Колыбель

Глава 1. Океан Явления

Ночное небо Богини подернулось серым цветом, ее темное время заканчивалось, а мерцающая свита на небесах разбегалась и угасала. Моросил дождь, ветер почти стих, да толку от этого не было — неизбежная смерть поджидала обоих рыбаков.

Гонат хотел дождаться полного рассвета, но Улу Одноухий вытянул сеть, торопливо обшарил ее и отыскал всего-то пару ошметков грязных водорослей. Улу — хлипкий, промокший насквозь, с худосочными ручонками и небольшой головой. Ростом он доходил Гонату до подбородка, хотя Гонат и сам был невысок. Сонные веки Одноухого приоткрылись и тут же упали обратно, а Гонат, казалось, ощутил разочарование напарника.

Улу выглядел жалко, но он ни разу не обольщался — если через пару дней не добыть еды, то дохлый и вроде бы смирный тонка легко перегрызет ему глотку. Ночью во время правлении Богини, или днем, когда прикорнешь на корме от усталости. Некоторые тонка не брезговали собратьями, не то что людьми.

Улу хитер и нетерпелив, как и любой тонка. Он забросил сеть до окончания темноты, когда буря поутихла, а стрелы Неумолимой Богини, донимавшие их грохотом и страхом, перестали разграничивать голодную хлябь и небесную твердь. Гонат и помолиться не успел, встречая дарованный Странником день, как Одноухий прервал скорую ловлю и теперь уныло стоял, словно пришибленный.

«Прислал мне бог болотного рыболова», — раздраженно вздохнул Гонат.

Их лодку трепало по заливу Молоки почти декаду — с самого выхода в море. За сорок с лишком лет рыбацкой жизни Гонат перевидал немало ураганов. Нынешний оказался сильнейшим, и он боялся, что лодку унесло далеко в океан. В позапрошлую ночь за борт старой, видавшей виды куроги, смыло Тургуда: племянник мнил себя силачом и захотел сбросить рухнувшую мачту в море, надеясь поднять борта, да не смог выдержать силу шторма, не удержался и выпал вместе с бревном. Скорбеть о родственнике у Гоната не получалось: он тоже распрощался с жизнью и клял день, в который решил уважить Тургуда и порыбачить по старинке. Не пристало младшему члену Гильдии ходить по морю в куроге, как простому рыболову, — однако ж придется высказать недовольство Тургуду в их посмертном путешествии по ветвям Вселенского Древа.

Давным-давно, в незапамятные времена изобилия, когда люди начинали обживать обретенные земли тонка, в заливе обитало так много сельди, трески и тунца, что во время нереста молоку черпали ведрами, а корабли не могли ходить из-за скопища рыбы. Гонат верил в чудесные сказания древности и сожалел, что не живет во время явления Странствующего Бога, — теперь, в его век, рыба ушла, исчезла из гавани. Нынче ее ловили баркасы Гильдии, забираясь все дальше в неведомый океан и пропадая там от случая к случаю. К скудной земле прибавилось скудное море...

— Рыбы нет, — сообщил Улу, будто Гонат был слепым. Шрам тонка портил его молодой вид. Он разразился отрывистыми криками об оставшейся на болотах женушке, об их детях, о ее измене с каким-то мелким царьком и незавидной, никчемной жизни.

— Еще словим... — буркнул в ответ Гонат.

Дождь накрапывал реже, а ветер слабее раздувал волосы Гоната. Наступило доброе утро: Неумолимая Богиня проплакала и умерла, не заметив их, так и не схватив свои очередные игрушки. После ночных мытарств клонило в сон. Не помогал свежий запах моря и сырой осени. За малым не уснув, Гонат собрался, перестал держаться за обломок мачты и заставил себя выпрямиться. Почесал бороду о плечо. От испытаний и грязи она потеряла свой каштановый цвет. Затем осторожно пересел на среднюю банку, лицом на корму. Лысая голова Одноухого казалась единственным островком в бескрайней глади моря.

— Не раскачивай лодку, — приказал Гонат. — Нам потребуется собрать воду.

Тонка кивнул. Он уселся на обушке, старательно засовывая в рот водоросль, чавкая и жуя. Гонат протянул ладонь, получил кусочек и последовал примеру напарника. Морская трава обладала прелым соленым привкусом. Последнюю еду пробовал три дня назад, а может раньше, и урчание в животе давно стихло. Какая разница... Лишь Странствующий Бог знал, сколько им дней и ночей плыть по морю.

В отличие от тонка, по рассказу Тургуда вышедшему в океан впервые, Гонат не особо беспокоился о еде. В тихой воде они попробуют наловить рыбы или нацедить криля. А ежели Страннику не до того, чтобы накормить их парочку, то лучше смириться с волей бога и ожидать кончину.

Ох... До голодной смерти еще поди доживи, ведь не она, а жажда первой заставляла моряков умирать.

Гонат встал на колени, зачерпнул пригоршню воды с лужиц на днище. Увы, вода небес смешалась с морем и отдавала солью. Гонат нашел кусок тыквенной корки и принялся наполнять маленькую глиняную бутыль, затем обратил внимание на сети и остатки паруса.

На возню с водой ушло пол-утра. Ослабевшие напарники подолгу выжимали тряпки. Они разделись, намереваясь собрать воду с одежды. Гонату стало неловко — он пытался не смотреть на скверное туловище тонка. Шла молва, что у себя, в лесах и болотах, тонка ходили нагими и при случае оборачивались в зверей. Рыбаки набрали две бутыли драгоценной воды, и Улу Одноухий вконец выбился из сил. Он улегся прямо в грязь и быстро заснул. Во сне тонка скулил, сучил ногами — ну вылитый пес.

Гонат еще сумел отыскать смолу. Какое-то время устало искал протечки в днище, по бортам под кожаной обшивой лодки и паковал их. Дождь давно кончился, волнение на море стихло до мягкого плеска о борт, и когда Палящее Око выглянуло из-за туч, стало совсем невмоготу. Со скорбной мыслью, что курога пропадет в угодьях Странника, Гонат провалился в сон.

Как будто через мгновение его что-то мелко затрясло. Чудовище из стылой пасти! Куда оно тащит его? К себе — на край мира, в клыкастую пасть, где небо переливается зеленым сиянием? В леденящий ад на расправу? Он задергался, перехватил чужую руку и сжал ее так, что Одноухий взвизгнул от боли. Гонат нащупал короткий моряцкий нож, спрятанный за пазухой, но все-таки полностью очнулся ото сна и расслышал цоканье тонка.

— Земля! Экий дуралей! Земля! — захлебывался Улу криком. — Там темное пятно. Я вижу его! Вижу! — он растопырил кривые пальцы, указывая куда-то вбок. Гонат попытался встать, но не рассчитал сил и рухнул обратно. У него онемела шея, затекли ноги, а также донельзя ныла спина. Опираясь на поломанный ящик для рыбы, он тяжело приподнялся и, кряхтя, сел на носовой настил. Волны лениво покачивали лодку, не замечая его потуги.

— Хотел бы напиться крови, давно бы напился, — укоризненно сказал Улу, старательно выговорив непривычную для него длинную фразу.

Гонат покумекал и не смог поспорить. Лишь сделал движение головой, будто извиняясь. Вряд ли тонка заметил его любезность, он возбужденно топтался на месте и переспрашивал:

— Неужели мы спасены? Так ведь, мастер-рыбак? Ведь так?

Нелепым прозвищем Гоната наградил Тургуд, силясь добавить дяде значительности.

Закончились добрые утренние часы, новый день перевалил через рождение Богини и оказался светлым — пригожим. Тонка видели острее, однако Гонату тоже почудилось, что на горизонте маячила полоска черноты. Лихорадочно, с замершим сердцем он пошарил под бортом лодки, отыскал и рванул на себя весла, накрепко позабыв, что привязал их к основанию скамьи.

Пока отвязывал весла, укладывал их в уключины, искал и надевал промокшие насквозь рукавицы, Улу оповестил о летящей вдалеке чайке. Наконец лодка встала на весло, а Гонат погреб, пытаясь не замечать мучительную боль в теле.

Впрочем, спустя полмили стало понятно — впереди находилась не земля. Не совсем земля... Пологий кусок скалы высился над морем футов на десять, и тонка что-то залопотал о своих идолах и тотемах. Неважная, неугодная богу ерунда... Гонат ничего не смыслил в идолах тонка, но знавал этот одинокий утес, напоминающий спину черного кита. Он бывал здесь. Запретная скала...

Древнее святое место. По легенде его заметил никто иной как Элирикон Спаситель. В старину доступ к скале имели одни принцы крови. С наступлением совершеннолетия их приковывали здесь цепью и оставляли на семь дней без воды и пищи. Судьбу подростков решали боги. Прошедших жестокое испытание славили, а ушедших провожали к Вселенскому Древу.

Прошли века: то ли сановных принцев стало не хватать; то ли один из них, став королем, решил, что его детям необязательно умирать от жажды, голода или зноя. Обряд посвящения превратился в быль. И пусть коснувшимся скалы по-прежнему обещали смерть, у жнецов Королевского Правосудия находились заботы поважнее, чем отлавливать уцелевших на скале рыбаков. Боги гневались, а люди на табу смотрели сквозь пальцы.

Гонат начал тягомотно размышлять, не из-за этой ли скверны наступили бескормица и лихолетье. Попутно греб, перелопачивая темные воды. Иногда оглядывался через плечо, чтобы сохранить направление. Чайка уселась на скалу и копошилась там по-куриному, словно обустраивала гнездо прямо в камне. Чем ближе подплывала курога, тем яснее Гонат понимал: сегодня со скалой чего-то не так.

Его подозрения развеял Улу.

— Там человек! Лежит, — вскричал он, дергая Гоната одной рукой и тряся указательным пальцем другой. Выражение черных глаз маленького тонка было неописуемым. Если боги сжалятся и вернут их назад, Улу найдет чем бахвалиться дикарям — болотным сородичам.

— Чую запах, — добавил Улу ста ярдами позднее.

«Чайка не копошилась — она кормилась», — подытожил Гонат, присмотревшись внимательно. Птица поклевывала застывшее тело, дергала головой, стараясь оторвать мясо. Человека не спасли ни боги, ни люди. Найденный сотоварищ по несчастью — труп.

Гонат аккуратно обогнул скалу и подвел лодку к узкому закутку с неровно выдолбленными ступенями. Он медленно поднялся и стал рядом с тонка, балансируя лодку всем телом. От скалы шла приличная вонь, поэтому Гонат старался не дышать глубоко. Одноухий неспокойно подергивал плечами, ожидая команды.

— Ты слыхал о запрете, Улу? — спросил Гонат одними губами.

Улу пошевелил ухом, ловя слова в шуме моря. Ясное дело, Улу не слыхал.

— По древнему обычаю людям нельзя касаться скалы, поскольку боги разгневаются, — объяснил Гонат. — Я бы замолил такой малый грех, но ежели узнают служители правосудия, то мне несдобровать. Меня отправят в каменоломни или на храмовые верфи для строительства кораблей. Конечно, если не казнят, — добавил рыбак со вздохом.

На лице тонка появилось знакомое лукавое выражение.

— Можешь мне довериться, — предложил Улу. — Мы были друзьями. С Тургудом.

Гонату претила мысль передать свою судьбу в руки тонка. Племянник упоминал о том, что Улу бывал в Спорных Землях — он оттого и остался без уха. Хотя... Хотя ухо тонка маленькое, словно у кошки, похоже Улу безмятежно жил дальше.

Вот бы уплыть, даже не передохнув на твердой земле и не узнав о незнакомце. Шанс на спасение есть, ведь если Безжалостная расцветет не одна, если ее свита будет мерцать в ночном небе, то курс домой он выдержит точно. И вдвоем они как-нибудь одолеют тридцать миль до материка. Приплывут без улова, без Тургуда, спасшиеся чудом...

Но Гонат все же посчитал: чудо произошло не случайно — узрел в спасении божий промысел. Странник долго мотал судно по заливу, а мог унести в океан, разбить о скалы, дать утонуть несчастливым рыбакам. Бог испытал Гоната, восхитился им и привел к трупу в расписном богатом плаще.

Сверху виднелся и темно-синий, высокий морской сапог, почему-то снятый с ноги. На вид он новый — не растоптанный. Сапог выше колена, как у знати, со странной вышивкой цвета серебра. Услада Странствующему... На скале лежит лорд. Его привезли и бросили здесь. Только кто это сделал и зачем?

Хорошие неторопливые мысли прервал Улу.

— Итак, мастер-рыбак Гонат! — воскликнул он. — Заключим союз? Тонка с человеком?

Это была расхожая фраза, когда-то означавшая конец давних войн, а ныне заключение сделки.

— Заключим союз человека с тонка, — согласился Гонат.

— И мастер-рыбак. Поможет мне? — нежданно ввернул вопрос Улу.

— Мы доплывем к дому, будь уверен, — обнадежил его Гонат.

— Я не о том. Мастер-рыбак.

Ритуальное прижатие затягивалось. Курога плавно отбивалась от пристанища.

— Нужно продать. Немного травы. В городе, — поставил условие тонка.

Контрабанда... Сбором и продажей лечебных, праздничных и просто редких растений занималась королевская Гильдия Знахарей. Добывались они по всей обретенной земле: в далеких уголках у вассалов, их везли с островов Цога, жарких степей или снежных гор, а самые ценные травы поступали из лесных болот тонка. В любой никудышней деревеньке с парой умирающих лачуг ютилась зеленая лавка Гильдии, с зельями и напыщенным местным знахарем в придачу. Он заговаривал болезни, лечил, принимал роды. И продавал, продавал, продавал...

Доходы Гильдии росли, а значит, росли доходы короля. Расхитителей ждало суровое наказание, ибо высокородный двор и строительство кораблей для Странствия требовали денег. За контрабанду сошлют умирать на камне. Уж точно.

Тургуд родился в южных предместьях и с детства рос скверным малым да плохим рыбаком. Дрался, воровал, не уважал стариков, у ровесников отбирал сладости. Сестра упрашивала Гоната повлиять на племянника, но ему был большой недосуг ходить через весь город. Своих бы детей поднять... И два сына Гоната пробились к лучшей жизни: младший пять лет назад сумел стать стражником на королевских карьерах; старший служил у лорда Покатой Башни. А Тургуд пропадал на улицах, часто сбегая из предместья в город. Племянник старался примкнуть к бандам. Он завел знакомства в районе Староверов, на Бесконечной улице и в Глухих кварталах.

Теперь стало понятно, откуда у племянника водилась медь. Видно Улу не утратил связи на болотах, а Тургуд сбывал его травы в городе. Он гулял по кабакам, менял подружек, хотя Гонат призывал его копить на свадьбу. И потом что-то случилось — недаром племянник вдруг приперся на север и уговорил порыбачить.

— А почему Тургуд не сбыл траву? — спросил Гонат после длительного молчания.

— Не знаю. С кем-то поссорился, — пожал плечами Улу.

Рисковое дело. Надо его хорошенько продумать. Но пронырливого тонка тоже ждали сюрпризы.

Гонат начал кантовать лодку обратно к скале. Если они хотят осмотреть труп засветло, то нужно поторапливаться. Неумолимая Богиня родилась в полдень, начала расти и уже играла в куклы далеко на небесах в Облачном замке. Времени до ее мрака оставалось мало.

— Ладно. Но когда жнецы правосудия спросят тебя, то скажешь, будто сам осматривал найденного лорда.

Гонат придвинулся и положил ладонь на левую часть груди Улу, поверх места, где стучала яростная частица Странствующего Бога. Создателя, наделившего жизнью всякую тварь, пусть и не желающую признать его. Тонка повторил ритуальный жест.

— Союз заключен, — провозгласил рыбак.

Море вновь волновалось, и барашки бились о черный камень, шепча обоим приглашение. Рядом с корявой лестницей в скале выдолбили широкую скобу — безвестных принцев крепили к ней длинной цепью. Гонат просунул туда веревку, швартующую курогу, обвязал личным узлом для надежности, потом схватился за скалу и переступил на лестницу.

Граненые раньше ступени лестницы от воды стали покатыми. Гонат осторожно опустился на колени и пощупал камень. Ступени мокрые и склизкие... Поясница все ныла, и Гонат решил не рисковать — полез на скалу на четвереньках, словно ручной медведь на давнишней ярмарке. Чайка, осторожная и знакомая с людьми, спрыгнула вбок со скалы и низко полетела над волнами. Улу уверенно поднялся вверх следом за Гонатом. Мертвец лежал на спине. Странный незнакомец...

Глазницы трупа были пусты и по краям запеклись кровью. На поклёванном падальщиками лице оголились кости да зубы. Над ушами птицы тоже потрудились — в смоляных волосах зияли бордовые прорехи. Борода незнакомца оказалась короткой и клиновидной, а шея защищалась жестким облегающим воротником, — именно из-под него выковыривала пропитание чайка. При жизни неизвестный человек был худ, но, если вдуматься, умер он не от голода. Его левая нога лежала неестественно, кожаные штаны прорвались, и вылезшая из-под них кость торчала наружу. Однако погибший боролся за свою жизнь, — он перетянул ногу поясом, хотя его кровь растеклась повсюду. Помимо темно-синих штанов и плаща, ее бурые разводы впитались в камень, будто чуждым болезненным лишаем.

У левого бока мертвеца валялся короткий узкий меч с дивным волнистым лезвием и рукоятью цвета перезрелой фиги. Пару этих дорогих лакомых фруктов Гонат покупал во время северного привоза, — тогда не пожадничал, чтобы порадовать внучек. Ножен возле трупа не оказалось — возможно их смыло штормом. Вместо них в руке находилась бронзовая трубка с надписью на незнакомом языке.

Гонат осторожно вытащил ее и увидел на одном конце колпачок, навернутый на тонкую резьбу. Он побоялся трогать колпачок, ибо не знал, кто в королевстве мастерил такие вещи.

Труп уже распух, посему кишки выворачивало наизнанку. Гонат воротил нос, тупо наблюдая, как Улу проворно ощупывал жесткие кожаные перчатки мертвеца. На мизинце его правой руки тонка радостно вскричал:

— Там перстень, Гонат! Перстень.

Гонат не устоял от искушения и тоже потрогал палец. Да, перстень невелик, но явно мог бы обеспечить не только его семью, но и всю Плоть. Он стряхнул наваждение и предложил:

— Давай-ка обшарим карман.

Их снова ждала удача. Из нагрудного кармана тростинками-пальцами тонка выудил монету. Гонат взял ее, ахнув так, словно его сделали капитаном.

— Забери меня в Странствие, мой бог!

Монета тяжелила ладонь, и рыбак распознал ее. Золото!

Золотые монеты не ходили много поколений: они оставались достоянием сказок. Кто-то говорил, что золото зарыто в старых захороненных сокровищницах, кто-то полагал, что оно потратилось на безделушки для лордов, но самые знающие люди утверждали: все золото собрано южными староверами для их темной магии.

«Может эта странная монета не просто золото, но еще их магический артефакт?»

Он видел одну золотую монету шестнадцать лет назад, когда собирали дары для предыдущего Странствия. Один из щедрых лордов Юга пожертвовал ее. Гонат тогда находился в первых рядах, сразу после стражи, и смотрел на лордов да купцов, подающих на Странствие. Та монета была достаточно мелкой, а монета незнакомца еле помещалась в ладонь и скорее смахивала на медальон.

— Мы богаты! — зацокал в волнении Улу. — Мы богаты, мастер рыбак, — он сделал несколько танцевальных движений, напоминающих те, которыми пляшут фигляры в королевских театрах.

После нескладных дерганий Улу наклонился к уху Гоната, горячо зашептав:

— Нужно забрать все. Срезать одежду. Поделим монету и перстень. Продадим в городе.

На миг Гонат поверил в несбыточные чудеса, но по счастью одолела верная трезвость, и он ответил:

— Ты с ума сошел, Улу. Кому мы их продадим? За одну эту монету я смог бы набить медными полушками комнату до потолка, — помечтал он. — Но кто ее купит? Соглядатаи Лойона вынюхивают в каждом кабаке. И как только распустишь язык — ты пропал.

Улу вздохнул, но не захотел сдаваться.

— Можно продать. В других землях. Обменять на серебро.

— Правда? Тогда говори где и кому ты хочешь продать?

Тонка замялся.

— В землях Желтого дома. В пустошах. В землях Хакни.

Гонат, кроме столицы и прилегающих к ней деревень, в жизни никуда не ездил. Но догадался, что Улу перечислил самые близкие края.

— Сниму перстень. Постараюсь сбыть. — Улу наклонился и попытался стянуть перчатку слабыми ручонками. Та не поддавалась.

Гонат не стал говорить, что не доверяет напарнику ни на каплю-слезу Неумолимой Богини. Вслух он предположил:

— У тебя его отберут.

Тонка оставил свои бесплодные попытки и повернул голову, услышав предостережение. После этих слов он выглядел неуверенно. Гонат задумался на некоторое время. Ветер стих, и стало неважно с какой стороны стоять у трупа, вдыхая смрад. Гонат поднес рукав грязной, выделанной из овчины куртки к лицу, предпочитая запах моря и засаленной кожи.

Кошка захотела съесть рыбку да не замочить лапки. Скорее всего, мертвый лорд с далекого юга... Он не мог приплыть из-за океана. Никто не приплывал оттуда тыщу лет.

Гонат решился: присел на корточки, достал нож и начал разрезать фиолетово-синюю, как и остальная одежда, перчатку. На ее тыльной стороне красовался узор из спиц или игл, отдаленно похожий на южную горную хвою, которую изредка продавали на Круглом рынке. Жесткая кожа поддавалась неохотно, что озадачило Гоната. Наощупь она была поплотнее, чем тюленья, рыбья или коровья. И когда ее последние лоскутки сползли с пальцев мертвеца, будто шкура с вареных угрей, перстень отразил хмурый свет уходящего дня. Сделанный из непонятного белого металла с ярко-синим камнем в изящной оправе он красовался на мизинце. Клубок очень тонких то ли игл, то ли змей, переплетаясь, приподнимал камень и удерживал его. Очень искусное ремесло!

У тонка отвисла челюсть, а Гонат, не видевший ничего красивее собственных внучек, пожалел о невозможности остаться на скале навечно, где бы он смотрел на перстень, вознося хвалу Странствующему.

«Такая возможность выпадает раз в жизни! Нужно пойти на все, чтобы обеспечить семью!»

— Перстень, меч и трубку отдадим жнецам, как вернемся, — рассудил Гонат. — Нас за находки наградят.

— Ты свихнулся? Экий дурал... — начал ругань Улу. Но Гонат сжал плечо Одноухого и быстро договорил:

— А монету припрячем. Ее, по крайней мере, можно расплавить.

Даже Улу своим мелким умишкой должен понимать — им не по плечу торговля этими изумительными предметами. Раньше жнецы-ищейки пытали людей за крохи самородного золота. Они встали на опасную дорогу...

— Они нам поверят, увидев найденные дары. Надеюсь, сам Странник послал их набожному королю Кайромону в знак одобрения и заботы. А монета лежала в кармане. Она для нас. Плата за тяготы и беды... — задумчиво говорил Гонат, оправдываясь не перед Улу, а перед самим богом.

Тонка смирился: еле заметно кивнул. Все-таки не глупый парнишка. Гонат решил, что убедил их обоих.

Преодолевая отвращение, он стал скоблить гнилую плоть с кости, чтобы снять перстень. Улу последил за Гонатом, потом невозмутимо заявил:

— Надо поесть. Может нам. Перетащить труп в лодку?

Многие тонка жрали падаль. Они пожирали все — от летучих мышей до, как рассказывали, навоза. При голоде жевали сухую траву, искали червей, пиявок и личинки стрекоз в реках и на болотах. Одноухий и тысячи подобных тонка, жившие среди людей, меняли свои мерзкие привычки не сразу.

— Нет. Я не смогу плыть с ним и его запахом. И не вздумай обгладывать лорда. Это святотатство! — одернул приятеля Гонат, с усилием стягивая перстень. — Пусть королевские плывут сюда и снимают труп со скалы, — он встал, вперив взор в ужасную пустошь океана. — А нам лучше молиться и отправляться домой, ну и по пути хорошенько подумать, как изловчиться и утаить монету. Хорошенько подумать, Улу...

Глава 2. Каменоломни Гахона

Для жнецов правосудия клещи просто городская банда, но Подарок, как и большинство братьев, чувствовал себя слугой Богини, орудием ночи, тем, кто сеял хаос и приближал конец обретенной земли. Безжалостная прислушивалась к нему и к другим исполнителям ее воли. Моленники Странника надеялись на спасение в неведомых заморских землях, но Подарка их просьбы ничуть не волновали — мало кто мог похвастаться пребыванием в братстве с младых ногтей.

Они собирались в спешке и затемно. Давненько этого не случалось, с тех пор как угомонили одну наглую банду. Подарок редко бывал загородом и не знал пути к рудникам, хотя днем отыскал бы его без сомнений. Всех братьев вели старшие: Укор и Кровавое Пойло. Первый еще до рождения Подарка служил в страже; второй долго обитал среди холмов по южной дороге, где грабил неосторожных путников. От нее до рудников миль семь, и раньше глыбы песчаника волочили прямо по тракту. Потом король охладел к достройке храма Древа, как и другие монаршие задницы до него. Кайромон вдруг свихнулся и захотел уплыть в Странствие, а редкие заказы на строительство из города стали выполнять напрямую.

Подарок ступал в цепочке братьев в самый глухой час ночи, когда Неумолимая восседала на грандиозном, сделанном из сверкающих камней звездном троне, в небесных чертогах Облачного Замка. Она правила, карала и надеялась, что Вселенскую Крону навек поглотит тьма.

Сквозь стены Облачного Замка, на западе, — куда они шли, светило созвездие Каркающей Ящерицы, напоминавшей Госпоже имена обреченных. Холод проникал с моря через Колыбель, заставляя Подарка ежиться и кутаться в старую шерстяную куртку. Время от времени он доставал длинный нож и дотрагивался до острия. Эдакий личный ритуал, помогающий притупить страх перед делом. Тихий шорох шагов, ветерок в спину, мгла, сжимающая каждого брата, редкое попискивание летучих мышей. Однообразный поход до смерти надоел Подарку, и, если бы не строгий запрет Укора, то давно бы трещал со своим закадычным другом Лапкой о выпивке, игре и борделях, да о том, кто еще немного задолжал клещам с Бесконечной улицы.

Как обычно старшие братья лишнего не болтали. Укор сообщил лишь то, что нужно освободить отщепенца по прозвищу Яростный Хут. Понятно, не городского, не местного — пришельца из Спорных Земель. Подарок хотел разузнать больше: обычно клещи не тревожили стражников и королевских людей, хотя обходить их становилось все сложнее. Нынешним утром они шли, намереваясь перебить не меньше пяти стражников рудника, отчего Подарок недоумевал: «Ради какого хмыря они рискуют?»

А риск представлялся немаленьким. Во-первых, из города сумели выбраться девять клещей вместо одиннадцати: причем двое оказались незнакомцами, а слишком заметных Шрама и Кровавое Пойло за немалую плату провели за стены проводники из банды духов катакомб. Во-вторых, из оружия ножи, тесак Пойла, абордажная пика Шрама, ну и один лук, пусть и в умелых руках. В-третьих, ублюдков-стражников может оказаться вовсе не пять. В-четвертых, придется нападать утром не под молчаливое одобрение богини, а под взглядом Палящего Ока, подсчитывающим грехи. Грехов за короткую жизнь накопилось как нерезаных собак, а Подарок все не унывал, все надеялся замолить их, чтобы не мучиться и не умирать вечно на клыках Двуглавого Демона.

Край неба сзади начал предательски краснеть, позднее утренний сумрак приклеил к братьям тени. Укор замедлил их грозный отряд, велел идти осторожнее и смотреть под ноги. Вскоре впереди показался огромный провал. На пути к нему лежали брошенные там и тут расколотые плиты, скальные глыбы, куски треснувших колонн. Будто великан увеличил камешки, которыми Подарок играл в детстве, а потом перекинул их далеко-далеко за городские стены. Земля давно сменилась сыпучим песком, уставшие ноги вязли в нем, а сапоги поднимали клубы пыли.

Они укрылись в заброшенной выработке в час рассвета — когда Безжалостная умерла. Укор поручил Лапке и Подарку сторожить юг, пусть до появления узников и оставалась еще пара часов. Хотелось спать. Братья уселись, стали передавать друг другу флягу с поской. Дым, жилистый клещ, потемневший от загара и черной плавильной пыли, начал задавать вопросы.

— Укор, скажи для нашего спокойствия, ты уверен, что стражник — дружок Тургуда — не заманил нас в ловушку? Может мы заявились к жнецам на подставу и...

— Ха! Нас давно клевало бы воронье, — закончил фразу Кровавое Пойло. Он поглощал поску большими глотками. — Тебе, Дым, нужно совать нос в теплые и влажные щели, а не в это дело.

Кровавое Пойло — истинный клещ, он один придерживался старого обычая, с которого, собственно, и зародилось братство. Убивая, он пил кровь своих жертв, наводя ужас на столицу и многочисленных врагов братства. Крупный щекастый мужчина лет за сорок с короткой постоянно крашеной бородой. Клещи могли достать почти весь товар, продававшийся на Круглом рынке. Пойло недавно раздобыл хну и сегодня предстал в обличии рыжеватого шатена.

Он пробовал научить Подарка своему мерзкому делу, но обряд стал чересчур суровым испытанием. «Слаб ты оказался, Подарок...» — ухмыльнулся, отвесив ему подзатыльник, Кровавое Пойло.

Укор посмотрел на Пойло так как умел.

— У нас принято уважать младших братьев, — спокойно заметил он.

— Хоть Дым и бестолков, я его уважаю, — отмахнулся старший брат.

Укор встал с плиты и обстоятельно пояснил всем:

— Лет не дружок Тургуда, а его кузен. Он умный человек, поэтому платит нам по долгам брата. А как ему не платить? Мы знаем, где он живет, знаем его жену и двух дочерей. За ними приглядывают девки старухи.

Упоминание старухи Кэр — не последней женщины в братстве, которая и дала Подарку прозвище, добавило отваги ему, и, видно по рожам, остальным младшим клещам. Но разговор не утих.

— Тургуда надо прик... прикончить. Пок... показать, как опасно перех... переходить клещам дорогу, — сказал Шрам-на-Полголовы, тяжело шевеля рассеченными губами.

Шрам происходил из зажиточной семьи: в молодости служил легионером. Но его семья разорилась, а он поучаствовал в войне с домом Пророков, где потерял два пальца на левой руке и приобрел разрез, уродующий лицо от лысого черепа до двойного подбородка. Ветерана знала и уважала городская стража. И несмотря на то, что Шрам ходил клещом десять лет, он оставался вне подозрений.

— С удовольствием его бы выпил. У здоровяков много хорошей вкусной крови.

— Тургуд не клещ. Но он сильно задолжал братству, а также скрылся, и, если долг перевалит за цену его пустой жизни... — Укор развел руками и ласково улыбнулся.

Все потихоньку рассмеялись. Укор добавил:

— Тургуд оказал нам услугу, разболтав о Лете. Старшие братья пока не решили, что делать с этим сморчком.

Подарок знал о пяти старших братьях, исключая старуху Кэр, но сам имел дело с Укором, Пойло и еще одним братом по прозвищу Зевака Улицы. Того, правда, убили жнецы месяц-два назад.

Он не любил молчать в братстве. Молчание позволялось лишь Счастью Аймиланур, сидящему рядом. Подарок задал давно мучивший всех вопрос:

— А как мы разобьем цепи?

— Лет клянется, что их не буд... — открыл было рот Лапка, но его перебил Укор.

— Отродья Маурирта совсем обленились. Вчера на шестом карьере обвалился кусок скалы и придавил рудокопов. Поэтому туда отправят подмогу из узников, а Яростный Хут должен быть в их числе. Стража не захочет возиться с кандалами, чтобы перевести десяток человек на пять миль. Свяжут за руки да за шеи и перегонят, как скот.

— Странно, — вновь сказал Дым со своим вечным недоверием. — Раньше охрана карьеров заковывала рудокопов в кандалы.

— Ничего странного, — терпеливо ответил Укор. — Ты еще вспомни Мутную Эпоху. Я на карьерах недолго служил, по молодости схватил такой грех. Кандалы принадлежат второму руднику. После того как узников раскуют, страже нужно будет тащить кандалы назад. А они, я тебе Дым втолковываю, жутко ленивы.

— Хорошо, что карьеры так раз... разбросаны, — произнес Шрам-на-Полголовы. Он сидел, опираясь на любимую шестифутовую железную пику. — Неумолимая благ... благоволит нам.

— Во времена Гахона Второго тут лес рос, поэтому их так устроили. Это сейчас леса не видать на сотни миль в округе, — объяснил Укор, знающий каждую мелочь.

— Неумолимая благоволит нам. Ха-ха! — со смешком заключил Кровавое Пойло. — Говорю вам, скоро мы натянем второй глаз на задницу Странника.

Клещи замолчали после столь постыдного богохульства. Кровавое Пойло допил флягу и раздал братьям по куску вяленого мяса.

Мясо оказалось тюленье. Подарок начал смаковать его, унимая голод. Укор, как принято, продумал засаду за всех и заговорил:

— Мы спрячемся ниже в камнях. Лапка, Подарок, вы останетесь здесь и подадите сигнал, когда их отряд подойдет к вон той продолговатой плите, — он показал пальцем. — Смотрите, чтобы вас не приметили раньше, — предупредил Укор, и Подарок встретился с ним взглядом. — Счастье, сможешь уложить отсюда хоть одного стражника?

Счастье, невысокий крепко сбитый парень лет до тридцати с непримечательным лицом и хорошо развитыми руками. Выходец из земель Килиханис. Он убил своего соперника, более удачливого в любви, и, став изгоем, бежал в столицу. Где и прибился к братству. Клещи оценили его: Счастье оказался лучником, а кроме того обладал настоящей драгоценностью — туникой из волос богини Аймиланур, — в зеленоглазую цветочницу верили все Килиханис.

— Конечно, — уверенно подтвердил Счастье.

— Стражники будут в доспехах, а может и со щитами. — Кровавое Пойло пристально поглядел на него.

— Я говорю, что смогу. Я и двоих убью, — пообещал килиханец.

— Хорошо, — вздохнул Укор, поворачиваясь к двум братьям — их Подарок видел в первый раз, и вряд ли он узнает, кто они.

Эти двое явились в плотных масках. Они до поры молчали. Подарок понял, что Укор хочет при случае подставить давних врагов, людей колдуна.

Первый, высокий и худощавый, пожалуй, средних лет, второй намного моложе, скорее ровесник Подарка или на пару лет старше. Второй вел себя дерзко и за спиной нес три дротика с наконечниками из железа Небесного Камня, деревянными древками и странным утолщением посередине. В Колыбели дротики использовали больше железные. Хотя бросить деревянный можно подальше, но если древко сломается, то замену ему придется поискать в горах.

— Познакомьтесь с нашим братом из черных клещей, — Укор представил второго. — Лапка, вы с ним самые быстрые. Нападайте сзади и не дайте никому сбежать. Подарок и Дым, тоже примкнете к ним. Будьте осторожны, атакуйте со спины, подрезайте колени, не лезьте в схватку напрямую. Стражники, уж на что боровы, но их обучали драться.

Черные клещи были родственным сообществом, они занимали Глухие кварталы у Дальних ворот. Ветви братства разошлись давно, может полвека назад, при Длинном короле, тогда под Оком не жарился не только Подарок, но и многие члены отряда.

Второй активно кивал, но ничего не сказал. Вместо него заговорил высокий человек в маске.

— А мне что делать, Укор? — спросил он хрипло и неразборчиво.

— Сиди внизу и не суйся в драку.

— Меня вообще здесь быть не должно, — просипела маска.

— Ты клещ! И если ты нам ничего не должен, то клещом ты быть перестанешь, — с угрозой встрял Кровавое Пойло.

Из клещей выход один — смерть. Главный закон братства Подарок уяснил первым делом.

— У нас с тобой разные роли, Пойло, — ничуть не испугавшись ответил высокий.

Укор, будто невзначай, нагнулся вперед между ними, достав из-за пазухи еще одну маску.

— Надень, Шрам. Вдруг, кто увидит. Ты слишком заметен.

Шрам кивнул, безмолвно взял маску. Перепалка закончилась, и клещи спустились ниже, у края старого карьера остались Подарок и Лапка. Подарок достал стилет, и нежно пробуя его острие, напряженно всматривался в осеннюю пустыню. Черный Клещ и Дым ушли к правому торцу выработки, спрятавшись за крупными плитами. Подарок смотрел на разломанные плиты и не понимал, как эти громадины перемещали в город.

Когда обернулся, Лапка уже дремал, уронив голову прямо на серый камень. Он выше ростом на рукоять стилета, намного сильнее и собрался спать? Подарок растолкал собрата.

— Хватит дрыхнуть!

Лапка разлепил глаза.

— Устал, — пожаловался он, — ведь это я прибежал вечером из Сухой деревни и предупредил о Хуте.

Подарок позавидовал Лапке. Укор доверял тому важные дела, пока он собирал дань с мелких лавок, ремесленников и нищих, ну и облапошивал пьяниц. Лапка всего на год старше.

Протекло время. Чистое голубое небо не подозревало о надвигающейся бойне. Ветер утих, а Палящее Око приподнялось над Кроной, но сильно не пекло. Око все увидит. Оно всегда видит...

Вдали появились темные точки. Подарок посмотрел вниз.

— Идут!

— Посчитайте их, — напомнил Укор.

Старший надоедал иногда, походя на сварливую бабку: опекал молодняк, указывал, давал советы. Его опеку Подарок не очень-то переносил. Но он вскоре различил фигуры и доложил:

— Пятеро стражников — трое впереди, двое сзади. Щитов у них нет. Рабы связаны веревкой. Их... так... так... Двенадцать. Похоже среди рабов двое тонка.

— Совсем плохи королевские дела, если тонка отправляют таскать камни на карьерах, — сказал Лапка, доставая нож и заматывая кисть тряпкой.

Ярды до условной плиты сокращались один за другим. Клещи готовились — брали оружие. Счастье приладил тетиву. Подарок облизал пересохшие губы, торопясь скомандовать, чтобы опередить Лапку.

— Поднимайтесь.

Братья в один миг оказались рядом. Их могли заметить стражники, поэтому Укор не медлил.

— Стреляй Счастье! Вперед! Бейте их!

Счастье распрямился, нацелил лук и пустил стрелу одним уверенным слитным движением. Тетива едва слышно тренькнула, а Подарок ринулся к хвосту отряда. Самый близкий стражник дернулся, захрипел, клокоча горлом, словно пропойца захлебнувшийся элем. Счастье закинул вторую стрелу, а за ней третью и четвертую, но конвоиры успели спрятаться за рудокопами. Один из несчастных бедняг схватился за грудь и закричал от боли.

— Срань! Чтоб взял тебя Двуглавый Демон! Чтоб ты вечно мерз в южной пасти! — выругался Кровавое Пойло, размахивая мясницким тесаком с удлиненной рукоятью. — Не убей Хута, проклятый Килиханис!

Счастье наложил пятую стрелу, но стрелять не стал: огибал колонну спереди. Однако первые успехи клещей тут и закончились: пожилой усатый стражник заорал товарищам.

— Бегите! Спасайтесь полудурки!

Или охрана не отличалась храбростью или усатый старикан решил, что на них напал целый легион. Что с ним случилось дальше Подарок не увидел. Он уже наскочил на одного из стражников, — этот трус пятился с мечом в руке. Подарок попытался уколоть его в ногу, но сразу отпрянул, едва не получив выпад в лицо. Меч противника оказался на целый фут длиннее его стилета.

— Ты сейчас сдохнешь, — пообещал ему Подарок, для того чтобы подбодрить себя.

Сзади стихли визги рудокопа. Прилетевшая оттуда стрела отскочила от грудных пластин стражника, отчего тот утратил боевой напор. Второй стражник увидел бегущих наперерез клещей и вскричал:

— Они нас отрезают. Отходим!

Оба повернулись и бросились вбок, в голую степь. Они были достаточно молоды, так вся соль в том, что Подарок без доспехов двигался быстрее. И уже предвкушал удар во вражеское бедро сзади, но противник внезапно развернулся. Меч стражника описал широкий полукруг и чуть не снес Подарку голову.

Он похолодел, ноги стали будто из воды, а сердце застучало особенно гулко. Подарок все же отпрыгнул как смог. Стражник меж тем придвинулся ближе и обратным движением нанес Подарку колющий удар в грудь. Божьим чудом Подарок отклонился, кое-как подставил стилет. Меч скользнул по нему и вонзился в правое плечо. Враг тотчас выдернул свое оружие, намереваясь добить его, но вдруг зарычал, оступился и сел в пыльную землю.

Из ляжки стражника торчал дротик Черного Клеща, кровь залила его колено, и он схватился за ногу, по-прежнему стараясь прикрыть себя мечом. Впрочем, клещи окружили врага: Дым подкрался сзади и уколол в бок; Лапка проткнул насквозь голень. Вскоре они распнули стражника жестоко — так муравьи распинают попавшего впросак жука.

— Мрази! Проклятые ублюдки! — восклицал тот, слабея и тщетно пытаясь кого-нибудь ранить.

— Другой уходит! — звонко крикнув по-мальчишески, оторвал их от дела Черный Клещ.

Подарок опомнился, боли он не чувствовал, вот только под рубахой стало липко и тепло. Второй стражник быстро удалялся. Если он спасется...

— За ним! — воскликнул Подарок и бросился вслед. Но почему-то сразу обогнали; дыхание сперло, появилась боль в груди, и он стал понимать что силы кончаются. Черный Клещ бросил новый дротик, и тот попал стражнику в спину, отскочив от чешуи его доспеха. Подарок, будто сам ощутил досаду, переполнявшую незнакомца.

— Я тебя достану! — вскричал Черный Клещ.

Он мчался вслед свирепой гончей и настигал стражника. Лапка и Дым бежали позади, а Подарок отстал еще дальше. Однако увидел: Черный Клещ метнул следующий дротик и угодил королевскому олуху в ягодицу. Тот не упал — развернулся и заковылял по-крабьи, выставив меч, словно большую клешню. Черный Клещ принялся танцевать вокруг, затем к нему присоединились Лапка и Дым. Стражнику оставалось недолго...

Ныло плечо, перед глазами всплывали круги, и жутко хотелось пить. Подарок вогнал стилет в ножны и, тяжко переставляя оцепеневшие ноги, побрел назад. Навстречу бежал Счастье, но увидев, что его помощь не понадобится, килиханец остановился и подождал собрата.

— Зацепили? — присмотрелся к нему Счастье.

— Немного.

— В моей суме есть целебная мазь из нектара Аймиланур. Помажешь рану, и тебе сразу полегчает.

Они пошли к карьеру вдвоем. Правой рукой Подарок залез под рубаху, прижал рану, потом для верности наложил сверху и левую. Так и прошел мимо истекающего кровью стражника, даже не пытаясь перерезать врагу глотку. Ему не нужно — слишком устал, но Счастье вытащил нож и ловко избавил стражника от мук. Подарок ступал по своим следам, удивляясь как удалось не споткнуться о лежащие повсюду булыжники и замшелые камни.

Бой у карьера давно закончился. Кровавое Пойло держал на весу голову усатого: он впился мертвецу в горло, иногда отрываясь от вражеской крови и что-то бормоча. Каменотесы сидели в пыли рядом со злополучным лежащим спутником и убитыми стражниками. Укор, присев на корточки, резал веревки на сгорбленном, очень худом пленнике с хищными чертами лица, — в них будто не угадывалось ничего путного. Шрам втыкал копье в песок, пытаясь его очистить, а Счастье принес коробочку с мазью и пристроился рядом с умиротворенным лицом. Он снял тетиву, перекинул лук за спину и посматривал вдаль.

— Спасибо, родные! До своей смерти не забуду. Послужу вам и посчитаюсь с лордами. Все сделаю, как вы захотите, — причитал один из заключенных: болезненный и ослепший на левый глаз. Остальные тоже переговаривались и пытались снять бечеву.

Укор обвел их взглядом.

— Эй, Пойло! — позвал он, поднимая заключенного, который судя по всему был Яростным Хутом. — Прекращай выпивку. Дело не окончено.

Кровавое Пойло взял меч усатого, грузно встал и подошел ближе, даже не вытерев кровь с бороды. Он переглянулся с Укором, затем схватил рукоять меча двумя руками и вонзил его в живот одноглазому. Началась резня: Пойло рубил мечом; Укор умело орудовал обоими ножами; с некоторой заминкой к убийству беззащитных пленников присоединились Счастье и Шрам. Даже Яростный Хут подобрал кусок песчаника и несколькими ударами размозжил голову одному из своих бывших товарищей. Послышались крики, причитания и стоны, повсюду брызгала кровь, завоняло мочой и дерьмом.

Подарок уже погрузил в мазь кончики пальцев, да так и застыл, позабыв о ране.

— Малец, очнись! — крикнул Пойло, подняв голову. — Убей этих дохлых тонка!

Двух тонка привязали последними, прямо за Хутом, и освободив его, Укор отрезал их от остальных. Один тонка сумел скинуть веревку с тоненькой шеи, и, хотя руки обоих были по-прежнему связаны, болотники стремительно побежали по тропинке вниз, в горловину карьера.

Подарок метнулся за ними, надеясь, что тонка споткнутся и сделают задачу легче. Но убивать не пришлось. На тропе беглецов встретил высокий человек в маске — он деловито зарезал одного, а когда второй принялся визжать, то человек мигом зажал ему рот и довершил начатое. Кровавое Пойло подошел к Подарку, посмотрел в карьер и расхохотался.

— Ха-ха-ха! Ты все-таки запачкал руки, Торговец. Ха-ха-ха!

Высокий тщательно вытирал нож о труп тонка. До ответа он не снизошел — просто стал выбираться из карьера.

— Зачем мы их убили? — спросил Подарок, усаживаясь на валун чтобы отдохнуть.

— Глупец, — шумно фыркнул Пойло. — Нам свидетели не нужны. Капельки крови летели с его бороды и пачкали рубаху. — Через час-два охрана шестого всполошится и вышлет сюда отряд. Еще через час они будут здесь. Если бы мы позволили этим, обреченным Неумолимой Госпожой беднягам, разбрестись по пустыне, то они всяко бы наткнулись на какого-нибудь камненоса или всадника, и королевские холопы увязались бы за нами гораздо раньше.

— Камненоса? — не понял Подарок.

— Ага. — Кровавое Пойло оторвал лоскут от лохмотьев валяющегося на песке трупа, чтоб вытереть руки. — Камненосы. Это люди, болван! Они, как муравьи носят кирпичи в город за плату. Раньше плиты волочили на бревнах, но Безжалостная позаботилась, и никаких бревен у нас не осталось. Ха-ха! Теперь-то плиты дробят, каменщикам приходится строить здания из мелких камней. — Пойло усмехнулся, выбросил запачканную кровью тряпку в карьер, зацепил горсть песка и начал очищать бороду. Кряхтя, он поддел:

— Ты совсем одичал. Почаще надо выбираться из трущоб. Хочешь устрою потаскать камни? Хоть окрепнешь...

— Я тебе не муравей, — напрягся Подарок.

— Мы избавили бедняг от лишней боли, ибо в город мы их не можем взять, — дополнил подошедший Укор, прервав их разговор. — Проклятье! Ты ранен? — спросил он недовольно, заметив кровь и коробку с мазью.

— Немного, — поморщился Подарок. Плечо сильно болело, болела и рука, и даже ладонь с пальцами.

— Дай посмотрю, — Укор отвернул его куртку, заглянул под рубаху и выругался так, что Подарок удивился.

— Порез-то глубокий, — отметил старший брат спокойнее. — В общем... В Убежище ты пойдешь с нами через катакомбы.

Некоторые выходы из-под земли находились далеко за стенами: в пещерах, в близлежащих деревнях, иногда в пустой степи.

— Может все вернемся через катакомбы? — предложил Пойло.

Укор покачал головой.

— Эти подонки не пропустят. Мы заплатили духам хорошие деньги, но ты знаешь, брат, — им всегда мало. И боюсь, нам не пронести в город доспехи и мечи. Боюсь, духи позарятся на нашу добычу.

— Эх... Богиня подарила людям свое железо, когда еще не разочаровалась в нас, — Пойло вздохнул и взвесил меч в руке. — Они сделаны из лучшего железа Небесного Камня. Бросить их? Клянусь тебе, Укор, духи нам заплатят!

Банда духов набрала силу... С ними держалось хрупкое перемирие. Дело не в том, что в катакомбах можно запросто заблудиться — на подземных путях у духов стояли заслоны. Там властвовали они...

Укор самолично наложил мазь на рану Подарка и приказал собираться.

Подошли Черный Клещ, Дым и Лапка. Они тащили шлемы, мечи, доспехи, башмаки и тряпки стражников. Дым тоже оказался ранен, отчего Укор совсем расстроился. Причем порезали видное место: меч стражника вспорол Дыму щеку.

— Болван! Стал приметным, как Полголовы! — воскликнул Пойло. — Теперь тебя не взять ни на одно дело.

— Заткнись уже, — огрызнулся не Дым, а Шрам.

— Пора выступать, — проговорил Укор. — Добычу бросаем. Мы должны идти назад быстрее, чем шли сюда.

Доспехи и мечи ценны, но о них никто не расстроился, кроме Шрама и Кровавого Пойла. У Счастья имелась гораздо более легкая и прочная туника Килиханис, остальные слишком устали и им было наплевать. Но Пойло захотел спрятать мечи на будущее, он примирился со Шрамом; сообща они отвалили огромный камень подальше от карьера и закопали добычу под ним. Укор подгонял их, давая прочим братьям передохнуть перед возвращением.

Лапке и Шраму Укор приказал затеряться в деревнях и вернуться в город через несколько дней. Торговец сказал, ему пора уходить, и он сам справится. То же пообещал Черный Клещ, заверив, что для него пробраться в Колыбель сущая безделица.

Черный Клещ пристроил дротики за спину, все взяли мелочь, которую могли унести. Подарок подошел к собрату.

— Ты спас мне жизнь, — поблагодарил он.

— И хорошо! — воскликнул Черный Клещ. — Твой должок я обязательно востребую.

— А как тебя звать? — спросил Подарок.

— Клещ. Черный клещ, — словно насмехаясь ответил его спаситель, потом развернулся и резво побежал в степь. Чуть позже Подарок увидел, как он сдернул маску.

Дело сделано. Не первое опасное дело, хотя ранили впервые. Пусть он и не настоящий клещ, но, несмотря на худобу, становится сильнее.

Яростный Хут вел себя обеспокоенно, и Подарок понял, что в его облике не складывалось. Хут, полукровка, помесь человека и тонка. Но зачем они освободили его? Почему он рисковал жизнью ради этого ублюдка?

Хут поставил ступню на лицо мертвого каменотеса, раздавив его в кровь. Видно он сильно не любил человека, которого только что убил. И он вовсе не думал брать мешок с поклажей. Хут подошел к Укору и заговорил:

— Похоже вы люди колдуна. Говорят, они предпочитают носить маски. Рад буду познакомиться с ним. Только я не знаю, что он от меня хочет.

— Ах, Хут, ты... Ты необычен. Не волнуйся, мы выше предрассудков, — улыбнулся старший брат. — Насчет колдуна скажу... — это лишь маски. Мы не его подручные, мы клещи из Бесконечной улицы, — объяснил он.

— Тогда...

— Не сейчас, — оборвал его Укор. — Вернемся в город и поговорим о наших делах.

К карьеру клещи шли в ночной прохладе, утром же Око палило без жалости. Укор перешел на бег почти сразу, и Подарок понял, ему в жизни не добраться до катакомб самому, но он точно знал, что братья, например тот же Счастье, донесут его без всяких вопросов.

Глава 3. Равнины Матасагарис

Степи, лежащие между пустыней Аммахамат и предгорьями Фаалаату, неприветливо посвистывали северным ветром. Осенняя пожухлая трава, отпечатки копыт под безоблачным небом, мелкие кактусы-сорняки, которые досаждали лошадям, а глоток воды из них и не выцедить — все это блюдо перемешивалось и подавалось шестой день подряд принцу Иву Маурирта, его маленькой личной охране и внушительному эскорту всадников Матасагарис.

Око Странствующего Бога пекло без жалости, приглядывая за людьми. Принц Маурирта совершенно измотался. До крови натер кожу на ногах и ягодицах; тело болело, словно битое учебным мечом, а спина превратилась в прямую доску. Но Ив старался не подавать виду и гордился собой, ведь он впервые возглавлял конный отряд и раньше не совершал такой длинный переход.

Пустыня сильно утомила. Здесь нельзя освежиться как в море, прыгнув в воду с борта, а то и высокой мачты корабля. Конь не корабль, он уставал не меньше человека, и им обоим нужно было выдержать сейчас — доскакать к Старому Замку.

Впереди размашистой рысью шел лишь вороной с дюжим знаменосцем в седле и стягом дома Благородного Коня, развевающимся на ветру. По мере продвижения на север степь вокруг становилась пустыней, и одинокий знаменосец казался Иву неутомимым воином из древних мифов. Подскакивая ближе и нагоняя всадника Матасагарис, Ив поднимал взор, а миф рассеивался, меняясь на повседневную жизнь: у этого сильного мужчины подрагивали руки; серо-желтое знамя со вставшей на дыбы лошадью временами ложилось ему на плечо; его вороной жарко дышал, иногда плевался клочьями пены, но, тем не менее, бежал вперед.

Кастелян Подгорного ручья лорд Харрадис, несмотря на почтенный возраст, не отставший от принца, безусловно наблюдал ту же картину и, не мешкая, прокричал в свою седую бороду:

— Попридержи Громилу, Салвус! Лошади устали, и нам не стоит их загонять. К ночи мы будем у ристалища.

Пыль и топот, ветер в лицо, уши и грива коня перед глазами. Ив вытер пот со лба, чтобы немного размяться, взъерошил чернявые волосы, хоть и не такие темные, как у единокровных братьев от второй супруги отца. Два месяца назад, в последнем месяце лета его отец, король Кайромон Шестой, признал Ива мужчиной, взяв в Священный Кубок его кровь. Легендарный золотой сосуд, тот самый, из которого пили беженцы древней империи, умиравшие на кораблях от голода. После чего отец доверил первое значимое дело: отвезти приказ строптивому принцу Тайгону о немедленном возвращении в столицу.

Король сердился, и поговаривали, что вспоминал королей-предков без оглядки казнивших своих непокорных детей. В казнь мало кто верил, но еще меньше находилось простаков, кто считал, что принц подчинится. Тайгон сбежал из Колыбели под предлогом обучения у отшельников фаалаату и возвращаться нисколько не торопился.

Отплывая из столицы, Ив верил, что вернет брата, хотел, чтобы они исполнили вместе священный завет Странствия. Королевский галеас «Сон Странника» удачно избежал бурь и с попутным ветром проплыл около двух тысяч миль на юг вдоль побережья. Корабль без происшествий доставил важного гонца к городку Фаадорт, приютившемуся у моря в нескольких днях пути от Заповедного ущелья. Через Фаадорт шла торговля с орденом, так что Ив добрался к ущелью по проторенной дороге. Дальше стража его не пустила, ибо редко кто из людей посещал заснеженные горы Фаалаату.

Он передал запечатанное ценным сургучом письмо одному из высоких, синеволосых, покрытых густыми татуировками горцев. Ив мало знал об ордене Фаалаату. Большинство искателей считало: они прибыли на континент, как и все люди — на палубах кораблей Элирикона Спасителя. Однако некоторые утверждали: фаалаату, как и тонка, жили в Атонкарисе испокон веков. Так и раздумывал над этим в ожидании ответа, коротая время рядом с табором торговцев и перекупщиков, которые кланялись до земли и быстро отбегали подальше, опасаясь неприятностей. Когда один воин спутался с местными женщинами, Ив, недовольно морщась, приказал центуриону Касару отойти от ущелья.

Ив Маурирта недолго хранил инкогнито. Земли вокруг принадлежали дому Тумана, и лорд Детт, прознав о госте, прислал племянника, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Кодонк Детт, Ив, его оруженосец Ралик часто бродили по чахлому редколесью, — оно для городского принца оказалось в диковинку. Торговцы заверяли, что там иногда встречались косули и муфлоны — охоту на редких животных давно запретили и местный лорд, и далекий король. Впрочем, голодное простонародье, утомившихся от безделья вояк, вольных бродяг и разбойников мало останавливали угрозы пытки, каторги или смерти. За декаду, проведенную около ущелья, Ив сдружился с молодым Деттом, уже опытным, возмужавшим лет на пять раньше, но так и не увидел вожделенных зверей.

Наступил день, и принц Тайгон соизволил спуститься с гор. Ив принял их предстоящую встречу за добрый знак. Но ошибся, к большому сожалению. Бог не подал милости, не пожелал наставить своевольного брата. Тайгон похлопал Ива по плечу, бесстрастно пошутил насчет его возросшего мужества и первого приключения за пределами Колыбели. А бремя Странствия, возложенное на него королем, Тайгон нести отказался. «Наш отец хуже, чем мертв, и я не позволю ему лишить меня жизни», — жестко сказал он и посоветовал Иву возвращаться по суше. «Я не хочу твоей ранней смерти, маленький братец. Хорошенько подумай. И если ты все же последуешь воле отца, а не собственной, то посмотри мир перед Странствием. Пойми, что ты теряешь целую жизнь...»

После Тайгон рассеянно прослушал пересказ столичных новостей, пожал руку Ива и, не задержавшись даже на час, уехал восвояси. Не состоялась посиделка у костра, выпивка в грязной поселковой таверне, не случилось и откровенного разговора. Брат, который был старше более чем вдвое, оставался холоден. Ив всегда помнил его таким — совсем бесчувственным, но все равно восхищался одним из лучших воинов королевства.

Как бы то ни было, Ив принял совет, хоть и наткнулся на сопротивление. Главой его охраны назначили не просто опытного центуриона: Касар состоял в Гильдии Выживших в Битве, служил одним из двадцати восьми. Телохранитель авторитетно заспорил о сухопутном пути, напирая на то, что король ждет их возвращения. Тут Касар испытал на себе родовое упрямство Маурирта — уговорить Ива вернуться на корабль оказалось непросто. Ив не собирался вновь прозябать на корабле, плывущем в прямой видимости манящего берега. Благодаря общим уговорам лишь согласился проехать половину пути по суше, а затем, после оазиса Турис, повернуть к морю, где корабль дождется его и снова возьмет гонцов на борт.

Кодонк Детт проводил высокого гостя к главному замку Матасагарис, и сегодня, несмотря на усталость, Ив был счастлив. В Колыбели лошадей осталось не так много, на улицах шутили, что поголовье принцев утерло нос поголовью коней. К тому же Ива воспитывали мореходом, и он куда лучше управлялся с парусами, чем с упряжью. Желтый мор скосил благородных животных чуть позднее его рождения, и ко дню совершеннолетия лошади имелись лишь у Выживших и у сотен всадников легиона. Колыбель Странствующего Бога... Разросшийся город давно не мог прокормить себя. Засухи и вечные неурожаи; вассалы, затягивающие под любым предлогом доставку еды; подготовка к исполнению клятвы Странствия — все являлось малой частью причин, по которым Ив не наездился вдоволь. Здесь, в равнинах, наконец-то, почувствовал себя всадником.

Однако Ив бесконечно благодарил принца Тайгона не за хорошую скачку, гарцевание или уроки выездки в Подгорном Ручье. Он задержался в замке на целых двенадцать дней, невзирая на недовольство Касара, и сожалел, что они пролетели, будто краткий миг. По прихоти Странника Ив, впервые в жизни, влюбился не в большой и многолюдной столице, а во внезапной вылазке по степным просторам.

Посланницы Странника — радужные бабочки, которых видел во сне каждый влюбленный, пленили его. Девушку звали Миэла, и она была дочерью кула Карсиса. Всегда разной: застенчивой или легкой, милой или насмешливой, с веселой искринкой или задумчивой поволокой в серо-голубых глазах. Иву казалось, что Миэла вобрала в себя, все лучшее, что еще могло находиться в землях материка. Глаза их были похожи, они родились в один год, словно по задумке бога, и могли бы жить вместе до конца обретенных дней. Он мечтал бы о счастливой жизни, если бы... Если бы не Странствие...

Вот почему Ив оттягивал знакомство с ее отцом насколько мог: он просил Миэлу показать ему окрестности Подгорного Ручья по-третьему, по-четвертому разу; бродил по закоулкам замка, расспрашивая Миэлу и лорда Харрадиса о его недолгой истории; осваивал премудрые тонкости по управлению местными неказистыми лошадьми; восторженно слушал игру Миэлы на старинной арфе знаменитого мастера Лагаранта, создавшего несколько инструментов из золотого дерева тонка в конце Сорокалетия Войн.

Пребывание в гостях продолжалось день за днем и прекратилось однажды утром. В замок прискакал запыленный нарочный с письмом от лорда Карсиса, где тот вежливо спрашивал: не гневается ли принц, и не бросить ли ему ежегодное состязание воинов, прибыть в замок и засвидетельствовать свое уважение?

Ив не хотел показаться неучтивым, поскольку бремя сана накладывало обязательства. Он растроганно простился с Миэлой, неожиданно обнаружив, что его чувства вполне взаимны. В одной из тихих комнат замка, когда они вдруг, а может и с помощью кастеляна ненадолго уединились, Ив получил поцелуй в щеку, а также заверения, что леди хочет увидеть его в будущем. Тогда сразу засветился радостью и решил несмотря на обещание отцу просить ее руки.

Весь путь до родового, давно разрушенного гнезда Матасагарис Ив копил глубоко внутри смелость. Рискнет ли отвернуться от отца — изменить предначертанное богом? Сможет ли остаться и жить, просто жить, вместо гибельного и опасного Странствия? Ради любви, которая могла прийти к каждому человеку, каждому простолюдину, но ему, принцу Маурирта она раньше была недоступна. Не находя себе оправданий, Ив закрывал глаза и вспоминал Миэлу. Почти каждое утро она звала его вычесывать двух своих лошадей, за которыми ухаживала сама. В один из дней они много шутили, и она чудесно вскидывала свои бархатистые ресницы вверх прежде чем рассмеяться, прежде чем ее шелковистые светло-каштановые волосы танцевали по ее плечам. А сейчас Ив не знал покоя, казалось, Миэла сопровождала его в этом долгом переходе, она по-прежнему была с ним.

К их маленькому отряду присоединились не меньше полусотни всадников из Предгорного Ручья, а также из различных мелких замков и деревень, съехавшихся, поглазеть на столичного принца. Лорд Карсис проводил конные учения севернее, недалеко от Старого Замка, поэтому в окрестностях Подгорного Ручья находились лишь пожилые воины еще способные прокормить лошадь. Их ежегодное испытание осталось в прошлом, и они решили просто размять кости.

Как поведал Иву словоохотливый лорд Харрадис, Старый Замок был сильно поврежден более двухсот лет назад. Из-за чего кулы Благородного Коня решили перенести столицу поближе к горам. Ведь предгорный ручей, который раньше стекал на равнины, набирал силу и превращался в Усохшую речку, уже не стремился через пустыню к оазису, а сменил русло и потек на запад, оставив замок без должного количества воды.

По иронии Неумолимой Богини Усохшая речка, став полноценной рекой, сохранила старое название, а для находящихся теперь в стороне вотчин и полей наступили трудные времена. Первыми умерли фруктовые сады, без мутной илистой воды перестал расти рис, не вызревала пшеница. Тучные земли превратились в выпас. Но трав и кормов для скота тоже стало не хватать. Лорд Харрадис хвалил выносливых лошадей Матасагарис, но сетовал: их с каждым годом меньше и меньше.

«Двуглавый Демон заворочался во сне, и крона Вселенского Древа поднялась», — кратко ответил лорд Харрадис на вопрос Ива: почему река изменила ход? В этих землях в Странника, Неумолимую Богиню и Древо верили немногие. Кастелян был одним из них. Кто-то придерживался старой веры Сияющей Империи, но более всего тут царствовал культ Благородного Коня.

После окрика Салвусу отряд мирно волочился неспешной рысью, изредка переходя на шаг; пахло степными травами, потом и конским навозом. Пару миль назад всадники спустились в неширокую балку с протоптанной сотнями копыт дорогой посередине. Под зноем Палящего Ока травы засохли и стали редки, хотя по краям оврага настороженными часовыми торчали тощие кусты. Земля выглядела переспелой, приняв песочный цвет. Ив сразу догадался: их отряд скакал по бывшему ложу Усохшей речки.

Впереди, высоко в пустынном небе парила одинокая птица. В столице Ив видел птиц нечасто. Чайки, бакланы, поморники с моря или вороны, галки и голуби с гор иногда залетали в город, но пустые животы Колыбели немедленно начинали на них охоту. Также в гильдии лорда Виаурига приручали альбатросов, да и других птиц, — так советовал отказавшийся от трона принц Сайдион, а Ив знал, что один из альбатросов предыдущего Странствия вернулся из океана в год его собственного рождения. Альбатросов, этих красивых величественных птиц искатели получали с островов Цога в качестве королевской дани.

Салвус, казалось, дремал, держа поводья одной рукой, а стяг Матасагарис вялился под оком на его плече. Принц и кастелян скакали наравне, будто их лошадей запрягли совместно в карету. Остальные всадники и даже верный Ралик прилично отстали. Ив думал о своем обещании царственному отцу, о словах Тайгона, непрерывно молил Странника о Миэле. Но любопытство взяло вверх. Он заставил привыкшую к новому наезднику лошадь вплотную приблизиться к соседу и громко спросил:

— Там альбатрос в небе? — Ив задрал голову и ткнул пальцем в угодья Неумолимой Богини.

Лорд Харрадис ничуть не посмотрел вверх, а усмехнулся в некогда рыжие, а теперь поседевшие усы.

— Альбатрос? О нет, мой принц, помилуйте. Альбатрос — морская птица, он летает над морем, а в нашем небе парит коршун.

Ив не помнил, рассказывали ли наставники о подобной птице — искатели преподавали историю, географию, письмо, мореходство, знание родословных и гербов.

— Коршун?

— Местная птица. Охотится на сусликов, змей и всякую мелочь, — пояснил лорд, но увидев, что Ив опять не понял, добавил: — Суслик — мелкий хитрый вредитель, навроде крысы.

Некоторое время слышался глухой стук копыт, затем Ив заговорил снова.

— В Колыбели меня учили, что на Благородном Коне прискакал последний воин Матасагарис. Скажите, лорд Харрадис, почему обычная лошадь стала вашим богом?

Старый кастелян повернул голову. Один глаз на его обветренном грубом лице был вечно прищурен, отчего казалось, что лорд сердился.

— Мы бы не скакали бок о бок, а наши предки давно бы сгинули в морской пучине, если бы простая лошадь не спасла нас всех.

Ив не согласился.

— Мы живем лишь милостью Странствующего Бога! — горячо возразил он.

— Именно так, — кивнул лорд. — Я сам истово верю в Святое Явление. В детстве я служил пажом вашего деда в столице и тогда же воспринял веру в Странника.

Они помолчали словно давние собеседники. Коршун исчезал в синем небе, превращаясь в далекую точку. Не терпелось услышать продолжение.

— Позвольте изложить вам легенду о Благородном Коне с самого начала, мой принц, — попросил Харрадис. — Я подозреваю... эээ... вам сообщили, эээ... не всю правду.

Ив Маурирта заинтересованно повернулся в седле насколько смог. Неужели искатели посмели скрыть что-то?

— Наши лошади не чета... — лорд тряхнул поводьями, — ... не чета тем грозным лошадям, которые тысячами и десятками тысяч паслись на границах Сияющей Империи. В те времена, до нашего общего изгнания, они могли легко нести... эээ ... двух, а то и трех всадников: они были выше, сильнее и быстрее. Объездить и оседлать тех лошадей было не так уж легко. И в те времена кулы Матасагарис не сидели на клочке земли, а постоянно кочевали по бескрайним просторам великих степей. Легенды гласят: от моря до моря через степь и Сияющую Империю вестники скакали полгода. Вся вотчина племянника выглядит, словно надел серва, если соизмерить ее с древними владениями, ...эээ ...да простят меня Странник и мой кул за неуклюжее сравнение. Лорд говорил бегло, но иногда делал паузы, хватая ртом несносный воздух, а Ив очарованно смотрел на него. Очень любил истории, пробившиеся через толщу веков, в них обязательно находилось место для подвигов и геройств.

— В старину, далеко за океаном, кочевники не подчинялись империи Маурирта, а наоборот, мы воевали с вами. Кулом тогда называли не только лордов, но и конные отряды числом в восемь тысяч. И древние владетели степи имели по три, по пять, а иногда и по целых шесть кулов.

— А лорд Карсис тоже владеет целым кулом? — спросил Ив.

— Ха-ха-ха! — засмеялся кастелян. — Хороший вопрос. Ээээ... Не прислал ли вас, милорд, ваш дядя, чтобы шпионить для королевского правосудия?

Ив бросил взгляд вниз, не зная ответ. За шестнадцать лет жизни разговаривал с постоянно занятым дядей Лойоном от силы с десяток раз.

Лошади шли рысцой так близко, что грозили слиться в одну. Широкие полосы ткани петлей охватывали середину подошвы сапог лорда Харрадиса, помогая тому управлять конем. Ив один раз попробовал ездить с их помощью, но потом решил: странное приспособление Матасагарис подходило для больных или стариков.

— Простите за глупую шутку, милорд, — добродушно сказал лорд Харрадис. — Последний полный кул собирал прадед Карсиса, а у племянника лошадей намного меньше. Неумолимая беспощадна. Она насылает засухи, одну за одной. В степях стало мало корма.

Лорд прав. Засухи были настоящим бедствием для Колыбели, для всего Атонкариса.

— Так вот ...эээ... — пожилой всадник собрался с мыслями. — Мы воевали друг с другом, и не случалось в тех войнах победителя. То кочевники разоряли империю, то древние императоры совершали походы в степь. Я думаю, шли бы их войны до сих пор, если бы не появился новый страшный враг.

— Вал! — голос Ива дрогнул против воли.

— Вал... Его полчища вторглись в Империю. В войске люди и нелюди, звери и чудовища, создания света и порождения тьмы. — лорд Харрадис произнес слово, которое впитывал с молоком каждый младенец Колыбели. — Это единственный сохранившийся отрывок о Вале, свидетельство древнего очевидца. Нам с вами больше ничего не известно. Мы не знаем, что Вал собой представлял и откуда пришел. Но знаем, что Сияющая Империя была огромна, а война шла долгих четыре года. Поначалу кочевники обрадовались, увидев шанс хорошенько разграбить старого недруга. ...Эээ... По прошествии нескольких лет они осознали свою неправоту. Вал начал войну и со степью, а когда империя проиграла многие битвы, им стало ясно, что после разгрома Маурирта Вал уничтожит народы степи.

Ив обожал это предание и зачастую представлял себя смелым предком, сражавшимся с ордами Вала.

— Кул Матасагарис сумел уговорить других вождей помочь империи. С равнин стянулось невиданное войско в двадцать пять полных кулов, и они...

— Двадцать пять? — изумленно переспросил принц.

Ив учил арифметику и не мог поверить в столь немыслимое количество конницы.

— Да. Именно так. Вам разве не сказали о собранном войске?

— Нет, — признал Ив. — То есть искатели говорили, что всадники помогли нам.

— А точное число искатели не указали? — с усмешкой спросил лорд, и его светлые глаза, и вправду, стали хмурыми.

— Нет.

— Как бы то ни было кочевники опоздали к Последней Битве, — грустно сказал лорд. — Двадцать восемь выживших в ней укрылись за стенами столицы ...эээ... но, когда помощь подоспела, те стены оказались уже проломлены. Вал хлынул в город, убивая не только воинов, но вдобавок и всех жителей огромного города. Начались бои на улицах. Принц Элирикон, потерявший в битвах отца, мать, старших братьев и многих родственников, привел флот, пытаясь взять на борт хоть кого-то. Но в гавани началась паника, из-за чего он не успевал посадить людей на корабли.

— И конница Матасагарис ударила Валу в тыл? — предположил Ив.

— Верно, мой принц. Вал ослабил свою хватку, обернулся против нового врага, и это позволило уцелевшим людям сесть на корабли.

— Но всадники так и не смогли победить? — он не представлял, что за сила истребила двести тысяч конницы. — Они полегли в двухдневной битве, которая продолжалась даже ночью. Кроме ...эээ... одного мальчика нашего рода, возродившего его здесь, в обретенных землях.

На глаза внезапно навернулись слезы, поэтому Ив стукнул коня и ускакал вперед, стараясь не опозориться перед кастеляном.

Безжалостная училась вышивке — вскоре ее темнота поглотит мир. Ив в сумерках чуть не налетел на круп лошади знаменосца, однако справился и постепенно пристроил коня обратно к рассказчику.

— Ваш мальчик успел на корабль? — уточнил он вполне очевидное.

— Да. Он сел на него, а затем налетела сильная буря. Она и унесла имперский флот в океан, — ответил лорд Харрадис.

— Все произошло не так, — запротестовал Ив, поправляя съехавший набок камзол. — Принц Элирикон, ставший к тому времени королем Элириконом Первым, долго плавал вдоль берегов, спасая женщин и детей. — Возможно вы правы, — не стал спорить кастелян.

Ив замолк, но вскоре понял, что его первый вопрос так и остался не отвеченным.

— Мальчик уплыл на корабле вместе с лошадью, и конь стал называться благородным? — предположил он.

— Эээ... Да... — протянул пожилой лорд. Он натужно заворочался в седле — видимо устал не меньше Ива.

— Я не закончил историю. Матасагарис верят, мальчик происходил не просто из знати, а приходился сыном и наследником их погибшему кулу, в точности, как принц Элирикон, — продолжил рассказ Харрадис. — А лучше его коня не рождалось во всей степи. Сказывают, Элирикон преклонил колено в знак благодарности перед мальчиком, которому миновало семь или восемь лет. Но дело не в том, — поспешно добавил лорд. — В то время кочевники любили своих коней не меньше, чем женщин, кхе-кхе, теперь, к счастью, обычаи стали помягче. Мальчик ухаживал за конем на протяжении Великого Странствия, и я уверен, вы знаете, что в нем произошло?

— От пятисот кораблей осталось шестнадцать, наступил лютый голод, пришли болезни, добровольцы начали отдавать кровь, а потом и тело, чтобы остальные люди выжили, — перечислил Ив с содроганием.

— Да. Ужасное плавание. Конь отощал, но каким-то чудом жил. Матасагарис верят — коня тогда сохранил бог!

Темнело. Ив слабо различал лицо лорда, и странно было слушать его голос, перекрывающий стук копыт.

— Элирикон приказал не трогать коня, но мальчик сам заколол его, и король раздал плоть коня на корабли великого флота. Эээ... на те которые от него остались. Так благородный конь спас людей от голодной смерти!

— Этим восхитился Странствующий Бог, спустился к людям и указал флоту путь к суше, — закончил повествование Ив Маурирта.

— Верно, — опять подтвердил Харрадис. — А сейчас присмотритесь вперед, мой принц. Что вы видите далеко в ночи?

Слабые оранжевые всполохи. Мерцание... Мерцание, определенно не похожее на окружение Неумолимой Госпожи, появляющееся над горизонтом.

— Огни.

— Лагерь кула, — уверенно сказал лорд Харрадис. — Мы приехали к Старому Замку. — Эй! — крикнул он в темноту. — Разбирай дорогу, Салвус! Хонт, Маррик зажгите факелы и подсобите ему. Всем беречь лошадей, а то Безжалостная расцвела, и она не пременет устроить нам козни.

Ив смотрел вперед, смотрел на огни, не отрываясь. Час расцвета наступил, затем наступит час убитой собаки, затем часы подруги и лишения девственности. Богиня взрослела весь день, а в полночь она усядется на звездный трон и продолжит творить злодейства. Но гораздо раньше он встретится с кулом Карсисом и попросит руку его дочери.

Глава 4. Арена Выживших

Гулуй бился с удовольствием, словно хищник, дорвавшийся до мяса. Он, Глава Выживших, четвертый сын короля Кайромона Шестого. Его меч и стилет — не обычное оружие легионов: меч, более длинный, легкий, тонкий, с плавно сужающимся клинком, несмотря на это, позволяющий рубануть врага; стилет, острый и вместе с тем, крепкий и прочный, способный принять удар, с закругленной гардой, надежно прикрывающей кисть. Оба они летали из стороны в сторону, не отставая от мечей противников, и напоминали крылья сокола, охотящегося за прытким полевым зайцем.

«Сегодня выдалась неплохая драка», — в который раз порадовался Гулуй Маурирта.

Перед испытанием помолился посреди пустой арены, смиряя нетерпение и жажду поединка. С раннего утра стояла прохлада. Мрачное небо свысока надзирало за Ареной Выживших, но не спешило побаловать Колыбель желанным дождем.

Эран осторожничал, укрываясь за большим продолговатым щитом. Откровенно говоря, братец мало к чему имел таланты. К тому же он оделся в полный доспех и несмотря на молодость двигался тяжеловесно. Гулуй решил, что с него хватит, — сонный брат не готов для равного боя. Взял Эрана в помощь наемникам по просьбе отца, да и немного пообтесать, посмотреть, чего паренек стоит, но тот неуклюже мешал всем остальным. И он трусил. А трусов Гулуй не переносил.

Два лезвия рассекли воздух в месте, где Гулуй находился мгновением раньше. Эран мог бы вытянуться вперед и достать выпадом в проскользнувший перед щитом бок, но он не расторопнее черепахи. Если бы он уколол Гулуя, то оказался бы не младшим, а старшим братом, ведь Тайгон никогда не упустил бы подобный шанс. Вместо выпада Эран повернулся внутрь, следуя за Гулуем, чем ненадолго прикрыл от наемников. Он неуверенно взмахнул мечом, собираясь полоснуть по левому плечу, но Гулуй сократил дистанцию, защитил себя мечом, а стилетом кольнул Эрана под наплечник.

Братец готов. Его кровь закапала на равнодушный песок.

— Ты ранен, Эран, — объявил Гулуй, усмехаясь. — Я прорезал сухожилия на твоей руке, а мог бы и полоснуть по горлу. Прочь из боя! Мечники и получше тебя не сумели бы удержать свое оружие. — С этими словами отскочил назад, опасаясь оставшихся бойцов, опасаясь справедливо; Гулуй вытянул кисть в кольчужной перчатке и потряс острием меча, указывая недотепе путь отхода.

Брат боязливо задвигал рукой. Убедился, что сухожилия целы, что заработал лишь простую царапину, попятился назад, к нему подскочил оруженосец Гулуя, за ним подбежал Бат, лекарь-искатель. Гулуй сосредоточился на наемниках.

Но противники не торопились, позволяя ему и себе передохнуть. Они старались обойти его, встать с двух сторон, а он мешал, прохаживаясь перед ними. Оба соискателя нравились Гулую, впрочем, враги всегда нравились, если конечно, они не бежали. Первый, одних лет с Маурирта, но повыше, с хмурым лицом и раскосыми глазами представился уроженцем Алавиго, благочестивого дома, где понимали толк в хорошей драке; второй наемник, постарше, с такими же как у внуков Неумолимой Госпожи черными усами. Он заверял, что явился из Спорных Земель, чему особо не верилось. Откликался он на имя Дисс, нагло пообещал искалечить, и бравада его скользила по сердцу, если Гулуй не убьет наемника, то расспросит поподробнее.

Перед соперниками стояла простая цель, простая задача. Победить на испытании. Или ранить его. Достаточно тяжело, но главное, чтобы он выжил. Можно искалечить, так гласил Кодекс Выживших, запрещено лишь убивать. В случае победы соискателей ждала награда — по две сотни серебряных гостей каждому. Целое состояние для безземельных скитальцев или мелких лордиков, пытающихся превзойти Выжившего. Столько они могли бы получить, ограбив какой-нибудь богатый торговый корабль, а для двоих это дело непосильное.

В случае смерти Главы Выживших наемников тоже ожидала смерть. В древности такого правила не было, его ввел Сихантасар Великий, король, который объединил страну, поднял ее из руин. После Сорокалетия Войн пара бойцов, очевидно поднаторев в битвах, убила шесть Глав Выживших одного за другим, превратив святое испытание в способ заработка. Наемников звали Нурсир и Хеха Одноглазый — король казнил обоих воинов, чем обеспечил им бессмертную славу. Себя он покрыл несмываемым позором: после казни двадцать лет по закоулкам столицы шептали не великий, а бесчестный. Шептали из-за крови лучших бойцов, которую Сихантасар пустил.

Гулую Маурирта нововведение предка не нравилось. Сам то убивать мог. И убивал иногда, по случайности. Лишал жизни, если не успевал остановить удар в горло, висок или сердце. Некоторые претенденты умирали от потери крови или загнивших ран. Раз в год Глава Гильдии Выживших был обязан выходить на испытание. Он считался равным двум воинам и мог драться не меньше, чем с двумя. Гулуй служил Главой семь лет: он дрался с тремя, а его предшественник Торсус нередко с четырьмя соперниками. В старину легендарный воин Мутной Эпохи вышел один против тридцати бойцов и перебил их всех, и правильно перебил, да к несчастью их количество тоже ограничил какой-то неизвестный король.

Все пошло от двадцати восьми Выживших в Битве. Говорят, они перекрыли улицы и переулки столицы Сияющей Империи, название которой навсегда стерлось из памяти людей. Все, которые вели к гавани. Каждый из Выживших сдерживал ужас Вала, пока беженцы заполняли корабли — Гулуй предпочитал думать именно так. Некоторые говорили, воины успели выбраться на корабли; другие предполагали, что спаслась малая часть; Гулуй знал — не выжил никто.

Передышка закончилась. Наемники вновь разошлись в стороны, готовясь к атаке. Песок арены взвивался вверх под каблуками их сапог, и тут же падал обратно, оставляя в воздухе надоедливую пыль.

Гулуй дрался налегке. Тонкий гамбезон Килиханис, один из немногих в столице, берег горло и шею, надежно защищал торс темно-зеленым опоясывающим кольцом. Наручи прикрывали руки, и оружейники при храме чуть украсили их серебром и малахитом; шлем принц предпочел не надевать вовсе, только обычную шапку из льна с несколькими нашитыми пластинами. После пары смертей, смельчаков, желающих победить Главу отыскивалось все меньше и меньше, а с предыдущим испытанием нагрешил: провел его формально, против собратьев по гильдии.

Хвала Странствующему, сегодня выпало хорошее испытание. Правда, соискатели, умелые воины по отдельности, но вместе нападать не обучались. Гулуй дрался с большим количеством соперников всю жизнь, он оборонялся искусно и быстро сделал так, что наемники стали мешать друг другу. Серия ловких перемещений, выполненная Маурирта, оставила наемников на одной линии, и, по-обычному уходя от клинков, Гулуй резко опустил свой удлиненный меч и, довернув кисть, зацепил разбойника. Меч чиркнул по коже штанов, пропорол ее и рассек бедро над коленом. Дисс вскрикнул и схватился за ногу. Он удержался, не упал каким-то чудом, вонзив меч в песок. Послышалась его неразборчивая ругань.

— Бат, останови кровь! Эран, помоги ему, — велел Гулуй. Знал, часто кровь брызгала буйным водопадом, и раненый мог истечь ею за пару праведных фраз во славу Странствующего Бога.

Лекарь бросился к пострадавшему. Эран и Тин тоже. Воин Алавиго усилил натиск, желая поймать подходящий момент и надеясь, что Гулуй отвлекся.

— Не торопись, приятель, а то Бат не успеет помочь и тебе, — предупредил его Гулуй.

Впрочем отдавал долговязому бойцу должное. Тот был резок, ловок и вместе с тем опытен. Он сражался в закрытом шлеме, короткой кольчуге и сноровисто прикрывался маленьким железным щитом. С началом боя вылетели из головы его имя и род.

Гулуй перешел в контратаку, хотя раньше лишь оборонялся. Соперник не смог выстоять против меча и умелого стилета, но трезво оценил свои шансы, начав пятиться и бегать по арене. Несмотря на рост, доспех и усталость он оставался удивительно быстр. Наконец Гулуй прижал воина к мраморной стене. Несколько мгновений мечи стонали и высекали искры, но все-таки нашел брешь в обороне наемника: отведя прямой удар влево-вверх гардой стилета, вонзил меч наискосок в правую часть его груди.

Бил с силой: клинок разрезал несколько колец кольчуги, стеганку и уперся в кость. Воин Алавиго не растерялся, мелькнул его щит. Гулуй ощутил удар по предплечью — меч вылетел из руки, закачался, но выскользнул из раны и, звонко стукнув поножи противника, приземлился на песок. Гулуй не без труда парировал еще один встречный взмах клинка и мгновенно нанес удар кулаком в челюсть. Упорный визави не успел закрыть лицо щитом. Стальная перчатка громыхнула по железному шлему, наемник полетел на песок вслед за мечом, а Гулуй, не мешкая, нагнулся и приставил стилет к его шее.

— Оно меня манит, приятель. Твое горло! — воскликнул Гулуй, испытывая острое желание убить стойкого парня.

Наемник расслабился, сдаваясь, выпустил меч и двумя руками стащил шлем с головы. Пятно росло на его груди, там словно распускалась багровая роза. Жажда крови прошла довольно скоро, также, как и появилась. Гулуй перевел дух, подобрал свой меч, воткнул в рыхлый песок и взял наемника за локоть.

— Поднимайся! Эй, Тин, помоги мне поднять его, — позвал он.

Тин Однорукий, его племянник и оруженосец, крупный мальчик четырнадцати лет вынырнул из-за спины. Поставив наемника на ноги, Гулуй снял наручи и защитную шапку, сунул их Тину, потом подцепил воина за плечо.

— Все в порядке, — сдержано сказал тот, но стоял он коряво, чуть покачиваясь.

— Твое имя? — переспросил Гулуй.

— Сокундо Амит, милорд. Пятый сын Дитаро Амита — Сторожа Заповедной Рощи.

— Роща, которая собрала все деревья Атонкариса, — вспомнил Гулуй. — Хорошее дело. Я слышал, она велика, якобы не меньше древнего леса?

— Давно уже нет. Засухи, милорд. Они пришли и в наши края.

Подбежал Бат с чашей слюнной мази. Он просунул палец в дырку на груди наемника и стал спешно мазать рану, останавливая кровь.

— Пятый сын... — задумчиво протянул Гулуй. — А братья бьются получше? — полюбопытствовал он.

— Они так думают, — хмуро ответил Амит.

— Ха! Скажу тебе — поединок хорош. Надеюсь, ты приехал в столицу не для того, чтобы осеменять тут шлюх, Амит. Поступай-ка ко мне на службу, — предложил Гулуй. — Скоро начнется Странствие. Ты отличный воин, и я уверен, ты сможешь получить место в Гильдии, — заключил он.

— Это честь для меня, милорд, — Сокундо криво улыбнулся, отчего его лицо приобрело совсем неприятный вид.

Гулуй мог бы поговорить еще, но и так нарушал обычай, разговаривая и не торопясь. На каменных скамьях Арены Выживших находилось более сотни явителей Странника во главе со старцем Элириконом. Они следили за схваткой в полном молчании, сидя на почетных местах внизу, в бело-синих хламидах, на которых бушевали морские волны и виднелись святые корабли. Сама Реликвия, небольшая копия корабля, сделанная из обломков Священного Флота, стояла на трибуне в особом проходе. Старец сидел один в главной ложе, он пребывал в кресле, приспособленном под носилки — Элирикон очень хвор и слаб. Его лицо, бесстрастное и изможденное морщинами, смотрело свысока и походило на застывшую маску. В остальном многотысячная Арена пустовала. Праздные зрители на испытание не допускались — толпа ожидала снаружи. Как и на улицах забытой столицы за поединком, кроме явителей, наблюдали лишь боги: их барельеф был вытесан по верхнему краю арены. Сегодня боги оказались милостивы, всем они даровали жизнь.

Тин и Бат повели Сокундо Амита в мраморный коридор на стенах которого сражались древние Выжившие. Там, поближе к выходу, их ждали второй раненый и Эран, собравший оружие наемников и прочую поклажу.

Гулуй остался, заканчивая обряд. Не спеша подобрал меч, вытер его, вложил в ножны и, степенно поворачиваясь к каждому из богов, изображенных на барельефе, пять раз преклонил колено.

— Я сделаю все, чтобы облегчить твой путь! — поклялся он Страннику.

— Спасибо, что не мешаешь мне, Госпожа! — возблагодарил бабку.

— Я гол перед тобой! — признался он Палящему Оку.

— Я хочу поскорее зажить сладкой жизнью! — пообещал он Вселенскому Древу.

— Ты должен спать вечно! — указал Гулуй Двухголовому Демону.

Неудовольствие Первого Явителя принц чувствовал собственной кожей. Он развернулся к трибуне, соединил руки на груди особым жестом, прижав одну тыльную сторону ладони к другой, и слегка наклонил голову в ритуальном поклоне. Затем распрямил шею и принялся ждать.

В эту игру они со старцем играли довольно давно. На первом, втором испытании Гулуй спешил, выполняя должные обряды порывисто, как свойственно натуре. Элирикон тогда мог ходить, и ходил он столь медленно, что однажды затянул церемонию до первого танца Богини. Семь лет назад старец был высок и дороден, а сейчас стал сморщен, как подгнивший гриб, и съежен, словно мокрый песок.

Элирикон приподнял немощную руку и сделал еле заметный знак. Пара сильных, специально подобранных явителей бросилась к нему по мраморным лестницам. Легко подняв носилки, они мелкими шажками понесли Первого явителя к верхнему ярусу, где висел громадный бронзовый гонг.

Шестнадцать хранителей Святого Корабля первыми пошли за носилками: восемь из них подняли и понесли шестифутовую реликвию, шикарно разукрашенную изумрудами и драгоценными камнями, с парусами из посеребренной ткани и золотыми веслами, свисающими с бортов; еще восемь хранителей охраняли ее, шагая вокруг с острыми длинными кинжалами, предварительно вынутыми из ножен. Следом семенили жрецы-прислужники, таща внушительные колотушки с медными набалдашниками.

К процессии присоединились остальные явители, и она восходила величественно, а Гулуй поблагодарил Странствующего Бога за то, что Элирикона несут. По крайней мере, Первый Явитель не мог остановиться, как бывало раньше, когда он внезапно застывал на ступенях и стоял там, будто статуя, опираясь на помощников, вроде как молясь богам, на деле же испытывая терпение Гулуя.

Безжалостная Госпожа хотя и была младенцем плакать не собиралась. Наоборот, стены Облачного Замка заметно поредели, а Око показалось и принялось подсчитывать людские грехи. Гулуй переминался с ноги на ногу и вытирал пот — излишним благочестием он не отличался. И вот настал момент, когда явители подняли голубое кресло над головой, и оно будто слилось с небом, вплотную приблизив Элирикона к округлому соску гонга. Первый Явитель принял в руку маленькую серебряную палицу, знак его сана и легонько ударил в гонг, тем объявив, что Глава Гильдии выжил.

Этого звука принц не услышал. Громкий звон появился, когда Элирикона развернули и понесли вниз, а четверо явителей стали размашисто бить то по соску, то по телу гонга, задавая ритм и извлекая божественную мелодию явления.

Жрецы Странника принялись вопить, распевать, вскрикивать разноголосым оркестром:

— Он выжил! Слава Выжившему! Слава Выжившему!

Несмотря на усталость и недовольство Гулуй ощутил воодушевление. Считалось, Странствующий Бог наблюдал за людьми — уже тогда, во время Последней Битвы. И именно тогда он восхитился храбростью и страстью Выживших. Так случилось его Первое Восхищение...

Гонг гулко пел на всю округу, а Гулую показалось, он расслышал крики толпы, находящейся снаружи. Носилки Элирикона, наконец, прошествовали рядом с принцем. Первый Явитель подслеповатыми глазами всматривался в небо, не замечая никого вокруг. За ним неспешно проплыл Святой Корабль. Многие явители пришли в экстаз: одни протягивали руки к небу, восторженно крича, другие пели, а некоторые тряслись всем телом.

Гулуй покидал арену последним, как и полагалось Выжившему. Вступил в выходной коридор, буравя взглядом спины уходящих жрецов. Хламиды явителей потемнели в сумраке коридора и стали похожи на океан перед бурей. На полпути к воротам арены к нему протиснулся Бат.

— Дисс потерял много крови. Он в полузабытьи. Странник возвращает его воду себе, — закричал лекарь в ухо Гулую, пытаясь перебить гомон явителей.

На заре времен Странствующий Бог наделил воду особой силой, изменив ее цвет на красный. После ранения он забирал воду Дисса обратно, чтобы дать жизнь новым людям.

— Я попрошу Странника и бабку повременить с Диссом, — ответил Гулуй. — А ты должен его спасти.

— Я перетянул рану, но нужно поскорее доставить его к нам.

Хотел бы растолкать явителей, отвесить им пару весомых тумаков, какими воспитывал Шана, вот только жаль, что это было невозможно. Глава искателей моря Виауриг говорил ему: в древности не явителей, ни лекарей, ни оруженосца на Арену не пускали. Воинам просто выдавали оружие и запирали дверь. А услышав стук, отворяли тому, кто выжил. Гулуй поморщился: «Так честнее... Так судьбу бойцов решали боги».

Будет жаль, если Дисс умрет. Хотел бы посидеть с ним в придворцовых тавернах, угостить добрым вином и послушать байки о Спорных Землях, если разбойник не лжет.

Гулуй полагал: Спорные Земли необходимо захватить. С ним соглашался и старший брат Гед, наследник престола. Если бы ему дали три или хотя бы два легиона.

Гулуй принялся молиться, пока его Госпожа ползала неразумным дитем и не была чересчур жестока. Бабка иногда прислушивалась к просьбам внука. Шел и повторял молитву до тех пор, пока впереди не отворились врата, и Око не залило проход светом.

К возгласам явителей присоединились крики уличной толпы. Выйдя из Арены Выживших Гулуй увидел длинную площадь Фанатика, запруженную народом. С любых закоулков Колыбели: c Южного порта, с Гнилых кварталов, с района плавилен, с северных лабиринтов Бесконечной улицы и даже с Садовых Домов, в которых жили лорды и купцы, сюда стекались люди в надежде поживиться дарами Праздника Выживших. Мало кто пришел просто поглазеть от скуки — осенью в столицу подкрался голод. Разноперая толпа колебалась туда-обратно, будто взбешенная волна, и лишь оцепление из стражи Постоянного легиона предотвращало хаос.

Площадь Короля-Фанатика была узка, как минога — сто пятьдесят лет назад вместо нее стоял старый храм во славу Неумолимой Богини. Но король Ситласар Четвертый объявил, людям незачем поклоняться злу и предательству, снес храм и устроил площадь, на которой сотнями казнил своих врагов и пленников. В итоге, короля прозвали Фанатик. Все время его правления занимали распри и религиозные войны.

Гулуй находил деяния Фанатика прескверной ересью, хотя о том, чтобы заново отстроить здание, нисколько не заикался. Ему были по нраву битвы, а не храмы, и скорее он захотел бы что-либо разрушить, чем построить.

В празднике участвовало три полных четверки Выживших, в том числе и его личная. Воины Гильдии резко выделялись из толпы и стражи: черно-синие доспехи, открытые железные шлемы с красными хвостами из конских волос; шлемы надежно прикрывали не только череп, но и шею. А главное, уверенность и сила Выживших. Оставшаяся часть его соратников охраняла храм Выживших, внутренние покои короля и принцев в Сокрушенном Дворце, остальные выполняли различные поручения. Здесь же воины стерегли портик Арены и боковую террасу со знатью, возвышающуюся над площадью. Торопясь, Гулуй подозвал Лонка Бритву, капитана шестой четверки и немедля повелел ему:

— Растолкай толпу и доставь раненых к искателям. И поскорее! За одного наемника Бат беспокоится.

Лонк, получивший прозвище за тщательно выбритое лицо и дорогую фамильную бритву, был на пару лет старше принца. Он служил рьяно, усердно несмотря на раннюю полноту. Торговому сыну нелегко пробиться в Гильдию, но Лонк всю жизнь грезил поступлением и мальчиком начал приходить в храм за плату, где подружился с Маурирта. Благо старый купец имел еще сыновей и не препятствовал ему. Гулуй и Лонк словно одной масти, так что Лонк стал доверенным капитаном.

— Слушаюсь Глава, — отчеканил Бритва и начал действовать быстро. Дисса положили на носилки, Амита поставили в центр четверки. Бат и несколько искателей присоединились к ним. Через пару мгновений Гулуй увидел крепкую спину Бритвы и их небольшой отряд, забирающий вбок по улице Искателей.

В толпе послышались крики:

— Слава раненым! Слава, тем кто прошел испытание! Слава Выжившим!

Впрочем, толпа уже обмелела, как Улитка за стенами Колыбели. Часть ее уходила вслед за процессией Элирикона к храму Странствующего Бога, который нависал благочестивой громадиной над дальним концом площади. Изумительный и несравненный, неизменно поражающий люд Колыбели и приезжих гостей со всего Атонкариса, построенный целиком из дорогого бирюзового мрамора он стал венцом творений Гахона Хвастливого. Вскоре помощники Элирикона разбросают с балконов храма медяки, напоминая пастве, что Странник не забывает о них.

Гулуй вытащил меч из ножен и поднял над головой, салютуя лордам и народу. По толпе прошел гомон, раздались нестройные возгласы:

— Слава принцу Гулую! Слава Маурирта! Слава Главе Выживших!

Но отовсюду нарастал отчетливый рокот, и слабые крики во славу семьи Маурирта тотчас потонули в нем.

— Дары! Во славу Странника! Дары!

Гулуй резко повернулся и нашел своими темными, чернильными глазами Эрана и Тина.

— Поднимайтесь на террасу, — приказал он.

Эран без промедления пошел вверх. Тин замешкался, восхищенно разглядывая Гулуя.

— Сегодня состоялся великий поединок, дядя! — радостно вскричал он.

— Ты каждый раз повторяешь одно и то же, — усмехнулся Гулуй. — Давай, иди вперед.

Гед сделал племянника оруженосцем в восемь лет, и тот подавал большие надежды. Он оказался упорным и стойким. И бабка испытала зависть: года два назад пустяковый порез, полученный мальчиком в учебном поединке, внезапно загнил. Знахари и искатели долго пытались его лечить, но в итоге им пришлось отнять левую руку парня. Ее отрубили по локоть.

Придворные, стоявшие на террасе, приветствовали и поздравляли. Они оказались немногочисленны. Прямой и высокий, словно двуручный меч стоял Картайн Саддо, формальный лорд Убежища Тени. Рядом его жена Амитайна, ее некогда пышные волосы были коротко обрезаны и собраны в каре. Лорд Саддо, уже пожилой, возрастом лет на двадцать старше жены являлся ближайшим другом и сподвижником отца. Супруги уходили в Странствие, и они прицепили к одежде смертные знаки. Далее два брата Киоген, дядья лорда Желтого дома — Кин и Дифант, русоволосые погодки, характером и манерами похожие друг на друга. В цвете лет, веселые, склонные к любезностям, но достаточно вспыльчивые, чтобы полезть в драку. Они пришли с женами. За ними задумчиво разглядывал толпу второй человек среди искателей, лорд-искатель земли Хауренк, маленький, по виду вечно не высыпающийся, с ранними залысинами и умными зелеными глазами. В жилах искателя текла кровь Маурирта, его отец был бастардом Маугона Близнеца, короля, который правил до деда. И оба они в свое время поддерживали Сайдиона, дядю-еретика, но Хауренк вовремя признал ошибки и переметнулся обратно к истинной вере.

На террасе находилось и несколько мелких лордов Колыбели, торговцев и чинов: кто-то заведовал городскими воротами, кто-то чинил башни и стены, кто-то поставлял в столицу пшеницу и рис или управлял рынками, колодцами и водопроводами. Гулуй быстро приветил каждого, медленно закипая. Он оказывал им большую честь, но досада и гнев заполнили мысли: не пришел король-отец, не было видно всемогущего дяди Лойона, отсутствовал наследник Гед, а также его жена Гелиментра и остальные племянники.

Даже собственная семья не явилась в полном составе — на террасе лишь любимая Ланта вместе с дочерьми.

— Где Шан? — с глухой яростью спросил Гулуй о своем сыне.

— Он обещал прийти, — только и смогла вымолвить Ланта.

«Будет бит. А может и выпорот», — решил Гулуй, но поймав вопросительные взгляды придворных, взял себя в руки и прошел на небольшой выступ-трибуну, оформленный в виде легендарного пирса.

Простонародье давно жаждало его речи, ринувшись поближе, тесня стражу и разразившись новой порцией воплей и визгов.

— Благословенны древние Выжившие, спасшие наш народ от неминуемой гибели, — начал он заготовленной фразой. Говорить совсем не хотелось. Пусть провалятся они к Двуглавому! Гулуй набрал в грудь воздуха и заорал на пределе сил:

— И Странствующий Бог позволил мне пройти испытание! В честь победы у храма Выживших в час первого слова будет произведена раздача даров Странника славному народу Колыбели. Каждому взрослому мужчине... — Гулуй выдержал паузу и закончил: — А также по повелению милостивого короля Кайромона, каждой взрослой женщине.

Новшество подсказал дядя Лойон. Глашатаи принялись повторять усеченную речь, не смея добавить пропущенный текст. До первого слова времени оставалось курам на смех, и с площади брызнули бурные людские ручьи, потекшие на юго-восток — в направлении храма Выживших.

Гулуй копил дары половину месяца. Хотя часть рыбы подтухла, и ее пришлось засолить, полсотни бочонков оставались свежими. Раздача явно продлится до позднего вечера.

Иногда наблюдал за раздачами с верхнего яруса храма. Там возникало немало потешных драк, стычек и лужиц крови. Но сегодня настроение царило гнусное. Так и хотелось кому-нибудь вмазать или хотя бы опустошить кубок. Гулуй развернулся, переводя взгляд с лица на лицо. Через толпу к нему пробрался посыльный в одежде жнеца.

— Глава Выживших, — гонец отвесил низкий поклон. — Вам послание от Жнеца Правосудия. Гулуй отобрал депешу, развернул ее и прочитал:

«Дорогой племянник. Прости за отсутствие, но я знаю, ты неизменно одержишь победу. Однако кое-что произошло, и король призывает тебя на совет в час девы в зале Поруки».

Гулуй сделал жест одному из слуг, подозвав его, решив наконец-то утолить жажду. Лойон давно не приглашал на совет, похоже случилось что-то важное.

Глава 5. Старый Дворец

Зал Поруки располагался в самом сердце дворца, две небольшие ставни на окошках заперли на ночь, и запах горелого масла изрядно досаждал Лойону.

Шестнадцать кресел-кораблей в зале Поруки большей частью пустовали. Лойон смотрел на их глубокие ложа, думая о том, что и прославленные капитаны редко собирались в полном составе. Удалось настоять на секретности — в Королевский совет не пригласили ни главу Рыболовной Гильдии, ни главу Гильдии Знахарей, ни префекта, выборного чиновника, представляющего знатных людей Колыбели. Гелиментра не явилась, чтобы не затенять мужа-наследника. Кимирра, Иланна и Висар выполняли переговорную миссию на островах Цога, а от младшего поколения Маурирта толку было немного — Лойон никак не мог решить, кого из них допустить к управлению государством.

Китовые лампы навесили на каждом своде, а также на нескольких цепях прямо над столом. Они богато освещали чертог — вверху виднелись росписи, изображавшие облака и Странника, наблюдавшего за гибнущими людьми. Его величество король Кайромон Шестой тяжелой походкой вошел в зал, шумно втянул носом воздух, грузно опустился в громадное кресло-трон из золотого дерева тонка и оперся на его спинку в виде корабельных мачт. По давней привычке он снял корону Империи, хотя от потерянной империи не осталось следов. Корона, отлитая при Гахоне Втором, увенчивалась аквамаринами, сапфирами и топазами так густо, что серебряный обруч терялся в великолепии драгоценных камней. Брат положил корону на стол и вперил взгляд за левое плечо Лойона.

— Ты? — взревел он. — Ты зачем пришел сюда, малец?

Никто из советников сесть не успел. Первый Явитель Элирикон величаво молчал, будто находя объяснения ненужными в столь счастливое время. Лойон поспешно напомнил:

— Его зовут Рахо, ваше величество. Он личный слуга Первого Явителя и помогает почтенному Элирикону в его телесной немощи. Рахо служит храму с младенчества, он предан... а также нем. Он заседал с нами на прошлом совете.

Брат пошевелил губами под роскошной бородой, видимо что-то вспомнил. После сделал знак кистью, призывая советников сесть.

Жнец Правосудия Лойон Маурирта выждал время, пока упитанный служка безболезненно усадил Элирикона в кресло, и заговорил:

— Мой царственный брат! Позволь, прежде чем мы обсудим наши поразительные находки, уладить несколько срочных дел, требующих твоего внимания.

Король резко кивнул и буркнул неразборчивые слова.

— Жнецы, помогающие мне в землях Хисанн, доносят, что в предгорных районах спешно куют новое оружие, — начал Лойон. — Копья, мечи, доспехи. Второе посольство вернулось ни с чем. Лорд Эссад Хисанн игнорирует наши запросы и не выполняет договор по поставкам...

— Знаю, знаю, — перебил нетерпеливый король. Он яростно сверкнул глазами. — Я знаю, ты напоминал мне о... — больной брат запнулся и высказал иное. — Не одни Хисанн, но и другие вассалы распоясались, забери Двуглав их нечестивые сердца. Они испытывают милосердие бога. Но я не готов начать большую войну! — Кайромон повысил голос так, что его бас могла услышать половина дворца. — В преддверии столь великого дела! Я первый король, решивший уйти в Странствие со времен Маугона... эээ... Незаконного. Но этого лживого бастарда мои предки вынудили уплыть, я же встал на святой путь сам, чтобы по воле бога вернуть нас в Сияющую Империю. Странный незнакомец... Предметы из моря. Величайший знак! Славный знак... От нашего с вами бога!

Старец Элирикон вставил тихим елейным голосом:

— Никогда прежде мы не видели такого отчетливого благословения.

Кайромон запнулся и повторил, словно заводная игрушка.

— Никогда мы не видели отчетливого благословения, — он замолчал, перебирая губами — видно молясь про себя.

Лойон решил помочь королю и вернул ему нить разговора.

— С Хисанн нужно что-то делать.

— Я жалею, Лойон. Я не послушал тебя десять лет назад, — сказал король. — Нечестивый смутьян! Кстати, забыл, как его зовут? — спросил Кайромон, но не стал дожидаться ответа. — Он накалил для мятежа своего брата, и снова разжигает костер войны. Нужно было вычистить предателей под корень. Сейчас я встал на святой путь. Я получил знак от нашего с вами бога! Мерзкий демон, — ругнулся король, подавшись вперед и тронув брата за рукав. — Реши это, Лой, — приказал он. — Мне все равно, как ты поступишь. Главное, пусть проклятые северные пророки не беспокоят меня до весны.

Лойон наклонил голову в знак согласия, грива его волос покинула плечи, и пришлось убрать их от лица.

— Отец, я не сторонник новой войны с северянами, но, если они взбунтуются, знай, когда ты вступишь на берег Сияющей Империи, Скит Пророков будет лежать в руинах, — пообещал Гед, сидевший по правую руку короля, напротив Лойона.

Гед статный, как и его отец, большеголовый, с короткой бородой и мощными руками, кроме того, был более спокоен и осмотрителен. Его возраст перевалил за сорок. Лишь два старших сына статью и силой пошли в Кайромона.

— Я оставляю королевство в надежных руках, — провозгласил король. — В плавании я буду спокоен и согрет этим чувством.

Рассказывать о южной угрозе и буре, собирающейся в Спорных Землях, было бы делом нелепым. Лойон решил обсудить все позже — наедине с Гедом...

Кайромон отыскал взглядом двух лордов-искателей.

— Расскажите о найденном мореплавателе. О знаке нашего с вами бога! Еще раз, — потребовал он.

Ни Виауриг, ни Хауренк не успели открыть рот.

— Ваше величество, — Лойон решил не дожидаться, когда король вспомнит о ядовитом дереве. — Последний вопрос. Я предлагаю направить Главу Выживших к Сторожу болот и там надавить на тонка, заставить их передать дары, тем самым показав лорду Хакни, что столица о нем помнит.

Кайромон недовольно заворочался; король с трудом умещался в кресле, представляя разительный контраст с сухеньким Элириконом.

— Ладно. Гулуй, мне доложили о славном испытании. Достойный сын... Достойный! В отличие от Тайгона. Предавшего... Сбежавшего. Сбежавшего не только от меня, но и от нашего с вами бога. Бросившего отца на святом пути. Мне нужно ядовитое дерево! Для Странствия нам не хватает нескольких новых кораблей! — невпопад вскрикнул король. — Первый Явитель, как быстро вы построите их, если мой сын доставит вам древесину? — осведомился он.

— Веками мы строим корабли для Странствия, — начал мерно петь Элирикон. — Явители Странника работают при доброте светлого дня и во зле темной ночи. В тягучий зной или лютую бурю... Будучи молодым, и я строгал святое дерево... — задумавшись о прошедшем поведал он. — Во времена вашего отца... Да странствует он в вечном блаженстве по ветвям и корням Вселенского Древа. Создание ковчега, заслуживающего одобрения бога, требует чистоты и благостного труда. Я о том, что если подготовиться должным образом и провести священные обряды, то две декады будет достаточно для одного небольшого корабля. Да... Таков наш срок... — заключил он, когда король начал терять терпение.

Первый Явитель мог бы подсказать, что ядовитое дерево должно сохнуть хотя бы месяц-два, о чем Кайромон явно запамятовал. Лойон не верил в то, что Гулую удастся добыть ядовитое дерево в то время, когда у тонка царил раздор, и вновь вспыхнули войны. В кратком разговоре перед советом Лойон наказал племяннику найти любую древесину пригодную для верфи.

— Я возьму когорту постоянного легиона и две четверки Выживших, — подал голос Гулуй. — Тонка придется отдать мне свои деревья.

Гулуй жаждет отличиться. Как бы боком не вышло...

— Скажи тонка слово о договоре! — воскликнул король. — Скажи им, пусть отдают положенное, иначе я разорву договор Имени.

Огненная и стылая пасть Двуглава! Древний договор с тонка, который ныне забылся и превратился в пословицу. Когда шестнадцать кораблей Спасителя причалили к Атонкарису, материк кишел тонка. Несколько сотен человек не смогли бы выстоять против их неисчислимых орд. Однако тонка позволили людям жить, уступили земли, а кроме того согласились поставлять им припасы и ценное дерево. Но с одним позорным условием... Каждый Маурирта должен называть детей именами тонка. Гулуй, Гед, Ив, Иланна, Тайгон, Эран и Кимирра — все дети брата названы их именами.

Впрочем, при восшествии на престол имя можно было сменить. Как и при достижении пятидесяти лет. Четыре года назад Лойона звали тонкским именем Лой, он просто добавил к имени благозвучное окончание.

Странный договор... Люди крепли, и Маурирта неоднократно восставали против него. Начинались страшные и кровавые войны с тонка, получившие название Войн Камня. Последняя такая война закончилась пятьсот сорок три года назад и положила конец Мутной Эпохе. Король Сихантасар Древний в очередной раз подтвердил действие договора. И где-то здесь в его Старом дворце находился закрытый зал, а в нем стояла мраморная стела, содержащая двести женских и двести мужских имен.

Теперь это имело мало значения. Маурирта привыкли... Короткие имена тонка казались им удобнее старых титулов Сияющей Империи, а многие принцы и принцессы даже в пятьдесят лет оставляли свои имена.

Гед возразил первым.

— Отец, я думаю нам не следует будоражить тонка перед Странствием. Они могут затянуть решение важных дел. Позволь мне разобраться позднее, — попросил он.

— В старые времена болота и земли тонка объединялись властью Мглистого бога, — поддержал принца Хауренк. — Эээ... — лорд-искатель земли осторожно подбирал слова. — Ваше величество! В наш век этот клан сильно ослаб, и я боюсь, другие кланы не станут исполнять обязательства договора.

— Мглистые тонка находятся в глубине болот. Возможно дары перехватили их враги, — предположил Лойон.

Гулуй резко вскочил и посмотрел прямо в глаза королю. Племянник более остальных внуков походил на своего деда — такой же узкий нос с горбинкой, знакомый Лойону яростный взгляд темных глаз.

— Я разузнаю о договоре. И о пропавших дарах! — пылко заявил он.

— Ладно, — поморщился Кайромон. — И хватит о ерунде. Мы собрались обсудить божий знак. Виауриг, говори мне, что ты узнал о чудесных вещах?

Племянник уселся обратно, и Жнец Правосудия одобрительно кивнул ему. Пора поболтать о находках Гоната и Улу.

Лорд-искатель моря, седой мужчина, сухопарый, с собранными как у многих искателей в конский хвост волосами, спокойный и учтивый, встал, собираясь отвечать, но старец Элирикон некстати застонал и подал Рахо знак помочь ему. Мальчик мягко повернул Элирикона в кресле, подкладывая под тело маленькие расписные подушки. Потом тенью встал за спиной явителя, потупив взор.

— Ваше Величество! Как вы пожелали, я напомню обстоятельства дела. Младший член Рыболовной Гильдии Гонат, его родственник Тургуд и некий тонка по имени Улу отправились рыбачить в океан. — Виауриг в точности повторял ту речь, которую дважды говорил королю. — Во время шторма Тургуда смыло в океан, а лодку Гоната отнесло к Запретной Скале, и на ней они обнаружили труп неизвестного человека.

Гулуй удивленно взметнул вверх длинные, иссиня-черные, будто пронзающие виски брови. Среди присутствующих лишь он впервые узнал о трупе.

— Гонат уверяет, он отправил тонка в одиночку обыскать труп...

— Возмутительное осквернение, — брезгливо промямлил Элирикон. — Нечестивое существо вступило на место, откуда указал нам путь Элирикон Спаситель.

Это, конечно, совершенно не так. При допросах и рыбак, и тонка признались, что оба вступили на скалу. Ну, радовать явителя он не будет.

Лойон покосился на соседа, со вздохом заметил:

— Запрет касается человека. Как сказано в «Восхищении Бога»? «Мальчики и девочки, дети крови и ни один человек кроме...» Вы не признали тонка за людей, Первый Явитель? — придав каплю язвительности, спросил он.

Жрец дернул головой, словно от боли, явно показывая, что он думает о таких вывертах.

— Случилась воля Странствующего! — торжественно объявил король. — Он спас нас и привел флот Империи к землям тонка, а теперь вновь использовал их. Святой путь открыт.

Виауриг дождался затишья и продолжил:

— Милостью богов рыбак не утонул на обратном пути и привез нам следующие вещи: перстень из неизвестного металла, очень искусной работы — в виде переплетающихся линий или змей; бронзовую трубку с завинчивающейся крышкой, внутри которой находился свиток из странной, чрезвычайно легкой белой ткани с письменами на нем; короткий меч с лезвием темно-синего цвета — на его сталь не действует обнимающий камень; сапог из толстой кожи, — говоря, искатель моря выкладывал предметы на стол.

— С сапогом мы определились — он сделан из кожи речного крока, ваше величество, — пояснил Хауренк.

— Я знаю этих зверей. — Король качнулся в кресле, его громадная тень заплясала по стенам чертога. — Злобные твари... Лорд Алавиго стравливал их, когда я гостил на севере много лет назад, — он потянулся к столу, сгреб ладонью свиток и уставился на неизвестные письмена. — Вот только, не помню, чем я там занимался?

— Договаривались о свадьбе Кимирры, ваше величество, — Лойон улыбнулся брату.

— О да! Верно. Но мне не до моего беспутного сына, — король мельком взглянул на Лойона и задал следующий вопрос искателям. Произнес его с нарастающим гневом:

— И вы будете утверждать, что погибший человек приплыл на скалу оттуда?

— Нет, нет, ваше величество, — без промедления ответил Виауриг. — Изучив письмо, мы установили, его язык совершенно не похож на языки Атонкариса. Он отличается и от алфавита фаалаату, и от южных наречий, и даже от цоканья тонка, если бы они где-то научились писать на нем.

— Вдобавок мы сравнили письмо с древними текстами времен империи. Оно не имеет сходства с языком Ниа или несколькими неизвестными документами, оставшихся у нас с той далекой эпохи, — досказал за собрата Хауренк.

— Что здесь написано? Говорите! И расскажите, какая беда произошла с божьим посланцем? — потребовал ответа король, встряхнув письмо над столом.

— Осторожнее. Боюсь, эта ткань не столь крепка, как пергамент, — предупредил его Лойон.

— Вряд ли мы узнаем, — признался Виауриг без должного старания в голосе. — Без образца или другой зацепки разобраться в чужом языке нельзя.

— А нужно ли копаться в свитке? — негромко молвил Элирикон будто в гулкую пустоту своего храма. — Явлен знак нашего бога. Его нужно доставить в храм, присоединить к святым книгам. Как и остальные предметы. Я уверен, коль Странник захочет, он непременно разъяснит нам.

Гед вынул странный меч из ножен, повертел в руках.

— Он очень хорошо сбалансирован. Стали с таким синим отливом я никогда не видел. Хочешь взглянуть поближе, братец?

Наследник наигрался с мечом и протянул его через стол.

Гулуй принял меч с видимым нетерпением. Он прикоснулся пальцем к кончику меча и одернул его.

— Остер! — воскликнул он. — Меч очень короткий и странной формы.

— Я уверен, эти предметы из внешних земель, — заключил Виауриг, привлекая громким заявлением всеобщее внимание.

— Да! — в волнении подтвердил Кайромон. — Вы должны прочитать письмо, — все-таки повелел он. — Возможно, оно от нашего с вами бога! И... — Кайромон застыл, мигая глазами. — ...А, вот что я хочу. Я хочу объявить народу о дарах Странника. Узрев их, каждый набожный человек захочет отплыть со мной.

Идея так себе... Некоторые короли, пытаясь собрать в плавание достаточно народа, заявляли о прибывших кораблях из далекого мира, появлении посланцев Странствующего или жителей Сияющей Империи, а также прочих чудесах. Для короля-строителя Гахона Хвастливого такое вранье закончилось бунтом и гибелью, а волнения и мятежи в столице обрушили королевство в Сорокалетие Войн.

Лойон, не мешкая, возразил королю.

— Стоит ли делать это, брат? — спросил он. — Чернь ничего не знает о мечах и языках. Ее легко воспламенить, но трудно успокоить. Если и объявлять о незнакомце, то поближе к отплытию кораблей.

— К праведному дню, заповедному велением бога... — поправил жнеца Первый Явитель.

— Заповедному велением бога... — с чувством повторил Кайромон.

Повисла благочестивая тишина, озаряемая колебаниями пламени, которую прервал Гулуй.

— А где труп? — полюбопытствовал он.

— Гонат не мог вступить на скалу, а тонка оказался слишком слаб, чтобы в одиночку перетянуть человека в лодку. Они оставили труп на скале, — объяснил ему Лойон.

Довольно долго допрашивал эту парочку. На самом деле тонка винил в том рыбака; сам-то он был не против перетащить труп, с целью обглодать его и утолить голод. Лойон узнал обо всем, как только Кани, жнец-помощник легонько стегнул Улу кнутом. Гонат же клялся, что побоялся утонуть с трупом в ветхой лодке, а следом признался, что не захотел переносить зловонный запах в обратном плавании. Король запретил пытать счастливца, но от одних угроз этот простоватый мужлан выложил все.

Но признания узников, да и контрабанда трав, не являлись предметом королевского внимания. Лойон привык не докучать брату разной мелочью.

— И что дальше? Он по-прежнему там? — усомнился Гулуй

— Когда «Вечный поиск», на котором я отправился лично, приплыл к скале, труп уже смыло в океан, — рассказал Виауриг. — Мы нашли в расселине на скале лишь ножны. От этого меча, — указал он. Искатель исподлобья посмотрел на Элирикона через стол. — Нам пришлось изрядно потрудиться, когда мы подбирали их, не прикасаясь к скале.

— Пусть божий человек вечно странствует по вселенским угодьям, — вставил явитель пожелание неизвестному.

— Что с ним произошло? — опять встрепенулся Кайромон своим басом. — Я хочу знать: какая беда случилась с этим отважным странником?

— Вероятно их корабль разбился о скалу, ваше величество, — немедля ответил Виауриг. — На ней много крови... Возможно у него имелись спутники, которых взяло море.

Лойон немного подумал о том, как этот человек оказался посреди океана.

— Однако вы не нашли ни того, ни другого. Ни обломков, ни тел...

— Они могли пребывать на скале долго, — пожал плечами искатель моря. — Богиня наслала сильнейший шторм, и она плакала в те декады. Рыбак рассказал нам, что человек был очень худ, и он лечил сломанную ногу, хоть и не преуспел в лечении.

— А если его высадили с корабля? — предположил Гед. — По описанию одежды и предметам можно решить, что незнакомец явно являлся лордом. А если его люди взбунтовались и выбросили капитана за борт?

Король вновь оживился: ткнул пальцем в темноту у дальней стены чертога.

— Корабль. Впервые за тысячи лет он приплыл к берегам материка. Долгожданный знак от нашего с вами бога! Найдите мне проклятый корабль, — настойчиво приказал он.

— Постараюсь, — успокоил брата Лойон. — Я разослал моим людям указание сообщать о необычных вещах, найденных в Атонкарисе, — привычно солгал жнец. — Правда поиски потребуют времени... — Он потрогал свой похожий на птичий клюв нос и уточнил:

— Ваше величество, а что мне делать с пленниками?

— Пленниками? Откуда пленники? Ты забыл, Лой, в моем королевстве много лет властвует мир.

— Тонка и рыбаком. Искатели передали их мне, и сейчас они томятся в Обители Правосудия.

— А... Ага... Которые нашли дары? Ну, конечно... С тонка поступай по своему усмотрению. А рыбака освободи, негоже тебе держать в неволе избранного человека. И награди его, награди, — Кайромон на миг задумался, затем добавил:

— Да, и вот еще что... Скажи рыбаку, я беру его в Странствие. Я думаю, он талисман, посланный мне Странствующим Богом.

Лойон усмехнулся внутри. Королевская милость. Может и верная... Этот Гонат... Благочестием и рвением он напоминал брата.

Король медленно приподнялся.

— Я всегда знал, что отмечен Странствующим. Я не желал короны, а только исполнения долга. Хотел уплыть сразу после кончины отца. Но мой брат Сайдион возвел хулу на бога, и мы сообща наставили его на святой путь. Он отплыл с флотом в Странствие шестнадцать лет назад, а мне пришлось занять трон вместо него. Сегодня святые дары убедили меня в правоте того трудного выбора. Дары от нашего с вами бога. — Кайромон перевел дух и внезапно предложил. — Не убоимся мы ночи и козней Безжалостной Госпожи! Покажем богине, как мы верны ее изгнанному мужу. Пойдемте со мной в Малый храм Сихантасара, помолимся и поразмышляем о том, что случилось.

Первый Явитель Элирикон кивал на протяжении пафосной речи. Он с трудом встал с кресла последним. Искатели, переглянувшись, не посмели возражать королю. Гед тоже послушно согласился:

— Помолимся отец.

Лойон, конечно, не собирался провести несколько часов в бессмысленном бдении, которое застало его врасплох.

— Ваше величество, — мягко обратился он. — На карьерах произошли убийства, тревожные слухи поступают с пустошей, и о многом я не успел доложить вам. Позвольте мне поддержать вас в следующий раз, а пока заняться неотложными делами во благо престола и грядущего Странствия.

Кайромон неохотно махнул рукой.

— Ступай, Лой, — проворчал он.

Примеру дяди последовал Гулуй.

— Отец, я хотел выехать из города утром, после кончины Госпожи.

— Нет уж! — Король яростно сверкнул глазами. — Поедешь позднее. Ты мой сын, и воздашь должное своему отцу и милостивому богу.

В час позднего вечера, когда Безжалостная предавалась оргиям перед небесной коронацией и восхождением на звездный трон, Лойон вышел из Старого Дворца. На сей раз не солгал брату — возвращаться домой ничуть не хотелось. Сегодня Марния принимала подруг, и раньше полуночи их встречи редко заканчивались. В отношениях с женой давно царил разлад: несколько месяцев назад погиб ее молодой любовник, и Лойону даже приходилось жалеть о смерти наглеца.

Снаружи встретили жнецы личной охраны в таких же длинных узких балахонах, но с короткими стальными топориками на поясе. Факелы они не зажигали — Лойон не любил привлекать чужие взгляды. Да и внутри Дворцового Квартала ходить спокойнее: его стены высоки, хотя ворота и защитные решетки в многочисленных арках никто не навесил, поэтому охранная когорта стерегла входы в него ночью и днем, а также патрулировала улицы. Разрушенные после давних восстаний стены долго не удосуживались отстроить заново, пока нужную работу не проделал отец. По мнению Лойона самое полезное деяние за его долгое правление. Впрочем, за время быстрого перехода к обители не опасностей, ни патрулей они не встретили.

Обитель Правосудия была одним из первых зданий Верной Эпохи. Приземистое неброское строение в угоду простому люду. Обитель отстроили короли-узурпаторы во время тридцати лет языческого правления в первом веке. Намереваясь судить быстро и справедливо, они заложили в обители четыре входа — три из них замурованы ныне. Входы вели к залам малых судов, а оттуда лестницы поднимались на второй этаж, где в овальном зале Жнец Правосудия мог пересматривать вынесенные решения. Из Летописи Обители не вымарали народные суждения о судьях-язычниках, но мало кто знал о том, что под землей Лаунарадо заложили многочисленные казематы и камеры для своих врагов.

Скорые суды не помогли лордам юга, их самих в итоге судили здесь же, вынуждая принять вассалитет. Эпизод был ни началом, ни концом давней вражды домов Маурирта и Лаунарадо — даже Лойон не вспомнил бы, с чего она начиналась.

Отряд вступил на Правдивую Площадь и прошествовал мимо скульптуры жнеца, размахнувшегося серпом и готового пожать жатву. Колоски перед его ногами размером с человеческий рост олицетворяли истцов и просителей. Каждое зерно колоска имело непохожий на соседей лик. Перед правосудием все равны, и лица сделали разными от уродливых нищих до знатных лордов и прекрасных дев, но в ночи точно не увидишь. Истинный жнец должен срубить виновные колоски, а невиновным дать разнести семя. Окруженный заботами Лойон лишь изредка думал об этом.

В обители он прошел сразу вниз, в полуподвалы первого этажа, освещенные редкими свечами — к себе на допросный ярус. Весть о его приходе разнеслась по зданию, и Кани тотчас прибежал в кабинет.

— Сатилл здесь? — осведомился Лойон.

— Серп просила извинить, она задержалась в городе, обследовала место убийства, а потом отбыла на встречу с городским префектом, — ответил помощник отроду двадцати лет, худощавый, но хлипкий обманчиво, с редкой порослью щетины на скулах.

Не видел дочь со вчерашнего дня, и, конечно, ее присутствия не хватало.

— С каких пор Сатилл сама изучает место преступления? — Лойон закатал широкие рукава балахона к локтям, поскольку любил освободить руки. — У нас разве мало расследователей?

— Убийство жестокое, ваше правосудие, — доложил Кани. — Девушка, дочь ремесленника, найдена утром. Кто-то вонзил в ее лоно железный прут, смял внутренности, проткнул тело до горла и вытащил прут через рот. Жертва была очень молода и девственна.

— Сдохни сто раз мерзкий ублюдок в пасти Двуглава! — выругался Лойон. — Есть еще срочные дела?

— Нет, милорд. Я лишь заплатил крикунам с площади Фанатика. Не хотел, чтобы они толпились тут, ожидая награду.

— Правильно. Ладно Кани, приведи этого моряка Гоната, а после него доставишь тонка.

В комнате находились два стола: один дубовый, старый был велик, за ним Лойон обычно сидел, обсуждая дела со жнецами, изучая пергаменты и выписывая приказы; второй, скорее столик из желтой бронзы, вылили целиком в плавильнях по его заказу заодно с двумя табуретами и прибили гвоздями к полу. Второй столик так мал, что с трудом уместил бы несколько кубков. За него жнецы-стражники и усадили рыбака.

Лойон медленно подошел, сел напротив, поставив локти на столик, словно собираясь как богомол схватить узника за голову. Гонат подслеповато жмурился на светильники, рожа его измазалась грязью, как и всклокоченная, тронутая сединой каштановая борода. Однако его не били, то есть выглядел он сносно.

— Ты совершил немало преступлений, — начал Лойон разговор. — Во-первых, не доложил в обитель о дурных делах своего племянника. — Он стал загибать пальцы на правой руке.

— Я не знал...

— Молчать, — приглушенно прошипел Лойон. Знал по опыту, что его шепот пугал сильнее, чем крик. — Во-вторых, нарушил запрет и ступил на скалу; в-третьих, не привез труп мореплавателя, труп бы нам очень пригодился; в-четвертых, хотел скрыть контрабанду и торговать ею. Видишь, сколь велики твои беды?

— Господин, пощадите, помилуйте... — замычал рыбак.

Видно изрядно напугал бедолагу.

— Я милостив, не меньше, чем наш король. Я заступился за тебя перед Первым Явителем Бирюзового Храма, — Лойон откинулся назад и положил ладони на ляжки. — И я справедлив. Ты пришел к нам, не утаив вещи... — Лойон помедлил... — этого южного лорда. В каком из колосков больше вины, а в каком меньше? Мне трудно понять. Но я пойму, если ты будешь служить и служить будешь верно.

Рыбак сполз на пол, походя на обреченного пред дубинкой охотника тюленя.

— Я послужу, послужу, господин. Сделаю, все что захотите! — запричитал он, кланяясь и пригибаясь щекой к полу.

— Сядь, — приказал Лойон.

— Не вздумай трепать о найденном человеке. Дело королевское. — Если рыбак и проболтается кому, в чем жнец очень сомневался, пусть болтает о южном лорде. — Я отпускаю тебя, но контрабандную траву попробуешь сбыть, ибо нужно вывести меня на покупателей, — продолжал Лойон. — Жди дома, Кани вскоре придет и скажет, что делать.

— Спасибо, господин, — Гонат закивал, моргая и слезливо щурясь. Рожа у него самая обычная.

— Я заступился за простолюдина, хотя редко заступаюсь за лордов. Поэтому король простил тебя и оказал великую честь. Он берет такого преступника как ты, с собой в Странствие, — огорошил рыбака Лойон Маурирта. — Ты рад, что в числе многих достойных праведников исполнишь завет Странствующего Бога?

— Бог заповедал плавать, искать и... и... — рыбак явно забыл мудреное слово.

— Сияющую Империю. И различные другие земли.

— Да, господин. Я предан богу!

— Ну и отлично. — Лойон вернулся к дубовому столу, достал из нижнего ящика мешочек небольшого размера. — Подарок от меня. Награда, за сделанное для твоей семьи.

— Спасибо, ваше правосудие. Спасибо, ваше правосудие. Спасибо, ваше...

— В первый день нового года явители возьмут тебя в Бирюзовый Храм, — прервал поток благодарствий Лойон. — До той поры послужишь мне. Ступай! Мой человек проводит до дома.

Улу усадили за тот же столик через некоторое время.

— Послушай, Улу Одноухий, — доверительно заговорил Лойон, возвышаясь над ним. — Правда ли, что вы, тонка, любите поедать собратьев живыми, отрезая от тела кусочек за кусочком?

У тонка глаза на лоб вылезли.

— Дикие! Они любят. А Улу не таков, — процокал он жалобно.

— Я тебе верю, — сказал Лойон. — И поэтому я хочу, чтобы мы стали друзьями.

— Да. Повелитель. Я твой раб. Друг!

Лойон чуть не рассмеялся, так не называли даже короля.

— Называй меня, милорд, господин или ваше правосудие, — указал он. — В общем, как там говорится, давай Улу, заключим союз тонка с человеком.

— Заключим. Союз! — обрадовался Улу, недоверчиво косясь снизу-вверх.

— Ты будешь выполнять мои поручения, а я заботится о тебе, — предложил форму союза Лойон.

— Да. Повел... Господин! Заключим союз. Тонка с человеком, — торопливо прострекотал Улу.

— Отлично.

— Господин. Притроньтесь к камню. В груди, — попросил Улу, робко привстав.

— Ты про сердце? — тонка несколько нагл и не чувствует положенного места. — Обойдемся без формальностей, — отрезал Лойон. — Где ты говоришь спрятал контрабанду?

— В хибаре. Тут. На Болотах.

Болота вокруг Колыбели осушили до конца Мутной Эпохи. На веку Лойона так называли предместный район, где приютились в основном тонка.

— Пойдешь за ними прямо сейчас. С моим жнецом. Траву отнесешь Гонату, чтобы он поджидал тех, кто за ней придет, — велел Лойон, начиная чувствовать усталость.

— Увидят. Жнеца, — осмелился возразить Улу.

— Молодец, — усмехнулся Лойон. — Не волнуйся, жнец будет одет по-простому.

Улу понимающе закивал.

— Но контрабанда меня мало заботит, лучше я поручу своему новому союзнику более важное дело, — Лойон Маурирта любил говорить со своими осведомителями на равных, хоть они, в основном, дурачье дурачьем. Он отошел и опустился в кресло за большим столом. — После посещения Гоната жнец сопроводит тебя в Храм Выживших. Я отправляю тебя поближе к дому, в земли, граничащие с домом Хакни. В качестве проводника у моего племянника. Бывал там?

— Конечно. А мне надо... Я тут... Мне...

— Там есть дерево? — спросил Лойон, прервав его неразборчивое бормотание. — Деревья тонка?

— Было, ваше величество, — очнулся Улу. — Шесть лет. Назад.

Немалый срок... Лойон потянулся к звонку, собираясь позвать стражу.

— Милорд, — заискивающе цокнул Улу. — Гонат обещал. Награду!

Нахальная бестия.

— Ах да, — будто вспомнил Лойон. — Я отдал награду твоему дружку. Возьми у него. Но если ты поможешь мне и найдешь древесину, награда будет много больше, — пообещал он.

Вошла стража, и когда тонка стоял в дверях, Лойон сказал ему последнее слово:

— Но остерегайся нарушить наш союз, знай, Улу, одноухого тонка найти легче, чем двуухого.

Улу важно склонил голову, будто сам уродился лордом. Но Лойон не обольщался, вести дела с тонка пробовал не только он, но и его предшественники. Чаще всего такая вербовка ничем не заканчивалась — тонка просто пропадали в своих болотах.

Лойон снова вызвал Кани и наказал ему обеспечить путешествие Улу за стены и обратно. Затем спросил:

— Что нового по убийствам в карьерах?

— Клещи. Я уверен, милорд. Мы обнаружили маски, похожие на маски колдуна, но они просто обман. У одного трупа разорвано горло и выпита кровь, а его раны нанесены широким топором.

— Кровавое Пойло?

— Он самый. Появился после затишья.

— Пять стражников убито. Кани, нажили мы позор для жнецов. Разгильдяи! Оказывается, кандалы нынче узники не таскают. Вы нашли виновных?

— Да, милорд. Сатилл определила четырех человек. Выписала по двадцать плетей и лишение жалования за полгода.

Настроение ни в одну адскую пасть. Лойон выдохнул с хрипом, скривился.

— Наказания удвоить, — поправил он мягкосердечную дочь. — Количество виновных тоже. Вы разузнали подробности насчет освобожденного камнетеса?

— Немного, — виновато сказал Кани. — Полукровка. Конный дозор легиона недавно схватил его, когда он пробирался к городу. Вел себя дерзко, назвался Хордо. За наглость его даже не стали судить, а сдали прямиком на карьеры.

— Ищите дальше. Нападение произошло неспроста, и я чувствую на карьерах измену. Определите круг подозреваемых, тех кто знал о гибели рудокопов.

Лойон на миг застыл в нерешительности. Пообещал королю решить проблему Хисанн, но нелегко встать на путь, с которого не сойти обратно.

«Делай, что замыслил и гори оно огнем в раскаленной пасти!» — приказал себе.

— Садись ближе, — пригласил он помощника к столу.

Кани поклонился, поднялся на возвышение, сел в кресло напротив.

— Вызови колдуна на встречу. Вызови поскорее, — раздельно выговаривая слова, сказал Лойон Маурирта. — В темный час... Скажем, в час второй казни... Найди новое неприметное место.

— Хорошо, милорд.

— И помни, Кани. Никто, в том числе и Серп Правосудия, не должен узнать об этой встрече.

Глава 6. Рыбный район

Гонат возвращался домой вдоль моря, верно рассудив, что шататься по кривым улочкам с мешком меди за пазухой дело квелое. Прислуга Госпожи скрывалась за облачными стенами, ее ночной глаз не светил — Неумолимая пребывала сегодня в самом худшем настроении. Темень в часы казней окутала Колыбель так, что рыбак еле видел свои колени, но не дрянные сапоги. Поначалу Гонат боялся заплутать в незнакомой части города и потому незаметно помолился. Очень вовремя, Бок, жнец, данный ему скорее в охранники, едва ли в проводники, вывел его из Дворцового квартала, а затем они спустились к гавани через кварталы Садов.

То ли Гонат отвык от улицы, то ли за время его заключения вправду стало холоднее — в любом случае с моря задувал пронзающий ветер. Ночные бродяги изредка попадались по дороге; мелькали их серые тени, слышался говор. Гонат благодарил бога, ведь жнец телом плотный, как и он, но ростом на голову выше шел рядом.

Все могло приключиться... В правление Богини по улицам рыскали ее слуги: лихие бандиты, убийцы, демоны да разные уродливые химеры, которых Двуглав, храпя, выплевывал в мир. Добрые люди в плохое время спали или в крайнем случае возносили мольбы, дабы пережить ночь. Бок переоделся рыбаком, хотя куртку надел подлиннее — под ней он прятал короткий топор. Гонату хотелось думать: Жнец Правосудия, приставив охрану, оценил его.

О Лойоне, допросах и Обители Гонат вспоминал с дрожью, леденящей нутро. Затхлая маленькая камера, где его держали, оказалась намного хуже собственной лачуги. Так-то подозревал, их непременно будут допрашивать — они с Улу пять дней трудного обратного плавания обсуждали предстоящее, растолковали друг дружке, чего и как говорить.

Вот только Гонат просчитался: в тюрьме продержали несколько дней, нудно мучили вопросами, причем одними и теми же. Иногда допрашивал сам Лойон, часто Кани, а иногда коротко стриженая женщина, внебрачная дочь Лойона. Жнецы приносили в камеру орудия пыток — от вида демонического железа зашевелились волосы в паху и по всей спине. Еще два раза Лойон Маурирта поил ячменной настойкой, и настолько крепкой, что Гонат обжигал горло. Наутро, просыпаясь в беспамятстве, долго соображал не сболтнул ли лишнего про монету, трясся всем телом, благо потом понимал, что все обошлось.

Когда брат короля вызвал Гоната, усадил напротив и начал перечислять вины, он решил: наступил его смертный час. Почувствовал себя куском мяса, который собрался не торопясь, со знанием дела раздирать гриф. Грозное лицо жнеца, с крупным носом, глубокими морщинами, немигающими темными глазами и гривой таких же волос, рассыпавшейся по плечам, будет теперь преследовать вечно. Поскорей бы добраться домой, поскорей бы увидеть Лиму и немного успокоиться.

Гонат шестым чувством понял: Торговый Порт они миновали и попросил Бока.

— Надо бы нам держаться ближе к морю. Мне нужно сосчитать молы.

Отседова начинался Рыбный район, простирающийся до самой городской стены на севере и граничащий с Глухими Кварталами, ежели податься к западу. Гонат родился и вырос в нем. Часть города, прилегающая к Улитке, располагалась ниже остальных районов, посему, дабы ее не затапливало во время штормов, здесь соорудили большие откосные молы. В детстве часто рыбачил с камней, дразня стражу гавани. Очень нравилось выйти спозаранку с удочками и принести пару рыбешек на завтрак. Жаль проскочили те счастливые годы, и улова в заливе уже не сыскать.

В темноте молы отличались от накатывающихся на берег волн неподвижными холмиками глыб да ребрами плит, которые приволокли с карьеров. Гонат не помнил, давно ли бродил по Колыбели ночью, авось и не случалось такого малого греха, однако ноги вели его безошибочно. Он прошагал где-то треть мили, и не дойдя до Рыбного Порта, где швартовалась его хранимая богом лодка, вновь повернул в город.

— Улица Восьмого Мола, — сообщил он жнецу.

Почти дома... Идти приходилось осторожнее. Знакомая улица тянулась вглубь района узкой петляющей змеей, ее сливные желоба переполнялись грязью, золой и мусором, местами были забиты нечистотами; часто путники натыкались на ямы и колдобины от вывернутых булыжников, некогда составлявших мостовую. Бесчисленные хибары стояли вкривь и вкось, углы их глиняных стен впивались в улицу, будто те же молы, покоряющие море. В таких закоулках, во тьме, можно легко споткнуться и разбить себе голову.

Бок тихо, беззлобно ругался, пеняя попутчику за его вонючий район и выпавшую жнецу ночную прогулку. Ранее по дороге Бок молчал, Гонат молчал тоже, опасаясь по дурости сболтнуть лишнего; удивительно, но брань жнеца воспринял чуть ли не с облегчением. Наконец определил родной переулок Флотского Рыбака, переименованного каким-то давним шутником в Плотский, повернул в него, обошел три-четыре дома, чуть не убившись о каменный жернов, принадлежащий всему переулку, и вышел прямо к собственной двери.

Жнец не дал постучать в нее, требовательно потянул за рукав.

— Мне снова придется по вашим помойкам пробираться, — пожаловался он. — Не знаю, какие у вас дела с его правосудием, но думаю, хороший человек, вроде меня, тебе бы пригодился.

Гонат на миг замер, потом догадался в чем тут дело — сунул ладонь в мешок с медяками. Там нащупал несколько мелких монет, постаравшись, чтобы их поместилось в пятерне меньше десятка.

— Возьми, да вознаградит тебя и Странствующий Бог за благое дело.

— Бывай, — коротко промычал Бок. Видно он посчитал подношение приемлемым. Жнец развернулся и стал пробираться назад сквозь мглу.

Гонат негромко постучал в дверь. Быстро послышался шорох, как и все люди в трущобах жена спала чутко.

— Лима, это я, — подсказал Гонат, не желая ее тревожить.

Только вошел, запер дверь на засовы, и Лима обняла его, прильнув к широкой груди.

— Я думала, ты не вернешься, — прошептала она. — Они приходили сюда, что-то искали, нашли твой тайник, весь дом перевернули.

Гонат на ощупь двинулся внутрь, присел на каменное ложе, застланное тонким матрасом из соломы и шерсти.

— Все хорошо, Лима. Странник меня защитил. Но, чего-то холодно дома, разожги лучше печь, — попросил он.

Дом у него стоял получше многих, частью из камня, аж из двух комнатенок. Но освещать его было нечем — дорогое масло закончилось за декаду до памятной рыбалки. Зато черного камня они запасли в достатке, тот продавался дешево на Ямочном рынке, правда, и таскать его приходилось оттуда: с пыльных карьеров, расположенных на юге, сразу за городской стеной.

— Трута для розжига мало, — возразила Лима, усаживаясь рядом. — И купить его денег нет.

Гонат положил драгоценный мешок ей на колени.

— Вот! Королевская награда, — обрадовал он жену.

Лима ахнула.

— От самого короля? Быть не может! Да сколько ж тута?

Немного подумал и не стал говорить про Жнеца Правосудия, ибо им частенько пугали детей. Просто ответил:

— Я и хочу пересчитать. Но боюсь сбиться в темноте.

Гонат считать умел, по крайней мере до пятисот. Научился числам с юности: известная заумь понадобилась ему для учета мелкой рыбешки.

— На месяц, пожалуй, хватит, — успокоил он.

Она захлопотала: разыскала огниво, подбросила в печь мелкого камня, высекла искры. Ее знакомые глаза показались в бликах огня.

— Будешь есть рыбную похлебку? — спросила Лима. — Правда, она малость прокисла.

— Да. — Гонат вдруг осознал, насколько сильно изнемог и насколько голоден.

— Тогда добавлю в нее вяленой тыквы.

Тыкву приносил Тургуд. Он покупал ее на Круглом рынке и хотел запечь с рыбой. Казалось, это случилось давным-давно...

Пока варево грелось, Гонат высыпал монеты на старый расшатанный топчан, стоящий у ложа. Со второй попытки, в слабом зареве камина, пересчитал их. Попались три десятигрошевые монеты покрупнее, несколько штук пятигрошевых, а остальные самые малые медяки. На таком медяке и при свете Ока рисунок не различить.

— Почти триста, — сказал он.

— Хорошо! Может получиться купить тебе поношенную обувь, и мне что-нибудь купить.

Гонат отсчитал Лиме сотню, остальные монеты сгреб в мешок и спрятал под камнем в тайнике, а затем принялся за еду, взахлеб черпая из чашки. Несмотря на отсутствие рыбы и даже рыбьих голов, предусмотрительно съеденных Лимой, похлебка оказалось неимоверно вкусной. В ней плавал ячмень, попадались морковь и лук, а к зубам липла тыква.

— Мне жаль твоего племянника, — проронила Лима. — Он был хорошим человеком.

Жена постоянно ругала Тургуда, запрещала ему ходить к ним, и к их сыновьям — его двоюродным братьям. Теперь не важно...

Гонат погладил ее по голове. Тридцать лет они прожили вместе.

— Услада Страннику! Услада Тургуду! Пусть странствует он вечно в веселье и радости по всему Вселенскому Древу.

—...по всему Вселенскому Древу. — подхватила Лима короткую отходную молитву.

После еды Гонат разомлел, и они сразу улеглись спать. Прошло полночи, негоже пребывать среди слуг Госпожи.

Лима не удержалась, спросила в кровати:

— Так что ты сделал для короля? — со жгучим любопытством проворковала она.

Доселе ничего не скрывал от Лимы. Но сейчас... Впутывать ее в это страшное дело? Нет... Может Улу пытают в застенках, и если он проговорится, то за Гонатом придут, и карьерами за присвоение золота он не отделается. И о Странствии пока не посмеет сказать. Великая честь уходить в океан вместе с королем Кайромоном. Исполнение завета, великого долга перед богом. И нежданное горе для близких... Зачем будоражить Лиму раньше времени? Она останется на берегу. В плавание брали разных людей, брали женщин — все равны пред Странником, но в экипажи редко отбирали неопытных, слабых паломников или моряков возраста Лимы. Скоро они с женой расстанутся навсегда.

Гонат подложил локоть под голову, другой рукой подтянул одеяло. Угли в камине раскалились во всю силу, потрескивая в тишине дома, и над ними алым столбиком высился огонек.

— Не могу сказать. Приказ короля, — повинился он уже будучи полусонным. — Расскажу поближе к весне.

«Перед уходом в Бирюзовый храм, не раньше», — твердо решил про себя. «А после обеспечу Лиму, сыновей и внучек».

Мысли плавали туго — уж очень хотелось спать. Но последняя мысль воткнула занозу предательства: «А ежели Бок, зная о награде, подошлет к дому воров?»

Гонат так вымотался, и показалось, что пронесся едва ли миг. Очнулся от настойчивого постукивания. Черные камни истощились, под тонким одеялом совсем озяб, а через окна, скорее напоминающие бойницы замка, в комнату робко проникал свет. «Быстро пришли грабители!» — сообразил Гонат. Набравшись отчаянной смелости, как избранник Божий, стряхнул остатки сна, подобрался, взял куртку и пошарил в ней, вынув нож. Госпожа отошла, но мало ли злых дел творится на рассвете? Мало ли слуг Двуглава, выползающих из ада? Лима тоже проснулась и настороженно взяла его за плечо.

— Ограбить хотят, — шепнул ей Гонат. — Готовься кричать, звать соседей на помощь.

Впрочем, в хлипкую дверь никто не ломился. Вскоре послышался знакомый трескучий цокот.

— Мастер-рыбак? Ты дома? Открывай.

Гонат облегченно переглянулся с женой, подошел к двери и впустил Улу.

— Да явится. Вам Странник! Мастер-рыбак, — вежливо поприветствовал тот, заходя в лачугу и затаскивая небольшой, перелатанный по многу раз мешок.

Гонат подозревал, энто Улу говорил так ради их непонятного союза и отчасти Лимы: долгое пребывание среди людей, так и не вытравило из него поклонения многочисленным духам и идолам. В Странника тонка не очень-то верил.

— Да явится он и тебе Улу. Чтобы ты узрел и уверовал, — серьезно ответил Гонат.

Было подумал: очень богоугодное деяние — наставить Улу на истинную тропу, жаль праведные размышления прервала Лима.

— Зачем ты пришел? И что принес в мешке? — забеспокоилась она с пробудившимся гневом. — В какую беду ты опять втягиваешь моего мужа?

В утреннем сумраке маленькие глазки тонка угадывались смутно. Но можно было поклясться, что тот смотрел умоляюще.

— Лима, не сходишь за водой к Пяточку? — предложил он. — Посмотри, открылись ли лавки и заодно еды купи. — Гонат взял стоявший около печи глиняный кувшин и сунул жене в руки. — Нам с Улу потолковать надобно.

— Что у вас за дела? — не унималась Лима. — Она грозно надвинулась к Улу, который, как и все тонка был очень невелик. — Ах ты болотник! Прошлый твой приход закончился смертью Тургуда и вашей тюрьмой.

Лима была довольно крупной женщиной, хотя за последние месяцы похудела. Она немного выше Гоната, и руки у нее сильные, в юности жена работала в пекарне.

— Дела королевские! — гаркнул Гонат, повысив голос. — Я говорил тебе ночью.

Улу кивнул и пришел на помощь.

— Там. Жнец во дворе. Переодетый. Он ждет меня.

Лима осторожно приоткрыла дверь, выглянула наружу, что-то неразборчиво буркнула, и все-таки смирившись, засобиралась в дорогу. Видимо Улу в самом деле сопровождал жнец.

Когда она ушла, Улу снял мешок с плеча, приткнулся к столу и посетовал:

— Полночи плутали. Искали твой дом. Ноги болят. Я спешу. Очень.

Гонат пожалел напарника и вылил ему в чашку остатки похлебки. Странник заповедал привечать и кормить гостей.

— Ты не рассказал про монету? — первым делом спросил он.

— Нет, — цокнул Улу. — Но про траву. Рассказал. Как ты наказывал! Меня кнутом стегали, — пожаловался он.

— Жалко, — посочувствовал Гонат. — Молодец, признался ты правильно. И я, в свой черед, признался.

Еще в лодке убедил Улу сознаться и в контрабанде, и в нарушении табу Скалы. «Ходят слухи, что главный жнец ложь насквозь видит. Трудно нам будет обмануть жнецов», — приговаривал Гонат тогда. «Нужно сознаться в малом, чтобы улизнуть в большом...»

Улу ложкой не пользовался, глубокими глотками выпил всю похлебку из чашки.

— Где она? Монета? — стал допытываться Улу.

— Где ей быть? На месте лежит. В пещерах. Меня тоже выпустили сегодня ночью.

Они спрятали монету в Лабиринте, длиннейшей горной гряде и ее обширных пещерах, начинающихся в нескольких милях к югу от Колыбели. Гонат сам закопал ее и не позволил Улу зайти вместе с ним в пещеру, чтобы увидеть точное место. Усталые и голодные они долго препирались на берегу.

— Как мы ее продадим? И кому? — закудахтал Улу, вскочив со скамьи. — Решай! Мастер-рыбак. Не то жнец войдет. Скоро!

Гонат составил план давно, мечтая о серебре в своей камере. К тому же может бог подсобил, а может и королевский брат.

— Мне Лойон сам проболтался, что наш покойный лорд родом с юга, — ответил он, взъерошивая пятерней копну волос. — А я слышал, на юге самые богатейшие Старцы — те, кто правят вчетвером. Надо им продавать.

— Тоже слыхал, — подтвердил Улу. — Нужно бежать! Мы туда отпр...

— Нет, — оборвал его Гонат. — Мне Жнец Правосудия приказал не отлучаться из города. И у меня семья, Улу! — его голос дрогнул. — Ты думаешь, я сбегу с серебром, а семью брошу? Твои то на болотах, жнецам до них не добраться, а у меня дети и внуки в Колыбели.

Одноухий потряс головой — вышел слабый кивок, что ли.

— Ладно. Я тоже. Не могу сбежать, — сказал он. — Мы заключили союз. С самим Лойоном! Жнец отправляет меня. На болота. Сегодня!

— Зачем? — удивился Гонат.

— Проводником. У своего племянника. Им нужно дерево.

Стало понятнее. Древесина понадобится для Странствия... Для кораблей. Гонат завертел в руке ложку, силясь думать побыстрее.

— Ничего, — постановил он. — Ты пробудешь там недолго, ибо бревна им нужно привезти, как можно скорее. Мы поступим... Ага, я придумал. Пока ты будешь на болотах, я сделаю копию монеты. И с ней ты отправишься на юг.

— С чем-чем? — переспросил Улу, шевельнув единственным ухом.

— Я вырежу из дерева такую же монету.

— Ты не доверяешь мне, — обидчиво цокнул тонка. — Мы заключ...

— Странник с тобой. Мы знакомы недолго, но чуть вместе не погибли, и я чту наш союз, — с достоинством возразил Гонат. — Пойми простую вещь, Улу. Обмен надо проводить в Колыбели. Иначе южные лорды заберут монету, а нас убьют или кинут в застенки.

Улу вздохнул, явно признавая правоту Гоната. Переминаясь с ноги на ногу, он вдруг выпалил:

— Моя награда! Жнец сказал. Она у тебя.

Эх... Некстати это... На двоих награда получается вовсе небольшой, а Жнец Правосудия ни капли не щедрым. Гонат поразмыслил и нашел выход.

— Да, у меня. Лойон дал мне двести медяков, — умерил он долю Улу.

— Что-то мало.

— Сколько господин дал, столько и есть. Но мы выполняем волю Странствующего. И продав монету, мы получим столько же в серебре. Или гораздо больше...

Гонат отметил себе: надо бы разузнать сколько стоит золото.

— Ладно. Давай мне сотню, — потребовал тонка.

Как потом объяснять жене, зачем он отдал треть денег Улу? Только они немного разжились.

— Пусть побудут у меня, — предложил Гонат, почесав нос. — Тебе они потребуются в путешествии на юг.

— Я хочу есть. Мастер-рыбак. Тощая у тебя похлебка.

— Зачем тратить свои деньги? — принялся вразумлять Улу Гонат. — Иди к знатному принцу, он накормит тебя бесплатно и наверняка совсем не бурдой, вроде той, которая продается в тавернах.

Ведь со всех концов оказывался прав, и Одноухий, ежели не дурак, лучше бы признал это.

Улу так и сделал.

— Хех-хех! Верно, мастер-рыбак. Приду к принцу и потребую еды, — пообещал он.

— Может он окажется добрым человеком и жалование еще заплатит, — предположил Гонат, надеясь, что Улу в путешествии разбогатеет и простит ему маленький долг.

У тонка заблестели глаза, он развязал мешок и принялся извлекать из него пучки сухой травы, любовно раскладывая их на столе.

— Что тут за травы? — спросил Гонат.

— Жнец приказал. Оставить их у тебя. Смотри! Цветы кувшинки. Они помогают от жара, — Улу поднял пучок из крупных желто-белых лепестков.

Гонат знал, что во время сна Двуглавый Демон сопел, и его мерзкие испарения проникали в мир: надышавшись ими, можно было превратиться в демона, а то и сгореть заживо. Знахари снимали жар разными методами, но Гонат запамятовал — пробовал ли он когда-либо отвар кувшинки.

— А это?

— Трава духов. Ее немного у меня, — Улу потряс бурыми стеблями с трехлистными цветками, густо окропившими пучок, будто брызгами крови. — С ее помощью. Можно разговаривать. С духами.

Ересь. Явители запрещали говорить с богами, потребляя волшебную траву. Утверждали они, что Неумолимая Госпожа накладывала на растения чары, превращая их в дурманящую злую поросль. Хотя многие в Колыбели, отведав красный отвар, пророчествовали, обещали чудеса и прочие невообразимые вещи, Один из таких, сосед по Восьмой улице, орал, что якобы он научился летать, а потом свалился с третьего этажа многокомнатной хибары. Гонат поежился: те, кто потреблял дурную траву, кончали плохо. Неумолимая обманув их, насылала им беды и болезни.

Улу вытащил и другие травы: матово-зеленые корни горного мха — от кашля; синие листья медного дерева — от заворота кишок; стебли куста тли — от нежелательных сносей; траву болотной цапли, такую же серую, как сама птица — от болей и еще несколько разных трав.

Остался последний пучок, самый худой — из тонких коричневых, словно коровий хвост, стеблей. Улу взял его с видимым трепетом.

— Трава мертвого ила.

— Мертвого ила?

— Растет под водой. Тонка становятся илом. Нужно лишь ее отвар выпить.

Яд! Во что ввязался? Поскорее попросил заступничества бога, посмотрев прямо в оконце, откуда лился его все подмечающий свет. Ох, опасно будет ходить и искать каких-то покупателей.

— И сколько стоят твои травы? — вполголоса спросил Гонат.

— Много. На распродаже у знахарей. А трава ила — дороже всех. Она очень редкая, и у знахарей не продается, — прозвенел Улу торопливым цокотом. — Но мне Тургуд платил мало. Очень мало!

Эх, позволил бы Лойон Маурирта оставить им деньги от продажи себе. Но лишней милости господин не окажет. Гонат жадно переводил взгляд с пучка на пучок.

— Кому мне их продавать? И я разве смогу? А, Улу?

— Я не знаю, — ответил тот безучастно. Он начинал клевать носом. — Тургуд сбывал своему торговцу. Вроде на Круглом рынке. — Улу встал, потянул руки вверх, зевая, будто та мелкая лягуха, которая водилась в Улитке.

Гонат отвел взгляд от ряда острых зубов тонка.

— Какому торговцу? — выспрашивал он.

— Не знаю. Тургуд говорил. Торговец из клещей. Я передавал Тургуду. Затем получал плату.

Вот с кем шатался племянник. С клещами! Этим отбросам убить легче, чем воды испить. О боги! Хорошо бы траву отдать жнецам и никуда не ходить.

Улу решил поторговаться и заверещал:

— Выходит. Ты будешь дома. Я в опасности! А серебро делить пополам? Мне нужно бо...

Что ж он не уймется...

Раздался громкий частый стук в дверь. За ним рассерженный голос жнеца.

— Открывайте, демонское отродье! Я все утро у порога стоять должен? Уже два дня я на ногах, — жнец забарабанил так, что Гонат поспешно накрыл траву старой рубахой. Он бросился к двери, отворив ее.

В комнату зашел жнец, по виду простолюдин, одетый в поношенный кафтан серого цвета. Приземистый человек, лицо круглое с курносым носом, и двойной подбородок есть, хотя жнец вроде молодой, может лет тридцать за плечами.

— Слушай сюда, одноухий наглец! — взревел жнец, окидывая комнату взором и недовольно морщась. — Мне приказано привести тебя к Храму Выживших и передать принцу Гулую. Топтаться под дверью придурковатого бедняка мне Лойон не приказывал.

Улу, не иначе предвкушающий прибрать к рукам большую долю от продажи монеты и обобрать Гоната, от неожиданности ничего не ответил.

— Простите, господин, господин... — робко заговорил Гонат, переживая, — опять очередной жнец потребует денег.

— Господин, Мохт. Идиот! А ты видно оголодал на своей дрянной рыбе и решил стать продавцом травы? Так запомни, что мы таких вешаем.

— Кани! — испугался Гонат. И когда жнецы от него отвяжутся. — Трава это дело Кани, господин Мохт. Его правосудие велел мне дожидаться Кани.

Жнец, будто на стену наткнулся, отошел на пару шагов назад, приказал спокойнее:

— Пошли, болотник. А то принц Гулуй спустит с тебя три шкуры.

Улу вздохнул, бросил прощальный взгляд на Гоната и вышел. Жнец за ним — он не удостоил напоследок ни одним словом.

Закрыв за гостями дверь, Гонат присел к топчану, перевести дыхание. Трава лежала под рубахой по-прежнему, должно положить ее в тайник, пока не вернулась Лима.

Глава 7. Скит Пророков

Находясь в поездке за стенами Скита, Кассад Хисанн осознал тяжелые последствия непрестанного зноя. Посевы страдали без живительной влаги, люди кляли засухи и спешно собирали недозрелый урожай. Нет, строго говоря, видел, как крестьяне целыми днями выковыривали из земли клубни сорра, а в середине лета удалось собрать часть ячменя, овса и пшеницы. Однако в пойме Слезы высохли заливные поля драгоценного риса, завязь плодовых деревьев не вызрела — тут не до фруктов, сохранить бы слабые деревца на будущий год. О вине Пророков, славящемся по всему Атонкарису, нечего и говорить. Его или изюма на продажу не будет. Многие гроздья винограда отцвели да так и остались недоразвитыми.

Честно сказать, он не пахарь и не садовод, а воин. По воле отца пришлось вникать в нужды землевладельцев, общинников и крестьян. «Без еды война невозможна», — напутствовал Кассада в дорогу дядя Тимон, а лорд Эссад не согласился, к сказанному присовокупил: «Еще как возможна, брат. Как бы не началась вскоре война за еду».

Лорд Эссад жаждал войны, готовился к ней, но в общем-то, дела плохи. Те кусочки леса, которые лорд-отец возрождал на левом берегу реки и в предгорьях, ближе к ее истокам, чахли и оставляли мало надежд. Прежде, каждой весной налитые полные тучи степенно переваливали через хребет Неизвестного Бога, принося испарения с огромных болот тонка; с небес лил дождь, и Слеза разливалась, занося поля плодородным илом. Левый берег покрывался цветистым ковром, и туда пастухи выгоняли скот, умножавший благополучие паствы Пророков. Но в этом году опять пришла засуха. Дожди остались на стороне тонка, на радость Мглистому и другим странным божкам жалкого пакостного народца.

«Да... Удачно еще, что тонка враждуют между собой, нисколько не пытаясь учинить войну против людей».

Кассад объездил земли Хисанн, много раз переправлялся через Слезу вброд, ведь река перед Скитом Пророков и ближе к верховьям сузилась и обмелела. На ней повсюду стояли рыболовецкие сети; лодки, плоты, грузовые баржи сгрудились в оставшихся заводях, будто провинившиеся мальцы, стоявшие в углу. Люди пока не голодали, но некоторые купцы поднимали цены, а Зартанг, когда они спорили, блажил, — говорил Кассаду, переиначивая святую поговорку: «Не думай о народе, брат, народ сам непрестанно думает о тебе».

Наследник труслив, Зартанг хотел бы спокойствия и мира. Лорд-отец, Кассад и дядя Тимон знали иное: мирная жизнь уходила в прошлое; в зимнем сезоне придут нужда и испытания, сравнимые с теми, которые выпали на долю людей Хисанн во времена Правой войны.

По привычке подъезжая к столице, пожалел, что первый Пророк не обосновался на левом берегу Слезы. Как правило, враги приходили к городу с юга. В последний раз легионы Маурирта и их трусливые вассалы после недолгой осады взяли Скит штурмом, разрушив его обветшалые стены. Дядю Хотта казнили, старые стены снесли. Хисанн десять лет выплачивали дань, но в остальном, недавно восшедший на трон Кайромон Шестой обошелся с восставшими милостиво.

Почти шестнадцать лет минуло с той войны. С тех пор как зеленым юнцом Кассад впервые поучаствовал в битве, почуял смерть за плечом и окропил меч кровью врага. За прошедшие года многое изменилось...

Лорд Эссад настоял на том, чтобы Зартанг назвал единственного сына Хоттом — в честь погибшего дяди. Скит разросся и стал многолюден. В город и другие области Хисанн стекались свободные люди с различных концов материка, ибо повсюду в обретенных землях народ жил намного хуже. Всего за полгода отец возвел новые стены, крепкие и высокие. К постройке долго готовились: потихоньку заготавливали камень, размечали и подгоняли блоки прямо в каменоломнях, укладывали пути. Потом лорд Эссад призвал люд на трудовую повинность, и народ Пророков работал охотно, помня об унижении и желая отомстить.

Такое строительство не провести в тайне. Маурирта вскоре прознали, и в город прибыл Кимирра, второй сын короля. Гуляка, пьяница и мот — он, при всем при том, мнил себя опытным, незаменимым послом. Отцу, суровому воину пришлось давать принцу роскошные пиры, возить его на охоту в горы, льстить многочисленным столичным вельможам. Кимирра пил в Ските не меньше месяца, таращась на то, как растут новые стены. Наконец, изрядно проредив казну и зимние запасы, он умотал восвояси, пообещав выхлопотать королевское разрешение. Разрешение не пришло ни весной, ни летом — как и полагал лорд-отец, престарелому Кайромону не было дела ни до чего, за исключением своего глупого Странствия.

Небольшой конный отряд Кассада побывал во многих городках и замках для того, чтобы проверить и подготовить их. От имени лорда-отца Кассад спрашивал о делах мира и войны, а после от его имени отдавал приказы. В Жарком Предгорье узнал, сколько дичи можно забить в горах, и стоит ли охотиться на перевалах и в краю тонка; в Дохлом Приюте слушал рапорт о числе копейщиков и подготовке лучников; в Кузнях, естественно, наблюдал за добычей железа и дал наказ ковать нужное количество мечей и доспехов. И возвращаясь домой, миновав вторую излучину Слезы и устье Лазурного Притока, он надеялся, что лорд-отец будет доволен.

Лорд Эссад готовился к войне, а Кассад им восхищался. Кто кроме отца готов сделать первый шаг? Кто рискнет раз и навсегда сбросить ярмо Маурирта? Только лорд Хисанн, смелый и гордый, как лорды первых Пророков! Самому не придется решать: вместе с остальными воинами, последует вслед за отцом, ведомый преданностью и долгом. Не то чтобы Кассад страшился войны — как младший сын, он просто исполнял приказы.

Норовистый гнедой конь, которого кликал Юрким, вынес Кассада на вершину последнего холма, где он приказал Эльве развернуть сизый стяг Хисанн со склоненным пред Неизвестным Богом Пророком. Впереди начиналась долина, там виднелся Скит, примыкающий к реке в ее среднем течении. Смеркалось, Кассад направил жеребца вниз, и Юркий с готовностью поскакал галопом, учуяв запах родной конюшни. Широкая, протоптанная сотнями колес дорога в вечерний час пустовала, не считая крохотное стадо овец и нескольких крестьянских повозок. Поля и огороды в округе города убрали, а ближе к новым стенам, перед рвом, ютились небольшие домики. Жителей палисада в них оставалось мало — лорд Эссад постепенно переселял людей в столицу, готовя ее народ к войне и осаде.

К Багряным воротам всадники прискакали уже в темноте, но часовые на стенах давно приметили их, и Марке не пришлось трубить в рог. Ворота еще не закрывали, решетка оставалась поднята, на дне свежевырытого рва воды считай не было — там журчал хилый ручеек из обмелевшей реки. Кассад придержал Юркого, аккуратно прогарцевал по короткому мосту из легкого северного дерева, которое преподнесли в дар единоверцы Биннахара. Свита перестроилась по двое, проследовав за ним.

В стенах подожгли факелы на железных рукоятках, и их земляная смола жутко чадила. Юркий зафыркал, недовольно заржал, подав пример остальным лошадям. Кассад быстро спешился, похлопал жеребца по бокам и шее, передал подступившим к всадникам конюхам. Потом узнал и поприветствовал начальника караула:

— Не думай о боге, Тансен, ибо Неизвестный сам думает о тебе, — устало сказал он.

— Да придет и поведет нас Пророк, сир, — ответствовал Старый Тансен. Кассад иногда попадал к нему на воспитание в детстве. Этот грузный мужчина, заросший усами и бородой поболее Кассада, в короткой льняной тунике и кольчужной рубахе, надетой поверх, ходил, тяжело переваливаясь, словно важный гусак. Он делал так не из-за спеси, а из-за ран, полученных во время Правой войны.

— Ваш лорд-отец ждал вас к обедне Пророка, — известил Старый Тансен. — Поедете верхом к замку, сир? — спросил он.

— Нет. Оставь лошадей у себя на конюшне. А назавтра переведешь в дворцовую.

До замка от Багряных ворот полмили, и не хотелось рисковать лошадьми, пуская их в темноте по булыжникам и кривым улочкам: там лавки на мостовой стояли наискосок, глиняные бочки с нечистотами отвратно воняли, заполненные мусором и дерьмом; прибывшие из сел телеги нередко полностью перекрывали проход.

— Что нового в городе, Тансен?

— Не так давно убрались королевские послы, сир. Говорят, наш лорд оставил нахлебников с носом.

— Снова послы?

— Ага, сир. Приехали клянчить еды для своего безбожного Странствия.

— Еды? А нам, значит, помирать с голоду, — невесело предположил Кассад. Ладно, отец расскажет подробнее, чем старый воин. — А чем живут твои сыновья? — продолжил спрашивать Кассад, разминая широкие плечи и торс после долгой скачки.

— Живут по милости Пророков. Младой, правда, пропадает по кабакам, зато Безусый собрался жениться.

— Хорошее дело женитьба, — сказал Кассад. — Надеюсь, вскоре подниму за него чашу. А Младому передай, я им недоволен.

Кассад тоже был не прочь завалиться в кабак, либо тут на Мытной площади, либо в большой таверне «Храброе донышко», которая ему как раз по пути. Он мог бы потискать девок, посидеть с друзьями за чашей эля, послушать веселые хмельные байки и разговоры. Но то привилегия простолюдинов... Ждали жена, родственники, а более остальных лорд Пророков. Кассад отпустил людей на отдых и, взяв с собой Марку и оруженосца, зашагал к замку.

На улицах еще было многолюдно, хотя торговцы складывали товар, спорили в подкравшейся, будто горный леопард, тьме: отовсюду слышалась их ругань. Поначалу Марка, словно завзятый глашатай, объявлял прохожим: «Смотрите, идет сын вашего лорда!» Те, кто поближе кланялись и отвечали приветствием, однако крики друга быстро тонули в общем гомоне, и Кассад приказал ему заткнуться.

Тусклый огонек из немногочисленных окон, где зажиточные купцы жгли свечи, освещал их путь. «Храброе донышко» на противоположной стороне тоже являло собой пятно света. Редкие факелы на уличных столбах запаливали ко времени сна Пророка и гасили пару часов спустя, но Кассада ночной мрак не заботил. Он поспешно шел, напряженно размышляя о грядущей войне. В том, что она наступит, после поездки нисколько не сомневался.

Молочный Замок, к которому примыкали Зал Чтений и Келья Первого Пророка, был стар и неказист. При строительстве замка Второй Пророк заложил в стены и башни молочные зубы своих детей. Чтецы много веков спустя вели споры и подсчитывали, сколько тех зубов замуровано в камне — сотни или тысячи? Пока нашлось около трех десятков, которые в особом ларце хранились в Келье.

По прошествии времени от Второго Пророка к Девятому замок из белого известняка превратился в серое невзрачное строение. В темноте он казался чуждым холмом, затесавшимся в городе по ошибке, а новая южная крепостная стена, будто не давала ему расползтись. Кассад различил огни слева, в Главной башне, — несомненно отец ждал его, зажегши свечи и обсуждая планы. Лорд Эссад очень ценил время и готовность действовать, изредка устраивал учения даже ночью. Кассад помнил: он дал клятву своему обреченному брату. Отец жил ради мести и до ее осуществления покоя не знал.

Поприветствовав стражников, открывших ему боковую калитку, Кассад направился к высокой, окованной железом, хорошо освещенной двери, входу в Главную башню. Дерево слегка обгорело во время Правой войны, но лорд Пророков запретил менять его, поскольку таких дубов уже не водилось в землях Хисанн. Дверь почистили, вскрыли особым лаком, сторгованным у лорда Алавиго за бесценок, дорисовали пропавшие в гари ноги Пророка.

На пороге кивнул охране, шагнул в непроглядную темень переходов и коридоров.

— Дайте мне факел, — приказал Кассад.

Пока стражники разжигали факел из дорогого белого воска, Кассад отправил Нерка в личные покои, предупредить Лерику и слуг. Новый оруженосец расторопнее Эльвы, крупного молодого парня из рода Варайн, владеющего Забытым Холмом. Дом Варайнов, верных сподвижников Хисанн и Пророков издревле обладал должностью знаменосца, и Эльва, как никто иной, подходил для почетной роли. Нерк же скор и ретив. Он мигом растворился во тьме; его гулкий бег растекся по коридорам эхом, словно перестуки призраков, бродивших по замку и пугавших Кассада в детстве, которого он почти не помнил.

Лерика бросилась ему на шею, когда Кассад пришел в свои покои. Не только при ясном свете, но и в мерклом освещении масляной лампы жена была очень хороша: очерченное тонкими скулами лицо дополняли изящный нос и узкие брови, а полная грудь начала волновать сразу с порога. Несмотря на усталость ощутил сильное желание, однако пересилил себя и мягко отстранил жену.

— Я скучала! — воскликнула Лерика. — Все ли хорошо?

— Угу, — скупо ответил Кассад. Они не стали близкими людьми, как положено в браке. Нежностей он не понимал, лишь иногда неуклюже пытался сделать дочери Биннахара приятное. Лерика была любезна с ним и мила; к несчастью, они связали брачные узы пять лет назад и до сих пор жена не смогла понести. Отсутствие детей вызывало неизбежную досаду.

— Я приготовила бадью с теплой водой. И чистое белье. Омойся, — предложила Лерика.

— Я оботру тело. Отец ждал меня раньше, и он вконец разозлится, если я устрою купание. Сама знаешь, каков он.

Кассад прошел вглубь гостиной, повесил пояс с мечом на крюк, быстро снял куртку и рубаху. Служанка жены Кола полила из оловянного кувшина, а сама она помогла смыть дорожную пыль со спины и шеи. Вода после долгого дня казалась парным молоком, жаль, что нужно было торопиться. Наскоро нацепив свежую рубаху, он повернулся к жене и заверил:

— Я приду к тебе ночью.

— Конечно, — улыбнулась Лерика.

Когда Кассад вошел в покои лорда, за славным резным столом из ядовитого дерева сидели трое: лорд Эссад, дядя Тимон, а также ближайший друг отца, его химарий Тейт. Они походили друг на друга, словно осенние грибы, вроде тех, какие видел в предгорьях. Истинные мужи Пророка. Темноволосые, подтянутые, без капли лишнего жира, с цепкими взглядами карих глаз и натурой суровых воинов. Но дядя, на первый взгляд, отличался — не носил бороды.

Кроме того существовало более тонкое, пагубное отличие: по истечении времени любой бы заметил странных подвох в движениях дяди Тимона. Они были чуточку неточны, немного дерганы и неловки. Увы... Слабость членов... Неведомая хворь одолела Тимона около года назад. Он ходил, спотыкаясь, и говорил, что чувствует дрожь в ногах. Местные лекари разводили руками, жаловались на зависть и происки чуждых богов, а дяде становилось все хуже и хуже.

Тейт не утерпел и заставил его обратиться за помощью к Маурирта. Главный знахарь из столичной свиты Кимирры долго осматривал Тимона, заставлял ходить его раздетым взад-вперед, потом приписал особое натирание из редких южных растений и непременно молитву Странствующему. Охаживать чуждого бога Тимон, понятное дело, не стал, зато выкупил запасы снадобья у лекаря за немалые деньги, после чего его повсюду сопровождал благоухающий аромат. Натирание будто бы помогало, и Тимон — герой Правой войны, не отчаивался; поговаривал, в случае новой осады останется снаружи, чтобы опереться на стену и истребить побольше врагов.

— Да придет к тебе Пророк! — поприветствовал отец. — Садись. — Он показал на резной стул, стоявший по правую руку, с узкой спинкой, изображающей посох Первого Пророка. С некоторых пор почетное место рядом с лордом стал занимать Кассад, вытеснив с него химария Тэйта. А старший брат, слишком миролюбивый для будущего лорда Хисанн, получал все меньше отцовской благосклонности: перед отъездом Тимон предупредил Кассада, что правитель Хисанн хочет отстранить Зартанга от наследства в пользу внука.

— Пусть он придет ко всем, отец! — откликнулся Кассад. Он устало присел на стул и позволил расслабиться мышцам ног.

— Ты задержался. Твои гонцы сообщили, что вы прибудете раньше.

— Прости! Пять дней назад нам пришлось начать ремонт моста недалеко от устья Лазурного Притока. Дело нелегкое, мы помогли местным мастерам искать и забивать сваи.

Видно: отцу оправдания совершенно не нужны. Он их будто не замечал. Лорд Хисанн требовал и требовал — намного яростнее, чем любой другой лорд. С сына, с брата, с простого кузнеца, с купца или ремесленника. Отец кипел гневом год за годом. Когда новые стены Скита почти достроили, а Кимирра и его свита подготовились к отъезду, лорд Эссад вспылил из-за очередной шутки Кимирры и захотел перебить все посольство. И только законы гостеприимства, а кроме того, настойчивые уговоры брата и химария спасли жизнь второму сыну Кайромона Маурирта.

— Как я понял, ты заходил к себе. Думаешь, мне важно смыл ли ты конский пот? — спросил лорд Эссад, восседая с непроницаемым лицом. — Мне нет разницы придешь ли ты грязным или приползешь окровавленным. Долг перед народом Хисанн перевесит мой отцовский долг! — Его тяжелые жесткие глаза остановились на Кассаде.

— Я пробыл в покоях не более десяти вдохов! — с неподдельным возмущением сказал Кассад.

— Они многое значат на войне, сын. Первый Пророк наставлял паству на одном вдохе — таком, что сердце простучит раз шестьдесят. Первым делом он подсказывал и направлял, а потом заботился о себе, вдыхая снова. До сих пор мы считаем время по его долгим вдохам. А за десять вдохов враг пробьет брешь в воротах или проведет стремительную атаку. Я не потерплю твоей расхлябанности! Опоздаешь к моему столу, привыкнешь и опоздаешь с приказом в битве.

«Это совершенно разное...», — хотел возразить Кассад, но промолчал. Поскольку помнил первые совещания, когда его допустили в круг взрослых. Помнил дядю Хотта, более сдержанного и справедливого. Неудивительно, что Зартанг в конце концов сломался. Кассад гораздо упрямее: недовольство отца не имело никакого значения, главное, — победа над врагом. Он отвел взгляд и покорно склонил голову.

— Тот мост стали называть Гнилым, брат, — отметил Тимон, приходя на выручку.

Спертый воздух в покоях совершенно не волновал отца, а после просторов Хисанн так тянуло дышать полной грудью.

— В случае нашествия нам придется оставить южный берег вплоть до Лазурного Притока, и ваш мост нужно будет разобрать обратно. — Лорд Эссад пригладил короткую бороду, где бурые волосы мелькали в серой седине. — Дерево... В нем загвоздка... Оно должно идти не на мосты, а на защитные катапульты, щиты и орудия.

Сказав веское слово, лорд Хисанн взял серебряный кувшин с прекрасной росписью из жизни Третьего Пророка и налил в кубок Кассада немного вина. Похоже, отец простил его и не стал выискивать новые огрехи. Кувшин был наполнен по самое горлышко, и Кассад догадывался: троица старых воинов могла часами сидеть над картами и замыслами, ничуть не вспоминая о добром вине.

С немалым удовольствием промочил горло. Трехлетнее вино из белого винограда обладало великолепным сладковатым привкусом.

Кассад поставил кубок на стол, убрал руки на бедра и выпрямил спину.

— Я перебирался на другую сторону гор. Встречался с вождями двух горных кланов, — заговорил он, не дожидаясь понукания. — Ходят слухи, тонка не дают Колыбели свое ценное дерево. Как ядовитое, так и железное. На болота наконец пришла засуха. Отец, можно не сомневаться, что тонка не выступят против нас.

— Добрая весть, — сказал Тейт. — Хотя от этих созданий не жди помощи, а жди измены.

Тонка жалки и слабосильны. По меньшей мере пятисот лет они не выступали большой силой на битвы с людьми. Но хитрые бестии проворны и безжалостны. В случае войны они будут нападать по ночам используя отравленные стрелы своих духовых трубок и луков. Кассад редко имел дела с ними.

— Верно, Тейт, — добавил лорд-отец. — Еще замечу, в тонка давно нет единства. Их идолы и лживые божки грызутся меж собой несколько лет, а нам их раздор идет на руку. Я отведу большую часть воинов с перевалов, оставив лишь малые кордоны.

— А как обстоят дела в Кузнях? — спросил Тимон.

— Полторы тысячи железных и бронзовых кирас, щитов, мечей и копий сможем изготовить к началу весны. Добывать руду и черный камень все труднее, и я не советовал бы обустраивать новые шахты накануне войны.

— Были бы воины, а кирасы найдутся. На поле брани можно их захватить, — сказал отец.

— Для обучения нового призыва понадобится время, мой лорд. Сделать воинов из крестьян не легче, чем превратить мерина в жеребца, — усмехнулся Тейт.

— Отец, я дал приказ готовить лучников, как ты и говорил, — доложил Кассад.

— Хорошо. Но стрелами Маурирта не победить. Их легионы умеют укрываться от стрел.

— Так или иначе, ход войны будет зависеть от того сколько войск выступит против нас! — воскликнул Тимон.

— А еще больше сколько не выступит, — поправил лорд Эссад. — Попробовали бы Маурирта прийти одни... Но нет, пустые мечты. Столичные слизняки обязательно приведут отряды Киоген и Саддо в свою поддержку.

Отец встал, за ним вскочили все остальные. Лорд-отец указал на дальний конец стола, где тот заканчивался полукруглым расширением.

— Пойдем к карте, Кассад, у нее будешь рассказывать, что ты видел и чем занимался, заодно давай продумаем наиболее неблагоприятный исход будущей войны.

Кассад раздраженно чиркнул по ноздре фалангой пальца: «Очень может статься, в постель к Лерике доберусь под самое утро».

Он направился к огромным пергаментам, расстеленным на значительной части стола. Карты земель между Хищной и Слезой знал так, что мог нарисовать хоть во сне. Их истинная вотчина, неотъемлемое междуречье, те места, где проповедовал Первый Пророк. И на этих землях хотят властвовать Маурирта. Кассад обвел взглядом длинную карту. Пиров главная зала не знала полгода, пергаменты лежали здесь то свернутые, то нет. Вчетвером они склонились над столом, и Кассад сразу забыл о своих желаниях, споря или соглашаясь с Тимоном и Тейтом, и изредка осмеливаясь возражать отцу.

Глава 8. Острова Цога

Кимирра прожевал, осушил полкубка легкого заповедного вина. Вино понравилось брату — он блаженно вздохнул, облокотился на спинку кресла, сложил пухлые ладони на объемистом животе.

— И что с того, что они раскольники? — в который раз спросил он так, словно всю жизнь прослужил защитником в Обители Правосудия. — Полагаю, Странник не обидчивый бог. Ни в коей мере! Я, бесспорно, побоюсь высказать мнение в лицо Первому Явителю, но вам скажу: лучше пусть Цога верят в него по-своему, чем перейдут в древнее староверие или в непонятное поклонение лошади.

Свет протискивался сквозь замутненные окошки и освещал узкую каюту бедно, словно ночной вор, крадущийся с маленькой свечой. В добрый час, пока Неумолимая не народилась в мир, трое послов оделись богато, подобающе для королевской семьи и официального посольства. Кимирра надел морской иссиня-черный камзол, на котором самоцветами было нашито окружение Госпожи, с атласными голубыми манжетами и громадной брошью из вишнево-синего аметиста.

По мнению Иланны, аляповатая брошь Неумолимой Богини портила весь его строгий вид, хоть и подходила брату — якобы ее внуку.

Все четыре дня почему-то оказывалась в каюте брата, которую ему уступил капитан Шерди, и мужу неохотно приходилось составлять Иланне компанию. С однообразными днями младший брат боролся излюбленными лекарствами — яствами и вином. Вместе с ними пировал и жирный кот. Кимирра уважительно именовал его Тухлым, и тот изо дня в день валялся на койке, открывая усталые глаза, только если перед носом плюхался кусочек рыбы. Иланна с Висаром мало ели и почти не пили, зато Кимирра уничтожал корабельные запасы, будто гигантская крыса, пробравшаяся на борт, называя их посиделки втроем выработкой утонченной стратегии. Чем еще им заниматься в плавании?

— Полная ерунда считать, что Странник уединился на островах Цога, — рассмеялась Иланна, подозревая, что это возражение приводит не в первый раз.

Кимирра добродушно хохотнул.

— Ха-ха-ха! То же я объяснял нынешнему лорду Уединения девять лет назад — он, в то времечко, болтался третьим наследником.

Ее муж отвел взор, всем видом показывая: им пора выбираться на палубу. Собранный и серьезный, c непроницаемым лицом и серыми глазами, — полная противоположность Кимирре, — Висар сидел сбоку и редко вставлял слова в разговор.

— Ты знаешь, о мудрая сестра, отец послал меня на острова не только из-за моих талантов.

— Прости, дорогой, твои таланты ничуть не помогли нам, когда лорд Хисанн беспрепятственно отстроил новые стены, — колко сказала Иланна и отвела настырный локон золотистых волос. — Именно ты допустил, что результаты войны Пророков пошли насмарку. — Она решила немного остудить пыл брата.

Кимирра не смутился.

— Ну нет! — горячо возразил он. — Я приехал в Скит поздно, когда стены почти закончили возводить. И я полагаю, король выбрал меня, и только меня, из-за того, чтобы кто-нибудь не наделал глупостей и...

— Скорее потому, что ты вечно поддакиваешь ему, — перебила его Иланна. — Я не припомню случая, когда ты возражал бы отцу или спорил с ним. — Они выросли вместе и с детства говорили откровенно.

— Возможно... — тут же согласился младший брат. — Наш отец упрям, а королям-упрямцам не стоит перечить. Но в землях Хисанн я не сидел в палатах с лордами, а постоянно ходил по улицам, разговаривая со всеми. Ты меня знаешь, я вовсе не напыщенный принц, я люблю поболтать с обычными людьми. Их знать, купцы, простонародье — от плотника до свинаря, — ладони Кимирры развернулись ребрами и толкнули воздух перед лицом Иланны, — его сын-наследник, все они не хотят враждовать с нами. Глава Гильдии знахарей Угос месяц лечил припадочного братца Эссада. Эх... Да о чем говорить... — в расстройстве брат тряхнул кистями. — Лорд Эссад, общеизвестный тупой вояка. Он не успокоится, не утопив своих лживых пророков в крови!

Кимирра хитро взглянул на двоюродного брата и добавил:

— Лорд Эссад даже скверный запах издает, застывая строго в военной стойке. Эти важные сведения я выведал по секрету.

Висар коротко усмехнулся, пока они хохотали.

— Я знаю, вы меня простите за подробности, — Кимирра вытер темно-карие глаза от слез. — Но забудем безумных пророков. О чем я хотел сказать. Мы с Арацогом девять лет назад знатно погуляли в Колыбели. Отменно, ха, как я и люблю! Обычно мы начинали в «Сказочном Море» недалеко от Сокрушенного Дворца, потом по улице Объединения шли в Сады, посещая по пути каждую забегаловку. И в один раз мы забрели к Джайке в «Седую Гусыню», — Кимирра мечтательно поднял глаза. — Красивая бабенка... Да и приветливая хозяйка. Правда, теперь она старовата для меня.

— Мы не собираемся слушать о твоих шлюхах, — раздраженно прервал Висар.

Кимирра вздохнул, затем опустошил свой кубок и продолжил.

— Ладно-ладно. Кстати, наш дядя-еретик первый раз привел меня туда. Так вот... Джайка поставила нам три кувшина, не считая всяческой снеди: тельное биннахарское, сливочное из оазиса Турис, дорогое вино из переспелых плодов богини Килиханис.

— Ты помнишь, что пил девять лет назад? — недоверчиво спросил Висар.

— Конечно. Я каждый глоток помню намного лучше, чем каждую женщину, с которой спал, — похвастал Кимирра.

Опять. Иланна слегка разозлилась, любой разговор с Кимиррой переходил в хвастовство и браваду.

— Да, ты пил несколько месяцев, в то время как отец, Гед и твои младшие братья сражались в Спорных Землях, — укорила она. — Непонятно почему мой свекр тебе это позволил.

Кимирра сгреб пятерней засахаренный персик, остававшийся на подносе. Налил себе побольше вина и вновь перевел взгляд на Висара.

— Лойон — умный человек. Он понимает: в битвах мне делать нечего, зато в тавернах и задушевных разговорах я сражаюсь словно храбрый лев, — беззаботно признался он.

Висар сидел со скептическим видом. В каюте запахло морской свежестью, Иланна разбиралась в мореходстве не хуже любого Маурирта, галея явно пошла левым галсом.

— Ну ладно, брат, продолжай, — разрешила она.

Кимирра смиренно кивнул и выпил.

— Надо сказать, лорд Арацог меньше меня в два раза, но крепок, как Вселенское Древо. Первый кувшин мы болтали о баб... уф... прости сестрица, о женщинах; второй перемывали кости родственникам и различным лордам; ну а на третьем, когда и я чутка осоловел, заспорили о религии.

Кимирра улыбнулся, показав крупные белые зубы под полоской усов, и продолжил как-то блудливо:

— И я ему говорю: «Послушай, Арацог, был бы я Странником, разве я уединился бы в ваших голых пещерах. Куда лучше отдохнуть от людей где-нибудь в горах, садах, непроходимых джунглях, надеюсь джунгли еще остались на севере. Даже на болотах тонка можно собрать хорошенький гарем из узеньких бестий...»

— Дурные похождения тебя погубят! — поспешно перебила Иланна, не желая слушать мерзости брата. — Тебя бросила жена и вернулась к своему отцу, что стоило нам скандала и натянутых отношений с лордом Алавиго, твои сыновья выросли бессердечными наглецами, а ты, если продолжишь, то вскоре окончательно сопьешься, — напророчила она.

Кимирра посерьезнел.

— В кого они уродились? — жалобно сказал он. — Я с ними всегда был так добр и заботлив, а они меня не уважают и ничуть не боятся. — Хок, иногда прислушивается ко мне, а Хинна и Саку меня ненавидят. Неужели и впрямь, моя мать действительно дочь Безжалостной Госпожи, и трое близнецов пошли нравом в прабабку?

— Они ненавидят тебя из-за позора их матери, — сказал Висар. — Разве можно приводить любовниц и проституток в Сокрушенный Дворец? Класть их в супружескую постель?

— Клевета! Ни с кем я не спал во дворце. Пару раз мы заходили туда дружеской компанией. Я просто пообещал людям показать Сокрушенный Дворец изнутри. Тухлый, ты что скажешь? — обратился Кимирра к коту за поддержкой. — Почему ты молчишь? Хоть ты и был котенком, но у тебя должны остаться отчетливые воспоминания.

Кот чуть приоткрыл глаза, услышав свою кличку, а затем снова погрузился в ленивую дрему.

— И среди хороших людей затесалось несколько шлюх? — едко спросила Иланна.

— Ну и что плохого? Я с ними не спал! В наших покоях...

Безбожная ложь, отрицающая очевидные свидетельства десятков людей. Кимирра никогда не изменится.

— Ты бы наедине с нами не врал, — попросила его Иланна.

— Клянусь Странствующим Богом!

Висар резко встал. Муж был набожен и не терпел богохульств ни от чужих людей, ни от близких родственников.

— С меня хватит! Тебе, брат, нужно сходить в Бирюзовый Храм и хорошо там очиститься, — указал он. — Жена, давай поднимемся наверх.

Ждала этого предложения и охотно согласилась. В их браке, скорее она являлась ведущей силой, но мужчины иногда должны почувствовать обратное. Кроме того, Кимирра изрядно надоел.

Когда они выходили из каюты, сзади послышались его неунывающие вопросы:

— Побудешь немного без меня, Тухлый? Друзья, я так понимаю, свои кубки допивать вы не будете?

Они поднялись на палубу. Ее бежевый с золотым воротом костюм и такого же цвета морская шляпа на фоне коричнево-унылого корабля и грязных матросских рубах да роб гребцов представлялись маленьким Оком. Уже исполнилось тридцать семь лет, полжизни протекло в замужестве, но Иланна гордилась, что ее красота никуда не исчезла. Матросы переставляли паруса, стараясь не поднимать взгляд, как и капитан Шерди. Он отошел от вахтенного матроса на румпеле и проворно приблизился к главе посольства.

— Миледи! Милорд! — поклонился капитан, ожидая указаний. Он был еще не старым мужчиной с тонкими усами, короткими бакенбардами и почерневшей от моря шеей.

— Почему до сих пор не показались острова? — спросила Иланна. — Мы рассчитывали прибыть с первыми лучами.

— Извините, миледи, — отвечал капитан. — Ночью Холодную Фрейлину заслонили облака, поэтому я полагаю, корабль немного отнесло назад к материку. Я приказал взять курс на юго-юго-восток. Цога появятся не более, чем через час.

— Уверены, капитан Шерди? — Иланна придала голосу железные нотки, как нередко приходилось делать в дипломатических переговорах. — Может нам с мужем проверить ваш курс? Определить, насколько мы продвинулись к югу?

— Если пожелаете, госпожа. Но я считаю необходимости нет. — Шерди застыл в новом поклоне.

— Не переживай Шерди! Тебя не казнят. — Кимирра выбрался вслед из каюты и расположился рядом с ними нависшей глыбой. — Моя сестра строга, однако справедлива... Она и лорд Висар самые справедливые люди во всем Атонкарисе, — он виновато улыбнулся. — Кстати, простите и меня, заодно с Шерди.

— Нет нужды прощать тебя до окончания дня, дорогой брат, — кисло усмехнулась Иланна. Качка усилилась, и она оперлась о борт корабля, всматриваясь в океан. А Висар заговорил с капитаном:

— «Ядовитая удача» — странное название для купеческой галеи. Я осматривал киль. Откуда вы раздобыли столь ценное дерево? — спросил он.

Дядя и одновременно свекр Лойон вначале хотел, чтобы сын двинулся по его стопам и помогал ему в заботах правосудия. Но Висар оказался слишком прям и честен для розыскного дела. И слишком любил корабли. В итоге король создал ему специальную должность Смотрителя кораблей, желая несколько уравновесить влияние жрецов и искателей в морском деле.

— «Удаче» больше тридцати лет, милорд, — пояснил Шерди. — На нее копил мой дед, а отец смог купить ядовитое дерево на одной из последних ярмарок в краях тонка. Он и заложил корабль. Жаль древесины тонка хватило лишь на киль и днище.

Ядовитое дерево тонка... В воде оно сливалось с морем. Корабли из него не гниют, не горят, а их подводная часть никогда не обрастает водорослями и ракушками. Вечные суда... В Колыбели находились всего два корабля из ядовитой древесины, и оба предназначались Странствию.

Висар не упустил случая и стал обстоятельно расспрашивать капитана о мореходных качествах корабля, тонкостях его постройки, оснащении и снабжении — словом о том, с чем ежедневно сталкивался на храмовых верфях. Кимирра гоготал над шутками с вахтенным боцманом и несколькими свободными матросами. Вступать с ними в разговоры не хотелось.

Охранники посольства, двое Выживших Лилин Диль и Рикардин Хеди стояли у противоположного борта. Свои великолепные черно-синие плащи они не надевали, впрочем, камзолы у Выживших в точно таких же тонах, но с несколькими пурпурными включениями, символизирующими кровь. Иланне и плащи, и камзолы очень нравились.

Лилин Диль, седовласый высокий Выживший, всегда уравновешенный и любезный. Его мясистые губы, крупные холодные глаза, а более остального сильные руки олицетворяли мощь и спокойствие. Он часто сопровождал Иланну в поездках, и за его спиной она не боялась, — Гулуй заверил, что Диль, как никто иной орудовал большим мечом.

Семья Диля управляла Приречной городской башней, и Рикардин Хеди приходился ему родственником. Этот Выживший молод, однако он наилучший лучник в Колыбели, а значит, и в Атонкарисе. Хеди походил на Диля складом характера — тоже обстоятельный, хотя разительно отличался внешне. Весьма отличался. Рикардин — писаный красавец! Поэтому, при случае, всегда любовалась им.

И сейчас, пробежав взглядом по его четким скулам, ямочке на подбородке, прямому носу и развевающимся на ветру волосам, Иланна прошла ближе к корме, чтобы насладиться прекрасным свежим воздухом, мягким утренним светом и спокойно подумать о Цога, ереси Уединения и целях королевского посольства.

По легендам, ибо никаких свитков и документов не осталось от столь дальних времен, острова Цога открыл один из кораблей Святого Флота. Лорды островов считали, что род Цога также древен и славен, как Маурирта или Лаунарадо, то есть мнили себя вельможами Империи. Два главных острова, ныне они звались островом Уединения и островом Укрытия, были достаточно велики: каждый не меньше половины столичных земель и оба причудливо изрезаны. Кроме них, существовало около сотни гораздо меньших островов. Многие из них поменяли название в духе ереси и даже самый малый остров боролся за то, чтобы считаться местом пребывания Странника. Последнее Убежище, Сокрытый, Укромная Обитель, Восточный Тайник, Истинная Гавань ... — те названия, которые удалось запомнить.

Искатель Хенрих, составлявший летопись Цога, рассказал Иланне, что во время появления их причудливой выдумки около четырехсот лет назад, на островах росли густые горные леса из кедра, дуба, лиственницы и ясеня, и это делало флот Цога одним из наиболее мощных в Атонкарисе. В противовес дядя Лойон перед отплытием ознакомил с донесениями своих шпионов. Они гласили: от былого богатства не осталось следов.

Лжеучение явителя по имени Сакрок зародилось в неспокойный период — на материке тогда бушевала братоубийственная война, известная как Война за Наследство Нечестивца. Король Виауриг Второй оказался алчен и развратен, но грехи могли стать преимуществом любого монарха, а править такие короли могут долго: увы, кроме дурного характера, Виауриг был повинен в том, что не уважал богов. Нечестивец протянул на престоле восемь лет. Затем он попытался отправить в Десятое Странствие два ветхих корабля, и разом взбунтовались не только народ и вассалы, но также его родные братья и сестры, дочери и сыновья.

Брожение, упадок веры и разруха царили в Колыбели, когда Сакрок оповестил о втором явлении. Будто бы он истово молился, и Странствующий Бог вернулся из далеких земель, снова восхитившись верными людьми. Он сподобился поговорить с Сакроком, и беседа длилась полную ночь, а под утро Странник ушел, сказав, что отныне он будет поблизости. Или лже-явитель уверовал в призрака или ложь изначально пропитывала его натуру. Сакрок проповедовал: ездил по островам, произносил долгие яростные речи, предъявлял всем кровь, якобы сочившуюся из божественной пустой глазницы и собранную жрецом. Число его последователей росло. Появлялись люди, утверждавшие, будто бы они видели бога то на одном острове, то на другом.

После двенадцати лет междоусобных битв король Дайконгон Смелый, четвертый сын Нечестивца стал победителем. Лишь теперь он заметил, что большинство жителей островов уже исповедовали новое учение. Дайкон был слишком слаб и изранен для восстановления веры. Это попытался сделать его сын Гахон Суровый — знаменитый монарх, процарствовавший от пеленок до старческого костыля.

Четыре похода совершил этот жестокий король на острова: в первом, буря разметала его корабли, это вызвало прилив воодушевления среди еретиков и увеличило их число; во-втором, Гахон высадился на островах, разбил отступников, осадил горные замки, сжигая леса и непрестанно казня восставших, казалось, он приблизился к победе, но Цога повели затяжную войну — они избегали крупных сражений, с дальних островов подтягивались новые фанатики, войско короля стало голодать и обрастать болезнями, а вражьи крепости оставались неприступны, в итоге, Гахон отправился за подкреплением; в третьем походе, Гахон с удивлением обнаружил, что Цога успели создать флот, и хотя королевские корабли одержали победу в морской битве, потери оказались настолько велики, что о покорении островов не могло быть и речи; к четвертому походу король готовился много лет, тщательно накапливал силы, но по прибытии на острова, ему нашептали, что его очередной сын готовит мятеж, а южные лорды собираются в открытую поддержать Цога. Гахон проклял неудачи, и наконец, милостиво объявил: Странствующий Бог позволил еретикам жить.

Позже при внуке Гахона заключили мирный договор: Цога обязались снаряжать два новых корабля в Странствие, поставлять провиант и редких птиц, и главное, не распространять свою ересь в Атонкарисе. Взамен Колыбель оставляла их покое. Ситласар Фанатик двумя веками спустя намеревался подчинить Цога, но так и не успел атаковать их, увязнув в войнах на континенте.

В былые дни случалось многое, а перед нынешним посольством стояли цели поскромнее: просто добиться исполнения договора. Цога затягивали его, а отцу требовались корабли. Впервые с Сорокалетия Войн великое плавание под угрозой. Клан Мглистого бога не прислал положенную древесину, вассалы, будто сговорившись, не подвозили запасы провизии. Нельзя прогневать восхищенного бога — нельзя допустить новые смутные времена.

Иланна почувствовала чье-то присутствие и обернулась. Естественно, рядом Висар. Никто не посмел бы подойти тихо и молча стоять позади особы королевского рода. Никто, кроме мужа, не имел такое право.

Нравились его неброские, элегантно подобранные костюмы. Поверх жилета цвета дымящихся углей Висар надел подходящий серый, можно сказать, стальной камзол с красивыми палевыми линиями, оттеняющими перламутровые пуговицы. Морская шляпа с синим пером, бархатные бриджи и короткие туфли дополняли его облик: не то строгого капитана судна, не то видного посла. Иланна знала, на верфях, где муж иногда не брезговал простой работой, беря в руки топор и пилу, по окончании дел он удивительно преображался из грязного плотника в лорда-аристократа.

— Размышляешь о Цога, дорогая? — угадал Висар. Он оперся кистью в темно-коричневой перчатке на правый фальшборт.

— Немного. Хоть я и верю брату в том, что Арацог его давний друг и ныне стал неплохим лордом.

— Тогда в чем сомнения? — спросил Висар. — Альбатросов и тех маленьких птичек, прилетающих на острова неизвестно откуда, он передал нам, когда занял место своего отца. И старые и молодые птицы не чураются людей, а лорд Виауриг обучил их возвращаться в Колыбель.

— Птицы не корабли, Висар. Твой отец сказал мне, у еретиков совершенно не осталось леса, — Иланна вдохнула свежего ветра. Где можно подышать таким воздухом — чистым, еще не испорченным Двуглавым Демоном.

— В Обители все врут, — усмехнулся муж. — Шпионы врут жнецам; жнецы, в свою очередь, привирают отцу. Откровенно говоря, его утверждения нужно поделить надвое, — Висар дотронулся до ее руки под локтем. — Кажется, мы столкнулись с несоизмеримыми трудностями, но ты вспомни в какой спешке выпроваживали Сайдиона. Вспомни, как мы искали корабли в последний момент... Боюсь, Страннику досадна нерадивость его детей.

— С той поры стало хуже. Строевого леса очень мало в Атонкарисе.

— Я надеюсь на лорда Цога, на тонка, на любую возможность. А главное молю, чтобы бог не оставил нас.

Иланна тоже просила Странника, но немалая часть ее молитв сводилась к долгожданному ребенку.

— Я думаю о том, насколько далеко галеи Цога заходят в океан? У них нет никакого порядка в исполнении долга. Как думаешь, лорд Арацог расскажет что-нибудь?

— Сомневаюсь, — хмуро сказал Висар. — Посмотри на происходящее вокруг. «...Удача» вблизи островов сбилась с пути. А ты говоришь о плавании в неведомый океан. Я рассказывал тебе, как провел пятнадцать дней, не видя берега. Кайромон воевал в Спорных Землях, а наш корабль унесло далеко на запад. Госпожа по нечаянной милости не забрала экипаж и позволила обозреть свое окружение. Лишь поэтому мы вернулись. А Цога... — муж задумался, — Цога — покинутые Странником еретики. Без божьего благословения они затеряются на просторах Кроны.

— Ты прав, — признала Иланна. — Но Виауриг сказал мне, что краб Сайдиона отлично работает. Он помогает определить местонахождение корабля.

— Знаю, — подтвердил Висар. — Дядя стал бы гением и отличным королем, не обрати он свои таланты во зло. Я не спорю, его изобретение полезное. Опытные моряки с давних времен определяли положение от пасти к пасти на глаз, наблюдая за слугами Госпожи в ночном небе. Тарелка Сайдиона помогает установить это нагляднее и точнее.

— А то, что он говорил о Кроне и Вселенском Дереве? Как он мог нести подобную чепуху?

Муж помолчал, вороша прошлое.

— Мы были детьми, когда он поставил первый вздорный опыт. Неразумному ребенку все кажется верным, правильным, пусть и немного чудным. Разобравшись в святых книгах, повзрослев, я впитал истинную веру. Пропустил через себя думы явителей и знамения богов! Сайдион понемногу сходил с ума, я оглядываюсь назад и вижу: это очевидно. Его бред невозможен: любой простолюдин и мало-мальски здравомыслящий человек опровергнет эту глупую ересь.

Висар обошел Иланну, встав спиной к борту. Он старался защитить ее от редких брызг волнующегося моря.

— Каково людям уходить в Странствие? — с затаенным величием спросил он. — Они, те кто уходят, — люди Странствующего Бога. А мы... Мы тягловые мулы, обеспечивающие их подвиг. Твой отец, наш юный брат — это истинные Маурирта!

Захотела ответить мужу, согласится с ним, но вдруг по кораблю разнеслись громкие крики дозорного матроса. Он стоял на самом носу, уже опустив зрительную трубу, и радостно показывал вдаль рукой.

— Земля! Земля! — восклицал он. — Острова Цога!

Глава 9. Оазис Турис

Второй конный переход дался Иву несколько легче, хотя тело привычно ныло, не успев отдохнуть, из-за чего Ралик одевал своего принца дольше обычного. Оруженосец вырос сыном королевского повара, и однажды стряпня его отца так понравилась королю, что тот спросил, чем наградить за долгую службу. Повар решил отвадить младшего сына от чанов, объедков и грязных кастрюль — так Ралик стал оруженосцем. Кучерявый, с прыщиками на лице, бойкий и находчивый он с усердием исполнял свои обязанности.

Пришла глубокая осень, и прошедшая ночь отдавала свежестью даже в пустыне. Размял руки, выполнил упражнения Выживших. Делать их научил старший брат. К оазису Турис Ив и три его спутника прискакали далеко затемно — вчера не осталось времени и сил искать подходящий ночлег. «Аммахамат живут общинами, у них и лорда то нет», — напомнил Касар, отправляя Зарру c лошадьми к Кровавому озеру, чтобы напоить уставших животных. Ив и Ралик помогли центуриону поставить шатер и влезли в него, заснув словно убитые.

При отъезде из Старого Замка, Лорд Карсис провожал столичных гостей ласково и, не поскупившись, вдруг подарил им четырех местных коней. Он позволил себе этот ценный дар несмотря на неожиданный разговор с Ивом. «Наши дома давние союзники, мы сообща стояли насмерть в Сорокалетие войн и позднее», — говорил лорд, когда они уединились вдвоем в одной из покосившихся комнат Старого Замка. Лучи ока не проникали там через бойницы, а жалили прямо сквозь развороченный свод. «Для меня, Миэлы и рода Благородного Коня высокая честь связать узами родства Колыбель и Равнину», — говорил лорд, подставляя скуластое лицо свету. «Но я слышал, вы обещаны Странствию, мой принц, и я уверен: вы не хотите подобной участи для моей девочки. Это было бы отвратительно...» — закончил кул Карсис, и его серые, как пепел, глаза всматривались в Ива прямо и испытывающее.

Ив не поступил бы так ни наяву, ни во сне, ни в мыслях, о чем и сразу сказал кулу Карсису. Оба сошлись на том, что если Ив останется, то весной Колыбель отправит свадебных послов. Разговор прошел замечательно. Сердце запело от радости, но червь сомнения нет, нет, да и грыз изнутри. Отец... Что скажет отец? И накажет ли Странствующий Бог за отступничество?

Ив задавался гнетущими вопросами постоянно, думал о них даже во время маневров, устроенных лордом Карсисом. Хотя большинство всадников лорда к тому времени разъехались, триста оставшихся продемонстрировали для сына их сюзерена верховое искусство. Наездников возглавил Сантис, лучший воин Матасагарис, а кроме того племянник лорда. Лошади степняков невысокие и коренастые защищались налобниками и свисающими по бокам попонами. Вначале сплоченной волной всадники подскакивали к мишеням, кидали в них по два-три дротика, а их кони, потоптавшись пару мгновений, быстро отскакивали назад. Потом Матасагарис изобразили вторую атаку, но уже держа в руке легкий щит, укрываясь от возможных копий и стрел. Мишенями выступали наиболее опытные воины с огромными, явно не боевыми щитами. В третьей атаке всадники бросали дротики попеременно вперед и назад между двумя колоннами воинов, частью разворачивая коней по несколько раз, а частью, проворно крутясь в седле, будто те заводные игрушки, которые Иву дарили в детстве искатели.

На ристалище, где присутствовал зрителем вместе с семнадцатилетним братом Миэлы, царил грохот и шум: лошадиное ржание, завывание сигнального рога, стуки копыт и нашедших цель дротиков спаивались с криками воинов, а также пришедших из лагеря торговцев и крестьян в беспорядочный несмолкаемый гомон. Помнится, тогда показалось: словно косяк сельди выбрался на сушу и сказочно загалдел, но не утратил своих слитных движений.

Он самостоятельно затянул пояс с перевязью, проверил скользит ли меч в ножнах и непослушными ногами вышел из палатки. Касар поставил ее недалеко от дороги: впереди виднелся облепленный жильем берег озера. Люди пустыни его не встречали, в отличие от Матасагарис здешнему народу по-настоящему наплевать на юнца, будь он хоть тысячу раз принцем. Аммахамат редко вмешивались в склоки и распри лордов, королей или королевств. Хватало и того, что они поставляли продовольствие в столицу. Мед и вино, зерно и ячмень, овощи и фрукты, вяленая рыба и мясо — многое шло по низким ценам, если Странник миловал язычников и приносил оазису приплод и урожай. Нередко озерные жители отдавали излишки бесплатно, повинуясь жрецам Поющего острова. Ив особо любил местные яблоки, золотистые, огромные, размером с мелкую дыню; ел их запоем свежими, или в винном салате, или как сыр с тмином.

Неумолимая еще не поганила мир — стояло позднее безоблачное утро. Кроме двух Выживших и Ралика, остальную свиту Ив отправил в столицу по суше. После уговора с лордом Карсисом он опасался разгневать отца и сильно торопился. Оставалось проехать к морю через разрыв в Лабиринте, сесть на поджидающий его корабль и поскорее прибыть в столицу.

Лошади жевали свежее сено, которое невзрачный Зарра и незнакомый высокий торговец в желтом, истершимся от пыли кафтане бросали перед ними с телеги. Касар бодро подошел сбоку и встал рядом, будто сделанный из железа.

— Отоспался, Ив? Готов продолжить путешествие или остановимся на денек? — спросил он.

— Поедем дальше.

— Может ты осмотришь Поющий остров? Уйдет денек. Мы все равно намного опоздали, и мне не избежать взбучки от твоего брата. Хорошо бы выжить при этом, — пошутил Касар в своей манере. — Говорят, на острове лучшие рынки и сады. Хочешь, Зарра перегонит лошадей на восточный берег и подождет нас там, а мы проплывем на остров, наняв лодку, — добавил центурион, пожалуй, для чистой проформы.

Ив вздохнул, проводив взглядом Ралика. Тот бросился на помощь Зарре и неизвестному торговцу. Искушение велико. В другое время застрял бы тут на несколько дней, обязательно посетив Гудящие скалы, о чудесном гуле которых читал в свитках. Наелся бы яблок, может поучаствовал в местном празднике озерных жителей. Как здорово приехать сюда летом вместе с Миэлой!

— Нет. Я хочу поскорее добраться домой.

Касар один из друзей Гулуя. Высокий, сильный, с копной редких рыжих волос с проседью, цепким взглядом голубых глаз и зачастую густой щетиной на лице. Ив знал его давно и догадывался: Касар не боялся ни брата-главы, ни отца-короля. В будущем, когда он женится на Миэле, то обязательно вступит в Орден Выживших. Станет таким же бесстрашным воином.

Центурион поманил напарника тяжелой кистью.

— Собираемся, Зарра. Принц желает ехать.

Оставив лошадей, троица поспешила к шатру. Купец подошел ближе и почтительно отвесил поклон.

— Позвольте представиться, мой принц. Член торгового союза на Хвастливом рынке Игнаций Хорь, — купец снова наклонил голову. — Нас ожидает каботажник в Слепых Шкурах. По поручению городского префекта ищем припасы для Странствия.

— Я встретил его ранним утром, — пояснил Зарра, обернувшись, — и привел к нам послужить проводником.

— Разве продовольствие для кораблей повезут отсюда? — удивился Ив.

— Покупаем сушеные фрукты, вино, изюм, пряные травы. Только урожай здесь собрали плохой, как, впрочем, и везде.

Ив хотел спросить о золотистых яблоках, но удержался, решив, что слабость не достойна принца Маурирта. Вместо просьбы он сказал:

— Мы тоже едем в Шкуры. Там я сяду на корабль «Сон Странника».

— Полагаю, он ждет вас, принц Ив. Я видел его в тамошней гавани.

— Отлично! — Значит, «Сон...» уже добрался с попутным ветром. — А ты ездил на остров? Слышал Гудящие скалы? — засыпал купца вопросами Ив. — Верно ли, что около них стоит ужасный звон — такой, что можно оглохнуть?

Игнаций улыбнулся. На вид он немолод, но и не стар.

— Бывал там по делам много раз, и вскоре поеду нагонять свой отряд. Для меня оказать вам услуги великое событие в жизни, мой принц. В Южном Городище, откровенно говоря, закупаться нечем, разве чуток ореха взять. Местные упоминали: в давние времена на южной оконечности озера цвели самые плодородные земли, да я боюсь, это было очень давно. Тогда и семья Хорей под оком не народилась. А нынче на юге худые наделы возле воды, пара рощиц гранатовых, рощиц фисташковых, да...

— Двести лет, — перебил Маурирта словоохотливого купца. — Двести лет назад Усохшая речка отвернулась от озера.

— Ох... ох... простите, принц Ив, — опомнился тот, — заболтался я, словно стою на рыночной площади. А скалы гудят, да, гудят они громко, но я рядом вставал, и, как видите, не оглох. Местные считают, что скалы упрашивают их богиню, а я думаю, что крупная ветвь Вселенского Древа подходит там близко к поверхности, и поэтому слышен его ток.

Запах, идущий от озера, отдавал прелостью. Ив кивнул: жрецы-явители рассуждали похоже.

Воины собрали шатер, а Ралик перетащил сумы поближе к лошадям. Игнаций Хорь потоптался на месте и сообщил:

— Я взял на себя смелость позаботиться о вашем завтраке, мой принц. Харчевни поблизости вонючие, да и поутру мало кто готовит свежатинку. Но мы вдвоем с центурионом раздобыли немного хорошей баранины да зажарили ее у одного моего местного друга.

Ив проголодался с вечера, и упоминание о мясе заставило живот заурчать. Выжившие подошли к телеге, купец достал оттуда чуть теплое жаркое на свинцовом подносе, несколько вареных яиц и лепешек, пару спелых гранат, моченые огурцы с морковью и чесноком. Отыскался и кувшин с яблочным сидром — напиток попробовал первым делом. Он прекрасно утолял жажду, Ив даже предположил, что сидр был приготовлен из золотистых плодов.

На сборы, еду, седлание лошадей ушел остаток утра. Неумолимая Госпожа уже родилась, когда отряд двинулся к городищу. Ив поинтересовался:

— Значит, город называется Южным?

— Южное Городище, мой принц, — любезно отвечал Хорь, правя своей телегой. — Прошу, оглянитесь вокруг. Сложно назвать такую захолустную дыру славным добротным городом.

Ив Маурирта последовал совету. Домишки слева и справа выстроились плотно, словно косточки местного граната. Почти все они глинобитные, лишь у воды виднелось пара больших домов, сложенных из грубых озерных булыжников. Народ копошился около них, некоторые стояли за лавками вдоль дороги. Немного присмотрелся к ним: продавали, в основном, всякий скарб; всего парочка лавок торговала свежими лавашами, бобами и тыквой, мелкой рыбой и раками, а также прочей снедью.

Хорь, казалось, уловил его намерения.

— Припасы лучше закупить возле храма богини Аммахамат на выезде из городища. Там есть приличный рынок. Цены дешевле, и товар лучше, — сказал он, обращаясь к Касару.

— Вы проводите к храму? — спросил тот.

— С радостью!

Ив покосился на скрипучую телегу торговца. Она ползла по дороге, будто озябшая улитка в палой листве.

— Нам нужно ехать побыстрее, — прямо сказал он. — Придется расстаться тут. Далеко ли до храма?

— Далековато, мой принц, — Хорь смущенно похлопал глазами. — Но вы не ошибетесь, придерживаясь берега. Южное Городище тянется на несколько миль, да некоторые районы уже заброшены, поэтому не сворачивайте к востоку рано. Когда найдете широкую дорогу и услышите Поющих в честь богини озера, тогда и скачите на звук. Они поют около храма.

— Еще одна богиня? — спросил Ив, сдерживая лошадь.

— А это она и есть — Аммахамат, — отозвался Хорь. — Как верят местные, да наставит их Странствующий Бог, она создала великое озеро.

— Я думал в оазисе живут староверы.

— Их здесь тоже много. Староверы бегут сюда из земель Гозои, да из-за Улитки, когда Неумолимая насылает им болезни и засухи. Я бы сказал, в оазисе, кого не встретишь: тонка перебираются с болот; из пустошей идет разный сброд; бывало с нами сюда приезжали переселенцы из Колыбели. Так что храмы явителей да праведные люди в пустыне есть, и есть кому просвещать язычников.

— Очень хорошо! — с пылом воскликнул Ив. — А то поклоняются непонятной богине.

Игнаций Хорь льстиво улыбнулся.

— Ваша правда, мой принц. Она и не богиня вовсе. По их легенде, когда корабли Спасителя прибыли в Атонкарис, люди разбрелись по материку, выбирая места для жизни. Одна группа зашла в пустыню, заблудилась и долго по ней скиталась, оставшись без пищи и воды. Они приготовились умирать, осев где-то поблизости, — рассказывал купец, в то время как маленький отряд выехал на берег, — но женщина по имени Аммахамат столь сильно, столь долго плакала, поминая тяготы Великого Странствия и несчастливый рок, что от ее слез образовалось озеро.

— Мне не очень верится, — Ив спрыгнул с лошади и взял ее под узду.

— Нелепая выдумка! — звонко вскричал Ралик, державшийся рядом с принцем.

Ив передал лошадь другу. Перед скорым переходом коней требовалось напоить.

— Вы удивитесь сильнее, когда я доскажу легенду. — Купец тоже слез с телеги. — Аммахамат зашла в воду, не переставая плакать, теперь от счастья. И она утонула в своем озере. Люди оазиса верят, Аммахамат все плачет где-то на дне да питает слезами озеро. Поющие жрицы днем и ночью призывают ее плакать. Иначе озеро высохнет и...

— Плачут боги. Они дают небесные слезы, — весомо вступил в разговор Касар. — Только боги! Беспощадная Госпожа, которая правит ночью. Око Странника, которое присматривает за нами днем. Так мы и выживаем.

Хорь вскинул руки.

— Люди пустыни! Не хотите от них многого.

Ив зашел в озеро, решив проверить поизносившиеся сапоги. Хотел испить воды, чтоб по приезде похвастать перед Эраном и племянниками, однако она была до того илистой и мутной, что удержался, даже не омыв лицо. Вместо питья Ив вернулся обратно на берег. Сапоги выдержали испытание, к сожалению, испачкавшись липкой грязью.

Неподалеку рыбаки чинили лодки и сети, а крестьяне в серых холщовых рубахах черпали ту же грязь из озера, наваливая ее прямо на телеги.

Ив с досадой посмотрел вниз. Пора ехать... Встретиться с отцом, высказать ему свое несогласие. Иначе говоря, ослушаться его и предать Странствующего Бога. Ступить на путь Тайгона...

Касар подозвал Ралика, что-то буркнул ему. Оруженосец покопался в сумах, нашел тряпку, опустился перед Ивом на одно колено и вытер сапоги, наконец, избавив его от грязи.

— Можно выезжать, принц Ив, — доложил Касар, словно они стояли в окружении лордов.

— Рад был познакомиться, — сказал Ив Маурирта торговцу, и несмотря на усталые мышцы легко вскочил на лошадь Матасагарис. — Я теперь живу в Старом дворце. Может мы увидимся в Колыбели.

— Очень желал бы новой встречи, — поклонился Хорь. — Позволю заметить, я бываю в Дворцовом Квартале. Торговая гильдия снабжает его продовольствием. А мой союз прикреплен к Обители Правосудия, и я как-то обговаривал поставки с вашим дядей.

Ив кивнул, попрощавшись с болтливым купцом и тронулся в путь. Мыслями пребывал далеко — давно приехал в Колыбель, каждый раз по-новому представляя неприятный разговор с королем.

Хорь не напутал. Оживленные прибрежные улицы городища сменились заброшенными наделами, островками низкорослых садовых деревьев, увы голых, с собранным урожаем. Пару раз дорога огибала морильные пруды, которые были гораздо меньше храмовых прудов в окрестностях Колыбели. Встречались поливные каналы, большей частью иссохшие, а также прудики для разведения рыбы. Утрамбованные глиной, обложенные камнем, они напоминали огромных морских черепах, отсыпающихся в пустыне. У каждого пруда стояло по несколько человек, вероятно для охраны, но сколько Ив не вглядывался, не усмотрел у них оружия.

Вообще, всадники, тем более вооруженные, попадались редко. Видя их, Ив понимал, что они тоже гости оазиса. Общинники ездили на повозках с волами, вьючили осликов цвета песка и глины, длинноухих мулов, но чаще таскали поклажу на плечах или голове. Одевались они в просторные распашные халаты и подпоясывались широким поясом, часто обтянутым какой-то веревкой. Кинжал был хорошо у каждого третьего, а мечей и копий Ив так и не заметил.

Подъехал поближе к Касару, когда лошади сбавили ход — путники попали в затор на сузившейся, как ущелье Лабиринта, улице.

— Тут живет мирный народ, Касар, — провозгласил Ив. — У пустынников никакого оружия нет.

Касар бросил на него загадочный взгляд.

— Поверь, Ив, оружие у них есть. И довольно грозное.

— Грозное? — переспросил Ив, насупившись. Центурион шутит? Или издевается?

Касар ткнул в одного из прохожих:

— Видишь веревку на его поясе?

— Да.

— Это праща.

— Праща... — понял Ив. — Точно! Я с ней упражнялся в Колыбели.

Ралик, скакавший возле принца, сразу дополнил:

— И я тоже. Я часто попадал в мишень! — козырнул умением оруженосец.

Рыжеволосый центурион рассмеялся.

— Значит у тебя талант. Но поблизости, где-то в пустыне, есть руды свинца, поэтому воины Аммахамат носят в поясах тяжеленные свинцовые шары. У пращников легиона такие есть, хотя их достаточно мало. А стреляют местные пращники не в мишень. Мой наставник Торсус рассказывал, они, тренируясь, должны попасть свинцовым шаром в подобный шар. Да что тут говорить, местные жители любят есть свинец.

— Ты шутишь? — воскликнул Ив.

— Если шутить с принцем, то можно не выжить, — ответил Касар серьезнее. — Чистая правда, Ив. Это особый вид свинца. Сладкий, как мед.

— Я бы попробовал, — мечтательно сказал Ралик.

— Наш лекарь Бат говорит: «Жуешь свинец, значит долго не протянешь».

Повозки впереди рассосались, а улица стала пошире, но Ив не спешил переходить на бег.

— Если пращники настолько сильны, то кого они победили в битвах?

— Существует одна история, — стал вспоминать Касар. — Как думаешь, почему озеро зовется Кровавым?

— Я думаю, та женщина плакала кровавыми слезами, — на всякий случай предположил Ив.

— Нет. И вода в озере совсем не красная. Название дано из-за крови, — теперь Касар усмехнулся с нежданно появившейся злобой. — Когда на Аммахамат нападают они не дают сражения на берегу, а прыгают в свои торговые баржи, ну и бегут на Поющий остров. Чтобы выжить. Остров простирается на десять миль, а в результате обмеления, наверное, он стал шире и длиннее. Выживай не хочу, — Касар справился с гневными нотками в голосе. — В Сорокалетие Войн несколько лордов сговорились и решили захватить его. Собрали немалый флот. Ладьи там, лодки, галеи... Воинов они привели во много раз больше. Им было невдомек, что мальчики Аммахамат кидают камни с пяти лет, и к ним часто присоединяются девочки. При высадке на остров произошла битва, а точнее кровавое побоище. Летописи сообщают: даже стрелы и копья, нападавших не могли пролететь через свинцовый дождь. Многие захватчики полегли на берегу, но огромное количество утонуло в озере. Говорят, оно чуть не загнило от крови и трупов. Так лорды узнали силу пращи... — закончил рассказ Выживший.

Ив не сумел ничего сказать, а ошарашенный Ралик громко выдохнул и пообещал:

— Буду усерднее бить по мишеням.

— Добрый щит способен укрыть от пращи, — ободрил его Касар.

Отряд меж тем подъехал к просторному перекрестку, от него на восток уходила дорога, заполненная людьми.

Касар нацелил в небо указательный палец.

— Слышите?

Тонкий, неуловимый звук парил в шуме толпы: казалось, где-то пастушок заиграл на свирели, играя очень робко, словно в первый раз. Ив похлопал коня по шее и повернул в направлении звука.

Чуть позже пастушок превратился в далекий хор, еще немного и Ив различил отдельные фразы и слова:

— Плачь, Аммахамат, плачь наша мать.

— Не прекращай!

— Молим тебя, Аммахамат.

— Плачь наша мать. Не умирай!

Чем ближе к хору Поющих, тем лучше становились дома по обеим сторонам улицы. Они оказались сложены не только из камней, но и из ровного побеленного кирпича, а иногда попадались портики из серого мрамора.

Вскоре всадники выехали на площадь с большим, жаль неработающим фонтаном в центре, изображающим плачущую богиню. За фонтаном, с противоположного края стоял крашенный, голубой двухъярусный храм. Его фасад выполнили в виде капающих слез: глыбы камня плавно обтесали и пригнали друг к другу, оставив один вход посередине.

На ступенях перед входом стоял хор девушек — около сотни человек; они пели монотонно, легко, не стараясь повышать голос.

Ив против воли закивал в такт, подчиняясь завлекающей мелодии Поющих.

Бочкообразный лысый мужик в залатанной рубахе с толстыми натруженными руками встал рядом с конем принца вместе с пухлой, некрасивой девочкой лет десяти.

— Ты видно знатный парень, — заговорил он. — Никогда не слышал Поющих?

Ив, равно как и Выжившие, надевал парадную одежду пару-тройку раз за время путешествия — на встречах с фаалаату и лордами. Касар предпочитал не рисковать лишний раз, да и передвигаться без нее всяко удобнее. На походном камзоле виднелся только маленький значок с гербом Маурирта — кораблем Великого Странствия и Божьим Оком над ним. Но у всех четверых за поясами висели мечи и кинжалы.

— Нет, — ответил он. — А долго ли они будут петь?

— Они поют вечно, — широко улыбнулся мужчина. — Иначе придет беда. Каждая дочь Аммахамат обязана просить богиню. Два года девки проводят в хорах, непрерывно сменяясь. Скоро придет время и для моей Мимы, — он привлек девочку к себе, выказав неожиданную бережность.

— Прекрасный обычай, — вежливо проговорил Ив.

— А ты видать лорд? Или сын лорда?

Не очень понравилось панибратство мужика, но его простодушие привлекало. Касар выехал вперед и представил его.

— Перед тобой принц Ив Маурирта — шестой сын короля Кайромона.

— А я Дадонь. И тута дочь моя. Ты уж прости невежу, — смутился простолюдин.

Касар ухмыльнулся, забавляясь:

— К принцу нужно обращаться на вы и добавлять милорд.

— Огей! — сказанул толстяк. — Дадонь-каменщик к вашим услугам.

— А праща у тебя есть, Дадонь? — не упустив случая, вспомнил Ив.

— Есть. Валяется где-то дома. Я с молодости не кидал шарики. Да и не кидать бы их век, чтобы беды не было, — потряс тот подбородком.

— Послушай, — обратился к нему Касар. — Где у вас рынок? Хотим купить вашей провизии.

— Дак он за храмом. Давайте я вас провожу.

Придя к рынку, они оставили молчаливого Зарру и лошадей под навесом у рыбной харчевни. Дадонь вызвался взять для гостей лучший товар и скостить цены. Многие торговцы знали каменщика, поэтому Дадонь прилично скоротал путникам время и сохранил монеты — наверняка Касар и Зарра поделят их между собой.

Они закупили припасы: ветчину, сухую кровяную колбасу и вяленую баранину; немного терпкой брынзы с травами и перцем; изюма, орехов и переспелой айвы; сливочного легкого вина, которое так любил пить Кимирра. Уже пришла пора уходить, но Ив не сдержался и спросил:

— А есть на рынке золотистые яблоки? Крупные и сладкие?

— Яблок в этом году мало — дерево отдыхает, — ответил Дадонь. — Да и засуха прошла по весне и летом.

Ив огорченно вздохнул. Дадонь посмотрел на него и тотчас добавил:

— Я попробую разузнать, принц.

Он прошел чуть вперед и заорал на весь рынок, обращаясь в гущу торговцев.

— Эй, Балкач! Тута золотистые яблоки остались?

— Золотые? Их почти не уродилось нынче. Впрочем, Патаник продавал, спроси его, ежели не убоишься. Он на них цену ломил, — гаркнул в ответ кто-то из рядов.

Они разыскали Патаника. Тот оказался худым, странно хищным и его лицо выглядело неестественной маской. Ив не понимал, что с этим человеком не так. Сомнения разрешил Касар.

— Полукровка, — шепнул он.

Нужные яблоки красовались на прилавке одинокой кучкой среди граната, лимона и айвы. Они выглядели вялыми, но яблоки те самые.

Дадонь поздоровался и принялся торговаться.

— Смотри, привел столичного принца. Яблоки продавать будешь или за так отдашь? А может подаришь парочку моей дочке? — без обиняков начал он.

Мима стыдливо спряталась за отца. На полукровку слово «принц» не произвело должного впечатления.

— Я сам сбежал из Колыбели, — огрызнулся он. — Потому для твоего богатого принца по шестьдесят медяков за фунт. А весь остаток — фунтов девять отдам за одного гостя.

Ив не очень-то понимал цены, однако тоже показалось, что Патаник продает дорого.

Касар вскипел и встрял в торг.

— Не зря полукровок гонят из Колыбели. Яблокам красная цена — двадцать медяков.

— Я не виноват, что мою мать изнасиловал какой-то залетный тонка, — сварливо заявил Патаник.

— Почему она не справилась с ним? — не унимался центурион.

— Ты я вижу, храбрец, и победил бы тонка с ножом, а она не смогла.

Ралик сложил свою суму и встал рядом, к правому плечу, а Ив побоялся, что Касар мигом разрубит наглого продавца надвое, поэтому взял телохранителя за руку.

— Ладно вам, — миролюбивым тоном сказал Дадонь. — Ты сбавь цену, глядишь, принц и купит.

— Мой дом в миле от озера. Вы думаете, это легко сохранить деревья и вырастить плоды во время такой сильной засухи? У остальных садовников завязь сохла, а я таскал из него воду на собственном горбу. Ладно, дам еще лимон сверху.

Несмотря на дерзость тронул рассказ торговца. Почему полукровок не любят ни тонка, ни люди? Из-за их неприятного вида?

— Я куплю все! Заплати ему, Касар.

— Эх... милорд, это отродье тонка...

— Хватит! Немедленно плати! — потребовал Ив. — Ни тонка, ни полукровки не виноваты в том, что ты их не любишь.

Касар повиновался, достал кошель, нашел серебряную монету: на одной стороне лик отца; на другой Странник, долгожданный гость, стоящий у ворот дома.

— Мнится мне, тяжко будет тебе выжить, — проворчал он, отдавая монету.

Они распрощались с полукровкой и двинулись обратно. Ив хотел наградить и Дадоня, но тот наотрез отказался брать деньги и взял пару яблок для Мимы.

Впрочем, когда Ив вернулся к харчевне, то позабыл о полукровке и добродушном каменщике. Рядом с Заррой стоял незнакомый конь — взмыленный гнедой с молодым всадником в седле. Ягис! Что произошло? Что он делает здесь?

Старший брат Миэлы спрыгнул с коня навстречу. И лицом, и манерами он очень походил на лорда Карсиса.

— Мне пришлось попотеть, догоняя вас, милорд. Сестра попросила передать вам письмо, а я с детства не мог ей отказать, — Ягис протянул конверт, запечатанный вставшей на дыбы лошадью — гербом дома Матасагарис.

Глава 10. Сокрушенный Дворец

Лойон Маурирта восседал на тяжелом стуле во главе семейного стола из розового бука прямо напротив раскрытого окна и раз в четвертый пересчитывал мраморные фигурки явителей на фронтоне Бирюзового Храма. Из покоев храм виднелся как на ладони. В древности явителями стали те, кто плыл на кораблях — капитаны и матросы, а также принцы, лорды и леди, кочевники, купцы и простолюдины, — пойманные кнутом судьбы, и по ее же капризу, тоже ставшие капитанами и матросами. В общем, люди узревшие явление Бога. Отсюда не различал их лиц, но каждая, выточенная в мраморе фигурка, отличалась от соседней намного больше, чем отличались друг от друга нынешние явители в бело-голубых однотипных хламидах.

Гахон Строитель постарался на славу, создавая великолепный храм в течение двадцати лет напряженного безрадостного правления. А незадолго до своего падения он подарил храм Странствующему Богу, точнее тем же явителям, один из которых сидел сейчас по правую руку Лойона. Сагон Хассо, много лет назад перебравшийся в столицу уроженец Биннахар, умудрился стать Вторым из них, доверенной тенью и соратником Элирикона. Жесткий, с вырезанным будто из камня подбородком, коротким ежиком седых волос под убором явителей и телосложением атлета жрец храма всегда говорил по делу, а за едой, в основном, помалкивал. Сагона, наделенного завидным аппетитом и уплетающего апельсиновый десерт с ванилью, Лойон назвал бы способным человеком.

Стоял редкий теплый день — домашним слугам не пришлось растапливать камин. Шедший от окна запах моря боролся с запахом яств и, не сказать, чтобы одерживал вверх. На долгожданный званый обед Марния собрала разношерстную компанию. Городской префект Альт Лег (что за собачье имя) — сухонький пронырливый старик, осторожно набивающий карманы серебром, пришел четвертый раз за год. Причина у него находилась неизменная: Лег добивался передачи торговых дел в ведение города. «Все прибыли купцов могут идти прямо в казну — городскую или королевскую», — обязательно скажет он сегодня, улучив момент и надоедливо куснув этим Лойона, словно серебристый пудель. Префект стал самым разговорчивым в мужском ряду, он охотно болтал с Коудом, женой и дамами, чем безбожно затягивал обед — ненужное, тоскливое мероприятие.

Виночерпий, чувствуя желания хозяина, наполнил кубки мускатным вином из теневого винограда, а Лойон отставил свою позолоченную тарелку и с облегчением поблагодарил собравшихся.

— Спасибо, господа, что почтили присутствием нашу трапезу, — сказал он высоким гостям и принцу Коуду. — Мы редко обедаем вместе с женой, и, к сожалению, еще реже принимаем кого-либо, — он улыбнулся. — Виноват в том я без всяких оправданий. Дела, дела, всегда дела... Спасибо за визит, Ланта, я уверен, Гулуй с честью выполнит поручение короля. Рад увидеть твоих девочек, — добавил он искренне, ибо обе они, а особенно дерзкая черноволосая Лита, напоминали Сатилл в детстве. — Госпожа Аманда, — Лойон кивнул супруге префекта и пригубил вино.

— Рад встрече с тобой, дядя, — сразу отозвался внучатый племянник — щегольски одетый юноша с горделивым и самоуверенным лицом. Он залпом опустошил чашу. — Отец говорит, я должен помогать, вникать в дела королевства, и мне жаль, что мы беседовали о пустяках.

Принц Коуд, старший отпрыск будущего короля Геда, к девятнадцати годам женился, обзавелся пятимесячным сыном, но ничуть не утратил дурных привычек. Целыми днями он шатался по дворцам, борделям и храмам, хохотал с шутами и музыкантами, нагло напрашивался на обеды, короче говоря, легкомысленно прожигал жизнь.

Лойон бы предпочел видеть вторым наследником кого-нибудь из младших сыновей Геда: однорукого Тина, если его увечье не принесет несчастья престолу; или маленького силача Канига, тем более, Гелиментра из трех сыновей обожала именно его.

Пустое... Коуд укоренился, хотя бы в этом он оказался хорош.

— Ты обязательно поможешь, Коуд, — пообещал Лойон. — Для начала приходи ко мне в Обитель Правосудия и вникни в парочку судебных дел.

— Ой! — вскричала Лита. — А можно и мне прийти в Обитель и осмотреть пыточные камеры?

Его заслуженная слава... Похоже пятнадцатилетняя Лита лучше понимала в правосудии, чем принц-оболтус.

Мать Литы опешила, и Лойон постарался ее успокоить.

— Жнецы давно не пытают, а выискивают доказательства, милая, — сказал он девушке. — Значит приходить незачем. Хотя все возможно... Например, Сатилл исполнилось восемь, вдвое меньше чем твоей сестре, когда она впервые зашла в камеры.

Дилия, сходствующая с Литой кудрями, но гораздо более рассудительная, скромно потупила взор, показывая старшим, что ни в какую обитель она не стремится.

— В час слова я иду в город! — громко заявил Коуд. — Лита, хочешь прогуляться со мной?

Ланта, обычно спокойная и вежливая, не дала дочери решить.

— С ума сошел, Коуд. Отпускать дочь с тобой я не собираюсь.

— Я взрослый мужчина. И слуг возьму, — упорствовал Коуд. — При случае они защитят Литу.

Альт Лег с достоинством пригладил куцые усы.

— Хочу сообщить, порядок за чертой Дворцового квартала — прямая обязанность префекта. В Колыбели безопасно. Об этом позаботилась городская стража... — Лег покосился на Лойона, — и естественно, жнецы правосудия.

— За пределами Дворцового Квартала безопасности нет, — не согласился Лойон, взглянув на префекта исподлобья.

Лег поспешно закивал, мигом признав ошибку, а Марния, омыв руки, расправила платье — прекрасное, как она считала, сиреневое с вишневым цветом, недавно скроенное королевским портным. Очередная тряпка...

— Может еще посидим? — спросила жена. — Я велю подать нежный сыр со сливками и ореховый пирог.

— Нет, нет! Благодарю, Марния, но нам пора. Было приятно пообедать в вашей компании. — Ланта избавила жнеца от возражений.

Она с дочерьми выходили первыми, и Лойон Маурирта с хозяйкой взялись проводить их. Коуд лихо взмахнул ему рукой, поспешно ретируясь. В Обитель он не заявится, даже став королем, — для Лойона было бы хорошо, если бы он забрел во Вселенское Древо к тому времени. Поскорее выкинул принца из головы, вернулся к столу, галантно подал руку жене Лега и высказал подходящую любезность. Его тут же нагнал сам префект, привскакивая на каждом шаге с другого бока и горячо шепча:

— Великолепный обед. Мое почтение, милорд. И не нашлось времени обсудить с вами торговлю в столице. Я вынужден сообщать правду, уж извините, милорд. Торговля приходит в упадок. Купцы завышают цены, ленятся, придерживают товар. Устраивают свои делишки при нынешнем неурожае. Они глупцы, ищущие выгоду и наживу. Нам грозит голод, ваше правосудие, голод! Следовало бы передать подряды в ведение городских людей — честных людей, помногу раз проверенных мной... Прибыли, ваше правосудие, большие прибыли. Раздавать их по жадным карманам в такое-то время... Близится Странствие, и я мог бы лично проследить за снабжением кораблей.

Аманда Лег, такая же маленькая и подвижная, кивала в такт отрывистым фразам мужа. Лойон знал, у парочки все решается на общем совете.

— Еще не время, — отговорился он, как и всегда. — Не стоит спешить. Скоро на престол взойдет новый монарх. Я уверен, принц Гед выслушает вас и поступит сообразно нуждам Колыбели и всего королевства.

Вместе с Марнией Лойон распрощался с префектом, а когда повернулся, то обнаружил Второго Явителя, стоящего рядом.

— Его святость поручил мне кое-что сообщить вам, — без вступлений сказал Хассо. — В частном порядке.

Люди вроде тебя хорошую весть не приносят, подумал Лойон. Потом провел биннахарца к дальнему окну гостиной, узкому, с красивой росписью — своеобразному уголку, где любил иногда постоять в раздумьях. Марния вернулась к столу.

— Я слушаю, Сагон.

— Чистый Круг узнал плохие новости о вашей воспитаннице.

— Моей дочери! — резко поправил Лойон, вперив взгляд в бесстрастное лицо явителя. Дело стало яснее некуда.

— Да, — Хассо не спеша моргнул и монотонно договорил: — Явители установили, что она имеет добрачные плотские отношения. Один из ее любовников находится в Бирюзовом Храме и дает признательные показания.

— Что? — Маурирта подался вперед, чуть не коснувшись груди Хассо своей гривой. — Какие любовники? И ты смеешь, явитель, нести эту чушь! Я ее отец, а кроме того Жнец Правосудия, как ты волен заметить. И поверь мне, моя дочь чиста, словно горный ручей.

— Есть и другие свидетельства, ваше правосудие. Разговоры, слухи, доносы... Она до сих пор не замужем и интересуется самыми разными мужчинами. Чистый Круг вынужден открыть церковное дело.

— Ты с ума сошел, Второй Явитель. Ей всего двадцать шесть лет, — Лойон не смущаясь, положил руку на шею Хассо и сильным движением приобнял его, что являлось заметным нарушением этикета. — Послушай-ка меня, биннахарец. Как открыли дело, так и закроете — за неимением улик. А наглое дерьмо, посмевшее обвинять Маурирта, приведите в Обитель. Я сам его допрошу!

Хассо не стал снимать руку Лойона, но нисколько не подчинился. Жрец стоял прямо, лицом к лицу.

— Мирской суд не имеет соизволения бога. Написанные, в «Восхищении...» догматы нерушимы, — гнул он свое. — Накануне Странствия такие пятна нужно убирать.

Лойон отодвинулся от явителя, освобождая проход и ожидая его ухода. Тот, однако, продолжил:

— Но его святость хотел бы услужить вам, он постарается утрясти оплошность круга. Элирикон лишь просит допустить лучших явителей в обитель и помочь в ведении дел.

Ээээ... Как он мог поверить, что причина в мнимом блуде? Ненасытный старец одним веслом подгребал на похоронном баркасе, но власти жаждал, словно король-юнец.

— Вы итак ведете дела против ереси, показного язычества, нарушении заповедей, несоблюдения обрядов... — Лойон усмехнулся. — Что там еще? Не напомнишь?

— Всякое преступление есть преступление против Странника. Явители должны участвовать. Например, ужасный случай с насаженной на кол девицей. Можно начать сотрудничество с него. — Голос жреца был до того спокоен, что Лойону представилось: он выстаивал сонную проповедь в Бирюзовом Храме.

Любопытное получится следствие — набожные явители и его дочь-оторва.

— Я подумаю... — сказал он, подражая собеседнику, в то время как кипел гневом внутри.

— Его святость в летах и нетерпелив, я не знаю, долго ли он сможет сдерживать круг от...

Брат короля, Маурирта — потомок спасителя, Жнец Правосудия в конце концов.

— Ага, знаю, — процедил Лойон. — Элирикон немощен и вряд ли протянет долго. Запомни сам, Хассо, и передай старикану, нанести вред Сатилл намного хуже, чем навредить мне.

Его слова, как объявление войны, и, жреца наконец-то проняло. Сагон поджал губы и распрощался.

— Да поведет тебя Странствующий Бог.

Лойон кивнул в ответ. Смотря в мощную спину жреца, прикинул: а если явители начнут пропадать по ночам? Сколько у него преданных людей? Кани, его отец, Сатилл, Бок, еще пара человек. Слишком рискованно...

Лойон подошел к столу. Слуги унесли подносы, но пока не выветрился аромат апельсина. Ни они, ни Марния не могли слышать разговора. Жена задумчиво смотрела в пустой кубок. В юности она была самой желанной невестой королевства, жаль ей, как и ему, за пятьдесят. Заплывшие щеки, морщины на шее, убитые, вечно недовольные глаза. Нрав у нее резкий, и они часто спорили, хуже того спорили не по пустякам.

— Ты не могла бы получше подбирать гостей? — попросил Лойон, присаживаясь на бывшее место Ланты. — Префект и явитель. Что может быть хуже? Я устаю от них в городе, дома я хочу отдыхать.

— Ха-ха! — засмеялась Марния. Она не так и пьяна, как показалось вначале. — Скажи спасибо, что вообще кто-то пришел.

— Я бы предпочел мелких лордов, чиновников или купцов.

Она с иронией посмотрела на него.

— Все лордики тебя боятся. Они воробьями разлетаются в стороны, завидев, как я подхожу к ним со своим гостеприимством. Я помню наши радушные пиры в молодости, но сейчас у меня и трех подруг не наберется, — чем больше она говорила, тем сильнее просыпалась ее злость. — А после того как ты убил Амиса, я хожу, словно зачумленная!

Лойон заскрипел зубами.

— Сколько раз говорить, твой толстый шмелек опылял не один цветок Маурирта, — выплеснул он обиду. — Амиса зарезали в пьяной драке, когда он возвращался от жены, эээ... купца, как там его... Вспомнил. Я же приводил к тебе Хоря для показаний.

— Убил ты. Я это чувствую! — упрямо завела она песнь обвинений.

Из-за этих вечных слов вскочил так яростно, что опрокинул стул. Ужасно начался день!

— Слушать не желаю! Я иду в Обитель.

Чертог пустовал. Слуги хоронились в дальних покоях — обычное дело при их перебранке.

— Иди! Беги к своей оборванке!

— Замолчи! Сатилл скоро двадцать лет как носит имя Маурирта и принадлежит к знати.

— Ха-ха-ха! — Марния расхохоталась тоном демона, вылезшего из пасти. — Надеешься, люди забудут, откуда ты ее взял? Любой, кто смотрит в твои глаза, думает: «А это королевский брат, спутавшийся с потаскухой.» Так думают все — от Кайромона до уборщиков клоаки.

Какая беспардонная ложь. Очень мало людей знало истинное происхождение Сатилл.

— Заткнись! — Лойон чуть не ударил жену, затем все-таки овладел собой, поднял стул и поставил его, надавливая на спинку так, будто пытался забить его в пол.

— Беги к ней! Чем вы там занимаетесь по ночам в Обители разврата?

— Сатилл моя дочь, которую ты родить отказалась.

— Ты взрастил ее для себя с юных лет.

Ему очень захотелось рассказать жене о любовниках Сатилл и посмотреть на ее ошеломленное лицо.

— Как язык поворачивается говорить такое.

— Я тебя не боюсь. Я Гозои! Мой отец отказал югу в брачном союзе, а я сменила веру ради любви к тебе. Ты же задрал платье первой встречной шалаве.

Странное дело... Лойон совершенно не помнил, кто послужил причиной их давнишнего разлада. Тогда... Тридцать пять лет назад... Причем, был уверен, что и Марния ту шалаву не вспомнит.

Он отошел от нее, закрыл на миг глаза, двумя руками пригладил волосы назад.

— Найди себе занятие. Висар скоро вернется. Я не хочу, чтобы он услышал наши дрязги.

— Пошел отсюда, — устало ответила Марния. — Убирайся!

Лойон молча повернулся, открыл бронзовые двери, вышел в прихожую комнату, где маялся бездельем Олт, серьезный мальчик лет тринадцати, дворянский сын и родственник Бока. Олт очень гордился пажеской службой — он быстро подал чистый балахон жнеца правосудия.

В раздражении снял верхний дуплет, натянул свой темный балахон с помощью мальчика, прицепил кожаный пояс с кинжалом и письмом. Напоследок грозно цыкнул пажу: «Не вздумай слушать!» После чего вышел из покоев.

Лойон прошел направо, по коридору к лестнице, где находился Выживший на посту. Раньше они несли стражу в прихожей комнате, но надоело вечное столпотворение в ней, и он переместил охранника подальше. Выживший поприветствовал его и не осмелился предложить сопровождение: жнец давно отучил от назойливости, как их, так и дворцовую стражу.

Его покои располагались на втором этаже Сокрушенного Дворца, выше находился лишь тронный зал, парадные комнаты и спальни Кайромона. Дворец огромен: обширные залы и портики на первом этаже; массивные двухэтажные боковые крылья; не менее большой главный корпус с внутренним двором, розовой мраморной колоннадой, и ярко-синей статуей грустного Странника, недавно сокрушенного с неба.

Но брат-король уже два года во дворце не жил: он предпочитал уютный Старый, где можно запросто помолиться в древнем храме, ну и насытиться, как говаривал король, благоуханием многовековой святости, витающей между залами. Так брат готовился к Странствию...

То ли семнадцатый, то ли восемнадцатый Элирикон начал возводить Сокрушенный Дворец в честь изгнанного с неба бога, а если быть честным, то и своего отца, победившего в сорокалетних войнах. Элирикон старался, он преуспевал в строительстве, но все равно закончили громаду где-то через пятьдесят лет после отплытия зачинателя в очередное Странствие.

Внизу, во вместительной парадной зале из порфиры, среди статуй Сихантасара Великого, его детей и полководцев толпились лорды, знатные люди, которые отвешивали Лойону поклоны, слали вслед приветствия. Из-за его мрачного вида никто не рискнул подойти ближе с просьбами и докучливыми вопросами. Нет, не может быть, чтобы все люди до сих пор вспоминали скандал с удочерением Сатилл.

Тут же со вчерашнего вечера ожидали жнецы охраны.

— В обитель! — бросил им Лойон.

Маурирта шел по улицам Дворцового Квартала, уставившись под ноги. Перед глазами висело лицо отца — суровое, в глубоких морщинах, с усами, подрагивающими гневом. «Я считал хороший сын у меня один, а ты опозорить решил перед моей смертью? Или начать войну со староверами?» — спрашивал он с тронных носилок. Кайромон тоже осуждающе качал головой: «Боги накажут тебя, брат, они наказали меня за схожий проступок, за женитьбу на небесной посланнице». Гелиментра, близкая, хоть и не родная сестра, нынче будущая королева: «Мне очень жаль Марнию, она не смирится с такой приемной дочерью». А распутник-чудак Сайдион ободряюще молчал, а позже сказал наедине брату: «Смело! Не бойся их чопорности, приближай к себе тех, кого любишь». Сайдион был наследным принцем, имел влияние, и он помог в деле с удочерением. Эх... Когда пришло время, зря после пяти дней противостояния присоединился к противникам старшего брата.

В Обители Правосудия Лойон первым делом заглянул в кабинет Сатилл, находившийся рядом с собственным, и скорее похожий на палату искателя. Груды свитков, простая кровать, разбросанные инструменты, план Колыбели на одной стене, доска для метания ножей на второй и среди всего — дочь в своем плетеном высоком кресле. Она что-то рисовала на квадратном пергаменте, а точнее чертила, вооружившись циркулом.

Каштановые, хоть и обрезанные, по-прежнему безупречные волосы, ясные карие глаза, тонкое лицо, бархатистая, цвета спелого персика кожа, — эту кожу не брали синяки, порезы, другие тяготы службы. Дочери уже двадцать шесть, а Безжалостная никак не возьмет ее в оборот.

— Отец! — взгляд Сатилл блеснул радостью.

Лойон подошел вплотную, поцеловал ее в лоб.

— Странник с тобой. Что это? Спираль?

Она сунула ему в ладонь намного меньший, рваный и мятый клочок пергамента.

— Да. Срисовала с трупа убитой девушки. У нее исполосовали живот.

Старательно пригляделся, но в свете единственного окна, еще и с мутным стеклом, ничего необычного не заметил.

— Вот. Спираль двойная! И внутри нее есть поперечные линии, — пояснила Сатилл, указав пальцем.

— А что нарисовано в центре?

— Непонятно, у ее пупка скопилось много засохшей крови и кусочков кожи. — Я хочу показать большой чертеж искателям.

Лойон напустил строгий вид, присел на краешек стола.

— Доложи еще по этому убийству.

Сатилл положила циркул.

— Девушку звали Лала. Похищение случилось ранним вечером, она в тот момент возвращалась от кузины. Там недалеко, пройти шестьдесят-семьдесят ярдов. Люди ходили по улице, но как ты понимаешь, никто ничего не видел. Вот, такая у нас хреновая история, — Сатилл вставила бранные словечки, от которых Лойон безуспешно отучал ее в детстве. — Хорошо одна старуха, ей терять-то совершенно нечего, сболтнула, что слышала звуки борьбы около своего дома. Непродолжительной борьбы... И приглушенное мычание.

— Зажали рот?

— Я уверена, похититель использовал платок со снотворным. Возможно, что-то вроде нашего раствора.

— Сонный раствор штука полезная, — сказал Лойон. — Думаешь убийца из своих, из жнецов? — по привычке экзаменовал он.

— Брось, — рассмеялась Сатилл. — Рецепт раствора знают искатели, лекари, да кто угодно способен его приготовить.

— А псы?

— Не взяли след. Мы поздно определили место похищения.

Дальше она не стала дожидаться вопросов.

— Родственников мы проверили. Тихая семья, младший брат шести лет. Жертве тринадцать лет, у нее даже воздыхатель не завелся. Да и скажу тебе начистоту, отец, она совсем не красавица. Вот так...

— Выходит тупик? — посетовал Лойон. — Ее изнасиловали?

— Как пришла на службу не припомню схожей мерзости, — скорчила лицо Сатилл. — Непохоже на изнасилование — мы с Боком семени не нашли. Зато по всему телу следы от веревок, причем не только на запястьях и лодыжках: ее плотно привязывали, чтобы не могла извиваться. Я думаю, произошло ритуальное убийство, и хочу разузнать у искателей о каких-нибудь страшных обрядах. И у Расса тоже.

«Не хватало ритуальных убийств для разнообразия.»

— Я сам ему скажу, чтобы поискал в архивах, но остальные версии не отбрасывай.

— Тело обнаружили на той же Ремесленной улице, когда Богиня еще жила. От похищения прошло часов шесть-семь, — не утихала с докладом Сатилл. — В самом начале улицы о труп споткнулась служка, собирающая ночную мочу... — Лойон уже вполуха слушал дочь, вспоминая, как нашел плачущую девочку лет трех-четырех у статуи жнеца перед входом в Обитель. Мать Сатилл была шлюхой, а пьяный клиент решил позабавиться не только с ней, но и с дочерью. Мать попыталась защитить дитя, мерзавец полоснул ее ножом, но Сатилл удалось сбежать. Всю ночь она, дрожа от страха и холода, бродила по городу и к утру невредимая вышла к статуе Жнеца Правосудия. Там он ее встретил. Лойон с первых мгновений их встречи считал: он получил внимание Странствующего Бога. Благодаря молитвам бог спас и даровал ему дочь.

Жаль, сейчас не столь благочестив, как в те годы, когда начинал службу в Обители. Насмотрелся всякого... А того подонка Лойон выследил через несколько месяцев и долго топил в Улитке, пока он не выкашлял легкие вперемешку с кровью.

— Ты слушаешь отец? Тебя что-то тревожит? — заметила неладное Сатилл.

— Значит, хочешь поискать длинные столы, плиты, на которых ее могли привязать, — вернулся в полумрак комнаты Лойон. — По мне занятие долгое и довольно безнадежное, — он встал, сделал пару шагов взад-вперед в колее между столом и стенкой, взял Сатилл за предплечья и приподнял со стула.

— Есть кое-что. Извини, тебе не понравится, — Лойон собрался духом. — Явители пронюхали о твоих... твоих грехах, — выдавил он из себя, пригладив волосы.

— Но откуда? Клянусь, отец, я была очень осторожна.

— Не считай жрецов простофилями, — поучил он дочь. — В Чистом Круге дураков мало. Элирикону за восемьдесят, а его ум в десять раз острее, чем у моего бедного брата. Люди вокруг мелют языками, они болтливые, забери их бог в Странствие. На обед к Марнии заявился Второй Явитель, жрецы открыли против тебя дело.

— Проклятье!

— Пока Кайромон у власти бояться нечего. Но в Геде я не уверен — король из него выйдет слишком правильный, трактующий все законы буквально, — вздохнул Лойон. — Очень некстати ты остригла волосы.

— Я говорила — в любой драке меня хватают за них.

— Сто лет не бывал в драке, и ты не должна бывать, — отчетливо сказал он. — Не забывай, Сати, ты Серп Правосудия. Скажи мне лучше, кто у тебя сейчас? — прямо спросил он.

Сатилл опустила и сразу подняла взор.

— Я нашла того, кого так долго искала. В этот раз точно. Парня зовут Айлур, а его мать, собиратель, сановник Килиханис, та, кому разрешено срывать цветки. Семь лет назад она состояла в посольской делегации, тогда они преподнесли дар Главе Выживших.

Схвати явители сына такой особы, то новость об аресте сразу бы узнал.

— Кто-то оговаривает тебя в подвалах Бирюзового храма. Скорее всего тот кожевенник.

— Ен? Мы расстались нехорошо, — подтвердила Сатилл.

— Неважно. Слово простолюдина ничего не стоит, — сказал Лойон снова усаживаясь на стол. — А что делает Айлур один в Колыбели?

— Он не один. Его тетка служила фрейлиной королевы, а теперь заправляет мастерской, где делают музыкальные инструменты из зеленоглазой древесины. Айлур расписывает их, — Сатилл улыбнулась и повторила. — Вот такие у нас дела, отец.

Килиханский художник на замену кожевеннику? Издевательство... Когда-то пообещал, что Сатилл выйдет замуж по любви, но всякому терпению есть пределы.

— Ты разве не понимаешь, что вы не сможете пожениться? Знать цветочников строго блюдет чистоту крови, да и веру никто из вас никогда не сменит. Он ведь не верит в Странника?

— Не верит. Вот такая я неудачливая, отец.

Лойон против воли посмеялся, пока Сатилл с ехидцей смотрела на него. Она умела его рассмешить и радовалась этому. Но пришел его черед.

— Хватит с меня твоих метаний. С вольной жизнью отныне покончено. Я нашел тебе хорошего жениха.

— Но...

— Никаких отговорок, Сатилл. И отсрочек я больше не потерплю. Не волнуйся, как я и обещал, он добрый, я надеюсь, понимающий человек.

— Он...

— Да. Ну конечно новый муж должен узнать о твоем любовнике.

— И кто это? — в нетерпении спросила Сатилл.

— Нет смысла говорить, я пока не предложил ему помолвку, — ухмыльнулся Лойон. — Так что тебе придется немного помучиться.

— Жених может отказать.

— Не думаю...

Он встал, размял руки и поправил балахон.

— Займись карьерами. Нападение клещей важнее, чем убийство обычной девчонки. Назавтра приготовь мне отчет, а среди стражников поищи крысу. Аккуратно поищи... Карьеры находятся в ведении городского префекта, и Кани мне сообщил, что об обрушении скалы докладывали его помощнику. Кстати, куда он подевался?

— У Кани встречи с осведомителями, он ушел вчера перед расцветом Неумолимой.

Лойон погладил живот.

— Марния накормила меня вкусным обедом. Не хочу сегодня работать. Ему требуется отдых, — он похлопал ладонью по телу. — Побуду у Расса и пораньше вернусь во дворец.

— Вы не ругаетесь с Марнией?

— Иногда бывает.

— Она, как и раньше, гневается на меня? — помириться с Марнией было заветной мечтой Сатилл.

— Меньше... Уже меньше, — жнец собрал все мастерство. — С возрастом люди становятся мудрее. Обещаю, как только вернется твой брат, мы пообедаем в кругу семьи.

Лойон вышел из комнаты дочери, направляясь на задний двор. Там располагалось грубое двухэтажное здание — казарма для стражи, построенная в те времена, когда жнецы не защищали себя сами. Теперь в казарме находился архив, которым заведовал старый соратник Маурирта.

Расс служил Серпом Правосудия еще при отце, Дайконгоне Четвертом Длинном. На семь-восемь лет старше он обучал и опекал Лойона. Но однажды, он неудачно спрыгнул с крыши и вывихнул стопу. Знахари вправляли ее, растирали припарками и мазями, привязывали дощечки к стопе, а самого Расса к кровати. Лечение длилось несколько лет, к несчастью закончилось оно погано — отпиливанием ноги у колена. И каждый нынешний день Расс неловко ковылял с костылем и деревянным протезом, вечно ругая Безжалостную и несчастную крышу.

— О, именитый гость сподобился зайти. А я уж думал в столице переворот, и сраных лордов скормили Двуглаву, — проскрипел Расс, завидев Лойона на пороге своей тесной каморки. Желторотый юнец таскал сюда документы, а Расс решал какие скоблить, не доверяя никому, коптя свечи ночью и днем с неизменным усердием.

— Хочу передохнуть, ну и помочь тебе, дружище, — сказал Лойон. — Чистый пергамент стал очень дорог, нам нужно больше переписывать.

— У меня целых две комнаты неразобранных свитков, — пожаловался Расс. Его залысины отвоевали половину черепа, шрам под глазом смахивал на Смертный каньон, а борода и усы, как и прежде, нерадиво обрезаны. — Пергамент старый. Есть и гнилой, есть и погрызенный мышами и крысами. Один я не справляюсь, подслеповат я стал читать грязную писанину.

— Могу присылать только Сатилл и Кани, когда они не заняты, — отвечал Лойон. — Нельзя, чтобы кто-то узнал недоброе.

— Хорошо ли служит мой сучонок? — спросил Расс. — Я его почти не вижу.

— Кани один из первых жнецов Колыбели, — не лукавя, проговорил Лойон. — Он лучше меня тридцатилетнего.

— Надо же... Его шлюха-мать была бы довольна, — вспомнил жнец умершую супругу.

В архиве Лойон просидел до самого вечера, разбирая пергаменты, вспоминая былое. В час убитой подруги вернулся в главное здание, быстро прошел прямо к выходу, где Жнеца Правосудия ожидала новая четверка охраны.

— Идем в Сокрушенный Дворец.

Неумолимая Богиня принесла холод с моря: жнецы шли поеживаясь. Около трактира «Сказочное море», довольно дорогого заведения, Лойон резко остановился.

— Дальше я дойду сам. Идите отдыхать. Вернетесь во дворец к полудню.

— Ваше правосудие... — вдруг подал голос один жнец. — Вы не дол...

У трактира горела масляная лампа. Лойон различил говорившего: дюжий, еще молодой, со смутно знакомой крупной харей. Сынок Гахона Урирту или похожий на него тупица?

— Найдешь Бока, — рявкнул он. — Пусть всыплет тебе десять плетей, чтоб ты понимал, когда можно заговаривать со мной.

Желающих снова раскрывать рот не отыскалось. Оставив охрану Лойон почти подошел ко дворцу, однако потом свернул в переулок. Самое трудное незаметно выбраться из квартала. На пути избегал редких прохожих, пьяных компаний, факельного огня и света, будто настоящее порождение мрака. Как те рохоргулы — слуги Богини, которых она темными ночами спускала в мир. Карать, хватать людей: мужчин и женщин для свадеб, пыток и казней. Сеять ужас заодно с повиновением. Может он встретится с рохоргулом лицом к лицу? Лойон передернул плечами — за бурную жизнь много раз слышал о людях, похищенных во мрак. По большей части слухи оборачивались простым убийством, но кое-кто пропадал без следа. У южной арки, в свете ламп Лойон испытал облегчение. Пониже надвинул капюшон, предъявил серебряный знак жнеца и буркнул страже:

— По делу правосудия.

Без задержки пропустили. По городу Лойон передвигался еще осторожнее — таких, как он и при свете Ока не сильно любили. В Грязные кварталы добрался почти через час, отыскал неприметный дом и тихо стукнул в задние двери.

Кани сразу отпер — сторожил с обратной стороны. Лойон прошел в ветхий дом, вернее сказать, в половину строения. Одно время тут жил мастер-сталевар, и дом процветал, если возможно процветание для Грязных кварталов. Мастер умер от грудной хвори, за ним отправился в Древо его работящий сын, в доме оставались сноха и два внука. Они вдрызг разругались: братья разделили дом надвое, заложив проходы, а несколько лет назад старший из них продал половину Кани. В другой половине коротали жизнь: его мать, потихоньку сходящая с ума; ее младший сын, проводящий дни и ночи в поисках ячменной настойки. Поначалу сынок пробовал ходить к новому жильцу, но Кани быстро приставил нож к его горлу. Дурак ничего лучше не придумал, чем донести жнецам о подозрительном соседе. Доносом занялся Кани, и на этот раз сам наведался в гости. Молодой жнец хорошенько прорезал щеку пьянчуге, пообещав в следующий раз отрезать голову. Теперь сосед твердил, что в половине дома никто не жил, — его слова были, в сущности, истиной.

Лойон и Кани редко приходили в дом, еще реже приводили кого-то. Гости оставались поблизости, рядом с хозяевами, под полом комнат, закопанные достаточно глубоко, чтобы в доме не воняло. Не та смерть, которая полагается, хотя явители по-прежнему не пришли к согласию в спорах о мертвецах, не отпущенных в море.

Они засели в глухой комнате, зажгли толстую свечку, дабы видеть песочные часы. Пахло раскуроченными досками, сыростью и землей.

— Где встреча? — спросил Лойон.

— У плавилен, там есть разрушенный барак возле карьера. Карьеры скоро начнут засыпать, милорд.

— Знаю.

Отсюда недалеко. Гед велел прекратить разработку черного камня внутри города. В этом решении поддержал племянника: карьеры подходили к стенам, часто топились водой, а ветер нес грязную пыль к королевским дворцам.

— Наш приятель сам выбрал место?

— Я предложил несколько, а он захотел карьер. Вблизи вход в катакомбы.

Колдун не умеет летать, как его подопечные. Интересно бы узнать о его отношениях с духами...

— И он сразу тебя нашел?

— Я поднялся в Лабиринт вчера, встал в условленном месте в этот же час. Летучие мыши вились вокруг — колдун появился тремя часами позднее.

Желая встретиться с колдуном нужно приходить ночью. Лойон помолчал, но вскоре вспомнил о Рассе.

— Почему ты не навещаешь отца?

Кани заерзал в мерцании свечи. В бедняцких лохмотьях он выглядел щуплым.

— Он только ругается, милорд. И мать избивал. Она умерла от побоев.

Лойон знал обстоятельства ее смерти. Но... Счел нужным разъяснить.

— Ты жнец, а жнец, словно Око, принимает людей такими какие они есть. Ты должен ходить к нему. Пусть встречи с отцом станут твоей работой.

— Слушаюсь, милорд.

Так они просидели несколько часов, изредка переговариваясь, словно два отшельника в келье. Снаружи затихли шорохи далеких шагов; за межевым заборчиком уснули охранники-псы; пьяный сосед пришел домой и устал по нему слоняться. Примолк даже сверчок на чердаке — стойкий воин уходящей осени. Колыбель впала в оцепенение, а Безжалостная на небесах приговорила к казни второго мужа. Лойон проследил за очередной струйкой осыпавшегося песка и поднялся на ноги.

— Пора.

Кани подал такие же лохмотья, старые сапоги и парочку тонких коротких ножей. Лойон снял балахон, переодевшись подобно ночному бродяге. Когда они вышли за дверь, предупредил помощника:

— Может статься, я уйду с колдуном. Возвратишься в дом и будешь ждать.

Стены Облачного замка выросли неприступными — стояла темень, хоть слепца позови. Ночной глаз Безжалостной все не приходил. Лишь через пару дней он приоткроется и наступит получше время. А пока часы казней — часы бед... Кани, знавший ночной город не хуже, чем крот знал свои подземелья, шагал впереди, Лойон за ним, все сильнее возбуждаясь. Сегодня вступал в места неизвестные, что-то темное, никому не подвластное...

По кривым улицам добрались вскоре. Обогнув очередную хибару, Лойон различил темный провал с кособоким зданием на краю. Слева, чуть дальше виднелись еще карьеры, за ними отблески огней. Печи и кузни плавилен. Лойон оставил Кани, проходя к бараку.

Верткие твари давно носились в воздухе, и одна внезапно приземлилась прямо на плечо. Колдун здесь. Мышь пищала, казалось, стрекоча клыками, но Лойон постарался не спихнуть ее. Уже не боялся. Игра продолжалась — оба они пытались выяснить: что нужно другому?

Лойон вошел в разрушенный проем барака, на ощупь пробираясь вглубь, летучая мышь сорвалась с плеча, шарахаясь от стен, пролетела дальше. И приземлилась. Не иначе на колдуна.

— Ты звал, я пришел, — сказал его голос, самый обычный.

Они всегда встречались ночью, но Лойон был уверен: колдун был высок и выглядел не старше его самого.

— У меня к тебе дело, но вначале порадуй чем-нибудь.

— Полукровку, которого освободили клещи, зовут Яростный Хут, — сказала темнота.

«Неплохо, — подумал Лойон. — Когда полукровку схватили, он прозывался иной кличкой».

— Я знаю, — не смутился он.

— Важный человек, — продолжил колдун. — Соратник Беспалого лорда. Скажи, он человек или тонка?

— Просто мерзость, — ответил Лойон. Тревожная весть. Изгнанник фаалаату почти объединил Спорные Земли. — Ты знаешь, для чего Хут прибыл в столицу?

— Мои друзья не всесильны.

— Давай покончим с этим. Найди мне, где залегли клещи и у тебя станет одним врагом меньше.

Колдун тихо хихикнул.

— Клещи мне не враги, впрочем, как и ты, жнец. Наоборот они близки мне по духу.

«Кто же тогда твой враг?»

— Но ты помог Обители убить Зеваку.

— Когда во владении находится сад, — задумчиво протянул колдун, — приходиться следить за ним, иногда прореживая молодую поросль.

— А другие новости? — Лойон хотел извлечь из собеседника побольше тайн.

— Что-то произошло, — сказал колдун отрешенным тоном. — Глупые что-то видели, а я не могу узнать что, — произнес он с досадой.

— Глупые?

— Мыши. Их тысячи. Ты же не думаешь, будто я понимаю любую?

Раньше Лойон так и думал.

— То, что произошло... Важно?

— Чрезвычайно важно. Я чувствую, но я не могу найти. Я начал защищать зверьков много лет назад — их оставалось меньше сотни. Было гораздо легче.

Колдун замолчал, и Лойон, наконец, признался:

— Я хочу побеспокоить Культ.

Даже разделяй их стена, то уловил бы радость собеседника.

— Я рад. Отлично. Нам пора познакомиться ближе. Культ никогда не спит. Он ждет. Тебе придется пойти со мной, Лойон Маурирта.

— Пойдем.

Колдун не шелохнулся.

— Сперва ты должен заплатить мне.

— Как обычно? — усмехнулся жнец.

— Да.

— И какую историю ты хочешь услышать сегодня?

— Историю о женщине, которую ты знал. Историю о дочери Неумолимой богини.

Интересно... Историю второй жены брата, которая якобы явилась с самого неба.

— Я не против, расскажу по пути.

Глава 11. Сухая деревня

Подарок отлеживался в Убежище не меньше декады — все-таки началась лихорадка. Его выхаживала старуха Кэр: непрестанно закрывала рану липкими мазями, не давая вредным испарениям проникнуть внутрь; поила настоем каких-то болотных цветков; кормила жирной рыбой, капустой, хлебом и куриным супом. Но главное она молилась Страннику, чтобы Подарок исцелился. Конечно помогал ей в такие моменты, бухался на колени рядом, рьяно вымаливая жизнь у Странника и Госпожи: очень глупо подыхать молодым от простого пореза.

По милости бога несколько дней назад демонское дыхание отступило. В Убежище царила темень — свечи обычно приносила старуха Кэр и редкие гости. Один раз приходил Лапка, притащил малую кубышку эля вместе с хвостом копченого палтуса; еще проведывал Укор, — старший брат угостил вкуснейшей сметаной и наказал поправляться быстрее. По ночам Подарок перебирался в дом Кэр, а днем часами лежал на топчане, дрыхнул, бродил по продолговатому каменному мешку, в общем, маялся со скуки, а также от затхлой вони, идущей из отхожего места в дальнем углу.

Наконец-то донесся шорох ключа и скрип отворяющейся двери. Путей из Убежища было два: первый, привычный, вел в дом старухи Кэр; второй, куда ходила она одна, как говорили, спускался в катакомбы. Подарок нашел фляжку для воды, набросил куртку, собрал одеяло. Пора выбираться отсюда.

— Ну, ты отдохнул? Идти готов? — в проеме стоял Укор с тонким огрызком свечи. Ее крохотный огонек издавал толику света — будто око замерцало в подземной тьме.

— Давно. Я думал про меня забыли.

— Не говори ерунды. Братству ты нужен здоровым. Ты, кстати, выспался?

— Еще бы! Мне сны стали казаться явью.

Укор пропустил вперед, закрыл крепкую железную дверь, у верхней рамы которой висела еще какая-то железяка, и клещи двинулись по узкому туннелю. Подойдя к короткой, с широкими ступенями лестнице в его конце, старший брат спросил:

— Справишься?

— Конечно, — ответил Подарок

Укор невозмутимо потянулся за его поклажей.

— Я справлюсь! — вскричал Подарок, отступив на шаг.

— Не спорь, — строго сказал Укор. Он забрал флягу, замотал ее в одеяло, и сунул себе в подмышку. Поднимался вверх он с удивительной ловкостью, не погасив свечу в руке. Впрочем, по этой лестнице умудрялась лазить старуха Кэр — сколько ей стукнуло лет лишь одна богиня знала.

Они вылезли в подпол. Грудь чуть зудела. Укор положил на место деревянный люк и замаскировал его. По каменным приступкам клещи поднялись в комнату, оттуда прошли на кухню, где старуха Кэр приготовила им еду: две лепешки, крупный разломанный вареный краб и по кружке эля.

Окно плотно закрыто ставнями, но поставь на кон все золото бога, не ошибешься, — на улице ночь. Клещи никогда не заходили в дом Кэр при свете Ока. Укор опустил свечку на узкий, склепанный из трех досок стол, теперь она разгоняла мрак заодно с масляной лампадой.

— Шадитесь ешть, — прошепелявила Кэр. — О деле потрещим пошле...

Грядет дело. Старшие братья ценят его. Подарок набросился на еду: разжевал лепеху, взял клешню с сочным мясом, отхлебнул эль. Старуха Кэр громко чавкала уродливым ртом, Укор, наоборот, отщипывал от краба мелкие кусочки и тщательно их пережевывал.

Подарок ел, поглядывая через стол. Трудно найти парочку людей, столь непохожих. Кэр и Укор, словно две разные карты: ночной спрут и бледная лань. Старуха, черная, сморщенная, с перебитым носом, кривым телом и скошенной челюстью. Еще до рождения Подарка кто-то избил ее чуть ли не до смерти. Укор, невысокий, светлокожий, всегда уверенно спокойный, с зоркими янтарными глазами. Сейчас он отпустил остроконечную бородку и стал вылитым философом-краснобаем с Дворцовой площади.

Старший брат отряхнул кончики пальцев над крабьей тарелкой и сказал:

— Ты отлично проявил себя на карьерах.

— Шешнадцать лет нашад я вытащила орущего младенша из шточной канавы, и я шрашу поняла — это приш от Неумолимой гошпожи для клещей, — добавила Кэр, по-прежнему жуя.

— Верно. Но кроме того... — Укор пристально смотрел на Подарка. — Ты понимаешь, что нужно сделать, чтобы стать клещем? По-настоящему?

— Убить. Уничтожить врага братства, — отчеканил Подарок.

— На карьерах ты помог убить, — кивнул старший брат. — Хорошо помог. Как и в драке два месяца назад. Помнишь?

Клещи сцепились с загородной бандой, посмевшей грабить подопечных лавочников. Зажали пятерых в переулке: Лапка и Подарок подставились, изображая пустых, пока остальные не набросились на банду из-за домов. А Лапка тогда отличился, подал сигнал: вдруг выхватил широкий кинжал и вонзил его в брюхо одному из ублюдков. Тот сдох с первого удара, таращась на вывалившиеся кишки.

— Да.

— Однако по правилу убить ты должен сам, в одиночку, и именно того на кого укажет братство.

Рана немного саднила, но пырнуть кого-нибудь стилетом точно сможет, не правой, так левой рукой. Надо так надо...

— Я готов зарезать любого нашего врага, — сглотнул слюну Подарок. — Кто он?

Укор переглянулся с Кэр.

— Пустой, — улыбнулся он. — Его зовут Лет, ты знаешь, он стражник с карьеров. Никчемный человек... Служит... Делает то, что ему велят. Мы же приносим в мир волю Безжалостной Госпожи. Через нас она решает кому жить дальше, а кому отправляться к двум пастям Двуглавого Демона.

— Братеш Тургуда, — прошамкала Кэр. — Но шам Тургуд мертв, мои девахи шлышали, этот дурак вышел в море на рыбалку, да и штал на ней рыбьим кормом.

Свечной огрызок на столе оплавился и погас, оставив лужицу воска.

— Тургуд давно имел с нами дела, — сказал Укор. — Он многое знал, трепал языком, причем мы его предупреждали. Он видел Кэр и, возможно, прознал об убежище. Лет был его родственником, и если он разболтает жнецам ...

— Я понял, — согласился Подарок. Стало гораздо легче. Ведь убивать будет не из-за прихоти, не для выгоды, а для защиты друзей. Только так спасет все братство. Жизни клещей зависели от гибели стражника.

— Решать никого не придетша. — старуха Кэр встала, опираясь на свою клюку. Она проворно заковыляла в соседнюю комнату, походя на однокрылую ворону. Подарок услышал, как она рылась в своем вместительном шкафу.

— Никто не справится лучше, — продолжил Укор. — Лапку, Счастье и Кровавое Пойло Лет знает и приметит их, на Дыма я не очень рассчитываю, — он вздохнул, — Шрам бросается в глаза за сотню футов, да и Бородатого, боюсь, опознают и с его бородой. Я мог бы пойти сам, но подумал, что будет прекрасное испытание для тебя. К тому же молодого парня я бы подозревал меньше.

— Я пойду. Скажи, Укор, где он и я сделаю.

— Где ему быть. В Сухой деревне. Меня беспокоит, что с момента нападения, Лет не бывал дома. Стражников явно держат на карьерах жнецы. Они рыщут... Ведут следствие. Лет, правда, не идиот, чтобы разевать пасть и сознаваться, но никакой разницы нет — рано или поздно они выйдут на него.

Подарок хотел расспрашивать еще, но Укор показал двумя пальцами знак, призывая дождаться старуху.

Кэр вернулась обратно, уселась на скамью, положила ладонь на стол, из-под которой выкатился шарик.

Темное снадобье, или другими словами, — яд! Клещи поговаривали, Кэр за долгую жизнь потравила народу больше, чем они убили все вместе.

— Да, мой мальчик, — она усмехнулась его испугу. — Не волнуйша, поверь, темное шнадобье получше, чем бешдумное тыканье шелешакой.

— Ты дорог нам. Братству, мне, Кэр. Яд подействует через несколько часов — значит, будет время вернуться в город. С ножом... — Укор мотнул головой, — с ножом тебя возьмут прямо на месте.

Старуха Кэр развернулась назад, к буфету, покопалась в нем; она достала бронзовую чашку и войлочную тряпицу.

— Учишь, — велела она, положив тряпку на дно чаши.

Подарок следил, как она зажала ядовитый шарик складками ладони, как перевернув руку, плавными движениями брала нож или кубок со стола, а потом пронося кисть над войлоком отпускала вниз смертное зерно.

— Пробуй. — Кэр сунула ему чашку и указала на шарик. — Яд ничего не шделает тебе. Нужно брошить яд в шуп, эль или любую шидкошть, чтобы он шработал.

Подарок принялся за учебу. Шарик на ощупь оказался твердым и гладким, словно морская галька. Укор понаблюдал за неловкими попытками, затем отцепил от пояса кошель и вынул кусок плотной ткани с несколькими булавками и иголками.

— Возьмешь с собой. Назовешься продавцом иголок — подмастерьем Вукота. Знаешь его?

— Да, — ответил Подарок, совсем не глядя на собрата. Не на шутку увлекся игрой с шариком. — Вукот-ремесленник, мастер по мелким предметам. Его лавка недалеко от Бесконечной улицы.

— Мы Вукота не трогаем, потому что он имеет родню в префектуре, — просветил Укор. — Слушай сюда! В деревне есть харчевня у колодца, куда по окончании смены ходят на обед стражники. На крыльце харчевни и площадке перед ней идет вялая торговля. Не привлекай внимание, если кто-то потребует мзду, отдавай безропотно. И долго в деревне не слоняйся. Там наверняка пасутся жнецы.

Подарок внезапно понял, поручение выдали отнюдь не легкое. Зато насколько вырастет в глазах братьев, выполнив важное дело. Бедный Лапка — он же лопнет от зависти.

— Когда стражники войдут внутрь, иди вслед, заказывай эль, выжидай. Но не вздумай спрашивать о Лете или садиться за один стол с ним. Ты должен улучить верный момент, — напористо сказал Укор. — Боюсь, второй попытки для тебя не будет.

— У него штало получатша, — похвалила старуха Кэр.

— В любом случае, останешься без яда, беги в город. Запомни, если тебя схватят жнецы, то в пыточной камере разберут на кусочки, — пригрозил Укор.

— Ешли шхватят, лучше отправь эту бушинку в рот, — посоветовала Кэр. — Так шмошешь отдать клещам долг.

Любовь колосков к братству Подарок ощущал с детства. А уж как жнецы ненавидели отравителей.

Оставалась одна загвоздка.

— Лет. Я его не знаю. Как я смогу определить, кто он?

В глазах Укора блеснули злые искринки.

— О том и хотел сказать. Я его видел. Кузен Тургуда, к сожалению, — скотина неприметная, — пошутил старший. — Средний рост, средний возраст, черные волосы. Носит усы, нет, скорее усики. Лицо простое, глаза вроде бы карие. Все, демонская срань, как у остальных людей, забери его бог в Странствие. Хотя один признак есть, — вспомнил Укор. — Лет говорит медленно, с перерывом, он будто думает вслух. Следовательно, приткнись к страже поближе, чтобы слышать речь. И чьи-нибудь имена. Понимаешь?

— Если я не услышу имя Лет, я услышу другое имя.

— Умный мальчик. — Укор протянул руку и взъерошил челку Подарка.

Старшие клещи обсуждали с ним предстоящее дело до первых всполохов рассвета. Укор рассказывал способы опознать жнеца. Старуха Кэр учила следить за привычками людей: во время еды, выпивки, да и просто в нелегкой жизни. Неумолимая Богиня уже корчилась в агонии, когда Укор сказал:

— Пора уходить. Будь осторожен — никто тебя не прикроет. И не бойся, воспринимай поручение просто, как будто уничтожение крысы. Все получится. Я не отпустил бы тебя без веры в успех, — серьезно изрек он.

В Сухую Подарок добрался незадолго до нового рождения Богини. Укор приказал не красоваться на виду: чем больше стоишь-торгуешь, тем больше покупателей подойдет, привлечет внимание, задаст неудобные вопросы. Ранним утром Пыльные ворота Подарок прошел без помех — все-таки самые оживленные ворота в городе. Люди таскали через них черный камень, делая запасы на зиму. Потом, не торопясь, зашагал по дороге на юг, высчитывая время по оку. По пути часто останавливался, встречая камненосов, охотников на залегших в норах мышей, ящериц и жуков, собирателей поздних трав и съедобных кореньев, иногда попадавшихся в пустынной земле.

Укор отобрал его стилет, взамен выдав простой нож, тупой и ржавый, который лежит за пазухой у каждого крестьянина. Неуютно идти одному, считай безоружным — Подарок вспоминал минувшее дело, и свою грозную поступь в отряде братьев. Облака поначалу хмурые, укрепившиеся за ночь, в четвертом добром часу сдались — разошлись перьями. Око проломило стены, начиная жалить и высматривать людские грехи. Отравление — тяжелейший грех, но Подарок утешал себя, подбадривал внутри, что его отравление для спасения братства. Вынужден сделать это дело... Может такое действо бог и простил бы? Спасать ведь всегда праведно!

Сухая деревня запустела давно, как сообщил Укор, и Подарок, вступив в нее, кругом увидел следы этого запустения. Не верилось, что у карьеров селились тысячи человек. Они таскали камни, гоняли скот, возделывали поля, разводили рыбу в прудах, нынче сгинувших во вселенские ветви. По обеим сторонам хилых улиц попадались редкие жилые дома; большую часть остальных разобрали до остовов и фундаментов. Нужную харчевню сразу отыскал: у нее из печной трубы валил дым, к тому же она, заодно с живительным колодцем, красовалась здесь в одиночестве.

Замшелая вывеска висела над крыльцом каменной харчевни, но прочесть ее труд тот еще. Из колодца две женщины тягали ведро на длинной цепи, наливая ее здоровому мужику в крепко привязанную, наспинную бочку. Они, вместе с мужиком, стоявшем на одном колене, проводили Подарка уставшими взглядами. На пыльной земле перед харчевней сидел один приятель-торговец. Юркий старик, тощий, как сам Подарок. Присмотрелся к старику: продавец разложил на тряпке амарантовые, полбяные лепешки да горсть соленых кузнечиков.

Укор сильно ошибся: затеряться тут не получиться. Вокруг площади ютилось не больше семи домов, грязных, рассыпающихся, но тоже каменных. Подальше, в конце пустынной дороги находился второй карьер и там же казарма стражников. Может две женщины приходились чьими-то женами; но Укор говорил, что у Лета, да и у других, если не всех стражников, семьи жили в городе.

«Затеряться лучше на виду у толпы», — припомнил Подарок воровскую премудрость. Поэтому повернулся, встретился взором с одной из женщин и зазывно ей прокричал:

— Покупай иголки и булавки от мастера Вукота! Острые и крепкие. Из хорошей стали! Вукот — лучший мастер в Колыбели!

Здоровый мужик, кряхтя поднялся, а женщина, пожилая, потрепанная жизнью и грехами, недоуменно молвила:

— Незачем. На карьере есть казенные.

Подарок вздохнул, вставил в голос плаксивые нотки:

— Возьмите, тетенька, Вукот наказал мне продать хоть одну.

Женщина безразлично качнула головой, держа в руке полное ведро, и вся троица побрела к карьеру.

— Покупай иголки и булавки, — обратился клещ к старику.

— На что они мне, — отозвался тот. — Нанизывать кузнецов?

Вряд ли он — жнец...

— Ага, — брякнул Подарок. — Бери.

— Ха! — фыркнул старик. — Чудной малец... В округе жрать нечего, какие тут на продажу иголки.

Должно быть, Подарок выглядел очень хреново, поскольку пустой встал с насиженного места.

— Вон в таверне сидит пара человек, предложи им. А может и Барвит купит... Я-то с ним разругался.

Подарок медлил. Придут ли стражники? Вдруг что-то поменялось?

— Всего пара...

— К зиме деревни вымирают, — объяснил старик, дыхнув гнилью и показав остатки зубов. — Иди. А я посижу, подожду, когда охранники нагрянут.

Придут! Подарок постарался унять ликование. Где-то в теле зародилась дрожь, какая бывает перед дракой. Дряхлые ставни таверны распахнуты, и у одного из окон сидел человек, по виду писарь. Он отрывисто черкал, а затем стирал на пергаменте. Не иначе проклятый колосок...

Подарок зашел внутрь. Писака и глаза не поднял, но в дальнем конце харчевни сидел молодой воин. Короткий меч, нагрудник и остальной скарб он сложил на скамью в кучу. Воин пил эль и медленно жевал мясо, словно та корова, что приснилась намедни.

На пышущих жаром черных камнях в очаге варилась ячменная каша. Хозяин дрянного трактира резал на плите шмат старого вонючего сала. Мелкие куски он кидал в чашки. Завидев гостя, хозяин отложил нож и вытер руки о фартук.

— Чего продаешь?

— Булавки, иголки. От лучшего мастера Колыбели.

— Почем?

Грубый мужик. Борода в крошках, порванный нос, щеки можно в свой черед нарезать на сало. Наскочила страхолюдная мысль, — а вдруг он свиной оборотень? Тот, который обитает рядом с родственниками и пожирает их! Глаза-то дерьмо навыкате — злые и мутные.

— Сто грошей за иглу, сто пятьдесят за булавку.

— Ха-ха! Сдурел? Заплачу двадцатку или проваливай.

— В городе дороже, — робко сказал Подарок.

— Почему у тебя их не отобрали? — хмыкнул хозяин.

Видимо он — Барвит.

Подарок почесал за ухом.

— Бегаю хорошо.

— Да ну? — Барвит обошел плиту и внезапно схватил его за грудки. — А так убежишь? — ухмыльнулся он.

Демонская срань... Как бы не открылась рана.

— У мастера Вукота брат помощник префекта. Помощник господина Лега, — пропищал Подарок чистую правду.

Напор трактирщика ослаб. Он отодвинулся, убрал подальше мерзкую рожу.

— Мне плевать. Отдавай за двадцатку или проваливай.

О таких трудностях Укор не предупреждал.

— Ладно, восемьдесят, — начал торговаться Подарок.

— Куплю все по двадцать пять.

«Барвит хочет купить за бесценок для перепродажи!» — лихорадочно понял он. Найди способ зацепиться в харчевне.

— Не могу. Вукот с меня три шкуры спустит. Со вчерашнего дня ничего не ел... — будто заколебался он. — Ну хорошо, — выдохнул Подарок. — Отдам иглу за тридцать грошей, чашку каши и эля глоток.

Сердце колотилось, а тело чуть ли не трясло. Давай соглашайся. Давай же!

В Колыбели годную иглу сбывают и за две сотни. Не медли, жирный урод!

— Так и быть, — лениво проскрипел трактирщик.

В харчевне восемь столов в два ряда — хотя разве у ублюдка столы, все те же плиты с карьера. Лавки — обтесанные прямоугольные камни. Писарь сидел в четвертом ряду напротив молчаливого воина. Он достал чернильницу, макал перо и царапал свиток. Как пить дать, обоим плевать на происходящее. Или кто-то из них жнец?

Подарок уселся за вторую плиту у стенки. Черный железный прут стоял перед глазами, у печи в углу. Клещ сложил в кошель медяки. Барвит нацедил ему треть кружки эля и дал ложку недоваренной каши. Надо бы его травить...

Каша маняще пахла, так что не удержался, съев ее подчистую. Ждать Подарок не любил, поскорей бы закончить с делом. Подпер кулаком подбородок, согнул вниз шею, опустил веки, как будто задремал. Нужно было успокоиться после перепалки с Барвитом.

Вскоре снаружи донеслись голоса. Подарок качнулся, приоткрыл глаза. В харчевню заходили стражники. Он медленно отхлебнул эль, стараясь не упустить никого и вычислить жертву.

Стражников много. Пока они ставили копья, перебранивались с хозяином, усаживались, бросая на скамьи плети, клещ посматривал в оба. Стражники заняли три стола у окон. В итоге насчитал двенадцать человек: пятерых забраковал из-за неподходящего роста или возраста; волосы и рожи еще двоих никак не подходили. Одним из оставшихся был безусый, у второго виднелся застарелый шрам под губой, а следующий, пожалуй, доходяга ростом был меньше, вдобавок лыбился и без устали шутил.

Подарок сосредоточился на двух оставшихся стражниках. Как назло, они сидели за третьим столом у окна, напротив друг друга. Пришлось вполоборота развернуться, следя за ними. Страх ушел, просыпался азарт, словно он пробрался в заросли камыша в низовьях Улитки и охотился за утками.

За третьим столом тек разговор. Один из возможных Летов говорил и говорил, он вообще не затыкался. Второй, насколько смог понять в общем гомоне, отвечал односложно.

Сомнений нет — это он. И плохо, что он, ведь к нему не подобраться. Не выходить же на улицу и кидать яд через окно? Что предпринять...

Подарок левой рукой залез под штанину. Почесывая ногу, извлек из потайного кармана яд. Он понадеялся, что загадочный воин позади не жнец и ничего не увидел. Собрался, взял кружку и направился к Барвиту. Тот накладывал из чана полные миски каши.

— Могу помочь, растащу еду за полкружки эля.

— Иди ты к демону, — пробурчал в ответ Барвит.

— Ну, налей глоток! — взмолился Подарок.

— Двенадцать медяков за полную.

— Эх... На, возьми пятерку, — Подарок протянул вперед кружку и деньги. «Соображай, что делать!» — в отчаянии воззвал он.

На первом столе плотный высокий стражник жаловался безусому соседу.

— Какая работа на одиннадцатом карьере? Там и заключенных то нет. Два десятка мучеников — еще пару раз ночной глаз Безжалостной придет, и отправятся к Двуглаву — на вечные пытки. А нам... чем они дохлее, тем нам сподручнее, пока один надзирает, остальные режутся в маратту вместе с начальником. А у вас и двенадцати человек не хватит всех обойти, да плетью огреть.

— Да... — задумчиво кивнул тот. — Камень... У нас он лучше...

Барвит сунул кружку обратно, с элем на дне. Подарок прошел к своему столу, вынул товар и звонко вскрикнул:

— Покупайте иголки и булавки! Мастер Вукот послал меня обойти пригородные деревни. Лучшая сталь! Сто...

Послышались голоса.

— Заткнись.

— Что за дурак.

— В Колыбели продавай!

— Малец! — позвал Барвит. — Возьму твое барахло по сорок.

Подарок не обратил на того внимания. Лет, наконец, повернулся и Подарок предложил ему:

— Покупай!

— Еще чего! У меня и жены то нет, чтобы зашивала, — удивленно ответил стражник.

— Бери себе мальца-торговца. Дружно будете приторговывать задницами, — засмеялся дохляк на втором столе.

Стражники загоготали. Подарок скис, уставился в грязный, выщербленный каменный пол. И даже не ответил. Писец все царапал, молчаливый воин проглотил порцию еды в живот и усмехнулся Подарку. Попробуй отведи глаз, встанет и скрутит, мерзкий колосок.

Подарок наткнулся ляжками на скамью и присел. Ладони вспотели, он подвинулся к стене, засунул руки под стол, чтобы заново переложить яд. Лет женат. Точно! У него две маленькие дочери...

Запыленный стражник с рыжими усами сочувственно улыбнулся со второго стола. Барвит таскал еду, расставлял по столам эль. Горло пересохло: клещ отпил немного своего, будто находясь во сне. Может рыжий покрасил усы, как делает Кровавое Пойло?

Куда там... У стражника и волосы рыжие, и кожа в волдырях. Лета нет в харчевне. Он в подвалах Обители или где угодно. Придется идти назад, докладывать Укору о неудаче. Поверит ли он?

Едоки ели — чавкали; пили — срыгивали эль. Некоторые закусывали кузнецами. Подарок тупо смотрел на первый стол, где плотный стражник что-то говорил безусому и двум товарищам. Пора убираться.

Но вдруг озарило! Усы можно не только покрасить, но и сбрить. Подарок вспомнил, как нехотя, с перерывом отвечал безусый. Ух! Пустая хитрая тварь.

Снова подобрался, опустошив кружку. Стражники доедали, скоро у них и питья не останется. Подарка пробил озноб. Будет ли толк в том, что все-таки отыскал жертву?

Верзила с третьего стола встал и вразвалку подошел к хозяину.

— Добавь эля, — потребовал он.

— Так казенное ты...

— Знаю, жмот, — перебил верзила. — Добавь за плату.

Барвит взял его кружку, неторопливо повернулся к бочке. Неужели шанс? Время словно замедлилось. Подарок впопыхах переложил яд в левую ладонь. Подгадывая нужный момент, он вскочил и пьяным шагом бросился к верзиле.

Когда тот правой рукой забирал эль, Подарок врезался в левую часть его тела. Немного эля плеснуло на пол. Клещ, будто бы потеряв равновесие, развернулся, оперся кистью на спину плотного стражника и, пронеся левую ладонь над кружкой безусого, положил ее на стол.

— Простите, — пробормотал Подарок и выпрямился.

Плотный обернулся и недобро взглянул на клеща. А верзила жестким пальцем щелкнул его по лбу.

— Ты мне эль пролил.

Подарок отскочил вбок.

— Я хотел... Я хотел отдать булавку за сотню, — заплетающимся языком молвил Подарок.

Силач насмешливо рыкнул, а Барвит рассвирепел.

— Городская пьянь! Пшел вон! Пока я не отобрал твои безделушки и не заставил драить тут камень.

Подарок попятился к выходу.

— И никакой префект тебя не спасет! — бушевал Барвит.

Подарок развернулся и зашагал прочь из таверны. Чудом сдерживался — хотелось бежать, поскорее уносить ноги. Но за ним никто не гнался, лишь старик крикнул в спину.

— Ну, получилось? Ты продал?

Осеннее око слабо грело. Оно не могло справиться с холодным ветром, что ноздри Двуглавого Демона тянули в себя. Дело сделано. Подарок прибавил ходу. Безусый — Лет. Пусть он окажется им. Милостивая Госпожа, пусть он им окажется!

Глава 12. Ястребиный Шпиль

— Я озябла, — пожаловалась Иланна. Она приподняла веки и осторожно высунула из-под пухового одеяла лоб и кончик носа. Светало, начинался новый день, и впереди ждали четыре дня корабельной качки.

В заключительную ночь перед отъездом скальный замок сговорился с морским ветром: рассвирепевшим и сильным. Вдвоем они решили наказать гостью, с королевским упорством раздевающуюся до нижней сорочки. Арацог с семьей, его брат с женой, дальняя родня и приближенные лорда Цога ночевали в большой зале на первом этаже с двумя каминами и многочисленными железными корзинами с раскаленным камнем. Но лучше ежиться от холода повыше, чем слушать бурные храпы мужчин да сонные стоны женщин внизу. И, без всяческих сожалений, приятнее вдыхать свежий морской бриз, чем нюхать вонь телесных ветров, копоти, промозглой сырости, мясных объедков и горелого масла.

Родственники Арацога съехались с ближайших островов, прознав о посольстве. Их у лорда оказалось так много, что Иланна замучилась знакомиться с каждым. Летом гостей разместили бы на разных ярусах Ястребиного Шпиля, кроме самых верхних, где камни в полу шатались, а стены в комнатах чуть ли не рассыпались. А поздней осенью и зимой древний замок пронизывали холод и ветер, из-за чего его обитатели прижимались друг к другу в залах на первом этаже, а также в кухнях и подвалах. Переехать туда Висару и Иланне не позволило королевское достоинство, хотя Кимирра не поддержал их в этом вопросе, засиживаясь в общей зале с хозяевами и засыпая где придется. Однажды его обнаружили в компании лошадей и конюхов, мертвецки пьяного и храпящего на сене. Арацог предложил брату самостоятельно выпороть конюхов, но тот сказал, что у него слишком благородное сердце, чтобы поднимать руку на вчерашних товарищей.

Ястребиный Шпиль на острове Уединения построили в легендарные времена на высокой скале, нависающей над гаванью. Рукотворное чудо островов Цога. Замок устремлялся в небеса почти на триста футов, а из его подвалов в гавань вел широкий ход, прорубленный в породе. Крутость хода и несколько железных решеток перекрывающих его делали замок неприступным: наружная тропа, ведущая к главному входу, тоже была узка и легко простреливалась лучниками. Вот только не войска победили Ястребиный Шпиль — цитадель островов поразило само время.

Гахон Суровый осаждал его годами и добился не сдачи крепости, а того что защитники замка умирали от голода. Ветер, то вырывающийся из раскаленной пасти, то затягивающий все и вся в ледяные ноздри, лживые слезы Неумолимой Богини или сострадательные Странствующего Бога — сообща они истощили камень намного успешнее королевских войск. Даже в их комнате, во фресках, прославляющих род Цога, нашлось много мелких прорех: слуги затыкали их мхом, тряпьем и соломою. Окна-бойницы, хоть и остекленные белесым стеклом, тоже поддували заметно: их ветхие деревянные рамы рассохлись, отойдя от стен вкривь и вкось. После приезда орлиный лорд любезно уступил гостям свои покои, и Висар первым делом заставил слуг принести лестницы и запаковать бойницы.

В остальном, покои лорда островов красивы и великолепны: тисовая кровать, богато украшенная моржовой костью и черненым серебром; шикарный балдахин из плотного льна с вышитым Странником, подбрасывающим орла — гербом Цога; резной стол и кресла из золотого дерева тонка; облицованный красной терракотой камин с росписью над ним. Роспись занимала половину стены и изображала корабль изгнанников, прибывающий из Великого Странствия на острова Цога.

К сожалению, и камин не остался в стороне, внося свою лепту в несчастья гостей. Его тяга оказалась чрезмерна: в дымоходе слышался гул; огонь, словно оголодавший нищий, сжирал черный камень, а по полу носился неизменный сквозняк. При каждом разговоре Арацог извинялся, клянясь, что он вот-вот начнет ремонт замка, но Иланна понимала: привести в порядок его родовую громадину дело не одного поколения.

Немного спасали от холода грудь мужа, согревающая лицо и шерсть кота, сберегающая тепло в ногах. Иланна выпросила Тухлого у Кимирры, и кот оправдывал все ожидания. Он пристально наблюдал за ними крупными желтыми глазами, стоически переносил ласку и ничем не мешал, беспробудно нежась на перине лорда целыми днями. Самое главное, кот вовремя слезал с роскошного ложа и словно по часам гадил в углу — благо его кошачье дерьмо убирали слуги, а запах оправлений уносил из комнаты сквозняк.

— Мерзлячка, — просопел Висар, целуя в левую щеку. — Ты знаешь верный способ немного разогреться?

— Да, — улыбнулась Иланна мужу и внутри затеплилась надежда. Вдруг придет милость судьбы? Может Странник хочет, чтобы она зачала дитя именно здесь, на еретических островах?

Почему он немилостив? Конечно, они не столь активны в плотских утехах как пять или пятнадцать лет назад. Но Висар по-прежнему холоден в разговорах с людьми и горяч наедине с ней, в супружеском ложе. Она все также любит мужа, а он любит ее. Доверенная служанка Нельва вытравила второй плод, напрочь лишившись возможности родить, притом ничуть о потерянных детях не сожалела. Нельва по-прежнему весело щебетала, шутила с Иланной, пересказывая сплетни и слухи, которые ей удалось разнюхать в различных тавернах, замках и естественно, в чужих постелях.

А Иланне Маурирта приходилось пить настойки и отвары для зачатия, читать древние книги, выуживая из них магические ритуалы. Искатели рассказывали об одних благоприятных днях, явители о других, бабки-повитухи советовали третьи. Несколько лет назад выполнила месячное бдение в Бирюзовом Храме заодно с немытыми старухами и припадочными молельщицами. Висар по настоянию лекарей пил снадобья, увеличивающие мужскую силу и крепость семени. Иланна рискнула бы чем угодно для рождения дитя. Но Бог лишил родительской радости. Все напрасно!

Плохие мысли утекали под натиском мужа. Оставались его страстные поцелуи, родные глаза вблизи, сильные руки, проникшие под сорочку и ласкающие отзывчивую грудь. Его набухающий орган тревожил бедро, а горячая дрожь зарождалась и разливалась по телу.

— Кот... — томно прошептала Иланна, и Висар тихо хохотнул где-то над ухом. Он положил руку на ее лобок, отчего вновь сладко вздрогнула, желая и не желая. Еще в первые годы муж стал ласкать там руками или ртом, и Иланна обвинила его в добрачном опыте, а может в хождении к шлюхам. Первая из редких ссор их союза. Висар вознегодовал: он чтил бога с юности, храня себя в чистоте. Однако он дал ей в руки толстый трактат «О познании тел» великого философа Авартура, признавшись, что купил его ко дню свадьбы.

Они испробовали многое из книги, но сейчас просто хотела ощутить плоть мужа внутри. Он и не стал затягивать, повернул ее набок и вошел в лоно, не переставая целовать губы, и прижимать к себе тело. Долгие мгновения Висар двигался, как она любила: все быстрее и глубже, приятнее и сладостнее. Когда они достигли пика, вкусив блаженства вдвоем, как часто бывало, Иланна попросила мужа, не торопиться, не разделять сразу их единую суть, хотя в день отплытия хлопот предстояло немало. Они лежали некоторое время, переводя дыхания, шепча признания, пока Висар не присел в постели и не спросил:

— Он там не сдох? Не задохнулся?

Иланна рассмеялась. Приподнялась, поелозила ногой по необъятной постели — Тухлый лежал там же, где его оставили вечером: через мех и шкуру чувствовалось его сонное мурлыканье.

— Живой. Ему словно брату, ничего не сделается.

Висар поцеловал ее снова, рывком вскочил на помост, взял со стула бриджи, нижнюю рубаху и начал одеваться. Сквозь тусклые окна пробивались лучи ока, в полусвете от торса мужа шел пар; мышцы, закаленные тяжелым мечом, топором и плотницким рубанком, покрылись гусиной кожей. От его вида Иланна вмиг замерзла и натянула одеяло повыше.

— Пора вставать, — определил Висар. — Сказать слугам, чтобы принесли горячую воду?

Как бы вода не оказалась еле теплой. И неизвестно принесут ли чистой из речушки далеко внизу или грязной из дождевого резервуара?

В чертоге стояла новая дубовая кадка — Арацог похвастался — подарок Энки Уклончивой, хитрой леди, главы Тинасург, дома Последнего Пирса. После путешествия по острову Иланна с удовольствием искупалась в ней, смывая конский пот, сажу, пыль дорог.

— Не нужно. Времени мало, и я лучше полежу. Хочу, чтобы твое семя укоренилось.

Висар покачал головой. Прекрасно знала, муж давно смирился с их бедой, но она... Она полностью не отчаялась, все еще уповала на Странствующего Бога.

— Пусть Нельва и Толуска придут чуть позже. Покормят кота, причешут меня и помогут одеться.

Тухлый был слишком толст, ленив и высокомерен, чтобы, мяукая, просить еды. Иланна рассчитывала посадить кота на голодный паек, но Кимирра прознал об ее намерениях и предупредил, что страшно обидится.

— Я буду ждать тебя к завтраку в парадной зале. — Висар полностью облачился в официальный, насыщенный синим цветом дублет. Он перекинул чрез плечо перевязь, будто сотканную из свежего снега, опоясался, прицепил меч и тубу с договорными свитками. В этом костюме муж выглядел красавцем, и Иланна пару мгновений наслаждалась его видом, затем он галантно наклонил голову, развернулся и вышел.

Оставшись одна, Иланна потянулась, перебирая в памяти счастливые моменты недавнего соития. Повезло с мужем, как немногим знатным женщинам, но она уже почувствовала вину за одолевшую тело утреннюю негу, и мысли перескочили на поручение короля-отца и дяди-свекра.

Вопреки ожиданиям знакомство с Арацогом прошло гладко. Ему понравились столичные гости, а особенно привезенные ими дорогие подарки. Двойное стекло, заключенное в серебряную оправу, подходило не только для чтения, но и для розжига огня от божественного Ока. Второй подарок — девяносто шесть медных карт с гравировкой различных сценок: например, карта горного леопарда изображала сцену охоты Хауренка Скалолаза на такого зверя в горах Лабиринта. Иланна находилась в приятельских отношениях с мастером Негасом и уговорила его выполнить эту работу. Хоть он и торопился, получилось неплохо. Карты укладывались по двенадцати мастям в шикарный буковый ларец, покрытый лаком золотого дерева. Наконец, летопись Цога — искатель Хенрих переписал для нее часть своей истории: древнюю часть, еще до раскола, тогда Маурирта и Цога союзничали, заключали браки и в одном ряду воевали с безбожниками Слезы, тонка и южными староверами. Иланна лично вписала туда пафосные речи: благодарности Сихантасара Первого островитянам за их помощь в войнах с тонка — Хенрих полагал, похожие слова вполне могли произноситься в действительности.

На пирах, в дипломатических или простых беседах старалась проявить радушие и участие. Кимирра посоветовал им не трогать щепетильную религиозную тему, и Висар, постаравшись, нашел с Арацогом общий язык. Лорд Цога любил пошутить, как и единокровный брат, а его жена, леди Хи под стать мужу заливалась раскатистым смехом. Несколько вечеров они засиживались за полночь широкой компанией. Два взрослых сына лорда, его младший брат Амцог, их жены, Морис — верный слуга-собутыльник Кимирры, Выжившие, седобородый Царцог — хранитель верфей Укрытия, а также большой любитель вин и кораблей, его дочь Одноглазая Цанцога — язвительная и грубоватая женщина. Последняя иногда переругивалась с Кимиррой, видимо имея на того давний зуб, но с остальными послами вела себя учтиво.

Цанцога рассказала чудесную историю о том, как погнавшись за небольшим китом, ее корабль затерялся в океане и в отчаянии она приняла обет: отдать глаз ради спасения экипажа. Ее судно тряслось целый месяц под проливными дождями и бурями, а запасы провизии начисто иссякли. По малой случайности Неумолимая недоглядела, и Странствующий бог привел корабль обратно к островам. Цанцога пришла к лекарям с твердым намерением избавиться от глаза, хотя оба они воспалились от влаги и сырости. Лекари решили обождать, вмешался и лорд Арацог, приказав своим явителям снять тяжелый обет. Они уговорили капитана, но ее левый глаз захирел, стал мутнеть и видеть все хуже. Обет исполнился по воле бога, а не слабого человека; Цанцога получила его отметину и находила это замечательным.

Послы побывали на острове Укрытия, находящемся в половине дня плавания от главного острова. Лорд Цога и его хранитель верфей продемонстрировали им остовы двух кораблей Странствия, заложенные незадолго до их приезда. Каркасы стояли неполные, Арацог жаловался, что длинных продольных балок для судов ему не хватало, а Энки Тинасург задерживала, обговоренное, купленное в начале осени дерево. Иланна считала, что высокие сосны сохранились в горах Южного Лабиринта, а крепкий корабельный дуб для шпангоутов, если где и произрастал, то лишь у язычников, килиханис или фаалаату.

Висар лично облазил остовы, переговорил с мастерами и признал: суда выйдут великолепными. Арацог попросил назвать корабли «Орел Странника» и «Причаливший Бог», и, вне всякого сомнения, Иланна не смогла ему отказать, пусть второе название и намекало на ересь. Некоторые имена кораблей Святого флота включали в себя упоминание бога, остальные назывались сообразно их качествам.

Иногда в Странствие отправлялись и добровольцы с островов Цога, точнее их выдавливали в путешествие еретики. Глупо и несвоевременно устраивать споры по такому поводу, к тому же она надеялась, что добровольцы пригодятся отцу больше, чем набранные под не богоугодными поводами люди для экипажей кораблей.

Иланна сгребла Тухлого в охапку, прижала его к правому боку и груди. Она погладила кота, потормошила его, почесала шею и уши, но долго нежиться не пришлось — послышался осторожный стук в дверь.

Иланна возгласом запустила служанок внутрь и, всучив Толуске кота, велела не торопясь покормить его, затем отправила ее на кухню вниз. Не то чтобы не доверяла этой неожиданно чопорной и замкнутой для служанки женщине. Толуска служила у нее лет десять, она была замужем за одним из конюхов Постоянного легиона, растила деток, выполняла свои обязанности усердно, хоть и с каменным лицом. И она оставалась бесконечно далека от дипломатии, интриг и важных дел господ и лордов, — это, для таких простых женщин, разумеется, к лучшему.

Нельва намного моложе, раз в пять привлекательнее, раз в десять хитрее. Полногрудая, со вздернутым носиком и смешливым взглядом каре-зеленых глаз, она умела очаровывать мужчин. «Если бы я не служила у вас, госпожа, то окончила бы жизнь в шлюхах», — призналась как-то Нельва, а Иланна на ее слова, рассмеявшись, ответила: «Брось, милая, не прибедняйся, я уверена ты стала бы хозяйкой борделя».

Висар не догадывался о важности Нельвы и, одно время, требовал ее отставить. Он отчитывал ее за любовные похождения, говорил, чтобы ходила каяться в Бирюзовый Храм, а она пару раз, для вида, это и проделала.

— Один или два? — задала Иланна традиционный вопрос, когда Нельва взяла серебряный гребень. — И расчесывай порасторопнее, мне холодно.

— Два, госпожа. Точно два! — храбро воскликнула служанка, склонившись к ней, а Иланна почувствовала запах вина, исходящий от ее лица.

Иланна платила Нельве по гостю за хорошие новости и по две монеты — за восхитительные. У служанки имелась мечта выйти замуж за купца и открыть собственную одежную лавку, а то и ткацкую мастерскую. Если новости оказывались не столь хороши, Нельва вообще ничего не получала, но ее промахи случались крайне редко, может один-другой разок Иланна ее наказывала.

Свекр рассказал, что какой-то моряк в Колыбели, родом с островов, хвастал о том, будто капитан Ремцог из Восточного Тайника плавал дальше всех в океан. Случилось это не так давно, и Лойон посоветовал проверить весть, ибо если его плавание правда, то очень пригодная для предстоящего Странствия. Лорд Цога быстро отшутился на вопрос о храбрых Цога, ищущих неизведанные края, однако Иланне представили Ремцога, и она приказала Нельве направить усилия на него.

— Ты переспала с ним? Что узнала?

— Вы меня простите, миледи? — хихикнула Нельва за спиной. — Мне пришлось много пить, и у меня до сих пор кролики бегают в голове. В постели, Ремцог оказался не на высоте, хи-хи, наверное, он тоже перепил вина. Но похвастаться лорд успел. Лорд Арацог снаряжает корабли, он хочет открыть новые земли!

Об исканиях еретиков в Колыбели давно подозревали. Цога не исполняли божьи заповеди как надобно, отправляя в путешествия то один корабль, то два.

— Ты меня разочаровываешь, милая, — заметила Иланна.

— Нет, нет, — поспешно сказала Нельва, сразу посерьезнев. — Они три месяца находились в плавании и проплыли многие тысячи миль.

— Сколько именно?

— Многие, многие тысячи, госпожа Иланна. Так он сказал прежде, чем уснуть.

Хм... Последний альбатрос Сайдиона пролетел одиннадцать тысяч миль из океана и принес письмо. Дядя сообщал, что у него осталось шесть кораблей, и их относит на север. Еще над флотом в небе происходила необъяснимая путаница с окружением Неумолимой Богини. Дядя, дядя... Умнейший, злополучный человек...

Три месяца в море огромный срок, но полпути Ремцог плыл обратно.

Она встала, собравшись одеваться, а Нельва вымолвила:

— Они видели птиц.

— Птиц? Каких птиц?

— Ремцог сказал, навстречу летел целый клин. Большой клин. Гуси или журавли, я не знаю.

— Они обычным образом искали на востоке или огибали Атонкарис и плыли на запад? — пришла Иланна в волнение.

— Как всегда на восток, — подтвердила Нельва.

Все правильно... Где-то там за необъятным океаном находится Сияющая Империя. Легендарная родина Маурирта! Но почему ни один корабль не отыскал ее? Почему никто не вернулся из Странствий?

— Ты в последнее время много рискуешь, — сказала Иланна, растерев руками плечи и дав знак подносить одежду. — Вести хорошие, но я не сказала бы...

— Если позволите, госпожа, — осмелилась перебить ее служанка. — Ремцог надоедал мне легендой о Раскаявшемся Грешнике. Может вам будет интересно?

Иланна слышала об этом кровожадном лорде Цога. Во время Сорокалетия Войн один из лордов Цога устраивал набеги на континент: он убивал, грабил, насиловал. Однажды он прислал две сотни отрубленных голов какому-то лорду, отказавшемуся выкупить своих пленников.

Иланна содрогнулась, скорее от мерзкой истории, чем от холода. Лорд Цога вдруг одумался и начал каяться за свои грехи. Он верно рассудил, что прощения его злодеяниям нет. Жить ему не хотелось, но и покончить с собой он не смог. Дацог, так его кажется звали, набрал два корабля отчаявшихся, похожих на себя людей, отрекся от лордства и поплыл на юг, решив добраться до стылой пасти напрямую. И... И что там дальше?

Нельва помогла надеть верхнюю шерстяную тунику, подала любимый бежевый с золотом камзол, укрывающий ноги почти до пят.

— Помнится лорд Дацог отправился в стылую пасть при жизни. Про него ты хотела сказать?

— Да, госпожа. Ремцог клялся, в том плавании Странствующий Бог простил грешников, явив им великое чудо.

Иланна Маурирта надела камзол, вновь присела на ложе.

— Продолжай, — велела она служанке, и та принялась натягивать на ее маленькую ступню сапог.

— Дацог не стал ждать подходящих осенних ветров, а поплыл весной, ведь весной Двуглав вдыхает не так глубоко. Его кораблям стали попадаться ледяные горы, и люди приготовились сгинуть в стылой пасти, когда бог спас их. Он простил их и оставил день навечно. Он не допустил Безжалостную к грешникам. В ее ночное время было также светло, как и днем.

Бывалые моряки, жившие в древности или живущие сегодня, рассказывали, что чем дальше плывешь на юг, тем становится холоднее и чуднее. Ужасающий мороз, плавающие ледяные горы, переливчатое зеленоватое сияние в угодьях Госпожи. Явители считали: Богиня заманивала южным сиянием людей к Двуглавому Демону, из-за чего даже праведники могут вечно мучиться в его стылой пасти.

— Неумолимая приходит всегда, — поучительно сказала Иланна. — Еретики придумывают басни, чтобы завлечь народ — отвести его от истинной веры. Если избавиться от грехов было бы так легко, то десятки, а то и сотни кораблей устремились бы на юг за прощением.

— Так и случилось. Вернувшись, Дацог поведал островитянам о милости Странника, на юг отправилось еще несколько кораблей и ни один из них не приплыл обратно.

Иланна встала с кровати, усмехнулась.

— Эх, Нельва, я думала, ты достаточно разбираешься в людях и способна понять: хитрый Дацог просто придумал всю эту историю. — Иланна прикоснулась к плечу служанки. — Умойся хорошенько и что-нибудь поешь, я не хочу, чтобы тебя обвиняли еще и в пьянстве. Соберите с Толуской вещи и будьте готовы к отплытию. — Иланна направилась к двери, напоследок сказав:

— Сказка интересная, ты получишь два своих серебряных гостя.

Прощальный завтрак в главном чертоге удался, хоть и оказался скорым. Арацог, невысокий сорокалетний мужчина с бакенбардами и кривоватым носом, пожаловал посольству десять бочек сельди, пять жирной скумбрии, два бочонка местного, не сказать, что отличного вина, несколько ящиков лангустов, огромный чан с ворванью и глубокую соусницу с рыбным соусом, от одного запаха которого Иланну воротило. Лорд островов смущался, глядя на нее, и разводил руками; по рецепту, чем соус пропащее, тем отчетливее его пикантный вкус. Он посоветовал добавлять в блюда маленькую капельку, а Иланна вполголоса приказала капитану Шерди упрятать соус подальше в трюм.

После, во главе остальных Цога он вышел проводить их на корабль. Когда посольство прошло через третью заградительную решетку Кимирра поблагодарил хозяина островов:

— Спасибо, старый друг, за вино в дорогу. Без него морские плавания так скучны и утомительны. — Кимирра давно отобрал у Толуски кота и шел, посадив Тухлого себе на грудь и придерживая его двумя руками.

— Бочонки — подарок нашему отцу, — указала Иланна брату. — Мы не будем их распечатывать.

— Арацог, ты даришь один бочонок мне, не так ли?

— Я... думаю я...

Иланна решила помочь лорду островов выйти из затруднения.

— Конечно, нет! Это дар для всей Колыбели. Даю слово, ты попробуешь прекрасное вино лорда Цога одним из первых.

Лицо Кимирры стало жалким, и он обратился к своему слуге, такому же пропойце.

— Морис, быстренько оббеги портовые таверны и скупи мне хорошенький запас выпивки.

Морис был ровесником Кимирры, и ростом похожим на него, но намного худее, с бледном лицом и красным от постоянного пьянства носом.

Иланна не дала ему исполнить приказ.

— Рискни послушаться, и мы оставим тебя на островах, Морис. Мало того, я скажу свекру, чтобы он вообще не пускал вас обоих в Колыбель.

Кимирра притворно насупился, а потом рассмеялся:

— Ох, сестра, ты жестока. У тебя-то, — он подмигнул капитану Шерди, — у тебя что-нибудь припрятано?

Прощание с Цога закончилось с шутками и улыбками. Лорд островов в последнем слове сказал, будто Странник видел послов и обязательно устроит так, чтобы их обратное путешествие стало легким.

Висар не успел ответить Арацогу на эту ересь.

Глава 13. Замок Хакни

Заснеженные макушки гор блистали в утреннем свете, будто наконечники стрел из полированной кости. Отчасти верно... Кансарус сообщил Гулую: у местных племен тонка бытовало поверье о гигантах, стреляющих в небо, а значит, игольчатые пики Срединного хребта их застывший и грозный залп.

Искатель знал окружающие земли не хуже любимых ветхих свитков, ибо его род происходил отсюда, а сам он доводился Варду Хакни дальней-предальней родней. Кансарус клялся, тридцать лет назад снежный вал опоясывал чуть ли не четверть высоты гор, и Нога Улитки полноводным бурлящим потоком наполняла реку чистейшей водой. Гулуй не соглашался, спорил со своим главным советником, возражал, что приток Крюк был полноценным. Невзрачный чахлый ручеек? C трудом способный напоить сотню лошадей? Насколько глубокими окажутся два оставшихся притока — Болотный и Тупой?

Уже и без зрительной трубы различал знаменитый замок, притаившийся вором на склоне горы. Замок Хакни. Здесь доблестные предки совершили наиболее известный подвиг Мутной Эпохи. Две тысячи воинов удерживали крепость целых восемь лет, пережив десятки кровавых штурмов, осаду на измор, болезни и муки жажды. Они карабкались по отвесным скалам, в точности как король-скалолаз, но в отличие от безумца-короля воины рисковали жизнью не из-за потех охоты или глупой прихоти. Защитники замка взбирались по скалам за снегом и талой водой, за яйцами птиц, за горными козлами, каждый из которых позволял пару дней кормить поредевший гарнизон. В течение осады выросло несколько восьмилетних юнцов, сражавшихся с тонка на равных. Поначалу обороной руководил наследник безымянного монарха, затем пара принцев Маурирта, в итоге все они погибли в бою, а за главного выступил центурион по прозвищу Хакни.

Помощь из Колыбели подоспела очень поздно. В живых оставалось меньше сотни человек, и к тому моменту долину Крюка усеяли тысячи трупов. «Тонка делает тонка, тонка пожирает тонка», — вспомнил Гулуй старую поговорку — неизвестно, сколько погибших тонка съели осаждающие, а сколько осажденные.

На одном из привалов, когда Гулуй Маурирта не шагал заодно с легионерами по пустой степи или не возглавлял конный отряд, Кансарус раскрыл тайный опыт, который искатели земли провели в правление деда. Они заплатили двадцати женщинам тонка и двадцати их мужчинам за двадцать любовных актов. Или случек, тут, демонское отродье, как посмотреть. Забеременели все двадцать. С первого раза. Искатели заплатили десяти простолюдинкам Колыбели, заплатили им хорошо, ведь любительниц тонка нужно поискать по всему материку. Забеременели все десять. Наконец, они заплатили десятку мужчин, и вновь никакой осечки — женщины тонка понесли от людей.

Так подтвердилась старая молва, ходившая с Эпохи Камня, что тонка делает тонка. Улу Одноухий на то горделиво хмыкнул: «Да! Мой народ. Плодовит». Гулуй не стерпел нахального ублюдка, взял за мелкую голову да пихнул в вечерний костер. Угли давно ослабели, тонка выкрутился, даже лысину не обжег, пролепетал извинения, в ответ Гулуй прожевал солонину и заметил: «Хорошо, вы режете друг друга в междоусобице, иначе мне пришлось бы позорить свой благородный меч».

Но, в общем-то, они притирались. При первой встрече тонка повел себя непочтительно и попросил денег за службу, из-за чего Гулуй дал ему легкую оплеуху, оставив на скуле болотного приличный синяк. Улу оказался не совсем туп, уяснив урок, принялся лебезить и даже сбежать не пытался, — похоже не обожал сородичей. Проводника выгнали из клана, потому что его жена приглянулась соседнему сильному вождю. «Предгорный клан духа Вечного Чадного Куста», — прозывается как-то похоже. Бессмысленное, безголовое племя. Пять тысяч уродцев способных кинуть копье. Их женщины, старики, дети. Одноухий настрогал четверых, а он восемь лет в бегах и младше самого Гулуя. Кансарус говорил: таких кланов, живущих вдоль Срединного хребта не меньше сотни. Помимо них есть и болотные тонка, и прибрежные тонка, и тонка Спорных Земель, захиревшее королевство Мглистого бога, кланы Заветного Луга, ну и бродячие племена — забрести им в стылую пасть, разные племена, не подчиняющиеся никому.

А легендарный замок так и назвали: Битва Хакни. Даже не осада, при осадах редко гибло множество врагов. Нет, Гулуй, бесспорно, читал сохранившиеся обрывки мифов, слухи о многодневных сражениях, в которых легионы Маурирта уничтожали чуть ли не по полмиллиона тонка. Хотел бы им доверять... Однако более-менее описанная последняя война Сихантасара Первого представляла совсем иную картину: воины тонка любили воевать мелкими отрядами, избегали честных битв, стараясь нападать не днем, а ночью. Так что ночью приходилась биться и людям. Давно изучил древнее пособие Тури по стрельбе из лука в часы казней — кромешной тьмы Госпожи. Начиналось оно эпиграфом «Сперва убей, потом стреляй». Выжившие, как и сам Гулуй, осваивали сложный навык ночной стрельбы.

Кансарус настойчиво просил не упоминать о даре Колыбели. О том, что после снятия осады неизвестный король пожаловал замок и прилегающие земли простому центуриону. И все для того, чтобы не оскорбить хозяев, ведь Хакни, подлецы, считали иначе. Будто бы они родовитее и славнее всех Маурирта и лично его, Гулуя. Сторожа болот или проклятых болот называли себя хранителями старой веры, жрецами погибшей империи, возведшими династию Маурирта на ее престол. Из-за глупых претензий и вопиющей лжи Хакни грызлись с другими староверами: Лаунарадо, Тинасург и Гозои.

Гулуй со скрипом дал искателю зарок. Вспомнил старшую сестру, ее настойчивые уговоры, дипломатию, умение понять противника. В детстве Иланна разводила их стычки с Тайгоном. Очень не хотел подвести бога и отца, не желал разочаровать Геда и дядю, не мог сорвать Святое Странствие. Проклятье! Надо сдерживаться и раздобыть необходимое дерево.

Лорд Вард Хакни... Ему за шестьдесят, говорили, что лорд болен, но при нем три взрослых сына и куча родственников. Вообще не хотелось встречаться с ними. Именно потому Гулуй и вторая когорта Постоянного легиона совершили тяжкий переход сквозь безводную степь. Напрямик к горам и Битве Хакни. Рыли колодцы, навьючивали бурдюками с водой большую часть лошадей, питались впроголодь, вышагивая по жухлой земле. Лишь выйдя к Крюку и обжитым землям кое-как закупили немного продовольствия у местных крестьян.

Но Гулуй послал Шана, четверку Выживших Такулы Кобры и второго искателя Криуса по привычной дороге вверх по Улитке. Западный тракт шел южнее пути его небольшого войска, повторяя изгибы реки; вел он гораздо дальше, на границу болот, где располагался главный город Хакни Праведник. Гулуй сплюнул тягучую слюну, беззвучно выругался, призывая Неумолимую покарать язычников. Шан — важный посол. Ха! Сын вез письмо короля, написанное его наследником, прочитанное дядей Лойоном и запечатанное королевским сургучом нефритового цвета.

Гулуй был совершенно уверен: отец письмо не читал и вряд ли знал о его существовании. Витиеватости, похвалы, уверения в дружбе, справедливое желание получить дары Мглистого и аккуратные просьбы Сторожу Болот о содействии. Таково содержание грамоты. Слова, слова... В них застревали трусы и лентяи. Лучше совершить молниеносный набег и увидеться с лордом Хакни по возвращении из краев тонка.

Ранним утром око ласкало теплом, а ветер с хребта приносил свежесть и запахи горных трав. Под снежными верхушками гор луга и голые скалы, сколько не всматривайся в зрительную трубу — там пусто, лишь изредка можно засечь кусты и хилые деревца.

Стяг Маурирта с белым кораблем на синем море и Оком на небе в углу нес Гвоздь Ракин. Выживший четверки Гулуя происходил из простолюдинов: парня заметил Торсус на Круглом рынке и взял в Гильдию за необыкновенную силу. Его боевым молотом Гулуй ворочал тяжело, чувствуя в руках не оружие Выжившего, а дубину великана. Ракин, с бычьей головой, давно выросший, был на пару лет старше, с серо-зелеными глазами и недоверчивым взглядом, возникшим у него из-за насмешек и шуток благородных. Несмотря на то, он обладал спокойным нравом, и лишь иногда вяло огрызался. Мало кто мог справиться с человеком, сгибавшим толстый гвоздь двумя пальцами — большим и мизинцем.

Кони шли шагом, — обычный аллюр в этом походе. Кансарус на гнедом жеребце справа, Улу на смиренной бледной кобыле с левой стороны. Илинка Детт, молодой Выживший, проворный, непоседливый, постоянно машущий руками, хотя многое умеющий, вызвался научить болотного дурака ездить верхом. И на удивление преуспел в деле. Тонка подобрали маленькую лошадь, и он трусил рядом, отвечая надоедливым цокотом на расспросы Гулуя.

Последним, наиболее опытным в личной четверке был Танау Цак, по прозвищу Слепой Капитан. Короткие усы, угнездившиеся на щеках и скулах морщины, заметный вертикальный шрам над правой бровью, рассеянные глаза цвета незрелой, будто покрытой налетом оливы. Пять лет назад Танау звали просто Капитан из-за деда-островитянина и морского прошлого. Он возглавлял собственную четверку и служил правой рукой Гулуя. Но его взор помутнел, словно туманы Илинки пришли с родины в поисках блудного сына, да не утерпели, оседлали ближайшего к нему воина. Танау никто не побеждал на топорах; Гулуй иногда уступал ему и в боях с мечом, хотя Цаку перевалило за пятьдесят. Но видел Капитан не далее, чем на десять футов, а все что дальше превращалось в расплывчатое пятно, и он уже не мог взять копье на щит. Искатели мастерили для него очки, вставляли линзы, но что-то у них не ладилось — Выживший приходил в бешенство, выбрасывая и ломая подарки. Он шел в свой последний поход, по окончании его, Танау уходил в Странствие.

К морю Слепой Капитан был привычен. Его дед вернулся к истинной вере, и сколько б Цога не твердили о терпимости, ему пришлось бежать в Колыбель. С собой он прихватил домочадцев и два корабля; долгим пьяным вечером Танау с азартом пересказывал фамильную судебную тяжбу. Дед торговал, вступил в союз или что-то в этом роде у торгашей, дело по его смерти продолжил внук, да купеческая стезя оказалась недолгой. Где-то на юге корабль атаковали пираты, и во избежание плена Танау выпрыгнул за борт. Он выплыл чудом, кляня не пиратов, а мстительных Цога — Капитан считал, что его роду ничего не простили. В возрасте двадцати двух лет он пришел обучаться в храм, пожертвовав большую часть немалого состояния.

Гулуй отвел взгляд от завораживающих пиков гор и двойных стен Битвы. Жестом приказал Улу приблизиться.

— Вчера мы не закончили разговор.

— Да, мой принц. Я ждал. Полночи! — воскликнул тонка, выказывая одновременно хвастовство и усердие. За время перехода он освоил сложности дурацких церемоний и уже не называл Гулуя «Повелитель, владыка или господин Колыбели».

Улу вчера прождал напрасно. Гулую пришлось помочь своим людям, потратить остаток дня и вечер на неуступчивых крестьян лорда Хакни. Провизию для войска из них выбивали угрозами, посулами и сладкой ценой. От их упрямства разозлился, захотел отобрать рожь и рис силой, но Кансарус и Слепой Капитан отговорили его. И настроения слушать байки тонка вчера не осталось.

— Кто он таков — Мглистый Бог? Почему ты его так боишься? — возобновил свой допрос Гулуй. — Отвечай, Улу! Иначе я не посмотрю на нашу дружбу, возьму и выдам тебя родному клану.

Блеф? Скорее шутка... Тонка прекрасно знал, что выдача невозможна — отсюда до его дома простиралось миль пятьсот. Улу давно растрепал, клан Вечного... тьфу, Чадного Куста поселился ближе к морю, чем к Улитке.

— Я заключил союз. С самим Лойоном, — стал канючить Улу. — Не нужно, милорд. Не надо выдавать!

Принц рассмеялся, Кансарус не сдержал улыбки, а Илинка, не стесняясь, захохотал сзади. Парень нравился Гулую: в отсутствии Тина, которого не отпустил венценосный брат, он исполнял обязанности оруженосца.

— Плевать мне на дядю. Выкладывай, Улу, — потребовал Гулуй, увидев, как тонка лыбился за компанию. Он отклонился влево и слегка хлестнул плетью по тощей ноге проводника. — Неужели мне попался трусливый тонка? Тысячи твоих собратьев воюют против Мглистого, а ты даже говорить боишься.

— Он способен поработить. Любого! — выпалил Улу. — Я могу стать рабом. Мглистого бога.

— Разве чужой бог одолеет духа Чадящего Куста? — донесся насмешливый голос Илинки Детта.

Вопрос поставил Улу в тупик.

— Н-еее-т. Я не знаю, — озабоченно щелкнул он.

Гулуй повернулся вправо.

— Кансарус, ты говорил, что Мглистый приходит во сне. Будь другом, оживи нашей трусливой сопле память.

Искатель поклонился. Он почти лишился волос, только на затылке их жалкие остатки заплетал в тоненькую косичку. Со своими хваткими голубыми глазами Кансарус не выглядел на пятьдесят лет.

— Тысячи лет Мглистый Бог правил тонка. По легендам болот он их и породил. Никто не смел ослушаться его. Нет-нет... Все же в паре древних книг есть записи об отступниках, но они... Они не просыпались, мой принц. Могли умереть во сне от жажды и голода.

— Все верно, Улу?

— Да, — со страхом подтвердил тонка. Он будто съежился в седле, припав на переднюю луку.

— А описание есть у вашего Мглистого Бога? Кто он? Чудовище, бог или человек?

— Скорее идол, живущий во мгле, то есть в темноте, милорд, — сказал Кансарус. — Точнее должны знать болотные тонка. У них есть жрецы, его слуги.

— Добавь что-нибудь, Улу. Ты мой проводник и, я думал, верный советник, — Гулуй направил Демона, своего вороного скакуна вплотную к бледной кобыле. Тот призывно заржал, но кобыла не обратила внимания. — Послушай! — принц схватил Улу за плечо. — Скоро мы вернемся из похода, и ты забудешь Мглистого навсегда. Или ты стремишься к жизни среди родных болот?

— Нет. Мне нечего там делать. Убьют меня! На болотах.

— Тогда говори. А то в меня вселится бабка, и я велю хорошенько тебя высечь.

— Он приходит. Во сне, — смирился Улу, начав рассказ, — и ты забываешь, что проснулся. Кажется. Ты спишь дальше. Законы племени больше не важны. Ты можешь убить! Родителей, детей, братьев или сестер. Любого, на кого укажет. Мглистый. Ты думаешь. Что видишь сон. Ужасный. Или глупый. Непокорный Хок — древний вождь. Он жил в старое время. Отрезал себе ноги. Уши. Нос. Выколол глаза. Отрезал пальцы. Он говорил. Очень странный яркий сон. Мне снится.

Гулуй тряхнул поводьями, гоня прочь демонское наваждение, вызванное монотонным стрекотом Улу. О чем-то похожем рассказывал знахарь Угос, сочиняющий книгу о землях тонка. «Стоп, стоп... Хок, помимо всего имя племянника, одного из тройняшек Кимирры».

Тут пришла мысль, противная и, хуже во сто крат, любопытная мысль. Гулуй постарался унять ее и ничуть не преуспел.

— Мрачно, — признал он.

Повисшая тишина подтверждала его слово. Весьма недолго, ее прервало звонкое объяснение Илинки.

— Глава! Ко мне приезжал мой кузен Кодонк, мы гуляли по городу и наткнулись на подпольную курильню. Его рассказ перекликается с буднями курителей красной травы. Некоторые из них разрезают кожу и умудряются вливать отвар травы в живительную воду Странствующего Бога. Красное в красное. Эти преступники потом бредовые фантазии выдумывают. То побеждают Вал, то становятся богами, то из Странствия возвращаются вместе с...

— Помолчи, Детт, — прервал юношу Гулуй. Всю жизнь тайна, лежащая рядом, его не трогала, а теперь она жгла изнутри. Поскорее стал допытываться дальше.

— Что ты знаешь о Договоре Имени?

Улу вновь сжался.

— Табу. Милорд. Мглистый убьет любого!

— Разъясни мне внятно, что знаешь о договоре?

— Ничего, милорд. Клянусь. Запрещено спрашивать. Мглистый убьет любого!

— А отчего он своих противников не убил. Кансарус, — привычно позвал Гулуй. — Ты что скажешь?

— Договор очень давний, мой принц. В старой рукописи Мутной Эпохи написано, будто его заключил Элирикон Спаситель. Для чего он нужен тонка? Боюсь, никто не узнает...

— И мы носим их короткие имена, словно какие-то простолюдины. Не пойми неправильно, Кансарус, я-то привык, причем так и не узнав, что мое имя означает. А теперь любопытство съедает мне печень! — воскликнул Гулуй. — Объясни, как перевести Гулуй? — напрямик спросил он у искателя.

— Я предпочел бы не говорить, милорд, — опустил голову Кансарус. — Вам перевод не понравится.

— Серьезно? Какого адского демона ты увиливаешь? Я, кстати, заметил схожесть собственного имени с именем нашего мелкого друга. — Гулуй обернулся к проводнику. — Говори, что означает «Улу»?

Улу затравленно поводил глазами, но ответил:

— Гниль, мой принц.

— Что??

— Гниль — очень хорошо. Можно есть. Помогает не сгинуть. Не умереть в голод, — смущенно защебетал тонка. — Хорошее имя. В моем клане. Многие носят его. Даже вожди носят!

— Гулуй можно перевести «зверь гнили» или «зверь из гнили», — решил исправить ситуацию Кансарус. — Верно ли я сказал, Улу?

— Верно. Но у нас такое имя не ходит. Оно из наречия болотных.

Гулуй Маурирта втянул горный воздух тонким аристократическим носом, стараясь успокоиться. Зверь гнили! Зачем спросил? Зачем разломал эту древнюю шкатулку? Хотя... От имени «зверь», наверное, не отказался бы.

— Два плешивых ублюдка, — выбранился Гулуй. — Эй! — повысил он голос. — Вы все онемели? Или я один вижу всадников?

Дорога заметно сузилась: две телеги разъехались бы с трудом. Она забирала вверх, еще не становясь кручей. Впереди виднелась развилка. Водная полоска Крюка покидала там свою суженую, укрываясь в небольшом ущелье снизу. Иногда по краям дороги попадались можжевеловые кусты и редкие кособокие деревца акации. Из ворот замка выезжали всадники, перестраиваясь в колонну. Кансарус достал зрительную трубу, поднес к глазам и доложил.

— Хакни, милорд. Принц Шан и Такула с ними.

Демонское сранье! Ведь приказывал Шану не торопиться.

— Капитан веди когорту в прежнем темпе и устраивай привал прямо у развилки дорог, — скомандовал Гулуй, хлопнув Демона по крупу. — Эскорт за мной!

За ним последовал десяток конных, остальные остались вести груженых лошадей. Вороной — резвый, выносливый, с сильными задними ногами заржал, перешел в галоп. Лучшая заповедная порода, которую лет пятнадцать назад передали в дар. Жаль, посланный с неба желтый мор подкосил этих коней.

Всадники Хакни приближались в парадных ламеллярах из крупных, соединенных друг с другом пластин. Их доспехи были покрыты лаком и украшены рисунком. Герб Хакни был сложным. Символы Четырех Матерей или четырех первородных стихий дополняли знаки Четырех Отцов — времени, жизни, веры и смерти на светло-зеленом флаге, который нес знаменосец. А лошади Хакни поменьше Демона, по большей части они серые, будто стены крепости. Их пышные гривы красовались разноцветными бляхами, а горбоносые головы защищались бронзовыми наносниками.

Отряды встретились у развилки, где сама дорога шла вниз к ущелью и далее праздными извилинами уходила в земли тонка, а ее короткий отросток таким же серпантином круто поднимался вправо к воротам Битвы. Полусотню всадников Хакни возглавляла троица: первый — худой долговязый, будто копье или пик местной горы, с родинкой на лбу и нескладными длинными ногами; второй — пониже, но все же на голову, превосходящий Гулуя; и третья — намного старше обоих, уже нормального роста, с выбивающейся из-под шлема шевелюрой темно-русых волос. Оба Хакни были чисто выбриты, а у женщины имелась золотая серьга в носу.

— Милорд! Мой отец — Сторож Болот Вард Хакни приветствует вас в землях Четырех Матерей и будет рад помочь вашему делу, — произнес долговязый. — Позвольте представить моего брата Сармена, а также тетю Эветту.

Долговязого Гулуй узнал. Лет шесть назад лорд Хакни проездом гостил в Колыбели вместе со старшим сыном Динтом. Редкий приезд, Вард Хакни, как и Маг Лаунарадо, не баловали столицу своими персонами. Криус по дороге объяснил в чем тут дело: король Кайромон и лорд Хакни с молодости не переваривали друг друга.

Варду не повезло с первой женой — двадцать лет она оставалась бесплодной. У староверов развод был тяжелейшим грехом, Эветта Хакни примеривалась к лордству, но все-таки жена умерла. Однако лорд быстро породнился с южными братьями-язычниками, и Ламалла Тинасург подарила ему трех сыновей. Старшие из них — погодки, они красовались на своих конях перед Гулуем.

— Я рад приветствовать доблестных воинов Хакни и прошу передать пожелания здоровья Сторожу Болот от меня, короля Кайромона, народа Колыбели и... — Гулуй решил не уступать староверам и упомянул — ...милостивого Странствующего Бога.

Эветта Хакни кисло улыбнулась:

— Вы сможете лично пожелать здоровья брату. Он ждет в крепости. Припасов в ней мало, но если спустимся к Хорту, то Вард устроит вам подобающий пир, принц Гулуй.

Неужели старый больной лорд прискакал в Битву Хакни, чтобы их встретить? Как он успел?

— Я благодарен, леди Эветта. Сожалею, но у нас совсем нет времени на пиры. Король призвал меня на службу Странствию. Мы спешим в болота тонка, боюсь, мы не будем ночевать в замке.

— Представлю вам наших лордов и проедем в крепость, — невозмутимо сказал Динт Долговязый. Верхушка его шлема тужилась возвысится над стягом Хакни.

У Эветты оказалось два взрослых сына, у Динта и Сармена по одному мальцу-оруженосцу. Кроме них, троюродные братья и дядья, мелкие лордики, несколько воительниц в доспехах и какое-то чудо: двоюродный дед Варда Хакни Родаст, глубокий старик, на удивление не угасший, умело правящий лошадью. «Наша гордость! Родаст девяносто шесть зим пережил», — ухмыльнулась Эветта Хакни, и получил скорый ответ. «Будешь болтать и тебя переживу», — так огрызнулся Родаст, а Гулую похвастал: «Я, дорогой принц, видел вашего прадеда Висара Третьего в пору его слепоты».

После, во время перехода в крепость, Гулуй чуть-чуть презрел правила учтивости. Оставил Хакни, для того чтобы переговорить с сыном и узнать, что здесь к чему.

— Ты опять меня подвел, Шан. — сказал он сквозь зубы. — Какого демона все Хакни и даже хворый Вард съехались в Битву?

Шану исполнилось семнадцать. Гулуй был убежден, в свадебную ночь его зачатию поспособствовала бабка. Их преждевременный союз с Лантой Киоген — интрига отца и дяди при уже не способном что-либо решать старом короле. Одно из средств, вынудивших к отречению Сайдиона. От жены в принце немногое, сын был очень похож на Гулуя, просто точная копия. И внешне и по характеру, но без дисциплины Выжившего, намертво вбитой в Гулуя Торсусом. В четырнадцать лет Шан убил простолюдина в таверне, в пятнадцать купеческая дочь родила ему бастарда. Он дружил с выводком Кимирры, и вся четверка наводила на Колыбель ужас, устраивая драки и побоища. Гед пообещал наказать их, когда он придет к власти.

Шан гневно оскалился, но не успел огрызнуться. Его опередила Такула.

— Принц не виноват, милорд. Мы встретили Эветту на полпути к Сторожевой Руке, и она препроводила нас к Хорту. Город, недалеко отсюда, на слиянии Тупого и Болотного притоков. У них там староверское моление состоялось.

Гулуй дотошно изучил карту и знал о местонахождении Хорта. Великий Демон, язычникам повезло встретиться с Шаном вместо встречи с ним на обратном пути.

— Ладно, — остыл он. — Такула, а лорд Хакни не обиделся, что я прислал тебя в свите Шана?

— Вроде нет. У староверов равноправие, — напомнила она. — Лорд прочитал письмо, поблагодарил за подарок, а про меня сказал, он счастлив познакомиться с дочерью знаменитого Торсуса.

«Все верно, женщины староверов могут наследовать наравне с мужчинами и становиться правителями».

А Такулу ничем не проймешь, ей глубоко наплевать кто там обиделся или ее обидел, правда пока он меч не достал. Ей стукнуло тридцать три — среднего роста, как и ее отец, с овальным лицом и высокими скулами. Пронзительные глаза, редкого цвета, цвета того вереска в горах, что он в юности нарвал Ланте. Но Такула не красавица, ее красоту подпортили великоватые для женщины уши, жесткий подбородок, а более всего крестообразный шрам на правом виске, давно ею нажитый. Гулуй пришел в храм Выживших десятилетним, Такула находилась там с рождения. Ее младенческими игрушками стали ножи, а сосками от плача наконечники стрел. Она не могла соревноваться с мужчинами в силе, но успешно делала это в скорости и верткости. И меч подобрала себе под стать: очень узкий, будто длинная игла, с граненым клинком; острие, бывало, проскальзывало сквозь кольчужные кольца, хотя ее меч покороче, чем меч у Гулуя.

Кроме того в левом рукаве Такула обычно прятала нож, прямой и тонкий. В поединке с ней приходилось выбирать из двух зол: держать ее на дистанции с риском постоянных уколов в пальцы, запястье или локоть; сближаться и быть внезапно атакованным ее скрытым кинжалом. «Каким концом тебя ужалила Кобра, малым или большим?» — спрашивали друг у друга Выжившие, намекая на раздвоенный язык змеи. Кобре проигрывали многие.

Битва — замок маленький, простой, и кроме гордой истории ничем не примечательный. Въехав, через крепкие, почти полностью окованные железом ворота, Гулуй обвел взглядом цитадель, стены и двор, привычно прикинув каким образом постарался бы взять эту твердыню.

Впрочем, к скорому решению не пришел, спешился с Демона и зашагал внутрь замка заодно с хозяевами.

Вард Хакни сидел во главе расписанного стихиями стола из серебряного дерева. Лорд был худ и тонок, словно леса для рыбы. Обвисшие усы и редкая бородка обрамляли изможденное лицо, а на нем выделялись живые глаза — глаза еще не похожие на глаза мертвеца.

— Милорд, присаживайтесь, — лорд Хакни говорил тихо. — Благодарю за зрительную трубу, у нас есть парочка, но все знают, что лучшие делают в Колыбели. Нам она пригодится выслеживать этих мелких воров, крадущихся с болот.

Труба Кансаруса или его личная намного зорче, чем подаренная Хакни. В тесной парадной зале гнусно воняло лекарствами; низкий потолок комнаты не знал штукатурки и его черные камни нависали, словно могли обрушиться на головы людей. Гулуй сел напротив, с другого конца стола, справа присел Кансарус, слева Шан. Эветта и два старших сына лорда Хакни опустились на стулья рядом со своим лордом.

— Я рад, что вам понравился скромный подарок моего отца. Несмотря на разногласия в вере, мы просим о содействии. Мглистые тонка не доставили в столицу дары, положенные по Договору Имени. Мы вправе взять их сами, — с нажимом сказал Гулуй.

— Вряд ли Кайромон написал мне, — Вард Хакни чуть приподнял уголки губ. — Скорее ваш брат-наследник?

Лорд замолк, и Гулую пришлось кивнуть. Тем временем лорд потерял интерес к письму и пристально вглядывался в искателя.

— Кансарус, ты ли это?

— Да. Доброго здравия тебе, Вард.

— Эх... Прошло лет пятнадцать?

— Восемнадцать, мой лорд, — Кансарус выглядел виновато и отвечал, будто не сдержал обещания.

— Зря ты тогда уехал. Где-то в Праведнике валяется указ о наделении тебя именем Хакни.

— Я им и являюсь по линии матери.

— Зря ты бежал, мы хорошо ладили, и я не собирался причинять другу моей юности никакого вреда, — грустно прошептал лорд.

Больной лорд решил переманить Кансаруса к себе?

— Кансарус стал искателем, — напомнил Гулуй. — Он состоит в Гильдии.

— Он издавна хотел этого... — задумчиво вымолвил Вард Хакни и перевел взгляд на сестру.

Эветта встрепенулась и решительно заговорила:

— Я расспросила вашего одноухого проводника и знаю о каком месте он толкует. Есть такая рощица, не помню насчет ядовитого дерева, но медное и железное в ней произрастает. Миль сорок к западу от истока Крюка.

— Земля Бурого клана, — дополнил Динт Долговязый, обрадованный возможности вступить в разговор.

— Болота? — спросил Кансарус.

— Начало болот, — отвечала Эветта, почесывая щеку. — Рощица стоит на их краю рука об руку с деревнями. Я была там пару месяцев назад.

— Торгуете с тонка? Я спрашиваю к чему, — постарался объяснить Гулуй, — вы понимаете, лорды, что по доброй воле тонка дерево не отдадут?

— Конечно. Бурые гордятся своим леском, не говоря о том, что верят в деревянных идолов. Но мы устраивали набег, а не торговали. Представляете, принц Гулуй, бестии набрались наглости и украли у нас двух коней на выпасе! — пылко воскликнула Эветта. — Коней! Не горную козу или барашка. Я пригнала сюда сотню их женщин и детей, дав срок, чтобы тонка вернули лошадей и отдали виру. Малодушные слюнтяи это и сделали.

Гулуй одобрительно улыбнулся.

— Значит кражу устроили Бурые?

— Нет. Вроде бы тонка из клана Гремучей Многоножки. А точнее знают лишь Четверо. Он расположен севернее. Но воров нам так и не выдали, — посетовала Эветта Хакни.

Лорд Вард, видно устав отдыхать, прошелестел:

— Людские боги сильнее идолов тонка. Вы пришли в счастливое время, милорд. Соседний племенной союз два года воюет с Мглистыми. Бурые присылали часть воинов собирать урожай, а потом вновь ушли вглубь болот.

— Что ж, хорошо. Я не воюю со стариками и женщинами, — сказал Гулуй. — Надеюсь сопротивления не будет.

Вард Хакни прикрыл веки, а Динт воинственно заявил:

— Мы не боимся войны с тонка и с радостью перебьем десяток тысяч. Но если против Хакни обрушится весь местный союз — придется туго.

— Уверяю, Маурирта придут на помощь. Мы приведем столько легионов, сколько потребуется, — пообещал Гулуй.

Шан не удержался и воодушевленно сказал:

— Лучше всего загнать тонка в болота!

— Верно, молодой принц, — похвалил его лорд Хакни. — Я короля Дайконгона часто просил об этом.

— Тонка загадили неплохие луга своими отвратительными болотными шарами. Можно луга распахать, вырастить пшеницу или рожь, а муку поставлять в столицу, — сделала заманчивое предложение Эветта.

Начать первую за столетия войну с тонка? Гулуй повоевал бы с радостью, пусть и принесет такая кампания малую славу.

— Война с тонка в воле короля, а не моей, но признаюсь я хотел бы их усмирить.

Больной лорд посмотрел прямо в глаза Гулую.

— Мне кажется, наступил добрый день, когда Хакни и Маурирта забудут разногласия, разночтения в вере и вступят в долгий плодотворный союз. У меня есть сын, Вард Младший. Прилежный мальчик. Ему семнадцать, и он, извините мой принц, он на западном побережье вместе с матерью. У вас есть две прекрасные дочери. Предлагаю брачный союз с любой из них, я хотел бы устроить его судьбу перед своей кончиной.

Гулуй Маурирта опешил. Выдать Литу замуж за старовера? Чтобы она вечно извивалась от холода в ледяной пасти Двуглавого Демона? Да, он скорее сам туда провалится!

Гулуй презирал лжецов и лгать не любил. Но отказать Хакни... Подставить под удар исполнение Завета? Не иначе чем-то прогневал Странника, пришел гадкий случай, и бог его заставляет в злополучный час.

— Старшая дочь Дилия помолвлена с Ветайном Саддо, — пришел он в себя. — Младшая... Лита. Признаюсь, нежданное предложение. Не знаю, что скажет король...

— Новый король, — уточнил Эвет.

— Да. Мой брат Гед... Пусть так! Ради нашей дружбы, я согласен, — ему удалось проговорить без запинки.

— Отец! — вскричал Шан.

Гулуй яростно повернулся к сыну.

— Не лезь!

— Понимаю молодого принца, — довольно выдохнул Вард Старший. — Всем это в новинку. Но на заре Атонкариса такие браки были обычны. Поднимем же кубки за будущее родство.

Гулуй побарабанил пальцами по столу, выпил кислятину Хакни. Гед не сильно обожал братьев от королевы Юа, но он позаботится зарубить противоестественный брак на корню. Шан взирал на отца, как на предателя. Ничего... Вечером вразумит болвана.

— Нам нужно продовольствие, — уведомил Кансарус.

Эветта развела руками.

— В Битве его мало, но можно подождать...

— Не могу, — прервал Гулуй. — Лошади чуть отдохнут, и мы двинемся дальше.

Лорд Хакни высказал последнее слово.

— Поскреби по сусекам, сестра. Динт. Сармен. Вы пойдете в поход под началом принца. Да помогут нам наши боги!

Глава 14. Зал Чтений

«Как можно что-либо знать о боге?» — любимое изречение не только дяди Тимона, но и всего народа Хисанн. По легенде его произнес Первый Пророк может тысячу лет назад, а может две... Давно, когда лжецы-странники начинали ходить по городам и весям, рассказывая сказки о якобы чудесном спасении в океане. Хисанн тогда не отведали истины; они как их наилучшие друзья Биннахар или злейшие враги Маурирта, исповедовали старую религию с ее бесчисленными обрядами, нарядными одеждами, жертвенными подношениями четырем супругам и бесконечными пышными торжествами.

Первый Пророк спустился с хребта Неизвестного Бога вовсе не для установления законов, наставления людей или постройки храмов в собственную честь. Ни к чему это... Богу главное, чтобы люди жили. А правильно они живут или нет, кто скажет? Кто возьмет на душу такую смелость? Или кто-то знает мысли и думы непостижимого? Нет... Бог заботился о пастве, лишь приводя пророков, если его верный народ нуждался в помощи.

Вновь слушая деяния Первого Пророка Кассад не мог не ликовать: «Как они насущны, спасительны!» Пророки приходили в тяжелые года, когда на кону само существование людей, поселившихся на обоих берегах Слезы. Тем древним годом шла жестокая война, в которой Маурирта бросали союзников под ядовитые копья тонка, а сами прятались в сторонке, приберегая силы. Первый Пророк раскрыл истинного врага, поэтому Хисанн и болотные создания стали ненадолго друзьями. Новая, чистая от помыслов и неугодных богу дел вера навсегда расколола бывших союзников. В Колыбели ничего не помнили, так как их многие книги и летописи сожгли при взятиях города и беспрерывных восстаниях, но Деяния — единственное слово, которое передавало всю полноту веры Пророков. Деяния были не просто историями, они напоминали, что Неизвестный Бог существовал.

Раз в году люди Хисанн собирались на чтения. Сегодня наступил девятый день: чтения шли в обратном порядке от Девятого пророка к Первому. Всего девять раз приходили вожди — пророки, посланные богом. Последний из них явился в сорокалетнюю войну, ее вели лорды и короли — все со всеми.

Зал Чтений в Стойком Парке был округлым, старым, рассохшимся, с редкими колоннами и невысокой крышей, утомленной дырами и прорехами. Иные из дыр зияли от гнета веков, другие от войн древних и новых. Каменщики Скита нередко лазили по своду, убирая опасные, могущие сорваться вниз светло-серые гранитные обломки. Перестраивать Зал Чтений заново, ремонтировать или приукрашивать его считалось кощунством, поскольку он примыкал к Келье Первого Пророка. Каменную лачугу Первый Пророк соорудил в лесу на берегу Слезы, и ныне от буйного леса остался маленький парк позади кельи и вокруг гранитного зала. Да и в нем шестнадцать лет назад похозяйничали Маурирта, срубив и вывезя мало-мальски хорошие деревья.

Но парк возрождался. Он не сдавался — переживал беды. Молодые побеги, тонкие деревца спрятались от огня войны, укрылись от пил врага. Кое-что насадил лорд-отец, и деревья в парке вступали в полосу расцвета. Здесь росли несколько южных вязов, дубовый кустарник, драгоценные серебряные деревья тонка с их раскидистыми ветвями и блестящей корой, один старый каштан, уцелевший не иначе как по воле бога, две липы и две парочки ив, склонившихся над протокой, которую лорд Эссад провел от реки. Протока, откровенно сказать, наполнялась только в половодье, но благодарные жители Скита не давали ей полностью высохнуть, принося воду Слезы ведрами и кадками. В траве и кустах парка водились ящерицы, мыши, на деревьях обустраивали гнезда птицы, иногда из реки в заросли пробирались водяные ежи и речные крысы, которых старались не трогать ни в засуху, ни в тощие года.

Первый Пророк проповедовал на маленькой лужайке перед десятком слушателей; Верховный чтец Мейд Хирунн, сюзерен Завета и тесть брата, глубоким басом читал жизнеописание перед тысячей верующих. Он стоял на священном, застеленным белоснежным с сизой каймой покрывалом помосте в центре зала, чтецы Скита выглядывали из-за его спины, а вокруг расположились люди. Детей не было, а в остальном Слово Пророка не знало различий меж бедными и богатыми, мужчинами и женщинами, хотя в передних рядах находились лучшие воины и лорды.

В Дни Чтений в каждом замке и городке Хисанн толпился народ, чтобы впитать историю. Сегодняшние чтения стали необычны: в Скит прибыл не только Мейд, но и большинство вассалов. Кассад знал причину, а Верховный Чтец нет... Род Хирунн столь же знатный, как и Хисанн, все не мог забыть о претензиях на первенство. Что ни говори, Пророк первые слова сказал в Завете, предгорном городке. Мейд, высокий, горбоносый, достаточно сильный для своих узких плечей непременно поддержит Зартанга, а с ним брата поддержит весь Завет.

Мейд начал чтение на заре, с ранними лучами, а уже давно миновал полдень, а за ним прошел час трапезы. Кассад и остальные слушатели устали высиживать на полу, где местами сквозь камни пробирались стебли пожухлой травы. Мучила жажда, хуже того, сильно хотелось отлить струю, хоть и постарался ничего не пить утром. Это не давало пропустить сквозь себя и пережить заново жизненные перипетии Пророков. Да и в голове вертелось одно событие — наступающий вечер.

Кассад расположился по правую руку отца, а Зартанг, теперь, сидел далее. Трудно найти братьев столь разных, будто их не родила одна мать. Сам пошел в отца: ширококостный, с темно-карими глазами, крепкой челюстью, волосами цвета плодов каштана, вроде того, что являлся гордостью парка. Кассад не любил отпускать волосы, коротко стриг их, в отличие от окладистой бороды. Зартанг напоминал мать: глаза, словно морская вода, черные волосы, небольшой нос на вытянутом, бритом лице. Ростом старший брат повыше, но и худосочнее. Ненамного старше, а нажил брюшко. Зартанг всегда дружил с ленцой, он не воин. Как он воспримет вечернюю новость?

Нетерпеливо оглянулся на Лерику. Она тоже замучилась, стараясь сидеть неподвижно. Считалось, что чем чаще шевелишься, тем меньше чтишь пророков, и раз в году можно претерпеть. Но даже захотелось разгневать Мейда и прочих чтецов, поскольку не тепло, не холодно от их гнева. А вот то, что на Чтения не приехали родичи Лерики — Кассада сильно беспокоило.

Лорду Плодоносной Пыли Сегейру Биннахар двенадцать лет. За племянника жены правили его властная мать Элирра, отчим Мантамир и дядя Нардар. Последний, толстый, пузатый, уже и на коня неспособный взобраться, приплывал в Скит в начале осени. Лерика обрадовалась брату, но тот отмахнулся, хотя раньше бывал приветлив. Лорд Эссад, дядя Тимон и Нардар втроем заперлись в личных покоях отца и о чем-то долго спорили. Нардар выскочил из покоев разгневанным, чуть не снес виночерпия, а Кассаду бросил при лордах и воинах, пирующих в общей зале: «С твоим отцом ни о чем не договоришься. Ноги моей здесь больше не будет!» Он спешно уехал, и Кассад немедля пристал к отцу с вопросами. Лорд Эссад сперва отмалчивался, потом мрачно ответил: «Земли он приехал требовать, что же еще. Клюющий Дол ему нужен».

Клюющий Дол и поля вокруг него словно манящая, сладкая дыня в жаждущий рот. Хисанн и Биннахар воевали за Дол сотни лет, а спорили намного больше. Лет двести назад заключили договор о попеременном владении: тридцать лет Хисанн, тридцать Север. Будь договор неладен. Последние несколько лет Биннахар присылали подарки, готовясь к вступлению во владение Долом. До передачи городка оставался целый год, и Кассад не понимал: зачем отец разругался с единоверцами заранее? Но конечно оправдывал его: Клюющий Дол исконная земля Хисанн; в Деяниях было написано, что голос Первого Пророка звучал там, когда он проповедовал на пути в Скит. Сверх того Дол находился недалеко от истока Лазурного, намного ближе к Слезе, чем к Хищной — до Сорокалетней Смуты граница между двумя домами вообще проходила по этой реке. Родовой замок Биннахар стоял гораздо дальше, он был построен у моря, на северном побережье — там, где сохранились остатки леса.

Верховный Чтец заканчивал Деяния: раздавались последние абзацы. Тишина покинула зал, простонародье в задних рядах разминало руки и ноги. Кассад хмыкнул, вставая. Вспоминал, как звали того... слабого лорда, который подписал неравноправный договор. Меонид, вроде бы... О нем не упоминали, но Тимон рассказал... Слабый лорд, и Зартанг мог бы стать таким же. Позорный предок. Много он сделал уступок.

Бывшие земли были не нужны — хватало одного Дола. От восточного побережья до Лазурного притока между реками тянулись лысые холмы и невысокие горы. Биннахарцы не обжили свой край, — им помешали дрянные почвы, отсутствие хорошей травы и безводные склоны. Хотя пастухи Хисанн гоняли туда овец в прошлые года, но в этом из-за наступившей засухи не рискнули.

Зал гудел. Чтения окончились, и люди вставали, поздравляли соседей, восхваляли пророков. Зартанг коротко обнял Кассада, затем с женой прошел к ее родне. Кассад нашел Лерику, притянул к себе и заглянул в ее изумрудные глаза. Она что-то проговорила, но из-за гула было плохо слышно. Позже понял: жена говорила о детях.

Народ толпился у широкого арочного выхода. Кассад сказал Лерике и ее служанке выходить, а Нерку и Безусому Тансену велел собрать личную дружину в четвертом закутке около башен. После, перекидываясь прославленными фразами с встречными лордами, подошел к отцу. «Нужно показать себя умным сыном истинного властителя,» — решил Кассад Хисанн.

Дядя Тимон аккуратно ступал навстречу по неровным камням. Шел он с трудом: под присмотром молодой жены Кевры и любимой дочери Рилы. Хорошо, что они ладили. В замке дядю ждал двухлетний сын. Кассад разок поиграл с бойким шкодливым братцем. Подкинул в воздух, вручил деревянный меч. Тимон отдохнет два часа, а к часу призыва вернется обратно.

Лорды, окружавшие отца, быстро разошлись, но он прошел к стреловидному окну и встал там рядом с незаменимым Тейтом. Химарий, словно вторая личина Эссада, и говорить при нем будет лучше.

— Биннахарцы так и не приехали, — сипло высказался Кассад пересохшим горлом. — Ни Мантамир, ни Нардар. И никто другой из их лордов.

— Они проводят Чтения у себя, — напомнил Тейт и повернулся к лорду Эссаду. — Позволь идти?

— Поспеши Тейт, — лорд-отец прильнул к окну, вдыхая свежий воздух. — Три часа пополудни, времени мало, пора предупредить всех.

Тейт направился к выходу.

— Биннахарцы...

— Лорды не приехали, да, — продолжил за него отец, — однако многие простолюдины здесь: они отлично знают, что истинные Чтения проходят в земле Хисанн.

Он в хорошем настроении. Кассад решился:

— Я хотел сказать тебе, отец. Дать совет.

Лорд Эссад вскинул брови.

— Совет? Говори.

— Не знаю, как начать...

— Не мямли, — тут же потерял терпение лорд Хисанн. — Ты отныне принц Хисанн! Говори прямо. Всегда говори прямо.

— У Лерики есть двоюродная сестра Найра. Она молода и может родить мне братьев. О моей матери пять лет заботится Неизвестный Бог в заморских землях. Тебе нужно закончить траур и жениться вновь, пока ей не подобрали мужа. Пусть приданым Найры станет Клюющий Дол, — выпалил Кассад на одном выдохе и судорожно вдохнул.

Отец наклонил вперед голову.

— Ты самостоятельно придумал эту женитьбу?

— Да.

— Что ж, заманчиво. Но давай отложим биннахарцев до завтра. Я не привык витать в облаках, а у нас вечером иная забота. Отдохни сын и к началу пира будь здесь. Вместе со своими людьми.

Кассад поклонился и, ускоряя шаг, пошел к выходу. Отец остался на месте. Неужели он не хочет пить? Несгибаемый человек.

Зал опустел, но ненадолго. Кассад разминулся в проходе с оруженосцами, слугами и свободными конюхами. Они затаскивали в зал первый стол для пира. Тяжелый, грубый, с широкими опорами для ненадежных камней. За пару часов слуги установят десятки столов, расстелют праздничные скатерти, наставят лучшую замковую посуду и нанесут яств. Руководил ими опытный мажордом Досид, преданный отцу не менее Тейта.

Во дворе сутолока. Светило перескочило на запад; его лучи отыскали каждый закуток на задней стене Молочного замка. Хотя грели они слабо. Впрочем, ни облачка, ни ветерка — Кассад не ощущал холода. Парк заполнялся людьми, видно не в одиночку стойко мучился на Чтениях.

Воины из личной гвардии лорда и несколько чтецов охраняли подход к Святой Келье. Ее можно посещать раз в году в день рождения и часто около замка выстраивались очереди. Кассад решил не терять время и сходить в отхожую комнату, а не в парк.

Новая стена, которую в народе прозвали «Защитница Эссада», на южной стороне почти примыкала к замку. Поэтому зодчие надстроили между ними нужник, подперли его мощной аркой и прорубили в стене Молочного проход из хозяйственной комнаты. Замковое дерьмо не приходилось вычерпывать в бочки, оно смывалось водой и текло по наклонной каменной шахте, падая со стены. Кучи под ней не копились: окрестные крестьяне разбирали ценный навоз и удобряли им поля. Иногда Досиду приходилось посылать через Злые Ворота гвардейцев для растаскивания драк; завтра, скорее всего, так и будет.

У отхожей комнаты толпились, стоял гул разговоров, который при его появлении стих. Сына пока еще их лорда пропустили. После Кассад, поднимаясь и опускаясь по узким коридорам и стоптанным ступеням, направился в главную башню. Нужно переодеться в лучшие одежды для предстоящего вечера.

Лерика вместе с Колой, скорее подругой, чем служанкой, выбирали платья, и жена крутила в руках сизое со вставками из алого бархата. Жена выглядела столь соблазнительно, что Кассад еле сдержался, решив, что отец так бы не поступил на его месте. Можно будет посвятить любовным играм ночь или завтрашнее утро. В ознаменовании великого дня лорд-отец разрешил двухдневный пир, перемежаемый одним днем отдыха. Сам Эссад отдыхать не собирался, но люди не кремни — они не могли сравниться с правителем.

Кассад шепнул о своих колебаниях жене на ухо, на что она засмеялась.

— Лучше завтра. Завтра я буду любить сына короля, а не лорда.

— Ты знаешь? — опешил Кассад.

— Про коронацию весь замок трубит.

«О тайне, которую знают двое, болтают все», — вспомнил он поговорку Маурирта. Слухи просочились, и это было естественно, — лорд-отец рассылал письма вассалам, призывая в Скит, а по приезду переговорил с каждым, хотя знал об их поддержке. «Нельзя выказывать людям недоверие, если ты захотел взять их жизнь», — разъяснил Кассаду Тимон. Ведь коронация означала неминуемую войну.

Вдоволь напился воды, потом пригубил легкого заповедного вина лорда Алавиго. Кто из лордов проболтался неважно...Может отец Эльвы Лейд Варайн, говорливый человек, не умеющий хранить секреты? Или отец его нынешнего оруженосца Харкок Додд из Речного Зоба. Лорд Эссад как-то похвалил, сказал про него: «В землях Хисанн мало злых людей, а Харкок на все пойдет, его кожа зудит, ему не терпится драться и воевать, а значит, к войне мы готовы». Речной Зоб, расположенный намного южнее Скита, разграбили в прошлой войне, убив после взятия города старшего сына этого лорда. Перед тем, как заново отстраивать пепелище Харкок пообещал отомстить за сына и сжечь дотла Колыбель. Да и в Жарком Предгорье старый лорд Тейт Кунн жаловался, что ему надоели мелкие стычки и набеги на тонка, хорошо бы ему умереть в битве, а не марать дерьмом собственную постель. Тейт Кунн долго жил в Колыбели при короле Дайкойгоне, и не увез оттуда ничего, кроме ненависти к извечным врагам.

Кассад надел парадный, родного цвета сизый костюм с малиновой вставкой вокруг шеи, неловко кивнул жене и вышел из покоев. За окнами смеркалось быстро — все-таки вскоре придет зимний месяц. По коридорам устанавливали факелы, которые Досид в праздник не жалел. Кассад прошел к дальней башне замка, спустился на первый этаж, вышел через узкую и плотную железную дверцу.

Когда прибыл к четвертой башне, его воины ждали. И они знали: Кассад понял это по праздничным камзолам в толпе. В личной дружине служило около сотни человек, и некоторые из них были самыми близкими.

Эльва много лет прослужил оруженосцем, последний год он носил стяг — парень преданный, молодой, и силой вырос, как два взрослых мужика. Нерк Додд, оруженосец нынешний: проворный и дерзкий. Тансены пришли вчетвером: наглый горлопан Младой привел и двоюродного брата. Марка Луд — близкий товарищ с детства, чернявый, с серо-голубым взглядом вежливых глаз. Кассад всегда восхищался, как Марка галантно и по-доброму говорил с людьми. Его предки бежали в Желток от гнева лорда Хисанн при жизни Седьмого Пророка. Присягнули дому Киоген, четыре сотни лет жили там, но не запачкались — веру сохранили. А двадцать лет назад Гарин Луд вернулся на родину с братом, сыном и дочерью. Лорд Хотт с удовольствием принял беженцев-единоверцев. Гарин воинских надежд дяди не оправдал, занялся торговлей и перебрался в Индигово Веко — портовый город, находящийся в дельте Слезы. Но его младший брат Тури отдал долг за себя и за брата, храбро сражаясь в Правой войне. Худощавый, с перебитым носом и седыми усами он стоял за племянником.

— Насколько я понял, вы догадались, что вечером королевство Хисанн будет восстановлено из руин, — зычно заговорил Кассад. — В Сорокалетнюю смуту оно просуществовало недолго, но я клянусь, положить все силы, чтобы на сей раз устоять. Я не требую клятвы от вас, присягу вы принесете моему отцу в час призыва, но я хочу знать, среди моих воинов есть те, кто не хочет жить свободным. Если есть, то отойдите в сторону! Никого не убьют и не накажут — лорд Эссад разрешил трусам покинуть Скит.

Трусов не отыскалось. Впрочем, попадись на глаза хоть один, то Кассад точно сгорел бы от стыда. Трусы не становились воинами: они торговали, пахали землю, бегали семьями от лорда к лорду. Зартанг из их числа... «Не думай о войне, брат, она придет, и ты ни о чем больше думать не сможешь», — что-то подобное он бормотал.

Раздались жаркие возгласы:

— Да здравствует род Хисанн!

— Слава королевству Пророка!

— Слава королю Эссаду!

— Пусть Маурирта сдохнут! — выкрикнул кто-то из задних рядов. В густых сумерках лица не видно. Вслед послышался новый голос:

— Кассада в наследники. Слава принцу Кассаду!

— Эй, — решил пресечь дурное принц Хисанн. — Кто там орет? Запомните — я не рвусь к власти. Моему отцу пока наследует Зартанг, а после него Хотт. Вам ясно? — грозно вопросил он в темноту. — Пора возвращаться в Зал Чтений.

Отец подписал указ, лишающий Зартанга трона, но Тимон и Тейт отговорили его от провозглашения внука наследником в день коронации. «Перед новым шагом нужно крепко утвердить власть короны», — советовал отцу осторожный дядя.

Тури Луд придвинулся ближе.

— Кассад, а в зале-то никто не вздумает сопротивляться?

— Нет. Люди Пророков поддерживают моего отца.

Все из тех, кого предупредили. Неважно... Никто не посмеет восстать против народа.

Оружие на пиршество Чтений никогда не брали — одни кинжалы для резки еды. И на коронации воины будут лишь с ними. «Одеться в кольчужный доспех, взять копья и мечи, значит показать слабость», — так сказал король в канун великого провозглашения. Отец был прав: кто осмелился бы напасть на зал с пятью сотнями лучших воинов Пророка?

Факелы в стенах, толстые свечи на столах давали достаточно света. В зале: оживленный разговор, радость и бравые шутки. Лорды сидели в первых рядах заодно со своими семьями полукругом около помоста и перед стеной, примыкающей к Келье Пророка. Их воины усаживались плотными рядами ближе к ним. Большинство чтецов тоже стояли у помоста, и в их числе Мейд Хирунн, а также главный чтец Скита Шалид. Последний держал в руках один из деревянных золоченых ларцов. В таких хранились древние книги о пророках, но сегодня в нем обруч-диадема из переплавленного монетного серебра с несколькими белыми алмазами. Отец отказался от настоящей короны, поскольку серебром он намеревался питать войну.

Эссад в атласной сизой тунике и бардовом коротком плаще прислонился лицом к стене Кельи: видимо поминал подвиги пророков, благодарил за веру. За его спиной находился главный стол, занимаемый семьей Хисанн. Лерика сидела на своем месте вместе с женами Зартанга и Тимона.

Кассад указал Марке куда рассаживаться, а сам направился к столу. Зартанг встретил его у одной из колонн, встал на пути, словно поджидал в засаде.

— Отец допускает ошибку.

Кассад почувствовал гнев и неприязнь.

— Тебе-то какая забота, — процедил он, не разжав губ. — Сбежишь в Завет и там отсидишься, дождешься победы.

В детстве Зартанг поколачивал Кассада, вот бы дал повод.

— Нам Маурирта не победить. А после глупости с Клюющим Долом... Одни мы протянем недолго. Злись сколько хочешь, но я тебя разочарую...

Кассад собрался высказать брату какой тот слабак, но Зартанг вдруг закончил:

— ...я не побегу в Завет. Буду биться рядом с вами. Надеюсь, я не доживу до разрушения Скита.

— Ну-ну... — пробурчал Кассад, намереваясь пройти, но Зартанг удержал его.

— Скажи ему отправить Хотта на север. Лучше моему сыну стать изгнанником.

— Отец никогда не согласится.

Кассад прошел к столу и сел по правую руку от высокого отцовского кресла. Король поклялся изготовить величавый трон не прежде, чем разгромит Маурирта. Рядом с Кассадом сидел Тейт, а с левой стороны Зартанг и Тимон, чему он немного удивился.

«Сказал отцу, что будет сражаться», — догадался Кассад. Пускай, если Зартанг приведет мечи Завета, то отец сможет простить брата.

Лорд Хисанн отошел от стены и уселся в кресло. Отец развернул документ, написанный Кассадом под диктовку дяди Тимона.

— У тебя неплохой почерк, — скупо похвалил он.

Через несколько вдохов отец пройдет на святой помост и зачитает свиток. В нем изложены все причины создания королевства: родовитость Хисанн — происхождение дома от родственника жены Элирикона Спасителя; описание древних монархий Хисанн; несправедливости договоров, навязанных Маурирта и различные предательства Колыбели; неправомерные требования продовольствия и корабельного леса.

— Время подходит сын, — отец сжал кисть Кассада, положив свиток на стол. — Время сверш... А-а-а! Проклятье! — отец вдруг заскрипел зубами и нагнулся к колену. — Подохни. Подохни, гадина! — он что-то делал рукой внизу, у левой голени.

Зартанг вскочил с криком.

— Змея! Змея!

Лорд Эссад взмахнул рукой вверх, бросив на стол извивающуюся змею. Его ладонь и голова змеи были окровавлены. Змея дергалась в агонии. Кассад пригляделся: отец проломил ей череп. Кровь гада смешалась с кровью короля и забрызгала свиток с речью.

Змея... Но змея не простая... О, пророки! Это опутанный зеленозуб. Самый ядовитый аспид моря! Вот продольный узор с перемычками, похожий на спаянные путами руки; узкая, раздавленная рукой отца салатная голова, вся в пупырышках; ядовитые клыки размером с ноготь и вязкая болотная жидкость на них. Зеленозубы обитали в заливе или дельте Слезы, но бывало, заплывали вверх по реке.

Отец хотел что-то сказать — двигал челюстью и поднес ко рту руку. Кассад с ужасом рассмотрел, как странно задрожали его пальцы.

Дядя Тимон сполз с кресла неловко и дергано, будто упал. Он подлез ближе к своему брату. Теперь Кассад взял правую руку отца, надеясь успокоить его. Та оказалась холодной и влажной, словно покрытая коркой льда.

— Наклони Эссада к себе, — сказал Тейт, бросившись на помощь, он опрокинул стулья. Тейт перебежал на другую сторону и опустился на колени рядом с Тимоном.

Дядя приподнял левую ногу отца, прижал губы к щиколотке и начал отсасывать яд. Кровь окрасила ему губы, — она растеклась по камням, запачкала легкую сандалию лорда. Почему отец не одел сапоги? Кассад знал ответ: стояла теплая погода, а он презирал слабость.

— Лекаря! Лекарей к лорду Эссаду! — взвыл громовым басом Тейт, и Зартанг бросился на их поиски. В зале нарастал хаос: люди окружили стол, напирая друг на друга, орали что-то, даже вспомнили о запрете — просили помощи у Неизвестного Бога. Кассад склонился над отцом, подставил плечо под его голову, приобнял.

— Я не сдамся какой-то паршивой змее, — тихо сказал отец с большим напряжением. Его лицо в сполохах факелов побледнело, став похожим на воск.

— Хватит, Тимон. Хватит! — Тейт оттолкнул дядю и сам принялся отбирать яд. Кассад не увидел рану, однако количество крови...

К ним протиснулся Вирид, главный лекарь замка. Пухлый, моложавый, с округлым подбородком. Он посмотрел на стол, а Кассад поймал страх в его взгляде.

— Как ты себя чувствуешь, мой лорд?

— Голова кружится, сонливость и тяжесть... Такая, что встать... не могу... — пошевелил губами отец. Ему было трудно говорить. — Ноги... Я не чувствую...

— Делай что-нибудь, — потребовал Тимон. — Ты должен спасти нашего лорда!

— Зеленозуб опутанный, нужно... нужно...

— Что ты бормочешь? Говори! — Кассад схватил лекаря за плащ.

— Снадобий от его яда нет. Придется рубить ногу! Если еще не поздно. Если яд не распространился по жилам.

— Несите топор! Топор сюда! Живее! — заорал кто-то за спиной Кассада. Это оказался Старый Тансен.

Топор принесли быстро, словно он был оставлен в Святой Келье. Отыскали кожаные ремни и деревянную колоду, подогрели вино, приготовили факел. Гарь от него разгонял запах крови и смерти. Отец слабел, он закрыл веки, с трудом бормоча, но Кассад уже не мог разобрать его голоса. Вирид щупал лорду запястье, считая удары сердца. Наконец Тейт поднялся, принял от кого-то топор. Кассад не выдержал и предложил:

— Я его сын, и я сильнее.

— Да. Сделай это. Прошу Кассад, сделай хорошо! — уступил Тейт, но Кассад не услышал уверенности в его голосе. Наоборот, Тейт выглядел очень растерянным.

Кассад перешел к левой ноге отца, воззвал в душе к Пророкам, беря топор. И не успел ничего сделать. Отец с неимоверным усилием приподнял голову и открыл глаза.

— Кас... сын...

Он склонился, приставив ухо прямо ко рту умирающего.

— Нач... войну... — еле слышно проронил король Хисанн, и Кассад ощутил, как отец уходит в далекие земли. Его мужественное лицо окаменело, а взор все еще требовал что-то от Кассада.

Глава 15. Разрыв

«Милый Друг! Отец рассказал мне о вашем разговоре, спросил: хочу ли я выйти замуж за принца? Я ответила ему: с радостью! И скажу моему принцу, если бы вы были сыном лорда или простым воином, я согласилась бы с не меньшей радостью. Время, проведенное с вами в Подгорном Ручье, кажется мне самым счастливым в жизни. Молю богов, чтобы ваш отец позволил наш брачный союз. С нетерпением ожидаю новостей и мечтаю снова увидеть вас! Пусть стук копыт вашего коня будет едва слышен. Миэла».

Ив перечитывал ее письмо на каждом привале, с того дня, как Ягис распрощался с отрядом у рыбной харчевни. Миэла хочет связать свою жизнь с ним. Он любил ее, а она... Она отвечала ему. Она любила его! Осознание радостной простой мысли наполняло счастьем, придавало уверенность и решимость. Отец согласится отпустить его. А как иначе? Они предназначены быть вместе Странствующим Богом.

Жаль легкий стук копыт не случился. И винить в том Ив мог самого себя. Касар предлагал скакать по проторенной дороге вдоль Чахлой реки к замку Гозои Дитя и заодно взглянуть на край грандиозного Смертного каньона, протянувшегося рядом с отвесной западной стеной Лабиринта. Явители доказывали, что именно из него выползало отродье Двуглава — мерзкие демоны, химеры и чудовища, которых он посылал в мир. Староверы же приносили у бездны жертвы Четырем Супругам: сбрасывали в пропасть различных преступников. А искатели признавали, что дно каньона часто было сокрыто туманом, и до него так никто и не добрался — слишком глубоко и нужды в том нет.

Иву до всех рассуждений никакого дела. Он не согласился с центурионом, пытаясь скорее приехать в Слепые Шкуры и отплыть в Колыбель. Твердо приказал, и всадники поскакали южнее от Восточного Городища прямо сквозь степь. Воды на пути оказалось мало. Приходилось делать трудные переходы: от колодцев к источникам, от деревушек к стойбищам. В результате наиболее слабый жеребец Ралика не выдержал скачки и околел.

Первый добрый час. Палящее Око скрывалось за тучами, построившими вдалеке бастионы над морем. Оттуда дул холодный ветер, терзая всадников, словно кусачий язык демона из стылой пасти. Ив поежился, бережно сложил письмо и спрятал его в кошель на поясе. Получше закутался в плащ, не ожидая, пока станет теплее. Махнул Касару, призывая отправляться в путь.

— Мы успеем прибыть в порт сегодня? — справился он.

— Если добредем, то затемно, — отвечал Касар. — При условии, что ты не будешь гнать лошадей. Впереди, принц Ив, дорога плоха: рытвины, булыжники, острые камни. И поклажи у нас немало.

Касар не раз пенял за павшую лошадь — дотошный нрав у Выжившего, но, по обыкновению, он рассуждал верно. С последнего холма, на котором они устроили ночлег, в зрительную трубу виднелась еле заметная полоска моря, а Слепые Шкуры не удалось различить.

Широкий разрыв между Южным и Северным Лабиринтом вконец обезлюдел. Выпасать скот здесь трудно, произрастать в скалах нечему, и дичь в горах больше не отыскать. Немногочисленные ручьи, текущие на северной стороне, пропадали в земле: их вбирала в себя бездна каньона. С юга же горы начинались не сразу — поднимались голыми холмами, будто их примяла исполинья стопа. Там сохранились деревни, и Касар указал на одну из них — домики угадывались вдалеке. Делать крюк, ехать туда за водой и провизией не было ни малейшего смысла.

Разрыв считался ничейной землей. Гозои из Четырех Отцов и Саддо из Убежища Тени препирались из-за него веками. Торговый путь, шедший от Кровавого озера, притягивал обоих лордов, но короли Маурирта, объяснил Касар, не торопились присудить кому-нибудь из вассалов ценный трофей. Отдашь язычникам — обидишь верного союзника; передашь братьям по вере, и Тень усилится, закрепившись в глуби материка.

Караваны оттого ходили через Разрыв под надежной охраной; купцы нанимали ее в Дитя или Шкурах. Лорды при случае нападений разводили руками, обещая заселить проход и установить таможенные посты. Касар высказал подозрение, что Саддо и Гозои иногда не гнушались и сами грабили неосторожных торговцев и путников, но тут Ив не стерпел — горячо возразил центуриону. Не могли благородные лорды заниматься разбоем. Картайн Саддо — лучший друг отца, долго живущий в Колыбели; лорд степенный, набожный и высокий, уж точно на грабеж он не был способен.

Всадники тронулись в путь, впрочем, Ралик полушагом-полубегом ступал рядом с ними. Лошадки маленькие, и они ослабли от наездников, поклажи, безводья, малого количества сена. Касар не хотел рисковать отличными животными: в Колыбели их попытаются разводить. Ив согласился с телохранителем. Пока неспешно выбирал своему жеребцу кличку, намереваясь назвать его в честь какого-нибудь древнего героя. Касар тоже, похвалил собственного коня, сказал, что имя придумает позже, а Зарра, вдруг разомкнул уста и посетовал: «Лошадь — не сын и не дочь, божья тварь, просто лошадь. Мою, я уверен, заберут в легион».

По бокам размашистой дороги, между валунов и камней виднелся голый, как жердь, кустарник. Среди него Касар опознал терновник и барбарис. Ралик облазил кусты, нарвал горсточку усохших плодов и передал Иву. Маурирта оттер с них пыль, попробовал обе ягоды, недовольно скривился: вкус был кислый и терпкий. А оруженосец не унывал, и те, и те ягоды уплетал за обе щеки, ведь недаром родился у повара.

Ралик выпросил у Касара зрительную трубу, поднес к светлым, будто день глазам и присмотрелся к холмам на юге.

— Ив, погляди, там фисташка растет, — вскликнул он, взобравшись на крупный продолговатый камень. — Я могу за ней сбегать.

— Далеко, — сказал Ив, взяв трубу и увидев кучку нескладных, похожих на растрепанные бочонки, деревьев. Их вкусные орехи они покупали жареными на рынке у храма Аммахамат и съели за три дня. Последнее вяленое мясо путешественники доели утром, перед выездом, и после завтрака у них оставались остатки козьего творога и три фунта золотистых яблок. Творог Ив купил позавчера в маленьком пастушьем стане, отдав серебряник, чем привел в восторг пастухов, а Касара в уныние. Пастухи оказались староверами, но не стесняясь, посулили отряду милость Странствующего Бога.

Касар, ехавший почти вровень, разрешил его сомнения.

— Нельзя отлучаться, — строго сказал он Ралику. За время их похождений щетина Выжившего превратилась в короткую бородку. — Думаешь, в Разрыве ты один умник? Плоды давно обтрясли.

Ралик наверняка отыскал бы чуть, но ждать его было некогда: по прохладе лошади бежали охотнее. Ив шевельнул бедрами и надавил за подпругой, призывая коня ускориться, — делать так научили опытные наездники Матасагарис.

— Купим фисташковые орехи в порту. Вперед!

Лошадь Ива прибавила ход, а Зарра, едущий впереди, и не оглянулся — проделал то же самое.

Добрые часы утекали один за другим. Их крохотный отряд то переходил на рысь, то осторожным шагом огибал валуны и канавы. День, как и прежде хмурился, но встречный ветер ослабел, уже не создавая серьезных помех. Лошади шли скорым шагом, всадники пребывали в молчании, Ралик, изнывая от пота, вприпрыжку бежал рядом. Изредка Зарра или Касар окриком предупреждали о препятствиях на пути.

Ив Маурирта передумал думы об отце, Миэле, столице, по которой успел хорошенько соскучиться, о кораблях Странствия и искателях моря, о единокровных братьях и родном брате Эране, о дерзких сыновьях Кимирры, Шане, вечно его задирающего, и о Лите, дочери Гулуя. С последней Ив особенно дружил и вез ей в подарок свои любимые яблоки. То-то она обрадуется в плохой неурожайный год.

Отдавшись чутью матасагарской лошади, Ив закрывал глаза и молился. Упорно призывал Странника простить его. Ива готовили к отплытию лет с восьми, но формально, до прикрепления броши явителей на грудь и нанесения татуировки, богу гневаться не на что. Богу нужны истинные добровольцы, а не люди слабые духом. Любой человек имел право передумать, но лишь до того момента, когда явители не сделают ему татуировку над левой бровью, и не состоится клятва-обещание в Бирюзовом Храме Гахона Строителя.

После долгих усердных молитв Иву показалось, что Странник ответил и простил за отказ. Он подумал, что обязательно расскажет отцу о божьем голосе, прозвучавшем внутри головы, потрудится несколько дней в очистительном богослужении.

— Пора лошадям передохнуть. Бедняге Ралику и нашим задницам тоже, — гаркнул справа голос Касара.

Выживший избрал для привала неплохое место. Маленькая горная долина сбегала здесь с отрогов Северного Лабиринта. Она встречалась с нырнувшей книзу дорогой и образовывала обширную поляну, истоптанную тысячами сапог и копыт. Укрытая от ветра пригорками и холмами поляна служила пристанищем для караванов, а может и ночлегом для путников. В ее центре очевидно раньше росло огромное дерево, а теперь сохранилась лишь оплывшая яма. Обрывки скрюченных корней, — редкие и усохшие, свисали из ее стен, напоминая о выкорчеванном насмерть пне.

Всадники расположились на отдых, дали лошадям последней воды из бурдюков. Неумолимая Богиня явно народилась в мир, но кричала она невразумительно или начала лопотать — за тучами непонятно. Касар, впрочем, воткнул меч в землю прямо в ножнах, надеясь определить это. Ив уселся на попону, заботливо подстеленную Раликом, снял сапоги, блаженно вытянул ноги. Они перекусили суховатым творогом, запивая его водой из фляжек. Зарра торопливо поел и ушел вперед, чтобы обозревать окрестности, а Ив повертел головой.

— Представляю, как прекрасно отдыхалось путникам под раскидистой кроной.

— Возможно. Не знаю, что за дерево тут росло — дуб, кипарис или крупное медное дерево, но спилили его давно, еще когда здесь находился лагерь охотников, — сказал Касар. — Торсус рассказывал...

Выживший неспешно прохаживался, иногда поднимая голени ног и потряхивая ими. Ив тоже встал, Ралик помог надеть сапоги, и он задал очередной, в их странствии вопрос:

— Они охотились на козлов в горах?

— И на них тоже. Но в основном на снежных барсов или леопардов, если назвать их по северному.

— А сейчас кто-нибудь охотится?

— Бог знает, — усмехнулся Касар. — Пастухи в Северном Лабиринте есть, наверное, и охотники туда забредают. Но козлов и леопардов давно не осталось. Не выжили, бедняги. Ха-ха! Охота идет на различных птиц, ну и наверное на сусликов.

— Жалко, что их постреляли, — грустно проговорил Ив.

— А Слепые Шкуры потому и назвали слепыми. Охотники старались попасть барсу в глаз, чтоб шкуру не испортить, — просветил его Касар. — Целая шкура, значит слепая, а дырявая, ха-ха, она и есть дырявая. Торсус в молодости, кажется, попадал в глаз леопарду.

Бывший Глава Выживших ныне был глубокий старик, и вскоре он уйдет в Странствие. Ив дал себе зарок узнать у него о снежных котах.

— Я в книге читал, что больше прочих людей барсов истреблял Хауренк Охотник, который только и делал, что по скалам лазил, — продолжил Касар. — Стрелком этот монарх был неважным — в око барсу не попадал, отчего злился и все подпорченные шкуры сбрасывал в Смертный Каньон.

— Странный король такой! — недоуменно воскликнул Ралик. — Зачем шкуры выкидывать?

— Дурень на троне. Ему править надобно, а он...

Но Касар так и недоговорил, увидев спускающегося с пригорка напарника.

— Сюда люди бегут! С оружием! — крикнул Зарра. — Восемь человек по дороге, еще несколько заходят сбоку по балке.

Неужели грабители? Их много! Что им делать? Сражаться или скакать обратно?

— Ралик, Ив седлайте коня. Быстро! — приказал Касар. Выживший сразу подтянул подпругу у своего коня, прицепил к поясу меч, потом нашел перчатки и надел их.

Расседлали одну лошадь Ива. Он схватил попону, опрокинув стоящий на ней мех. Ралик нагнулся и поднял с земли седло.

Касар отцепил меч оруженосца, притороченный к своему седлу и отдал хозяину. Взлетел на коня. Зарра последовал его примеру.

— Выскочили неожиданно. Из-за холма, — сказал он Касару. — Это разбойники.

Лошадь Ива стояла спокойно, словно вышколенный часовой, и он с помощью Ралика оседлал ее в тот момент, когда из-за пригорка выбежали люди.

— Умри, но сбереги принца, — напомнил оруженосцу Касар, подъехавший ближе.

— А мне сесть на...

— Нет. Не волнуйся, Ралик. Выжившие от Вала не бегали, а тут просто сброд. Послушаем, что они скажут.

Ив ощутил прилив сил и яростную дрожь в теле. Касар прав. О бегстве даже думать постыдно.

Ловко запрыгнул на коня, положил ладони на рукояти меча и кинжала. Доспехов никаких нет — одни наручи, да и те в седельной сумке. Но Странствующий Бог говорил с ним, и он выдержит испытание. Или погибнет с честью по его воле!

С пригорка спускалась разноперая шайка: впереди огромный мужик с бревном-дубиной, за ним пара человек с топорами, еще два с ржавыми выщербленными мечами, кособокий лучник с наложенной стрелой, и еще двое или трое бойцов с самодельными копьями. У последних железные острия были надеты на корявые палки. Или примотаны к ним. Разбойники одевались по-разному: некоторые в простых рубахах и грязных штанах, некоторые в туниках, вроде тех которые Ив часто видел в Колыбели, а один щеголял в коротком буром плаще с дырами.

Тем временем три человека вылезали из балки. Они окружали отряд, заходя в тыл. Один из них тоже держал лук в руках.

— Что вам нужно? — спросил Касар, тихонько направляя коня вперед.

— Берем деньгу за проезд для лорда Саддо, — здоровый детина в грязно-сером воинском кафтане походил на старшего. — Отдавайте по два гостя за каждого и можете ехать.

Ив решил, что нашел выход.

— Лорд Картайн мой близкий друг. Препроводите меня в Слепые Шкуры. Иначе вам не поздоровится! — пригрозил он.

Касар полуобернулся и неодобрительно посмотрел на него.

— Проводим, — хмыкнул разбойник с мечом в руке. Самый старый из них — заросший седой бородой. — И за сопровождение да за охрану нам требуется заплатить серебро. Так что не медлите, отдавайте монетки здесь.

— И два меча к серебру добавьте, — велел один из грабителей с топором. Высокий и хорошо сложенный, он выглядел опасным.

— Мечи не отдадим, — покачал головой Касар. — А деньги отдадим? — он переглянулся с товарищем. — Приказывай, Зарра!

Лошади их обоих шли вперед. До разбойников оставалось десяток футов.

— Отдадим, пускай Странник гульнет с ними, — разговорился Выживший, потянувшись куда-то за левый бок матасагарского коня.

— Слезайте с лошадей! — скомандовал лучник, держа лук со стрелой параллельно земле.

Поднять он его не успел, как и натянуть тетиву. Ив не понял, что сделал Зарра — мешала голова его лошади. Из-за нее раздался чавкающий звук, а лучник как-то сипло квакнул. Его колени подогнулись, и он завалился на бок.

— Назад! — вскричал Касар. — Прикрой их.

Конь Выжившего скакнул вперед. Касар неуловимо выхватил меч, вытянулся и атаковал разбойника с плохим мечом. Тот отпрянул, но уйти не успел — меч Касара проткнул ему грудь. Касар тут же перекинул меч в левую руку, его конь отвернул морду и чуть попятился. Ив увидел лезвие топора, мелькнувшее перед лошадью. Касар повернул ее еще правее, наискось рубанул мечом...

Что-то свистнуло над ухом. Ралик истошно завопил:

— Стрела! Стрела!

Ив оглянулся и увидел лучника, вытаскивающего новую стрелу из колчана.

—- Аааа! Уууу! — со стороны Касара донесся визжащий то ли крик, то ли стон. Лошади хрипели и ржали, а их копыта поднимали вверх песок и пыль. Слышались крики и ругань разбойников

Ралик бросился на лучника, но к нему подскочил худощавый длиннорукий парень с коротким копьем в руке и чуть не вонзил это копье в грудь. Оруженосец уклонился в последний момент, стал осторожнее. Ив с трудом развернул коня, чудом не свалившись с ним в громадную яму, выхватил меч из ножен. Стрелок натянул тетиву, и доехать к нему Ив никак не успевал, но его спас Зарра. Конь Зарры выскочил слева, заслонил Ива, взвился на дыбы, дрыгая передними ногами. Выживший, извернувшись, спрыгнул с коня, споткнувшись о камень, он отставил руку с мечом в сторону. Конь зашелся надрывным ржанием, присел на задние ноги и упал на бок. Его копыта били воздух, а в груди торчала стрела.

Зарра метнулся к лучнику с мечом в одной руке и кинжалом в другой. Но тот оказался прытким — спрыгнул в балку и побежал к противоположному склону. Ив, размахивая мечом, не подпускал к себе еще одного разбойника, хотя противник делал то же самое: тыкал копьем перед головой коня, отчего тот отступал, не слушая призывы.

Соперник Ива вдруг повернулся и побежал назад, а затем спустился в балку. Сбоку раздался неразборчивый рык — Зарра подкрался к длиннорукому сзади, вонзил ему в спину меч. Рык быстро стих — кинжалом Зарра перерезал врагу горло.

Вновь развернул коня и чуть не столкнулся с лошадью Касара. Она трусила без всадника, а сам Касар находился один против шестерых. Причем он подходил к ним, а дюжий мужик пятился и размахивал дубиной, не подпуская Выжившего.

Ив выскочил из седла, перевел дух и решил помочь Касару. За плечо внезапно схватила чья-то ладонь: несмотря на маленький рост и худобу Зарра вцепился в него, словно стальными клещами.

— Не рискуйте, мой принц. Мы отвечаем за вас. — Лицо Выжившего, с мелкими чертами и несколькими морщинами кого-то отдаленно напоминало. Недавно видел подобное лицо. Зарра похож... Похож на Патаника. Полукровку с аммахаматского рынка.

— Ралик, отведи принца назад к лошадям.

— Нет! Я не буду у них отсиживаться, — Ив вырвался и бросился к Касару. Зарра не последовал за ним. Он почему-то побежал влево-вбок по краю ямы. Мигом позже Ив увидел почему: Зарра решил забрать лук стрелка, убитого броском ножа в горло.

— Дрянные стали воины у Райна Саддо! Жаль Картайн в Колыбели, и ему до брата нет дела, — громко и злобно говорил Касар, когда Ив и Ралик встали у него за спиной. — Но у меня дело точно появилось. Я не поленюсь, пожалую к Райну и попрошу перевешать ваши семьи. Причем обязательно расскажу лорду о вашем позоре.

В разных местах стонали и выли три раненых Касаром человека: первый — с дырой в груди лежал навзничь и еле шевелился; второй, некогда опасный, с отрубленной кистью заливался слезами и пытался остановить кровь; третий, с глубоким разрезом на бедре прыгал подальше в тыл.

Зарра воткнул меч в труп, быстро вытащил стрелы из валяющегося на иссохшей земле колчана; несколько вонзил рядом с мечом, а одну наложил на тетиву. Впрочем, второй лучник разбойников забрался на валун позади подельников и тоже прицелился.

— Мы спустились с гор, — признался седобородый. — С гор Северного Лабиринта. А ты кто? И откуда едешь?

— Выживший, — презрительно бросил Касар.

Седобородый переменился в лице, как и все разбойники.

— У меня детям жрать нечего! — воскликнул детина, пытаясь удержать Касара концом своего бревна.

— Ха! А по роже твоей и не скажешь, — Детина вновь отступил. Между ним и Касаром теперь сидел однорукий. Согнув локоть, он обжимал обрубок ладонью. — Так и быть, я помогу выжить бедным детям. Всего-то распотрошу тебе брюхо и намотаю кишки на руки. Придешь домой и накормишь своих недоносков.

Один из разбойников с плохим копьем повернулся и пустился наутек. За ним побежал другой, в буром плаще. Детина швырнул бревно в Касара, прыгнул в балку, сбегая на юг. Выживший уклонился, но бревно врезалось в Ралика и сбило его с ног. Седобородый тоже попятился, вместе с ним побежал и лучник, и остальные. Выжившие их не преследовали.

— Ты цел? — Ив помог Ралику подняться.

— Да. Плечо немного болит.

Человек без кисти смотрел на них затуманенным взором. Все его лицо было измазано в крови, а грязные штаны ею залиты.

— Я встану и пойду домой. Смилуйтесь! Не убивайте меня!

— Брось, — сказал ему Касар, — тебе не выжить. Подельники-то бегут, им на твои мучения наплевать. Вы разве не из одной деревни?

— Нет, господин. Я пришлый. Из Спорных Земель.

— Пастухи рассказали о нас, и вы решили поживиться, — рассуждал, а не спрашивал Касар. — Но ты, собираясь грабить, о смерти ничуть не подумал. Добей его, принц, — внезапно распорядился он, взглядом словно оценивая Ива.

Ив посмотрел на жертву, вспомнилось, как пару лет назад брат водил его на бойню; там пришлось резать свиней и овец под надзором мясников и Гулуя. Он упер ладони в бока, произнес:

— Эээ... Нет.

— Сделай это!

Ив ощутил предательский холодок. Что-то изменится, если подчинится...

— Я не хочу. Я не убиваю безоружных.

Касар похлопал его по плечу.

— Ты храбро сражался. Но я скажу, принц Ив, начистоту — не научишься убивать, толку от твоей храбрости не будет.

Выживший кистью левой руки отер пот со лба под рыжими волосами и повернулся к разбойнику.

— Пощадите, господин! — захрипел тот.

— Тебе не выжить, — повторил Касар. — Око Странника посчитало твои грехи. — Острием меча он полоснул несчастного по шее.

Лежавший навзничь тоже затих, замолкла и доблестная лошадь Зарры — из ее трупа Выживший извлек стрелу со стальным наконечником; однако третий раненый давно спустился в балку, и убегающие собратья подхватили его.

Зарра и Ралик собрали небогатую добычу: два топора, охотничий лук и колчан с десятком стрел, несколько копий. У оруженосца болело плечо, поэтому Ив прикрикнул на него и подсадил на своего коня. Касар неспешно привязывал к лошадям пустые бурдюки и новую поклажу. Отъезжать он не торопился.

Ив достал фляжку, влил немного влаги в пересохшее горло, подошел к Зарре.

— Ты спас меня, — поблагодарил он.

Зарра кивнул, занимаясь его лошадью. Ив помедлил и нерешительно уточнил:

— Зарра, извини, что спрашиваю, но ты случайно не полукровка?

Выживший разочарованно усмехнулся, и следом послышался торжествующий хохот Касара.

— А-ха-ха! Я говорил, объяснял тебе. Принц обязательно распознает. Ты за малым не победил, но видать стычка приподняла парню веки. Признай, если воочию к тебе присмотреться, тонка сразу проступит. Ха-ха! Давно мы не спорили. Гони пять гостей, дружище.

Зарра признался Иву:

— Во мне течет болотная кровь. К счастью, она очень размыта. Я точно не знаю, в каком поколении мои предки согрешили с тонка.

Он покопался в кошеле и перекинул победителю корабль, редкую серебряную монету. Касар поймал ее, довольно похлопал лошадь по крупу, но не успокоился.

— А не поощрить ли тебе, милорд, свою верную охрану? — вкрадчиво спросил он. Видно после схватки и убийств Выживший находился в прекрасном настроении.

Касар был жаден. Хоть он и обмолвился, что откладывает деньги для брата и своей единственной дочери, которая жила в его семье. Касар искал для нее хорошую партию, для чего требовалось приданое.

Старшая сестра учила вознаграждать верных людей. В конце концов Выжившие заслужили награду.

Ив потянулся к денежному мешочку, изрядно похудевшему за время их путешествия. Сколько им дать?

— Нет-нет, — пророкотал Касар и широко улыбнулся, — я прошу о гораздо большем. Серебро не годится для настоящей охраны. Ей подойдет золотистое яблоко.

Странный он — Касар Биру... Ив передал ему фрукт, а Зарра от яблока отказался, сказал, принцу оно нужнее.

Касар яблоко даже не надкусил. Он скормил его матасагарской лошади, трепля ее по ушам и гриве.

— Видишь, кто тебя защитил, мой принц, — Касар указал на погибшего коня. — Отличные степные лошади. Жеребцы великолепно обучены и к бою привычны. — Он вскочил на коня и закончил: — Моего я назову Зверек и вряд ли отдам кому-то.

Глава 16. Обитель Правосудия

Лойон сидел в кресле и сверлил провинившегося жнеца взглядом. Почерневший дубовый стол, находящийся на возвышении, легко позволял смотреть сверху вниз.

— Ты знатно опростоволосился. Знатно! Ты сидел рядом с ним и не смог предотвратить убийство. Окажись на твоем месте обычный жнец, я лично располосовал бы ему спину плетью. Ничему не учишься! Вспомни, ведь я тебя защищал перед Рассом. Эх... А я-то поверил, что ты поднабрался опыта за двадцать с лишком лет службы.

— Я первый раз заявился тем утром на карьеры. Милорд, прости! Ты приказал искать предателя, а не охранять его от убийц.

Бок стоял понуро, хотя не молчал — огрызался. Может выписать кровавый узор на его широкой спине? То-то дружок удивится...

Снаружи наступили холода, а в кабинете спертый воздух блудил с жарой, а запах пота нянчился с пригарью от свечей. И Сатилл кабинет не по нраву, она не раз просила вести дела в одном из просторных судебных залов. Бесполезно, он любил свою нору, да и у дверей кабинета подслушивать намного сложнее; Лойон Маурирта редко появлялся наверху, — лишь отправляя правосудие лично.

Дочь молча встала ближе к стене рядом с бронзовым столиком. Она скучающе посматривала на выволочку для Бока, пережидая настроение Лойона, словно плохую погоду. Сатилл и Бок — давние друзья, и, конечно, Лойон жнеца не тронет. Хотя надо бы притворно наказать, явить для всех нерасположение. Однако Маурирта медлил, устав играть в эти игры. Жнец пришел в Обитель немногим позже его, и от Бока можно узнать кое-какую правду. Старый друг был предан — чего маловато, ибо он слабоват в деле. Соображал неплохо, жаль не так быстро, как требуется в спешной ситуации. Его нужно направлять, будто запряженного мерина. Их общий с Сатилл просчет... Пошли они Кани, тот мигом разглядел бы отравителя. Малец всегда настороже.

Стражник Лет, оказавшийся тем самым скунсом, подох в кошмарных мучениях. Давно ходили слухи о старухе-отравительнице, но в Сухой Деревне орудовал мальчик, убийца из клещей, подкинувший ему в кружку адского червя. Ужасный яд... Он прожигал желудок и кишки за несколько часов. Лет толком и сообщить ничего не успел, предатель стонал и в бреду перечислял клички: «Лапка, Счастье, Кровавое Пойло. Спасите моих девочек! Лапка, Счастье...»

Ладно, дальше трупом Лета, его связями и родственниками будет заниматься Кани. Пусть колдун отказался помогать в этом, но уничтожение кровавой банды клещей стало отныне делом чести.

Лойон поймал блуждающий от пола к столу взгляд Бока, зло ухмыльнулся. Хватит миндальничать и спускать проступки. Надобно проучить, ударить побольнее шестихвостой плети.

— Сколько у тебя накуплено домов? Признавайся! И не вздумай врать мне.

— Восемь, милорд.

— Восемь? Да ты скоро станешь богаче префекта! Зачем же столько жилья, Бок? Ходить из дома в дом? Спроси у явителей, чем бог карает за алчность. В раскаленной пасти тебя будут терзать ненасытные демоны.

— У меня четверо детей, милорд, — упавшим голосом отвечал жнец. — И племянников с десяток. Дома... Они не для себя...

— Заткнись, Бок Мортир. В тебе есть капля Маурирта, а впечатление у меня, будто с прожженным купцом служу. Прими мое наказание. Продашь два дома и внесешь их стоимость в казну Обители. Оформишь взнос... не знаю... да мне плевать на оформление... состряпай какое-либо дело. Если ума не хватит, попросишь Сатилл, я смотрю вы с ней спелись, — Лойон перевел взгляд на дочь. — Ей нужно повышать авторитет, потому взнос будет ее успехом.

Сатилл возмущенно отлипла от стены, покрытой неразборчивой пятисотлетней фреской.

— Нет! Не приписывай мне дутые успехи.

— Это приказ, — отрезал Лойон. — Пора бы тебе избавиться от иллюзий, — Сатилл снова хотела что-то сказать, но он не дал. — Хватит. Живо садитесь за стол, и ты, Сатилл, внимательно слушай.

Бок, не скрывая огорчения, уселся к столу. Сын лорда Второй Южной Башни выбрал не ту стезю. Ему бы заняться торговлей или обирать бедноту податями и штрафами. Дочь прошла вдоль стены, скользя пальцами по фрескам, и присела на стульчик сбоку.

— Докладывай, Бок.

— Жнецы Мохт и Нагри отпустили бандитов, собирающих дань на Круглом рынке. Полагаю, это духи или группировка с ними связанная.

— Их припугнули?

— Не знаю, милорд. Скорее жнецы отпустили за плату. Мохт оправдывался, что на одно жалование нынче не проживешь. Мне он завидует, говорит: «Господин тебя по старой памяти держит».

Не хватало глупостей с духами. Вообще-то их главарь — человек понятливый, и лучше встретиться с ним поскорее, натравливая одних воров на других.

— Демонье о них в аду позаботится, — посулил жнецам он кару. — Они всего-то люди, да и мы не боги. Приглядывай за ними, Бок, — Лойон взглянул на Сатилл, которая сидела с непроницаемым лицом. — Приглядывай и доложи, если кого-то отпустят из страха.

Бок покивал, смирившись с утратой жилья. Без сомнения он выберет самые плохие и старые дома.

— Жнец Кадим, милорд. Непотребно о вас отзывается, — продолжил доносить Бок. — Не в первый раз, милорд.

— А что он болтает? — спросил Лойон, вспоминая жнеца. Кадима он считал надежным, толковым человеком, имеющим к тому же необходимые для правосудия наклонности.

— Он вас хвалит, но именует обычно: «Наш Лойончик!»

— Ты сам слышал?

— Нет. При мне он говорит уважительно. Кадим — хитрец, служит давно, и о нас с вами подозревает. Разные люди пересказывали, не только жнецы.

Когда Лойон удочерил Сатилл, к нему прицепилось прозвище «Нянька». Его запустил Расс, и Лойону пришлось долго отучать жнецов от неприятной клички. Но тогда он только пришел в Обитель и не был Жнецом Правосудия.

— Хм... Намекни ему, я прознал и очень его хамством недоволен.

Следующая кляуза об очередном жнеце расстроила Лойона.

— Он из семьи Урирту. Карлон, сын лорда Гахона. Дюжий такой, — Бок повел могучими плечами. — Вы дали ему десять плетей. Он толком и не сказал за что. За неподчинение, милорд? — осмелился уточнять Бок.

Гахон Урирту, тоже дальний родственник, лорд, заведующий плавильнями и добычей черного камня, глава многочисленной семьи. Пару месяцев назад он попросил пристроить сына в Обитель.

— Неважно. А что насчет Карлона? Ты его отхлестал?

Бок ссутулился под взглядом Лойона.

— Приложился легонько раза три, милорд. Он ведь из благородных. За остальные удары взял деньгами.

— И? Ты же сам предложил ему заплатить?

— Да. Но Карлон на следующий день принялся хвастать и болтать, хотя я строго предупреждал его хранить нашу тайну.

Лойон тяжело вздохнул.

— Я полагал, недоросль Гахона смел, а он оказался просто глуп. Сатилл, что о нем скажешь?

— Я мало его знаю, — неуверенно ответила Сатилл. — Судя по паре встреч, Карлон правосудию не подходит. Шумный, достаточно ленивый — в судебном деле он не пожелал разбираться, — пожаловалась Сатилл. — Боюсь, отец, его надлежащее место в твоей охране. Он-то ролью телохранителя гордится, считает, ему сопровождать принца Маурирта почетнее, чем самому расследовать на улицах или судить в залах.

Лойон правой ладонью пригладил волосы к затылку.

— Жаль, — посетовал он. — Жаль, что лорд Гахон не обделен умом как его сын. Гахон мало того, что прославленный воин, так и хитрый, щепетильный интриган. Он уже спрашивал об успехах отпрыска, просил поручить ему что-нибудь значимое и дать проявить себя. Не хочу его обижать, мне с родом Урирта в наше неспокойное время ссориться не с руки.

— Можно Карлона пристроить куда-нибудь или перевести в легион, — предложила Сатилл.

— Да, я им займусь, ладно... дам ему последнюю возможность. Есть другие новости, Бок?

Бок бросил тревожный взгляд на Сатилл.

— Судья Фахет, отец, — заговорила та, сузив свои карие глаза. — Я устала читать на него жалобы. По моим сведениям, он получил взятку в совершенно доказанном деле об избиении простолюдина лордом Покатой Башни.

— Черни полезно знать свое место, — упрямо сказал Лойон, зная, что его выражение Сатилл покоробит. Ей удалось выгнать из Обители несколько отъявленных негодяев, вот только дочь не заботилась о том, что каждый из них в конечном счете примыкал к врагам Лойона.

— После побоев денщик лорда охромел, и у него стала трястись голова. Работать он уже не способен. Я рассчитывала на суд, чтобы виновник выплатил ему возмещение, а теперь... Кто будет кормить его жену и детей?

Дочь все пеклась о нищих. Какая разница умрет, в скорости, ее подопечный или нет, ведь близится... Лойон вспомнил слова городского префекта: «Нам грозит голод, ваше правосудие, голод!»

— Ох, Сатилл, не знаю, — примирительно сказал он. — Наказывай кого-угодно, но не Фахета. Я тебе говорил, что его жена — горничная Гелиментры и прислуживает ей чуть ли не сорок лет. Поверь мне, они читать учились вдвоем. Делай что хочешь, но я не буду ссориться с новой королевой.

— Тогда я сама пойду с жалобой. Может к ней, а может на прием к принцу Геду! — повысила голос Сатилл.

Зачем ему это? Гелиментра жалела Марнию и недолюбливала дочь. А Гед... Наследник слушал жену в одиннадцати случаях из десяти.

— Ладно, ладно, — сдался Лойон. — Я поговорю с ней, попрошу урезонить Фахета. — Он не дал ей сказать что-нибудь ненужное и задал Боку вопрос:

— Что еще ты смог разузнать?

— В остальном по мелочи, милорд. Кое-что я не до конца проверил.

— Хорошо, ступай. И не затягивай с продажей.

Бок встал, поклонился, а выпрямившись молвил:

— Прости, Лойон. Я вправду не ожидал...

Лойон махнул кистью, выказывая нетерпение, и жнец вышел, прикрыв дверь.

Дверные петли противно скрипнули, и он опять поклялся вызвать жнеца-столяра и наказать его.

— Видишь, Сатилл, — сказал Лойон. — Вырастить хорошего жнеца трудная задача. А благородные лорды и богатые купцы думают, что служить в Обители — шутейное дело. Присылают мне бездарей или мздоимцев, и трудись потом, возись с ними. Людей нужно подбирать по зову сердца, учитывать их способности. Помнишь, как я Висара отпустил? Ему Обитель оказалась не по нутру, зато кораблям он не нарадуется.

Дочь согласилась с ним, видно поверив обещанию приструнить судью. Они немного пообсуждали жнецов, споря о том, кого лучше брать в Обитель. Затем она сообщила:

— Сегодня утром явитель навестил меня с официальной повесткой. Они приглашают в Чистый Круг на предварительный опрос.

— Сходи, — посоветовал Лойон. — Они все равно будут морочить нам голову какое-то время. Быстро они не отстанут. Скажи им любую чушь, отрицай малейшие вины, жалуйся на клевету. А в конце заяви, что через декаду у тебя состоится помолвка.

— Ты наконец признаешься кто мой жених? — пылко спросила дочь.

— Лорд искатель земли Хауренк. Он дал согласие.

— Этот коротышка. Он... Он невзрачный.

Лойон усмехнулся:

— Опять возражаешь. Есть ли тебе разница в конце концов?

— Я с ним сталкивалась, но еще не определила, какой он человек. Вот, отец, — усомнилась дочь. — Вдруг он жесток или не сможет понять меня?

Лойон нежно похлопал ее по ладони.

— Хауренк неплохой. Хотя и скрытный... Он учился у Сайдиона, а это значит, как и мой брат, умен, смел и не обременен предрассудками. Я рассматривал разные варианты, но, ты знаешь, очень много людей...

—... Помнят, что я дочь бордельной шлюхи и потому отказывают тебе, — закончила его слова Сатилл с той отстраненной гордостью, которая частенько у нее проскакивала.

— Нет. Все, я тебе скажу, гораздо хуже. Ха-ха! — Лойон постарался смехом сгладить щекотливую тему. — На твое происхождение большинству наплевать. Им достаточно, что ты дочь влиятельного королевского брата и сама занимаешь неплохой пост. Ими движет не пренебрежение, а корысть.

Сатилл не сводила с его лица настороженных глаз, но Лойон видел, что убедил ее.

— Хауренк лишен обоих грехов. Он до сих пор — полу-еретик и висит в незавидном положении. Явители взвоют как волки, но разве мы когда-либо их боялись? Я уверен, у вас получится равный союз, и, надеюсь, что он окажется плодотворным.

— Вряд ли, — фыркнула Сатилл. — Кроме Айлур, мне не нужны другие мужчины и беременность меня страшит. — Дочь сидела рядом, и от нее шел слабый запах лаванды.

Лойон хотел затеять продолжительный разговор о семейном долге, обязанностях и детях, но раздался осторожный стук в дверь. После его разрешения дверь отворилась; на пороге стоял Киг Марут, сын королевского сенешаля, оруженосец и доверенный посыльный принца Геда.

— Ваше Правосудие! Срочное послание от моего господина, — Киг поклонился и протянул депешу.

Лойон развернул ее: слова коротки, а что за ними сокрыто ведал лишь всезнающий бог.

— Передай принцу, я немедленно приду на совет.

— Что-то случилось? — спросила Сатилл, когда Марут выскользнул из комнаты.

— Наверное, — Лойон передал ей крохотный свиток. — Племянник созывает королевский совет. Хм... Будем надеяться, что срочное не означает плохое.

Они распрощались. Лойон спустился вниз. День не был приемным, во входном зале не толпились жалобщики и просители, зато тосковала одинокая четверка охраны. Маурирта вышел на улицу и зашагал к Сокрушенному Дворцу. За долгие годы службы маршрут стал привычен, иногда ходил по нему три-четыре раза за день.

Неумолимая Госпожа не страдала жестокостью — она пока не мучила куклы. Ее Облачный Замок исчез с неба, Око Странствующего Бога к концу осени еле грело, а не пекло. Задувал пронизывающий бриз: охранники мерзли, и он втихомолку благодарил Сатилл, принесшей ему поутру шерстяной плащ. Впрочем, если бы шел в одном балахоне, холод донимал бы слабо. В частых переходах Лойон привык не нежить телеса, а думать о делах Обители и нуждах королевства.

«Где готовит мятеж Яростный Хут?» — задавался вопросом Лойон, рассматривая мелькающие внизу носки сапог да запыленные края балахонов охраны. В квартале староверов? Около плавилен? В Рыбном районе? На что он вообще рассчитывает? Всколыхнуть Колыбель непросто... Короля не любили и высмеивали, самого Лойона боялись и не жаловали, но по-настоящему народ ненавидел свободных разбойников из Спорных Земель и всяческих полукровок. Странно, что клещи помогали полукровке... Видимо подонкам хорошо заплатили. Настолько хорошо, что банда умудрялась оставлять на бобах Обитель и обходить его.

Лойон скривил губы от раздражения. «Каковы намерения проклятого Хута? А вдруг он готовит убийство Геда?» Принц имел популярность. Он был статен, хорош лицом, опытен как правитель и воин. С наследником люди Колыбели связывали избавление от голода, будущие чаяния и надежды. Гед разрешил Сатилл принимать прошения от женщин, изредка сам выходил на Дворцовую площадь и выслушивал простолюдинов. Смерть Геда была выгодна Беспалому лорду, и Старцам Лаунарадо, стоящим за его фаалаатской спиной.

Колдун подсказал ему немногое, а замотанный человек из Культа вообще ничего. Однако о том, что Лаунарадо наводнили оружием Спорные Земли Лойон знал доподлинно. Их кораблям ничего не стоило проплыть вдоль западного побережья Атонкариса. Войско фаалаатского отступника росло, вооружалось и Беспалый обучал его. Время бунтовало против семьи Маурирта, и он должен был что-то предпринять.

Громада Сокрушенного Дворца всплыла перед Лойоном, и дома знати по обеим сторонам прилегающей к нему улицы уже не заслоняли шедевр уплывшего монарха. Элирикон Уплывший, совсем как брат, имел две страсти: возведение зданий и Странствие. Он порывался отдать жизнь богу по вступлению на престол, но отсрочил исполнение Завета на годы, решив приукрасить столицу. Кайромон следовал по его пути. Лойону доложили: король уже три дня молился в одном из Святых кораблей, и жнец не знал, почтит ли брат своим присутствием совещание.

Перед лестницей удосужился полюбоваться арочным портиком и фасадом дворца. Облицованные в центральной части белым полированным мрамором с тонкими линиями позолоты они выглядели великолепно, переливаясь в свете хмурого ока. Ликодимы — божественные создания, на чьих спинах Странник путешествовал до того, как спустился с небес и облагодетельствовал людей, бдительно взирали на Лойона с двух сторон фасада.

Дворец защитил его, жнецов и редких прохожих от порывов ветра. Лойон Маурирта разомкнул предплечья, сложенные на животе, распрямил спину, скорым шагом поднялся по базальтовым, вишневого цвета ступеням. Очень желал узнать, какая весть обеспокоила принца Геда.

Зал, а скорее комната королевского совета, располагалась между тронным залом и личными покоями короля. Большую ее часть занимал длинный стол, вырезанный в форме ствола Вселенского Древа из коричнево-бежевого гранита. Полуторавековой, кое-где в трещинах и замазанных выбоинах стол видел много людей, немало советов. Иногда за ним сидело по тридцать-сорок человек: приглашенные купцы и служители префектуры, явители и искатели, лорды Колыбели и союзная знать.

Сегодняшним днем собралось несколько человек. Принц Гед с женой, Висар с невесткой и почему-то Сагон Хассо, самый непонятный Лойону явитель. Элирикон расхворался последнюю декаду. Осведомители донесли, что помимо заевшей старца подагры, он, вдобавок, подхватил простуду. «Неужто сдохнет?» — подумал Лойон, прикидывая, кто в таком случае займет место Первого Явителя. Хассо — не уроженец столицы... Очень сомнительно, что проводником Бога станет он. Еще сомнительнее, что он тот, за кого себя выдает.

Лойон имел подробный разговор с Иланной о делах Цога, но перекинулся всего парой слов с Висаром по его возвращении. Лойона не оказалось дома, когда Висар пришел в их покои, и Марния, кто бы сомневался, нажаловалась ему. Она настраивала сына против отца с детства, а после удочерения Сатилл только этим и занималась. Вопреки ее воспитанию сын вырос неглупым, самостоятельным человеком, хотя во всех дрязгах неизменно вставал на защиту матери.

Пожелав членам совета узреть новое явление Странствующего Бога, Лойон уселся в кресло по левую руку от пустующего трона. Кайромон не появился, и его отсутствие было к лучшему. Для порядка осведомился:

— Король не закончил моление?

— Отец решил добавить два дня к служению, — ответил принц Гед, сидевший напротив. — Я навещал его вчера, и он сказал: Странник проник ночью в каюту призрачным юнгой и беседовал с ним. Бог пообещал — великое плавание будет успешным. Теперь король благодарит Странствующего за доброе откровение.

— Отрадная новость, — сказал Сагон Хассо вечно флегматичным тоном. — Явители молятся о милости Всевышнего, о стойкости паствы, а главное о здоровье праведного короля Кайромона.

Хассо был невозмутим после их стычки. Лойон не стал спрашивать о Первом Явителе, да о том, что Хассо делал на совете династии Маурирта. Возможно его вызвал Гед. Племянник все старался делать по правилам; в «Восхищении...» написано держать искателей и явителей рядом, дабы первые напоминали о Завете, а вторые о божьих заповедях.

Вместо слов вопросительно посмотрел на наследника, и тот перешел к делу.

— Два часа назад в гавань прибыл торговый корабль из Индигова Века. Лорд Эссад Хисанн умер! Говорят, скончался от укуса змеи.

Плохо. Гавань наполнилась слухами — в ней, будто треску сложили на берегу, а он узнал новости последним. Надо не забыть наказать тамошних жнецов и осведомителей.

Гелиментра, двоюродная сестра, по-прежнему красивая в сорок семь лет, и стройная после рождения трех сыновей, добавила вслед за мужем:

— Капитан «Пойманного Ветром» родом из Убежища Тени, но сперва он пришел к нам, в Сокрушенный Дворец. И мы наградили его.

Мы... Двоюродная сестра, разумеется, хотела править совместно с Гедом, а тот, как примерный семьянин не противился ей.

— Он рассказал еще кое-что, — сказал наследник. — Вариадир, так зовут капитана, клянется, что Эссад умер прямо перед коронацией. Змея ужалила его в ногу. И Зартанг станет новым лордом.

Лойон глубоко втянул воздух носом, ответил, рассуждая здраво:

— Если подумать весть неплохая. Коронация... Если это правда, то случилось чудо. Странник повелел нам не желать чьей-либо смерти, но чуточку согрешить можно — лорд Хисанн думал лишь о войне. Не хочу скорбеть о нем... Скольких мужей уберегла его кончина?

— Мерзкий кровожадный язычник, — пробубнил Хассо, вдруг поддержав Лойона. — Воля богов. Они не потерпели смутьяна.

— Неумолимая Богиня... — вступился Висар за Странника. — Покарала она.

Хассо кивнул, не черня облик спасителя. Второй жрец, как разнюхал Лойон, прибыл в Колыбель двенадцати лет отроду. Вместе с матерью они уже приехали ревнителями Странника. Хотелось поверить в то, что Сагон был надежен.

— Хороший момент наладить дружбу с новым лордом. Зартанг умен, он не хочет войны, — заговорила Иланна. — Я с ним неплохо ладила во время поездки в Скит несколько лет назад.

— Мы обсудили новое посольство, дядя, — признался Гед. — Я решил не требовать ничего от Хисанн, в знак нашего уважения и их утраты.

Неужели младшие Маурирта списали его со счетов вслед за помутневшим разумом королем? Хоть он и задержался, но...

— Немалая уступка, — констатировал Лойон. — Плохой пример для всех вассалов.

— Лучше так, чем война в преддверии Странствия! — воскликнул сын. — Власть Зартанга слаба, мы должны укрепить ее своей терпимостью.

— Может самим направить дары? — спросила Гелиментра. Ее узкое лицо было спокойно, а на щеках виднелись румяна. — Мы расщедрились для Цога и Хакни. Почему бы не показать Хисанн, что для Колыбели они ценны не меньше?

Ее муж покачал головой.

— Нет. Дары — это чересчур. Нужно придумать что-нибудь потоньше...

— Согласен, — только и оставалось поддакнуть. Впервые на совете почувствовал себя неуютно.

Висар откинулся в кресле, улыбнулся, а это для него было редкостью, щелкнул пальцами.

— Я знаю, что делать. Кимирра рассказал о Тимоне Хисанн, который болен какой-то странной хворью. От нее помогала мазь Угоса, главы Гильдии Знахарей. Привезем ему мазь, проявив тем действием нашу заботу.

— Неплохо, — поторопился похвалить сына Лойон. — Очень неплохо. Где, кстати, сам Кимирра?

— Мои люди его не нашли, зато отыскали Мориса, — усмехнулся Гед. — Брат пустился во все тяжкие — пьянствует, устав от дел и путешествий. Поздней ночью он отправился из «Седой гусыни» с купцами и шлюхами неизвестно куда. Морис сильно напился и не смог последовать за ним, уснув прямо за столом в таверне. Вразуми его, дядя, а то у меня терпение заканчивается, — пригрозил он.

Старший сын Юа губил недюжинные таланты выпивкой и ленью. Вот из кого вышел бы неплохой жнец.

Лойон кивнул, не представляя, как справиться с племянником. Кимирра просто выдаст ему очередные обещания.

— Кимирра нам не нужен, — сказал Иланна. — Он разозлит Хисанн.

— Значит, опять поедете вдвоем? — задал Лойон риторический вопрос. — Может послать какого-нибудь лорда? Я бы и сам тряхнул стариной, но не могу, я проводил дознания после войны Пророков.

— Утихомирить Хисанн под силу лишь сестре и Висару, — проговорил наследник голосом, не терпящим возражений, — и посольство должно быть небольшим. Не стоит оказывать язычникам незаслуженное внимание. Возьмите слуг, нескольких Выживших для охраны.

— Я придам парочку жнецов не одетых в балахоны, — пообещал Лойон. Он на миг задумался: «Не выдать ли невестке имя верного человека, сообщающего новости? Нет, его шпиону не понравится нарушение договора. Связь с ним сугубо односторонняя, и скоро прибудет гонец с подробным отчетом о событиях».

— Явители тоже могли...

— Нет! — отрезал Гед поползновения Хассо. — Никаких явителей в посольстве.

— Чистый Круг будет молиться, чтобы новый лорд допустил в земли Хисанн странствующих миссионеров, — вымолвил чепуху Второй явитель, не желая потерять лицо.

— Дело решено, — подвел итог наследник. — Остается найти лекаря, выделить корабль и собрать людей. Когда отправитесь?

— Надеюсь завтра, — ответила будущему королю невестка Лойона.

Глава 17. Похоронный баркас

Море — самый краткий путь к Вселенскому Древу. Гонат слыхивал, что некоторые явители разрешали закапывать мертвецов в постылую землю, но ни на каплю-слезу Безжалостной не хотел бы подобной участи для сына. Разве Лет достиг бы счастливого посмертного странствия? Каким бы он стал? Усохшим, изъеденным червями, жуками-могильщиками и прочей нечестью Госпожи... О сей мерзости помыслить страшно. И все ж таки... Нешто покойникам на суше достанутся те же мучения, которыми так велик подоковый мир?

Гонат тряхнул головой. Ересь... Праведников ждет сладкое веселое странствие, а грешников вечные муки и ужасы двух пастей. «Бог вернет, восстановит бренное тело», — вспомнил он чьи-то слова. Младший сын жил по совести, служил королю, кормил детей, а умер он от чревной хвори. На карьерах, из-под скал и плит наверх пробирались демоны-животники, отравляющие ядовитым дыханием жизнь. Усы у них длиной в несколько футов. Гонат поежился: «Животник мог коснуться Лета, особливо мог коснуться сына во сне».

За прошедшие дни Гонат смирился. Жизнь и смерть находились в воле бога — значит, красная вода Лета понадобилась Странствующему. Младший отжил двадцать семь лет, многое сделал, о молитвах не забывал и подарил отцу внучек — Эю и Булу. Вскоре Лет преисполнится радостью, так почему он печалиться должен? Грусть от расставания или успокоение за сына — они не враждовали, а смешивались. Лима, вон, выплакала до красноты глаза, так, что и белков не видать, но сегодня тихая и спокойная стояла, притулившись к правому борту.

Баркас «Помогающий» — две мачты, два черных паруса на ветру. Они — подол неумолимого платья. Сын лежал на отходном помосте, закутанный с головы до ног в такой же темный прощальный холст. Лучше предавать тело морю когда оно не остыло, тогда и саван не нужен. А Лета пока привезли из Сухой Деревни, пока доставили в порт, пока старый друг Эвмен нашел возможность взять похоронный баркас. В общем, лица сына Гонат так и не увидел: стражники сказали, прошло немало времени, и удивительно, что сами замотали тело в казенный саван.

Хорошо не пришлось платить за сукно, не пришлось платить за найм судна. Все-таки член Рыболовной гильдии — Эвмен устроил туда за большую мзду. И вновь друг подсобил. Бедняков-то каждый день свозили в Южный порт с любых закоулков Колыбели и хоронили одним махом, по шестьдесят-семьдесят человек. Без положенных саванов, без родственников, с одним явителем на всех усопших. Не по-людски выходило... Разве смогли бы услышать родичи последние слова ушедшего за несколько миль? Почто страдальцам при жизни и в смерти получать невзгоды? Ведь при расставании на борту корабля покойник шептал ближним утешения, и слова Лета всплывали в его голове.

Церемония близилась к завершению. Гонат, Лима, молодая вдова Тола и две дочки попрощались с Летом, высказали напутствие в посмертное странствие. То же проделал старший брат Унит, его жена Ена и тринадцатилетняя племянница Гатия. Пара давних знакомцев сына из Плотского переулка, Эвмен, несколько товарищей Гоната по рыбному промыслу тоже пожелали легкого пути. Каждый говорил, что обязательно встретится с покойным в бескрайних неисповедимых ветвях.

Два явителя, один, чуть навеселе от выпивки пожалованной гильдией, другой, суровей и набожней, присланный из Бирюзового храма, пропели сбивчивым дуэтом:

— Радуйся Лет! Простой человек. Добрый сын, заботливый муж. Радуйся Лет! Ты уходишь от нас. В сладость странствия. В божье скитание!

Гонат воскликнул и за ним вскричали остальные:

— Услада Странствующему! Услада Странствующему! Услада Странствующему!

Под крики и возгласы явители подняли тело и перекинули за борт в холодные воды. Здесь, в южной части залива глубины таились необыкновенные — ни один лот дна не доставал. Покойники отсюда не возвращались, не всплывали, не отвергало их Вселенское Древо. Не успеет корабль вернуться в порт, как сын начнет бесконечное путешествие.

Отпускать умерших во Вселенское Древо нужно пораньше — в первый, самый нетронутый час. Утро выдалось непогожим: ветер похлестывал, око скрылось за опухшими стенами, собираясь пустить слезу. Баркас уже развернулся обратно — в пяти-шести милях к северо-западу виднелась Колыбель, а прямо по курсу горы Лабиринта. Гонат, повинуясь внезапному порыву, прошел ближе к носу. Где-то там запрятано сокровище... Почему до сих пор не отправился за ним? Боялся? Откладывал попусту? Скоро вернется Улу, а он так и не сделал ничего. Может и не нужно? А если отказаться? Просто взять и оставить золотую монету закопанной, посвятить ее богам.

— Гонат? — Лима притронулась к плечу сзади. — Тебе нехорошо?

— Ветер... Ветер дует справный. Он помогает баркасу плыть к городу, — сказал он, разворачиваясь и обнимая жену.

Сложив ладони у нее на спине, Гонат обвел взглядом родных. Сухой, не вышедший ростом Унит, остальные — девочки и женщины. Кто будет кормить их, ведь он уйдет в Странствие? А младшие внучки? Две сироты-погодки, старшей и восьми лет не исполнилось. На жалованье стражника его семья могла существовать, но горе случилось, и если Ена не найдет хорошего мужа, то придеться им продать хибару и переселяться к нему.

Нет! Наконец прекратил свои думы. Смерть сына может сделать только одно: придать больших сил и лучшей решимости. Теперь обязан позаботится о будущем семьи. Гонат разомкнул объятья, привлек к себе девочек, успокоил их, посоветовал не переживать о папе. Затем поискал взглядом Эвмена, — верный друг стоял на корме и разговаривал с капитаном.

Гонат зашагал туда: палуба ходила под ногами, и пришлось схватиться за снасти. Ух... Нежданно стрельнула резкая боль в спине — давно она не приходила; отвык было от привычных мучений. Гонат оперся на перила левого борта, пережидая приступ. Лекарь с улицы Девятого мола говорил как-то: в теле есть какие-то нити, за которые иным часом дергала Безжалостная. Не творишь зло, не нравишься ей — так страдай. Тряпичные марионетки в ее лапах, вот кто люди. Лекарь — знаток, он мудрый, учился парочку годин на искателя...

Он принялся размышлять, что за пагубные нити, и можно ли верной молитвой отсечь их от Госпожи. Эвмен, впрочем, закончил беседу и подошел сам.

— Спина прихватила? — участливо спросил он, возвышаясь над Гонатом.

— Она... Проклятая.

— Нужно тебе собраться. Вашу галею, я слыхал, подлатали. Скоро отправитесь за уловом.

Гонат ответил не сразу. Он отвернул голову, всмотрелся в океан.

— Я не поплыву, — обронил еле слышно.

— Как так? — Эвмен придвинулся так близко, что пришлось посмотреть приятелю в глаза. — Не дури! Я понимаю, ты боишься, да и сын еще...

— Не в том дело.

— Почему не в том? — Эвмен приподнял кустистые брови. — Не дури. Ты деньги заплатил, а я ручался за тебя, ведь капитан хотел взять на работу кого помоложе.

— Жнецы приказали сидеть дома. — Гонат, извиняясь, развел ладони.

— А, ну так с ними не поспоришь... Но, я боюсь, выгонят тебя из гильдии, выгонят.

«К демонам пускай гильдия катится», — подумал Гонат и вздохнул.

— Что с вами случилось в плавании? На рыбалке? — стал выпытывать Эвмен. — Молва разная идет.

Друг был любопытен, да и на язык слаб. Гонат ответил так, как отвечал всем и каждому на Плоти.

— Позже расскажу, а пока жнецы велели мне молчать как рыба.

— Ну, мне то...

— Прости, Эвмен. Позже... Лучше выручи по-братски. Купи мою курогу, — предложил Гонат, решив, что лучше покупателя ему не найти.

— Ээээ...

— Она неплохая. На вид стара, но там есть хорошие доски. Отдам недорого.

Гонат, как и пообещал, цену не заломил, а Эвмен, хвала товарищу, не поторговался.

— Прямо сегодня или как? — спросил он.

— Нет, нет, — поспешил возразить Гонат. — Последний раз сплаваю на рыбалку и пригоню к тебе в Южный порт.

— Опять на рыбалку? — удивился Эвмен. — А ты смельчак! Идти в море с обрубком мачты? Гонат, ты от горя умом помрачился?

Гонат всегда подозревал — Эвмен считал его слегка чудаковатым. А что поделать? Не сознаваться же о Великом Странствии и о подаренной богом монете.

— Я не поплыву в море, — заверил он. — Порыбачу малость на веслах. Прямо в гавани.

— У тебя больная спина. А в гавани даже мойву сто лет не ловили. Сам знаешь, опустела гавань.

— Помолюсь Странствующему, — привел Гонат довод.

Довод прозвучал весомо, и разговор постепенно стих, словно далекий шум прибоя. Баркас, подгоняемый рваным бризом, взял курс к городу и заскользил по волнам к Рыбному порту. Гонат поблагодарил Эвмена за договор с капитаном — таки приятель был заботлив: от Южного им пришлось бы ковылять через весь город.

Семья Унита жила на улице Второго мола, в двух комнатах на верхнем этаже добротного четырехэтажного дома. Гонат, как помнилось, помогал сыну выкупить их. Ставшая одинокой матерью Тола и внучки жили неподалеку, на Седьмой улице, в крохотной хибаре. Дочери Лета часто болели, из-за чего ему не удалось скопить на жилье достойное стражника королевских карьеров.

В Рыбном порту Гонат поблагодарил явителей, Эвмена и капитана баркаса, попрощался с ними. Опосля заплатил знакомым сторожам за очередную декаду хранения лодки и нагнал семью поздно: когда Тола, Лима и младшие внучки поворачивали в Плотский переулок. Старшего сына с ними не было. Унит торопился на службу, сказал, что ему приходилось горбатиться за двоих, и Ена с дочкой поспешили уйти вместе с ним.

Вскоре остальная семья зайдет в дом, там они маленько передохнут и пойдут по соседям — рассказывать о начале посмертного странствия и о чудесном шепоте сына при расставании. Лима, Тола и многие на корабле тоже услышали его. Каждому покойник сказал что-то свое, но сказал только хорошее. Нужно обойти побольше народу до окончания добрых часов.

Около задней стенки дома кто-то вывалил несколько ведер засохшего дерьма и слежавшейся грязной золы, и Гонат вздыхая, стал решать: убирать ее самому или ждать, изредка добирающихся сюда крестьян из предместий.

Пока размышлял, от родной двери к ним подошел какой-то парень, показавшийся Гонату смутно знакомым. Невысокий, с копной спутанных вихрями светло-русых волос, россыпью веснушек под глазами, одетый в куртку рыбака и залатанные штаны. А глаза у него были беспокойны: взгляд паренька летал от их компании к окрестным домам и обитателям Плоти, слоняющимся вблизи по своим делам. Недобрый взгляд — будто нос пса, вышедшего на охоту. Гонат хотел схватить парня за руку, изобличая вора, но, подойдя ближе, обмер, узнав жнеца.

В застенках Обители взор у Кани был иной — почти немигающий, подолгу изматывающий лицо и самообладание Гоната. Жнец тогда выглядел жгучим, коротко остриженным брюнетом с редкой щетинкой на подбородке. Веснушек не сыскалось бы и в помине. Гонат сглотнул слюну дрогнувшим ртом: «Пришел-таки, колосок».

— Надеюсь вы узрите святое явление, — поздоровался Кани со всеми. Женщины и девочки загалдели, отвечая на его приветствие, а Гонат сказал:

— Я... Я ждал. А... А сегодня отправил в Древо младшего сына. Захирел он от живота.

— Много дел, Гонат. — Кани загадочно улыбнулся и пожелал: — Пусть странствие Лета будет легким. — Жнец вдруг вытащил из-за пазухи по маленькому леденцу и вручил их внучкам. — Меня, кстати, зовут Гур, и я хороший товарищ вашего дедушки.

Внучки пришли в восторг: леденцы им не покупали давно. А Лима аж расчувствовалась и пригласила жнеца в дом.

— Проходи Гур в дом, гостям мы завсегда рады.

— В дом я пройду только с Гонатом, — сказал Кани. — Потолкуем немного о делах, а позже прогуляемся. А вам надо бы обойти друзей и соседей, рассказать им о достойных проводах умершего. Ступайте прямо сейчас!

Лима открыла рот для ответа, однако жнец не дал ей возразить. Встал рядом, приобнял жену за плечи и договорил уверенно:

— Лима, ты не противься, поверь мне, так для вас будет лучше.

— Идите, Лима, идите, — пролепетал Гонат в поддержку Кани.

— Ну... Ладно... — Лима бросила недоверчивый взгляд, а Тола испуганно сказала дочерям:

— Пойдемте дети.

Они побрели по переулку, а Кани крикнул им вслед:

— К расцвету я приведу домой вашего деда.

Семья скрылась за углом, жнец повернулся и его взор стал таким же, как в камере.

— Трава по-прежнему у тебя? — спросил он

— Да... — Гонат чуть не добавил господин, как обращался в тюрьме, но возле родного дома... Неуютно именовать так юнца, годящегося ему во внуки. — Я принесу. — Гонат отворил дверь и вошел в дом.

Кани ждать не стал, прошел следом и приказал:

— Доставай.

Конечно же, его нехитрый тайник обнаружили при обыске, а Кани сегодняшним утром побывал в доме. Слава богу, хватило ума не тащить в дом монету.

Он повернулся спиной к жнецу, чтобы скрыть облегчение.

— Не тяни, доставай скорее, — подстегнул его нетерпеливый голос.

«Чего жнец добивается?» — запаниковал Гонат, но таки послушно прошел к тайнику, встал на колени, и покряхтывая, отвалил тяжелый камень в полу. Сзади послышался шорох, — Кани подошел ближе и неожиданно положил ладонь прямо на шею.

— Ты нас обманул, рыбак, — произнес он.

Лоб покрылся испариной, а сердце убежало в пятки. Гонат захотел раскрыться, облегчить ношу, рассказав о краже, но вдруг услышал:

— Почему ты умолчал о Лете?

— Я... Я не знал, господин, — забормотал Гонат.

— Ты разве не знал о дружбе сына с Тургудом? — Кани надавил сильнее.

— Знал, знал. Но я не подумал. Я не думал, что это важно.

— Ладно, послушай, мне придется кое-что тебе объяснить. Тургуд был связан с бандой клещей, и Лет тоже оказался с ними связан.

«Лет? Стражник? Мой сын?»

— Он умер не от хвори — его убили клещи. Они отравили его, Гонат. — Кани отпустил его шею.

Гонат взял мешок с травой в правую руку и будто тюк опустился на пол.

— Видишь ли, все просто. Ты бы рассказал нам о сыне, а мы бы устроили засаду. Схватили бы их всех, а Лет остался бы жить. — Кани словно пытал словами, гораздо хуже, чем тогда — в тюрьме.

Стало плохо, и Гонат застонал.

— Почему его убили? — еле-еле вымолвил он.

— Лет предал стражников на карьерах. Полагаю, клещи угрожали ему и его семье. Они устроили нападение, благодаря его предательству. Убили почти двадцать человек. А потом не оставили беднягу в покое. Не знаю почему... Возможно он что-то знал — что-то опасное для них. — Кани присел рядом и взял Гоната за плечо. — Подумай, о чем ты забыл? О чем еще можешь сообщить нам?

— Я... я... — Гонат взял себя в руки. — Я не знаю, о чем сказать, господин. Спросите и я отвечу.

— Вставай.

Гонат приткнул камень на место, с трудом поднялся, протянул Кани мешок.

— Оставь, понесешь сам, — сказал тот. — Мне жаль твоего сына. Ты не исправишь свою трагическую ошибку, но помогая мне, ты сможешь отомстить. Понимаешь меня?

— Да.

— Хорошо, пойдем. По пути слушай и запоминай.

На Круглый рынок они доплелись примерно к шестому доброму часу. Всю дорогу Кани понукал Гоната, заставлял выучить что да как. Когда они пришли к площади Грехов — многолюдной и грязной, от которой, словно лучи ока расходились вниз улицы молов, Гонат уяснил: Тургуд завещал ему продать траву перед смертью. Огибая кварталы Садов, где редкие, сбросившие листву плодовые деревья чередовались с деревьями, засохшими, умирающими от пыли и сломанных ветвей, еще запомнил: Гур — приятель Улу, помогающий тонка поставлять травы с болот. Идя вдоль стен Дворцового квартала, из красного обожженного кирпича, местами в пятнах от дождей и людской мочи, Гонат заучил: что и зачем поддакивать Гуру, принял совет быть напористее и понаглее говорить. Наконец, пройдя по Бесконечной улице и подходя к двум рынкам, Кани приказал не называться по имени, а также пообещал Гонату полсотни, — ежели получится найти торговца или выявить прочих сбытчиков контрабанды.

Круглый рынок переживал лихие времена. Он был стар, и как Гонат ловил ухом, зародился аж при Мутной Эпохе. Когда-то оживленный, заставленный лавками по огромному кругу рынок съежился до нескольких торговых пяточков, расположенных без всякого уклада — как бог повелит. Между ними под глиняными коробами и лачугами, а часто просто вповалку ночевала и жила городская беднота. Стен и входов у рынка давно не осталось. Стража префекта пыталась навести порядок: сносила хибары, лавки ставила в должном укладе, переселяла с Хвастливого провинившихся купцов. Некоторое время рынок держался, но в нем обитало столько бестолочи и ворья, что все возвращалось к прежнему хаосу. Гонат нечасто забредал сюда, поскольку ходить далеко; предпочитал уютный базарчик в Рыбном районе или Мытный рынок у Северных ворот.

Кани провел к небольшому закутку, туда, где находились лавки гильдии Знахарей. Они подошли к одной из них, стоящей чуть на отшибе. Средних лет знахарь со лбом почти без бровей разложил на каменном прилавке пяток пучков трав, десяток склянок и снадобий. Народу вокруг него ходило мало, и редко кто-нибудь цены спрашивал.

— Приторговываешь? — спросил у знахаря Кани.

— А тебе паренек купить хочется, а денег нет? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Тургуда знаешь? — продолжил жнец.

— Какого Тургуда?

— Подручного у клещей. Нам бы найти человека, которому он травку сбывал, — напрямик проговорил Кани. — Осталось его наследство, давай решай, мы отдадим недорого.

Знахарь отодвинулся от прилавка, его глазки забегали, но едва ли из-за жадности.

— Я стражника кли...

— Не верещи! — быстро перебил Кани. Из его рукава выпал тонкий короткий нож, и жнец подцепил им какой-то увядший травяной венок. — Начнешь верещать, и мы придем к тебе вечером домой. Очутишься с утреца в свиной кормушке.

Знахарь впал в ступор, соображая, что делать, а Гонат прижал к животу мешок, набрался храбрости и подыграл ровно теми словами, какими учил Кани полчаса назад. Вымолвил неугодную Страннику брань.

— Свиньи, они словно Безжалостная, трахнутый шарлатан, свиньи любят человечину.

Жнец обошел прилавок, нож куда-то исчез, а он взял знахаря за рукав.

— Ты не бойся. Мы откуда пришли, туда и уйдем. Иди, поспрашивай у друзей, знают ли они Тургуда. Скажи его родственники ищут. И предупреждаю — никакой стражи.

Знахарь глянул по сторонам, потоптался и ушел. Кани похвалил Гоната.

— Неплохо, дед, вполне неплохо.

Знахарь ходил по лавкам Гильдии, а жнец поворачивался, следя за ним. Тот вскоре вернулся и доложил:

— Никто Тургуда не знает.

— Точно?

— Богом клянусь!

Кани, он ведь был жнец, а не нормальный человек, Кани даже богу не доверился, решив проверить. И они пошли сами выспрашивать о Тургуде. Гонат описывал Тургуда, а жнец рассказывал торговцам слезную историю об утонувшем друге, и людях, которых он искал, чтобы посудачить о наследстве. Продавцы внимали им разные: молодые и старые, высокие и низкие, горделивые или нет, с бородой или усами, с лицом крупным или мелким, похожим на Улу. Когда кто-либо начинал дерзить или зариться на Гонатову поклажу, жнец умудрялся одним говором утихомиривать их. Жаль успеха они не добились — о Тургуде знахари ничего не знали или не пожелали сказать.

Несколько часов они шатались по рынку, вынюхивая и выспрашивая. Лесть жнец чередовал с угрозами, шутки с бранью. Гонат помогал: иногда успешно, но чаще неудачно. Кани чуть не прирезал наглого вора, переговорил со знакомым прохиндеем, отправил восвояси вызванных кем-то стражников. Проголодавшись, жнец купил два пирожка с водорослями и куриной требухой. Они присели на отдых у костного павильона, где за плату перемалывали кости в муку.

Дождавшись окончания нехитрого обеда, Кани спросил:

— Послушай, Гонат. Тонка говорил тебе что-нибудь о Круглом рынке?

— Говорил, — не посмел солгать Гонат.

— Что именно?

— Сказал, Тургуд вроде там траву сбывал, — обыскал свою память Гонат.

— Он так и сказал? Упомянул слово «вроде»?

— Да.

Кани, сидевший на краю растресканной павильонной площадки, откинулся назад — полу-прилёг на локти. Какая-то худющая старуха тоже присела невдалеке.

— У тебя в мешке двенадцать трав. Пять из них дешевы — тут их навалом, четыре средней цены, две — подороже, и одна чрезвычайно ценная — это редкий болотный яд. Пригубишь его отвара с вечера, глядишь, с петухами уже льешь слезы перед огненными демонами в жгучей пасти. Скажи, дед, ты бы продал свою хибару, чтобы купить яд? Захоти ты, к примеру, избавиться от жены или соседа?

«Греховно даже предполагать потраву», — хотел возмутиться Гонат, но Кани его ответ не понадобился.

— Понятное дело, что нет. Жену бы ты придушил, а соседа пристукнул. И кто бы там разбирался! Сатилл в одиночку старается, а жнецам остальным глубоко наплевать. Я вот о чем...

— Чего разлеглись, бродяги! — заорал некто грозный изнутри павильона. — А ну вон отсюда!

— Я вот о чем... — повторил Кани, поднимаясь и увлекая Гоната за собой, — ... говорю. Что-то Улу напутал или Тургуд наврал. Беднякам вроде тебя такой яд не карману. Сдается мне, ищем мы не на том рынке — нужно поискать на Хвастливом.

— А нас туда пропустят? — Грязных простолюдинов на рынок Гахона Строителя обычно пускали по праздникам, ярмаркам или по большому привозу товара. Последнего не случалось с прошлой осени.

— Должны, — понадеялся жнец и они начали выбираться из трущоб Круглого рынка.

Хорошего дождя декаду не приносило, и сегодня Око Странника так и не заплакало сквозь густые облака. Хоть не пришлось ходить по рынку с промокшими ногами да по колено в грязи. Зато Гонат вдоволь надышался пылью, нанюхался дурного запаха от ям с нечистотами и гнильем; идя вслед за Кани к Бесконечной улице он думал об обещанной жнецом полусотне грошей и представлял, как обрадуются Эя и Була, купленным для них подаркам.

Вход на Хвастливый рынок со стороны Круглого являл собой арку — изначально широченную, со столбами-колоннами в виде давно вымерших львов, стоящих на задних лапах. Для удобства стражи правого льва заложили старыми плитами, из-за плит энтих выглядывала токмо его преогромная морда. Проход под аркой сузился до ширины обычной двери и вечерами запирался на решетку.

Гонат знавал, стражники на входе судили людей по одежке, и они с Кани в своем тряпье на рынок ни в жизнь бы не прошли. Вернее, не гадать, а положиться на жнеца, к тому же Эвмен говорил, что стоило посыпать медяками ладони стражи и следом жалобно попросить, так тебя пропустят на рынок, где будешь глазеть на лордов и зажиточных горожан.

Гонат немного опасался, что Кани поделится со стражниками из его доли, но жнец поступил проще. Он подошел к ближайшему стражнику, стоящему поодаль от остальных, украдкой показал ему серебряный колосок, знак принадлежности к жнецам, размером с мизинец и нетерпеливо бросил вполголоса:

— По делу правосудия.

Лицо стражника переменилось вмиг: из брезгливо-недовольного превратилось в почтительно-заискивающее. Он закивал и проводил их сквозь арку, отбиваясь от вопросов товарищей.

— Пойдем к Приторговой улице, Гонат. Знахарские лавки у противоположного входа, — сказал Кани. Час стоял поздний — рынок несколько обезлюдел, а Гонат беззвучно высказал похвалу Страннику, что бог позаботился, и не придется обходить благородных, пробираясь через толпу.

Сколько раз попадал Гонат на Хвастливый, столько же дивился искусству короля-строителя. Каждая лавка была выточена здесь из разноцветного мрамора под конкретный товар. На рыбных рядах темно-синие каменные марлины соседствовали с причудливо вырезанной осьминожьей лавкой; правда, в продаже на веку Гоната не попадалось ни того, ни другого. На мясных, коричневого мрамора говяжьи ряды перемежались бежевыми рядами баранины, свинины и курятины; открытой была, хорошо если одна лавка из пяти. Король Гахон устроил обширнейший рынок, зачастую обозревая скульптуры лавок, Гонат вообще не понимал, каковой товар в них могли продавать.

У западной и у восточной стены рынка король-строитель вознес ступенчатое возвышения для чтения указов глашатаями, объявлений купеческих общин, ну и для усекновений и казней пойманных воров. Кани поднялся до середины лобного места, скорее всего для того, чтобы решить откудова начать их обход.

— Поздно, — сказал Кани, и Гонат окончательно уверился: поиски скупщика порядком надоели жнецу. — Честно говоря, шансов у нас мало, — клещи не дураки, чтоб бросаться на такую очевидную наживку.

Большая часть знахарских лавок пустовала. Гонат осмелился и робко попросил:

— Ээээ, господин, не подадите ли малость грошей на пропитание, а то мне семью...

— Угу, а нам молодым и несемейным нужно дни гробить и бандитов искать, — невесело усмехнулся жнец. — Приказ его правосудия ясен: походим сюда дней пять, и я смогу доложить — наше дело не выгорело.

«Пять дней ходить и остаться без полсотни, — обреченно подумал Гонат. — А можно было употребить и дни, и гроши на изготовление копии монеты. И по весне Лима приходила бы сюда в новом платье и покупала внучкам что угодно».

— Не найдем клеща-торговца, выдам десяток медяков, — ободрил его Кани. — У нас на тебя есть некоторые планы.

Гонат постарался скрыть разочарование, тем паче, жнец кого-то заметил в редкой толпе и заинтересованно вскрикнул:

— Ух ты! Смотри-ка, это же она. Вместе с... Вот потеха. Ходят, как ни в чем не бывало и что-то покупают.

Гонат проследил за взглядом Кани и узрел молоденькую девушку в богатом купеческом одеянии. Писаная красавица! Неудивительно, что вокруг нее вьется парочка парней.

Девушка пошла к выходу — на Приторговую улицу, Кани сказал, наблюдая за ней:

— Видишь, дедуля. Я бы тоже побродил по рынку с девчонкой в свое удовольствие. Однако... — жнец поднял указательный палец — ... однако у нас с тобой есть работа.

Гонат повесил голову. Ненадолго — внезапно послышался шум, раздались вопли и крики. В полутора сотне ярдов, где-то за аркой Приторговой улицы явно что-то происходило. Может там вспыхнула драка? Из-за рыночной стены Гонат ничего не видел, но в эту арку сейчас вышла девушка и ее сопровождающие.

Кани резко повернул голову.

— Жди меня здесь! — воскликнул он, потом развернулся и резкими прыжками побежал вниз по ступеням.

Глава 18. Хвастливый рынок

Таверна «Краснеющий выпивоха» — самое дешевенькое заведение из тех, которые примыкали к Хвастливому рынку. А их в округе скопилось немало... В нескольких шагах принимали гостей шикарные «Резные трапезы» — стены в этой таверне были обиты деревянным орнаментом, изображающим возлияния, игры и пиры древних королей. Подарок иногда засиживался там, еда в «трапезах» была очень вкусная, а кроме того, по желанию хозяина служанки нередко разносили ее в исподнем белье. С ними и уединиться можно было за дополнительную плату, а потом уйти с опустевшим подчистую кошелем. «Резные трапезы» предназначались для отдыха, игры в маратту, торжеств семейных или во славу бога — в общем, таверна подходила для любых развлечений, но не для сбора клещей.

В «Краснеющем...» по-другому — мрачные заплесневелые стены, толкучка из пьяниц и нищих, мусор по углам, а потрескавшиеся каменные столы глазеют в загаженный потолок. Разновидностей жратвы гораздо меньше. Кашу хоть Маладут поднес не ячменную, а из риса; Подарок не знал, — на холодец он расщедрился из уважения, или Укор заплатил ему деньги. Скорее расщедрился... Маладут, неплохой человек, хотя бы надежный: дальний родственник убитого Зеваки.

Укор и Счастье принесли из запасов годную одежку, и кампания клещей, за исключением Дворика в своих лохмотьях, уподобилась торговцам Хвастливого рынка или челяди многочисленных лордов, жирующих на пустых. Серо-коричневый костюм у Подарка выглядел неплохо: получше старой куртки; но только сердце клокотало — ему без разницы в чем на дело идти.

Старший брат, как водится, доедал последним. Остальные клещи изгрызли косточки, высосали из них свиные мозги, допили, как показалось Подарку, разбодяженный эль. Кровавое Пойло рыгнул не один раз, а Лапка не один раз пустил ветры. Все прошедшие дни так и тянуло похвастаться другу насколько ловко устранил Лета, но Укор еще в день убийства объяснил: слава отравителя не та отметина, которая полагалась клещу.

Укор прав. Тот же Лапка узнает и начнет дразнить учеником старухи. Одно дело пырнуть врага ножом в честной драке, совсем иное исподтишка подбросить ему яд. Какой поступок не сделаешь для благополучия братьев. Думать о происшедшем надо поменьше, да будет правильней поднатужиться и вовсе выбросить Лета из головы.

О Безжалостная, пришли рохоргула на помощь! Забыть несчастного стражника ему не удавалось. Его лицо запечатлелось в памяти, а еще, будь Лет неладен, незваные мысли приходили о его осиротевших дочерях. Хорошо, хоть старший брат похвалил, сказал Подарку, что он станет наилучшим клещем, и пусть об отравлении никто не узнает, кроме Укора, старухи Кэр и...

Знал Пойло, и, похоже, знал Счастье, — килиханца они всем братством и дожидались сейчас. Первый дал подзатыльник и обозвал «ядососом», отчего Подарок аж взвился; второй уважительно посматривал, улыбался, но не обычной безмятежной улыбкой, а понимающе что ли.

Предстоящее дело (а дела-то накатывались все труднее и труднее) казалось опасным недоразумением. Во-первых, еще утром Подарок о нем ничего не знал. Во-вторых, видано ли, похищать дочку богатого купца, Укор точно так и не сказал, что за деваха, прямо на рынке при свете дня. Шрам на Полголовы, запинаясь, проворчал: «Слож...жно будет. Луч...чше вломиться в купеческий дом под защитой ночи, ночью тебя обнимает со всех сторон пок...кровительница — Неумолимая Госпожа. Поживиться насосанным с пустых доб...бром, прирезать челядь и спокойно увести заказан...ную жертву». Старшие братья не обратили внимания на этот неплохой план. Хотя Шраму чего волноваться, ему нападение до одного места: из-за видной порезанной хари он толком и участвовать не будет. Его задача ходить в толпе, слушать жнецов и стражников, ну и, если получиться, орать во все горло, уводя погоню на ложный след. Пока они всемером сидели в таверне, Яростный Хут ждал в условленном месте, а Шрам ходил по мраморным лавкам Хвастливого, приценивался, болтал со знакомой стражей, может, для острастки покупал товар.

Укор сообщил, купчиху нужно доставить в Спорные Земли — там ждал какой-то мужик, страстно ее возжелавший. Заказчик уже покушался на ее девичью честь, однако был отвергнут или застигнут родственниками, из-за чего и бежал в Спорные Земли. Там он распалился сильнее, на деньги заказчику стало наплевать — заплатит щедро, а после того, как он вдоволь позабавится с малолетней девственницей, ее привезут обратно и вернут отцу за богатый выкуп. Короче говоря, дело обещало большую поживу, но и хлопоты предстояли необычные. Трудные хлопоты...

Ладно, старшие решат сами, а их с Лапкой задача помогать на подхвате. По крайней мере, на дело идут Бородатый и Ветхий Дворик, которые на карьеры не выбрались. Бородатого жнецы искали много лет: со времени его первых убийств и давних ограблений. Клещ не очень хорошо был знаком Подарку, но он слышал, что Бородатый любил ходить на дело в одиночку. Клещ был среднего телосложения, еще не старый. На левой щеке виднелась родинка приличного размера, напоминающая кляксу, и Бородатый утверждал, что это знак Неумолимой и знак непростой. Богиня благоволила ему — поскольку родинка клеща потихоньку росла. Он прикрывал ее густой бородой с молодости, отчего и получил свою кличку.

А Ветхий Дворик — пожилой клещ, так и не выросший до старшего брата. Его жену изнасиловали воины Постоянного легиона, когда Подарок еще под Оком не вялился. Жнецы провели следствие, взяли пять человек, приговорили их к плетям и немалой вире — дело вроде так и закончилось. Но не для будущего клеща... Молодая жена после изнасилования не смогла родить, а через год или два она умерла. Честный торговец всякой утварью и мелким скарбом превратился в одержимого местью убийцу. Он выслеживал обидчиков подолгу, убивая так осторожно, что со старым изнасилованием их смерти никто не связал. А Дворик с тех пор познал вкус к правильной жизни, вновь не женился, своими детьми так и не обзавелся, как и положено клещу.

Дворик — тщедушный человек с длинными руками, вечно ходящий в дрянной одежде, нередко притворяющийся слабым и хворым. Но ловчее него ножом колол только Укор. Дворик, кстати, привычек пустых не бросил: по-прежнему торговал хламом и горным боярышником, жаловался на дальнюю родню и покупателей; на дело он ходил неохотно, часто упрашивая Укора отпустить его из клещей. Старший качал головой, а Кровавое Пойло злился и грозил отступника прилюдно казнить. Комедия продолжалась годами — ничего другого о Ветхом недолгая память Подарка вспомнить не могла.

Укор закончил мелкими глотками попивать эль. Подарок видел, что он был недоволен: Счастья все еще нет, а им рискованно сидеть компанией пусть и в дальнем неприметном углу. В «...выпивохе» людей много, столов было наставлено штук сорок, и за одним из них могли затесаться жнецы. Свет, проникавший сквозь уличные окна, к их столу не доходил. Он терялся в поворотах и закоулках кабака, погибал в неравной схватке с дымом и низким потолком. Маладут поставил клещам самую тусклую лампу, но при желании дотошный жнец смог бы кого-либо опознать.

— Куда Счастье запропастился? — беспокоился Дым, высказывая вслух опасения, что у клещей бродили на уме. Его пропоротая мечом щека зажила криво: на ней уродливым полукольцом расположился шрам.

— Взяли жнецы, что с ним могло еще случиться, — скорбно ответил ему Дворик, будто решив расстаться с подоковым миром.

— Заткнитесь оба, — не выдержал Укор. — Счастье опытен и хорош. Никто его не схватил. Время еще не вышло. Госпожа, я думаю, недавно в куклы начала играть. И если Счастье запоздал — значит у него есть веские основания.

— Укор, в чем-то ребята правы. Аймиланурский ублюдок в последнее время на себя многое берет, — возразил Бородатый. — Возомнил невесть что. А он просто молод и склонен переоценивать себя.

— Ха-ха! Смотри при килиханце о Цветочной богине не выражайся. Ха-ха, — со смешком заговорил Кровавое Пойло. — Боюсь ты, Борода, себя вечно переоцениваешь. На карьеры не...

— Хватит, — прервал раздоры Укор. — Лучше повторим расклад снова. Итак, — Укор положил кисть на плечо старшего брата, — на тебе бабенка. Лапка ты идешь вдвоем с Пойло, прикроешь его. Важно чтобы девица не орала. Пораньше суньте ей под нос платок с раствором.

— Знаю я, знаю, — отмахнулся Кровавое Пойло. — Укор, я бы того умельца-искателя, который изобрел сонный раствор попотчевал наилучшей кровью.

— Я, Дым, Счастье и Бородатый разбираемся с ее спутниками. На рынок она ходит с братьями, возможно их будут сопровождать слуги. Они нам не нужны, пристукнем их, чтобы не преследовали и быстро скроемся.

Дым закивал, а Укор продолжил:

— Дворик, ты в своих лохмотьях пойдешь отдельно, и будешь околачиваться у южного входа. Если кто-то из стражи окажется слишком резвым и будет мешать — прирежь его. Потом беги в другую сторону, к Глухим кварталам, надеюсь, Полголовы сможет направить погоню за тобой.

Дворик, всем закоулкам Колыбели, — отец родной. Ему уйти от стражников, как плюнуть на сапог.

— Опять на мне вся тяжесть дела, — скривил тонкие губы Ветхий Дворик, вытряхивая капли эля из кружки на узкую ладонь. — Привыкли вы, что я стражников режу, словно куриц. Лучше б я вместо Шрама пустых отвлекал.

Укор пропустил мимо ушей жалобы собрата и напомнил Подарку:

— Ты поначалу не лезь, а позже отвлечешь зевак и стражников от «Краснеющего выпивохи». Беги на юг и смотри не попадайся.

— Сделаю, Укор. Что-что, а бегать я умею.

Кровавое Пойло и Лапка занесут девчонку на задний двор таверны, и там запихнут в мешок. Дальше переулками и неприметными улицами доберутся до снятого на два дня дома — где-то на юге в нем ждал Яростный Хут. А когда Госпожа покроет Колыбель черным платьем, тогда и...

Укор повернул голову и расслабленно усмехнулся. Подарок сидел напротив; непроизвольно повторил движение за старшим и увидел Счастье, пробирающегося меж соседними столами. Посетители за лавками этих столов не сидели — они явно опасались их грозного братства. Ха! Пустые люди были способны лишь на пустые столы.

Счастье склонился над покрытым высохшими разводами и пятнами столом, но его речь опередил Бородатый:

— Почему ты опоздал?

— По рынку ходил, — ответил Счастье, скорее Укору и Пойло, чем ему. — Я подумал вам не стоит мелькать там. А купчиха бродила по рядам, успела посмотреть пару шутовских представлений, поиграть на арфе и потанцевать. Но она уже пробирается к южному выходу. Ей осталось не больше сотни шагов. Теперь и надо спешить.

— Хочешь схватить ее на выходе? — мигом сообразил Укор.

— Да. Внутри рынка посложнее — придется пробиваться через арку со стражниками. Пусть она и не заложена, как с противоположной стороны... В общем, я посчитал, что на улице управиться легче.

— Кто с ней? — спросил Кровавое Пойло, поднимая с лавки свою тушу — поднимая грузно, словно тяжеленный бык.

— Два брата. Я думаю, проблем они не создадут, — заулыбался Счастье.

— А где Шрам? — спросил Дым. Ему точно не хотелось вставать с насиженного места.

— Там, где ты должен быть. Болтает с таким же толстым стражником, как и он сам. Укор, поспешим. Иначе придется догонять девицу на Приторговой улице.

С Приторговой добычу незаметно не утащишь — там купеческие дома стояли плотно и многие имели забор. Пора нападать и будь что будет.

Клещи вскочили. Ветхий Дворик, лавируя между столов, будто пронырливая рука шулера, бросился к выходу первым. За ним устремились остальные, а Подарок в кои-то веки не торопился, уходя последним.

Снаружи погода стала мерзкой — око спряталось за стенами, усилился пронизывающий ветер: видно в южных неизведанных краях Двуглав глубоко вдыхал стылой пастью, желая насытиться — засосать грешников.

От таверны арка южного входа красовалась как на ладони. Из серого мрамора, она изображала двух медведей, вставших на задние лапы и сцепивших передние то ли в дружбе, то ли в борьбе. Поверху шла искусная надпись, Подарок ее читал: то строки короля-строителя, его восхваления, написанные богу и самому себе.

Людей в поздний рыночный час у ворот мало: так, парочка зевак; несколько спорящих торговцев; кучка отцветших женщин; надоедливые убогие, видимо, стражники уже не в силах их отгонять. Кровавое Пойло и Лапка отделились от остальных и пошли впереди. Подарок увидал, как старший брат достал бутыль и щедро полил ее содержимое на платок в левой руке. Сам отстал от братьев, заходя к арке слева, чтобы видеть драку и вовремя подбежать.

Стражников стояло всего двое — городские увальни из префектуры, а не воины из Постоянного легиона. С утра обычно сторожило четверо, а то и шесть, а к вечеру, во славу Госпожи, осталась парочка. Упитанного стражника занимал оживленной болтовней Шрам, позади второго уже пристроился Ветхий Дворик.

В проеме арки появилась девушка, лет пятнадцати, с черными кудряшками и обворожительно красивым лицом. Подарок остолбенел на миг, сглотнул слюну и вдруг расхотелось ее похищать. Она, дочь купца, а смотрится, будто создана для чистой любви высокородного принца. Клещи же... Мерзкое ощущение... Они ее схватят и отдадут на заклание, подарят омерзительному мужлану из Спорных Земель.

С поганым чувством внутри различил двух ее братьев. Один, тоже черноволосый, поджарый, худой; второй, ростом выше, с высокомерным, равнодушным лицом. Оба брата одевались богато — похитить бы их вместо девчонки да выбить всю спесь.

Укор, Счастье и Бородатый отсекли братьев от жертвы. За спину девушки прошел Кровавое Пойло, и охватив ее двумя руками сзади, закрыл ей рот и нос своим широким платком. Она замычала и попыталась вырваться, но Лапка подсек ей ноги, а Пойло перехватил девушку поудобнее и побежал с ней прочь, прижимая к груди, словно младенца.

Все произошло за пару мгновений. Один из братьев, который повыше, открыл рот от изумления, но все же справился с собой и заорал:

— Ты что делаешь? Стой! — Он хотел броситься за ней, но Счастье, стоявший напротив, неожиданно ударил его кулаком в лицо, и он опрокинулся, будто подрубленный. Второй брат подскочил ближе, Укор оттолкнул его и выхватил стилет.

— Не дергайся, а то прирежу, купчишка! — пригрозил он. Парень оказался не трусом — ринулся прямо на нож. Укор ловко уклонился и вмазал ему по щеке левой рукой, а с правой стороны добавил Бородатый. Купцов сын загремел на землю, упав рядом с братом.

— А ну стоять, торгаши сраные! — вскричал наконец плотный стражник, отодвигая в сторону Шрама, а второй стражник придвинулся ближе и выхватил меч.

Ничего сделать он не сумел. Дворик убил стражника. Он выглянул из-за его плеча и тощей рукой несколько раз вонзил тонкий острый нож в шею. Затем старый клещ развернулся и бросился в сторону Глухих кварталов.

Залитый кровью стражник осел прямо на руки одной из женщин, забрызгав ее платье водой Странствующего Бога.

— Аааа! Убивают! Убивают! — истошно заорала она. Ей было лет сорок, с лицом круглым и миловидным, когда оно не перекошено от крика. — Ловите его! Ловите убийцу!

— Вон он! Надо за ним, а то уйдет! — закричал вслед за ней Шрам на Полголовы, показывая на убегающего Дворика. — За ним, Келат! Побежали, я помогу. — Он ринулся в погоню за Двориком, увлекая за собой друга-толстяка.

Подарок обернулся. Кровавое Пойло с девчонкой и Лапка отбежали далеко и поворачивали в нужный переулок. Там они зайдут на задний двор «... выпивохи», затем перелезут через полуразрушенный забор в начинающиеся за Приторговой улицей южные трущобы.

Пора выступать. Братцы вон поднимались, правда, морда у первого была уже не высокомерная, а изрядно напуганная да разбитая в кровь.

Бородатый ногой приложился по чернявому братцу. Вдарил еще разок, жаль попал не по уху, а в руку. Укор схватил его за плечо.

— Хватит! Хватит! Уходим! — скомандовал он.

Клещи побежали назад, а Подарок разминулся с ними, выскочил поближе к приходящим в себя молодым купцам и победно вскричал:

— Получили, кровососы. Уроды шкурные! Все богатства у вас, а люди голодают, людям жрать нечего.

Такие слова приказал сказать Укор. Может кто в толпе и поддержал бы Подарка, но у их ног лежал мертвый окровавленный стражник, раздавались визги женщин и ощущались страхи зевак.

Подарок начал пятиться назад, так как боялся, что кто-нибудь из последних нападет и скрутит в бараний рог для жнецов. Поджарый брат встал, прижимая правую руку к телу, и со стонами еле переставляя ноги, пошел за Подарком.

— Стой, гад, — замычал он неразборчиво. — Стой!

Подарок развернулся и побежал за клещами. Пойло с Лапкой и след простыл, а Укор и остальные еще виднелись, но через миг они тоже скрылись в переулке.

Дело сделано — сделано чисто и легко. Мигом проскочил первый переулок и перешел на скорый шаг, чтобы не привлекать внимание.

Потом обернул голову назад, проверяя, не преследует ли поджарый. Тот ковылял далеко позади, а прямо за спиной молча шел незнакомый парень.

«Глаза таращит. Кто таков? Прохожий, спешащий по своим делам? Или купец, решивший его схватить?»

Подарок вновь ускорился, и оглянувшись, увидел, что парень метнулся за ним. Быстрый! Ростом он был ничуть не выше, но возрастом постарше и телом немного плотнее. С вихрастыми кудрями и веснушками на переносице. Подарок стал пятиться боком, словно краб-стригун.

— Тебе чего? — осведомился он. Не отстанет — напорется на нож.

Парень придвинулся ближе, Подарок потянулся к ножнам... Да что там вытащить нож, и моргнуть не успел, как вдруг вскрикнул от толчка и неожиданной боли в руке. Правое плечо было проколото насквозь, а его противник стоял вплотную, держа окровавленное шило в кулаке.

Подарок осторожно поднял левую руку к поясу, стараясь все же выхватить нож, и получил второй укол — уже в левую кисть.

— Гнида! — Подарок выцелил кулаком в зубы ублюдку, но тот играючи уклонился и двинул в челюсть так, что он врезался в стену и ударился об нее затылком.

Голова раскалывалась и кружилась... Парень сощурил глаза — жестокие, смотрящие с ненавистью.

— Ты клещ, — сказал, словно пригвоздил, он. — Ты отравил Лета.

Как он узнал? Подарок осел на полусогнутых ногах. Правый рукав пропитался кровью, она капала с левой кисти, а на зубах и языке тоже завелась соль. Боль возникла в теле, а сердце поглощал страх. «Этот ублюдок меня убьет!»

— Где девушка? Куда вы ее дели?

Подарок промолчал. Сидел словно в тумане — все было кончено с ним.

— Снимай пояс с ножом и поднимайся, — парень протянул руку. — И не глупи. Ты мне живым нужен.

Подарок собрался повиноваться, но победитель внезапно отскочил назад на пару ярдов. Клещ повернул голову и облегченно вздохнул. Из переулка показался Счастье, за ним шли Дым и Бородатый.

— С тремя справишься, колосок? — улыбнулся Счастье.

— Нет, — отвечал жнец спокойно и не спеша отходил.

— Вставай быстрее и беги назад, — приказал Бородатый Подарку.

Послушался, с усилием встал и, стараясь не упасть, отбежал в тыл. В ладонях Счастья блестели два коротких ножа. Неуловимым движением он метнул один из них. Проклятый жнец увернулся и заорал в голос:

— Сюда! Все сюда! Клещи здесь! Клещи здесь!

Парочка зевак невдалеке начала разбегаться в стороны.

— Трусливый колосок, — помрачнел Счастье. — Отходим! Отходим к Провальному дому, — сообразил он.

Укрытие находилось недалеко. Доходный дом, когда-то хороший, многокомнатный, осел, растрескался и обвалил одну стену. Его красные кирпичи воровали все, кому не лень. Где-то в подвалах дома был вход в катакомбы. Счастье должен знать где...

Они побежали в сторону дома, но жнец увязался за ними, словно злобная собака. Эх, взял бы Счастье лук для урода...

Укор говорил, что после похищения клещи выберутся из города через катакомбы. С духами сие было обговорено, только помнится, что ночью нужно было идти.

Когда они добрались к цели, Подарок выдохся и устал. Хотя бы удалось остановить кровь, скрестив руки на груди, а левую кисть засунув подмышку. Губы распухли, и языком ворочать стало тяжело. Пусть... Пусть Демон заберет его раны, лишь бы уйти живым. Подарок чуть ли не с облегчением полез по острым камням, битому кирпичу и мусору.

Счастье остановился перед глубокой ямой — или провал, или ее раскопали, чтоб без помех спускаться в подвал. Подарок услышал крики жнеца и свысока взглянул на улицу около дома.

Жнец лез в развалины прямо к ним, не переставая раздирать горло. Ну и храбрец — один решил схватить четверых. А может к нему на подмогу бегут другие жнецы или стражники легиона?

— Идите вперед, — приказал Бородатый. — А я притаюсь где-нибудь и прикончу этого наглеца.

Счастье не согласился.

— Укор велел забрать малого и уходить из города. Нужно поторапливаться, пока нам не закрыли все пути.

— Так поторопись! В Спорных Землях цветков нанюхаешься.

Счастье помладше Бородатого, и он пропустил оскорбление мимо ушей.

— Я слышал, у Лойона есть молодой помощник. Очень способный. Не рискуй. Если они возьмут тебя, то подведешь наше братство, расскажешь им все, что знаешь.

Подарок тоже знал о молодом брюнете, жнеце очень опасном. Нет, очевидно, это не был он.

— Жнец близко! — вскричал Дым и полез в провал.

— Решай, — сказал Счастье, спускаясь за ним, — но я его запомнил. Мы выследим его и подловим.

Подарок полез третьим, а Бородатый, как и хотел, последним, прикрывая их.

Внизу начиналась темнота. Подарок старался не упасть, его раны болели. Хлопотное случилось дело...

Запахло сырой землей, гнилью и тухлой водой. Свет мерк с каждым шагом, но то не объятия Безжалостной — они вступали в угодья Двуглавого Демона.

— Ты хоть знаешь куда идти? — спросил сзади Бородатый.

— Как-нибудь выберемся, — пообещал Счастье. — Может помогут духи.