Колыбель абсурда

Глава 1

Я резко села в кровати. Не вскрикнула, не заплакала. Только судорожно вздохнула, пытаясь окончательно вынырнуть из сна.

В висках пульсировало и болью отдавалось чуть ниже затылка, порождая шум в ушах. Такой противный, негромкий. Я хотела открыть глаза, но боялась. Казалось, что все еще сплю, потому что ощущение холодных рук, сдавливающих горло, никак не ослабевало. Оно проникало под кожу. Парализовало. Доводило до тихой паники, а я не могла даже пошевелить губами. Эта липкая паутина. Навязчивый морок. Снова и снова...

В сознание вспыхнул четкий образ девушки. Длинные, влажные от моросящего дождя, черные пряди ее волос падали мне на лицо. Но я не пыталась отмахнуться. Даже не ощущала их касаний, как и того, что моя одежда пропиталась грязью из лужи, в которой я лежала. Мне едва хватало сил, чтоб озябшими пальцами правой руки пытаться нащупать возле себя хоть что-нибудь тверже мерзлых комьев земли, перемешанных со снегом. Я больше не пыталась вырваться. Бесполезно. Даже судорожные потуги вдохнуть были всего лишь срабатывающим инстинктом. Смаргиваемые слезы непроизвольно катились из глаз. Интуитивно я уже все понимала. Шансов не оставалось. Поэтому страх наконец-то заполнил меня целиком. До тошноты. Сердце билось настолько быстро, что мне начало мерещится будто бы еще секунда, и оно разорвется. И меня вывернет наружу его ошмётками.

Мир кренился. Искажался, делаясь странным. Воздух ощущался некой субстанцией, чуть более плотной, чем обычно. Он окутывал тяжелеющее безвольное тело, а звуки лились сквозь все происходящее серым цветом. Пахло весной и... Кровью. И я падала. Прямо в пучину по-кошачьи зеленых глаз девушки. Этот взгляд как-то странно, словно бы тактильно схватывал меня под ребра, как рыбу пальцами за жабры. И волоком тащил куда-то, сквозь сон. Обратно в тот день, когда...

— Оливия, ты слышишь меня? Проснись. — спокойный слегла хрипловатый полушёпот. Он мгновенно прогнал наваждение, которое как змея скользнуло в сумрак подсознания. И я внезапно почувствовала, что сижу, дрожа и комкая в ладони край одеяла. Чьи-то руки сжимали мои плечи, но не до боли, а бережно, с некой опаской. Это немного привело меня в чувства, но не до конца. Лишь когда сидевший напротив человек, ласково, но все же чуть требовательно повторил: "Оливия, проснись", — я, будто повинуясь приказу, открыла глаза.

Передо мной на краю кровати сидел мужчина лет тридцати. На нем был идеально выглаженный белоснежный халат, который в ночи приобретал серебристо-голубой оттенок, предавая лицу молодого врача еще больше бледности. И может из-за этого или же все-таки из-за того, что на глазах скопилось немного слез, мне почудилось невероятное. Будто бы не обычный человек сейчас сжимает мои плечи, а самый, что ни на есть настоящий, ангел. Я моргнула, не веря своим глазам. Но видение не рассеялось. Тогда я перевела взгляд, дабы поверить, проверив, что все это явь.

Небольшой лазарет на десять двухъярусных кроватей тонул в полумраке. Лишь маленький пяточек вокруг стоящего у окна письменного стола, был освещен теплым светом настольной лампы. Предметы отбрасывали на пол косые тени, которые, расширяясь, переползали по однотонным обоям к потолку. Кровать моя располагалась у стены рядом с дверью. Поэтому я с легкостью могла увидеть стопки бумаг, выложенные из старого шкафа, снесенного еще вечером на свалку. Они захламили часть подоконника и пространство под ним. А несколько громоздких кип ютилось даже у боковины письменного стола, наваливаясь друг на друга и грозясь вот-вот упасть. Верхние листы бумажных пирамид чуть подрагивали от легкого майского ветерка, проскальзывающего через пространство между приоткрытой створкой и остальной оконной рамой. Короткий полупрозрачный тюль при этом тоже чуть трепетал, подобно нежному крылышку стрекозы.

Но все вокруг еще продолжало видеться мне каким-то ускользающим, мутным, хотя и неестественно красочным. Поэтому я снова моргнула. А потом еще... И еще. Несколько слезинок скатилось по щекам. Я смахнула их ладонью. И тут мир наконец-то обрёл четкость. А после ожил звуками, вихрем ворвавшимися в сознание.

Вот мягко затикали круглые настенные часы, висящие над дверью. Марси, мирно спящий на втором ярусе кровати, стоящей у смежной стены, внезапно всхрапнул и, то ли что-то буркнув, то ли мурлыкнув, зарылся носом в подушку, попутно натянув одеяло чуть ли не до самой макушки. Сверху, прямо у меня над головой, раздался сдавленный кашель Миранды. Зашуршало одеяло. Видимо, девочка повернулась со спины на бок. А за окном тем временем стрекотал одинокий сонный сверчок. И поезд, уносящийся вдаль, издал гудок. Стук его колёс медленно стихал. А после, и вовсе, слился с шелестом листвы.

Я вновь перевела взгляд на мужчину и с удивлением заметила, что его светло-голубые глаза чуть слезились от долгого перебирания бумаг в полутьме и недосыпа, пара тёмных прядей падало на лоб, а ворот рубашки, виднеющийся из-под халата, лежал настолько неровно, что его хотелось поправить. Обычный, уставший человек. Ореол волшебства бесследно пропал. И от этого стало так досадно, что я, неожиданно даже для самой себя, выдохнула:

— А Миранда говорила, что ты — ангел смерти.

Врач даже бровью не повел от изумления. Напротив. Он оставался таким же серьезным, как и всегда, лишь с искренним интересном, уточнил:

— А ты как думаешь, похож я на него?

— Не очень, если честно. Хотя жаль, ведь тогда...

Я не договорила. Внезапно нахлынувшая волна отчаянья и ненависти к себе обрушилась с такой силой, что мне не хватило ни слов, ни дыхания. Губы предательски задрожали, и я не в силах совладать с эмоциями, горько разрыдалась, пряча лицо в ладонях. Так горько, насколько только способен ребенок, винящий себя во всех смертных грехах.

Мужчина ласково приобнял меня и похлопал по спине. Молча. И от этого понимающего жеста, все чувства, которые я замачивала, вырвались наружу. Точно ураган, сметающий все на своем пути. Боль, страх и вина обращались в слезы и катились по щекам. Мне было стыдно, но я никак не могла их унять, всхлипывая и робко утыкаясь лбом в плечо врача.

Сначала я плакала всласть. Нет, даже рыдала. Глотая слезы с каждым вдохом. Давясь рвущимся из горла то ли криком, то ли стоном. Я упивалась своим горем, желая чтоб оно наконец-то покинуло меня. Вырвалось птицей из грудной клетки и унеслось в небо. Вместе с воспоминаниями. Вместе со всем, что происходило тогда с миром. Навсегда. Рыдала до хрипоты, до боли в солнечном сплетение, до полного опустошения.

И лишь когда слез больше не стало, то я вдруг почувствовала, что от мужчины пахнет лекарствами и сушёными травами. А еще ранней весной, когда солнце начинает пригревать и по подоконнику стучит капель. И от этого запаха понемногу становилось как-то теплее на душе. Я слушала ровное дыхание мужчины, и неосознанное пыталась уловить его, повторить. Сначала бурлящие эмоции не давали этого сделать, но потом я постепенно начала успокаиваться.

Море чувств в душе перестало штормить. Лишь изредка еще всколыхнулось пенистыми волнами всхлипов. А потом и вовсе улеглось, погребая на дне все невзгоды. И на поверхности остались только умиротворение и благодарность. Я хоть и нехотя, но отстранилась от мужчины. Утерла остатки слез ладонью. Врач смотрел на меня все так же серьезно, вдумчиво, с некой толикой волнения.

В нашем небольшом интернате, на самом деле, не существовало такого ребенка, который бы не любил этого доброго и заботливого человека. Мальчишки старались брать с него пример, а большинство девчонок, конечно, в тайне были влюблены. Марси же и вовсе всюду и всегда таскался за мужчиной и называл своим дядей. Так что за то, что сейчас меня приободрял и обнимал всеобщий любимец, можно было нехило так отхватить плевков и тычков от некоторых личностей. Если, конечно, до них дошла бы эта информация. Потому я еще больше смутилась и сжалась.

Мужчина же не понял истинную причину моего поведения. Он скорее решил, что я все еще переживаю из-за кошмара, потому уточнил:

— Тебе хоть немного лучше?

Я робко кивнула.

— Хорошо. Я знаю, что ты не захочешь сейчас рассказать мне о том, что тебе приснилось. Но может позже? В любом случае, я всегда готов тебя выслушать.

— Ладно. - тихо выдохнула я.

— Вот и замечательно. А сейчас приготовлю-ка тебе успокоительный отвар.

С этими словами мужчина хотел подняться, когда кто-то постучал и не дожидаясь ответа приоткрыл дверь.

В проем просунул голову заспанный, щурящийся от яркого коридорного света, Лис. Выражение лица мальчика очень хорошо передавало все его внутреннее недовольство. А короткие взъерошенные волосы пшеничного цвета предавали еще больше неряшливости всему образу.

— Люций. - позвал он, — Там наш Шалтай-Балтай свалился.

— Опять? - удивлённо откликнулся мужчина, вскакивая с края кровати. - И сильно расшибся?

Мальчик пожал плечами, сунув руки в карманы клетчатой серой пижамы. Люций взял заранее выставленный возле выхода врачебный чемоданчик, негромко подытоживая:

— Вот как чувствовал. — после чего обратился ко мне. — Я скоро, не переживай.

Я вновь лишь смущенно кивнула.

Врач последовал за Лисом, расспрашивая того о чем-то. Но о чем, я уже не расслышала.

И как только Люц прикрыл за собой дверь, как с верхнего яруса, по пояс, вниз головой тут же свесилась Миранда, возмущенно воскликнув:

— Оливия, елки-палки, ты вот зачем это сказала?

Я озадаченно взглянула на подругу. Раскрасневшаяся, отдувающая лезущую в глаза русую челку, она показалась мне слегка раздосадованной. Но я не совсем понимала чем, поэтому решила аккуратно уточнить:

— Что именно?

— Ну про ангела смерти. Теперь Люц будет думать, что я какая-нибудь сплетница.

— Не какая-нибудь, а самая настоящая. — раздался голос с той же кровати, на которой мирно посапывал Марси, только с первого ее яруса.

Мы с Мирандой вздрогнули и обе посмотрели на вмешавшегося в наш разговор.

Им был мальчишка по имени Энри. Черноглазый, смуглый, худой, хмурый, с копной иссиня-черных спутанных волос на голове. Он слегка смахивал одновременно и на вороненка, и на цыганенка. Многие считали его странным. Скорее всего потому, что Энри больше любил проводить время в компании книг, а не людей. Или потому что иногда он отрывал взгляд от страниц толстенного тома, выпрямился, словно во что-то вслушиваясь, и очень задумчиво произносил в пустоту какую-нибудь фразу на латыни, после чего вновь погружаясь в чтение.

Кстати, и в лазарет Энри попал по довольно дурацкой причине. Директор интерната в один прекрасный день решил, что мальчик как-то неадекватно переживает утрату отца. А именно не впадает в депрессию, не заливается слезами и, о, ужас, даже способен довольно хорошо есть и спать. Явно же безумец. В общем, так и прохлаждался Энри здесь уже третью неделю, попутно напуская на себя еще больший ореол загадочности.

А еще о семье мальчика ходили всякие глупые байки. Поговаривали, что все мужчины его рода были прокляты, и потому от них стоило держаться подальше. Но толком никто и ничего, конечно же не знал.

Однажды я решилась было спросить про проклятие у самого мальчика. Но потом посчитала такой вопрос очень уж личным, и, почувствовав себя неловко, передумала. На самом деле, я не боялась Энри. Напротив. Я бы хотела с ним подружиться, но никак не знала с чего начать разговор. Как подступиться. Он казался мне жутко умным и интересным. Эдаким начинающим городским сумасшедшим. А еще одиноким. И грустным. Очень грустным. И вокруг него всегда густилась тьма. Я не видела ее, но чувствовала.

Именно поэтому, когда мальчик внезапно вмешался в наш с Мирандой разговор — это оказалось неожиданностью. Я даже на секунду растерялась. А вот подруга, наоборот:

— Не какая-нибудь, а самая настоящая, бе-бе-бе, — скорчив рожицу, выражающую важность и заумность, передразнила Энри девочка. Но, видимо, совсем забыла что больна и закашлялась.

Мальчик только тяжко вздохнул, предосудительно цокнул и, сев в кровати, вытащил из-под подушки учебник по естествознанию. Делая вид словно читает, он все-таки изредка посматривал на Миранду. Та же в свою очередь, прокашлявшись, утерла выступившие на глаза слезы. А после, как ни в чем ни бывало, облокотившись на край кровати и подперев подбородок ладошками, она вздохнула и мечтательно проговорила:

— А все-таки Люц такой милашка. Вот когда я вырасту и стану известной фотомоделью, то выйду за него замуж.

Энри, скрываясь за книгой, негромко фыркнул, видимо, пытаясь скрыть смешок. Я тоже непроизвольно улыбнулась. Но абсолютно без каких-либо злых мыслей. Меня искренни умиляли открытость и уверенность в себе, которыми обладала подруга.

Но Миранда не обратила никакого внимания ни на меня, ни на Энри, а только продолжила, развивать свои прекрасные фантазии:

— А еще у нас будет коттедж у лесного озера. Карета для прогулок как в кино. И много пони. Да. Думаю, лет через десять. Люцу как раз будет всего лишь...

— Две тысячи восемьсот тридцать восемь лет. - внезапно как ни в чем ни бывало перебил девочку Энри.

— Чего?

Мальчик отложил книгу и пояснил:

— Ну через десять лет Люцу будет две тысячи восемьсот тридцать восемь лет.

Миранда озадачено взглянула на меня. Я тоже ничего не понимала, потому лишь пожала плечами в ответ. Видя нашу реакцию, Энри в очередной раз состроил недовольную гримасу, словно его заставляют объяснять и без того всем известные факты, и принялся рассказывать:

— В общем, Люций Альмсторн Фолл родился в двадцать седьмом году до Новой Эры. И, соответственно, участвовал в Священной Войне. Был там врачом, и, кстати, спал немало жизней. За что Всевышний наградил его даром вечной молодости. — важно изрек он, но потом очень тихо добавил уже от себя. — Хотя по мне это не дар вовсе, а проклятие.

— Да ты гонишь. - воскликнула Миранда, решив, что мальчик решил ее обвести вокруг пальца.

Но Энри оставался все таким же серьезным:

— Можешь сама потом прочитать, если не веришь. Учебник Древней истории. Четвертый параграф. Хотя, ты и абзаца, наверное, не осилишь там. Ничего же кроме журнала мод и в руках не держала.

— Не выпендривайся, а то выйду замуж за тебя. И каждый день до конца жизни буду надоедать дурацкими вопросами.

— Упаси меня Всевышний. — фыркнул мальчик, вновь взяв в руки книгу и раскрыв ее.

Девочка рассмеялась. От всей души. По-доброму.

Миранда вообще была незлобивым человеком. Возможно, порой, она могла что-нибудь ляпнуть, не подумав. Но скорее от распирающих ее эмоций и любопытства. Да, болтушка. Да, сплетница. Да, избалованная дочь вечно занятого отца-одиночки, который занимал высокую чиновничью должность. Но подруга никогда не позволяла себе намеренно оскорблять, унижать или высмеивать кого-либо. Напротив, чуткость и забота этой хрупкой, но смелой девочки, каждый раз покоряли меня, заставляя восхищаться. Светлая, понимающая, справедливая. И Энри ошибался: Миранда была легкомысленна, согласна. Но отнюдь не глупа. В ней скрывалось гораздо больше знаний, чувств и качеств, чем казалось на первый взгляд. Я знала это. Как и то, что придет время, и подруга удивит этот мир.

А пока Миранда так заразительно смеялась, невзирая на покашливания, что я сама начала похихикивать. Даже Энри еще больше спрятался за книгой, видимо, чтобы не поддаться веселью девочки. Но именно в этот момент на втором ярусе кровати мальчишки послышалось недовольное бурчание. Подруга резко притихла, зажав рот и нос ладонями. Я насторожилась замерев. А Энри взглянул наверх, словно бы мог что-то там разглядеть. В лазарете воцарилось напряженное молчание. Но было поздно. Марси откинул одеяло и сел в кровати. Глаза его были закрыты, на рысьей мордашке с человеческими чертами застыло спокойное выражение, но уши на макушке навострились. Мальчик замер так на несколько секунд. Но, видимо, не услышав ничего, кроме тиканья настенных часов, почесал нос, чихнул и, потянув на себя одеяло, рухнул обратно на подушку. Повернувшись на бок и свесив с края руку, похожую на кошачью лапу, Марси умиротворенно пробормотал: "Слоники" — и засопел.

Мы втроем облегченно выдохнули. Одному Всевышнему было известно, что бы могло приключиться, если бы сейчас, в преддверии полнолуния, смех Миранды все-таки потревожил сон этого чудесного малыша. В первую ночь прибывания в интернате Марси расцарапал дверь комнаты Люца, в которой тот закрыл мальчика. И не потому что Марси впал в ярость или отчаянье. Просто тогда он проснулся от кошмара не человеком, а сущностью... Но сегодня, кажется, нам повезло.

Энри уж было открыл рот, чтоб упрекнуть Миранду, но внезапно передумал. Спешно сунув учебник под подушку, он юркнул под одеяло и как раз вовремя притворился спящим. Дверь внезапно открылась. В лазарет вошел Люц, а вместе с ним заплаканный мальчишка. На лбу у последнего красовалась здоровенная шишка, а подбородок был заклеен медицинским широким пластырем. Помимо этого на его лице еще не зажили старые царапины.

Увидев друга, Миранда даже забыла, что по идеи должна спать, и, всплеснув руками, выпалила полушепотом, видимо, боясь своей эмоциональностью вновь потревожить Марси:

— Айлес, батюшки! Да как тебя опять угораздило?

Мальчик виновато потупил взор, почесал задумчиво затылок и лишь пожал плечами в ответ. Люций же легонько подтолкнул того в спину, поясняя:

— Устраивайся. Сегодня переночуешь здесь от греха подальше. — после чего сурово взглянул на Миранду. Правда, в его голосе не чувствовалось ни нотки возмущения. — А вы, барышня, почему не спите?

Подруга на секунду растерялась, но тут же смекнула. Девочка деланно покашляла в кулак, невинно заявив:

— Да горло что-то опять воспалилось.

— Хитрость у тебя воспалилась, а не горло. Живо спать.

Миранда плюхнулась на подушку, похихикивая. Люц только покачал головой, а потом взглянул на меня:

— Ну как ты?

Я смущенно промямлила, краснея:

— Вроде ничего.

— Это хорошо. Сейчас сделаю обещанный отвар.

После этих слов мужчина довел Айлеса до его койко-места, ибо мальчик сильно прихрамывал и, скорее всего, не мог передвигаться без поддержки. А затем ушел куда-то вглубь лазарета. И как только врач скрылся из виду, Миранда вновь свесилась со своего яруса:

— Слушай, Лив. Я сегодня застала Люция за разговором, и, похоже, он придумал, как помочь тебе с кошмарами.

Мурашки побежали по спине. Я почти уже и забыла почему нахожусь в лазарете и не могу спокойно спать по ночам. Отвлеклась на забавный разговор подруги с Энри. Но теперь страх медленно выползал из глубины души. К нему прибавилась еще и невесть чем вызванная тревога. Стало зябко и неуютно. Я в отчаянье взглянула на Миранду, словно та могла вселить в меня надежду и пробормотала:

— А если все-таки...

— Даже не думай. - перебила меня девочка. В ее серых глазах читалось столько надежды, что невозможно было не поверить вместе с ней в те слова, что говорила подруга. — Все будет хорошо. Я просто уверена в этом.

Я кивнула, решив, что тоже должна изо всем сил верить в лучшее. Ведь выход всегда есть. Надо только искать, пробовать и не сдаваться. Но мрачные мысли все равно не покидали меня до конца, порождая сомнения...

На следующее утро Люций усадил меня напротив себя и, пытаясь сохранять спокойное выражение лица, заявил:

— В общем, ты умная девочка. Поэтому я прошу отнестись к ситуации со всей серьезностью. Директор нашего интерната Господин Томпс пригласил из столицы психиатра.

Я чувствовала, что мужчина немного нервничает, поэтому уточнила :

— Это же хорошо, верно? Он поможет мне.

— Понимаешь. — Люций встал с места и подошел к окну. Заложив руки на спину, он о чем-то подумал пару секунд, словно бы пытаясь найти менее пугающие слова и продолжил. — Интуиция и жизненный опыт подсказывают мне, что все совсем не так радужно. Твоё состояние всего лишь повод.

Я впервые слышала как дрогнул голос врача. Это отозвалось во мне волнением. Если даже Люц не мог скрыть своих эмоций, значит, дела, действительно, были плохи. Но несмотря на поднимающуюся в душе тревогу, я все же хотела знать правду:

— Для чего?

— Чтобы переманить на свою сторону, подчинить, использовать в собственных интересах. - в этот момент мне показалось, что Люций говорил не со мной, а высказывал вслух те мысли, что его тревожили. — Нет, увезти тебя отсюда я не могу. Это только усугубит ситуацию. Обмануть профессионала тоже не выйдет. Значит, надо действовать на опережение. Да, это единственный выход. Хотя, может и не помочь, но...

Дальше мужчина и вовсе неразборчиво забубнил себе под нос. Мне же только и оставалось, что смотреть на то, как он чуть сгорбившись, то сжимая, то разжимая левую руку в кулак, пристально глядел куда-то вдаль. И с каждой секундой мне становилось все больше и больше не по себе. Поэтому, когда Люц наконец-то повернул голову в мою сторону, я вздрогнула и замерла.

— Сделаем так. — решительно заявил мужчина, вновь садясь напротив меня. — Мы заберем твою память. Скроем ее на время.

Я непонимающе вытаращила на Люца глаза, впервые услышав о подобном:

— Это как сдать багаж к камеру хранения?

— Что-то вроде того.

— А зачем?

— Чтобы Господин Томпс отменил визит психиатра и успокоился. К тому же это должно помочь с твоими кошмарами.

Я задумалась. С одной стороны мне хотелось спать спокойно, а не вскакивать посреди ночи в слезах, задыхаясь от неприятных ощущений, воспоминаний и чувства вины. К тому же, перспектива оказаться наедине с каким-то незнакомым человеком, желающим влепить диагноз и увезти на сомнительное лечение, не прельщала. Хотя, с другой стороны, "скрыть память" звучало как-то непонятно, от того и подозрительно. Даже немного тревожно.

Сейчас бы обсудить это с Ясури. Лучший друг всегда мог развеять мои сомнения, поддержать или посоветовать что-нибудь дельное. Но после того жуткого дня, который до сих пор не давал мне покоя во снах, мальчика отправили в клинику на реабилитацию. И мне было запрещено навещать друга, поэтому мы не виделись уже два месяца. Правда, однажды Люц все-таки какими-то обходными путями выбил для нас пятиминутный телефонный разговор. И все это время Ясури успокаивал меня, ибо услышав его мягкий, спокойный, словно бы укутывающий в одеяло и согревающий, голос, я расплакалась. Но не столько от того, что безумно соскучилась. Скорее уловила в некогда уверенно звучавших фразах друга нотки усталости с горьким послевкусием и звенящей обреченностью. Я стояла, вцепившись в трубку до боли в пальцах и прижавши ее к уху с такой силой, что то будто бы горело. Стояла, глотала слезы, едва дыша. Переполняемая нелепой радостью, беззащитностью, трепетом и стыдом, спутавшимися в один тугой узел, застрявший в области солнечного сплетения. Стояла и молчала, даже когда Ясури пытался шутить, даже когда уверял, что он в полном порядке. Сердце мое разрывалось на части. Я так хотела, оказавшись рядом, обнять друга, но вместо этого, так и не проронив ни слова, бросила трубку на рычаг и сбежала. В итоге, после разговора с Ясури мне стало хуже. Люц определил меня к себе в лазарет и больше не рисковал повторять эксперимент.

И, на самом деле, мужчина во многом был прав. Просто... Сейчас я находилась в смятение, и не знала как поступить. Хотя чутье подсказывало, что Ясури мало чем мог мне помочь в такой ситуации. Да и кто-либо еще тоже. У меня особо не было выбора. Ведь какой шаг ни сделай - придется рисковать и чем-то жертвовать. Именно это я и озвучила вслух:

— Другого ведь выхода все равно нет?

Я ждала ответа врача, но вместо него громом средь ясного неба раздался звонок на завтрак. А через пару секунд за дверью послышались шаги. Воспитанники интерната направлялись в столовую небольшими группками. И это было похоже на волны, периодами набегающие и отхлынувающие от берега. А детские голоса все равно, что чаичьи. Коридорные звуки наполнили и лазарет. Но Люц все молчал. Смотрел куда-то чуть в сторону, задумчиво, слегка настороженно, и не чувствуя в его взгляде уверенности я тоже начала терять надежду. Она трепетала как будто пламя свечи на ветру, и резко потухла в тот миг, когда мужчина взглянув мне в глаза, подытожил:

— Увы...

Меня словно окатили ледяной водой, и сердце ухнуло куда-то в область желудка, до неприятного подташнивания. Но я не вздрогнула, не потупила взор, даже не попыталась сжаться под тяжестью обрушившейся ответственности. Напротив. Я понимала, что если надо, то надо. А там хоть потоп. И гордо расправив плечи, решительно заявила:

— Хорошо. Я готова. А теперь можно идти завтракать?

Люций на мгновенье опешил, но тут же взял себя в руки, кивнув. Я ринулась прочь, не дожидаясь, когда мужчина начнет зЙень-Пэйвопрос по типу "Может, тебе надо подумать?" или "Ты ведь понимаешь, что это не игрушки?" Ибо знала, осознавала и намерена была принять происходящее подобно горькому ликарству: зажмуриться и просто выпить.

— Я зайду за тобой вечером, — крикнул мне вслед врач, но я ему не ответила.

Как только я выбежала из лазарета, захлопнув за собой дверь, как мысли закружились в призрачном танце. Сначала все вместе, а потом по одиночки, выходя вперед, обретая черты, оживая, пытаясь увлечь за собой в туман тягостных размышлений. И я неслась по коридору сломя голову, почти не разбирая дороги, словно пыталась обогнать их. Только тщетно. Мысли плыли образами перед глазами, нелепыми сценами из мнимого будущего, и не хотели отпускать меня. Я даже пару раз столкнулась с кем-то плечом, сдавленно буркнув: "Извините". Но не остановилась, даже не замешкалась. Я летела от погони, пока внезапно в дверном проеме столовой, чуть не столкнулась с Мирандой.

— Ну где ты так долго? — возмущённо воскликнула подруга, и пугающие мысли внезапно отступили, подобно сущностям, испугавшимся яркого света.

Я ошалело моргнула, но девочка не дожидаясь ответа, схватила меня за локоть, потащив за собой и радостно щебеча:

— Представляешь, наша Грымза уехала куда-то еще вчера вечером. Уф, наконец-то свобода

Грымзой все воспитанники называли учительницу по этике и эстетике госпожу Фавну. Эта высокая, суховатая, немолодая женщина превращала каждый прием пищи в урок по этикету. Облаченная в серое платье, она медленно вышагивала между столами, и покачивала в правой руке из стороны в сторону лакированной тростью, которой при необходимости лупила по спине тех, кто сутулился. Малышня боялась госпожу Фавну, а старшики язвили, правда, за глаза. Кто-то даже шутил, что Грымза так сильно вытягивала морщинистую шею и поджимала и без того тонкие губы, становясь похожей на Дальневосточную черепаху, потому, что слишком усердно собирала в пучок свои седые волосы. Но не смотря на злые усмешки, никто никогда не рисковал бунтовать против режима этой суровой женщины. И та, чувствуя вседозволенность, с упоением переходила в своих замечаниях на личности. В итоге, все время трапезы слышалось что-то вроде:

— Госпожа Йотс, уберите локти со стола, Вы же девочка. Хотя, с такими физическими, хм... данными статус леди Вам не грозит. — или что-нибудь из такого. — Господин Рафт, неужели Вы настолько тупой, что с десятого раза не можете запомнить какой вилкой надо есть рыбу?

И после всех уничижительных слов, госпожа Фавна ударялась в воспоминания о том, как она вела себя, когда училась много лет назад в этом же заведение. А дальше и вовсе следовал какой-нибудь случай из ее педагогической деятельности в молодости. Ведь до пенсии она преподавала в Академии искусств, чем несказанно гордилась, пламенно восторгаясь своими выпускниками.

Но все же нашелся смельчак, рискнувший задать Грымзе "наиглупейший" вопрос:

— А почему мы всегда завтракаем овсянкой? — не удержалась однажды Миранда. — Вот мой папа рассказывал, что когда ездил учится по обмену заграницу...

Подруга не успела договорить, как прямо перед ее тарелкой грохнула об стол лакированная черная трость. Часть содержимого посудины оказалась у девочки на волосах, лице и форме. И подруга уже было открыла рот, чтобы возмутиться. Но столкнулась с гневным взглядом женщины и стушевалась. В тот момент мне даже показалось, что госпожа Фавна придушит девочку голыми руками, но все же Грымза сдержалась:

— Никто не должен разговаривать за столом. Никогда, госпожа МакМатти. - голос женщины казался спокойным и леденящим, но раздувающиеся как у разъяренного быка ноздри свидетельствовали о переполняющих ее эмоциях.

С тех самых пор у Миранды и госпожи Фавны были свои счеты друг с другом.

Поэтому сегодня у подруги возник личный маленький праздник. И девочка не могла удержаться. Ее распирало изнутри от счастья больше обычного. Поэтому Миранда потащила меня к столу со свободными местами, почти переходя на бег. Мельком я успела заметить, как изменилась столовая в отсутствие госпожи Фавны. Раньше здесь было тихо, и царила гнетущая атмосфера. Теперь же помещение напоминало улей: одна группка воспитанников начинала переговариваться, за ними вторая, третья... И шепотки со смехом облетали всю столовую, то усиливаясь, то затихая с разных сторон. Малыши с радостью безнаказанно болтали ногами и ковырялись в еде вилками. А старшики поснимали пиджаки и навесили их на спинки старинных резных стульев. Столовую заливал солнечный свет, добираясь даже до узорной лепнины на потолке. И та становилась еще объемнее. Сквозь приоткрытые окна слышалось щебетание птиц. Весна. Самая настоящая, дарящая запахи цветения с каждым порывом ветра, который не могли сдержать даже тяжелые шторы. Он врывался в столовую, касаясь парчовой ткани, и пробегался дальше. По одежде, коже, волосам каждого, обнимая свежестью и утренней прохладой.

И я внезапно ощутила щемящую грусть. В такой чудесный день мне предстояло нечто неизвестное, опасное и, скорее всего, неприятное. Мрачные мысли вернулись. Накинулись на меня все и разом. Поэтому садясь с Мирандой за стол, я уже знала, что ничего не съем. Просто кусок в горло не полезет. Но подруга, хвала Всевышнему, не заметила моего состояние. Оказавшись напротив Энри, девочка мигом затараторила:

— А у меня вот назрел вопрос: вечная молодость и бессмертие — это одно и тоже или все же чем-то отличается?

— Нет, я больше этого не вынесу. — закатив глаза и тяжко вздохнув, мальчик взял свою тарелку и поспешил ретироваться куда-нибудь подальше.

Миранда лишь пожала плечами, но сидящий справа от нее Айлес с огорчением отметил:

— Да он никогда ни с кем толком не разговаривает, кроме, пожалуй, Марси.

— Чего? — оторвался от тарелки с едой тот, услышав свое имя.

Подруга рассмеялась:

— Кушай, деточка, кушай. — и повернувшись к Айлесу, гордо заявила. — А вот и не правда. Мы сегодня с Энри очень мило побеседовали

— Когда? — не сговариваясь в унисон удивленно выпалили оба мальчика и переглянулись.

Девочка принялась пересказывать ночной диалог, а я уставилась в тарелку, и обида захлестнула с удвоенной силой. Казалось, сама Вселенная издевалась надо мной. В коем-то веке вместо опостылевшей овсянки, на завтрак была запеканка. Пышная, мягкая, с аппетитной подрумяненной корочкой, политой сгущенкой. Я была раздосадована до слез, потому чувствовала: даже если я просто попробую кусочек, то меня вырвет от нарастающей нервной тошноты. Поэтому я принялась гневно разминать запеканку вилкой. Мне казалось, что если сделать ее как можно непреглядней, то станет легче. Легче от того, что я такая неправильная, что всем создаю проблемы, что ничего толком не могу, что...

— У тебя что-то случилось? — внезапно раздался тихий, спокойный голос, и я, вздрогнув, медленно подняла голову.

Передо мной, попивая чай и, видимо, все это время наблюдая процесс расчленения запеканки, сидел Лис. На этот раз его волосы были хоть и не совсем аккуратно, но все же зачесаны и уложены. А взгляд уже не выражал раздражение. Наоборот, в темно-серых глазах читались усталость и грустная задумчивость. Сам же мальчик, казалось, был абсолютно расслаблен. Об этом "говорила" не только его поза, в которой он одной рукой облокачивался на спинку стула. Но и небрежно закатанные рукава рубашки, и галстук накинутый на шею подобно шарфу. Хотя на деле, я ощущала, что Лис насторожен. Он словно готов был в любую секунду поставить чашку на стол, встать с места, сняв со спинки стула пиджак, и уйти.

Но пока вот он, и можно ответить на его вопрос честно, поделиться тревогмли, вновь узреть слабый луч надежды в темноте. Только я не знала, имею ли на это право. Вдруг, Люций не хотел, чтобы хоть кто-то вникал в суть нашего разговора. Поэтому я сначала думала отрицательно замотать головой. Но что-то меня остановило. Возможно, то, что я совсем не умела врать. И если бы я сейчас обманула Лиса, глядя ему в глаза, то потом меня бы загрызла совесть. Оттого, закусив губу, я только неловко пожала плечами.

— Ясно. — понимающе протянул приятель, после чего, взглянул на дно кружки, неожиданно изрек, — Моя бабушка говорила, что чаинки способны подсказать, как поступить. Чушь, конечно, несусветная, но...

Мальчик хотел еще что-то сказать, только в этот момент его окликнула одноклассница, проходящая мимо:

— Эй, Лисий, ты помнишь, что мы собирались зайти в библиотеку перед уроками?

— Да, конечно. — обернувшись, отозвался приятель и поставил чашку на стол.

Тут Миранда, увлеченная своим рассказом, внезапно прервала его и взглянула на первую красавицу всего интерната, восхищенно выпалив:

— О, Сара! Какой у тебя чудесный синий беретик. Ну прямо под цвет глаз.

— Спасибо. — сделав книксен, улыбнулась темноволосая девочка и предложила. — Хочешь, я свяжу тебе тоже?

— Правда?

— Конечно, мне совсем не сложно.

Тем временем, Лис, прежде чем подняться с места, подался чуть вперед и тихо заверил на прощание:

— Если все-таки захочешь поговорить, то знаешь где меня найти.

Я кивнула в ответ, хотя заранее знала, что этого не сделаю. А приятель спешил навстречу Саре, едва не забыв пиджак, о чем ему, конечно же, смеясь, напомнила одноклассница. Когда они уже немного отошли, девочка остановилась и принялась завязывать Лису галстук.

— Ах, ну до чего же красивая пара. Так и представляю их свадьбу. — мечтательно заключила подруга.

— Ты можешь думать о чем-нибудь, кроме бракосочетаний? — устало вздохнул Айлес.

— Само собой!

— И о чем же, например?

— Ну... О том, какой цвет будет в моде этим летом.

— Кажется, я начинаю понимать Энри. — усмехнулся себе под нос Марси, вновь утыкаясь взглядом в тарелку.

Я тоже вернулась к разминанию запеканки. Но это больше не успокаивало. И мне ничего не оставалось, как сославшись на головную боль, встать изо стола. День обещал быть долгим и полным неприятных размышлений. Единственное, о чем я сейчас мечтала, чтобы никто из друзей не заметил моего подавленного состояния и не принялся пытать расспросами.

Но как бы я ни таилась, к обеду Миранда внезапно вспомнила, что утром Люц задержал меня в лазарете. И обуреваемая любопытством, попыталась узнать о чем мы говорили. Я юлила как только могла. И, хоть это выглядело подозрительно, но подруга все же отстала. Айлес же, услышав о моем состояние, то и дело спрашивал не прошла ли голова. В итоге, от его заботы у меня и правда начало шуметь в ушах, а виски словно бы сдавил пальцами кто-то невидимый. И от этого было ни вывернуться, ни отмахнуться. Потому после полдника я осталась в лазарете одна. Даже подруга убежала на прогулку, несмотря на то, что до сих пор еще иногда покашливала.

Сначала я была рада тому, что друзья наконец-то перестали заваливать меня расспросами и опекой. Только вскоре гнетущее одиночество заполнило собой сознание. А вместе с ним вернулись тягостные мысли, вспыхивая устрашающими вопросами: "А можно ли будет вернуть себе потом память?", "долго ли придется проходить эту процедуру?", "больно ли будет?". И вот последнее доводило до дрожи. Я попыталась отвлечься на чтение. Не получилось. Поэтому я приняла решение немного вздремнуть. Но сон не шел. Как только я прикрывала глаза, тут же в воображение возникала мерзкая картинка. В ней некто вскрывает мне черепную коробку, пинцетом отщипывает кусочки мозга и помещает их в банку с формалином. От подобной жути я не смогла ни только уснуть, но и продолжить спокойно лежать. Вскочив на ноги, я принялась расхаживать по лазарету. Мне нужны были хоть какие-то ответы. Но Люц, как назло, куда-то пропал. И ничего не оставалось, как методично накручивать себя, попутно коря за то, что сразу ничего толком не выяснила.

Мужчина объявился аккурат перед ужином, как раз тогда, когда воспитанники начали возвращаться с вечерней прогулки. Миранда мечтательно рассуждала о том, какие нас могу ждать блюда, попутно снимая ветровку. Энри вновь зарылся с головой в чтение. А Марси уже убежал в столовую, занимать места. И, казалось, ничего не предвещало, но...

Люц вошел в лазарет, не глядя по сторонам. В каждом его шаге чувствовалась нервозность. Он словно бы подпрыгивал при ходьбе. Это было совсем незаметно, но почему-то ощутимо. По крайней мере, мне. Чуть взъерошенный, без привычного белого халата, бледнее обычного, он просто тихо проговорил:

— Пойдем.

— Куда это вы? — тут же оживилась подруга.

И в другой раз мужчина ответил бы ей что-нибудь по обыкновению шутливое, но сейчас он даже не услышал слов девочки.

Я же молча поднялась с края кровати и покорно взялась за протянутую мне врачом руку.

Мы шли по коридору: высокий темноволосый мужчина и семенящая за ним маленькая девочка, взволнованно кусающая обветренные губы. А навстречу словно журчащие весенние ручейки бежали на ужин воспитанники интерната. И они казались такими жизнерадостными, не задумывающимся ни о прошлом, ни о будущем, горящими идеями и верой в лучшее. Мне нравилось смотреть на этих детей. Они излучали тепло, которое отгоняло надвигающейся внутри меня ураган. Я радовалась за них или даже вместе с ними.

А потом мы свернули в узкий едва освещаемый коридор, где было тихо и безлюдно, и тепло пропало. Я тяжко вздохнула, потупив взор. И тут мне на глаза внезапно попалась запонка на манжете, выглядывающей из-под рукава серого пиджака Люца. Ювелирное изделие было довольно простым: черный агат, лежащий в серебряной оправе. Ничего особенного. Только мое внимание привлекло то, что в камень, в самый его центр, была инкрустирована белая птица. Я принялась ее разглядывать, да так, что чуть не споткнулась о ступеньку, когда мы начали подниматься на второй этаж.

— Все хорошо? — уточнил Люц.

Я кивнула, не отрывая взгляда от запонки, и протянула:

— Да.

“Что же это за птица? — вертелось в моей голове, — не диковинная, не вымышленная. А совсем обыкновенная. Даже, пожалуй, очень знакомая. С гладкой небольшой головой, прямым клювом и тонкими лапами без присущих хищникам острых когтей. Явно не крупная по своему строению. Жаль, что крылья на изображение сложены, хотя... — я чуть наклонила голову вправо, и тут до меня дошло, — Да это же ворон!" — едва ни выкрикнула я свою догадку, когда Люц внезапно остановился. Я, не ожидая такого, влетела лбом мужчине в спину. Правда, несильно. Но вместо того, чтобы извиниться, я тут же отшагнула в сторону, заинтересованно выглядывая что же произошло.

Перед нами стоял незнакомец. Старец, облачённый в серые одежды. Осеребренные сединой некогда темные длинные волосы слегка поблескивали, подобно снегу, в свете люминесцентных коридорных ламп, и часть их была забрана на затылке в маленькую гульку. А такого же цвета длинные усы и бороду скрепляло широкое кольцо с вензельными узорами. Пожилой мужчина был очень похож на мудрецов с иллюстраций к китайским сказкам и легендам. Но несмотря на преклонный возраст, он выглядел довольно крепким. И взор его являл ясность ума, духовность. Даже цвет глаз старца отличался. Он был не как у всех стариков, словно бы не выцветший от долгого взирания на мир.

— Оливия, это Господин Мэй. — с почтением произнес Люц.

— Для Вас, юная госпожа, просто Йень-Пэй Мэй — Мудрец с иллюстраций широко улыбнулся, и морщинки его лице стали глубже.

Я завороженно выдохнула:

— Как тропинки в волшебной лесу. — и тут же застеснялась своих слов, стушевавшись, и пробормотала. — ой, извините.

Старец звонко, добродушно рассмеялся. И в его переливчатом смехе как будто зазвенела молодость. Или это просто было моим разыгравшимся воображением. Очень уж необычным казался мне этот человек. И я разглядывала его, возможно, украдкой, робко, но с интересом. Люц, заметив это, даже будто бы перестал волноваться, и голос мужчины обрел привычные нотки уверенности:

— Дальше ты пойдешь с ним. Мне, увы, нельзя знать таинства некоторых обрядом.

— Таковы уж правила, Люц. — словно извиняясь, подметил Господин Мэй. И подставив локоть, чтобы я взяла его под руку, спросил. — Ну что, вперед?

Я кивнула.

Мы пошли дальше, а я все тайком поглядывала на старца. И в голове роилось множество вопросов. Но я не знала, могу ли их задавать. И Йень-Пэн Мэй, как будто, почувствовав все, что меня обуревало, мягко "подтолкнул":

— Спрашивайте же, юная госпожа. Негоже томить любопытство в душе, тем более, когда для этого нет причин.

— А можно?

— Конечно. Я люблю пытливые умы. Они движут прогресс.

Я закусила в нерешительности губу, чуть подумала и выпалила первое, что всплыло в голове:

— А Вы - волшебник, да?

— Я-то волшебник? Прямо не знаю. Наверное, в Вашем мире меня бы, действительно, посчитали таковым. Но на деле я простой скитник.

— А это кто?

— Монах-отшельник.

— Отшельник? То есть Вы живете у подножья гор или средь леса, соблюдаете аскезу и преумножаете духовную силу?

— Все верно. Только еще иногда я передаю знания ученикам.

— Но ведь в остальное время Вы совсем один. — грустно вздохнула я. — Это так...

Я замялась, но старец закончил за меня мысль:

— Печально?

— Да. — подытожила я, потупив взор.

— Что ж. Тогда поспешу развеять Ваши тревоги: мне совсем не одиноко, ведь я всегда могу побеседовать.

Я недоверчиво уставилась на Йень-Пэй Мэя:

— С кем?

— С деревьями, птицами, зверями...

— Вы знаете язык зверей?

— Это совсем не обязательно. - подмигнув, заверил меня старец. — Достаточно уметь молчать и слушать, чтобы понять мир вокруг. К тому же, не так я и одинок. У меня есть и дети, и внуки, которые меня навещают. Я же не всегда был таким. Первые сто лет я жил как вполне себе обычный человек.

— А сколько Вам сейчас?

— Сто тридцать два.

— Ничего себе? — с изумлением воскликнула я.

Старец только пренебрежительно махнул рукой:

— Это еще что. Вот мой прапрадед ушел к Всевышнему в двести пять лет, а мой дед в двести двенадцать. Ведь быть скитником - наша семейная особенность, передающаяся через поколение. Правда, и без нее у нас в роду все долгожители.

— Господин Мэй...

— Йень-Пэй Мэй, — поправил меня старец.

— Йень-Пэй Мэй, скажите, а уйти к Всевышнему - это ведь умереть?

— Не совсем. — мужчина остановился, задумался, потом кивнул, видимо, в подтверждение своих мыслей, и принялся объяснять. — Видите ли, юная госпожа, скитники именно уходят. Когда мы достигаем высшего уровня духовности, то постепенно обращаемся телом в энергию и в один момент сливаемся со Вселенной. Кстати, вот мы и пришли.

Я оглянулась по сторонам и удивленно заморгала. Совсем не заметила за разговором как мы оказались в учебном корпусе, к тому же на третьем этаже.

— Нам сюда, — старец принялся открывать ключом один из кабинетов.

А я ахнула, прочитав табличку на двери:

— Это же кабинет госпожи Фавны! Так вот почему она внезапно вчера куда-то уехала.

Йень-Пэй Мэй расхохотался, а после, распахнув дверь, добавил:

— Некоторым людям порой категорически противопоказано знать, что творится у них под носом. Заходите.

Помещение показалось мне больше обычного. Наверное потому, что все парты были сдвинуты к стенам. А в центре стоял стул и что-то, накрытое сероватым покрывалом. Предметы в вечерних сумерках словно бы меняли свои очертания, и бледный лимонный свет полной луны, проникающий сквозь не зашторенные участки окна, освещал их углы и часть поверхностей. В кабинете пахло мелом и жасминовыми духами госпожи Фавны.

Я вошла нерешительно, озираясь по сторонам. Мне почему-то казалось, что Грымза в любую минуту может выскочить откуда угодно. Например, из старого шкафа, стоящего в дальнем углу. Но Йень-Пэй Мэй приободряющи похлопал меня по спине:

— Не бойтесь. Садитесь.

Я глубоко вдохнула и чуть набравшись смелости, неуклюже плюхнулась на стул. Старец сдернул покрывало, и моему взору открылось большое напольное зеркало. Чуть мутное от лунного света, смешивающегося с сумраком. В позолоченной рельефной оправе. Не знаю, было ли оно старинным, но слегка каким-то потёртым точно. Пожилой мужчина положил руки мне на плечи, но не давя, а лишь едва касаясь, как упавшее на воду лебединое перо, и загадочно проговорил:

— Юная госпожа, Вы же знаете, что глаза - это зеркало нашей души.

Я поспешно кивнула, как будто была сейчас прилежной ученицей, слушающей важный урок.

— Чудесно. — подытожил Йень-Пэн Мэй и продолжил. — На самом деле, Вам совсем не о чем переживать. Процесс совсем не болезненный, но и, конечно, не веселый.

— Почему? — эти слова старца вернули мою тревогу, и я нервно обтёрла об юбку, прикрывающую колени, вспотевшие ладони.

— Ну, отдать свою память на хранение, хоть и не утратить, но все же... Воспоминания, Оливия, делают нас нами. Даже самые плохие из них способны поменять личность в лучшую стороны. И утратив сейчас память о важных событиях, Вы хоть немного, но станете другой.

— Какой?

— Этого никто не знает, даже я.

Я мысленно оценила свои личностные качества. И мне показалось, что в них нет ничего особенного. Вроде бы, девчонка как девчонка. Наоборот, многое из своего характера я хотела бы поменять. И из прошлого. И, само собой, больше не видеть кошмаров. В любом случае, мне больше не было так страшно. Даже немного захотелось попробовать, и я окончательно решилась:

— Йень-Пэй Мэй, я готова.

— Тогда внимательно смотрите в глаза своему отражению, дышите как можно глубже и слушайте.

С этими словами старец достал из кармана часы на длинной цепочке и, подняв руку верх, разместил их на весу аккурат возле моего правого уха. Серебряная вещица, похожая на большой медальон, чуть покачиваясь, мерно тикала, но как-то мелодично, словно отсчитывала не время, а ноты колыбельной. И голос старца стал убаюкивающим, мерным, со звучащими нараспев словами, словно подражал механическому звуку часов:

— Смотрите и слушайте. Смотрите и...

* * *

Это было нечто странное: ни то сон, ни то явь. Переведя взор вниз, я не увидела своих туфель. Ноги по щиколотку утопали в густом то ли тумане, то ли дыму. Я не знала, потому что не ощущала ничего. Даже прохлады. А уж тем более запаха гари. И понять то ли у меня есть под ногами земля, то ли нет я тоже не могла. Тело же казалось мне каким-то кукольным: тряпичные конечности набили ватой, приделав к пластмассовому туловищу. Глаза слезились, а в ушах стояла такая тишина, что я не слышала даже собственного дыхания. Я на мгновенье аж засомневалась, что вообще существую.

Но постепенно эта "бесчувственность" начала пропадать. Сначала вернулось ощущение опоры под ногами. Затем потянуло прохладой, и я непроизвольно передернула плечами. От этого тело перестало казаться мне каким-то инородным. Я потерла глаза кулаками и выдохнула. Белесенький пар слетел с губ. Я стояла, не видя дальше вытянутой руки, и не знала что мне делать.

Внезапно, за тонким флером тумана, я увидела сероватое пятно. Сперва я думала, что мне почудилось. Но с минуту пристально приглядываясь к нему, я поняла, что это силуэт, и он становится темнее, приближаясь. Странно, но происходящее не напугало меня, как обычно. Скорее мне внезапно захотелось пойти навстречу. Невесть откуда возникшие любопытство и храбрость толкнули меня на первый, немного неуклюжий, шаг. А за ним последовали второй, третий...

"Пятно" приближалось. Ширилось. Росло. Становилось плотнее. И вскоре начало напоминать фигуру ребенка. А еще шагов через десять, я смогла различить средь рассеивающийся дымки черты девочки. И, когда мы приблизились друг другу почти вплотную, я ахнула. Напротив меня стояла... Я.

Точнее, не совсем. У той, что находилась прямо передо мной, волосы были намного длиннее: они доходили до поясницы. А еще имели ярко-рыжий оттенок. И цвет глаз казался несколько темнее. Скорее ближе к кариму, чем, как у меня, к зеленому. Но в остальном мы обе выглядели так, словно являлись близняшками.

Я озадаченно почесала затылок правой рукой. И девочка повторила это движение, только как в отражение, левой. Тогда я ткнула ее указательным пальцем в левую ключицу, а она меня - в правую. "Кажется, не чудится" - подумала я и, зажмурившись, помотала головой. А после вновь вылупилась на свою "сестру". "Нет, точно не чудится", — констатировала я про себя, а вслух чуть настороженно уточнила:

— Ты кто?

Девочка задумалась, затем беззвучно зашевелила губами, будто бы пробуя слова на вкус, и неуверенно, немножко сдавленно, тихо произнесла:

— Ты.

— Нет, я — это я. — возмущенно заверила я. — А кто ты?

Близняшка вновь немного поразмыслила, глядя куда-то за мое левое ухо, помолчала, вздохнула и произнесла уже четче и увереннее:

— Душа.

— Чья? — я едва не задохнулась воздухом от удивления.

— Этого зеркала.

— Разве у предметов есть душа?

Девочка моргнула, наклонила голову вбок, будто что-то тщательно анализирует. И это было первое ее движение, не повторенное за мной. Потом выпрямилась, разгладила узенькими ладошками складки серой юбки, и откинув упавшую на лицо рыжеватую прядь, гордо заявила:

— Конечно. Душа предмета — сосуд, наполненный чувствами и воспоминаниями своего мастера или владельца. А так как я совсем не знаю о том, что было до нашей встречи, значит, я — твой сосуд.

В голове тут же зашумел целый листопад вопросов: “Неужели это сон или я и, правда, попала в Зазеркалье? Как теперь отдавать свою память? Для этого есть какое-то заклинание? Или ритуал? Тогда почему Йень-Пэй Мэй ничего мне не сказал? А, может, эта девочка сама знает что и как делать? " В мыслях творился настоящий бардак, но я решила узнать первым делом то, что интересовало меня больше всего:

— А как тебя зовут?

— Никак.

— У тебя нет имени?

Девочка отрицательно помотала головой, видимо, даже толком не понимая о чем идет речь. Я озадаченно еще раз осмотрела близняшку и протянула:

— Если я — Оливия, тогда... Дай-ка подумать. Надо что-то близкое по звучанию. Так... Пожалуй, да. Пусть будет Офелия.

— Офелия. — на мой манер протяжно повторила "сестра". — Офелия мне нравится.

* * *

Я очнулась, держа в руке и задумчиво разглядывая карманные часы, подаренные перед отъездом Йень-Пэй Мэем. Странное ощущение того, что я словно бы вылетела из тела, окунувшись в омут размышлений, вводило меня в замешательство. Все вокруг казалось чужим: небольшая комната, которую мы делили с Мирандой, кровать, на которой я сидела, полуоткрытое жалюзи, сквозь расстояние между ламелями которого виднелось хмурое дождливое небо. Даже собственные руки выглядели какими-то одновременно моими и нет. Зато в голове отчетливо звучал диалог, который никак не мог мне присниться. Но вместе с тем я его точно не подслушала ночью в полудрёме, потому что хорошо помнила, что не просыпалась.

— Я увезу их обоих в свой загородный дом. - Люц говорил устало, медленно выстраивая предложение, словно боялся принять неправильно решение. — Про Офелию никто ничего не знает, а вот для Марсциуса я уже придумал необходимую легенду. Берта достаточно мне доверяет, чтобы ни в чем не усомниться.

Йень-Пэй Мэй чуть помолчал, видимо взвешивая все за и против, а после задумчиво протянул:

— Берта, может, и не усомнится, а вот Диксон...

— Диксон с упоением садиста уничтожает наш народ. Ему не до таких мелочей.

— Что ж, возможно, ты и прав. Но я, все же, советовал бы тебе не расслабляться. Недооценивать силы врагов опасно.

— Я знаю. — тяжко вздохнул Люций.

Повисло напряженное молчание, нарушаемое тихим посвистом вскипевшего чайника. Кто-то поднялся со стула, поставил на стол чашки. Затем послышался звук льющейся воды. И когда ложечки забряками о стенки кружек, Люц внезапно произнес:

— Надо будет не забыть напомнить Оливии, чтобы она ничего никому не рассказывала.

— Думаю, это ни к чему. Девочка достаточно умна, чтобы и самой все понять. Единственное, что должно на самом деле сейчас волновать... — старец осекся, но, видимо встретившись со встревоженным взглядом Люция, закончил-таки мысль, правда, довольно витиевато. — Пустота всегда чем-то заполняется. Вопрос только чем.

— И что же делать?

— Молиться, друг, молиться, чтобы это что-то не оказалось разрушительным. И, конечно же...

— Эй, Лив. - голос Миранды прозвучал так близко и громко, что я нервно вздрогнув, выронила из руки часы.

Они брякнулись на пол. Я поспешила поднять вещицу, и лишь когда наклонилась, то поняла, что звучавший в голове диалог пропал. Возможно, он вообще мне почудился. Просто разыгравшееся воображение. "Не могла же я одномоментно сойти с ума? — мелькнула в моей голове мысль, но ее тут же опровергла другая, — Хотя с памятью моей сегодня что-то не то, не знаю что именно, но чувствую".

Додумать вердикт своему состоянию я не успела, потому что увидела ближе чем в полуметре от себя Миранду. Точнее ее ноги, облаченные в серые гольфы и черные лакированные туфельки. Но вместо того, чтобы схватить часы, сунуть их в карман и сделать вид, что ничего не роняла, я стушевалась и как-то слегка заторможено перевела на подругу взгляд. Девочка же, в свою очередь, присев на корточки, завороженно пялилась на часы, чуть ли не разинув рот:

— Какая прелесть, — с придыханием прошептала она. — Это же век тринадцатый, нет, пожалуй, даже двенадцатый...

Я искренни удивилась, даже забыв о том, что мне, наверное, придется придумывать легенду откуда у меня такая старинная вещь:

— Правда?

— Да, очень похоже. Папа мне как-то показывал примерно такие же в одном каталоге.

Не верить подруге у меня не было причин, ведь господин МакМатти отлично разбирался в антиквариате. Это было не просто его хобби, а настоящая страсть.

— Жаль только, что не идут — разочарованно вздохнула Миранда.

— Как это?

Я моментально схватила часы и принялась их осматривать. На вид никаких даже малейших повреждений я не заметила, поэтому, на всякий случай, потрясла их над ухом. Но не услышала ни единого звука. Часы действительно не шли. Но был ли сломан механизм внутри, я не знала. Печально и обидно. Я расстроенно вздохнула. Даже слезы подступили от того, что я, как всегда, умудрилась сломать такую ценную вещь. Но подруга одобряющи похлопала меня по плечу;

— Лив, ну чего у тебя сразу глаза на мокром месте? Как маленькая прямо. Покажем папе и он... — Миранда не успела договорить, потому что дверь приоткрылась, издав хоть короткий, но все же противный скрип.

— Ну вы там долго еще? — поправив съехавшие с переносицы на кончик носа очки, деловито осведомился заглядывающий в нашу комнату мой старший брат.

Миранда осуждающе уставилась на мальчика, уперев руки в боки, и нравоучительно спросила:

— Марк, а тебя стучаться не учили?

— Ой, умнись, а. — шутливо отмахнулся от девочки брат, и в такой же ироничной манере, умоляюще попросил. — Оливия, поторопи свою подругу, а то там уже господин МакМатти заждался.

— Ох, папенька! — всплеснула руками Миранда и кинулась к шкафу.

Я же прижала драгоценные часы к груди, пытаясь унять клокотавшие чувства обиды и вины. Но внезапно на меня нахлынуло умиротворение, словно волна на уставшие ступни, когда идешь по кромке берега. И я поняла, что часы не разбились. Они стоят не просто так. Йень-Пэй Мэй оставил мне не обычный подарок, а часть своего волшебства. Только надо было понять и разгадать его механизм.

Глава 2

— Какой позор. И зачем такой уважаемой семье, такая... неправильная девочка.

— Так род Рэй испокон веков якшался с потомками этих предателей, воров и варваров. Все-то добросердечные, считали, что каждый достоин второго шанса. Так что не мудрено. За что боролись, как говорится. И я не удивлюсь, если и девчонка тоже потом окажется с гнильцой. — с презрением судачили большинство людей с одной стороны.

С другой тоже редко получалось услышать что-то хорошее. Скорее, шарахались, как от прокаженной, говоря что-то наподобие:

— Сумасшедшая какая-то. В психушке ей место.

— Или сжечь на костре, как ведьму в старину. Даже стоять с ней рядом как-то... Фу, больная.

Так я и находилась всегда посередине. Оплеванная общественным мнением. Чужая среди своих. Вечный не нужный никакой из сторон изгой. А всего лишь потому, что являлась двумирцем. Человеком, способным жить одновременно в Реальности и Ирреальности.

Один из моих родных городов был мал, холоден и сер. Среди блочных щербатых многоэтажек сиротливо ютились стайки покосившихся деревянных домишек. Улочки его походили на лабиринты. Они всегда выводили куда-то к глухим бетонным строительным заборам, ржавым гаражам или непроходимым дебрям из бурьянов и кустов малины вокруг неухоженных детских площадок. А еще эти улочки под вечер почти не освещались и наполнялись звуками: лаем бродячих собак, нападающих на прохожих, несущих мясо с ближайшего магазина, словами песен, распеваемых под нестройный гитарный бой пьяными компашками, противным сигналом клаксона вишневой шестерки, подъехавшей за кем-то к подъезду. В общем, это был абсолютно обычный провинциальный городишка. И в нем жили такие же абсолютно обычные люди, недолюбливающие странностей. Наверное, потому что в глубине души сами были странными и надолюбленными.

Второй мой родной город - Иллюзор —мало отличался от первого: такой же серый, холодный, даже более старинный и подвергшийся разрухи. Стоял он на реке под названием Аргус, и с трех сторон был окружен лесом. Природа и памятники культуры являлись некогда ценностью этого городка. Правда, в те времена, когда у власти находились королева Силена и мой отец, президент Ингварус Рэй. При них Иллюзор являлся культурным центром страны. Музеи, галереи, театры, дома культуры и искусства, филармония - все это утопало в чарующей зелени парков, скверов и аллей. А люди, живущие здесь, относились к представителям Реальности с уважением, считая их теми, кому можно передать свои идеи и знания. Но в один день все это закончилось. Королева Силена была убита, а мой отец пропал без вести. И наступила страшная пора — Серая диктатура Берты.

Первым делом девушка объявила Иллюзор военной столицей и приказала снести все памятники деятелям культуры. Из библиотек исчезла художественная литература, галереи и филармония закрылись, а дома искусства превратились в мелкие фабрики по шитью униформ и в казармы. Были ли довольны люди? Конечно же нет. Но все предпочитали молчать, потому что после прихода к власти вторым делом Берты было публичное обращение:

— Теперь мы вплотную займемся наукой. — объявила девушка со всех экранов страны. — Наша родина, наша Берджиния не обязана больше спонсировать Реальность ничем. Наоборот, мы потомки великих вдохновителей и мыслителей просто обязаны отомстить реалистам за многолетние унижения нашего мира. Мы изобретем устройство, с помощью которого сможем наконец-то победить в войне с Реальностью. Поэтому я призываю всех ученых, военных и людей, обладающих магическими способностями сплотиться в это непростое для нас время, чтобы вместе создать великое государство. Но также, я, как представитель временного правительства, понимаю, что не все могут согласиться с изменениями, происходящими в стране. Поэтому, как уважающий себя и наш народ, политик, я хочу, чтобы каждый высказал свое мнение на голосование, которое в ближайшее время пройдет во всех шести городах Берджинии.

Умные сбежали из страны в первые же сутки после этого заявления. А тот, кто не смог, скрепя сердце, приняли сторону Берты. Наивные же пришли на голосование и открыто высказались о своих взглядах на происходящее... А уже вечером следующего дня их показательно расстреляли. В столице же Берджинии — Миллениуме — Берта сделала это самолично, после буквально растоптав черепушки своих "врагов". Девушке далось это с лёгкостью, ведь она обладала такой силой, что способна была одним ударом кулака превратить голову противника в кровавое месиво, пробив ее насквозь.

С этого и начался период репрессий. Правда, сама Берта предпочитала не марать о такое руки, а перепоручила всю грязную работу своему старинному и верному другу Диксону. И вскоре вся страна узнала, что господин Уэлтор питает страсть к двум вещам: деньгам и пыткам. Особо везучих допрашивали несколько дней, а после отправляли в тюрьму или в психушку. Невезучих же после визита Серых слуг Берты, как их называли в народе, никто больше не видел живыми. В итоге, бунтари сдались, а верившие в спасение смирились. И все они, надев серые униформы, пошли строить светлое будущее по безумному проекту нового самопровозглашенного президента госпожи Бертии Мати́.

Так девушка предотвратила все возможные восстания. И, казалось бы, могла насладиться своей безграничной властью, но все же... Было у Берты одно уязвимое место. Точнее, страх. И больше всех из тех немногих, кого она ненавидела, была очень маленькая группка людей. Девушка называла их паразитами Ирреальности, тараканами, лезущими изо всех щелей, которых не передавить, не перетравить. Глупых, бесталанных, слабых, но при этом живучих и едва ли ни способных восстать из пепла... двумирцев. Но и тут девушка нашла, как обезопасить себя: она хорошо знала, что такие, как я не могут покинуть Ирреальность навсегда, ибо сойдут с ума. Поэтому она решила превратить нахождение двумирцев в Берджинии в жалкое существование. Им нельзя было заниматься наукой, военным делом, искусством двже в том ничтожном виде, которое преподавалось в нашем элитном интернате. Работать двумирцам разрешалось только с бумагами или в качестве обслуживающего персонала. А, главное, никаких личных отношений с представителями Ирреальности.

Хотя для меня госпожа Мати сделала великодушный жест: определила в элитный интернат для талантливых детей. Который, на самом деле, был ничем иным, как полигоном для изучения и обучения будущих "строителей и воплотителей" великих планов Серой диктаторши. Правда, я жила там в качестве "иногда подай-принеси-отвали" и получала минимальное образование. А за любую провинность меня наказывал приезжающий три раза в неделю преподавать биологию — а на деле следить за обстановкой — господин Уэлтор.

В общем, Берта ненавидела меня. Я не знала почему, или... Не помнила? После встречи с Йень-Пэй Мэем воспоминания мои стали похожи на идеальный рисунок. Ни одного лишнего дурного штриха. Словно кто-то подтер все ненужное ластиком. Подтер, только вот след от нажима карандашом остался. Точнее ощущение того, что из моей памяти исчезло нечто важное. Иногда я, занимаясь непыльными мелкими поручениями директора господина Томпса или кого-нибудь из учителей, застывала, словно бы проваливаясь в чертоги подсознания, и пыталась понять, почувствовать, добраться до утраченного, но никак не могла этого сделать. Как и в снах. В одиночестве бродя по лабиринтам улочек, я все искала, искала это нечто, и когда, как мне казалось, стоило только потянуть руку, меня с головой накрывало водой. Я падала, задыхалась и просыпалась.

И после двух месяцев напрасных усилий я, наконец-то, сдалась, став еще более замкнутой и нелюдимой. Миранда, видя мое состояние, несколько раз пыталась перевести разговор на тему происходящего. Но я боялась, что начав изливать хотя бы часть тревог, ненароком проговорюсь про Офелию, поэтому молчала. В конце концов, подруга перестала мучить меня расспросами и отошла в сторону. Мне было горько ощущать ее обиду и боль, но поступить по-другому я не могла. Поэтому, мне пришлось смириться с тем, что вскоре мы закономерно начали отдаляться. Девочка стала больше времени проводить с моим старшим братом. Марк, кстати, тоже переживал за меня, но не зная как подступиться, только изредка поглаживал по голове, тяжко вздыхал и выдавал что-то из разряда: “ Все будет хорошо" — после чего спешно ретировался обсуждать с Мирандой свежие интернатовские новости. Лис был занят поисками своей бабушки. Он написал уже больше десятка запросов, но все они, проходя через цензуру Берты, возвращались с отказом. Это печалило мальчика, поэтому я не хотела навешивать на него свои глупые проблемы.

Энри же, после отъезда Марси, отстранился от общения еще сильнее. Он почти все время сидел у себя в комнате, погруженный в чтение и обрастал, по словам Марка, всеразличным хламом.

— Вчера тащит какое-то чучело то ли совы, то ли зайца, от потрепанности и старости не разберешь. — однажды после обеда, сидя в нашей комнате, между делом выпалил брат. — Я спрашиваю, мол, тебе зачем эта труха? А он мне в ответ: “В хозяйстве все может сгодиться". В общем, совсем парниша того. — Марк уже было собирался покрутить пальцем у виска, но встретился с осуждающим взглядом Миранды и мигом прикусил язык.

Я ощутила, как печально стало от слов брата подруге и едва не расплакалась. Но взяв себя в руки, отвернулась, принявшись смотреть в окно, чтобы не давать этому чувство разрастись и укорениться в своей душе.

Но несмотря на то, что мы с Энри не общались, все же, временами встречаясь в коридорах, обменивались короткими взглядами, полными сочувствия и понимания. И после этого мне становилось вдвойне одиноко: за себя и за него. Положение спасал разве что Айлес. Мы частенько вечером забирались на пыльный, затхлый чердак, полный разноцветья от проходящих сквозь маленькое витражное оконце солнечных лучей. Друг рассказывал мне что-нибудь интересное, вычитанное из энциклопедии, подаренной в прошлом году на день рождения теткой, а потом мы делились впечатлениями о том или ином факте. В такие моменты я даже немного забывала о своем гнетущем состояние. Правда, продлились такие посиделки недолго. Через месяц Айлес решил, что осенью хочет пойти в клуб робототехники, а чтобы туда попасть, необходимо было предоставить какую-нибудь свою работу. И не взирая на то, что мальчик обычно все ломал или калечился сам, в этом деле внезапно у него начало неплохо получаться. Поэтому он днями и ночами карпел над разработками. Я была рада за друга. Только теперь у меня появилось еще больше времени для бесцельного времяпрепровождения.

Бежать от одиночества в Реальность было бессмысленно. Там дела обстояли еще хуже. Поэтому иногда, когда мне было особо скучно, я бродила по зданию общежития. Изучала хитросплетения коридоров и искала укромные уголки. А с наступлением каникул, когда почти все разъехались, начала выбираться на спортивную площадку. Хотя и там заняться особо было нечем. Я просто сидела, смотрела на небо, а потом, когда начинало сильно припекать, вновь пряталась в прохладных потаенных местечках общежития. Такая жизнь походила на день сурка. Прерывался он лишь раз в месяц, когда господину МакМатти, ставшему нашим с братом опекуном, разрешалось забирать меня на выходные. В его доме я встречала с Марком и Мирандой. Но это не особо радовало. У ребят появлялось все больше общих интересов и тем для разговора. А я все больше чувствовала себя лишней. Потому попросила господина МакМатти больше меня не забирать.

Так серые, как школьная форма, будни, стали совсем нескончаемыми. Порою, я, правда, просыпалась полная сил и предчувствия. Мне казалось, что именно в сегодня наконец-то вернется Ясури. Но ощущение это медленно угасало в течение дня, а вечером и вовсе бесследно пропадало. Я знала, что не должна сдаваться. Знала, что это расстроит друга, и лишь потому держалась. Из последних сил. Но только Всевышний знает, как долго еще я бы смогла так жить, если бы однажды не стала случайным свидетелем прекрасного.

* * *

Близился сентябрь. Воспитанники, которых на лето забирали домой родители, постепенно начинали возвращаться. И общежитие интерната потихоньку ожило. Наполнилось запахами, красками и новостями, привезенными из уютных семейных гнезд. Вновь обзавелось неугомонными, щебечущими тут и там стайками девчонок и мальчишек. Они все казались каким-то инопланетными. В ярких легких платьицах и костюмчиках, загоревшие, отдохнувшие и, вместе с тем, слегка эфемерные. Словом, повзрослевшие и чуточку незнакомые.

Я смотрела на всех этим ребят с восторгом и, самую малость с завистью. Мне тоже хотелось вот так: после летних приключений вернуться отвыкшей от серых стен учебного заведения, бросить сумку на свою кровать и убежать к друзьям, чтобы поделиться пережитыми впечатлениями. Но все мои события сводились к неинтересному занудству. Поэтому я могла, разве что, наблюдать со стороны это волшебное таинство, а после идти по своим делам.

Благо, за две недели до конца каникул, поручений директора и учителей порядком поприбавилось. Вернувшийся из отпуска господин Томпс внезапно решил, что настало время расхламить учебный корпус и отобрал в помощники всех, кто не был ни в чем задействован. То есть меня, еще семерых воспитанников и Энри. Мальчика, кстати, по приказу Берты, тоже держали в строгих ограничениях. Но по отличной от моей причине. Всему виной было древнее проклятие семьи Диккс. "Черная кровь, потомок убийцы!" — кричали ему в спину малыши, а старшики просто сторонились. Однажды я услышала разговор одного из воспитанников с группкой девчонок:

— Вроде как Берта держит его из жалости. Магического ведь в парнишке ничего нет. Наоборот, опасный чудак этот Энриус Диккс.

— Ох, и добрая же госпожа Мати. И двумирку приютила, и этого... - передернула плечами одна из девчонок. — Я бы в шею их обоих гнала. И всех подобных им.

Услышав эти слова, я испытала отчаянный приступ злобы. Мне так захотелось подойти и пресечь разговор, заявив, что лучше бы эти дурни смотрели за своим поведением. Но стыд перевесил, и я, потупив взгляд, понесла стопку старых книг из библиотеки к машине для сбора макулатуры.

Подкрасить, подлатать, снести на помойку или переставить - вот в чем заключалась наша основная задача. В один из дней мне и Энри было поручено "освежить" внешний вид бордюр возле парадного входа.

— От сих до сих. — обозначил фронт работы господин Томпс и, заложив руки за спину, засеменил подобно утке, к трем ребятам, которых тоже собирался чем-нибудь напрячь.

День стоял теплый, но не совсем ясный. Небо будто бы заволокло тонкой дымкой, сквозь которую бледно просвечивал солнечный диск. Над головой шумели раскидистые тополя. Отдельные листья на их ветвях уже начали желтеть. Почти незаметно. По краям. Зато клумбы все еще были в цвету. Астры, гладиолусы и хризантемы создавали целую палитру красок и тихих, теплых, травянистых запахов. Над некоторыми цветками кружили пчелы. И бабочки, садясь на лепестки, складывали свои тонкие, нежные крылышки. Лето еще таилось в этом великолепие. Но в легком ветерке, обдувающем лицо, уже чувствовалась грядущая осенняя прохлада.

Энри открыл банку с надписью на этикетке "Серая матовая" и, в нос ударил едкий, резкий запах краски. Мы оба закашлялись и отвернулись, чтоб вдохнуть свежего воздуха, а потом уставились на содержимое жестяной тары.

— Фу. Ну вот зачем столько лить? — мальчик макнул в краску кисть, и, поболтав, вытащил. Серая вонючая жижа полилась с неё обратно в банку. А на ворсе остались налипшие крупные комки. — Ну точно, один растворитель.

— И что теперь? — озадаченно поинтересовалась я, но скорее чтобы просто развить диалог.

— Да ничего. Подождем еще. Может, дорастворится и станет погуще. Но если нет, то придется орудовать тем, что дали. Еще и кисти, мягко говоря, не ахти. Вон уже ворса сколько плавает. — Энри немного взболтнул банку с жижей круговым движением, а потом вдруг перевел на меня задумчивый взгляд. — Слушай, а ты хоть красить умеешь?

Я кивнула:

— Ну весной же как-то справилась.

— А точно. Совсем из головы вылетело. Хорошо. — протянул мальчик. — Одной задачей меньше.

После этих слов Энри закрыл крышкой жестяную тару и отнес ее в бледный тенек, образовывающийся от парадного навеса. А сам сел на бордюр неподалеку. Я постояла еще с несколько секунд, помялась и, преодолевая некую неловкость, тоже села рядом с ним. Но не совсем близко. Так, примерно на расстояние вытянутой руки. Мне хотелось о чем-нибудь поговорить, но я все никак не могла придумать с чего начать и только исподволь поглядывала на мальчика. Он сидел чуть ссутулившись, облокотившись на колени, и, слегка сощурившись, пристально смотрел вдаль. Затем наклонился, сорвал тонкую травинку и принялся задумчиво наматывать ее на палец. Ветер легонько ерошил его волосы. И, казалось, словно бы сам солнечный свет вплетался в них позолоченными нитями.

Я, завороженно смотрела на Энри, и как-то совсем забыв про стеснение, выпалила:

— А зачем нам красить бордюры, если мы уже делали это в конце марте?

— Да чтоб жизнь медом не казалась, — хмыкнул мальчик слегка грубовато, словно отмахнулся от меня. Но тут же спохватился и, тяжко вздохнул, добавил. — Извини. Я совсем разучился с кем-либо нормально общаться.

Я с пониманием кивнула.

— Просто равноденствие скоро. Праздник. — пояснил Энри, размотав с пальца травинку и принявшись ее разрывать.

У меня перехватило дыхание и сердце забилось чаще. Этот загадочный и умный мальчишка заговорил со мной. Я, даже, кажется покраснела от смущения, но вовремя взяла себя в руки и промямлила:

— В сентябре же только.

— Да, в сентябре. - задумчиво подтвердил мой собеседник. — А по факту с началом учебного года некогда станет. Там эти постановки танцевально-театральные. Шумиха лютая, все носятся, таланты из себя выжимают. А по факту голимая самодеятельность и показуха. Тошнит аж.

— А зачем вообще все это надо? Берта же терпеть не может искусство.

— В основном, да. Любое искусство кроме танцев. Она же в юности была королевой какого-то там бала. Вот и уважает только вальсы всякие. Ну ещё музыку маленько, ибо какие пляски без хотя бы кривого мотивчика. Да и вообще, все искусство, по мнению госпожи Мати, должно быть полезным. Вон как актерство с моделингом при шпионаже. Или рисование для архитектуры. В общем, шедевры ушли, но возникло уродство. Пустота, как известно, всегда заполняется чем-нибудь.

Я нахмурилась. Знакомое выражение. «Возможно ли такое, что Энри еще в детстве, до прихода к власти Берты, обучался у Йень-Пэй Мэя» – подумала я, но вслух эту мысль озвучить не рискнула, а лишь уточнила по теме разговора:

— А разве Берта приедет на праздник?

— Упаси Всевышний. Нет, конечно. — возмущенно воскликнул мальчик, но потом призадумался и, нахмурившись, добавил. — Хотя, все может быть. Вот на этот случай мы бордюры и красим. Прям как у Люиса Кэролла карты перекрашивали розы из белого в красный.

— Иначе Червонная королева велит всем отрубить голову.

— Таки да. — важно отметил Энри, подняв указательный палец вверх.

Мы оба расхохотались. Я впервые видела, чтобы мой собеседник смеялся. Так открыто и искренни, что у меня аж защемило сердце. Невозможно было представить насколько же он старается скрывать свои эмоции, отрешаясь от всех и принимая свое одиночество. Мне захотелось обнять мальчика, чтобы разделись с ним всю его нелегкую ношу. Но я лишь замолчала, вздохнув от тяжести навалившихся ощущений. Хотя окончательно, все же, им не поддалась, проговорив:

— Не знала, что ты читал "Алису в стране чудес“.

Энри мгновенно сменил веселость на привычную угрюмость и, вновь уставившись вдаль, заявил:

— Грешен, каюсь. Давно, правда, когда еще отец был жив и... - мальчик внезапно перевел взгляд куда-то мне за спину, выпрямился, выбросил остатки тропинки и с усмешкой констатировал. — О, глянь-ка, кто приехал. Наша стрекоза.

Я повернула голову и увидела черный автомобиль господина МакМатти, въезжающий на территорию интерната. Энри поспешно поднялся на ноги. И я последовала его примеру, отряхивая старые потертые джинсы.

Через несколько секунд Nissan остановился в метрах двадцати от нас, и из машины вышел водитель, торопясь открыть заднюю дверцу. И как только он это сделал, из затемненного салона на свет, словно бы выпорхнула, Миранда, облаченная в белое шифоновое платье. На голове ее красовалась широкополая шляпка такого же цвета, которую девочка придерживала рукой, осматриваясь по сторонам. За ней следом, потягиваясь и зевая, выполз Марк, и, окинув меня с Энри сонным взглядом, воскликнул:

— Привет труженикам народного фронта.

— И тебе не хворать. - хмыкнул в ответ мальчик и, делая очень занятой вид, направился за банкой с краской.

Мы с Мирандой смотрели друг на друга и молчали. Я чувствовала, что подруга на меня за что-то ни то злится, ни то обижается. Хотя ума не могла приложить в чем дело. Да и ощущения эти были довольно странные, будто бы не до конца знакомые и понятные мне. И я уж было хотела спросить у девочки что происходит, как брат сбил меня столку, обращаясь к Энри:

— А вы тут чего, бордюры опять красите?

— Угу. — буркнул мальчик, и, присев на корточки, обмакнул кисть в серую, так и не ставшую вязкой, жижу.

— Я тоже хочу. Можно?

— Если уболтаешь директора, то валяй.

— О, это я запросто. Но сначала переоденусь. — и Марк кинулся за чемоданом, который аккурат доставал из багажника водитель.

Миранда тоже поинтересовалась, правда, слегка кокетливо и словно бы делает это ненароком:

— А мне тоже с вами можно?

— А ты хоть раз что-нибудь тяжелее золотой ложки в руках держала? — резковато, даже с усмешкой, поинтересовался Энри, окинув девочку с ног до головы пренебрежительным взглядом.

Миранда фыркнула, повела плечами и убрала выбившуюся прядь волос за ухо. После чего демонстративно зашагала прочь, гордо приподняв подбородок, словно отказ мальчика совсем ее не задел. А, напротив, только подтвердил, что нечего водится с теми, кто ниже тебя по социальной лестнице. Но я-то чувствовала, что внутри подруги бушуют горечь, разочарование и опять это чувство. Незнакомое. Непонятное. Странное. И именно поэтому она, едва сдерживая слезы, стремительно поднялась по ступенькам.

Все это время я смотрела девочке вслед, и лишь когда та вошла в здание, тихо пробормотала, с досадой покусывая губу:

— Ну вот зачем? Она же, на самом деле, расстроилась.

— Так и было задумано. — зло отозвался Энри, усердно вазюкая кистью по бордюру. — Будет лучше, если я не стану сближаться. И не только с Мирандой. А вообще со всеми.

Я уж было открыла рот, чтобы уточнить почему, но услышала за спиной крик госпожи Фавны:

- Эй, ты!

Я инстинктивно обернулась и, увидев на крыльце Грымзу, поежилась. Колкий, неприязненный взгляд женщины был направлен прямо на меня. Но я все же уточнила, ткнув себя указательным пальцем в грудь:

— Кто? Я?

— Да-да, — закивала госпожа Фавна. — Как там тебя?

— Оливия

— Точно. А, ну-ка, давай за мной.

— Но...

Я хотела пояснить, что уже выполняю поручение директора, только женщина явно была не намерена меня слушать, зло приказывая:

— Да живее же, кому говорят.

Я, не понимаю как мне быть, обернулась к Энри за поддержкой. Но тот махнул от себя рукой, мол, иди, иначе хуже будет. И я кивнув, скорее для убеждения самой себя, кинулась навстречу госпоже Фавне

— Эх, непутевая, — хмыкнула женщина, когда я оказалась на крыльце парадного входа, и указала сложенным веером следовать за ней.

Грымза шла впереди, держа под мышкой любимую трость, и обмахиваясь своим маленьким ажурным опахалом. Осанка прямая. Походка плавная. Со спины казалось, что ей не больше тридцати. И я даже восхитилась госпожой Фавной. Но все очарование мигом рассеялось, как только женщина принялась раздавать встречающимся на нашем пути воспитанникам ценные указания:

— Не ковыряйтесь в носу. Это не эстетично. Не бегайте по лестнице, иначе споткнетесь и свернете себе шею. Не гогочите как гиены. Помните, что это вульгарно, и леди так себя не ведут. — то и дело холодным, властным тоном высказывалась Грымза.

Мне было неуютно и, почему-то, даже стыдно. И за резкость госпожи Фавны, и за действия воспитанников, и за то, что я семеню вслед за женщиной, наблюдая происходящее. Благо, продлилось подобное недолго. Мы поднялись по главной лестнице, на один пролет, и двинулись в прохладный, короткий, но широкий коридор. Это место, находящееся между первым и вторым этажами, воспитанники называли между собой "полторашка". Здесь располагались учительская и кабинет директора, а чуть дальше - питьевые фонтанчики. Сам же коридор оканчивался дверью, за которой находился актовый зал.

Пройдя буквально метров двадцать от лестницы, госпожа Фавна завернула вправо. Я последовала за ней и очутилась в залитым солнечными лучами помещение.

Учительская была просторной, светлой, но при этом пыльной и несколько неуютной. В центре располагалось четыре парты, приставленные друг к другу и образующие таким образом один большой стол. На нем стояло три компьютера, за одним из которых сидел господин Уолтер. Мужчина, видимо, приехал проверять учебную программу на цензуру. Также в учительской находилось два шкафа. Они прилегали к смежным от двери и окон стенам. Левый был почти пустым. Но я знала, что с наступлением сентября туда начнут складывать, альбомы, тетради и поделки учеников. Сейчас же лишь на некоторых полках хранились прошлогодние грамоты и различные отчетности. Правый же шкаф был доверху забит научной литературой. И аккурат возле него, листая какую-то методичку, стояла госпожа Штэрн - учительница математики.

Когда я и Грымза вошли, длинношеяя, узкоплечая женщина с копной тонких волос, уложенных на голове в некое подобие птичьего гнезда, перевела на нас испуганный взгляд. Глаза у учительницы были светло-серыми, как у дохлой рыбы, чуть навыкате, с покрасневшими веками и через диоптрии очков выглядели прямо-таки огромными. Женщина, наблюдая за нами, походила на страуса, который вот-вот воткнет голову в песок. Но когда госпожа Фавна направилась к подоконнику, математичка расслабилась и вновь погрузилась в изучение методички.

Господин Уолтер же, казалось, напротив никоим образом не заметил появление Грымзы и меня. Он что-то увлеченно заносил из рукописного документа в электронный, едва ли не уткнувшись носом в монитор. И нехотя отозвался лишь тогда, когда госпожа Фавна, положив на подоконник веер и приставив к стенке трость, восторженно к нему обратилась:

— О, Диксон, как хорошо, что Вы тут. Мне потребуется мнение профессионала.

— М? — протянул мужчина, не отрываясь от своего занятия.

— Как думаете, ростки роз уже можно оставить на подоконнике в учительской? Или солнечные лучи все же будут для них губительны?

— Думаю, стоит подстраховаться.

— Да. Я тоже склоняюсь к этому. — согласилась госпожа Фавна и, открыв нижний выдвижной ящик шкафа, предназначенного для хранения документов, достала оттуда стопку старых рекламных газет, которую тут же сунула мне в руки. — Так, держи-ка, разложи на столе. А я пока горшки принесу.

Грымза задумчиво поджала губы и стремительно покинула помещение. Так что теперь, не считая госпожи Штэрн, мы с Диксоном остались в учительской практически наедине. У меня от страха и волнения затряслись руки. А после и вовсе стали липкими, как у лягушки. И такими же холодными.

О жестокости господина Уолтэра я знала не по наслышке. Мужчина взялся за воспитания сразу после определения меня в интернат. Драить туалеты без защитных перчаток, мыть посуду часами в холодной воде, чистить зимой снег лопатой с расшатанным черенком — это были еще цветочки.

А однажды я не заметила, что сбоку у стула торчит вылезший мелкий гвоздик. И, вставая, зацепилась за него юбкой. Но не поняла этого. И, в итоге, порвала низ подола. Произошел этот случай аккурат на уроке естествознания, который в тот день вел господин Уолтэр, заменяя заболевшую учительницу. Так что казус скрыть не удалось. И после основных уроков, мужчина приволок меня, как котенка за шиворот, в столовую, вручил зубную щетку и леденящим кровь тоном приказал отчислить все швы между напольной плиткой с примечанием: «Это тебе за порчу государственного имущества». Я исполняла наказание до позднего вечера, почти без отдыха. Поэтому, закономерно, что у меня пошла кровь носом. Это и увидел мужчина, когда пришел принимать выполненную работу. Но вместо того, чтобы отправить в лазарет, Диксон выпорол меня. Буквально. Взял ремень и десять раз со всей силы ударил по спине. Было жутко больно. Особенно с учётом, что двумирца ощущают физическую боль в Ирреальности намного сильнее.

Потому, раскладывая сейчас на столе пожелтевшую газету, я едва дышала. И, вообще, старалась двигаться как можно бесшумнее, ибо знала: господин Уолтэр способен придумать изощренное наказание за любую не понравившуюся ему мелочь. Все внутри меня холодело. Сердце уходило в пятки. Мурашки бежали по спине. Но я педантично дрожащими руками застилала поверхность стола, не смея поднять глаз. Мне казалось, что время начало тянуться медленнее. И даже в ушах появился легкий шум: так усиленно я вслушивалась в шаги, раздававшиеся в коридоре, ожидая госпожу Фавну.

Она вернулась минут через десять. Целых долгих, полных ужаса и отчаяния, десять минут.

— Ну что, все готово? — поинтересовалась женщина, ставя на застеленный газетой участок стола три цветочных горшка, а следом водружая мешок с землей.

Я, сжавшись, нервно кивнула, продолжая держать в руках несколько жёлтых замызганных листов. Грымза вырвала их у меня, зло процедив:

— Вот же тупица. Развязывай мешок и наполняй горшки землей. Только строго наполовину. Все надо рассказывать и контролировать что ли?

Я поспешно принялась развязывать тугой узел на бечевки. Но пальцы не слушались, а погрызенные от волнения утром ногти никак не могли уцепить хотя бы ниточки. Тем временем госпожа Фавна стукнула дверцей шкафа. Видимо, достала оттуда ростки своей обожаемой белой розы и попутно обратилась к господину Уолтэру:

— Диксон, я хотела бы поговорить с Вами насчет этой новенькой учительницы. Как ее там?..

— Госпожи Картман? — уточнил мужчина, задумчиво протягивая гласные.

— Да.

— И что же с ней не так?

— Я зашла сейчас в актовый зал, а там... Она проводит свои эти... Танцульки, - едва ли не отплюнулась пожилая женщина. — И не просто так. А с каким-то маскарадом. Представляете, обрядила в синее платье нашу лучшую ученицу.

- И что? — жалобы госпожи Фавны явно докучали мужчине, поэтому он говорил сквозь губу. — Наряд не проходит по ГОСТу?

Грымзу аж передернуло, но она, поджав губы, сдержалась:

— Вполне себе нормальное платье. Но дело ведь не в нем. Эта, прости Всевышний, развратница подает детям дурной пример?

— Чем же?

— Новыми методиками в преподавание танцев. — женщина поставила на стол баночки с ростками, давшими корни, и внезапно прикрикнула на меня. — Да что ты там возишься? А ну-ка отойди, я сама.

Я отдернула руки и едва ли не отпрыгнула на пару шагов назад. Меня обдало жгучей волной зависти, ненависти и ревности, исходящей от госпожи Фавны. Женщина разрезала бечевку ножницами, развернула мешок и принялась пригоршнями зачерпывать землю, засыпать ее в горшок.

А тем временем господин Уолтэр отстранился от монитора, повертел головой, чтобы размять шею, и немного раздраженно поинтересовался:

— Значит, Кларисия, Вы сомневаетесь в моей компетентности? Или в рассудительности госпожи Мати?

— Упаси Всевышний. — гнев женщины резко сменился на страх, а интонация ее голоса стала заискивающий. — С чего Вы взяли?

— Ну ведь я сам лично проверял обучающую программу девушки. А на эту должность госпожу Картман назначала сама Берта. Так что получается, по Вашим уверениям, мы оба не правы.

— Я не это имела в виду. Просто... — начала было оправдываться Грымза, но осеклась, а потом и вовсе замолчала, высаживая в землю первый росток.

Но господин Уолтэр уже вошел в раж. Я стояла, потупив взор, но мне с лихвой хватало воображения, множества воспоминаний и собственных внутренних ощущений, чтоб уловит хищный, пронзительный взгляд мужчины, направленный сейчас на госпожу Фавну.

— Просто что? Продолжайте, Кларисия. – спокойно, только все же довольно устрашающе потребовал Диксон.

Грымза сжалась, но понимая, что не ответить она не может, все-таки чуть мягче обычного, проговорила:

— Я опасаюсь, как бы девчонка не оказалась какой-нибудь диверсанткой. Иначе, зачем юной, талантливой леди идти в преподаватели танцев, а не переучиться, скажем, на какую-то более полезную профессию.

Господин Уолтэр внезапно хрипловато рассмеялся, и я ощутила как волна гнева и напряжения начинает спадать:

— О, Кларисия, Вы не представляете какими идейными бывают некоторые личности. Тем более, в молодости. Они, горят творческими занятиями, как будто те не бессмысленная трата времени. И именно таких людей стоит держать поближе к себе. Чтобы со временем, ненароком, в их глупые головы не закрались никакие революционные мысли. Так что, госпожа Фавна, Вы можете ни о чем не беспокоиться.

— Да, творческие личности, знавала я таких... — внезапно подала голос госпожа Штэрн, но ее уже никто не слушал.

Диксон вновь уткнулся носом в монитор, а Грымза, примяв землю вокруг пересаженного ростка морщинистыми, но ухоженными пальцами, всучила мне в руки горшок с указанием:

— Отнеси в актовый зал и поставь на самый ближний к сцене подоконник. Да смотри не урони по дороге. — последнюю фразу женщина кинула мне уже вдогонку.

Я торопливо, но при этом с опаской глядя под ноги, вышла из учительской. И тут же едва не столкнулась с Фрейей, приемной дочерью Берты. Та выходила из кабинета директора под ручку со своей подружкой Бонной. Иногда мне казалось, что наследница госпожи Мати повсюду таскает свою приятельницу, как аксессуар, который умеет говорить и поддакивать в нужный момент.

— Смотри-ка, Бонна, кто это у нас? — нарочито громко, специально, чтобы я услышала, с презрением протянула Фрейя. — Мерзкая двумирка.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Меня резко бросило в жар, да настолько сильно, что даже футболка прилипла к вспотевшей спине. Я знала, что от этих двоих можно было ожидать любой пакости, поэтому потупив взор, аккуратно, вся сжавшись, проскользнула мимо, для верности крепко прижав к себе цветочный горшок.

— Ой, смотри-ка, росточек несет. Вся такая важная. — также нарочито, похрюкивая от смешка, подхватила Бонна.

— Госпожа Фавна, явно очень рисковая, раз доверяет такое дело двумирке, — согласилась с приятельницей Фрейя, и крикнула мне в спину. — Эй, Оливия, смотри не урони, недотепа бездарная.

Девочки дружно рассмеялись. Я старалась никак не реагировать на происходящее: не обернулась, не замедлила шаг. Только сопела, сгорая от унижения и стыда. Но я знала: стоит хоть как-то выдать свои эмоции, и подружки накинуться с оскорблениями еще сильнее. А, возможно, и специально сделают так, чтоб я уронила цветочный горшок. Последнего я опасалась больше всего, поэтому шла и молилась. А когда Бонна, понизив голос, предложила: «Может, толкнем ее все-таки?» — у меня чуть не остановилось сердце..

Но тут Фрейя снисходительно хмыкнула в ответ:

— Прямо у Грымзы под носом? Она же сразу все поймет.

— Так мы убежим.

— Нет уж. Я не сумасшедшая. — и чуть подумав, добавила. — Ладно, пусть пока живет. Потом как-нибудь отплатит за мою доброту. А пока пойдем, надо позвонить маме и сказать, что я передала документы нашему Гусю.

— Гусь — это господин Томпс?

— Ага.

— Шики-шики, надо запомнить. — восхищенно воскликнула Бонна.

Девочки захихикали и принялись еще что-то обсуждать, удаляясь. Я с облегчением выдохнула, остановилась и, опустив на пол цветочный горшок, стерла краем футболки пот со лба. На этот раз мне повезло, но в следующий, Фрейя со своей подружкой могли отыграться по полной. Значит, надо быть начеку.

Постояв еще с пару секунд, я подняла свою драгоценную ношу, и едва ли не бегом направилась к концу коридора. А уже спустя минуту стояла возле актового зала. Двустворчатая дверь его была плотно закрыта, но, несмотря на это, до меня донеслась музыка. Кажется, композиция Джеймса Ласта. Я приложила ухо к замочной скважине. «Точно. «Одинокий пастух». Наверное, пластинка из архива Диксона. Другие ведь музыкальные носители Берта уничтожила» - слушая, размышляла я.

А еще мне вспомнились слова Грымзы о платье и госпоже Картман. Скорее всего, сейчас преподавательница танцев проводила что-то типа репетиции. Или вроде того. Поэтому я замялась у двери. Правда, не долго. Госпожа Фавна могла запросто разозлиться на мою медлительность. Я собралась с духом и постучала. Ответа не последовало. Меня явно не услышали. Госпожа Картман, наверное, была слишком увлечена. Да и музыка мешала. Поэтому я немного подождала, все так же припадая ухом к замочной скважине, а потом постучала опять. Но более громко. И вновь никакой реакции. Тогда я выдохнула, перебарывая стеснение, тихонечко приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

В актовом зале стоял полумрак. Все парчовые шторы были плотно задернуты, а единственным источником света являлся лишь небольшой напольный софит. Он озарял подмостки и небольшое пространство возле них, где, заложив руки за спину и переступая с носков на пятки, стояла молодая преподавательница танцев. Девушка сосредоточенно, но в тоже время восхищённо смотрела на сцену. Я тоже перевела на нее взгляд. И застыла, едва не выронив из рук горшок с ростком. Там, в золотистом свете софита, тонкая и легкая, как перо птицы, под звуки играющей с пластинки мелодии... Не кружила, нет. Порхала над подмостками, словно над цветком, синяя бабочка.

Смуглая хрупкая девочка с каштановыми волосами. Ее руки плавно то поднимались, то опускались, то попеременно тянулись к чему-то невидимому. Как будто она была маленькой феей и, вставая на носочки, трогала кончиками пальцев перлы пыльцы, витающие в воздухе. А потом наклонялась в стороны. Но спина танцовщицы оставалась прямой. Подобно молодому стеблю бамбука сильная, но при этом гибкая. И вот девочка, гордо приподняв подбородок, совершила прыжок, за ним еще один, словно воспарив над сценой. А затем, грациозно коснувшись балетками подмостков, на секунду замерла и тут же закружилась.

Синее платье мгновенно расправило свои крылья, осыпанные мелким бисером. Искрящиеся, летящее, сливающееся с мелодией... Волшебство, до которого невозможно дотянуться рукой, лишь попытаться прикоснуться душой. Оно манило, увлекало за собой, перехватывая дыхание. Заставляло сердце стучать чаще. Весь мир вокруг утонул. Лишь свет софита на минуту подхватил творящееся на подмостках, создавая нечто новое, прекрасное, неизведанное. И мне показалось, что я вот-вот смогу протянуть руку и ухватить это видение, чтобы стать его частью, когда...

Наши с девочкой взгляды внезапно встретились, и та резко остановилась, недовольно сложив руки на груди и капризно топнув ногой. В эту же секунду из синей бабочки знакомая привычная мне в свой колкости Кьёси, превратилась точь-в-точь в такой же росток розы, который я несла сюда в цветочном горшке. Девочка, фыркнув, возмутилась:

— Госпожа Картман, она на меня смотрит!

Преподавательница танцев тоже взглянула на меня и с непониманием уточнила у своей ученицы:

— И что в этом такого?

— Она — двумирка.

— Но искусство ведь создается для всех, независимо... — принялась было убеждать девочку госпожа Картман. Но та, подобрав подол платья, стремительно сбежала по ступенькам со сцены, поспешно проронив:

— Нормально платье, танцевать можно, — и уже в дверях, поравнявшись со мной, зло добавила. — А ты больше не пялься на меня, иначе прокляну. Поняла?

Я кивнула и потупила взор.

Когда Кьёси покинула актовый зал, преподавательница танцев остановила пластинку в граммофоне и, покачав головой, видимо, что-то обдумывая, тяжко вздохнула. Худая, невысокая, молоденькая девушка больше походила на первокурсницу, а в толпе воспитанников со спины ее и вовсе можно было принять за одну из старшеклассниц. Если бы, правда, не серая учительская униформа. Хотя, и лицом госпожа Картман была похожа на подростка: румянощекая, с пухлыми губами и прямым, чуть вздернутым носиком.

Она частенько сдувала со лба непослушную вьющуюся мягкую черную прядь волос. А еще имела наивный, добрый и слегка ребяческий нрав. Наверное, поэтому между собой интернетовские дети называли ее по имени — Милления, или же попросту Мила. И лишь я замечала, что печальные серые глаза выдавали истинный возраст девушки. А в этом году госпоже Картман исполнилось двадцать три.

Я еще с пару-тройку секунд помялась в дверях, покусывая от досады губу, а потом удрученно пролепетала:

— Я стучалась, но Вы, наверное, не слышали.

— Ничего страшного. — лицо госпожи девушки озарила добродушная улыбка. — Что ты хотела?

Я указала кивком головы на цветочный горшок, выдохнув:

— Вот.

— А, точно, цветы госпожи Фавны. Ну проходи, конечно. Ставь вон туда.

Мила подошла к первому от сцены окну и отдернула штору.

Яркий солнечный луч скользнул в актовый зал, разбавляя полумрак. Все вокруг приобрело краски и очертания, тем самым окончательно рассеяв остатки магии, таящейся еще каких-то пару минут назад в этом месте.

Я на ватных ногах направилась по проходу между первым рядом зрительных кресел и подмостками. Чувство стыда за то, что мне пришлось, хоть и не по своей воле, прервать репетицию не давало покоя. Да и в целом, я ощущала себя как-то неуютно. Наверное, от неприятных слов Кьёси, которые, как нарочно, застряли у меня в голове. Поэтому, быстрее поставив горшок на подоконник, я уже хотела было ретироваться.

Но госпожа Картман удержала меня за локоть, с искренним интересом спросив:

— Скажи, только честно, тебе понравилось?

Я вкрадчиво посмотрела на девушку и выпалила:

— Извините, что помешала Вашим занятиям. Я, правда, не хотела.

– Да перестань. Все в порядке, право слово. Просто ответь честно, как тебе импровизация?

— Кьёси хорошо танцует.

Госпожа Картман рассмеялась. Заливисто, добродушно, обнажая белые зубы. Я не совсем поняла ее веселья, поэтому сжалась от неловкости. Но девушка взяв меня за плечи, наклонилась и заглянула в глаза:

– Техника, конечно, важна. Но все же первостепенна в танце душа. Скажи, что ты почувствовала, когда наблюдала за Кьёси?

— Ну... — протянула я, задумавшись. — Даже не знаю. Много всякого.

— Пожалуйста, постарайся понять. Мне это очень важно.

Я обреченно вздохнула, понимая, что так просто от горящего искусством человека мне не сбежать. Но с другой стороны, если госпожа Картман сама спрашивает, то с кем бы, как ни с ней поделиться своими впечатлениями. Потому я, собравшись с мыслями, призналась:

— Это было восхитительно, но чуточку грустно. Я почувствовала некое волшебство во всем происходящем. Свободу, полет и красоту.

— Это чудесно. — Мила воодушевлённо кивнула, — Но почему же тогда грустно?

Я пожала плечами и, отведя в сторону взгляд, едва слышно прошептала:

— Наверное, потому что мне бы тоже так хотелось. Но не выйдет.

Девушка отпустила меня. И когда я вновь посмотрела на нее, то почувствовала озадаченность и задумчивость, поэтому тут же поспешила добавить:

— Извините, мне надо идти. Госпожа Фавна будет недовольна.

Преподавательница танцев кивнула, и я стремглав кинулась прочь из актового зала, на бегу пытаясь придумать оправдание для своей медлительности.

* * *

Я выходила после вечерней трапезы из столовой, когда кто-то схватил меня за локоть и легонько потянул в сторону. Испуганно обернувшись, я увидела госпожу Картман. Она приложила указательный палец к губам и жестом поманила за собой.

Когда мы отошли подальше от толпы воспитанников, девушка осмотрелась вокруг и, убедившись что никто не подслушивает, заговорщически прошептала:

— Оливия, а ты бы хотела научиться танцевать, если бы это было разрешено?

Я оторопело заморгала.

Однажды в Реальности к нам в школу приходили набирать желающих заниматься цирковой акробатикой. Меня не взяли. Подвело зрение. Также, как и при приеме в секцию по каратэ, и с занятиями в бассейне. В Ирреальности дела с моим диагнозом обстояли намного лучше. Но все упиралось в запреты Берты. Так что если бы мне посчастливилось заняться танцами, даже в тайне от госпожи Мати, то это неминуемо бы закончилось через пару-тройку месяцев. И не факт, что безнаказанно.

Потому, чтобы не питать саму себя ложными надеждами и не подставлять под возможный удар госпожу Картман, я ответила честно, но рассудительно:

— Наверное, хотела бы. Но, во-первых, это опасно, а, во-вторых... У меня все равно нет к этому таланта.

— Откуда знаешь, ведь ты ни разу не пробовала.

Даже в моменты строгости, преподавательница танцев выглядела мило. И именно это, наверное, располагало к откровениям. От того я пожала плечами и с досадой выдохнула:

— Не знаю. Но уверена, что ничего толкового не выйдет. Со мной всего так...

Не успела я договорить, как Мила, ничего не объясняя, схватила меня за запястья и потянула за собой, буркнув себе под голову ос:

— Вдвоем у нас будет больше шансов уговорить его

Сначала я растерялась и не сразу осознала что происходит, но когда мы спешно спустились по лестнице и завернули в коридор, ведущий к лазарету, то я поняла: госпожа Картман ведет меня к Люцу. И сердце в груди перевернулось, замерло, а после забилось с удвоенной силой. Мне было неловко, что Мила так ... из-за обычной детской хотелки.

Только с другой стороны в душе вспыхнула маленькая искорка веры в то, что у девушки получится не только попробовать научить чему-нибудь такую неумеху, как я, но и сделать это законно. Ведь все знали, что Берта уважала Люция и в большинстве своем прислушивалась к его словам и предложением. Поэтому мужчина мог замолвить словечко или придумать, как обставить ситуацию так, чтобы диктаторша посчитала ее выгодной. А я не сомневалась, что именно за этим Мила вела меня в лазарет. Такой энтузиазм девушки передался и мне. Желание попробовать себя в танцах усиливалось с каждым шагом. А то, что кто-то помимо семьи и Ясури поверил в меня, предавало еще больше решимости и взволнованности. Потому, когда мы с госпожой Картман без стука ворвались в светлое, заставленное кроватями помещение, я едва держала себя в руках, чтобы не пританцовывать.

Люц по обыкновению стоял у окна, в пол-оборота, и, держа в руках кружку с чаем, смотрел вдаль. В свете люминесцентных ламп его волосы приобретали едва уловимый лимонный перелив, как и идеально выглаженный белоснежный халат. Мужчина был настолько погружен в свои мысли, что заметил наше присутствие лишь тогда, когда госпожа Картман окликнула его.

Едва заметно вздрогнув от неожиданности, Люц перевел взгляд на девушку, моргнул, словно бы до конца очухиваясь от тяжких дум, и уточнил:

— Мила? Что-то случилось?

Интонация мужчина показалось мне странной: за небрежным раздражением и холодком я почувствовала тревогу и...

— Только не отвечай сразу нет, пожалуйста. — перебила мои погружения в чужие эмоции госпожа Картман.

Люций поставил чашку на подоконник и спрятал руки в карманы халата:

— Я попробую. Говори.

— Я знаю, что искусство в нашей стране очень ограничено, а для двумирцев и вовсе под запретом...

— Ближе к сути, Мила. — перебил ее мужчина.

Девушка умоляюще сложила ладони и по-детски заискивающе глядя Люцу в глаза, на одном выдохе выпалила:

— Можно Оливия попробует заниматься танцами?

Лицо мужчины стало каменным, а голубые глаза неподвижными. В душе Люца чувствовалось напряжение, которое заставило его замереть на несколько секунд. Но он быстро спохватился и, взяв свои эмоции под контроль, подошел к шкафу, открыл его и принялся что-то искать среди бумаг, попутно пренебрежительно ответив:

— Нет.

— Почему? - в голосе госпожи Картман проскользнули ребяческая обида и непонимание. — Ты же можешь что-нибудь придумать и уговорить Берту.

Люций достал какие-то папки, а после сел за стол и принялся их изучать, все также вскользь холодно и категорично заявляя:

— Я сказал нет, значит, нет.

— Но ведь Оливия — ребенок, и в таком возрасте ей особо важны для развития самовыражение и поддержка...

— Хватит! — хлопнув ладонью по столу, внезапно выпалил мужчина.

От неожиданности я и госпожа Картман едва ли не подпрыгнули. Такая несдерженность являлась абсолютно несвойственной Люцу, поэтому я уставилась на него, разинув от удивления рот. А Мила сжалась, заломив руки. Но девушка не была намерена сдаваться, потому помолчав с секунду, решила подойти к ситуации с другой стороны:

— Неужели, это так сложно?

— В том-то и дело, что ты даже не имеешь ни малейшего представления о чем просишь. — я чувствовала, как мужчина пытается совладать с собой, но эмоции не слушались его и рвались наружу. — Это глупая и опасная затея. Она продиктована импульсивностью, а не заботой о девочке...

— Но это не правда... — попыталась возразить госпожа Картман.

— Не перебивай меня! — голос Люция дрогнул в отчаянье. — Это правда! Иначе ты бы не пришла сюда. Будь честна с собой, и тогда поймешь, что все еще пытаешься сопротивляться режиму. Лезешь на рожон, когда любой здравомыслящий человек на твоем месте затаился бы. Почему ты не понимаешь этого? Почему наживаешь себе неприятности? Носишься со своим искусством, как тупая курица! А пора бы уже понять и повзрослеть.

Мила стояла, как громом пришибленная ровно до последнего предложения, после которого она сжала кулаки, прикусила губу и, едва сдерживая слезы, пулей вылетела из лазарета, хлопая дверью. Мужчина откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Он будто бы забыл о моем присутствие, выпаливая явно в никуда:

— Дура. Я же пытаюсь уберечь тебя от проблем.

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, все еще не до конца отойдя от развернувшийся на моих глазах сцены, и не знала как поступить. Возможно, мне тоже следовало покинуть помещение. Но что-то внутри не давало этого сделать. Возможно, чувство вины перед Милой. Ведь это из-за меня она пошла на такую глупость. Вероятно, я должна была попытаться уговорить Люца. Хотя, вряд ли это бы получилось. И я уж было хотела отправится поискать госпожу Картман, чтобы извиниться, когда мужчина внезапно взглянул на меня и, за долю секунды превращаясь из строгого тирана обратно в усталого добряка, попросил:

— Оливия, присядь, пожалуйста.

Я кивнула и послушно проследовала к стулу, на который указал Люц.

— Прости, что ты стала свидетелем моей несдержанности. — глядя мне в глаза, вздохнул врач. — Надо было попросить тебя подождать за дверью. Ну что уж теперь, что сделано, то сделано. Забудем это. Расскажи–ка лучше как ты поживаешь? Мы ведь так мало виделись этим летом.

Я не знала что такого интересного могла поведать, поэтому пожала плечами:

— Да вроде, нормально. Ничего особенного, только... — тут я осеклась и задумалась.

Странные слуховые диалоги, возникшие после ритуала Йень-Пэй Мэя и похожие на чужие воспоминания, повторялись со мной еще несколько раз. Но более нечетко, обрывочно, чаще всего, когда я случайно кого-то касалась. И я не была уверена до конца, что происходящее — не плод моего бурного воображения. Поэтому сейчас пыталась понять: стоило ли волновать Люца подобной мелочью или сначала удостовериться, что со мной все же происходит что-то странное.

— Я скучаю по Марси. — все же решив не тревожить мужчину пустяками, перевела тему я. — И как там Офелия?

— У них все хорошо. Я устроил ребят в местную гимназию, которая вряд ли заинтересует Берту. А еще две недели назад мы побывали в планетарии. То еще было приключение. — разулыбался Люций, но тут же его взгляд стал серьезным и чуть задумчивым. — А, знаешь, мне кажется, тебе лучше самой все у них разузнать.

Я в недоумение уставилась на врача, а тот чуть подавшись вперед, заговорщически прошептал;

— Как ты смотришь на то, чтобы съездить на каникулах в мой загородный дом?

— Правда?

— Конечно.

Я закивала, чувствуя, как меня стремительно охватывает восторг вперемешку с нетерпением. Мне, внезапно, стало так радостно от того, что наконец-то в моей жизни появятся хоть какие-то приключения, что я даже заерзала на стуле. И, видимо, заметив это, Люций благосклонно заявил:

— Ну, беги, обсуди новости с Мирандой. Только помни, об Офелии ни слова.

Я вновь кивнула и соскочила с места. Мне хотелось мчаться как можно скорее, но я сдерживалась из последних сил, чтобы не выглядеть слишком глупо. И только, когда я уже была у двери, Люц внезапно окликнул меня:

— Оливия, а ты бы и правда хотела заниматься танцами?

— На самом деле, мне бы больше хотелось петь. Но выражать свои чувства от музыки в красивых движениях тоже прекрасно.

— Что ж, — протянул в довершение мужчина. — Я постараюсь что-нибудь придумать.

* * *

Я лежала в кровати и пялилась в потолок. За один вечер со мной произошло столько всего, что мысли и эмоции никак не могли устаканиться внутри. Они словно бы зудели и царапались, желая вырваться наружу. Но я не знала, стоит ли их высказывать, ведь Миранда настойчиво игнорировала меня весь вечер.

Я не могла понять, что происходит с подругой, а когда попыталась откровенно выяснить это, то девочка просто сбежала от разговора, сославшись на неотложные дела. В комнату она вернулась только перед самым отбоем и рухнув на кровать, отвернулась к стенке, притворяясь спящей.

Так что мне ничего не оставалось, как молча изучать потолочную плитку и слушать монотонное тиканье будильника, стоящего на тумбочке.

Полумрак комнаты смешивался с тусклым фонарным светом, пробирающимся с облагороженной территории скверика. Он скользил по изножью моей кровати и убегал наискось к двери. В приоткрытое окно врывался ветер, принося прохладу. Где-то тяжело вздыхал филин. И в этом вечернем спокойствие дыхание Миранды казалось мне еще более тяжелым и неровным.

Я переживала за подругу, поэтому, в конце концов, не выдержала и, сев в кровати, выпалила:

— Мира...

— Я сплю. — девочка не дала мне даже начать фразу. В ее голосе ощущались стыдливые звенящие нотки. И я ощутила, что подруга плачет.

Откинув одеяло, я уж было хотела перебраться к Миранде, чтобы обнять ее и успокоить. Но девочка резко села и с отчаяньем выпалила:

— Вот скажи, ты это специально сделала? Потому что не смогла вместе со мной и Марком провести каникулы? Позавидовала, да?

— Ты о чем? — искренне недоумевая, уточнила я.

Меня опять одолевало то же странное чувство, будто бы знакомое, но непонятное, которое я испытала, когда подруга утром говорила с Энри. Точнее, испытывала не я, а Миранда. И оно сейчас накатывало все сильнее, нарастало, и, в итоге, прорвалось, хлынув через слова девочки наружу:

— Ну чем я хуже тебя, а? Да, возможно, не отличница, но зато твердая хорошистка. И в конном спорте делаю успехи. А если дело в болтливости, то я и помолчать могу.

— Миранда, притормози, пожалуйста. — рискуя запутаться окончательно, взмолилась я. — И объясни для начала что случилось?

Подруга глубоко вдохнула и выпалила:

— С тобой Энри общается, а меня ненавидит.

— Эй, это вовсе не так. Мы случайно сегодня разговорились и не более. К тому же, ну с чего ты взяла, что он тебя ненавидит... — попыталась заверить я девочку, но тут до меня дошло, почему Люц был с Милой так строг и категоричен, словно бы отталкивая от себя, потому я закончила фразу задумчиво, обобщая все воедино. — Возможно, Энри просто пытается уберечь тебя. А, значит, ты ему не безразлична.

Подруга взглянула на меня глазами, полными слез, в отчаянье покусывая губу:

— Уберечь от чего? От этого легендарного проклятия? А существует ли оно вообще? И в чем его суть?

Я лишь задумчиво качнула головой, чем вызвала у Миранды новую бурю эмоций:

— Вот видишь. Короче, я все поняла. Можешь не оправдываться. И вообще... Отстань от меня, ясно?

После этих слов девочка, упала лицом в подушку и укрылась с головой одеялом. Я слышала ее тихие всхлипы, но решила оставить подругу в покое. Пока в ней бурлили эмоции, выяснять отношения было бесполезно. Поэтому я легла и вновь уставилась в потолок. Сон окончательно пропал, а мыслей в голове стало еще больше:

— Все чудесатее и чудесатее, однако. — тихо вздохнула я, предвкушая бессонницу.

Глава 3

Внешне наш интернат казался мне совсем обычным. Четырехэтажное здание состояло из двух корпусов, соединенных между собой стеклянным мостом в районе второго этажа. Первый с большим красивым, украшенным коваными узорами крыльцом являлся учебным. Он был щербатым, узким, длинным, и, на удивление, старинным. За ним располагалось более современное общежитие, с высоты птичьего полета являющее собой квадрат и имеющее на крыше, что-то наподобие цветочных теплиц. Иногда в них проводились уроки ботаники.

За вторым корпусом находился небольшой скверик, который захватывал собой правую часть территории интерната. В тени хвойных и лиственных деревьев скрывались скамейки и небольшие фонтанчики. Эта была облагороженная часть с дорожками, фонариками и небольшими клумбами.А в более дикой — тропинки, ведущие к старой беседки, увитой виноградом и плющом, протоптали сами воспитанники. Правда, здесь мало кто бывал. Дирекция интерната не возбранялось, но и не приветствовала нахождение детей в этой части сквера. К тому же злить, госпожу Фавну тем, что «приличные люди по заброшкам не шарахаются» особо никто не хотел.

С другой стороны здания недавно выстроили школьный стадион с трибунами, футбольным полем и различными тренировочными снарядами. А все пространство вокруг интерната было обнесено высоким кирпичным забором с красивыми подъездными воротами, с виду вполне презентабельными. Но будь Берта более открыта в своей ненависти к детям, то, я уверена, внешний вид здания мало бы чем отличался от тюрьмы или психбольницы. А директор бы еще завел и с десяток злющих охранных собак, дабы угодить госпоже Мати. Но благо, до полного абсурда, все же не дошло.

В общем, здание как здание. Ничего необычного. Особенно в общежитие. Кроме цветочного садика на крыше невозможно было отыскать примечательных местечек и закутков: широкие светлые коридоры, комнатки на двоих воспитанников, лазарет и кухонька со столовой. Для младшеклассников ещё имелась огромная игровая. Вот и все, пожалуй, не учитывая всяких мелких технических помещений.

Зато в учебном корпусе дела обстояли намного интереснее. Узкие коридоры приводили туда, куда необходимо, но в некоторых из них возникало ощущение, словно теряешься во времени. От шероховатых стен, покрытых голубовато-зеленой краской в жару тянуло прохладой, а в мороз — теплом. А еще стояла какой-то странная, едва уловимая, невесть откуда берущаяся тонкая пелена, похожая на туман. И свет тонул, поглощался ей, несмотря на яркость лампочек. Потому тут всегда стоял лёгкий полумрак.

Но помимо коридоров существовало еще несколько интересных мест. Например, лестница на четвертый этаж. Каждый раз, поднимаясь, все воспитанники от мала до велика считали ступеньки. И всегда их выходило на две больше, чем при спуске. В начале обучения Айлес попытался разгадать данный феномен. Но уже через пару месяцев, заявив, что это какая-то неизвестная науке оптическая иллюзия, махнул на затею рукой. Наверное, другу стало не интересно, потому что мы нашли вход на чердак.

Просторное, пыльное помещение имело низкий потолок с деревянными балками и три витражных окна, проходя сквозь которые, свет окрашивал стены разноцветными бликами. Прохладный пол устилали старые ковры с чудаковатым аляпистым узором. А в дальний угол были свалены какие-то тюки то ли с соломой, то ли с деревянной стружкой. Зачем они там — никто толком не знал. Но кроме них на чердаке ничего не хранилось. По слухам, там боялись оставлять вещи потому, что те исчезали, а после появлялись в самых неожиданных местах. Но прагматичный Айлес нашел явлению свое определение: чердак не захламляют в целях пожарной безопасности. А невесть откуда возникающие вещи...

— Так пути директора неисповедимы и оправдываться за свои решения господин Томпс не обязан, — деловито заявил как-то друг.

Но Миранда по обыкновению саркастично возразила:

— Ну, конечно. Встал ночью, кресло перетащил в одиночку в столовую, лег и спокойно уснул, обо всем этом позабыв.

— А что, думаешь, так не бывает? Вообще, при сомнамбулизме люди еще и не такое вытворяют.

— Сом.. Чего?

— Сомнамбулизм — расстройство такое. Его еще лунатизмом называют или снохождением. Это когда человек во сне совершает какие-либо действия, а потом просыпается и ничего не помнит об этом.

Подруга тогда закатила глаза и цокнула, но продолжать спор не стала.

Каждый остался при своем, и с несколько месяцев не обсуждал подобную тему. Правда, вскоре начали находиться еще всяческие диковинные местечки, которые требовали мистической веры Миранды и научного подхода Айлеса. Но в одном друзья все же сошлись: в нашем интернате существовало магическое и необъяснимое в своей красоте.

В конце левой рекреации первого этажа, среди изображений Тайнтара — синего леса — с его зеленовато-желтыми светлячками и папоротниками, скрывалась едва заметная, с чуть облупившейся голубоватой краской, деревянная дверь. Она бы совсем потерялась среди рисунка, если бы не позолоченная табличка, тоже какая-то неряшливая и несуразная. Но несмотря на внешнюю невзрачность входа, внутри таилось настоящее волшебство.

Стоило только распахнуть дверь, и взору открывалась большая, во все четыре этажа, библиотека. В ней пахло книжной пылью и типографской краской. В центре стояли длинные столы, покрытые лаком, а слева и справа все стены являлись стеллажами. И книги... Море книг. Казалось, здесь было собрано все, что когда-либо написали в Реальности и Ирреальности. Для того чтобы достать томик с самой верхней полки первого этажа, библиотекарь пользовалась специальной передвижной лестницей. Такие же располагались и на остальных этажах. Узенькие балкончики позволяли добраться до нужной книги и разделяли стеллажи на ярусы, правая и левая часть которых соединялась мостиками. На втором этаже эта незамысловатая конструкция располагалась ближе к входу, на четвертом - к окну. Точнее, окном это лишь называлось. Формально. На самом деле, дальняя стена была от пола до потолка из стекла Разделялась она только тонкими креплениями и выходила на дикую часть сквера. В ясную погоду, просеиваясь сквозь крону деревьев, солнечный свет серебряно-лимонными струнами наполнял библиотеку. В слякотную же погоду блики от фонариков, висящих под балкончиками, играли в крупных бусинах дождя.

Несмотря на то, что с наступлением учебного года мне приходилось чуть ли не разрываться между Реальностью и Ирреальность, я почти каждый день после обеда приходила в библиотеку в попытке отыскать хоть что-то по поводу часов Йень-Пэй Мэя. Но кроме каких-нибудь исторических данных и очень скудного количества легенд о магии этого мира мне пока ничего не попалось. Правда, я не теряла надежды и продолжала рыться в книгах.

Довольно часто ко мне присоединялся Айлес. Он любил книги, так же как и Энри, только читал их абсолютно бессистемно. То есть глотал все, что попадалось под руку: учебники, энциклопедии, словари. Те малые книги, относящиеся к разрешенной художественной литературе, друг уже прочел. Поэтому теперь ходил в библиотеку, чтобы томно смотреть на два верхних, закрытых от воспитанников этажа, где хранились запрещенные тома, и вздыхал.

В этот день мы сидели неподалеку от кафедры библиотекаря. Я, по обыкновению, листала историческую книгу, а Айлес уже десять минут смотрел в свой том, не перелистнув ни одной страницы. Внезапно мальчик придвинулся ближе и зашептал, едва ли не в самое ухо:

— Лив, а правда, что в Реальности изучают литературу?

Я, не отвлекаясь от своего занятия, кивнула. Друг оживился:

— А ты тоже?

Я вновь подтвердила слова Айлеса, который с восхищением посмотрел на меня и выдохнул:

– И что вы там делаете?

Я с опаской осмотрелась по сторонам. В библиотеке почти никого не было. А все, кто присутствовал увлеченно занимались своими делами. Поэтому, убедившись, что наш разговор с другом никто не станет подслушивать, я шепотком ответила:

— Ну, на уроках литературы мы обычно разбираем книги, которые прочитали.

– Любые?

— Нет, те, что положены по программе в нашем возрасте.

— Это какие?

Я немного задумалась, припоминая, а затем вновь оглянувшись, затараторила:

— Ну, например, рассказы Льва Толстого, сказки там всякие отечественные и зарубежные, "Сон в летнюю ночь" Уильяма Шекспира, правда, в адаптации. А еще учим несложные стихи.

— Стихи? — удивился Айлес и уже хотел было открыть рот, чтобы что-то уточнить, когда за нашими спинами раздался тихий, сдавленный, кашель.

Мы с другом испуганно вздрогнули и медленно повернулись. За нами, заложив руки за спину, стояла библиотекарь госпожа Росл. Невысокая, полненькая женщина лет сорока с едва начинающей появляться в районе висков сединой. Она чуть наклонилась вперед, словно нависая у нас с Айлесом над головами. Мы замерли. Сомнений в том, что женщина слышала наш разговор не было, поэтому мы ожидали либо легкого нагоняя, либо визита к Диксону. Но госпожа Росл внезапно улыбнулась и едва заметным взмахом руки поманила меня и друга за собой. Мы с Айлесом переглянулись и, видимо, оба понимая, что выбора у нас особого нет, поднялись с мест.

Идти было недалеко. Всего лишь до кафедры библиотекаря. Но все это время я зачем-то озиралась по сторонам. Наверное, не хотела, чтобы хоть кто-то услышал, как нас песочат за обсуждение запрещенной темы. Это было постыдно и осудительно. А я и так имела довольно неприятную репутацию из-за своего происхождения.

Но вместо выговора госпожа Росл взяла со своего стола ключи и шепотом обратилась к нам:

— Не стоит обсуждать художественную литературу, тем более поэзию, так открыто. — женщина, являясь уроженкой Даракайи, соседней страны, говорила немного с акцентом, похожим ни то на французский, ни то на английский. — Идемте.

Айлес посмотрел на меня с недоумением. Я пожала плечами. Госпожа Росл заметила это и, рассмеявшись, уточнила:

— Не беспокойтесь, ругать не буду.

Я не особо понимала, что происходит. Да и друг тоже. Но мягкая манера библиотекаря говорить и ее располагающая внешность в целом, заставили нас расслабиться и последовать за женщиной.

Шли мы недолго. Всего лишь пару минут, и перед нами оказалась такая же, как и входная, по цвету дверь. Госпожа Росл открыла ее ключом, и мы с Айлесом оказались в небольшой комнатке, с минимальным количеством мебели. В дальнем углу стоял стол, укрытый ажурной скатертью, и стул. Далее, ближе к выходу, комод, на котором располагался небольшой телевизор. А напротив них — диван, где сидела, испуганно глядя на нас с другом и что-то пряча за спиной, светловолосая девочка в очках.

— Ниби, что ты тут делаешь? — с любопытством воскликнул Айлес.

Та неуверенно и вопросительно взглянула на госпожу Росл, и только когда женщина кивнула, девочка застенчиво, чуть опустив подбородок, едва слышно ответила:

— Читаю.

— Видите ли, господин Винтейн, Вы у нас не единственный, кто интересуется литературой. - пояснила библиотекарь. Несмотря на то, что она произносила букву "н" гортанно и картавила, голос у женщины был мягким, словно обволакивающим, как пуховое одеяло.

Айлес деловито заключил:

— Тайный клуб!

— Не настолько глобально, — по-доброму усмехнулась госпожа Росл. — Но нечто похожее, да.

— И о нем, конечно же, никому нельзя рассказывать.

Женщина с улыбкой кивнула. Друг перевел взгляд на Ниби и заинтересованно уточнил:

— А что именно читаешь?

Девочка протянула Айлесу книгу, которую до этого момента прятала за спиной. Друг подсел к знакомой, чтобы еще что-то пообсуждать. А я внезапно спохватилась, что библиотекарь может знать хотя бы отдаленно, в каких источниках найти нужную мне информацию.

Я немного замялась, обдумывая как начать разговор. Но госпожа Росл заметив мою нерешительность, опередила:

— А Вы, милая, скорее всего, ищите нечто определённое.

— Откуда... — хотела уже было уточнить я, но осеклась, посчитав свой вопрос слегка бестактным.

Но тем ни менее библиотекарь закончила мысль за меня:

— ...Я знаю? О, это все моя врождённая наблюдательность. И, конечно же, профессионализм.

— Но ведь мимо Вас каждый день мелькает столько людей. Разве можно все и всех упомнить?

— Людей может и нет, а вот книги и отношение к ним вполне возможно, если любить то, чем занимаешься. Мелочи могут многое рассказать о человеке.

— Это как? — внезапно вмешался в разговор Айлес. Даже Ниби устремила на госпожу Росл заинтересованный взгляд, отвлекаясь от чтения. Женщина на секунду задумалась, и бегло осмотрев каждого, собравшегося в комнате, проговорила:

— Ну вот, например, Вы, господин Винтейн. Никогда не загибаете уголки книг, а пользуетесь закладкой, к тому же, когда берете книгу на время в личное пользование, то оборачивается ее в бумагу, чтобы не повредить обложку и сдаете за два дня до нужного срока. Это говорит о том, что человек вы ответственный и пунктуальный. А Вы, госпожа Рокоти, — с этими словами библиотекарь взглянула на Ниби. — Очень бережливы, вдумчивы и заботливы, потому что всегда подклеиваете старые томики. Вы же, милая, — обратила на меня свое внимание госпожа Росл, и я стыдливо закусила губу, чувствуя ее огорчение. — Книги считаете своей обязанностью. Беря их в руки, Вы смотрите первым делом на оглавление, оценивая, сколько придется прочесть или ищете то, что Вам необходимо. А закончив работу, именно работу, небрежно откладываете очередную книгу в неровную стопку. Вы, госпожа Рэй, бунтарка.

- Я? — ткнув себя указательным пальцем в грудь, уточнила я, попутно устремляя взгляд на Айлеса, ожидая поддержки.

Но друг и Ниби смотрели на меня, разинув рты.

— Конечно, Вы, милая, — закивала библиотекарь, взяв меня за руки и уточняя. — Правда, не такая, как Жанна Д'Арк. А тихая, меняющая мир вокруг своим вдохновением. Это особый талант. Развивайте его.

Я не совсем понимала слова госпожи Росл, но почему-то кивнула в ответ. Разубеждать эту светлую, воодушевленную женщину мне не хотелось, потому и с ее заявлениями я спорить не стала. Но решилась спросить у библиотекаря о том, где можно отыскать нужную информацию:

— Госпожа Росл, а все же... Я хотела узнать. Есть ли в книгах, что хранятся здесь что-либо о магии и часах?

Женщина отпустила мои руки, задумалась, постукивая указательным пальцем по подбородку:

— Часы... Магия... — бубня под нос, она перешла на даракайский, из которого я смогла перевести лишь "перелистать" и "мир". А после женщина и вовсе замолчала на несколько секунд.

Я нетерпеливо переминалась с ноги на ноги. Возможно, сейчас мне удастся заполучить ключик к загадке, которая мучила меня уже четыре месяца. Меня охватило такое нетерпение, что даже зачесались ладошки. Я ловила каждое изменение в мимике госпожи Росл, поэтому все сразу поняла по взгляду:

— Я знаю, что существуют книги по легендам тонких миров. Точнее, параллелей, но... — удрученно вздохнула библиотекарь. – Точно не в интернате. Они очень редкие, ветхие и лишь иногда передаются от наставников к ученикам. Возможно, некоторые экземпляры хранятся в Организации — резиденции госпожи Мати. Тебе нужна книга Времени, кажется, там есть нечто про магию старинных часов, но достать ее...

— Извините. — внезапно перебила госпожу Росл Ниби, подняв руку как на уроке. — Возможно, я смогу помочь..

Мы все посмотрели на девочку. Библиотекарь даже приложила левую руку к груди в знак восхищения и одобрения, поэтому девочка продолжила:

— Мама с папой, конечно, не разрешают, но... Дядя часто рассказывает мне о параллели Времени, а я запоминаю и записываю. Могу принести тебе свою тетрадь…

Наши с Ниби взгляды встретились, и я поняла, что она не шутит. Девочка была лучшей подругой Кьёси, поэтому я немного не доверяла ей. Но Ниби говорила так искренни, и в серо+голубых глазах, как в пруду, искрились участие и интерес, поэтому я сдалась и решила поверить:

— И ты хочешь мне ее показать?

— Конечно! Ты же умеешь разгадывать ребусы, мне это очень нужно.

Я кивнула. Но в глубине души меня все же слегка одолевали сомнения. Кьёси могла специально подговорить подругу, чтобы после посмеяться над моей доверчивостью. Хотя, с другой стороны, разве девочки могли знать заранее о том, что речь когда-нибудь зайдет о подобных вещах? А тем временем Ниби внезапно погрустнела:

— Только тетрадь дома. Но скоро праздник... Я попрошу маму и она привезет. Честно.

— Хорошо. - согласилась я, все еще утопая во взгляде девочки.

Мне оставалось только поверить ей на слово, но при этом не ждать ничего определенного.

Я хотела было добавить еще пару слов, но тут Айлес воскликнул:

— Госпожа Росл, а почему Берта так не любит поэзию?

— Книги, господин Винтейн, это наши учителя, помощники и друзья. Но иногда случается так, что человек живет чем-то слишком сильно. И то, что созидает, начинает разрушать. Мир амбивалентен, —дальше женщина перешла на даракайский, и я опять перестала понимать ее речь.

Но в голове вертелось одно: “Что же случилось с Бертой, почему, и как я причастна к этому? "

***

Через три дня после просьбы госпожи Картман, Люций вызвал нас с преподавательницей танцев к себе в лазарет и, не отрываясь от перенесения данных из карточек в компьютер, объявил:

— Берта дала добро, так что начинайте репетиции. Мы с Милой переглянулись. Во взгляде девушки я уловила тень сомнения, поэтому лишь пожала плечами. Госпожа Картман сощурилась и с подозрением взглянула на Люца, уточняя:

— Правда что ли?

— Да, — небрежно подтвердил мужчина, хотя я ощутила в его голосе явное неодобрение. — На празднование Лунгелия приедет Император Паньч-Вона, а в этой стране, как известно двумирцы очень почитаемы. Поэтому Берта пойдет на все, чтобы умаслить господина Ё–Сьёна и показать, что даже при жестком правление способна на милостивые жесты. Чего только не сделает, чтоб подписать соглашение... — последнюю фразу мужчина буркнул себе под нос.

Но Мила ее все же расслышала, поэтому нахмурившись и сложив на груди руки в замок, поинтересовалась:

— То есть ты хочешь, чтобы я подготовила Оливию к балу за три недели, а там как повезет?

— А тебе не кажется, что лучше уж хоть что-то, чем совсем ничего?

Девушка задумалась, поджав губы. Но через несколько секунд вертикальная морщинка на лбу разгладилась, и лицо госпожи Картман стало прежним - по-детски милым, вдохновленным. А в глазах вновь вспыхнула искорка творческого безумия. И меня охватил восторг, словно я смотрела на то, как сквозь край уходящей грозовой тучи начинает пробиваться солнце. Его тонкие лучи, проходя через перлы дождя, рассеивались, рождая бледную радугу. Но с каждой секундой та становилась ярче - у Милы возникла какая-то идея.

— Точно, — радостно воскликнула девушка, едва не захлопав в ладоши, и взглянула на меня. — Мы просто очень постараемся, и Берта точно разрешит нам заниматься дальше.

Люц подался вперед, ближе к монитору, олицетворяя заинтересованность своим занятием, но не сдержался и брякнул:

— Ну, надежда умирает последней.

— Ой, какой ты зануда. — рассмеялась госпожа Картман и кинулась к мужчине, чтоб обнять его со спины, обхватив руками плечи, но тот почуяв намерения девушки, внезапно, прежде чем та свершит задуманное, развернулся к ней лицом, холодно заявив:

— На твоем месте я бы начал репетировать прямо сейчас.

И я вздрогнула. Холодный взгляд. Ни один мускул ни дрогнул на лице Люца. Но при этом я ощутила смерч эмоций, поднимающийся из солнечного сплетения прямо к горлу. Я чувствовала, как мужчина скрипел зубами, чтобы не открыться ни словом, ни жестом. Это рождалось холодом в пояснице и разбегалось мурашками. Все выше и выше. Страх, боль и...

— Ты все-таки бука, — иронично хмыкнула госпожа Картман в адрес мужчины, и схватив меня за руку, потянула за собой. — Не бойся, мы справимся.

Но я не могла отвести взгляд от Люция. Идя за Милой, я все еще, оборачиваясь, смотрела ему в глаза. Он был как каменная статуя. Застывший. Красивый и отчаянно кричащий внутри себя. Страх, боль... Любовь.

Вспомнив это, я словно шарнирная кукла застыла на месте. До меня только что дошло почему Миранда, с которой мы не общались уже две недели, плакала и обвиняла меня. А глупая я никак не могла понять в чем причина. Зато теперь сердце наполнилось нежностью и болью. Я стояла на одной ноге, подняв руку, замерев, но при этом впитывая в себя нечто такое, позволяющее внезапно понять: Любовь… Моя лучшая подруга была безответно, как она думала, влюблена в Энри, и тогда серьезно приревновала его ко мне.

Внезапно прямо в левое плечо меня толкнула Сара, но тут же схватив за руку, чтобы я не упала, затараторила:

— Ой, прости, я не хотела.

— Ничего, я сама виновата, — начала оправдываться я, но уже через секунду вновь оказалась в водовороте мыслей и каких-то неясных, но навязчивых чувств.

Вот уже полторы недели я пыталась выучить движения. И хоть госпожа Картман хвалила меня, но я все еще считала танцы — своим главным провалом. Я путала право и лево, ощущала тело пластилиновым и наступала Михаэлю на ноги, если становилась с ним в пару. К тому же, когда Мила объявила решение Берты группе, Кьёси встала на дыбы:

— Брать недоучку на выступление? Госпожа Мати сошла с ума. Да мы же опозоримся. — заявила в первый же день репетиций девочка, сложив руки на груди в замок. — Лично я не хочу участвовать в этом дилетантстве. Извините, но я умываю руки. На следующий день она не пришла. И это почему-то надломило меня. А еще вечные реплики Михаэля о том, что не стоит переживать насчет техники доводили до желания перепрыгнуть саму себя. Я старалась. Очень старалась. Но...

Сегодня мне было вдвойне тяжелее, ведь с самого утра в голове творилось нечто странное: внезапно возникали какие-то образы, обрывки из полузабытых ситуаций, какие-то догадки, накладывающихся на резкие вспышки переживаний. И я то падала, то приходила в себя, иной раз не различая где нахожусь и что происходит вокруг.

На этот раз из сумбурных ощущений и воспоминаний меня вырвал голос госпожи Картман:

— Оливия, ты точно в порядке?

Я вздрогнула, растерянно озираясь по сторонам. Опять застыла на месте, но теперь уже все, кто участвовал в постановке предстоящего бала, сбились в стайку чуть поодаль и с интересом смотрели на меня. Под пристальными взглядами танцоров я только успела понять, что должна хоть что-то сказать, но вместо внятных объяснений, у меня вышла полная сумятица:

— Да. Наверное. Не знаю... — густо краснея, промямлила я.

— Может, тебе стоит отдохнуть? — оторвав взгляд от сценария предстоящего праздника, который ему поручили срежиссировать, вмешался Михаэль.

Предложение парня тут же подхватила Сара:

— Микки прав. Выглядишь болезненно.

— Да, Лив, тебе лучше прилечь. — резюмировала Мила, выключая музыку. – Или... Я сейчас позову Люца. Пусть он тебя осмотрит.

Стушевавшись от такого участия, вместо того, чтобы кивнуть и дождаться помощи специалиста, я отчаянно замахала руками:

— Нет-нет, не стоит. Я сама. Просто надо... - не закончив мысль, на ватных ногах я проковыляла к лесенке и, держась за стенку, принялась спускаться со сцены.

— Я помогу, — кинулась ко мне Сара. Но я, сама не понимая почему внезапно рявкнула:

— Нет! — и испугалась, и виновато отворачиваясь, тихо пояснила. — Все нормально. Я сама.

Путь от сцены до выхода из актового зала показался мне неимоверно длинным. Но я пыталась не подавать вида, что мне не хорошо, хотя внезапно обрушившиеся головокружения и тошнота усиливали панику. Но я как могла, пыталась держать себя в руках. В мою спину были устремлены колкие, пытливые взгляды, и поэтому я должна была оставаться сильной.

Щеки пылали, а по спине текла струйка пота, когда дотянувшись до ручки двери, я рванув ее на себя, из последних сих выскочила из актового зала, а после мгновенно захлопнула за собой деревянную створку. Все. Тошнота, пелена. Страх. Боль. Я только и успела, что склониться над питьевым фонтанчиком, когда меня как будто бы закрутило в водоворот видения. Но на этот раз это был не просто голос в голове. Перед моими глазами возникла целая ситуация из прошлого.

***

Свет люминесцентной лампы слепил, не позволяя сфокусировать взгляд. Я попыталась проморгаться, но это мало помогло. Только слезы скопились в уголках нижних век. Поэтому я решила просто дать время глазам привыкнуть к обстановке, и сконцентрировалась на звуках. Голоса набегали волнами. У меня получалось улавливать изменение интонаций беседующих, но никак не могла разобрать ни единого слова. Единственное, что я смогла понять, так это то, что разговор ведётся между двумя людьми и ощутить: оба мальчика мне знакомы. Первый говорил с явной хитрецой, словно зазывая вступить в некую игру. Другой же чувствовался мне маяком и оплотом спокойствие. И я сама не осознавая того, потянулась всем естеством, всем разумом именно к нему, обретая четкость видения.

Я не стояла, а присутствовала в ситуации, как сосредоточение сознания, но не тела, при этом вся обращаясь в эмоции. Мне было непонятно как подобное может происходить и почему, но это не пугало и не увлекало. Я просто стала невидимым зрителем, повлеченным и беспристрастным одновременно.

Белая детская комната, смахивающая на больничную палату. Три ее стены кирпичные, а одна — из пластикового стекла. Я точно никогда здесь не бывала ранее, но почему-то хорошо знала расположения всех предметов: кровать стоит у окна, напротив шкаф и огромная коробка с игрушками. В центре комнаты столик с двумя маленькими стульчиками. А у прозрачной двери находилось мягкое кресло, с накинутым на него пледом. Аккурат напротив висящего на стене телевизора.

”Расскажи я о таком в реальности, не поверят. Но лаборатория господина Роа все-таки очень крутая" — подумала я за секунду до того, как видение внезапно стало гиперреальным. Марси скакал на кровати, размахивая руками и повторяя:

— Мы поедем в зоопарк! Ура!

— Надо сказать родителям, чтоб меньше включали документальных фильмов о животных. — обреченно, но с теплотой, вздохнул Ясури.

И сердце мое сжалось. Я полгода не видела друга и теперь мне так хотелось прикоснуться к нему: Обнять, потрогать прядь волос, падающую на лоб взвитой пружинкой, дотронуться кончиками пальцев - руки, и взглянув в глаза, ощутить искорку огня затаившуюся в уголках губ. Мне так хотелось, но впервые я, словно бы остановленная незримой рукой, даже внутренне не дернулась навстречу мальчику.

Марси продолжал прыгать, спонтанно выкрикивая:

— В зоопарк пойдем. Мы! Все вместе, — но вдруг мальчик остановился, с подозрением уточняя, — А когда?

— Завтра.

— Точно?

— Конечно, Разве я когда-нибудь тебя подводил?

— Нет. Ты же никогда и никого не обманываешь. - с восхищённым придыханием выпал мальчик, обожаемо глядя на "брата".

Ясури, улыбнувшись, небрежным движением руки взъерошил волосы Марси. Но уже через секунду выражение лица друга стало непривычно серьёзным, и мне внезапно захотелось понять почему. Поэтому я попыталась еще больше обратиться в слух и зрение, но это никак мне не помогло, хотя я и ощутила некую тревогу. А тем временем Ясури пытался угомонить непоседливого рысенка, который опять принялся скакать по комнате, восторженно выкрикивая:

— И купим сладостей. И на каруселях покатаемся в соседнем луна-парке. И поиграем, — тут внезапно мальчик замер, задумался и, с надеждой глядя на "брата", спросил. — Хотя, мы ведь и сейчас можем поиграть, правда?

Несмотря на то, что друг как мог, составлял компанию мальчику, но я все равно ощутила, что Марси не хватает общения. Видимо, господин Роа редко отпускал приемного сына к другим детям. И мужчину можно было понять, ведь на самом деле только я посчитала при встрече мальчика милым рысенком. На деле он выглядел как истинная человекоподобная сущность: лицо с кошачьими чертами, рыжевато-русая шерсть по всему телу, руки похожие на лапы с черными заострёнными когтями. Но больше всего впечатляли глаза. Правый был желтого цвета с вертикальным зрачком. А второй.... Отсутствовал. В пустой глазнице копилась тьма, где изредка подобно звездам проблескивали искры эмоций.

— Ну конечно поиграем, только сначала мне надо тебе кое-что сказать. — голос Ясури был, как всегда, успокаивающим, но при этом я ощущала, что друг взволнован.

Он усадил Марси за столик и попытался объяснить:

— Послушай, сегодня папа поставит тебе укол и подключит один аппарат, думаю, это будет больше, чем неприятно.

Рысенок подался вперед, заюлив на стуле:

— Это поможет мне стать человеком?

— Я... — было начал друг, но "брат" перебил его.

— И глаз больше не будет болеть?

Ясури закусил губу. Я знала, что он понятия не имел, поможет ли новое открытие отца в исполнение желания Марси, но... Друг очень хотел в это верить - по крайней мере, именно так я чувствовала.

— Думаю, папа будет очень стараться.

— Значит, у него все получится, — с уверенностью кивнул Марси, вскакивая со стула. — А теперь...

Пронзительный вой сирены и красный свет разом, как водопад, обрушились с потолка и затопили собой комнату.

— Внимание, опасность. Внимание... - повторял механический женский голос.

И мне внезапно захотелось сгрести Марси в охапку и спрятаться под кровать. Но рысенок опередил меня: он забегал по комнате, собирая игрушки и ища от страха удобное место, где можно спрятаться.

Ясури поймал "брата" на третьем круге и схватив на предплечье, развернул к себе лицом:

— Тихо, спокойно, я рядом, рядом. — друг и сам был взволнован, но он понимал, что должен действовать согласно тому уставу, которому его учил отец. — Соберись, дыши.

Ясури говорил это Марси, но я тоже, почему-то, ощутила, что паниковать сейчас - последнее дело. Поэтому глядя на друга, незрима кивнула, поддерживая его. А мальчик продолжал:

— Папа сказал, что такое может произойти. Особая игра.

— Правда? — я чувствовала в вопросе рысенка нарастающую тревогу, граничащею с панической атакой, и в надежде уставилась на Ясури.

Друг не подвел, хотя ему тоже было не по себе:

— Конечно, сейчас ты возьмешь До, — мальчик указал "брату" на его любимую игрушку — тигренка, лежащего на кровати. — И расскажешь, что ты видишь вокруг.

Сжавшийся в комок Марси уточнил:

— Зачем? Я не хочу, я хочу к маме с папой.

— Марс, — взяв мальчика за руки, пояснил Ясури. — Папа очень просил тебя в такой ситуации взять До и сыграть в игру. Давай слушаться папу?

— Хорошо, — дрожащим голосом промямлил мальчик, и схватив тигренка, кинулся к брату

— Внимание, опасность. Внимание... - не умолкал голос сверху, И я ринулась сознанием за друзьями.

В коридоре красный свет стал розовым, сирена вопила чуть тише, или это мне так казалось. Но я пыталась сосредоточиться на видение, а не на собственных чувствах.

— Коридор вижу, свет... — тараторил Марсциус, вняв правилам игры Ясури.

Я хотела внимать на его голосе, но...

Белый стены лаборатории господина Роа, залитые красным светом. Вой сирены. Я ничего не могла сделать. Страшно. Мне внезапно захотелось вынырнуть из этого видения.

Я устремила взгляд вперед аккурат тогда, когда друг спросил брата о звуках. Но не успела мысленно ответить, потому что увидела ее.

Сильяна. Я не знала ее фамилии, помнила только имя. Ассистентка господина Роа. Молодая женщина лежала в луже собственной крови. В белом пальто. И розово-зелёный шарфик купался в алом массиве. А по стене от рубильника пожарной тревоги тянулся кровавый след от пальцев...

***

Видение дернулось и поплыло. Меня затошнило с удвоенной силой. Я склонилась над питьевым фонтанчиком, вцепившись трясущимися руками в его эмалированные края до боли в костяшках. В ушах стоял звон, словно бы эхо сирены все еще доносилось до сознания из самого прошлого. Ноги казались ватными, колени тряслись, а тело прошиб липкий ледяной пот. Я чувствовала, как сердце бешено колотилось, отдаваясь каждым ударом в область солнечного сплетения. К горлу подкатил нервный комок с неприятным желчным привкусом. Мне показалось, что еще немного и рвотный позыв будет уже не сдержать. Поэтому я зажмурилась, глубоко вздохнув. А потом медленно выдохнула. Сначала сердцебиение не унималось несмотря на усилия утихомирить его. Но после минуты ровного глубокого дыхания дрожь в теле ушла, тошнота отступила и звон в ушах наконец-то стих. Я открыла глаза. Сам фонтанчик и бьющая из него вода еще казались мне резковатыми, словно имеющими некий странный беловатый ореол нечеткости. Но общее физическое состояние уже перестало быть критичным. Зато на смену неприятным ощущениям в организме пришли страх, тревога и что-то наподобие неясного предчувствия.

“Что это вообще было?" — первым делом резонно промелькнуло в моей голове, ведь я понимала, что увиденное не являлось моим воспоминанием. Хотя бы потому, что оно было именно из того дня, ради которого я создала Офелию, запечатлев в ней частицу своего сознания. В этом я не сомневалась, потому что ощущала все как-то отстраненно, словно бы не в полную силу. “Но тогда чье оно? — продолжала рассуждать про себя я, складывая ладони лодочкой и набирая в них воды из фонтанчика, чтобы умыться — Марси? Или...“

Я не успела даже домыслить догадку, а меня уже пронзила дрожь, дыхание перехватило и волнение разлилось по коже ни то теплом, ни то легким покалыванием. Я даже на секунду забыла, что только что хотела сделать. Поэтому когда волна эмоций чуть притихла, вода уже вытекала между большими и указательными пальцами и сбегала струйками по тыльной стороне рук. Но это казалось мне таким странным, словно я в миг очутилась в чужом теле.

— Тогда все сходится... — прошептала я еле слышно.

Но что именно я почему-то решила не домысливать. Возможно, боялась поверить в свои выводы, поэтому в первую очередь кивнула в ответ на возникшее желание расспросить обо всем Люца. Все во мне клокотало. Сердце едва ли не замирало от волнения. И эта отчаянная надежда до одури перехватывающая дух, смыла не только все остатки тревоги и боли от видения. Но и отодвинула на второй план испуг и смятение, которое должны были прийти от осознания: ведь раньше я только слышала разговоры людей из их прошлого. А полноценно очутилась в чужой пережитой ситуации только сегодня. Впервые.

Но вместо осмысления произошедшего до конца, я разомкнула ладони. Вода с подобием бряканья упала на эмалированную раковину. Потряся руки, чтоб хоть немного просушить их, я уже было хотела выключить фонтанчик и ринуться в лазарет. Но внезапно меня окликнули:

— Эй, двумирка.

Я застыла как вкопанная. От поясницы вверх по спине поползли холодные мурашки. Этот голос был мне слишком хорошо знаком. И даже не глядя в глаза, по одной его интонации, я поняла: Фрейя не просто зла. Девочка в бешенстве. Вспомнив, как одноклассница обещала отыграться на мне просто ради забавы, я сжалась. Мне захотелось бежать. Если не мимо нее, то хотя бы обратно в актовый зал, но тело оцепенело, как ледяная статуя, а ноги налились свинцом. Я собиралась было крикнуть, зная, что Микки мог меня услышать. Только и голос подвел. Точнее, я ощутила как нечто незримое похожее на холодные пальцы сжало мне горле. Это была нарастающая паника, ведь судя по госпоже Берте от ее дочери можно было ожидать чего угодно. И понимая это, а также то, что на этот раз мы с Фрейей один на один, я зажмурилась, молясь: “Пусть кто-нибудь вот сейчас появится здесь, пожалуйста".

— Скажи-ка мне за какие такие заслуги тебе, овца, разрешили танцевать на балу Лунгелия, да еще и перед самим императором Паньч–Вона? — ревностно рыкнула девочка.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Вместо пронизывающего холода, меня обдало жаром. Казалось, что даже корни волос горят. Но мне все не удавалось пошевелиться. Я не слышала, а ощущала кожей каждый шаг одноклассницы в свою сторону. И ярость ее лавиной как будто двигалась впереди Фрейи. Подкатывала ко мне волной, обдавая огнем, заставляя взмокнуть от страха. А слова девочки подгоняли ее чувство:

— Я полтора месяца выпрашивала у матери место в танцевальной группе, а ты просто вот так..

— Фрейя захлебнулась собственной фразой, прерывисто дыша.

“Как было бы хорошо, если бы я могла становиться невидимой или переноситься в пространстве. Мне надо срочно полностью уйти в реальность." — истерично мелькнуло в моей голове, и я, почему-то усмехнулась, при этом сжимаясь еще сильнее, как будто подобное помогло бы мне воплотить желаемое в действительность. И именно в этот момент я почувствовала, как Фрейя толкнула меня кулаком в предплечье:

— Эй, психичка, ты меня слышишь, ау? — хохотнула девочка едва ли не в самое ухо, и с еще большим остервенением потребовала, — А ну отвечай!

Я попыталась открыть глаза, чуть выпрямиться и разомкнуть губы. Хотя, возможно, мне только почудилась эта попытка войти в диалог, потому что уже через секунду, я внезапно ощутила, как одноклассница схватила меня за волосы, намотав их на кулак, и сначала потянула на себя с такой силой, что я инстинктивно схватилась за ее руку, думаю, будто та хочет выдернуть знатный клок с макушки. А потом девочка резко нагнула мою голову вперед. И я на вдохе, прямо в момент, когда набирала в легкие воздух, чтобы вскрикнуть, угодила ртом и носом в струю воды фонтанчика.

Словно раскаленное олово бурным потоком, в мгновение око минуя трахею, наполнило меня изнутри. Я отчаянно замахала руками, пытаясь высвободиться. Царапала Фрею. И, кажется, даже не только ее вцепившиеся в мои волосы пальцы. Но девочка словно не чувствовала боли:

— Отвечай, когда с тобой разговаривает элита, поняла?

А я ощущала ад каждой клеточкой легких. И заполняющий сознание ужас. Черный, липкий, грязный. Похожий на болото или большую лужу. Он окутывал, тянул, засасывал душу из самого солнечного сплетение. Кричать, биться, молиться было бесполезно. Он был везде. Во мне. Мне ничего не оставалось, как стать им.

Инстинктивно пытаясь вдохнуть, я все сильнее обжигала внутренности водой, переизбыток которой выливался из носа и пронзал, казалось бы, сам мозг миллиардом иголок. Я не успевала разумом за происходящим, но пыталась не потерять сознание. “Пусть я умру и все закончится". — все что успела малодушно помыслить я, перед тем как начать обмякать. К тому же, другого способа сбежать из Ирреальности я пока не знала.

И, видимо, почувствовав это, Фрейя резко выдернула меня из воды, визжа от восторга, испуга и злобы:

— Ты поняла, что я тебе сказала, поняла? Я судорожно вдохнула, всхлипнув и закашлявшись это все, на что мне хватило сил. А девочка все не унималась:

— Хотя что ты там понимаешь, тупорылая овца. Таких, как ты надо сжигать прилюдно, уродская двумирка. — с этими словами одноклассница уже собиралась окунуть меня снова, а я только и успела набрать воздуха, смиряясь...

— Ты что творишь? — голос Миранды казался громогласным, властным, но я чувствовала как он дрожит и едва ли не срывается на визг.

Не знаю, каким чудом я устояла на ногах, потому что одноклассница резко отпустила меня и, как я ощутила, даже отпрыгнула чуть в сторону, изображая из себя прилежную ученицу:

— Мы просто разговаривали, — мямлила Фрейя, пока я дрожащими руками цепляясь за раковину, медленно сползала на мокрый пол, кашляя и судорожно шевеля губами, чтобы восстановить дыхание.

— Разговаривали? — гневно уточнила подруга.

— Ты больная. — вмешался Айлес. Он бы кинулся на одноклассницу с кулаками, но Миранда крепко впилась пальцами в его плечо, пытаясь удержать друга от глупостей.

Я открыла глаза и растерянно уставилась на ребят, ощущая себя побитой мокрой псиной. Жалкой и беспомощной. От этого хотелось разрыдаться. А бушующие чувства усиливал Айлес, который разрывался между желанием задать Фрейе взбучку и поднять меня из лужи. Но лицо Миры. Оно выражало такую стойкость и силу, что я на секунду даже растерялась, а подруга тем временем холодно отчеканила, обращаясь к дочери госпожи Мати:

— Ты подкараулила Лив и хотела ей отомстить за то, что она будет танцевать на балу, а ты - нет?

— Нет, что ты, я бы... — нервно рассмеялась Фрейя.

— Господин Томпс, директор! — обернувшись через плечо вычурно выкрикнула Миранда. — А Фрейя тут...

Одноклассница опрометью вжавшись в стенку. Видимо, захотела ретироваться, но на пути ее встал Айлес, сложив руки на груди в замок.

Я поняла, что подруга решила предать этот инцидент огласки, и уж было собиралась остановить ее, возразив, но едва не ударилась виском о край фонтанчика. Поэтому только тяжко вздохнула, оставаясь сидеть на месте и помалкивать.

— Что случилось? — двери актового зала внезапно распахнулись и за порог выскочила встревоженная Мила.

— Вот, госпожа Картман, полюбуйтесь, что вытворила дочь самого президента. — Миранда явно переигрывала, потому что даже в ее голосе ощущались нотки не возмущения, а клокочущего переживания.

— Лив! — воскликнула, преподавательница танцев, хватаясь за голову, а потом перевела разъяренный взгляд на Фрейю, потребовала. — Госпожа Мати, как это понимать?

Мы с одноклассницей обе одновременно сначала побледнели, а затем покраснели. Только я от того, что предстаю перед всеми в неприглядном виде, а девочка — что её поймали с поличным за травлей. Я снова попыталась подняться, вцепившись посильнее в фонтанчик. Фрейя же вжалась в стену, словно теперь она желала слиться с ней, чтобы избежать всеобщего порицания. Я смотрела девочку, она смотрела на меня.

— Лив, вставай. — подхватив под подмышки, потянул меня вверх Михаэль.

Я, как животное после анестезии, засеменила непослушными ногами по полу, но все же смогла найти сухой островок и встать на него сначала одним каблуком, а потом и вторым.

— Так, давай вытремся, — откуда ни возьмись возникла Сара, пихая в лицо какую-то ткань.

— Я напишу на тебя докладную твоей матери! — внезапно добрая, покладистая и терпеливая госпожа Картман превратилась в тигрицу.

— Тогда я тоже напишу. — попыталась возмутиться Фрейя.

Но голос Микки внезапно заглушил происходящее, прокатился по коридору, отрикошетил от стен и обдал всех звуковой волной:

— А ну пошла вон!

Фрейя кинулась прочь, оттолкнув с пути Айлеса. Хотя тот и не особо удерживал девочку. Я выдохнула, словно камень с души свалился, когда одноклассница оказалась далеко, и обнаружила себя присевшей на фонтанчик. Сара вытирала меня своим шарфом. И тут я словно бы опомнилась, перехватывая ее руки:

— Ты чего, это же кашемир, ты его два месяца вязала.

— Ничего страшного, еще свяжу. — улыбнулась девочка. В глазах ее читалась забота.

— Госпожа Картман, мне кажется, Лив надо отвести к Люцу. Видимых травм нет, но мало ли. — вмешался Михаэль.

— Да, Микки, ты прав. — встревожено кивнула Мила.

— Я отведу! – Миранда схватила меня за запястье, чуть ли не оттолкнув Сару, и потянула за собой.

Я не сопротивлялась. Тело слабо слушалось. К тому же я была ошеломлена настолько сильным вниманием. Поэтому как шарик, который дернули за нитку, поволоклась за подругой, крикнувшей напоследок Миле:

— Сара, спасибо. И еще, госпожа Картман, доведите этот случай до директора, пожалуйста.

Я тащилась за Мирандой по инерции, Айлес следовал по пятам. Голова кружилась, мысли летели листопадом не заостряя внимание, меня слегка подташнивало. Но только до того момента, пока мы не оказались возле витражного окна между полуторным и вторым этажом.

Я выпала, вынырнула. Расправила плечи. Взгляд прояснился. Тело стало сильным и стойким. Я внезапно замерла на месте и слегка потянув на себя подругу выпалила:

— Мира, прости.

Девочка резко остановилась и непонимающе уставилась на меня. Айлес тоже замер чуть поодаль, со стороны наблюдая за нами. Пару секунд мы с подругой буравили друг друга глазами. Она сдалась первая:

— Лив, я так за тебя испугалась. — сгребя меня в объятья, призналась девочка.

— Задушишь же сейчас. — просипела я.

— Ой, извини. – отстраняясь, смущенно пролепетала Миранда, и, взяв меня за руки, чуть смущенно выдохнула, — Знаешь, я так переживала, все думала, как оправдать своё поведение.

Тут я не выдержала. Промолчав две недели, сейчас я не могла остановить свое желание обрушить на подругу поток сожаления:

— Я такая дура, Мира, я должна была почувствовать или хотя бы догадаться, что тебе нравится Энри...

— Эй! - возмущенно воскликнула девочка, оглядываясь по сторонам.

Айлес при этом отвернулся, прыснув в кулак и сделав вид, словно разглядывает витраж. Подруга же, приблизившись, прошептала мне на ухо:

— Такие вещи, вообще-то, вслух не озвучивают.

Я покраснела:

— Правда? Я не.. но буду знать.

— И все же давай отведем Лив к Лицу. — словно небрежно вмешался в наш с Мирандой разговор Айлес.

Подруга хлопнула себя ладонью по лбу:

— Точно, скрытые травмы.

— Да нет, все нормально. — попыталась отмахнуться я.

— Это ты сейчас так говоришь. — насупился друг. — А между тем в мире умирает десятки людей из-за одной воспалившейся царапинки. Миранда наиграно закатила глаза, приставив тыльную сторону ладони ко лбу:

— Ну все, вызывайте участкового лекаря.

Мы дружно расхохотались. Я была счастлива, что помирилась с подругой, и что все встало на свои места настолько, насколько за последние полгода это было возможно.

— Кстати, я жду подробностей про танцы и про уговаривание Люца. — все еще похихикавая, напомнила Миранда.

И я остолбенела:

— Точно, мне срочно надо в лазарет!

— Все-таки что-то болит? — взволновался Айлес, но тут же застыл.

Озадаченно глядя на друга, я начала оборачиваться в сторону его взгляда, и по инерции произнося:

— Нет, просто надо спросить...

— Не вернулся ли я. – прикрыв мне глаза ладонью, с улыбкой в голосе, закончил за меня... Ясури.

Сердце ушло в пятки, а потом резко словно бы застучало в гортани. Он был так близко. Наконец-то. Прямо за спиной. И мне хотелось распрямиться в объятьях словно маленькому котенку под теплой ладонью. Я жаждала слиться, сдышаться, стать. Именно поэтому, вытянув шею, всем телом подалась жесту и голосу лучшего друга, словно укрылась перелиной .

— Не ждала, да? – убирая ладонь и заглядывая в лицо через мое левое плечо, рассмеялся Ясури.

Я не видела друга полгода. Но представляла каждый день. Настолько сильно, что черты лица начинали стираться и коверкаться в памяти. И я гналась, бежала за мальчиком в снах, но все равно не успевала коснуться кончиками пальцев за секунду до пробуждения.

Я стояла и, не смея дышать, смотрела на друга, обмирая и оживая одновременно. Он был каким-то таким же, но чужим. Черты лица стали тоньше, взгляд пронзительнее и локоны... Мои любимые кудри. Я запустила пальцы в его обстриженные волосы и разревелась.

— Эй, ну ты чего? Они же отрастут.

— Я думаю, Лив не по этому поводу. — тактично подметил Айлес.

Я кивнула и уткнулась лбом в плечо Ясури, вдыхая его запах и нервно комкая дрожащими пальцами ворот его рубашки. Сердце мячиком билось о ребра. Мне так хотелось раствориться в нежности, которую я сейчас испытывала, но некая примесь горечи не давала до конца унять слезы.

— А ты что-то не больно к нам торопился. — тем временем уперев руки в боки, наигранно сердито возмутилась Миранда.

— Ну уж прости, я сам не в восторге от того, как меня Берта по голове погладила.

— Погладила? Да она тебе ее едва не проломила.

Ясури заливисто рассмеялся на возмущённое замечание подруги:

— Чуть-чуть не считается, знаешь ли.

— Все-то тебе веселье. — фыркнула в ответ Миранда, демонстративно сложив руки на груди в замок.

Мальчик только покачал головой, миролюбиво заверив:

— И я тоже за вас переживал. Особенно за тебя. — слегка отстранив меня от себя и заглядывая в глаза, уточнил друг.

Я вспыхнула от смущения и почему-то попыталась потупить взор. Хотя мне всегда нравилось смотреть на Ясури. Но именно сейчас очень не хотелось, чтобы мальчик видел меня такой заплаканной и растерянной. А еще я боялась ляпнуть что-нибудь несуразное и глупое, например, как скучала по другу. Потому чуть отступила назад, закусив губу. И это не могло не насторожить проницательного Ясури:

— Так, что случилось? — поинтересовался друг, погладив меня по голове и тут же насторожился. — А что с твоими волосами?

— А это Фрейя... – Айлеса явно все это время подмывало поделиться с кем-нибудь произошедшим.

Но мальчик резко осекся, получив в бок локтем от гневно шипящей Миранды:

— Молчи.

Только было поздно. Друг уже зацепился за слова Айлеса. И я ощутила, как атмосфера становится напряженной, а Ясури едва сдерживает в себе нарастающую ярость. Глаза мальчика из зелёных стали сначала какого-то болотного цвета, а потом и вовсе карими. Друг, чеканя чуть ли ни каждую букву, пытался сохранять спокойствие, но интонация его голоса пугала. Было в ней нечто опасное, звериное:

— Что сделала Фрейя?

Миранда и Айлес озадаченно переглянулись, но оба промолчали, видимо, не решаясь подливать масла в огонь. И Ясури это понял. Мальчик схватил меня за плечи и пристально глядя в глаза, хоть мягко, но все же потребовал:

— Скажи, что она тебе сделала? Только честно. Я поджала губы. В памяти сразу вспыхнул тот случай, когда Кайджи подшутил надо мной, предложив сделать маме незабываемый подарок, за который я потом получила знатный выговор. Тогда Ясури полыхал меньше, но все же притащил друга за шиворот, заставив извинятся. А после и вовсе хотел устроить мальчику нагоняй, если бы я его не остановила, заверив, что не держу на Кайджи зла. И все это при условии, что Ясури приятельствует с сыном королевы Силены с самого раннего детства. Поэтому, боясь представить, как друг поведет себя с Фрейей, которую никогда не переносил на дух, я затараторила:

— Да все в порядке. Мы просто немного повздорили. Так-то из-за ерунды. Но, видимо, Фрейе это было важно. В итоге, она немного перегнула палку. Но госпожа Картман сказала, что донесет о случившимся директору. Так что тебе не за что переживать. И даже не думай ее трогать. Мало ли, вдруг она все расскажет матери. А я не хочу, чтобы Берта опять что-то с тобой сделала.

Я сбивчиво выпалила хоть что-то, чтоб успокоить Ясури и замерла, нервно потирая руки и ожидая его реакции. Друг нахмурился, пару секунд пытаясь осмыслить информацию, а потом уточнил:

— Ну, во-первых, госпожа Мати всегда найдет повод отыграться на мне. А, во-вторых..

— Ой, елки-палки, — совершенно невпопад и чересчур наигранно воскликнула Миранда, обращаясь с Айлесу. – Мы же совсем забыли про Марка. А он нас, наверное, уже заждался на чердаке.

— Да? — протянул мальчик, но поймав настойчивый взгляд подруги, тут же подтвердил. — А, ну точно!

Я поняла, что ребята пытаются замять ситуацию, ведь для Ясури вообще, похоже, не существовало стоп-сигнала, способного не начудить во имя справедливости. Потому, не желая вновь переживать за жизнь друга, я решила подыграть:

— Вы все-таки начали обустраивать чердак?

— Да, вчера нанесли подушек из подсобки, завхоз, кстати, мировой мужик у нас. А Лис даже попросил Сару сшить плед. — похвастался Айлес.

— Это же здорово!

— А видела бы ты наш самодельный диванчик. Он, правда, еще не совсем собран, но я над этим работаю.

Я хихикнула, только сейчас обратив внимание на перебинтованный большой палец Айлеса:

— О, поверь, твоё усердие заметно.— Так, ребята, стоп! — наигранно грозно потребовал Ясури. — Я ничего не понимаю.

Миранда внезапно подбежала к лестнице и поднявшись вверх на несколько ступенек, с восторгом выпалила:

— Тебе и не надо ничего понимать. Мы тебе все покажем.

— И расскажем. — заверил Айлес, следуя примеру подруги.

Ясури взял меня за руку и словно бы ни в чем не бывало кивнул:

— Что ж, тогда идем. Кстати, а как там Марси?

— Люц увез его в свой загородный дом от греха подальше. — сообщила подруга, идя на пару ступенек впереди.

— Это хорошо...

Потек привычный разговор ни о чем. Но я в него уже не вникала. Только шла и смотрела на мальчика, державшего меня за руку. И сердце прыгало в груди в такт шагам. И казалось весь мир наполнился красками, звуками и запахами пуще прежнего. Я была счастлива. Опять. Как и до страшной трагедией перед днем Хуогелия, когда Берта, Диксон и Сильвия уничтожили весь привычный мир Берджинии. Только вот... Теперь мой родной, мой беспечный и такой оптимистичный Ясури носил в своей душе еще что-то. Тайное, болезненное. Я это чувствовала. И это нечто пугало меня, как желание коснуться пальцами крыльев бабочки, но замереть, зная, что это навредит ей. Друг стал другим, слегка далеким, немного непонятным. А, может, это я изменилась? И, еще... Кажется... Хотя, наверное, как сказала Миранда, о таких вещах не говорят вслух.

***

Ситуацию с Фрейей господин Томпс, конечно же, сначала пустил на самотек, а после и вовсе уговорил меня не рассказывать о произошедшем, если девочка попросит прощения. По доброте душевной, а, может, из-за веры в людей, я согласилась. Одноклассница процедила сквозь зубы извинения, и инцидент был исчерпан. Хотя, на самом деле, я ощутила, что теперь к ненависти Фрейи в мой адрес присоединилась ещё и ревность.

И немудрено, ведь одноклассница испытывала симпатию к Ясури. А как только друг вернулся, госпожа Картман тут же поставила нас в пару для бального танца. Поэтому получалось, что я не только заняла место девочки в группе, но и опять завладела всем вниманием объекта ее тайных воздыханий.

К слову о репетициях. Через неделю мои движение стали намного гибче и точнее. Я почти перестала путать лево и право. Осмелела. Доверилась. Попыталась отдаться ритму и поймала вдохновения:

— Вы с Ясури просто идеальная пара. — заявила однажды госпожа Картман со всей ее по-детски откровенной непосредственностью.

Я смутилась, а друг, по обыкновению, отшутился. Но мысль в голову запала, поэтому все чаще и чаще я начала находить и замечать в мальчике то, что постепенно начинало порождать в душе явно не приятельские чувства. Этому способствовало прежнее тесное общение, хотя... В один из дней я попыталась поговорить с Ясури о его матери и сестре. Мальчик помрачнел и словно бы отмахнулся от меня фразой, что не хочет сейчас ничего обсуждать. Мы вообще негласно создали табу о воспоминание о том кровавом дне, когда Берта на глазах у друга убила его отца, Корнелиуса Роа. И честно эту договоренность соблюдали.

В остальном же жизнь потекла своим чередом. Мы с ребятами маломальски обустроили чердак и часто проводили там вечера. Помимо меня и Ясури, наша компания состояла из Миранды, Айлеса, Марка, Лиса, Микки и Сары. Иногда на огонек забегала и Ниби. Но не часто. Девочка боялась, что Кьеси разозлиться на нее за то, что та общается со мной, поэтому заглядывала к нам лишь тогда, когда подруга строили козни и сплетничала с Фрейей и Бьяти. Но я не осуждала Ниби: аутсайдеры всегда цепляются за любые отношения с людьми, даже в ущерб для себя. Я понимала это. В реальности я была такой же. Что касается Кайджи, то он тоже почему-то предпочитал избегать моего общества, поэтому никогда не приходил на чердак, хоть и знал о его существовании. С Энри же дела обстояли сложнее...

— Это все из-за проклятия. — объяснил как-то вечером Ясури. Миранда раздражённо фыркнула:

— И ты о нем? Мне вообще хоть кто-нибудь расскажет в чем суть этой ерунды?

— Давным-давно, еще во времена золотого века. — тяжело вздохнув, начал друг, и все собравшиеся на чердаке, побросав свои дела и разинув рот, принялись его слушать. — Как раз после основания Берджинии и всех войн Великий Дракон Роа, третий сын Всевышнего, мой дальний предок, создавший Иллюзию и даровавший Ирреальности искусства, решил уйти на покой. Он построил замок на водопадах Гендж, ну тех, что в Синквеле, женился и зажил счастливо. Целое десятилетие он помогал людям, радовался каждому дню и обучал своих детей и учеников музыке, рисованию, поэзии... Но однажды вечером к нему пришел...

— Малькомус Диккс, третий сын Низвергнутого, двоюродный брат. — с трепетом воскликнула Ниби. И когда все перевели на девочку взгляд, смущённо добавила. — Так написано в учебники по мифологии Берджинии.

— Скорее в брошурке, — хихикнул Марк, но никто не обратил на это внимание.

А Ясури тем временем продолжил:

— Малькомус хотел получить от Дракона самое дорогое.

— Дар искусства? — уточнила Сара.

— Нет, умение любить. — возразил друг. — Ведь любовь к кому или чему бы то ни было — самое великое из искусств. Но Дракон сказал, что такому научить нельзя, потому что чувство — это то, что даровано Всевышним человеку с рождения. Малькомус ушел, но затаил обиду. Прошло несколько месяцев, и Великий забыл об этом случае. А зря. Ведь однажды ночью сын Низвергнутого пробрался в дом брата и убил его старшую дочь и жену, а потом пронзил кинжалом сердце Дракона. От этого он проснулся и перед смертью проклял Малькомуса. Отныне и до скончания веков весь род Диккс смогут любить, но никогда не будут этому рады, ведь всех их близкие рано или поздно обречены на сумасшествие. Так появилась параллель Безумия. И именно поэтому Энри сюда никогда не придет. Он ненавидит меня, но еще больше боится привязаться хоть к кому-нибудь.

— В ту ночь выжил только младший сын Великого Дракона. Ему удалось выпрыгнуть в окно и сбежать. Именно от Лексиуса и пошел род Роа. — закончила легенду Ниби.

— А ты неплохо осведомлена в мифах. — улыбнулся Лис.

Девочка, густо покраснев, уставилась в книгу, буркнув:

— Спасибо.

— А как снять проклятие? — встревоженно обратилась к Ясури Миранда.

Друг с сожалением пожал плечами. Девочка только тяжко вздохнула. А я мысленно посочувствовала подруге.

В ту же ночь мне приснился Дракон. Мужчина в сияющих доспехах что-то говорил мне, объяснял, но проснувшись, я смогла вспомнить только нечто про свитки и гадания. Поэтому едва дождавшись послеобеденного времени, я потащила Айлеса в библиотеку. Измучив госпожу Ролс расспросами о мифах Берджинии я получила в руки только ту пресловутую "брошюрку", о которой шутил накануне брат.

— Я всегда говорила Ясури, что легенды его страны совсем не легендарны. — насупившись и взвалив на плечо связку с учебниками, раздосадованно выпалила я.

— Наука не терпит домыслов, — развёл руками Айлестур.

Я хмыкнула, но промолчала, стремительно шагая по рекреации. Друг едва поспевал за мной, но не возмущался этому. Не знаю, поддерживал он меня или просто поддакивал в решение найти способ снять проклятие с Энри. Но мне казалось, будто мальчик попросту не верил, что это возможно. Только я не намерена была сдаваться.

Мы вошли в узкий коридор, когда Айлес воскликнул:

— Лив, у тебя шнурок развязался.

Я резко остановилась, переводя взгляд на ноги. Никогда не любила те туфли, которые предполагала школьная форма, поэтому как только заканчивались занятия, сразу бежала в комнату переобуться и переодеться.

Я поставила стопку книг чуть за левую ногу и присев, начала завязывать шнурок, когда в коридор с лестницы, что-то обсуждая и смеясь, завернули Фрейя, Бьяти и Кьеси. Не желая встречаться с этой компанией, я заторопилась, но начав выпрямляться, внезапно ощутила, как кто-то специально, рукой, хоть и не в полную силу, но толкнул меня в плечо. В другой ситуации, я бы просто отступила назад, устояв на ногах... Только стопка книг. Я попыталась попятиться, но споткнулась о саморучно сделанное препятствие, от чего потеряла равновесие, ойкнула и, неуклюже всплеснув руками, села на пол.

Сначала я ничего не почувствовала. Но уже через секунду левую лодыжку пронзила острая, пульсирующая боль. Дух перехватило, а из глаз брызнули слезы. Я попыталась пошевелить ногой, только тут же пожалела об этом, ведь новая горячая волна разлилась, казалось бы, по всему телу. Я ошарашено и осуждающе посмотрела на компанию злорадно перешептывающихся девочек, которые даже не остановились.

— Эй, Фрейя, ты совсем что ли, — покрутив пальцем у виска, кинулся ко мне Айлес. Компания подруг остановилась и ее лидер с усмешкой деловито возмутилась:

— Да я ее пальцем не тронула. Подружки переглянулись хихикнув.

— Это была Кьеси. — слегка мяукающе, сонливо протянул, словно бы выросший из-под земли, Кайджи.

Все до единого удивленно уставились на мальчика. А он, сложив руки на груди в замок, только усмехнулся, обращаясь к подруге:

— Что, платья пожалела, да?

За секунду во взгляде девочки промелькнули изумление, непонимание, возмущение, обида и испуг. А после ей стало невыносимо больно на душе, поэтому Кьёси не смогла удержаться:

— Да пошёл ты, предатель. — зло оттолкнув мальчика, его подруга поспешила ретироваться. Фрейя и Бьята, озадаченно переглянулись и тоже последовали ее примеру.

Кайджи же подошел ко мне и присев на корточки, положил холодную руку на мою начинающую распухать лодыжку. Я вздрогнула и инстинктивно дернула ногой. Но мальчик только обхватил ее пальцами, заявляя:

— Не шевелись. Если это перелом, то любое резкое движение может усугубить ситуацию. — и переведя взгляд с меня на Айлеса, добавил. — А ты чего застыл? Беги скорее за Люцем.

— Да, точно. — кивнул друг и, вскочив на ноги, помчался в лазарет.

Когда одноклассник скрылся из виду, я украдкой взглянула на Кайджи. У него было такое серьезное выражение лица, что мне не захотелось ничего сейчас спрашивать у мальчика.

Нога еще ныла, пульсировала и горела изнутри тупой болью. Я была уверена, что у меня минимум растяжение, а это означало, что восстановиться до завтрашнего бала у меня не получится. У двумирцев хоть и повышенная регенерация, но увы, не настолько быстрая. Я поморщилась, когда Кайджи через минуту убрал руку, предположив:

– Перелома вроде бы как и нет, но и холод уже мало чем поможет. — сообщил мальчик, поднявшись на ноги и собравшись уходить. Но я все же осмелилась, подталкиваемая обидой и непониманием произошедшего, и неожиданно громко с плаксивой ноткой в голосе выпалила:

— Неужели, Кьеси и, правда, сделала это из-за платья?

Накануне вечером волшебный по красоте сценический костюм, который примеряла девочка в тот день, когда я впервые увидела ее на сцене, отдали мне.

Кайджи обернулся и, чуть наклонив голову в бок, усмехнулся:

— А сама-то как думаешь?

Я закусила губу. В памяти вспыхнуло первое знакомство с девочкой, и ребус моментально сложился, но я не успела его озвучить. Кайджи опередил меня:

— Правильно мыслишь. Во всем виновата ревность. — мальчик озвучил это чувство с некой досадой и даже злобой. Словно и сам его ощущал, но стыдился этого.

Поэтому я неопрометчиво ляпнула:

— Но ты же тоже...

— Эй, не смей лезть мне в душу. — перебил меня мальчик, нахмурившись.

— А ты мне в мои мысли.

Кайджи фыркнул, но почему-то передумал уходить. Он вновь присел на корточки и принялся собирать распавшуюся стопку книг, поясняя:

— Сейчас дадут звонок на полдник. Голодные школьники сразу тут все затопчут. — пояснил мальчик свои действия. Но мое любопытство было уже не унять:

— Ты же сам меня терпеть не можешь. А с Кьеси вы друзья, так почему же ее ты пристыдил, а мне оказываешь помощь?

Кайджи вздохнул так, словно я недалекая и задаю вопросы, ответы на которые и так очевидны. Но все же пояснил:

— Одно дело испытывать к человеку неприязнь и всячески морально пакостить исподтишка, а другое — наносить физические увечия.

Я хотела было возразить, что любое насилие, в том числе и психологическое, в чей-либо адрес, все равно насилие. Но не успела. Кайджи протянул мне руку, видимо, чтобы помочь подняться, и я уже потянулась навстречу, когда услышала встревоженный, немного хрипловатый голос Люца:

— Стой!

Мы с мальчиком замерли и одновременно повернули головы к источнику звука. Мужчина не шел быстрым шагом, а словно бы летел по площадке соединяющей два коридора и уводящей к лестнице. Полы белого халата напоминали крылья. А сам врач был взъерошен не хуже находившейся на морозе птицы. Чисто и ангел, и ворон во плоти. Мы с Кайджи так и застыли, словно ледяные скульптуры, завороженно наблюдая за мужчиной. Не сговариваясь, ибо я чувствовала потрясение мальчика, а он — слышал мои мысли.

***

За пару минут пальпаций, под мое скрежетания зубами от боли, Люц смог поставить диагноз. И для меня он был не утешителен. Вывих в районе голеностопа. Наловив повязку, чтобы фиксировать ногу, врач не просто сказал, что я не смогу завтра выступать, но и оставил меня на сутки в лазарете.

Вечером навестить меня пришли ребята. Больше все, как, впрочем, и всегда, бушевал Ясури. Он сразу смекнул, что к сложившейся ситуации кто-то приложил руку. Но я вновь заверила, что произошедшее — неудачное стечение обстоятельств. Айлес хотел, конечно же, выпалить правду про Кьеси, но мне удалось вовремя осадить его взглядом исподлобья.

А после друзей, за час до отбоя, ко мне заглянула Ниби:

— Госпоже Картман пришлось поставить в пару к Ясури...

— Кьеси. Я знаю. Она отлично без подготовки знает танец, к тому же платье, — я осеклась, хмыкнув и с еще большим энтузиазмом глядя в учебник по астрономии, — В общем, и наряд ей нигде не жмет, и партнер вполне по сердцу.

— Ну... — протянула девочка, садясь на край кровати. — Не обижайся. Я уверена, она не со зла..

— Да конечно.

Сама от себя не ожидая, того, что ехидно хмыкну, отмахнулась я.

— Знаю, Кьеси — тяжелый человек. Но...

— Брось. — захлопнув учебник, пытливо уставилась на девочку я. — Это ведь не она послала тебя извиняться.

Ниби сникла и кивнула. Она чувствовала себя виноватой, хотя мне не было понятно почему. И я, видя девочку такой, не могла злиться, потому,тяжко выдохнув, решила сменить тему:

— Ты же вообще пришла не за этим, верно? Ниби украдкой взглянула на меня и тихо вздрхнула:

– Завтра утром мама привезет тетрадь, которую я обещала тебе передать. Но так как приедет сама Берта, а здесь везде столько ушей и глаз, желающих ей угодить. — Девочка придвинулась ближе и приставив ладонь рупором к моему уху, сбивчиво зашептала. — Я отпрошусь в туалет через полчаса после начала бала в честь Лунгелия. Сошлюсь на недомогание. Мне поверят, ведь я "малохольный ребенок". Почки, желудок. Все усугубило волнение. Так вот, буду ждать тебя у парадной лестницы, чтоб в случае чего сказать, что возвращалась в зал. После этих слов девочка резко вскочила, оправила юбку и указательным пальцем вернула съехавшие очки обратно на переносицу.

– Поправляйся. — буркнула Ниби, и едва улыбнувшись уголками губ, показала знак очень похожий на перевернутую цифру.

Я немного озадаченно кивнула, сообразив: " Ровно в десять утра".

***

Мне пришлось проснуться от того, что солнце словно бы щекотало нос, а его лучи проникали сквозь веки, заставляя открыть глаза. Я потянулась, зевнула и повернулась на правый бок. Но что-то в голове щёлкнуло, и уже спустя секунду, сев в кровати и уставившись на часы, мне пришлось испытать ужас. Стрелки показывали десять минут одиннадцатого.

Раньше я оделась и спустила бы минуты за полторы. Но теперь... нога. Схватив с изножной перекладины вещи, я попрыгала к выходу, цепляя на себя юбку, блузу и туфли на ходу. Сначала я подумала, что смогу застегнуть верхнюю часть одежды по пути, но вспотев, просто заправила ее за пояс в нахлест.

Коридор я миновала раз в пять медленнее обычного. Прыгать было проще, если держаться за стену, но здоровая нога уставала, поэтому мне приходилось останавливаться и переводить дух, прислоняясь спиной к слегка пачкающей блузку голубой известке. Когда я решила одну задачу, выползая к лестнице, то передо мной враз возникла другая: как теперь спуститься?

Сначала мне показалось, что в сложившейся ситуации проще сползти по лестнице, таким же способом, каким я преодолевала коридор. Но прыгать по ступенькам оказалось куда энергозатратнее, чем мне думалось изначально. Поэтому, немного поразмыслив, я решила проблему другим образом: перевесившись через перила по пояс, я принялась медленно скатываться с них, задавая ускорение и тормозя здоровой ногой.

Мне остался всего один полупролет. Я уже видела Ниби и даже хотела крикнуть ей, чтоб она поднялась ко мне, когда девочка резко повернула голову, словно кого-то услышав.

— Госпожа Рокоти, с Вами все в порядке? Вас не было больше пятнадцати минут. — нарочито заботливо проговорил Диксон.

Девочка испуганно дернулась и, тетрадь, которую она не опрометчиво прятала под школьной формой, выпала прямо на пол. Ниби ойкнула и поспешно схватила ее, попутно пытаясь оправдаться:

— Все хорошо, господин Уолтэр. Я уже возвращалась в зал...

— Ваша мать забеспокоилась... — по инерции продолжил Диксон, но его цепкий взгляд уже уловил подозрительный предмет, и мужчина осекся насторожившись.

К тому же лепет девочки разжег в господине Уолтэре еще большую заинтересованность. Быстро смекнув, что Ниби что-то скрывает и, подойдя почти вплотную, Диксон коршуном навис над своей жертвой. Девочка задрожала от страха как забившийся в угол мышонок, но только сильнее впилась побелевшими пальцами в свою ценность. Шутки ли, когда в одной маленькой тетрадке собраны знания, недоступные даже для самой госпоже Мати. И если бы они попали в руки мужчины... Невозможно было предугадать к каким ужасным последствиям это могло бы привести. Именно поэтому девочка попыталась попятиться, но уперлась в перила. И Диксон, как всякий садист, почувствовав слабость своей жертвы, наигранно ласково, но при этом с пугающей леденящей ноткой в голосе, потребовал:

— Госпожа Рокоти, покажите, что Вы прячете за спиной.

— Это просто тетрадь. Типа девчачьего дневника. Ничего особенного. — едва ли не заикаясь от ужаса и отчаяния, промямлила Ниби. Диксон протянул руку вперед и уже более грозно заявил:

— Тогда Вам тем более нечего бояться.

— Но это личное. — несмотря на сковавший тело страх и дрожащий голос, девочка не сдавала позиций.

Но это только раззадорило господина Уолтэра. Нарастающий в нем гнев смешался с упоительным восторгом от вида дрожащей, сжавшейся в комок девочки. Мужчина облизнул пересохшие губы и склонившись в нескольких сантиметрах от лица Ниби, с силой схватил ту за плечо:

— Я сказал, немедленно отдала мне тетрадь.

И тут во мне поднялась такая неистовая волна эмоций. Чувства девочки, нападки мужчины, личные переживания и воспоминания о том, как тот мог издеваться за каждый мелкий проступок. Я буквально на себе ощутила желание Диксона ударить Ниби или даже сделать что-нибудь более страшное. Поэтому, невзирая на боль в ноге, я ринулась вниз по лестнице. У меня пелена встала перед глазами, а изнутри все обожгло яростью и ненавистью, которые отогнали от меня страх. Я кинулась к господину Уолтэру и, кажется, даже вцепилась зубами в его руку, которой мужчина держал за плечо Ниби, но перед этим выкрикнула:

— Не трогай ее.

От неожиданности Диксон разжал пальцы, и девочка смогла вывернуться из его хватки. Но застыла в шоке и не понимание глядя на меня.

— Беги. – только и успела выпалить я, прежде чем мужчина схватил меня за горло. Дыхание перехватило, но я впилась ногтями в руку господина Уолтэра.

– Ах ты дрянь. — скрежеща зубами, прошипел Диксон и оттолкнул меня в сторону.

Я попятилась к лесенке, ведущей в коридор, где располагались директорская, учительская и актовый зал. В мыслях вспыхнул план устоят, развернуться и бежать. Но больная нога снова подвернулась. Я не удержала равновесие и нелепо хватаясь руками за воздух, полетела назад.

Сначала острая боль пронзила позвоночник. Мне даже показалось, что я слышала хруст. А после сильнейший удар затылком о ребро ступеньки вызвал звон в ушах и ощущение, что у меня ломаются зубы. Во рту тут же возник неприятный привкус крови. И в глазах весь мир словно взорвался ослепительным светом. Только после меня резко накрыла темнотой. Я не испугалась, ведь даже не успела осознать, что впервые в Ирреальности... Умерла.

Глава 4

Первые две недели я практически не вставала с кровати. Тело ломило как при жутком ознобе, мышцы на ногах ныли, меня постоянно клонило в сон. Иногда я умудрялась впасть в непроглядную бездну, но чаще сознание мое прибывало в пучине неясных тяжелых видений, похожих на вихри страшных картинок, из которых я не могла вынырнуть часами. И от последнего становилось все больше и больше не по себе.

Я знала, что умирая в Ирреальности, двумирец может сойти с ума, если как можно быстрее не возродится. Но понятия не имела, что мне надо делать, чтоб ускорить процесс восстановление. А тем временем маятное чувство в душе наростало. Я переживала за Ниби, да и за всю ситуацию, в целом. К тому же, за это время Ясури ни разу не смог навестить меня в Реальности, поэтому происходящее со мной начинало пугать еще сильнее.

Если друг не нашел способа связаться, то подобное могло означать сразу два варианта. Первый и самый благоприятный, заключался в том, что инцидент, благодаря Императору Ё-Сьёну, дошел до Берты, и та начала проверку. Это было бы хорошо, если бы не делалось для отвода глаз. К тому же, зная Ясури, я могла предположить, что друга ничего не способно было остановить. Даже перед самым носом у госпожи Мати, он нашел бы способ хоть на секунду наведаться ко мне. И пусть я бы не увидела и не услышала, мальчика. Но наверняка ощутила его присутствие. А так как этого до сих пор не произошло, значит...

Дела развивались по второму варианту: Ясури просто-напросто не имел возможности ко мне пробиться. Поэтому я сделала выводы: моя ситуация оказалась более чем серьезна.

На третью неделю я начала чувствовать себя намного лучше. Но только физически. Сознание мое все больше и больше при этом одолевали кошмары, засасывая в себя все мысли. И вскоре, я почему-то начала думать, что уже никогда не смогу вернуться в Ирреальность. С одной стороны, было бы неплохо, если бы одноклассники и сверстники из Реальности перестали считать меня изгоем. Только с другой...

Не знаю, что пугало меня больше: перспектива сойти с ума или никогда больше не увидеть Ясури. Поэтому днями я усиленно пыталась представить хоть какое-нибудь место из Иллюзора, а порою даже мысленно старалась достучаться до друга, но тщетно. Это настолько к вечеру наращивало тревогу и отчаянья, что ночами я подолгу ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть. А после проваливалась в странное состояние.

Сквозь сомкнутые веки я как будто бы продолжала видеть собственную комнату. Слышала тиканье часов и звуки, доносящиеся с улицы через приоткрытую форточку. Но тело было тяжёлым, неподъемным. Даже дышалось как-то с трудом, будто на спину забралась и улеглась огромная кошка. Пару раз я пыталась повернуться на бок, только это происходило в моем воображение, потому что через пару минут я понимала, что все еще нахожусь в той же позе. Открыть глаза, вынырнув до конца из липкого, навязчивого состояния я не могла. А если такое изредка все-таки случалось, то меня почти сразу же затягивало обратно. И лишь под утро я, измученная и доведенная до отчаянья, проваливалась в жуткие видения.

Все вокруг двигалось серыми вихрями из фракталов тел и лиц, местами словно бы вытягивающихся из основного потока и пытающихся вырваться или каким-то образом задеть меня. Бесполые, изуродованные, безглазые подобия существ. Рты их были закрыты, но я четко слышала внутри своей головы то тихие всхлипы и стоны, то неясные оглушающие, раздирающие душу крики. Мне хотелось бежать, но ноги будто бы сростались с подобием пола. А следом за ними и тело окончательно становилось непослушным, но при этом как будто вязким, обтекаемым, похожим на ртуть. Мне было так жутко, что казалось каждый удар сердца вот—вот разорвет на части. Но уже не саму грудь, а лишь ее ощущаемую мной оболочку. Поэтому я застывала и больше не пыталась вырваться, понимая, что это станет концом. Меня или мира, или всего сразу — это было не важно. Я лишь хотела зажать уши ладонями. И просыпалась в холодном поту, задыхаясь слезами страха.

Благодаря подобным кошмарам к концу месяца прибывания только в Реальности, я стала спать со включенным светом и с тихонько играющим радио. От чего тревожность и недосып начали нарастать, доводя до желание то плакать, то замыкаться в себе, то еще усиленнее пытаться выпасть наконец в Ирреальность.

Мое состояние не могло не встревожить родителей. Но на все их вопросы я либо молчала, либо меняла тему разговора. Не знаю почему, но я боялась рассказывать о том, что хожа в иной мир. Дедушка и мама, конечно, поняли бы меня. Только, скорее всего, расстроились бы. А я не хотела огорчать дорогих мне людей.

Не знаю, сколько еще это все могло продолжаться, но в один вечер, идя на кухню, я внезапно услышала знакомый голос:

— Учитель, но Вы хотя бы могли подсказать внучке, как вернуться, — с некой ноткой осуждения проговорил Михаэль.

Услышав голос друга, я едва удержалась, чтобы не ворваться и кинуться ему на шею. Но вовремя одумалась, сумев обуздать разбушивавшиеся внутри чувства. Я припала ухом к закрытой двери и замерла.

Дедушка выдохнул. Немного шумно, как если бы курил. Микки же ждал реакции мужчины, поэтому молчал. Я ощущала, как в щель между дверью и косяком просачивается октябрьский прохладный ветерок. Он дул мне прямо в ухо. Но не смотря на это, я продолжала стоять, крепко сцепившись побелевшими пальцами в ручку..

— Если я сейчас помогу Лии, то в дальнейшем она не сможет выкрутиться из ситуации самостоятельно, — внезапно спокойно заключил дедушка.

Михаэль задумчиво протянул:

— Это как кинуть человека в воду, чтоб сработали инстинкты, и он поплыл?

Видимо, дедушка кивнул. Повисло недолгое молчание. Я обижено закусила губу. Во мне даже на секунду возникло желание вбежать на кухню, чтобы хоть как-то показать, что не совсем согласна с позицией дедушки, но тут Микки мягко предложил:

— Может, Вы хотя бы намекнете внучке про зеркала?

В моей голове тут же щелкнуло: х«Офелия! Она же душа зеркала и часть меня. Точно. Офа мне поможет!» Я было хотела кинуться в свою комнату и, закрывшись, до одурения всматриваться в зеркало. Но тут дедушка выдохнул:

— Зря ты не веришь в Лию. Она очень сильная и храбрая девочка. Возможно, моя внучка не до конца верит в себя. Но на деле она способна на многое.

Я прижалась к двери еще сильнее, но та внезапно под тяжестью тела, начала открываться. Мне стоило бы разжать пальцы, отпустить ручку, отскочить назад. Но вместо этого я ввалилась на кухню, как толстый ленивый котяра, падающий с края дивана.

Дедушка удивленно взглянул на меня. А я потерев ударенное плечо, сделала самое глупое выражение лица, похожее на то, как кривятся клоуны, пытаясь развеселить детей. Наигранное до нельзя. И встав по стойки смирно, наивно хлопая глазами, выпалила:

— А с кем это ты говоришь?

Мужчина усмехнулся, затуша сигарету. Но как-то по-доброму.

— С учеником и другом, — после этих слов делушка подмигнул замершему Михаэлю. А я встретившись с мальчикам взглядом, сделала вид, словно не увидела его и попятившись с кухни, только протянула:

— Ааа, — и кивнула, прежде чем закрыть за собой дверь.

Странным было то, что я не только услышала, но и увидела Микки. Правда это было далеко не так, как в раннем детстве, но все же. Возможно, что-то изменилось во мне. Но что именно я не знала и не хотела сейчас размышлять на данную тему. Меня сильнее волновало то, что отыскался способ вернуться в Ирреальность. Поэтому, стащив у бабушки зеркальце, я заперлась в своей комнате и принялась вглядываться в отражение. Но ничего не происходило. Я мучила глаза целых два с половиной часа. А после, отчаявшись, сунула зеркало под подушку и попыталась уснуть.

Но сон не шел, вместо него перед глазами опять возникла моя комната. Правда, в этот раз она отличалась от реальной. Хотя бы потому что за окном цвиркали сверчки и ночь была.. Белой.

***

Любой человек, если он, конечно, не дурак, знал, что параллели, они же тонкие миры, падают, а точнее энергетически переливаются в Ирреальность, зависимо от фазы лун. В некоторые такие периоды даже бродячие собаки не рисковали выбираться из будок на окраинах Орвуджа — города, граничащего с двумя странами Далакаей и Айрогийским государством — где было больше всего межмирных порталов.

Но случалось так, что Ирреальность накрывало сразу несколько параллелей. Некоторые из этих аномалий носили свои названия. Другие - оставались неизученными.

Я не знаю, что произошло той ночью, но мир как будто накренился. А Земля поменяла ось вращения. И я увидела день вместо ночи, а свою комнату странной субстанцией, по вязкому полу которой скользили две великанши-улитки, шушукаясь:

— Девочку надо найти...

Я затаила дыхание, но при этом скосила глаза так, чтобы увидеть говорящих.

— И съесть? — тем временем уточнила самая пузатая из проползающих мимо моей кровати сущностей. Она была с длинной дряблой шеей в папилломах и с получеловеческим лицом.

Меня затошнило, но я успела, судорожно вдохнуть, чтоб меня не вывернуло наизнанку. Самым правильным было притворится спящей. И я, закрыв глаза, засопела как пони.

— Царевич не давал приказа жрать, — деловито заключила вторая из улиток.

Пузатая хохотнула, словно вскользь напомнив:

— Но Марси не царь!

– Мне все равно, он внук Барбасса, он Риньё. А я давала присягу.

– Присяга, — с усмешкой фыркнула первая улитка, выползая из комнаты. — На кой она тебе теперь, когда все под Бертой ходим?

Я понимала, что улитки говорят про Марси, понимала, что ищут меня. Но друг всегда говорил: «Нельзя до конца доверять сущностям». Поэтому не выдала своего местонахождения. Но как только голоса стихли, впервые почувствовав хоть какую-то лёгкость в теле, села в кровати.

Пахло серой и водорослями. Меня мутило. Голова была ватной, а тело тянуло к кровати, но не настолько сильно, как последние недели. Поэтому я, превозмогая свое состояние, коснулась ногами пола.

Комната вокруг очень напоминала мою в Реальности. Только словно все вокруг вымазали сажей. Но не черной, а какой-то бледно-сероватой. Медленно поднявшись с кровати, я, несмотря на головокружение и ноющее чувство в мышцах, сделала несколько шагов. Это далось мне с огромным трудом. Подошвы словно бы примагничивало к полу, воздух вокруг казался сухим и слегка обжигающим носоглотку. Поэтому я старалась дышать через раз. Хотя, может, дело еще было и в неприятном запахе. А так же в страхе, поступившим тошнотным комком к горлу. Ведь я прекрасно понимала, где оказалась. Это была параллель под названием Морок.

О своем родном мире Марси рассказал мне лишь однажды. После двух недель знакомства, когда мы с ним остались наедине в лаборатории отца Ясури — Корнелиуса Роа.

— Там серо, тяжело и душно. А еще такое ощущение, что вот-вот стошнит от страха, — глядя куда-то в сторону, тихо проговорил друг.

Я вздрогнула от неожиданности, но почему-то ощутила, что Марси говорит о своем происхождение. Правда, не была уверена до конца, поэтому уточнила:

— Ты о Мороке?

Мальчик удрученно кивнул.

— Ясури рассказывал мне, что этот тонкий мир населен сущностями — материализовавшимися негативными чувствами людей, — я пыталась говорить очень осторожно, не зная какая именно информация могла ранить Марсциуса.

— В основном, да. Но обретая разум и душу некоторые сущности не хотят причинять людям зло, хоть и продолжают питаться эмоциями. Они пытаются порой изменить Морок, но тот сильнее. Он словно само сердце Абрэймуса Риньё, младшего сына Низвергнутого, — серое, обжигающее унынием и цепкое, словно когти неведомого зверя, — после этих слов друг поежился и уточнил. - Я был там пару-тройку раз. Когда дед болел.

— У тебя есть дедушка?

Марси потупил взор и еще тиши прежнего проговорил:

— Был... Он скончался полгода назад.

— Соболезную, — только и смогла выдохнуть я.

Мальчик едва заметно кивнул. А я поджала губы, чтобы ненароком не выпалить подогревающий любопытство вопрос. Но друг словно почувствовал мое смятение. Он поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза, будто бы собираясь с духом и выпаливая на одном дыхании:

— Ты же знаешь, что я приемный сын семьи Роа? Папа с мамой забрали меня почти сразу, после того, как дед заболел... Барбасс Ринье — царь Морока — так и не смог пережить смерть своей дочери, моей биологической матери. Но простил меня, несмотря на то, что это я... Убил ее... Своим рождением .

У меня перехватило дыхание. На несколько секунд я, опешив, застыла с открытым ртом, не моргая глядя в янтарные глаза Марси. Сегодня друг был в человеком обличие, и бездна, роящаяся в его левом глазу никак себя не проявляла. Иначе, я бы погрязла с головой в боли и отчаянье. А так я испытала только горечь безграничной утраты. Но этого хватило, что бы меня захлестнуло с головой. И пойдя на поводу своих эмоций, не думая, я наконец-то выдохнула:

— А отец? — и тут же пожалела о своих словах.

Лицо Марси исказил пугающий до озноба звериный оскал:

— Надеюсь, этот ублюдок будет вариться в котле Безумия вечно.

Но эти слова... Они не испугали меня. Скорее наоборот. Как будто ядовитые стрелы вошли в самое сердце. На глаза накатили слезы. И я уже готова была кинуться к другу, чтобы обнять, когда в кабинет вошел господин Роа.

Молодой светловолосый кареглазый мужчина тепло улыбнулся:

— Ну, что, заждались?

Марси тут же, как ни в чем ни бывало, выпалил:

— Да!

Но я знала, что за радостным показным выражением лица друга скрывается дикое нежелание не опечалить приемного отца.

— Тогда Лив первая, — беззаботно ответил Корнелиус, подмигнув мне.

И я внезапно поняла насколько внутренни Ясури похож на своего отца. Такой же озорной, такой же способный решать проблемы по щелчку пальцев, но при этом умный и понимающий. А еще лукаво-добродушный. Поэтому Марси так любил и Корнелиуса, и своего названого брата. Я чувствовала это. Меня захватил восторг друга при появлении мужчины.

Как ошпаренная, чуть краснея, я соскочила со стула, нелепо воскликнув:

— Да, уже иду!

Но тут Марси потянул меня за рукав, и я склонившись, ощутила его взволнованность:

— Шэпс. Запомни это имя. Если вдруг когда-нибудь попадешь в Морок без меня, то найди сущность с этим именем. Он поможет тебе выбраться. — буркнул мальчик, прежде чем разжать пальцы и грустно вздохнуть.

Поэтому, прилипнув к стене коридора, и едва передвигаясь из-за того, что та как болота втягивала в себя ладони, грудь и живот, я повторяла в своих мыслях как мантру: «Шэпс, Шэпс, Шэпс...»

Сердце бухало будто в кастрюле закипел бульон с овощами. Я едва ли не пропадала щекой в вязкой известке. Но шла. Что-то внутри подсказывало: "Надо!" Мне казалось, что время еще секунду и остановится. А большие часы в коридоре рухнут и изрежут с ног до головы осколками. Это подгоняло. Это замедляло. Это... «Я так хочу домой!» — мелькнуло у меня в голове, и именно тогда я услышала голоса., доносящиеся с кухни:

— Эй, Шэпс, следующий тост точно за нашего президента! — от этого голоса хотелось бежать. Спрятаться. Накрыть голову подушкой или просто здесь и сейчас окончательно слиться со стеной.

Но знакомое имя предало сил. Я внезапно ощутила неведомую тягу, и вынырнув из стены, рванула в прихожую. Словно выпрыгивая из тянущего на дно водоворота. Остановилась я лишь у входа в кухню, увидев и осознав что мой спаситель не один.

В этот момент над моим ухом прожужжала какая-то безмозглая сущность, похожая на уродливый гибрид мотылька с головой богомола и лапами паука.

— Пошла отсюда. — робко шикнула на нее я, а обернувшись поймала на себе пытливый взгляд странного человекоподобия.

Шэпсом звали мужчину с акульей головой и руками, немного смахивающими на плавники. По крайней мере, именно так обратился к нему собеседник, напоминающий леопарда, сидящий ко мне спиной.

Они курили и пили. Кальян и коньяк. А я замерла в двух метрах от пятнистого, не смея дышать. Шэпс скользнул по мне взглядом, и тут же отвел его. Вперившись куда-то в сторону, акулоголовый поинтересовался у "приятеля":

— А если Марсциус захочет принять наследие деда?

— Этот дефективный? — рассмеялся леопард. — Пусть он и внучок царя, но все же наполовину человек. От него Ирреальностью воняет, и чувства к Роа еще не выветрились, А эта его подружка, двумирка...

— Босс, мы нашли тушку! — заблеял кто-то за спиной.

Я не успела даже дернуться, как леопардовый обернулся. Он дышал так, что мне казалось его выдох становится моим вдохом. Смрад, страх, дрожь.

— Закрой глаза. — внезапно, обняв меня со спины, в самое ухо прошептал Марси.

Я хватанула губами воздух. Но кивнула. И тут же ощутила как нутро засасывает в воронку. Словно во мне в области солнечного сплетения образовалась чёрная дыра, оттолкнувшая все сразу: землю, небо, само естество... И без того вылетающую душу..

***

— Твою королевскую рать за ногу. — закричала Миранда, вскочив ногами на кровать и вооружившись настольной лампой.

Видимо, мы с Марси сильно испугали подругу, средь ночи ввалившись в Ирреальность. А точнее, в нашу с Мирой комнату общежития интерната.

—Свет! - прикрывая тыльной стороной запястья глаза и щемясь в тень, ютящуюся в углу, выпалил друг.

— Прости, —:засуетилась и без того встревоженная девочка, выключая и возвращая на место импровизированное оружие для самообороны.

Резко потемнело. Лишь слабый свет лун пробивался через полупрозрачную занавеску. Я услышала, как Марсциус облегченно выдохнул. Но словно все это происходило где-то слегка в стороне. Мне все еще было не по себе.

Я сидела на полу посреди комнаты и, часто моргая, пыталась утихомирить ухающее в груди сердце. Мысли в голове едва ворочались. Обрывочные, тусклые, похожие на куски липкой грязи. И я, пожалуй, даже не до конца понимала, где нахожусь, пока Миранда внезапно не воскликнула:

— Хвала Всевышнему, Лив, ты жива!

Я заторможено перевела взгляд на подругу, но не успела и слова вымолвить, потому что уже через секунду оказалась в ее удушающих объятьях.

— Мы все так волновались, — затараторила девочка, не обращая никакого внимания на мои жалкие потуги вывернуться. — Берта приезжала, Диксона отстранили от работы до выяснения всех обстоятельств. Ясури пытался с тобой связаться, но никак не мог. Люц не находил себе места...

Я уж было хотела просипеть, что если подруга меня не отпустить, то я снова умру. Правда, теперь это будет дело уже ее рук. Но в этот момент Миранда внезапно ойкнула и освободила меня от объятий, переведя взгляд на Марси:

— Как ты ее нашел? Где?

Мальчик хотел было что-то сказать, но тут дверь в комнату распахнулась, заставляя друга проглотить слова, а меня — зажмуриться на пару секунд.

Когда же я открыла глаза, то увидела на пороге Марка, а за его спиной Ясури. Но с непривычки, от яркого коридорного света, лишь заморгала. А тем временем, брат, поправив съехавшие на переносицу очки, с деланным недовольством поинтересовался:

— Мира, ты чего так кричишь?

Девочка, повернулась, чтобы ответить, но в этот миг, оттолкнув Марка, в комнату ворвался Ясури, выпалив:

— Марси, стой.

Я тут же бросила взгляд на рысенка. Мальчик стоял ко всем спиной, чуть сгорбившись и спрятав руки в карманах джинс, словно его застали на месте преступления. Но при этом, я ощущала как нарастающая злоба щупальцами склизкого спрута подползает ко мне, пытаясь взять в оборот. И апогеем ярости стали тихие, леденящие душу слова Марсциуса:

— Чего тебе, Альясириус?

Я тут же повернула голову в сторону Ясури, и меня мигом накрыло волной обжигающей вины. Я едва ей не захлебнулась, закусив губу как можно сильнее, чтоб не расплакаться. Мне даже показалось, что лучший друг не проговорил, а прострелим мне легкие насквозь своими словами, обращенными к названному брату:

— Давай, поговорим?

— Не вижу смысла.

— Пожалуйста.

Мне захотелось вскочить на ноги, чтобы схватить Марси за руку, образумить. Но когда я обернулась, мальчика уже не было в комнате... Он, обратившись в тень, ушел.

Я в отчаяние уставилась на Миранду, и та, словно ощутила как вопит моя душа. Поэтому, поднявшись на ноги, подошла к Марку, и, взяв его за локоть, повела за собой, приговаривая:

— Надо позвать Люца, а то вдруг у Лив внутренние травмы или какие-нибудь царапины.

— Какие еще царапины? — ошарашено выпалил брат, податливо следуя за подругой.

— Да такие. Мне Айлес тут целую лекцию прочитал, по дороге расскажу.

И как только Мира прикрыла за собой дверь, Ясури, обхватив голову руками, медленно сполз по стенке на пол.

Я же, смотря на друга, хотела разрыдаться, но не могла. Что-то внутри внезапно поднялось, выпрямилось, завеликанило. Сила. Безграничная и стихийная. А еще разрушающая все преграды, подобно цунами. Поэтому вместо того, чтобы запаниковать, я уверенно на четвереньках подползла к другу и обняла его.

Ясури отчаянно вцепился в меня, как в спасательный круг, повторяя:

— Это я во всем виноват. Только я.

Мне хотелось возразить, хотелось успокоить. Но я не знала, как правильно это сказать. Мысли словно выдуло из головы сквозняком. Я просто сидела и гладила мальчика по голове. Такого ранимого, такого родного, такого любящего весь этот мир. И, даже, немного за гранью него...

Я обнимала мальчика и молчала. Вечно роящиеся в моем сознание вопросы, а в душе — сомнения, внезапно спали, будто оковы, мешающие жить годами. Да, я не ведала что говорить и как поступать, потому что всю жизнь только и делала, что рыдала на плече у друга и пряталась за его спиной. Но теперь, именно здесь и сейчас я вдруг ощутила и поняла, что наступил мой черед быть сильной. Стать опорой, превратившись в маяк..

Мы с Ясури просидели так до прихода Люца. Точнее, до того момента, пока в коридоре не послышались голоса Миранды и Марка. Друзья что-то наперебой рассказывали врачу. И услышав их, Ясури отстранился, тихо поясняя:

— Не хочу, чтоб кто-то видел меня таким.

Я с досадой взглянула на мальчика, тяжело вздохнув. Больно было понимать, что я не могу помочь другу, не потому что это не в моих силах, а из-за того, что он сам не хочет. И не только разговаривать с кем-то на тему своих тревог, но и даже признавать их. Поэтому, я лишь кивнула, когда дверь отворилась. Ясури тут же вскочил, а я так и осталась сидеть на полу, когда Люций зажёг в комнате свет. И, вздрогнув, на несколько секунд зажмурилась, но тут же, как только почувствовала, что мужчина пытается поднять меня, открыла глаза и самостоятельно поднялась на ноги.

Врач смотрел на меня немного встревоженно, но при этом был таким же как прежде: уставшим, серьезным и, пожалуй, чересчур сосредоточенным. Я глупо улыбнулась, глядя на него и чувствуя себя слегка виноватой за то, что мужчину заставили куда-то бежать средь ночи из-за пустяков. Но Люц, напротив, участливо, поинтересовался:

- Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

Я поспешила отрицательно замотать головой. Мужчина же тем временем вынул из нагрудного кармана медицинский фонарик и принялся светить им прямо сначала в правый зрачок, а затем - в левый. Это было как-то не совсем приятно, от чего я поежилась. И на глазах начали выступать слёзы.

— Голова не кружится, не тошнит? — Люц наконец-то выключил и убрал инструмент обратно. — Шум в ушах, слабость, зуд ладоней, иные неприятные, но неболезненные ощущения?

Я задумчиво, пожав плечами, протянула:

— Да, вроде, нет.

И только в этот момент поняла, что беспокойства врача не безосновательны. Ведь Марк и Миранда первом делом доложили мужчине о произошедшем. И он, конечно же, уже напредставлял, что я, точнее моя тушка, лежит тут, распавшись на частицы. А так и должно было случиться. Если бы истинного ирреалиста - человека без способностей и генетических родовых отклонений — протащили через границу Морока в Ирреальность своими силами. Ведь обычно это происходило через расщелину, которую реалисты привыкли грубо считать и называть порталами. Я даже сама немного впала в шок от подобного осознания. Но не успела ничего толком обдумать, потому что Люц усмехнулся и, обращаясь к Миранде, наблюдающей за всем едва ли ни с открытым ртом, наигранно, по-доброму, возмутился:

— Итак, барышня, зачем Вы меня позвали? Пациент ведь жив и вполне здоров.

Но подруга сразу нашлась, что ответить:

— А Айлес...

— Как всегда, господин Винтейн, — не удержался от смеха врач. — Этот мальчуган слишком много читает того, чего не следует в его возрасте. Право слово, ходячая энциклопедия. Это неплохо, когда разумно. Но он же, не зная меры, пугает своими знаниями окружающих.

Мы с друзьями переглянулись, а Люц, внезапно хлопнув в ладоши, скомандовал:

— А, ну-ка, дети, быстро спать. — и, переключая внимание на Марка, повел его за собой, шуточно грозя. — А Вы, Маркрим Рэй, сейчас расскажите мне почему ворвались средь ночи в девчачью комнату.

— Ну, — протянул брат, деловито поправляя очки и едва заметно подмигивая нам с Мирой. — Это все произошло так...

Пока мальчик с умным видом пытался заговорить врача, мой взгляд скользнул в ту сторону, где стоял Ясури. Друга в комнате уже не было. Я грустно вздохнула, ощущая неприятный груз в душе. В это момент Люций выключил свет и прикрыл за собой дверь. Я медленно перевела взгляд на Миранду и уж было приготовилась отвечать на нескончаемые вопросы подруги. Но вместо того, чтобы засыпать меня ими, девочка, побледнев неестественно спокойно задала лишь один:

- Было страшно?

Я содрогнулась, невольно припоминая пережитое.

— Не очень. Скорее жутко и противно. — прошептала я, не слушающимися пальцами пытаясь расправить постель.

Мира не проронив больше ни слова, подошла и помогла мне убрать одеяло, а когда я легла, то подруга вернулась к себе в кровать. И прежде чем отвернуться к стене и укрыться одеялом, девочка пожелала:

— Пусть это будет та ночь, когда тебе приснится хороший сон.

Я кивнула, хотя и не верила в то, что смогу уснуть. И ночь, действительно, прошла неспокойно. Несмотря на то, что в окно светили Хорос и Сальвас, а тишину нарушало ровное спокойное дыхание Миранды, я все равно опасалась. Сначала закрыть глаза, а после — провалиться в сон. Ведь я не была уверена, что видения, мучившие меня последний месяц, не вернуться вновь. Поэтому, как только чувствовала, что проваливаюсь в дрему, принималась с удвоенной силой, до расплывчатости зрения от накативших слез, всматриваться в потолок. Изредка, деревянная мебель издавала пугающий тихий стон, словно, пытаясь поведать как ей тяжело годами стоять на одном месте. Я вздрагивала, судорожно вздыхая. Но уже через несколько секунд, усиленно вслушиваясь в мерное дыхание подруги, я ловила себя на том, как подрагивают сомкнутые веки и вдох с выдохом становятся полными, глубокими. Тогда мне приходилось словно выныривать из вязкой жижи и вновь пытаться удержать сознание на плаву. Но, в итоге, все оказалось тщетным, и я, окончательно сдавшись под утро, уснула.

Проснулась я от того, что Миранда трясла меня за плечо. Мигом сев, я открыла глаза. В комнате было прохладно, а за окном — слегка туманно и очень серо. Накрапывал мелкий дождь. Деревья в сквере тряслись при порывах ветра, и с них облетали на землю желтые листья.

Я перевела взгляд на подругу и тут же засуетилась:

- Я опаздываю? Сколько времени?

ира, грустно глядя мне в глаза, отрицательно помотала головой и тихо проговорила:

— Боюсь, что хуже.

В этот момент дверь комнаты распахнулась, и на ее пороге предстала Грымза.

— Доброе утро, барышни, — холодно произнесла она. А уже через миг я поймала на себе презрительный взгляд учительницы. — Оливия?

Пожилая женщина уточнила это с таким видом, словно бы видела меня в первый раз. Я кивнула. А госпожа Фавна проведя ладонью и по без того идеально уложенным волосам, деловито и слегка жеманно объявила:

— Собирайтесь. Госпожа Мати ждет Вас. Я зайду через пятнадцать минут.

Мы с подругой переглянулись тут же, как Грымза прикрыла за собой дверь.

— Это что, шутка? — ошарашено протянула я. Подруга села рядом со мной на край кровати и покачала головой:

— Боюсь, что нет. Меня она тоже вызывала, когда приезжала в прошлый раз.

Я нехотя вылезла из-под одеяла и, шлепая босыми ногами по прохладному полу, подошла к раковине. Зная, что госпожа Фавна, на деле, не очень любит ждать, я поспешила умыться и, вытерев лицо полотенцем, удрученно пробормотала:

- Что она спрашивала?

Все нутро будто сжалось в комок. Я судорожно вдохнула. Сердце заходилось в груди и казалось вот-вот выскочить. А по спине побежали мурашки. Меня передернуло. Но я, дрожащими руками, принялась натягивать на себя форму.

— В основном, про Диксона. — тем временем задумчиво проговорила Миранда. Но через секунду, вспомнив, воскликнула, — А еще про тетрадь, точно! Внутри все похолодело. Я замерла, затаив дыхание. При этом едва не оторвала пуговицу, которую вдевала в этот момент в петельку. И медленно переведя взгляд на подругу, с тревогой переспросила:

— Какую именно тетрадь?

— Да мы с Михаэлем заменили записи Ниби на мою девчачью анкету, — словно между делом, усмехнулась подруга.

Я облегчённо выдохнула. И уж было хотела похвалить друзей за сообразительность, когда в дверь постучали:

— Госпожа Рэй, Вы готовы? — донесся голос Грымзы.

— Да-да, — отозвалась я, и надев туфли, взглянула на Миранду.

Та жестом показала, что будет держать за меня кулачки. Я жутко разволновалась, но собралась с духом, кивнула и выскочила в коридор.

Госпожа Фавна окинула меня презрительным взглядом с ног до головы. А потом, по обыкновению, сунув свою трость подмышку, процедила сквозь зубы:

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Весь путь я смотрела себе под ноги, потому что не могла совладать с разбушевавшейся тревожностью. В голове мелькали различные сценарии развития событий. Я пыталась предсказать и обдумать какие вопросы может задать мне Берта. Но мысли мешались, заводили куда-то не в то русло и, в итоге, обрывались. Я силилась сосредоточиться на какой-нибудь одной. Но это было невозможно. Как только я представляла перед собой господу Мати, меня охватывал озноб. Мурашки бежали по спине. Волоски на теле вставали дыбом. К горлу подкатил тошнотворный комок. И, в итоге, я непроизвольно начала ковырять заусенец на большом пальце, бубня под нос дежурные фразы, которыми можно было бы отвести от себя беду. Я точно не знала, но мне казалось, что именно так чувствуют себя студенты во время сдачи экзамена самому лютому преподавателю. Только у них, все же, в случае неудовлетворительной оценке был шанс на пересдачу. В моем же — шаг влево, шаг вправо означал расстрел. И, возможно, даже в прямом смысле этого выражения. Поэтому, чем ближе мы подходили к кабинету госпожи Фавны, тем тяжелее становился мой груз из страха, тревоги и отчаяния. Я сгорбившись, шла на несгибаемых ногах, словно впечатывая каблуки туфель в пол. Колени тряслись. Лицо и шея как будто бы горели огнем. На лбу выступил пот. А ладони стали жутко липкими. На глазах выступили слезы страха, и я старалась не моргать как можно дольше, чтобы они не покатились по щекам, а успели высохнуть. Мне хотелось развернуться и бежать все дальше и дальше. Но я заставляла себя идти вперед. Но при этом, когда Грымза внезапно остановилась, то я едва ли не врезалась в женщину.

— Входите, — надменно проговорила госпожа Фавна, открывая дверь своего кабинета.

Я оправила юбку, заодно незаметно обтерев об нее ладони. Затем медленно подняла голову. И, судорожно вздохнув, наконец-то переступила через порог.

Я всегда представляла себе Берту сморщенной страшной старушкой. Или на худой конец суховатой высокомерной аристократкой, похожей на мачеху Золушки. Но передо мной предстала невысокая стройная молодая женщина. Лет двадцати пяти, не больше. Ее светлые волосы были забраны в тугой узел. Сквозь бледную кожу на руках и веках проступали синеватые венки.

Сидя за письменным столом, женщина перебирала бумаги. Она словно бы и не замечала того, что я вошла. Лишь когда госпожа Фавна негромко кашлянула, Берта подняла голову и взглянула на меня.

Именно в этот момент, я все и поняла. Ее глаза. С виду абсолютно обычные, чуть миндалевидные, серого цвета. Но в них словно бы образовалось бельмо, невидимое обычному человеку. Только очень ощутимое мной. И этот туман, наледь на лужах морозным утром, тонкие перистые облака, заволакивающие солнце были ничем иным, как... Безумием! Чувства роились в ней, как в котле с еще сокращающимися останками червей, разрубленных лопатой.

— Оливия? Рада познакомиться. — тем временем елейным, но насквозь пропитанным фальшью голосом проговорила госпожа Мати и указала на стул. — Пожалуйста, присаживайся.

Я сделала шаг, но ощущение было такое, будто в этот миг душа вылетела из тела и впечаталась в стену. На секунду я забыла как дышать. В глазах потемнело. И мне показалось, что еще немного, и потеряю сознание. Но я из последних сил собралась с духом и на ватных ногах просеменила к стулу.

Попытки элегантно опуститься на сидение не увенчались успехом. Я рухнула на него как слон на цирковую тумбу: чрезмерно осторожничая, но все равно неуклюже. При этом краем глаза уловила усмешку Берты и тут же потупила взор Мой взгляд упал на руки, и я мигом застенчиво прикрыла правую левой ладонью. Видимо, сама того не заметив, я все-таки расковыряла заусенец, и теперь большой и указательный правой руки были испачканы кровью. Мне не хотелось, чтобы госпожа Мати отметила мою неряшливость, но не покраснеть от стыда не смогла. И тут же вспомнила, что не поздоровалась. Выставлять себя еще и невоспитанной при том, что и так уже показала все своих "достоинства", я не хотела. Поэтому совершенно некстати и как-то чересчур громко выпалила:

— Здравствуйте.

Берта словно бы не обратила на мои слова никакого внимания. Женщина положила на стол диктофон и, включив его, с вычурной серьезностью, едва ли ни чеканя каждое слово, пояснила:

— Так как ситуация произошла при нашем госте, Императоре Ё-Сьёне, то он изъявил желание получать полные отчеты о ходе расследования. Поэтому, надеюсь, ты не против, если наш разговор будет записываться.

— Не... — начала было отвечать, но голос будто осип. Я прокашлялась, сглотнула, и вновь попыталась ответить, глядя госпоже Мати в глаза. На этот раз успешно. – Нет, не против.

Женщина откинулась на спинку кресла и, сцепив пальцы между собой в замок, подняла из к губам. Словно задумалась на пару-тройку секунд. А потом резко выпрямилась, выдохнула и заявила:

— Отлично, тогда начнем. Оливия, что ты делала в момент праздничного концерта на лестнице второго этажа? Ведь ты, кажется, повредила ногу и совсем не обязана была присутствовать на мероприятии?

— Да, но...

Меня прошиб озноб. Я судорожно вдохнула, понимая, что абсолютно не умею врать. Поэтому вот сейчас я могла завалить все что можно и подставить всех кого возможно.

«Просто скажи, что очень хотела увидеть Императора, ведь про него сложено столько легенд» — внезапно раздался внутри моей головы голос Кайджи.

«Кай..?» — начала было думать я, едва удержавшись, чтобы не завертеть головой.

Но мальчик опередил мои мысли:

«Отвечай давай»

Я поймала себя на желание кивнуть голосу, звучавшему в моей голове, но опрометчиво не сделала этого. А лишь, глубоко вдохнув, выпалила:

— Всем известны легенды, что Император — человек, который совмещает в себе день и ночь. Очень хотелось увидеть такого мудреца. К тому же, неприлично было отлеживаться в лазарете в праздник. Потому я и решила, что подожду окончания мероприятия за дверью актового зала и, когда оно закончится, незаметно присоединюсь к дальнейшему пиршеству, чтоб почтить визит господина Ё-Сьёна и великий день Лунгелия.

— Какая воспитанная девочка. — наигранно заключила госпожа Фавна.

Я ощутила, как Берта раздражалась на слова учительницы. Но, взяв себя в руки, президент все же промолчала. И вместо лишних слов госпожа Мати открыла верхний ящик стола и положила передо мной тетрадь:

— Узнаете? — молодая женщина смотрела настолько пристально, словно пыталась прочесть мои мысли. Но я знала, что ей этого не удастся. Хотя все равно нервничала.

Я сглотнула. Незаметно вновь обтерла вспотевшие ладони об юбку. Но при этом уверенно кивнула:

— Да, это - анкета моей соседки по комнате. На этот раз помощь Кайджи мне не понадобилась. Хоть я и понимала, что придется оправдываться:

— Знаете, ну это такая штука, где девочки пишут всякие откровения на вопросы...

— Я знаю, что это такое. — перебила меня Берта, едва сдерживая нахлынувшую ярость. — Глупое развлечение из Реальности. И думается мне, госпожа Рэй, что это именно Вы рассказали Миранде о нем. Я, потупив взгляд, кивнула.

— Значит, Вы понимаете, что должны понести наказание? — едва ли не прорычала молодая женщина. Мне захотелось спрятаться. Но я лишь поджала губы, еще сильнее опустила голову и промямлила:

— Конечно, госпожа Мати.

— Отныне Вы больше не посещаете танцевальную группу.

Я, молча, перевела стыдливый взгляд на Берту. Кажется, ее немотивированная ярость сменилась самодовольством. Но при этом президент брезгливо, словно бинты с кровью прокажённого, двумя пальцами взяла тетрадь и убрала ее обратно в ящик. А затем вздохнула и переменилась в лице.

Поставив локти на стол, молодая женщина с ехидной улыбкой проговорила:

— Я уже поняла, что Вы, Оливия, честная и послушная барышня, поэтому хочу услышать правду. Почему Вы напали на господина Уэлтора?

Я едва не поперхнулась воздухом от возмущения. Глаза заслезились. Кулаки непроизвольно сжались. И лишь страх осаждал меня. Иначе я бы разозлилась гневной тирадой по поводу всех случаев насилия Диксона надо мной. А Берта тем временем не унималась:

— Вы понимаете, что для причинения травм преподавателю нужны веские причины?

Я в нерешительности кусала губы, боясь сказать правду, когда в голове вновь прозвучал голос Кайджи: «Говори все как есть»

Но я ничего мысленно не ответила мальчику, продолжая тонуть в сомнениях. Внутри все дрожало от бешено колотящегося сердца. Дыхание участилось. А перед глазами появились белые "мушки". И я с отчаяньем поняла, что сейчас не смогу вымолвить ни слова. Хоть и хочу выложить всю правду.

И тогда произошло странное. Я резко словно бы стала не собой. Стоя в чертогах разума, отошла в тень, наблюдая со стороны. А моя телесная оболочка расправила плечи, подняла подбородок и взглянула прямо в глаза Берте. И я с ужасом поняла, что на слова женщины отвечаю не я, а Ясури.

Конец половины главы...