по лицу. Он посмотрел на яркое утреннее солнце.

— Я готов. Идем во дворец.

Один из стражников, опомнившись, шагнул вперед:

— Но как же маг? Мы должны идти к нему!

Камен усмехнулся:

— Точнее, вы должны были идти за мной следом и выслеживать меня. Не так ли вам приказал Руджед?

Глаза юноши стали холодными и жесткими.

— А теперь слушайте меня. Я знаю всё. Рядом со мной даже муравей не проскочит незамеченным. А теперь — идем во дворец.

Воспоминания рассеивались тягуче, словно густой нильский ил. Голова раскалывалась от боли. Камен пытался разомкнуть тяжелые веки, но не мог, пока сквозь этот морок не прочувствовал знакомое, невероятно древнее присутствие.

Голос раздался прямо внутри его разума, наполненный первозданной силой:

*«Вы на верном пути. Глиняный кувшин и хижина ждут вас за тем горизонтом, ваше спасение уже рядом. Но обрати внимание, Камен, на кувшины... Один будет расколот, другой — до краев наполнен, а третий будет висеть над землей».*

Во тьме закрытых глаз Камен увидел его. Хонсу. Бог Луны смотрел на него, и его ухмылка была не привычно холодной, а по-своему теплой, одобряющей.

«А теперь пора. Открывай глаза, — эхом отозвалось божество. — Твои спутники нуждаются в тебе».*

Видение растворилось. Камен с резким выдохом распахнул глаза и рывком сел. Первое, что он увидел — Семерхет. Принц сидел прямо на земле, а на его коленях покоилась голова Нехбет. Девушка все еще была без сознания, ее лицо казалось пугающе бледным.

Камен заставил себя подняться. Он собрал жалкие остатки своей хека, черпая магию из самых глубоких, темных уголков своей души.

— Я призываю свою силу... свою тьму! — его голос зазвучал неестественно гулко, вибрируя в самом воздухе. — Кекет, владычица теней, отступи! Дай силу свету! Пусть это дитя распахнет врата своих глаз и вернется к жизни!

Семерхет вздрогнул. Его до глубины души поразила ярость и первобытная мощь этого заклинания. Воздух вокруг Камена словно потяжелел. Но, посмотрев в решительное лицо друга, принц с облегчением улыбнулся.

В то же мгновение Нехбет судорожно вдохнула и резко распахнула глаза. Она испуганно озиралась по сторонам, её грудь тяжело вздымалась.

— Что... что произошло? — слабо прошептала она, пытаясь приподняться.

Семерхет мягко поддержал её за плечи.

— Не переживай. Те твари остались позади. Ты в безопасности.

Камен отряхнул руки и устремил тяжелый взгляд вдаль, туда, где за горизонтом их ждала разгадка видения Хонсу.

— Приходим в себя и в путь, — жестко скомандовал он, не терпя возражений. — Уже скоро. Мы почти на месте.

Глава 21. Пристанище на краю песков

Мрачные тени ущелья остались позади. Солнце безжалостно катилось за горизонт, но под ногами теперь была твердая, дышащая вечерней прохладой земля. Три души, соединенные волей судьбы, шли в полной тишине.

Каждый думал о том, каким будет итог: чем ближе они подходили к истоку Итеру, тем меньше времени оставалось до того, как проклятие возьмет свое. Каждый задавался вопросом: кто они теперь? Кем были до начала этого пути и кем стали после всего пережитого? Поразительно, как злой рок сплел три совершенно разные жизни воедино, связав их невидимой, но неразрывной нитью.

— Камен... — тихо позвал Семерхет, останавливаясь.

Жрец обернулся, вглядываясь в изможденное лицо друга.

— Я чувствую, как проклятие выжигает меня изнутри, — выдохнул принц. — Словно сама богиня Нут обрушила на меня небесный свод, а Геб тянет в преисподнюю, перемалывая кости. Сколько рассветов мне осталось встретить? — он горько усмехнулся и остановил жреца взмахом руки. — Нет, не говори. Теперь это не имеет значения.

Семерхет перевел взгляд на Нехбет. Ее глаза блестели от подступающих слез, а лицо исказило искреннее сострадание. Принц попытался улыбнуться, хотя это стоило ему последних сил.

— Самое главное... — его голос стал совсем тихим, — что вы со мной. До самого конца.

Камен приоткрыл губы, собираясь что-то сказать, но замер на полувздохе. Слова застряли в горле. Жрец лишь окинул принца долгим, полным тяжелой скорби взглядом. Сердце подсказывало Камену, что Исток Итеру скрывается где-то совсем рядом, в нескольких шагах во тьме. Но холодный рассудок требовал доказательств и пока одерживал верх над предчувствиями. Что же до видения, ниспосланного Хонсу... Камен не смел доверять ему слепо. Владыка Луны славился своей изменчивостью и любовью к азартным играм. Жрец не мог избавиться от леденящей мысли, что для лунного бога их жизни — лишь фишки на доске для сенет, а этот смертельный путь — не более чем жестокая забава.

Нехбет тоже промолчала, подарив Семерхету лишь тихую, полную горечи улыбку. Но за этим внешним спокойствием в ее душе бушевал настоящий Исфет — темный, первозданный хаос из страхов и неразрешенных вопросов. Главный из которых стучал в висках: кто она теперь такая? Кем стала та прежняя Нехбет после всего, что они прошли? Простая смертная, пылинка на ветру, по чьей-то непостижимой прихоти втянутая в игры жрецов, проклятого принца и безжалостных богов. Чем она заслужила этот жребий — делить с ними неподъемную ношу, видеть, как угасает жизнь в Семерхете, и шагать туда, куда закрыт путь живым? И хватит ли у нее духа не сломаться в самом конце?

Путники продолжили шаг, храня тяжелое молчание.

Впереди, там, где небо истекало кровью умирающего дня, взгляд Камена выхватил из песочного марева темные фигуры. Они надвигались беззвучно, выступая из сгущающихся сумерек, как призраки Дуата. Жрец сузил глаза, силясь разглядеть идущих. Странный то был отряд. Лишь пешие путники, бредущие сквозь рыжую пыль налегке.

Когда разделяющая их пустошь растаяла в сумерках, Семерхет внезапно замер. Сквозь тяжелую пелену усталости, туманившую взор, он безошибочно узнал мужчину и женщину, что шли впереди, ведя за собой остальных.

— Пахор? — с неверием сорвалось с пересохших губ Семерхета.

Смертельная усталость на мгновение отступила. Сбросив тяжелую маску царственного величия, принц почувствовал, как сердце заполняет искренняя радость, словно среди этих мертвых песков он внезапно обрел давно потерянного брата.

Узнав встречных, караванщик вскинул руки ладонями к небу в почтительном приветствии. Мерит, бесшумно ступавшая за ним, словно покорная тень, низко склонила голову.

— Благородный господин! Да пребудет с вами милость богов, — произнес Пахор. В его голосе звучало глубокое уважение, но во взгляде таилось скрытое знание — он помнил, что перед ним не просто путники. — Поистине, сами Небеса сводят нас вновь на этих гибельных тропах! Мы уж и не чаяли узреть вас в мире живых.

Семерхет ответил на приветствие с подобающей принцу благосклонностью. После ледяного дыхания смерти, что неотступно шло за ними по пятам, вид знакомых лиц казался глотком сладкой воды в иссушенной пустыне. Нехбет, стоявшая рядом, почтительно склонила голову, чувствуя, как безжалостная хватка тревоги на миг ослабляет свою власть над ее сердцем.

И лишь Камен оставался настороженным, холодным. Его цепкий, пронизывающий взор медленно скользнул по фигуре Пахора.

— Да продлятся твои дни в благополучии, Пахор, — ровно произнес жрец. — Но пути вашего каравана лежали в иную сторону. Как же вы оказались здесь до исхода луны?

Начальник каравана приложил огрубевшую ладонь к груди. На его лице, изрезанном ветрами, отразилось лишь спокойное смирение.

— Боги простерли над нами свою милость. Мы достигли цели, совершили выгодный обмен и теперь возвращаемся к своим очагам. Путь предстоит неблизкий, оттого мы и идем налегке, оставив все тяжести позади, — Пахор перевел сочувствующий взгляд на изможденные лица путников. — Но вы... Вы кажетесь бесплотными тенями самих себя. Пыль Та-Дешрет и бессонные ночи выпили ваши силы. Вам нужен отдых, благородные.

Он обернулся и плавно указал туда, где багровый диск солнца уже касался края земли, готовясь погрузиться в царство ночи.

— Там, за изгибом пересохшего русла, приютилось небольшое селение. В нем живут мирные люди. Они дадут вам надежный кров, чистую воду и пищу, дабы вы восстановили силы перед тем, как вновь продолжить свой путь.

— Благодарю тебя, Пахор, — произнес Семерхет, и в голосе принца прозвучала искренняя, не свойственная повелителям признательность. — Твое появление воистину угодно богам. Не стану лукавить: эта дорога оказалась куда суровее, чем мы ожидали, и усталость легла на наши плечи тяжелым камнем.

Караванщик прищурился, глядя на угасающий вдали горизонт, и уголки его огрубевших губ тронула теплая улыбка.

— В землях Та-Дешрет легких троп не бывает, мой господин, — мудро отозвался он. — Лишь недавно моя Мерит вспоминала ту благословенную ночь у костра. Ваши танцы и речи тогда разогнали мрак пустыни и щедро скрасили наш привал.

Услышав свое имя, Мерит не выдержала. Забыв о строгих правилах приличия, она порывисто шагнула вперед и сжала Нехбет в крепких объятиях.

— Девочка моя, — жарко зашептала она, отстраняясь и оглядывая спутницу принца цепким, но бесконечно добрым взглядом. — Надеюсь, эти суровые мужи не обижают тебя? Впрочем, сама вижу, что нет. Ты цветешь, словно лотос на рассвете! Скажи, мои тайные советы пришлись тебе кстати?

Мерит лукаво блеснула глазами и незаметно подмигнула. От этого теплого женского участия на губах Нехбет расцвела искренняя, светлая улыбка. Впервые за долгие, полные тревог дни, ее лицо озарилось беззаботной радостью.

Пока женщины наслаждались мимолетными мгновениями покоя, спокойный, глубокий голос Камена нарушил тишину:

— Мы в неоплатном долгу перед тобой, Пахор. Уже во второй раз ты становишься для нас вестником милости, даруя то надежный приют, то мудрый совет.

Караванщик благодарно склонил голову перед жрецом, но затем его взгляд тревожно метнулся к чернеющим вдали скалам.

— Я бы с великой радостью разделил с вами вечернюю беседу, благородные путники, — со вздохом произнес Пахор, — да только наше время неумолимо утекает сквозь пальцы, подобно сухому песку. Нам нужно поскорее миновать те черные утесы до того, как великая Нут окончательно проглотит солнце.

Караванщик понизил голос, и в нем проскользнула едва уловимая дрожь перед тайнами пустыни.

— Когда на небосводе останется лишь холодная россыпь звезд, в пути будет смертельно опасно. В селении говорят... сегодня грядет Черная Ночь. Время, когда тьма становится густой, словно смола, поглощая даже лунный свет, а пески не прощают ни единой ошибки.

С этими словами он резко обернулся и коротким, властным жестом подал знак своим людям возобновить ход.

— Да не коснется вас дыхание мертвой пустоши, — торжественно произнес Пахор на прощание, прижимая правую руку к груди. — И пусть боги берегут ваши следы во тьме.

Мерит еще раз порывисто обняла Нехбет, прижимая ее к своей груди.

— Да хранят вас боги на ваших путях, — тепло шепнула женщина, заглядывая ей в глаза. — И да найдете вы те ответы, что так отчаянно ищете.

Они расстались там, где стиралась граница между уходящим светом и надвигающимся мраком. Караван Пахора двинулся своим путем, спеша укрыться за изгибом скал.

Вскоре караван растворился в надвигающихся сумерках, а Семерхет, Нехбет и Камен направились туда, куда указывал Пахор.

Когда синие тени стали длинными и густыми, вечерний ветерок донес до путников запахи человеческого жилья: горьковатый аромат дымка от очагов и запах свежей глины. Вдали, сквозь стрекотание первых ночных цикад, послышался мерный, убаюкивающий скрип гончарного круга.

Деревенька и впрямь оказалась крошечной. Скромные глинобитные хижины с крышами из пальмовых листьев жались друг к другу, словно ища защиты от необъятной пустоши. На небольшой утоптаной площади, освещенной теплым золотом костра, сидел убеленный сединами старец. Вокруг него, скрестив ноги на циновках, стайкой сидели дети. Они завороженно ловили каждое слово старика, слушающего древние предания о сотворении мира.

Услышав хруст песка под ногами чужаков, малыши как по команде обернулись. Их глаза в свете огня распахнулись от удивления.

— К нам пожаловали гости, дядя Ити! — звонко воскликнул один из мальчишек, указывая пальцем на высокие, изможденные фигуры путников, выступившие из темноты.

Старец медленно, с достоинством прожитых лет, обернулся. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, как высохшее русло реки, хранило мудрое спокойствие. Внимательный взгляд старческих, но зорких глаз скользнул по царственной осанке Семерхета, напряженным плечам Камена и усталому лицу Нехбет.

— Добро пожаловать к нашему огню, путники, — его голос звучал слегка скрипуче, но на удивление мягко. Старец неспешно поднялся, опираясь на посох. — Откуда вы держите путь? Уже сгущаются сумерки, а в Черную Ночь не следует блуждать под звездами. Долг велит нам приютить вас и разделить с вами лепешку... Лишь бы вы сами не несли с собой опасности в наш тихий дом.

— Мы будем благо... — слова сорвались с их губ в одно мгновение.

И Семерхет, и Камен тут же осеклись. В наступившей тишине, нарушаемой лишь мягким потрескиванием костра, они медленно обернулись друг к другу. В пляшущих отблесках пламени их взгляды встретились, и в этот краткий миг произошло нечто удивительное.

Сейчас, глядя в глаза Камена — те самые, знакомые с детства глаза цвета речного ила, — Семерхет почувствовал, как грудь затопляет светлое, давно забытое тепло. Они снова понимали друг друга без единого слова. Их мысли текли в одном русле, как воды спокойного Нила. Это было приятное, щемящее чувство возвращенного братства: дружба, казалось бы, навсегда погребенная под тяжестью взрослого долга, вновь проросла сквозь камни.

В уголках глаз Камена залегла тихая радость. Он чуть заметно, по-дружески повел плечом и слегка склонил голову, безмолвно уступая Семерхету право говорить первым.

Семерхет понял его жест. На его усталом лице расцвела совершенно искренняя, открытая улыбка — улыбка того самого мальчишки из дворцового сада.Он обернулся к старцу, опирающемуся на посох, и сделал шаг вперед.

— Мы будем благодарны за ваш кров, мудрый Ити, — голос Семерхета звучал мягко, но в нем безошибочно угадывалась врожденная стать. — Меня зовут Семерхет. А это — Камен и Нехбет. Наш путь долог, а сандалии истоптаны, но клянусь, мы не принесем в ваше селение ни раздора, ни опасности.

— Что ж, тем лучше, — старец одобрительно кивнул, опираясь на свой отполированный временем посох. — Идемте, я проведу вас к нашему очагу. Моя невестка, Нофрет, как раз собирает на стол. Сегодня боги послали нам обильную трапезу — в селении гостил большой караван, они ушли совсем недавно, оставив щедрые дары.

— Благодарим тебя, почтенный, — почтительно склонил голову Семерхет. — Мы встречали этих людей на пути. Они-то и поведали нам, что здесь мы сможем преклонить колени и найти безопасный ночлег.

Камен скользнул настороженным взглядом по сторонам. Густые сумерки уже опускались на селение, окрашивая небосвод в цвета спелой инжирной сливы и пепла. Они шли по узким, петляющим улочкам селения. Жилища здесь были простыми, но крепко сбитыми, сложенными из высушенного на солнце нильского кирпича-сырца. Крыши из переплетенных пальмовых листьев и тростника черными силуэтами вырисовывались на фоне угасающего заката.

Ветер приносил из открытых дворов запахи мирной жизни: аромат теплого, только что испеченного на углях хлеба, терпкий дух тлеющего кизяка и свежесть влажной земли. Семерхет шел рядом с Нехбет, мягко поддерживая ее за локоть на неровностях тропы, протоптанной поколениями босых ног. В его прикосновениях читалась тихая, ничем не выданная забота. Камен следовал на шаг позади, привычно замыкая шествие, но даже его плечи, привыкшие к тяжести невидимых битв, немного расслабились в этой обволакивающей тишине.

Старец Ити мерно ступал впереди, неспешно рассказывая о своем доме:

— Наше селение невелико, но всякий путник находит здесь утоление жажды и покой, — его скрипучий голос гармонично вплетался в шелест вечернего ветра. — Нашим укладом правит старейшина. Мы зовем его Хеси. Он не просто следит за порядком, он — великий мастер глины. Его пальцы умеют говорить с землей и водой.

Ити с гордостью выпрямился, насколько позволяла его сгорбленная спина.

— Завтра, когда Ра выведет свою ладью на небосклон, вы сами увидите его творения. Сколько бы торговых людей ни останавливалось у наших колодцев, никто еще не уходил без его сосудов. Кувшины Хеси тонки, как лепестки лотоса, но крепки, как камень. Они поют под пальцами, а вода в них всегда остается холодной, словно поцелуй лунной ночи.

***

Старец Ити привел их к небольшому внутреннему двору, скрытому от холодных ветров высокими глинобитными стенами. Здесь, под навесом из тростника, уже были расстелены свежие циновки из пальмовых листьев, а в центре, на низком деревянном помосте, их ждал щедрый ужин.

— Пусть ночь укроет вас своими крыльями, а сны будут спокойны, как воды Итеру в штиль, — скрипуче, но тепло произнес старец, опираясь на посох. — Вон там, за плетеной перегородкой, Нофрет приготовила для вас ложа из мягкого камыша и чистых льняных тканей. Отдыхайте. А завтра, когда первые лучи Ра озарят край наших земель, я отведу вас к Хеси. Он непременно захочет взглянуть на путников, пришедших из ночи.

Почтительно поклонившись, Ити оставил их одних. Двор погрузился в уютный полумрак, освещаемый лишь пляшущими языками пламени в глиняном очаге да масляным светильником, бросавшим золотистые блики на еду.

После изнурительной дороги и бесконечной усталости этот щедрый стол показался им настоящим раем, даром милосердных богов для измученных путников. Здесь были свежие, еще хранившие жар печи лепешки из полбы, щедро смазанные гусиным жиром. В глубокой расписной миске исходило паром жареное мясо диких уток, приправленное горьковатым луком и семенами кориандра. Рядом лежали горсти сушеных медовых фиников и стоял пузатый кувшин с прохладным хенекет — легким ячменным пивом, сладковатый аромат которого дурманил уставшие головы.

Они опустились на циновки, и на какое-то время единственным звуком во дворе стал хруст отламываемого хлеба. Голод, дремавший в них все это время, проснулся с звериной яростью.

Камен, прислонившись спиной к теплой глиняной стене, сделал глоток хенекет и вполголоса спросил:

— Вы не хотите обсудить то, что происходит?

Нехбет и Семерхет одновременно оторвались от еды. Они переглянулись и посмотрели на Камена настороженно и с такой глубокой, неподъемной усталостью, что слова казались сейчас непосильным трудом.

Семерхет тяжело выдохнул, массируя переносицу, и покачал головой:

— Давай оставим всё это на завтра, Камен, — произнес принц мягко, но твердо. — Для ясных мыслей и тяжелых разговоров мы дождемся нового восхода Ра. А сегодня... сегодня я хочу просто поесть и отдохнуть.

Камен одобрительно кивнул своим спутникам. Он и сам понимал, что сейчас им нужен покой, а не разгадывание тайн. Напряжение, на краткий миг повисшее над столом, рассеялось, уступая место простому человеческому голоду.

Семерхет, отломив кусок лепешки, замер. Его взгляд, лукавый и потеплевший, остановился на Нехбет. Девушка, забыв о своей обычной сдержанности и грации, ела так, словно не видела пищи с прошлого разлива Нила. Она торопливо откусывала теплое утиное мясо, заедая его хлебом, а на ее губах блестел сок от спелых фиников.

Принц не выдержал. Уголок его рта дрогнул, и он тихо фыркнул.

— Клянусь зубами Себека, Нехбет, — протянул Семерхет с нарочитой серьезностью, хотя в его черных глазах плясали смешинки. — Если ты продолжишь в том же духе, я начну бояться за свою жизнь. Ты так набросилась на эту утку, словно готова проглотить целиком священного крокодила вместе с его чешуей. Оставь хоть кости, пощади нас.

Камен, сидевший напротив, подавился глотком пива. Жрец-отступник, на чьем лице редко можно было увидеть что-то, кроме мрачной сосредоточенности, вдруг запрокинул голову и искренне, раскатисто рассмеялся. Этот смех — глубокий, бархатный, без капли тревоги — мгновенно разрушил последние стены напряжения между ними.

— Ты бы смотрел в свою собственную плошку, мой принц, — сквозь смех ответил Камен, указывая куском лепешки на Семерхета. — Пока ты считаешь чужие куски, твое собственное мясо скоро исчезнет в песках. Или ты ждешь, пока я сам его у тебя заберу?

Нехбет замерла с недоеденной лепешкой в руке. Ее глаза сузились. Она попыталась изобразить гордое негодование, но с набитым ртом это выглядело скорее забавно, нежели грозно: щеки девушки округлились, став похожими на два спелых персика, а брови возмущенно поползли вверх. Она сердито засопела, отказываясь проглатывать еду, и лишь метнула в Семерхета сердитый взгляд.

Семерхет не отстранился. Напротив, его лицо смягчилось. Он подался вперед, пересекая разделявшее их пространство, и плавно, почти невесомо, коснулся ее лица. Его длинный, изящный палец мягко ткнул Нехбет в надутую щеку.

— Пш-ш-ш, — тихо выдохнул он, имитируя звук сдувающегося курдюка с водой.

Это было так по-детски глупо, так неожиданно и нежно, что Нехбет не выдержала. Она фыркнула, едва не поперхнувшись, и звонко рассмеялась. Ее смех, чистый, как перезвон серебряных браслетов, взмыл к звездному небу, смешиваясь с низким смехом Камена и тихой, искренней улыбкой Семерхета.

На краткий, бесценный миг под крышей безымянного глинобитного дома не было ни проклятого наследника, ни жреца с темной душой, ни девушки, несущей бремя чужих воспоминаний. Были лишь трое невероятно уставших, но счастливых людей, нашедших друг друга в тяжелое время.

Но когда смех стих, а глиняные миски опустели, тяжесть пережитого дня навалилась на них каменной плитой. Адреналин отступил, уступая место тягучей, обволакивающей сонливости. Глаза Нехбет начали слипаться, а Семерхет все чаще потирал виски, чувствуя, как ноет каждая мышца. Камен, поднявшись первым, лишь молча кивнул в сторону плетеной перегородки.

Они прошли в отведенную им комнату. Запах сухого тростника и свежевыстиранного льна казался слаще любых благовоний. Едва коснувшись мягких циновок и укрывшись легкими тканями, они почти мгновенно провалились в спасительную темноту. За стенами хижины тихо шумел ветер пустыни, а в вышине величаво плыла богиня Нут, рассыпая по черному бархату небес мириады мерцающих звезд. Завтрашний день нес новые тайны, но этой ночью они могли спать спокойно.

Глава 22. Шаг до Истока

«Принц… Ты близок. И выбор твой близок. Не поддайся чувствам…»

Шепот, прокравшийся сквозь вязкую полудрему, звенел в самом черепе.

«Итог свершится во имя жизни».

Голос — властный, резкий, обладающий пугающим гипнотическим магнетизмом — не позволял вырваться из липкой темноты.

«Кто ты?» — мысленно бросил Семерхет во мрак. Что это? Злые игры воспаленного разума или сами Боги решили снизойти до проклятого смертного? Мысли метались в затуманенной голове, не давая ни проснуться до конца, ни провалиться в спасительное забытье.

«Я — твой щит в этой пустыне. Я — твой клинок в бою… Семерхет, нить твоей судьбы изначально плелась для печали, но спасение нашлось, и оно…»

Внезапное прикосновение к плечу оборвало голос на полуслове. Тело сработало быстрее разума: принц резко распахнул глаза, перехватил чужое запястье и сжал его стальной хваткой.

И тут же шумно выдохнул, разжимая пальцы. Перед ним сидела Нехбет. В ее расширенных глазах плескался испуг.

— Прости… Я не хотела тебя пугать, — тихо произнесла она, потирая запястье.

— Ничего, — Семерхет сел, чувствуя, как остатки чарущего сна рассеиваются, словно утренний туман над Нилом. — Просто дурной сон.

Девушка с облегчением выдохнула и тепло улыбнулась:

— Камен уже осмотрел окрестности и успел поговорить со старейшиной. Мы решили не будить тебя слишком рано… Как ты?

Семерхет прислушался к себе и с легким удивлением вскинул брови.

— Все нормально. Как ни странно, я полон сил. И… зверски голоден.

Нехбет тихо рассмеялась, вспомнив вчерашний ужин, и игриво толкнула его локтем в бок:

— Хвала богам, наш принц идет на поправку! Только смотри, с таким аппетитом не начни грызть камни и песок.

Их звонкий, искренний смех, такой редкий и драгоценный в этом путешествии, нарушил утреннюю тишину. В этот момент полог откинулся, и внутрь шагнул Камен. На губах хмурого жреца играла легкая ухмылка.

— Ох, ваше высочество, рад слышать вас в добром здравии, — произнес он, но затем его лицо вновь обрело жреческую серьезность. — Я принес вести. Мы у цели. Исток Итеру совсем рядом.

Смех застрял у Семерхета в горле. Его взгляд мгновенно потяжелел, став мрачнее грозовой тучи. Тепло утра исчезло без следа. Слова из прерванного видения, которые он почти забыл, вдруг ударили в сознание оглушительным громом: «Ты близок. И выбор твой близок. Не поддайся чувствам…»

Семерхет откинул тростниковый полог и шагнул из хижины. Он замер, вдыхая полной грудью. Воздух здесь был совершенно иным: он не обжигал легкие раскаленной пылью и не сушил горло, а дышал неожиданной прохладой, запахом утренней росы и… сырой, размокшей глины.

Сквозь тихий утренний гомон отчетливо пробивался мерный, тяжелый стук — ритмичный, завораживающий, похожий на биение огромного подземного сердца. Семерхет пошел на звук и остановился. У подножия каменистого пригорка, почти сливаясь с отвесной каменной стеной, возвышался исполинский гончарный круг. Массивный, потемневший от времени и влаги, он, казалось, был осью, вокруг которой вращалась вся жизнь этого странного места.

Жизнь в затерянном селении текла удивительно мирно, разительно отличаясь от удушливой роскоши, фальшивых улыбок и вечных интриг дворца в его родном Городе Золотых Песков, чьи стены омывали воды Нила. Здесь не было суеты. Вдалеке мирно блеяли овцы, в воздухе плыл густой аромат свежеиспеченного хлеба, а женщины с кувшинами неспешно шли к колодцам, обмениваясь тихими приветствиями. Этот крошечный островок жизни, спрятанный от безжалостного ока Ра, казался почти нереальным.

— Идем. Тебе нужно поговорить со старейшиной, — голос Камена, прозвучавший чуть резче обычного, выдернул принца из размышлений. — Он изъявил желание познакомиться с тобой.

— Да, непременно, — кивнул Семерхет, отрывая взгляд от гигантского круга. На его губах заиграла легкая, почти мальчишеская улыбка. — Но сразу после этого мы обязаны съесть все, что у них есть. Я ужасно голоден.

Камен покачал головой, и в его темных глазах вспыхнули лукавые искорки.

— Глядя на то, как стремительно к тебе возвращаются силы, я начинаю всерьез опасаться за запасы этих гостеприимных людей, — жрец тихо, бархатисто рассмеялся. — Видя твое самочувствие, я, конечно, безмерно рад, мой принц… но мне уже заранее печально за их пустые амбары.

Пока они неспешно шли по узкой улочке, Семерхет краем глаза заметил Нехбет. Она сидела прямо на земле, в плотном кольце местной детворы. Малыши, активно размахивая руками, наперебой рассказывали ей какие-то невероятные небылицы, а девушка слушала их так внимательно, прикрывая рот ладонью от искреннего удивления, будто внимала величайшим тайнам мироздания.

«Девушка, которая удивляется даже детским выдумкам…» — подумал принц, и в его душе проскользнула теплая, невидимая для посторонних глаз улыбка. Внутри него бушевал странный шторм: леденящий страх ночного сна отчаянно боролся с умиротворением, которое дарило ему это место и то, что сейчас с ним происходило.

Подойдя ближе к жилищу старейшины, они увидели мужчину средних лет. Его темные волосы едва шевелил утренний ветер, а карие глаза таили в себе спокойную мудрость — они были глубокими, словно скрытые заводи Нила. Мужчина сидел за своим гончарным кругом, ловкими, уверенными движениями давая жизнь бесформенной глине. Возле входа в его дом рядами стояли уже готовые кувшины. Они были разными, но каждый казался застывшей песней речной глины и огня: с тонкими горлышками, идеальными изгибами и искусными узорами. Казалось, глина в его руках пела, сохраняя тепло своего творца.

Камен вдруг остановился. Он легонько толкнул Семерхета в плечо и склонился к самому его уху, заговорив едва слышным шепотом:

— На днях мне было видение… Я не хотел говорить раньше времени. Посмотри туда, ко входу в хижину.

Семерхет проследил за его взглядом. Среди множества сосудов отчетливо выделялись три. Один кувшин лежал чуть поодаль, зияя глубоким расколом. Второй стоял прямо, до самых краев наполненный водой. А третий был аккуратно подвешен на крепких веревках над землей.

— Могущественный голос раздался прямо в моем разуме, — продолжал шептать жрец, не сводя с кувшинов завороженного взгляда. — Он сказал, что мы на верном пути. Что глиняный кувшин и хижина ждут нас за горизонтом, и наше спасение уже рядом. И он велел обратить внимание именно на это: один будет расколот, другой наполнен до краев, а третий будет висеть над землей.

Камен выдохнул и посмотрел на принца уже мягче:

— Мы нашли это место. А значит, и Исток совсем рядом. Вот видишь, твоя Ка здесь спокойна, тебе становится лучше. Я еще до конца не понимаю, что это за место, но я точно знаю одно: оно спокойное.

Их тихий шепот внезапно разрезал чужой голос — резкий, отрезвляющий, похожий на звон расколовшегося надвое сухого кувшина.

— О нашем селении слагают легенды, — произнес мужчина, не останавливая вращение круга и не поднимая глаз. — Говорят, что мы первыми ловим в ладони золотые лучи Ра, когда он выплывает из тьмы, и последними храним тепло его ладьи, когда он уходит за горизонт. Мы стоим на самом пороге дня и ночи.

Гончар наконец остановил круг, вытер влажные, измазанные глиной руки о ткань на коленях и поднял на гостей свои глубокие карие глаза.

— Меня зовут Хеси. Люди, нашедшие здесь покой, выбрали меня старейшиной. С каждым новым вздохом рассвета мы встаем и трудимся. Наши кувшины имеют великую ценность… но не из-за глины, а из-за того, что в них вложено. Вчера Ити рассказал мне о трех путниках, пришедших под покровом мрака. Я велел не тревожить вас, вам нужен был покой. Как вам наше селение? Пришлась ли по вкусу еда и мягок ли был ночлег?

— Благодарю тебя, почтенный Хеси, — учтиво склонил голову Семерхет, делая шаг вперед. — Да, ты прав, мы пришли из далеких земель, чтобы…

— В поисках истины, не так ли? — неожиданно перебил его старейшина. Голос его стал тише, утратив прежнюю резкость. — Мне уже поведал об этом твой друг. Жрец Камен нашел меня на рассвете, пока ты спал. Я знаю, кто ты. Принц с далеких земель, ищущий Исток Итеру, чтобы снять с себя проклятие.

Хеси замолчал. Его взгляд скользнул мимо мужчин, устремившись вдаль, туда, где в кругу детей сидела Нехбет, весело смеясь. В глубоких глазах старейшины плеснулась вековая, тяжелая грусть.

— Мне знакома эта легенда, принц… — тихо проронил гончар, не отрывая взгляда от беззаботно улыбающейся девушки. — Но помнишь ли ты финал? Ценой исцеления станет чья-то жизнь.

Камен и Семерхет проследили за его взглядом. И в тот же миг грудь принца сдавило, точно кольцами мертвой змеи. Семерхет судорожно выдохнул и невольно схватился за сердце. Боль — острая, почти физическая, перемешанная с щемящей тоской, — ударила изнутри так сильно, что ему на мгновение стало трудно дышать.

Отдать её? Девушку, которая стала неразрывной частью их тяжелого пути...стала совсем родной? Как так? Когда это успело произойти?»— мысли лихорадочно бились в голове Семерхета, а сознание наотрез отказывалось принимать эту жестокую правду.

— Это больно и печально, — эхом отозвался Хеси, словно прочитав мысли принца. — Но не забывай: выбор есть всегда.

Старейшина тяжело поднялся на ноги, отряхивая тунику.

— Отложим эти беседы на потом. Сегодня мне нужна помощь, крепкие мужские руки. Мы возводим новые тростниковые навесы и глинобитное хранилище для припасов. Время у вас есть. Вашей платой за работу станет проход к Истоку. Он скрыт среди скал, и дорогу туда знаю только я.

Семерхет медленно отнял руку от груди. Невидимые кольца змеи всё ещё безжалостно сдавливали ребра, но на смену растерянности начала приходить упрямая, почти яростная решимость. «Выбор есть всегда», — эхом бились в голове слова старейшины. И принц уже знал свой выбор. Он найдет Исток, но не позволит пророчеству забрать жизнь Нехбет.

Он опустил взгляд на свои ладони. Гладкая кожа, длинные пальцы — руки наследника престола, привыкшие держать символы власти и отдавать приказы, но никак не месить тяжелую сырую землю. Затем он перевел твердый взгляд на Хеси.

— Это равноценный обмен, почтенный Хеси, — голос Семерхета звучал ровно и непреклонно. — Для нас будет честью помочь вам.

— Не переживайте, Хеси, — подбадривающе добавил Камен. Уж для него-то, бывшего отшельника, физический труд никогда не был пугающим. — Мы не боимся тяжелого труда. Мы отдадим этой земле всю свою силу, и дело будет сделано на совесть.

Старейшина удовлетворенно хмыкнул, в уголках его глаз залегли добрые морщинки.

— Идите к роднику, там мужи уже рубят стебли. А глину найдете там, где месят ил для кирпичей.

Хеси развернулся и неспешно пошел прочь. А к ним, заметив, что разговор окончен, уже спешила Нехбет. Она легко ступала по прохладной от утренней тени земле, её лицо светилось искренней, беззаботной улыбкой, а в руках она бережно сжимала крошечную глиняную птичку — видимо, подарок местной детворы.

— О чем вы говорили со старейшиной? — спросила она, подходя ближе. В её ясных глазах плясали солнечные лучи. Она окинула взглядом напряженные лица мужчин, и её улыбка немного померкла. — Что-то случилось? Вы выглядите так, словно встретили бога смерти.

Семерхет заставил себя улыбнуться. Ему стоило огромных усилий смотреть на нее так же, как прежде, зная, какая тень над ней нависла.

— Ничего дурного, — мягко ответил Семерхет, заставляя свой голос звучать ровно. — Просто старейшина Хеси знает цену своему гостеприимству. В обмен на путь к Истоку нам с Каменом предстоит познать тяжесть сырой земли. Мы будем возводить новое хранилище.

Нехбет удивленно моргнула. Тень тревоги, мелькнувшая было на её лице, растаяла, уступив место искренней, согревающей улыбке, что была светлее самого полуденного солнца Ра. В её глазах, ясных и глубоких, отразилось бездонное небо.

— Мы дошли до Истока… — выдохнула она, и в её голосе зазвенела чистая, неподдельная радость. Она прижала глиняную птичку к груди. — Великие боги милостивы! Ты будешь спасен, мой принц.

У Семерхета болезненно сжалось сердце от этого полного надежды взгляда. Он едва заметно стиснул челюсти, борясь с желанием отвести глаза, но тут на выручку пришел Камен.

На обветренном лице жреца заиграла лукавая, теплая ухмылка.

— Тише, тише, не спеши возносить хвалы небесам, — добродушно сказал жрец, перебивая её восторги. — Чтобы наследник престола дожил до своего спасения, тебе придется взять на себя самое важное дело. Найди-ка нам еды. А то, клянусь водами Итеру, утроба нашего принца урчит так свирепо, что этот раскат, верно, слышен даже в Мертвых землях на западе.

Семерхет изумленно вскинул брови от такой наглости друга, но уголки его губ сами собой дрогнули в улыбке. Напряжение, висевшее в горячем утреннем воздухе, лопнуло, как натянутая струна.

Щеки Нехбет вспыхнули нежным персиковым румянцем, но глаза лукаво блеснули. Легкий утренний ветер шевельнул её русые волосы, высекая из светлых прядей теплые золотистые искры. Ветер принес запах цветущего лотоса и сладковатый аромат свежеиспеченного хлеба от деревенских печей.

— Ступайте к своей глине, — со звонким смехом ответила она, гордо вздернув изящный подбородок. — И не тревожьтесь. Клянусь, мой принц и мудрый жрец, я не позволю вам пасть от голода прежде, чем вы выстроите старейшине его хранилище!

Солнце безжалостно палило с зенита. В низине, где из-под камней пробивался маленький прозрачный родник, воздух дрожал от зноя. Грубые тростниковые навесы отбрасывали на землю рябую спасительную тень, но от жары не спасали — вокруг густо пахло мокрой глиной, прелой соломой и человеческим потом.

Работа над хранилищем кипела. Семерхет не стал сбрасывать льняные одежды, и теперь они покрылись тяжелыми влажными пятнами грязи. Его светлая, не тронутая грубым загаром кожа блестела от пота, а темные волосы непослушными прядями облепили высокий лоб. Наравне с простыми мужами принц яростно месил ногами черную землю, смешивая ее с рубленой соломой и водой из родника. Глина чавкала, повисала на ногах тяжелыми медными оковами, требуя всей силы тела.

В отличие от тяжело дышавших рабочих, его друг был пугающе безмятежен. Семерхет прищурился. Руки Камена плели в воздухе плавный, едва заметный узор — он почти не касался тяжелой массы, но глина под его ладонями сама сворачивалась в идеальные комья. Влажный ил покорно перетекал в деревянные формы для кирпичей, повинуясь древней силе, а не мускулам.

Губы Семерхета дрогнули в усмешке. Он тяжело зашагал к жрецу, увязая ногами в жиже.

— А я смотрю, друг мой, — с лукавой хрипотцой произнес принц, склонившись ближе, — ты решил вплести в эту грязь свой дар? Древняя хека вместо мозолей?

Камен вскинул глаза, но ответить не успел. Семерхет издал короткий предупреждающий шип. Приложив испачканный палец к губам, принц выразительно скосил глаза на согбенные спины мужей. Тайна жреца должна была остаться лишь между ними.

Камен беззвучно рассмеялся. Широкая, непривычно светлая улыбка преобразила его суровое лицо, стерев с него все тени. Он плавно повел плечами, и очередная глыба земли мягко легла в форму.

— Каждому свое, мой принц, — бархатисто отозвался жрец, не прерывая своей невидимой ворожбы. — Тебе достался звон медного кинжала и тяжесть разящего копья. А мне — покорный ветер и дыхание Бездны.

Семерхет упер грязные руки в бока, с изумлением разглядывая друга.

— У тебя сегодня на диво светлое лицо, — хмыкнул принц. — Куда делась твоя грозовая хмурость? Уж не сам ли яростный Сет влил в тебя свою силу, что каторга тебе в радость? Или ты откопал в этой грязи коготь Черного Шакала, и Анубис пообещал не забирать тебя на Запад, раз ты так сияешь?

Улыбка Камена дрогнула, став мягче и серьезнее. Он посмотрел поверх тростниковых крыш, туда, куда уводил горизонт.

— Нет, — его голос упал до шепота. — Я просто… чувствую здесь покой. И…

Он оборвал фразу на полувздохе. Что-то глубокое, затаенное метнулось в его темных глазах, но жрец тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Мне о многом нужно поведать тебе, Семерхет, — тихо добавил он. — Но не сейчас. Сперва мы должны закончить с этой глиной.. А потом… — в его взгляде вновь вспыхнули лукавые искры. — А потом мы пойдем искать ту еду, запах которой сводит меня с ума с самого рассвета.

День неумолимо клонился к закату. Великая золотая ладья бога Ра, завершая свой небесный путь, плавно скользила к западному горизонту, готовясь спуститься в царство теней. Небо над иссушенной долиной вспыхнуло — но не привычным кровавым золотом, а нежным, пугающе-прекрасным розовым цветом. Никто из мужей не помнил такого мягкого, разлитого по облакам перламутрового сияния.

Камен перевернул деревянную форму, и с тихим, влажным чавканьем на выжженную землю лег последний сырой кирпич.

Перед ними тянулись ровные ряды влажных серых прямоугольников. Теперь безжалостному солнцу предстояло высушить их до твердости камня, чтобы уже завтра можно было начать возводить стены нового хранилища.

Работа на сегодня была окончена.

Усталость навалилась разом, придавив людей к земле. Рабочие, больше не сдерживаясь, падали прямо в сухую пыль, тяжело и хрипло втягивая воздух пересохшими ртами. Семерхет стоял, ссутулившись и тяжело опершись измазанными руками о колени. Влажная глина на его теле подсохла, стягивая кожу зудящей, жесткой коркой, а в плечах гуляла тупая, ноющая боль. Даже Камен, черпавший силы в неведомых глубинах, выглядел совершенно изможденным: руки безвольно повисли вдоль тела, а на дне темных глаз плескалась бездонная усталость.

Ветер переменился. Из глубины селения, где в сизых сумерках уже весело плясали золотистые языки костров, потянуло густым, дурманящим ароматом. Запах свежеиспеченных на горячих камнях ячменных лепешек смешивался с духом печеного чеснока и жарящейся на углях рыбы. Этот запах сводил с ума, дразнил пустые желудки и обещал долгожданный покой.

Семерхет с трудом разогнул спину, со стоном хрустнув позвонками, и стер со лба въедливую пыль.

— Ну вот и всё, друг мой, — хрипло выдохнул принц, окидывая взглядом ряды готовых кирпичей. Уголки его губ поползли вверх. — Мы закончили. Завтра начнем строить. А сейчас можно и…

Его слова разорвал резкий, оглушительный треск.

Со стороны селения, откуда только что веяло уютом, донесся звук бьющейся глины — словно огромный кувшин для воды с нечеловеческой силой швырнули о камни.

И сразу за ним, безжалостно раскалывая розовую, умиротворенную тишину вечера, раздался крик.

Женский, пронзительный, полный ледяного, звериного ужаса.

Крик Нехбет.