Кольцо смерти

Глава 1

Пролог

К реву автомобилей добавился режущий грохот вертолетных пропеллеров. Посмотрев наверх из окна «Вольво», я увидел, как из отодвинутой двери геликоптера спиной вперед, упираясь ногами в порог и выставив задницу, появился человек в пятнистой форме. За спину заброшен автомат с длинным и толстым стволом, на голове зеленый круглый шлем. Оттолкнувшись обеими ногами, он начал быстрый спуск на фале. Прошло несколько секунд, и вот он уже, присев для равновесия, в позе Тарзана оказался на крыше джипа, мчащегося по МКАД со скоростью не менее ста километров в час. Отстегнув карабин, он отбросил фал рукой и осторожно лег на крышу внедорожника. Я не представляю себя на его месте. Наверное, я бил бы ладонями по крыше и умолял водителя остановиться. Но он спустился на джип с другой, видимо, целью.

Вертолет снова завис над дорогой, и в двери появился еще один пятнистый. Он повторил все манипуляции первого с той лишь разницей, что не стал опускаться на крышу «Мерседеса». Повиснув в двух метрах над головой товарища, он зафиксировал себя на фале, перевернулся вверх ногами и в этой совершенно необъяснимой для меня позе одним движением перебросил висящий за спиной автомат себе в руки. Через секунду я увидел, как он, непонятным образом сохраняя равновесие и хладнокровие, висит в воздухе и целится куда-то в кабину джипа.

Невозможно было делать какие-то выводы. Логика здесь отсутствовала. Если он сейчас даст очередь и голова водителя джипа разлетится как елочный шарик, что тогда станет с тем, кто лежит на крыше.

И мне пришло в голову: а что станет... с нами?

МКАД жила своей жизнью. Движение никто не останавливал. Машины мчались по дороге, словно вертолета не было вовсе. Я их всех понимаю. Кому-то нужно срочно оказаться в приемной, у кого-то жена рожает, третий просто ни хрена не видит и слушает «Король и Шут».

Скоро я понял, что выстрелов не будет. Сейчас, во всяком случае. Тот, кто висел над внедорожником, страховал своего товарища. Высуни кто из пассажиров джипа руку с оружием из салона, и его участь была бы для меня яснее ясного. Это был бы труп.

Но они ведь могут и через крышу выстрелить? – шевельнулась в моей голове лишенная тактических тонкостей мыслишка. – Через крышу-то, а?

И словно услышав меня, пилот вертолета ушел чуть влево, и пятнистый опустился еще на метр.

Я посмотрел на него, и в какой-то момент взгляды наши встретились. Мой был до краев залит страхом, его – безразличным покоем. С таким смотрят передачу «В мире животных» или давят запрыгнувшую на тропинку лягушку. Еще секунда – и он перестал на меня смотреть. Дотянулся свободной рукой до шлема и надел на лицо какой-то прибор, похожий то ли на огромные очки, то ли на видеокамеру.

– Джип тонирован, – понял я, – и сейчас он видит все, что происходит в салоне.

И я подумал, что если он посмотрит сейчас на меня, то увидит, что я ел полчаса назад в придорожном кафе...

Из машины высунулась голова. На секунду. И в следующее мгновение от нее отлетел и ушел назад через крышу «Мерседеса» фрагмент кости.

Что случилось, я понял лишь тогда, когда ветровое стекло «Вольво» забрызгали крупные и жирные, как короткого дождя, капли. Щетки автоматически включились и размазали по стеклу красную жижу.

– Проклятье!.. – рыкнул Пострелов и стал дергать рычаг быстро и отрывисто, словно по нему пропустили ток. Вода вылетала и билась о стекло. Щетки угорело метались перед моими глазами. Они смывали кровь. Пострелов, оказывается, на дух не переносит крови!

Я перевел безумный взгляд на дорогу. Головы уже не было видно. Лишь чья-то безвольная рука болталась, свесившись из окна. До тех пор, пока не ударилась о бетонную разделительную перегородку. От соприкосновения кузова с преградой вылетел сноп искр, руку закрутило, и она взлетела вверх. Потом, неестественно выгнувшись, повисла. Рука была или вывихнута, или сломана.

Вряд ли в этот момент один я находился в ступоре. То, что происходило на МКАД, видели все, кто имел счастье лицезреть зависший над потоком машин геликоптер. И разница между нами была лишь в том, что я не держал в руках руля. Наверное, трудно вести машину по переполненной трассе и одновременно любоваться этим сафари... Любоваться нужно было чем-то одним, а жить хотелось всем. Поэтому все выбирали дорогу и никто не останавливался. Скорость потока была неестественно высокой. Резкая остановка могла означать смерть или инвалидность.

Это были страшные минуты. Кто ошибется первым – водитель джипа, идущего перед нами, охотники, водители мчащихся рядом машин или я, сидящий за спиной Пострелова и думающий о том, что все закончится хорошо?

Мне захотелось ступить на землю и закурить, чтобы проветрить замусоренную не имеющими ответов голову. Мои уши резал разномастный шум. Крики в салоне Володиной машины, рубящий воздух рокот винтов, сигналы машин и стук крови в моих висках – все это смешалось в один звук и выворачивало мои внутренности на изнанку.

И высунул голову в окно, чтобы ветер отхлестал меня по щекам и привел в чувство. И запах МКАД, этот ненавистный за годы работы на этой дороге запах выхлопных газов и укатанного асфальта ударил меня.

Хлестко, до беспамятства...

I. Беляков

Мне постоянно кажется, что весна – это то время, когда надо мною летают растерзанные зимой души клинических идиотов. Хотел по дороге забавное что-нибудь вспомнить, чтобы от неважного настроения отделаться, но не получается. Набивается на воспоминание только всякая мразь. День сегодня совершенно не располагает к хорошему настроению. В голове сырое сито, ветер без привязи, не свищет, как у придурка, – а просто без определенной цели гуляет туда-сюда, ниши проветривает. У таких, как я, это называется творческим застоем. Глаза высматривают тени в пустоте, а внутри царствует вакуум. И кажется мне, что состояние это я уже давно когда-то чувствовал, и что превозмог, и что все будет хорошо, все образуется. Пытался понять, с чего началось, потом вспомнил – пустая затея. Если в голову не лезет ни одна законченная мысль, из этого не следует, что ты законченный болван, – просто усталость навалилась и нет сил ее стряхнуть. Но откуда творческому настроению взяться, если сутки приходится всякую шваль ломать, а двое суток отсыпаться и пытаться забыть эти сутки?

Весна – и нет лучше, кажется, времени для меня, весною рожденному. Но природа презирает гороскопы, и для нее Рыбы такие же твари, как другие прочие, с теми же брешами в иммунитете, тем же витаминным голоданием. И тут хоть зажрись химией и заешься железными яблоками, будь они хотя бы и молодильными, – не обманешь. Зима свое забрала и теперь пожирает, сука, катясь на санях дальше. И все в одну кучу до малого валится: прыщи на губах, настроение ни к черту от чего-то необъяснимого (не от прыщей же, в самом-то деле), и все вокруг поджидают момент, как бы добавить к этому салату прокисшему свою толику «добра и света».

Начальник отдела кадров ГУВД, баба зловещая, по всему видно – нечасто мужем любимая, три года назад не хотела меня, Рыбу, на работу брать. Рыбы-де люди бесхарактерные, влюбчивые, и в голове у них как раз ветер. Посему человеку, рожденному под таким знаком зодиака в спецназе МВД делать нечего. Но я ее уболтал, дуру уболтать большого труда не составляет. Я ей сказал, что служба в спецназе – дело тонкое, требующее наития, работать приходится со всеми знаками зодиака, а так как Рыбы и есть тот знак, что впитал в себя отовсюду помалу, то есть способны предугадать поведение злодея. И, опять же, творческие личности под Рыбами и выпестовались.

Три года я занимаюсь тем, что вылетаю на разные стрелки-перестрелки, толковища и просто морду кому-нибудь набить. Нас в отделении шестеро, и сегодня как раз те самые сутки, после которых так хочется поспать и послать все к чертовой матери.

Позавчера некий случай произошел, не со мной, слава богу. Но я был ему свидетелем и сердце мое сжалось от ужаса, ибо я сразу представил себя на месте той дамы и не нашел тогда слов, и сейчас не нахожу чтобы описать ее состояние.

Люблю я у окна чай пить.

Вот так сидел я сегодня и пил чай при открытом окне, – держа в энкавэдэшном подстаканнике, на блошином рынке купленном, – чай с бергамотом. И в тот момент, когда решил сдуть серебристую пыльцу с дымящегося зеркальца, на подоконник упала сосулька. С бивень слона размером, как мне показалось. Как бы то ни было, но если бы я следом увидел слона, веревочкой к воздушному шарику привязанного, ничуть не удивился бы. И вылетел бергамот из чая, а чай из стакана, и хлынуло мне все это по отдельности на то место, простите, которое к чаепитию совершенно не расположено.

Но это относится к весенним мерзостям, а никак не к случаю, на глазах моих произошедшему. Впрочем, случаи эти похожие, разве что без бергамота.

Возникло на дверях каждого подъезда объявление угрожающего характера в прошлую субботу. Из меня, знаете, никак не может выветриться дух замученных в сталинских лагерях и порубленных Батыем предков. Когда я вижу на двери объявление, у меня сразу холодеют ладони. Ибо никогда еще на бумаге, недоброй рукой работника ЖЭКа прижатой к двери, не была написана добрая весть. Это или война, или воду отключат, что еще хуже в некоторых случаях. И безобидное на этот раз сообщение на бумаге было, и предупреждалось им, что в субботу, в 11.00 будет сброшен снег с крыши нашего 11-этажного дома. И что машины-то убрать, конечно, лучше, если, конечно, машины жаль. Так, на всякий случай. Я машину под окном не ставлю никогда. Три года назад из чьей-то блядской руки вывалилась вилка, – не исключаю, что не вывалилась, а была интеллигентной рукой выбита, – и упала на капот моей «Тойоты». С тех пор двор для меня стал глазом дракона, и я наматываю по сто лишних метров от дома до стоянки.

Примечательно и характерно, что сброс снега был запланирован на 11.00, а объявление засветилось бельмом в 9:00. Тем не менее я подивился тому, как незаметно и быстро исчезли со двора все авто.

Первая серия, она же – прелюдия этого триллера под названием «Крик», закончена. Можно сходить перекурить.

Вторая серия.

Живет в соседнем подъезде мужик, которого все почему-то считают колдуном. Я его вижу часто, на колдуна он похож как я на испанского летчика, но в глаза ему на всякий случай все равно не смотрю. Колдун трудоустроен неплохо. Разместив ПБОЮЛ по месту жительства, – в одной из комнат сдаваемой в аренду двухкомнатной квартиры, – он принимает братков, моргающих, как цветомузыка, потертых временем и дорогами дам и других умалишенных, которые всегда готовы выложить по 10–15 тысяч рублей за привороты-отвороты, смерть врагу и провокацию эректильной дисфункции любовникам своих неверных, потрепанных временем и дорогами дам. В общем, ходят к нему те, кто хочет чьей-то погибели и кто сам желает ее избежать. Моя писательская фантазия подсказывает мне, что к колдуну по очереди ходят обе стороны впотай друг от друга. Помогает он, конечно, всем. И моя писательская фантазия опять наталкивает меня на мысль, что он дает себе отчет в некой зеркальности своих колдовских мероприятий, но тем не менее поступает вопреки здравому смыслу. Я его понимаю. А еще лучше его понимает мой знакомый по стоянке Виталька, который живет в соседней комнате той самой арендуемой квартиры и который все звуки, которыми сопровождается изгнание, или, наоборот, форум демонов, слышит так, как если бы все это было адресовано ему. Против такого паранормального соседа он не протестует, справедливо полагая, что иметь своего колдуна во фрэндах не каждому выпадает счастье. Отчасти со слов Витальки эта история и рассказывается сейчас.

Поведал он ее мне вечером того дня, как увидел я картину, заставившую сердце мое покрыться коркой льда.

В очищенный от машин двор, радуясь, верно, что как же хорошо жить в таком не запруженном автотранспортом дворе, въехал «Лексус-RX-350» черного цвета и припарковался у колдунского (Виталькиного) подъезда. Из него вышла женщина лет сорока пяти на вид. Я сразу понял, по чью душу посетительница, точнее сказать, кому она свою принесла, И в темпе, в котором обычно идут за гробом королевских особ, взошла она на ступени.

Я стоял, пускал в окно ржавый от зависти сигаретный дым, и фантазии мои, свойственные только одним гороскопическим субъектам – Рыбам, не давали мне покоя. Я думал о том, что можно выйти во двор, дождаться появления расколдованной бабы и предложить поменять ее 350-й на мой 300-й. Без доплаты, разумеется. «Она бы согласилась», – хрипели мне в ухо самые худшие из характерных рыбьих черт. Я только что закончил думать о том, что на стоянке стоит ее 300-й, а я вижу свой 350-й, как на тот, что я видел, упал огромный кусок льда с примерзшим к нему сугробом снега.

Мастер эротической прозы описал бы эту картину так:

«Огромный, похожий на ладонь ослепшего от онанизма циклопа пласт загрубевшего снега трахнул чернявого красавца с такой дикой страстью, что тот подскочил на месте и дико закричал».

Я делаю паузу, чтобы вы могли представить, отчего бергамот оказался на моих брюках спустя двое суток после случившегося.

Мысленно я быстро поменял «Лексусы» местами. Ее подогнал к подъезду, свой поставил на стоянку.

Через минуту появилась она, – в распахнутой норковой шубке, словно от паха до горла вспоротая безумным охотником медведица, – дама стала бегать вокруг машины и махать лапами.

Я не мог дальше смотреть на это. С мертвым сердцем я сел в кресло и включил телевизор. Дальнейшее продолжение истории ведется от лица Витальки: «...я как увидел эту суку, сразу возненавидел. А она ему в комнате говорит: «Мне бы хотелось, чтобы эта молоденькая дрянь, что от него понесла, аборт сделала». Колдун сообщил, что он не гинеколог, а всего лишь психолог и видит прошлое и будущее, но даже и в таком своем сверхъестественном состоянии не в силах повлиять на промысел божий, но она дала ему 20 тысяч, и он согласился. Полчаса они там что-то кашеварили, такое впечатление, что он аборт как раз и делал, а потом я услышал совершенно лишний в данной ситуации вопрос. Он был столь же не к месту в той комнате, как был бы не к месту Святой Валентин: «Скажите, а бог простит?» Колдун: «Не вы же аборт делать будете». – Этого оказалось достаточно. Через минуту программа дистанционного прерывания беременности была установлена, произошел расчет, а еще через мгновение раздался вой во дворе».

Моя хрустальная, несбыточная мечта теперь – узнать, сделала ли та девчонка аборт.

Мечта номер два – «Лексус-RX-350». Но это, кажется, еще более недостижимая мечта.

Добравшись до Управы, я оставил машину на парковке и поднялся на наш этаж. Приехал я, кажется, первым, и это еще больше испортило мне настроение. Тишина, в раздевалке вокруг витает характерный запах спортивного зала, мужской силы и отрешенности. Хоть волком вой.

Стоя в трусах и носках, я вынимал из кабинки камуфляж и снаряжение. Нет страшнее картины, наверное, чем мужик в трусах и носках. Мне отец всегда говорил – прежде чем снять брюки, стяни носки. Наличие носков лишь подчеркивает, что ты в трусах. Отсутствие оных позволяет играть мышцами и делать вид, что не обстоятельства тебя раздели, а твоя воля. Но привычка не прижилась. Ребенком я оказался трудновоспитуемым.

Через пару минут появился, слава богу, Касьяненко. Здоровый парень казацкого происхождения, разговорчивый до омерзения. Иногда за это хочется его убить.

Натянув брюки и куртку, я застегивал пуговицы, «молнии», трещал липучками. Пустой разгрузочный жилет валялся под ногами, мешал мне, но отодвигать его в сторону было лень.

– Проголосовал? – спросил он, предполагая, видимо, что я из тех, кто ходит на выборы.

– Сходил. Проголосовал. Честно сказать, не впечатлило. Попусту потраченное время. Девчонки все древние, самой молодой не меньше пятидесяти, макияж второсортный, костюмы подобраны второпях. Занавески на кабинках не в тон стенам спортивного зала. Мент у входа хранит на бровях чувство вины за вчерашний день. – Нагнувшись, я поднял «разгрузку» и накинул ее на плечи. – Кастинг наблюдателей явно не проводился, брали первых попавшихся. Тот что слева имел вид изнуренного онанизмом начальника вещевого склада воинской части, вторая смотрела на мир сумасшедшими глазами сквозь стекла огромных очков в плексигласовой оправе. Что она могла наблюдать, я не понимаю. Третьего не было, хотя стол для него имелся.

Бюллетень ничего. С голограммой. Прилепленой криво. В кабинках толком не переодеться – занавески колышутся, видно ноги. Туалетная бумага отсутствует…

Касьяненко слушал и скорбно молчал. Он не понимал людей, которые не ходят на выборы. Он их осуждал, считая, что лучший способ бороться с кандидатом от власти, это голосовать за любого его конкурента. Что он и сделал вчерашним днем, я так думаю. Интересно. Кто получил лишний голос только потому, что Касьяненко недолюбливает Медведева? Медведев знает, что его Касьяненко недолюбливает?

Вот какие вопросы приходят в голову рожденному весной капитану спецназа МВД.

Но Касьяненко нужно заткнуть, иначе потом весь день придется слушать долгоиграющую историю, которая начинается утром, а заканчивает он свое повествование ближе к ужину. Лучший способ заставить его замолчать – начать рассказывать свою историю, ту, которая ему не по душе. Двухметровый гигант обижается как ребенок и уходит в себя. Лучше бы он оттуда и не выходил вовсе.

– Согнутый всего в два раза бюллетень еле засунул в щель. Не представляю, как справляются с очевидной проблемой те, кто согнул его вчетверо, – секу я неприятными словами его веру в то, что на выборы ходить нужно. – Динамики никакой. Все сидят в ступоре, смотрят друг на друга: секретари на наблюдателей, наблюдатели – на секретарей. Кто-то приходит, кто-то уходит. Сюжет получается рваный, общий смысл теряется за частными мелочами, как то: «Скажите, а какой знак можно поставить?». Я: «Ставьте на них всех крест!». Секретарь: «Против всех голосовать запрещено!!! Если спустили – идите!!!» – чувствуется инструктаж. Я: «Так вот что в кабинке делать надо было?». Брови сержанта вскидываются и подбитой птицей падают на утес носа. Он все слышал, но ничего не понял.

Главная музыкальная тема мероприятию соответствует так же, как открытию оздоровительного центра соответствует «Интернационал». Напитков никаких, финал смазан. Дресс-код отсутствует, впускают кого попало. Я ушел, этого никто не заметил. Из воспоминаний – календарь на папиросной бумаге на восьмой год, засунутый мне в паспорт похожей на Крачковскую секретаршей пост-пенсионного возраста. Надеюсь, ее номера телефона на нем нет. В общем: любовь – один балл, детектив – три, секс – два, извращения – пять. До сих пор пытаюсь понять смысл ограничения до 18 лет…

– Ты политически близорук, – режет меня Касьяненко, дальше, всего один раз – Кас.

Постепенно подтягиваются пацаны. Всего нас шестеро на круглые сутки. Плюс два пилота вертолета «Ми-6».

Спецназ РУБОПа ГУВД Москвы по контролю МКАД. Блатное место по меркам СОБРа.

Хохот стоял гомерический, когда в раздевалку вошел Мерцалов. Подполковник Мерцалов, командир нашего краснознаменного (шутка) отделения, мужик мировой, но свирепый. При нем лучше не хохотать, ибо к веселью он относится с какой-то патологической ненавистью. Вся жизнь его прошла на войне, он обвешан орденами и медалями, как Брежнев, шрамами покрыто лицо Цербера нашего, и к каждому – уважение немеряное.

– Гогочем? Пять минут.

И ушел. Это означает, что через пять минут он едет на свою новую войну. Ну и мы вместе с ним, обуза. Он бы давно всех перерезал лично, этот пятидесятилетний мужик, переодевшись во все черное и измазав лицо сажей – перерезал, но ему навязали пятерых салабонов, от которых шума и пыли больше, чем толку.

На «Газели» цвета диарейного поноса с надписью «Аварийная» мы выезжаем на вертолетную площадку. Через полчаса, проверив связь и оружие, поднимаемся на борт. «Ми-6» психоделической раскраски – желтый с красными узорами. Сразу не поймешь, какому ведомству он принадлежит. Не то пожарному, не то со съемочной площадки Джона Ву. Я знаю каждый закуток в нем, сиганул с него с парашютом восемьдесят четыре раза. Еще двадцать – с «Ила». Потом сигать надоело, квартиру не дали, уволился из ВДВ и теперь вот здесь в качестве салабона езжу с Марцаловым для регулировки движения на самой большой кольцевой дороге в мире.

– Значит, так, – говорит Мерцалов... Если бы мы сидели сейчас без средств связи в «сферах», где наушник вставлен в шлем, а микрофон выведен ко рту, можно было даже не думать о какой-то беседе. В «вертушках» во время полета стоит такой густой вой, что его можно резать ножом. Прокричи – сам слова не услышишь. Но «сферы» глушат звуки сами по себе, а наушник вставлен прямо в ухо – удобно и практично. – Значит, так. Какая-то бригада согнала машину жены заместителя начальника РУБОПа...

– Ююкина?! – орет Панфилов, второй по древности после Мерцалова.

– Еще раз рот откроешь, выброшу в рампу, и побежишь следом. Так вот, какие-то недоноски спихнули машину жены заместителя начальника РУБОП и та покалечилась. Приметы тачки есть, дополнительную информацию получим по дороге и на месте. Вопросы?

Жена Ююкина, это, считай, наша жена.

Если бы так было, она бы обязательно добавила мне так необходимые двадцать тысяч долларов до «Лексуса-350». Уж я бы постарался.

II Вера Игоревна

Динамический хаос, по мнению ученых, это сложное непредсказуемое поведение детерминированной нелинейной системы. Оказалось, что простые системы, состоящие из малого числа компонентов, с детерминированными правилами, не включающими элементов случайности, могут проявлять случайное поведение, довольно сложное и непредсказуемое, причем случайность носит принципиальный, неустранимый характер. Такого рода случайность, непредсказуемость развития системы понимается как хаос.

Грань хаоса — критическая точка системы, в которой незначительное изменение может либо вызвать хаотическое поведение системы, либо замкнуть систему в статическом состоянии.

Существует предположение, что без внешнего воздействия системы стремятся к точке грани хаоса.

Серебристый «Мерседес-Геленваген», объезжая затор на пересечении МКАД с Дмитровским шоссе, выскочил на встречную. Чтобы избежать столкновения, он принял вправо и тут же принял левым бортом удар по двери водителя. Не ожидая маневра «Геленвагена», черный «Мерседес-600» вмял дверь джипа и остановился. Не нажми водитель на тормоза так быстро, тяжелая машина протаранила бы джип, как торпеда.

Не успел шофер седана выйти, – он лишь открыл дверь и ступил ногой на асфальт, – как водитель джипа включил передачу, и машина, визжа четырьмя колесами, рванулась вперед.

Не ожидавший такого резкого старта находящегося в аварии автомобиля и объезжавший место происшествия водитель «Ауди» резко взял вправо, и в заднюю дверь его тотчас врезался микроавтобус «Караван». Куски стекол влетели внутрь салона и ударили в лицо водителю. А тот, что сидел в «Караване», ударил по тормозам, и в корму его, заперев выезд с Дмитровского шоссе на МКАД, въехал «Порше-Кайен».

Едва «Порше» остановился, стряхивая с лакированного капота каленые кубики стекла, его бампер сломал «Москвич». Сердце пожилого водителя не выдержало, от шока у него перехватило дыхание, он схватился за грудь и через минуту умер. А пока он боролся со смертью, в левую дверь «Кайена» ударили «Жигули» седьмой модели, а сзади, взбугрив багажник, шарахнул джип «Лексус». Ветровое стекло «Кайена» вылетело и, таща за собой резиновый уплотнитель, раскололось на сотни осколков на крыше «Москвича».

Молодой человек за рулем «Кайена» бился в салоне, как кукла в руках нервной девочки. Во время последнего удара сорвавшееся с «Лексуса» зеркало полетело вперед, словно пущенное пращой. Ударившись о голову водителя «Порше», оно разлетелось вдребезги, засоряя салон внедорожника осколками, фрагментами пластикового корпуса и мозгами. Упав на руль, мертвый водитель с бесприютной тоской смотрел в окно своей машины, из левой брови его торчал осколок стекла.

Его остановившееся сердце, прижавшись к рулю, выло, и этот звук тонул в десятках других, раздававшихся вокруг.

Система замкнулась.

Водитель «шестисотого» захлопнул дверь и, резко выкручивая руль, взял с места в направлении, куда умчался «Геленваген». От обеих машин на холодном асфальте остались лишь жирные следы пробуксовки.

Отъезд машин, – первопричины коллапса, – уже ничем не мог помочь системе. Она дошла до точки хаоса. И замерла в статическом положении.

«Шестисотый» догнал серебристый «Геленваген» на развязке, ведущей к Вагоноремонтной улице.

Поведение водителя джипа не оставляло сомнений в том, что он понимает, что его гонят, что он не хочет, чтобы его загнали, и что он предпримет все усилия для того, чтобы избежать встречи с хозяином машины, стоимость которой более трех миллионов рублей.

– Сам он не остановится, – спокойным, словно речь шла о чем-то неинтересном, сказал водитель «шестисотого».

– Ну так останови его, – через минуту, голосом человека, полностью отдавшегося бесцельному наблюдению за природой за окном, произнес сидящий на заднем сиденье мужчина.

– Остановится, – пообещал сидевший рядом с водителем третий, не поворачивая головы и не выпадая интонацией из общего разговора.

На развязке все закончилось.

Выезжавшая на МКАД фура заставила джип притормозить, и водитель «шестисотого», угрожая водителю фуры столкновением, заставил ее остановиться.

Джип оказался в мышеловке.

Поняв это, трое мужчин из джипа тотчас освободили салон и оказались на улице. Их взгляды могли уверить любого в необходимости держаться от них подальше. Особенно от того, кто сидел за рулем «шестисотого».

Но водитель черного седана вышел не один. Вместе с ним выбрался из салона, тесного для него и неудобного, его спутник.

Первым делом они обошли машину и развернулись лицом к капоту, оценивая повреждение. Было на что посмотреть. Решетка радиатора превратилась в хлам, капот чуть примялся, как поддетая ножом крышка консервной банки, бампер развалился на две части и свисал с морды «Мерседеса» казацкими усами.

Все это время они стояли спиной к ожидавшим их приближения пассажирам джипа и спустившегося на нетвердых ногах со ступеней еврофуры «Вольво» дальнобойщика.

– М-да, – сказал водитель и развернулся к тем, благодаря которым стоимость «Мерседеса» возросла не менее чем на десять тысяч долларов.

Второй, пережевывая жвачку, уже шел вперед. Подошли они вместе.

Подумав, водитель фуры поднялся в салон и стал ждать. Двое русских, загнавших троих кавказцев. Это не просто двое русских и трое кавказцев, а двое русских на абсолютно новом побитом «шестисотом» и трое кавказцев на свежем побитом «Геленвагене». Между двумя этими ситуациями пропасть глубиною в Марианскую впадину. Все указывало на то, что если речь и пойдет о вызове комиссаров страховых компаний, то не сейчас. Водитель фуры заблокировал двери. В конце концов, он не имеет к этому никакого отношения, а его отъезд может обострить ситуацию.

– Эй, что хотел? – прикрикнул один из кавказцев, погружая руки в карманы.

– На «эй» зовут коней. Для тебя, черт поганый, я – Александр Иванович.

– Э, э-э! – потемнели кавказцы. – Ты с кем сейчас разговариваешь!

– С тобой я разговариваю, урла черножопая, с тобой. – И молчавший до этой минуты спутник водителя двинулся вперед.

Теория вероятностей занимается изучением событий, наступление которых достоверно не известно. Она позволяет судить о разумности ожидания наступления одних событий по сравнению с другими, хотя приписывание численных значений вероятностям событий часто бывает излишним или невозможным. Согласно Лапласу, внесшему, пожалуй, наибольший вклад в развитие теории вероятностей, она «по существу представляет собой не что иное, как здравый смысл, сведенный к вычислениям». Слово «вероятно», его синонимы и производные от него могут употребляться в различных значениях. Примерами некоторых из них являются следующие утверждения: «Вероятно, завтра у меня будет секс», «Вероятно, Буш слабоумен» и «Если я брошу царский червонец 100 раз, то, вероятно, она выпадет вверх «орлом» от 40 до 60 раз». Математическая теория вероятностей имеет дело с утверждениями, аналогичными последнему.

Их было трое, перед ними были двое. Двое хамили троим. В неправильно разбитом «шестисотом» сидел какой-то невысокого роста русский и выходить боялся. Двое выслуживались. Не грех воспитать и, если тема пройдет, тут же выбить бабки на ремонт джипа. Уже никто никогда не докажет, что они побывали в роготряске на пересечении с Дмитровским шоссе.

– Я выдеру тебя, как собаку, – пообещал названный урлой и по-кавказски резко двинулся на кровника.

Тот спокойно шел ему навстречу.

Водитель фуры в огромное, похожем на трюмо зеркало видел, как приятель русского из «шестисотого», сплюнув сквозь зубы, чуть сменил курс и направился к двоим оставшимся кавказцам.

Он добрался до них, обойдя вмятую дверь джипа, быстрее, чем их друг приблизился к водителю.

Сжавшись, как пружина, один из двоих кавказцев невидимым движением выбросил вверх ногу.

Движение было молниеносным, раздался лишь хлопок штанины.

Русский у самого своего лица перехватил ступню кавказца. Подошва туфли в его руке согнулась, каблук отслоился, раздался хруст кости. А потом мощным ударом ноги ударил по опорной ноге кавказца. Подлетев в воздухе и перевернувшись, тот ударился спиной об асфальт так, что из легких с резким звуком вылетел воздух.

Тот, что бросился на водителя, этого не видел. Он, вообще, ничего не видел и не слышал. Только лицо оскорбившего его русского и его ровное дыхание. Только этот звук раздавался в космосе кавказца – никому не слышный шум работы легких кровника.

Элементарная теория. В очень простых ситуациях интуитивно ясно, каким образом можно приписать вероятности отдельным событиям. Например, если в коробку положить 3 черные и 2 белые фишки для игры в покер и хорошенько потрясти ее, то представляется более вероятным, что, извлеченная из коробки наудачу фишка окажется черной. И действительно, вероятность извлечь черную фишку на раз больше вероятности извлечь белую. Так как это испытание имеет 5 возможных исходов, из которых 3 приходится на долю черных фишек, то доля благоприятных исходов подсказывает, что вероятность извлечь черную фишку составляет 3/5. Ту же самую ситуацию можно сформулировать другим порядком. Шансы вынуть черную фишку равны 3 к 2. То есть выше.

Минуты стояния трех машин хватило, чтобы пробка выросла до километра. В утренней темноте было плохо видно, что происходит под колесами фуры, а «Мерседес» и «Геленваген» загораживали ту часть картины, что можно было рассмотреть в свете фар. Не такое уж редкое явление на МКАД как столкновение переполоха не вызвало. Просто все догадались, что попали. И стали ждать, разговаривая с абонентами по телефону самыми популярными в Москве фразами: «Ты где?» – «Я в пробке».

Логика не работала. Не работала математика. Из «три к двум» в течение восьми секунд ситуация превратилась в «один к двум». Через мгновение после того, как треснула берцовая кость кавказца, тот, что бросился на водителя, вдруг оторвался от земли. Ноги его высоко вскинулись, и он плашмя, как лист фанеры, рухнул на асфальт. Нога водителя «шестисотого» поймала его на противоходе. Отбитые кишки и муть перед глазами – это все, что видел и чувствовал оскорбленный.

Приятель водителя вынул из кармана какой-то предмет и склонился над переживающим болевой шок водителем «Геленвагена».

Третий кавказец, бледный, как полотно, трубил губами, как в горн, и из обрывков фраз можно было составить кое-какие слова. Кажется, он предлагал разобраться по-человечески.

Лезвие тускло мигнуло сначала в полуметре от головы обезноженного кавказца, а в следующее мгновение – за его ухом.

– Стоять!

Сказано было негромко, но выбравшийся из «шестисотого» мужчина невысокого роста относился к той породе людей, чей негромкий голос был слышен издалека, и даже при шуме десятков двигателей, и даже в крике продолжающего стоять третьего кавказца.

Прикрывая ладонью левый лацкан пиджака, он дошел до места схватки.

– Кто старший?

Стоящий молча указал на тяжело дышащего, лежащего на животе приятеля. Свет фар отразился от его кожаной куртки, и на мгновение показалось, что кавказец – Прометей, решивший добавить истории немного огня.

Не убирая ладони от груди, мужчина дошел до сбитого с ног главаря и свободной рукой убрал с его шеи ногу своего телохранителя.

– В десять вечера привезешь на Охотный Ряд сто тысяч долларов. Документы я твои заберу, ладно? Если не привезешь, я тебя через жопу выверну. Ты меня понял?

– Куда... на Охотный Ряд? – прохрипел лежащий, перемалывая на губах пузырящуюся розовую пену.

– Не сомневаясь в том, что ты меня понял, я все-таки спрашиваю тебя: ты понимаешь, что говоря о жопе, я ничуть не преувеличиваю?

– Я понимаю... Но где на Охотном Ряду?

– Вот здесь, – мужчина отнял руку от груди и нетвердый взгляд кавказца нашел на лацкане пиджака флажок с триколором. – Ровно в десять вечера ты принесешь сто тысяч к центральному входу. Тебя встретят.

Поднявшись, мужчина коротко бросил своим:

– Поехали. – И через несколько мгновений уже сидел на своем месте в «шестисотом».

***

Жена генерала Ююкина Вера Игоревна вышла из дома и в сопровождении охранника дошла до черного «Мазерати».

– Спасибо, Владимир, на сегодня ты свободен.

– Вера Игоревна, ваш муж сказал, что вы не должны ездить по городу одна.

Она потемнела лицом. Вот уже третий месяц ей намекают на то, что водительские права получены ею только потому, что муж генерал. И кто намекает?

– Я не намекаю, – еще больше обострил ситуацию охранник. – Вы возите большие суммы денег, вы потенциальная жертва уличного разбоя. И мне не хотелось бы потерять работу только потому, что я ослушался вашего мужа.

Вера смягчилась. Охранник был прав, а она любила рассудительных людей. Объяснив, что крутит руль получше самого генерала Ююкина, она пообещала ничего Ююкину не говорить, более того, еще пообещала увеличить зарплату Владимиру. Охранник тоже смягчился. Эта семейка его достала. За три месяца эта корова разбила три машины. Сначала на Кутузовском в щепы разнесла задницу «Лексусу», потом на Ленинском проспекте согнула фонарный столб. Последняя неприятность произошла на МКАД: Вера Игоревна оставила вишневую «девятку» без дверей с правой стороны. Во всех случаях правоохранительными органами была доказана вина тех, кто имел несчастье ехать рядом с Верой Игоревной. «Лексус» – тот подставлялся. Нашли тормозной путь с заносом. «Девятка» совершала неправильный маневр – это было доказано сразу. Приехавший на МКАД коллектив ДПС из трех машин выслушал довод Веры Игоревны и согласился с ним – действительно, преимущество во время движения было у Веры Игоревны. Потому что у нее была выше скорость. И опять же водитель «девятки» указатель не включил, сообщая Вере Игоревне, которую не видел – вторая ошибка, что перестраивается. Совокупность трех этих вин в суде была доказана, и теперь Вера Игоревна ждала, пока на бывшую квартиру бывшего водителя бывшей девятки найдется покупатель.

За установку столба в неположенном месте никого наказать не удалось, и две недели Вера Игоревна по этому поводу невероятно переживала. По ее мнению, вкопать «кобру» в том месте, где она ее нашла бампером, мог только идиот. Сначала у Веры Игоревны был «Мерседес-СЛК». То, что от него осталось, пришлось продать. Потом она села за руль синего «Ауди». После встречи с «девяткой» седан был загнан в мастерскую, где совершенно бесплатно (как и «мерина», кстати, тоже) в хлам разбитую машину превратили в сияющий лаком автомобиль. Всю левую сторону пришлось срезать и приварить новую. Для этой цели из далекого Бремена была специально привезена точно такая же «Ауди», но битая с правого борта. Задолжавшие за свою свободу мастера со станции разобрали обе машины, кое-что отрезали, кое-что приварили, и через три недели Вера Игоревна, увидев свою машину, объявила о своем желании снова сесть за ее руль. Синий «Ауди» ей снова нравился. Он гармонировал с синей кожаной курткой и сапогами, которые она вчера видела в Третьяковском проезде. Но сказано ей было, что к сапогам лучше подобрать другую модель. Ибо эта, разгоняясь до ста километров в час всего за шесть секунд, начинала почему-то прыгать по дороге, как подбитый заяц. Сказывалась, видимо, неровность сварных швов. «Ауди» было решено продать, выдав за новый автомобиль, приобретенный с сайта Berlinauto. Покупатель нашелся скоро. Какая-то сучка с костлявыми плечами и психоделическим именем Тина, посидев в тачке, сваренной из двух, попробовала снизить цену на том основании, что порван коврик. Вера Игоревна скинула пятьдесят баксов, и сучка согласилась. Сегодня в десять вечера муж этой костлявой должен был приехать, отдать «Фольксваген» и доплатить тридцать тысяч. Покупатель на «Пассат» этой семейки лузеров у Веры Игоревны уже имелся. В общем, день начинался хорошо.

Охранник отвалил, она выехала на Кутузовский, и едва не врезалась в виновный в этом «Киа-Сорентто». Пришлось дать по тормозам, едва не заставив совершить наблюдающего за выездом охранника непроизвольное мочеиспускание.

За день нужно было сделать три вещи. Забрать деньги из двух салонов, посетить Третьяковку. А вчера Вера Игоревна приметила в одном из бутиков потрясное платье. Будет чем утереть рыло анатолиюгеоргиевичевой бабе. Тринадцать тысяч долларов, но было за что.

Забрав из кассы первого салона сорок тысяч долларов, она выехала на МКАД и погнала «Мазерати» на юг.

III Шилов

Говорят, – и я не знаю, правда ли это, – что человек сам является опасностью для себя. Это объясняется тем простым доводом, что все его поступки не находят себе места в ежедневнике создателя. А на мой взгляд человек просто существо глупое и непрактичное. Он пишет стихи, лазит в окна к возлюбленной, а уйдя от нее, идет домой и вычерчивает схему какой-нибудь установки, двигающей горы, находит формулу яда или уверенной рукой, которой только что держался за грудь любимой, вытачивает на станке корпус ядерной бомбы. То есть, едва успев создать предпосылки для создания одной жизни, он тут же размышляет над тем, как убить себя и еще несколько миллионов. Или же, напротив, вообще не делает ничего. Что ставит под вопрос смысл его присутствия на планете и целесообразность трудов его родителей и общества, примененных к нему в раннем его возрасте. Я, например, знаю одного представителя этого подвида класса человеков, и мне стыдно, что мы с ним близки настолько, что понимаем друг друга без слов. Утром этот глупец и лентяй встает рано, ибо ему нужно спешить на работу, и это, казалось бы, должно привлечь к нему волну уважения. Однако стоит только подумать, чем занимается этот человек, – а он ремонтирует асфальтовые дороги, – как лично у меня он тут же вызывает антипатию. Вечером он отправляется домой, чтобы помыться в своей квартирке, переодеться и отправиться на улицы ночной Москвы для бестолкового времяпрепровождения. Либо валяется на диване, чтобы читать книги или смотреть телевизор. Ничего, кроме неудовольствия, этот человек у меня не вызывает, и, хотя знаю я его много лет, и пора бы уже к его не слишком благочестивым поступкам привыкнуть, смысл его жизни лично для меня непонятен.

Этот человек – я. Все двадцать восемь лет моей жизни прямо указывают на то, что уже при рождении на мне был поставлен крест. Мой отец, бесшабашный веселый человек, любил шутить, и последняя его шутка относится к 1980 году – это последний год, когда отец был рядом со мной. Незадолго до Олимпиады мы отправились на юг – тогда, двадцать семь лет назад, применительно к семье токаря и фрезеровщицы, это анекдотом не выглядело, – в Евпаторию. Помнить то, что там происходило, я, понятно, не мог, ибо шел мне седьмой месяц от роду, и ничего, кроме соска, меня не интересовало. Как победителю соцсоревнования отцу выделили путевку, и не воспользоваться ею, только потому что ребенок не совсем готов к переездам, было бы глупо. Второй раз путевки можно было не увидеть, как, впрочем, и не победить в социалистическом соревновании. Это был год, когда вся страна собиралась показать миру, что такое Олимпиада в цитадели мира и счастливой жизни. Для этого, говорят, за 101-й километр выслали десятки тысяч подозрительных лиц, а на границах усилили бдительность. При этом в понятие «граница» входило все, чем заканчивается родина, в том числе и черноморские пляжи.

Я уже не понаслышке знаю, что когда усиливается бдительность, ослабляется процесс соображения. Приоритетными становятся зрение, слух и вкус, и почти отваливаются в сторону, за отсутствием надобности, чувство юмора, ощущение полета и размышления о былом. Вот в таком приблизительно состоянии и находились в то время подчиненные Комитету государственной безопасности сотрудники пограничной службы. По пляжу, рассказывают, по раскаленному песку и гальке, среди тысяч оголенных тел, бродили странные личности в светлых брюках и рубашках. Загорать они – не загорали, купаться – не купались, они только ходили и сквозь черные, словно закопченные для просмотра солнечного затмения очки что-то рассматривали. Эти вечно бодрствующие, напрочь лишенные чувства юмора и меры существа оставляли у кромки воды следы, которые за ненадобностью тотчас смывали волны. Эти существа делали вид, что они незаметны. Страна воспитывалась фильмами о резиденте Жженове, и потому особенного удивления эти фраера не вызывали. Евпатория жила по своим законам, но папу моего – именно моего папу почему-то, а не папу ныне здравствующего Виктора Пискунова, моего нынешнего начальника, – это гуляние странных личностей вдоль морского побережья задевало больше всего. Мы приехали из Кемерова, до ближайшей границы оттуда на собаках несколько недель. Сам факт охраны прибрежных государственных границ Союза ССР был для приезжих, подобных нам, в диковинку, но именно моего папу – именно моего, а ничьего другого, – это подвигло на поступок, не соверши он который, все в моей жизни могло стать по-другому.

Вдоволь наплававшись, он дождался, когда с ним поравняется очередная парочка, после чего вышел из воды. Тяжело дыша и характерно припадая на ногу, как припадает застигнутый врасплох судорогой пловец, находившийся в воде не менее трех часов и чудом добравшийся до берега, он задал им вопрос, который отныне станет проклятием нашей семьи:

– Скажите, это Союз Советских Социалистических Республик?

Мой папа слыл балагуром и человеком с хорошим чувством юмора, хорошо разбирающимся в предмете, но слабо ориентирующимся, как выяснилось, в политической обстановке. Но мы жили слишком далеко от водных рубежей нашей родины, чтобы разбираться в этом хорошо. Поэтому наш отпуск закончился сразу. Как только прозвучал вопрос. В Кемерово, на берегу Томи, этот экспромт вызвал бы взрыв веселья. В Евпатории папу закрыли, ни разу не улыбнувшись. Пока устанавливали личность – паспорта, жены и грудного ребенка при таких обстоятельствах, для подтверждения отсутствия дурного намерения, понятно, было недостаточно, – мама жила со мной на съемной квартире и уже на следующий день у нее пропало молоко. Пока она обивала порог местного учреждения госбезопасности, пока звонила в Сибирь с мольбой побыстрее прислать все характеристики и отчеты о трудовой деятельности отца, минул месяц. Вскоре характеризующие папу материалы пришли. Из них следовало, что мой непьющий отец числился на заводе, на котором проработал десять лет, зачинщиком дебошей, и его фото не сползало с доски позора. План он не выполнял, а то, что его направили на отдых вместе с семьей как победителя соцсоревнования, так это в связи с его сговором с учетчицей, которая уже уволена. В общем, как это было принято в те незапамятные времена, а сейчас так это вообще принцип существования всех и вся, перебздив выглядел полезнее недобздива. Чекисты пообещали маме выпустить ее мужа через три дня, но в тот же день, когда она узнала об этом, мой отец, защищая в камере свою честь, был убит.

Я знаю точно – прирезал его не КГБ. Но уверен, что папа погиб благодаря именно ему. А поэтому теперь, когда вижу проезжающие мимо меня, раскидывающего асфальт, машины с надписями «ФСБ», «Прокуратура» и «Милиция», во мне начинает волноваться что-то очень тяжелое и мрачное.

Пользуясь тем, что еще никто не приехал, я вынимаю из кармана сигареты, закуриваю и укладываюсь на топчан. Восемь, десять или двенадцать последующих часов – все зависит от того, какой план привезет Виктор Сергеевич Пискунов, наш босс, – я буду находиться на этой дороге и сквозь окна проезжающих мимо машин разглядывать жизнь, которая могла бы быть моей. Ирония ее, жизни, заключается в том, что боссом является именно Пискунов. Этот сорокавосьмилетний бригадир, еще недавно бывший начальником крупного строительного предприятия, наш семейный крест, нести который мне, по-видимому, до конца дней своих. Как и я, Пискунов переехал в Москву из Кемерова, правда, сделал он это на двадцать лет раньше меня. Что же касается креста, то надо же было так совпасть, что это именно он, Виктор Сергеевич, будучи мастером на том самом заводе и, по совместительству, отцовым другом, выступил инициатором увольнения папы с завода после памятного евпаторийского выхода из моря. Вожак комсомольской стаи, он потом приходил к матери, по большей части пьяный, плакал, убеждал, что на него надавили, а на следующий же день на заводе выступал с новыми инициативами. Давили его, наверное, и днем, и ночью. Переехав в Москву и оказавшись в ДЭК, я поначалу не придал внимания тому факту, кто у меня за босса. Слова матери о том, что «живет такой парень», произнесенные ею на смертном одре, я помню хорошо, но я и на йоту заподозрить не мог, что человек, виновный в идеологическом растерзании отца, и есть тот самый Пискунов, который прокладывает в столице нашей родины дороги.

Когда я удостоверился, то хотел прибить его кирпичом, а потом передумал. Не хватало еще, чтобы род Шиловых и вовсе прекратил существование. В первые дни нахождения под началом этого человека меня выкручивало и гнуло. В общении с Пискуновым в условиях незнания им моего прошлого было извращение настолько очевидное, что не заметить и не начать анализировать мое подчеркнуто уважительное отношение с его стороны было просто идиотизмом. Но вскоре я утратил ценнейший дар жизни – чувство мести, и жить сразу стало легче. Я ни на мгновение не сомневался, что придет час, когда я смогу задать ему вопрос, крутящийся в моей голове: «Помнишь Антона Шилова?» Но я не торопил время, потому что уже в этом своем возрасте, когда другие мечутся в поисках себя, был мудр. Я так думаю, что – мудр, во всяком случае. У меня нет никакой цели в жизни, значит, я ее нашел. Разве не мудро?

А мимо проезжают машины с благополучными согражданами, и мне кажется, что своей цели сограждане еще не достигли. Чувствуют они себя куда лучше, чем я, но об этом мне размышлять почему-то не хочется. Ведь в отличие от тех, кто едет в «Бентли» или в «Мерседесе», я провожу здесь половину своей жизни. Половину. Ту часть ее, что связана со светлым временем суток. Когда человек наиболее активен, расположен к вдохновенному творчеству. Они проедут мимо меня, постаравшись поскорее позабыть и эту дорогу, и меня, нечистого, чтобы окунуться в иной мир. Я же останусь здесь. И так будет всегда. Моя жизнь, точнее, половина ее, проходит на участке Московской кольцевой автомобильной дороги. Кольцевой. Это значит, если я что и изменю в своей жизни, то только перемещусь по окружности на другой участок точно такой же, пахнущей мазутом и горячим асфальтом жизни. Дорога в виде кольца для подобных мне не имеет развязок. Все движение происходит по окружности, и нет выхода.

Я много думал о том, понимает ли Пискунов, кто я. И долго терзался сомнениями. Ситуация разрешилась сама собой. Я даже рассмеялся, вспоминая свои ночные терзания. Во время небольшой пирушки в честь сорокапятилетия Виктора Сергеевича я порасспрашивал его за жизнь, за прошлое, и он, не таясь и не тревожась, рассказал, что раньше работал и жил в Кемерове, что комсомолил на заводе. И после третьей бутылки переключился на комсомол целиком и полностью, скучая по тому времени и, как видно, страдая от невозможности его вернуть. Он не знает, кто я.

Я лежу в вагончике, ожидая Романа Голева. Этот странствующий философ и пахнущий жареной рыбой аристократ, так же как и я, запущен по кольцу. Иногда мне кажется, что здесь ему самое место, в другой раз я начинаю догадываться, что где-то далеко за пределами этого замкнутого круга без него чахнет институт философии. Не понимаю, как в голове этого водителя дорожного пылесоса могут появляться несвойственные дорожному рабочему мысли.

Глубоко затянувшись, пускаю струю дыма в потолок и наблюдаю за тем, как она расползается по потолку. Запах, которым пропитан вагончик, не в состоянии перебить даже дым нескольких сигарет. Тут царит смесь несовместимых друг с другом ароматов. Преобладающим является запах мазута. Особый изыск ему придает запашок плесени и прокисшей тушенки. Общая вонь так тяжела и назойлива, что порой мне чудится, что тусклая лампочка под потолком вагончика освещает ее формы. Идеальное место для размышлений о былом и вечном.

Чуть потрескивая, горят дрова в печурке-буржуйке. Я все забываю спросить Пискунова, где он ее взял. Обычная ветродуйка со спиралью обошлась бы куда дешевле. Да и лучше бы грела, если судить не о цене, а о качестве. Но у «буржуйки» есть одно бесспорное преимущество. Она незаменима, когда я размышляю о прошлом. Я смотрю на эту цилиндрической формы, ужасно тяжелую печурку, и мне кажется, что она помнит лица бойцов ударного женского батальона, охранявших Зимний, и номера всех винтовок Мосина, стоявших рядом с нею. Ветродуйка, она легкомысленна. Рядом с ней хорошо мечтать о горячем песке западного побережья Португалии, где я никогда не был и вряд ли побываю. Но стоит только выйти из вагончика, как вопрос о том зачем существует этот обогреватель, теряет смысл. Печь прокаливает до костей, и в этом ее достоинство.

Дверь распахнулась, и, по-человечески расчетливо дорожа внутренним теплом, в вагончик вваливается Голев. Это единственный в бригаде человек, который не разговаривает варваризмами. Поздоровавшись, он начинает медленно раздеваться, храня натужное молчание. Это свидетельствует о том, что Роман принес предмет разговора и теперь не желает распыляться, разговаривая на ходу. Этому человеку нужна опора. Он, как борец сумо, не начнет дело, пока не убедится, что все его конечности намертво прижаты к полу. Когда на нем появляется старый, но чистый комбинезон и когда оба сапога на меху заползают на ноги – он надевает их так медленно, словно не натягивает их, а предоставляет им возможность заглотить ноги, – Роман закуривает и ложится параллельно мне на лежаке у другой стены.

– Существование любого, пусть даже самого разрушительного оружия, сходит на нет, когда человек сталкивается лицом к лицу с бушующей стихией, – говорит он.

Мне не хочется с этим спорить, ибо сказанное не противоречит моему представлению о природе бытия.

– Неразумное использование природных ресурсов, загрязнение окружающей среды, все это рано или поздно вернется к человеку бумерангом, и не факт, что люди смогут пережить этот удар, ответный удар природы.

– Это что, урок природоведения?

Голев рисует дымящейся сигаретой круг и артистично подносит ее к губам.

– Экологи давно уже забили тревогу, и это хорошо, что хоть сейчас стали прислушиваться к их советам. Уже давно ведутся разговоры о том, что на планете развивается кислородный кризис, вследствие которого человечество может погибнуть не от глобального потепления.

– Немного странно слышать это от человека, который наполняет вагончик табачным дымом.

Голева просто так не пробьешь. У него свой сценарий. Начинает он всегда издалека, чувствуется в нем пропавший учитель русского языка. Завязка и кульминация события в его разговоре никогда не происходит без пролога соответствующей тематики. И часто случается так, что в повествовании Голева вполне безобидное вступление является предтечей сенсационной новости. Однако наоборот случается все-таки чаще.

В вагончик заходит третий член команды – Гера Мокин. Ему тридцать три года, однако в этом пиковом для мужчине возрасте он по-прежнему туповат и бесшабашен, как в шестнадцать.

– Причиной нашей гибели могут стать лишь всего-навсего какие-нибудь обыкновенные сине-зеленые водоросли, – говорит Голев и с осуждением во взгляде наблюдает за тем, как Гера сбрасывает зимние ботинки и придвигает их к печке. Голев – человек строгого порядка. Ему известен факт порчи обуви от близкого присутствия источника тепла, и он не может скрыть раздражения от незнания этого факта другими людьми. Голев убежден, что обществу гарантирован успех только в том случае, когда каждый его член возьмет за труд вооружиться хотя бы простыми истинами. Мокин постоянно вступает в противоречия с убеждением Голева, и это укрепляет в последнем уверенность в том, что общество обречено.

– Мы находимся в двух километрах от МКАД, правее Ленинградского проспекта. На твоем месте я бы не боялся угроз водорослей, – говорю я, чтобы отвлечь Романа от констатации очередного неприятного доказательства, обреченность общества людей.

– Ремарка глупца, – бросает Голев, указывая в меня окурком. – Водоросли — это низшие споровые растения, содержащие в своих клетках хлорофилл и живущие преимущественно в воде. Водоросли, даже простейшие из них сине-зеленые, являются первыми организмами, у которых в процессе эволюции появилась способность осуществлять фотосинтез. Из этого следует, что именно эти водоросли и создали нам нашу нынешнюю атмосферу. Отметим также, что комфортная для них концентрация кислорода в атмосфере составляет двадцать процентов. При увеличении концентрации кислорода, водоросли перестают осуществлять процесс фотосинтеза, а при ее уменьшении они используют данный им метод биологической защиты — выделяют специфические органические молекулы, действующие подобно биологической радиации, разрушая иммунную систему всего живого. То есть они действуют по принципу «всех убьем, а сами живы останемся». Недооценка опасности водорослей – признак необразованности взрослого человека.

Чтобы не выглядеть сраженным этой теорией, я дотягиваюсь до видавшего виды аппарата, который для нас и магнитофон, и радиоприемник одновременно, и нажимаю кнопку.

– ...в семнадцать часов передача Крыси Канташевской с участием генерала Ююкина, специалиста «Автодора» Грызлова и одного из тех, кого именуют «таксистами» – людьми, провоцирующими на МКАД дэтэпэ с целью вымогательства. Тема передачи: «Криминальная МКАД». Не пропустите сегодня в семнадцать часов на Третьем канале и в прямом эфире радиостанции «Маяк»...

Найдя легкую оркестровую музыку, я снова откидываюсь на спину и говорю:

– Я, к примеру, не вижу никакой связи между предстоящим выездом и сине-зелеными водорослями.

– Сине-зеленые водоросли присутствуют в водопроводных системах всех городов. Они обнаружены даже в стерильных вакцинах от СПИДа. Получается, что никакие известные системы фильтров не могут от них защитить. Помимо жидкой среды, сине-зеленые водоросли содержатся и в твердых телах. В мясе, например.

– Фигасе, – говорит Гера, натягивая рабочую обувь. – С чего это мясо твердое? Оно не всегда твердое. Я понимаю, когда из морозильника, но если на столе постоит – какое же оно твердое? Оно мягкое.

– Мясо стоять не может, – тихо, но уверенно замечает Голев. При всей его образованности и мудрости странствующего философа есть у него одно слабое место. Он вступает в спор немедленно, едва возникнет к тому повод. – Мясо может лежать. Однако даже несмотря на это, мясо – предмет твердый.

– Ну, это уже просто смешно, – без иронии заступается за свой разум Гера. – Ты еще скажи, что ртуть железная.

Голев делает длинную, как смерть висельника, затяжку и смотрит на меня долгим взглядом.

– Сине-зеленые водоросли жили, когда динозавры гуляли по суше, – невозмутимо продолжает он. – Они были и тогда, когда все динозавры передохли. И если человечество не будет предпринимать серьезных действий для нормализации обстановки, то водоросли проведут тотальную зачистку на поверхности Земли и докажут людям, что мы лишь ошибочно считаем себя хозяевами планеты.

– К чему, хотелось бы знать, ты говоришь все это, Рома, – вздыхаю я, чувствуя приближение бригадира.

– К тому, что человеческий мозг устроен таким образом, что просто не в состоянии осознать надвигающуюся беду. Мы рядом с трагедией, но продолжаем вести себя так, словно участвуем в массовке клоунов.

Для справки, чтобы стало сразу понятно, с кем имеем дело. Мама Романа Голева тридцать лет проработала бухгалтером в банке. Ее заработка хватило бы на то, чтобы обеспечить машинами и квартирами не только Рому, но и меня с Мокиным. С малых лет дорожный рабочий Голев слышал вокруг себя термины, которые нормальному человеческому уху противны и непонятны. Если ему верить на слово, то летние каникулы он, домосед, проводил дома, и куда большее удовольствие, чем от футбола, он получал от того, что помогал маме составлять отчеты и приводить в ажур бухгалтерию банка. Уже лет в шесть, наверное, он знал все о кредитах, в десять неплохо разбирался в револьверных кредитах, а в двадцать мог без труда стать главбухом, даже не заканчивая вуза. Я, конечно, утрирую, но познания Голева в банковских документах глубоки и бесспорны. Что он не раз доказывал нашему боссу Пискунову, выводя его на чистую воду и помогая стряпать липу, когда тот соглашался делиться. Казалось бы, дорога в будущее финансисту Голеву была открыта с малых лет. Но его противоречивая сыновья натура, которую я назвал бы не противоречивой, а мерзопакостно-въедливой, начала революционировать. Он запротестовал, как это принято в семьях со сверхдостатком. Им было заявлено, что все великие люди начинали с земли, на вопрос, считает ли он себя действительно великим или это просто вода в заднице кипит, им был дан родителям ответ, что пока не великий, но скоро им станет, в результате чего он был предан анафеме и послан на все четыре стороны, проще говоря – в задницу.

Так он оказался в бригаде, которую вскоре пополнил я.

– Ну, беда-то вот она, уже надвинулась, – без иронии говорю я, глядя на запертую Мокиным дверь. Вагончик качается, что происходит всякий раз, когда на приваренную к нему лесенку ступает Пискунов. Каждое утро, что бы ни было, зима ли на улице, лето ли, Виктор Сергеевич всегда прибывает на работу в отвратительном расположении духа. Голев уверяет, что у дорожного босса не все в порядке со щитовидкой. Я подозреваю, что проблема Пискунова расположена чуть выше. На расстоянии двух челюстей от щитовидки.

Это был, конечно, Пискунов. Оказавшись в вагончике, он стряхнул с шапки снег – сделать это он мог, впрочем, и на крыльце, а не здесь, брызгая в лица мгновенно превращающимися в капли снежинками, – обил у порога ботинки – еще один пример того, что дома человек так никогда не поступит, а в любом другом месте – пожалуйста – и сел к печке.

Ни – здравствуйте, ни – как настроение, друзья. Такое впечатление, что сегодня он решил побить собственный рекорд неприветливости.

– Что, Пискунов, совсем плохо?

Голев знает, как раздражают босса напоминания о его невозможности нормально общаться с людьми. И он всякий раз старается подцепить Пискунова, чтобы доставить себе удовольствие. Но сейчас, вместо того чтобы орать и вспоминать грехи каждого, Виктор Сергеевич почему-то понурил голову. На этот раз Голев, кажется, угадал: совсем плохо.

– Проклятая МКАД, – прохрипел он, и зрачки его, узкие и хищные, как острия булавок, уставились в жерло печки времен гражданской войны. – Чтоб она сдохла!..

Антропоморфизмы в речи Пискунова встречаются довольно часто. Истина длинной не бывает, утверждает Искандер, и, словно догадываясь об этом, Пискунов для всех случаев жизни имеет фразу, блестящую в своей логической завершенности и краткости. Употребляет Пискунов ее очень часто, но понятнее от этого она, однако, не становится. «Мои мозга мне подсказывают, что...»

Мои мозга! Это яркое выражение. Конечно, все понимают, о чем речь. Да, понимают. Все в Москве, кроме меня и Голева. У нас даже завязался однажды лингвистический спор по этому поводу. Голев главную причину противоречия между заявленным и реально существующим видит в том, что у него есть мозг, у меня есть мозг, мозг есть даже у Мокина. Последнее для Голева сомнительно, но все-таки отрицать отсутствие мозга у Геры он не берется, ибо тот сигареты прикуривает не с фильтра, и банку с тушенкой вскрывает, а не ест с жестянкой. Таким образом, у каждого есть по мозгу. А вот у Пискунова, если сделать поверхностный анализ конструкции постоянно произносимой им фразы, их как минимум два. В этом Голев и видит главное противоречие.

Моя же позиция крепится на том утверждении, что мозг (пусть даже – мозга, – здесь я, в отличие от Голева, готов на компромисс) не может что-то подсказывать. Мозг – орган, безапелляционно управляющий каждым поступком человека. Таким образом, мозг – единственный руководитель сознания человеческой единицы. А подсказчик – это субъект, не имеющий биологической зависимости от объекта, и потому оценивающий действия последнего со стороны. Это что-то вроде международного наблюдателя во время заварухи в Боснии. В конфликт по существу он не вмешивается, но в критический момент готов помочь той или другой стороне избежать кровопролития. Таким образом, если Пискунов уверяет, что его мозга ему что-то подсказывают, то он пытается убедить всех, что мозг с ним хотя и в приятельских отношениях, но в дела его особенно не встревает.

– Мы, кстати, только что разговаривали о МКАД, – говорит Пискунову Голев, и эти слова не вызывают сенсации, поскольку произнесены они были в вагончике ДЭКа, в котором переодеваются ответственные за участок МКАД работники. Другое дело, что я не могу припомнить этого разговора. О Московской кольцевой мы вроде бы еще не беседовали. – Вы слышали о сине-зеленых водорослях?

Издевательства и Голева над Пискуновым регулярны, и главная примета регулярности – периодически меняемое обращение с «вы» на «ты» и наоборот. За день он делает это раз двадцать.

О сине-зеленых водорослях Пискунов, по всей видимости, не слышал.

– Сука, убил бы гадов...

– Водоросли? – оживает Голев.

– Какие водоросли? Ты чего привязался с этими водорослями?! При чем тут водоросли? – Глаза Пискунова готовы выпрыгнуть из орбит.

Попробую угадать... По-моему, его выставила за дверь жена. Пискунов боится двух человек: начальника ДЭКа Лесового и своей жены Тины. При этом если бы ему предложили выбрать между неприязненными отношениями с первым и второй, он предпочел бы первого.

– А кого бы ты убил, шеф? – спрашивает Мокин, и интерес его неподделен. Он на самом деле иногда не понимает иносказательности иных выражений.

Следующие двадцать минут мы, затаив дыхание, слушаем кошмарную историю. Историю о том, что случается с человеком, когда его мозга отказываются вмешиваться в ход событий.

Три часа назад...

Пискунов повлажнел взглядом и с усилием заставил себя вернуться к воспоминаниям о том страшном часе.

Витя и без того не большой мастак излагать последовательность событий, а непрекращающийся тремор и вовсе выбил из него способность соображать. Через двадцать минут его рассказа и нашего допроса я вывел для себя следующее:

Три часа назад он на своем черном «Фольксвагене» ехал по внешней стороне МКАД в крайнем левом ряду в районе Химок. Сзади на большой скорости к нему приблизился автомобиль, что-то очень похожее на спортивный «Ниссан». Этот гонщик врубил дальний свет, требуя дороги. И Витя, конечно, счел нужным это требование выполнить. То есть поступил таким образом, коим симпатичному им человеку мозга никогда поступить не посоветуют: он принял вправо, пропустил гонщика, а потом с чувством выполненного гражданского долга вернулся в свой крайний левый ряд. И тут же почувствовал удар, который едва не заставил его выплюнуть кишки. Ничего не соображая, Витя погнал тачку дальше. Где-то через полкилометра его снова догнали. На этот раз это был «мерин-Геленваген» серебристого цвета, в котором сидели три казбека, и Пискунову как-то сразу показалось, что они размахивают саблями. В конце концов, Пискунов понял, что ему нужно остановиться. Мозга в этот момент явно прикалывались над Пискуновым. В общем, он подчинился требованию казбеков об остановке, как если бы это были не казбеки, а начальник ГИБДД Москвы с председателем Общественной палаты Кучереной. Соскочив с пятисот коней, казбеки подняли крик о том, что нехорошо честных людей бить и уезжать, словно бы и не бил. Что они не виноваты, что родились казбеками, что в стране конституционный строй и что все равны перед законом и совестью. Пискунов ничего не понимал, а потому держался мужественно. Он жаждал объяснений и получил их. Вина Пискунова как владельца «Фольксвагена» состояла в том, что он совершает резкие внезапные маневры и только благодаря их, казбековым, «водительским мастерствам» (цитата Пискунова) им, казбекам, удалось избежать автокатастрофы. Все обошлось только полным уничтожением джипа и тяжким состоянием здоровья их друга. Пискунов старался успокоить возбужденных граждан, уверял, что лозунг на футбольных полях мира «No racism!» полностью поддерживает, призывал их во всем разобраться и отрицал свою вину. И тогда ему было указано на чудовищную вмятину на двери «Мерина» и отдающего богу душу кавказца, лежащего на заднем сиденье. Находясь в шоке и продолжая отрицать свою вину, Пискунов предложил осмотреть свою машину на предмет наличия соответствующих следов. Убежденность его базировалась на том мнении, что если есть след на «Геленвагене», то должен быть след и на «Фольксвагене». Мозга у него уже не работали. И какое же потрясение испытал мой босс Виктор Сергеевич, когда увидел, что правое крыло его «Фольксвагена» куда-то улетело, а на двери такое повреждение, словно ее лизнул дракон! После этого мозга подсказали Пискунову, что он не прав, вручили ему белые одежды и растворились. Казбекам даже не нужно было объяснять, почему на их серебристой, цвета слезы девственницы машине остались жирные черные полосы. В общем, Вите сказали, что бог с ним, с приятелем, за то обиды на него никто не держит, все равно через час-другой богу душу отдаст, но вот за машину нужно платить. Впрочем, если Витя не хочет платить, тогда придется ставить дело на законные рельсы... Он подчинился требованию казбеков отъехать в место расширения МКАД, более безопасное с точки зрения стоянки и поиска объективности. На пассажирское сиденье к нему сел человек, представленный охранником владельца «Мерседеса». Отъехали они на прилегающую территорию по боковому ответвлению от МКАД и припарковались возле какого-то забора (примерно в километре от Бутакова). Проще говоря, Пискунов не доехал до вагончика три километра. Место было безлюдным (кто бы сомневался), Пискунов даже заметил, что видел катящееся по сугробам перекати-поле. Мозга все не возвращались. Пользуясь этим, один из казбеков спросил номер телефона страховщика Пискунова и позвонил ему. На вопрос Голева, видел ли своими глазами Пискунов, соответствовали ли нажимаемые казбеком кнопки произносимым им цифрам, Витя ответил, что ему было не до этих частностей. И состоялся странный разговор со страховщиком, который по телефону определил, что случай страховым не является, а посему даже если они вернутся на то место, с которого уехали, дело, мол, пустое. Не обладая достаточными юридическими знаниями (кого Пискунов хотел в этом вагоне удивить этим признанием?), виновнику ДТП (Вите) этого оказалось достаточным, чтобы ощутить себя прижатым спиной к стене. Вспомнив о том, о чем вспомнить нужно было четвертью часом ранее, он призвал казбеков вызвать ГАИ и начать официальные разбирательства. То есть решать вопрос в судебном порядке. Прибегнул он и к крепчайшему аргументу – тестю, замещающему генеральскую должность в ГУВД столицы. Противная сторона, ссылаясь на недостаток времени, пообещала превратить жизнь начальника участка ДЭКа в ад. Убийство по неосторожности и причинение материального ущерба – не это ли список того, за что находящиеся в длительном заключении зэки готовы заплатить сто тысяч долларов, не раздумывая, даже после отсидки половины срока? Это был самый веский довод. Этого оказалось достаточным. В ад Пискунов не хотел. Чтобы не затягивать алгоритм повествования, остается только сказать, что мой босс передал потерпевшим казбекам тридцать тысяч долларов США. То есть лишился суммы, которая его жена Тина планировала добавить к вырученной с продажи «Фольксвагена» для приобретения новенького «Ауди» в рамках акции «Берлинавто».

После этих слов в вагончике стало тихо. До этой минуты никто из нас не видел резона желать смерти МКАД и склоняться к убийству каких-то сук.

Что же было дальше?

Через час после мигания фарами на МКАД Пискунов затосковал на дороге, с битым, но пока по-прежнему его – «Фольксвагеном», без тридцати тысяч долларов.

– Она убьет меня…

А вот это резонерством уже не звучало. Любой, кто знал Тину Пискунову, мог дать уверенный ответ: убьет. Пискунов боялся жены, как боялись ее мы, не имеющие доступа к ее прелестям.

– Можно задать вам вопрос, Виктор Сергеевич? Что вы предприняли сразу после того, как отгрузили гражданам ближнего зарубежья тридцать тонн «зелени»?

В голосе Голева я уловил нотку сарказма. Я познакомился с ним, – когда я это говорю, мне мало кто верит, – в библиотеке. Придя в Российскую государственную библиотеку, что на Воздвиженке, я взял «Логику Бавмейстера» и уже собрался было погрузиться в мир, отличный от того, в котором нахожусь, но тут появился он. Под мышкой невысокий, с лысиной на голове молодой человек держал, как потом выяснилось, «Начальныя основания логики» для благородных воспитанников Университетского пансиона. Лет я ему присвоил столько, на сколько он выглядел – тридцать пять. Впоследствии мне пришлось признать свою ошибку, скинув семь. Усевшись за стол и вынув из кармана брюк очки, он посмотрел на меня раз. Другой, третий и, наконец, не выдержал. Скрестив по-монашечьи покрытые веснушками пальцы и изобразив что-то похожее на домик, он выглянул из-за угла этого домика и интимно полюбопытствовал:

– Вы всерьез логикой интересуетесь?

Я признался, что интересоваться стал ею вот только вчера, когда меня выставили из компании по производству спиртных напитков, ответив на мой вопрос «почему» – «потому».

– И у вас есть, конечно, читательский билет? – продолжал трясти меня настырный малый. – Тогда скажите, человек, изучающий логику, зачем в правилах записи в эту библиотеку отдельная регистрация для лиц с высшим образованием и лиц без образования, если доступ для всех одинаков?

– Видите ли, я только начал изучать логику.

С тех пор прошло шесть лет. Голев вовлек меня в дорожное строительство, и я ему благодарен за это, потому что зарплата для меня, человека без высшего образования, несравненно выше, чем где-либо, и, потом, у меня за собеседника Голев.

С той минуты, как я начал признаваться в отсутствии образования, многие, услышав это признание, приходят в уныние, и еще ни один не пришел в восторг. Между тем три раза в неделю я посещаю РГБ, в моей квартире нет стеллажей, поэтому книги хранятся на полу, уложенные по примеру кирпичей на поддоне, и еще я посещаю литературный кружок на Климашкина. Не сказать, что мой внутренний мир пресытился этими посещениями, ибо в подвале дома на Климашкина собираются в основном непризнанные поэты, желающие стать диссидентами, да печатающиеся в журналах эссеисты-миниатюристы. Последние являются для похмелья и поиска причины, по которой бы их отторгли власти и они могли бы спокойно уехать в ту же Францию, вторые – для займа денег. Тем не менее они были известные (в литкафе) люди, закончившие в свое время литвузы. И это противоречие: присутствие меня с ними на равных и отсутствие диплома при наличии такового у них, некоторое время смущало меня и тревожило. До того дня, как Голев привел меня в ДЭК. Там я узнал, что высшее образование есть у Мокина и Пискунова, и успокоился. Оно им никак не помогает.

***

Итак, Голев не без ехидцы спросил:

– Что вы предприняли сразу после того как?..

Сразу после того, как он остался на дороге без денег...

Взгляд Пискунова потускнел, он стал путаться в показаниях еще сильнее, и чтобы не оказаться сбитым с толку (я не понимаю, почему мне не хотелось быть сбитым с толку и почему я так проникся трагедией, – именно благодаря Пискунову к моему отцу прилипло прозвище «Советский Союз»), я разобрал дебри объяснений и вывел для себя:

Оставшись на дороге без денег, Витя ощутил страх перед женой.

И вот он здесь, поскольку все те, кто был ему знаком, кроме нас, были лучшими друзьями его жены Тины, а при таких обстоятельствах обращаться к ним за помощью было все равно что идти с повинной к ней. Что делать, он не знает, ему известно лишь, что в девять часов он должен приехать домой на синей красавице «Ауди», которую Тина присмотрела у какой-то столичной вертлявой суки. Сам он продавщицу тачки ни разу не видел, не видел и машины, а потому мнение об обеих основывает лишь на впечатлениях Тины.

– Я не понял, Пискунов, ты приехал, чтоб подзанять у нас тридцать тысяч гринов? – то ли удивился, то ли машинально спросил Голев. Зная верный ответ, он развернулся ко мне и, тараща глаза, осведомился: – Шилов, вы взяли с собой десять тысяч долларов или опять приперлись только лишь с пятью?

– Оставь свои шуточки для других дураков, – огрызнулся Пискунов.

– Для других дураков у меня другие шуточки.

– Ты меня считаешь дураком?

– Я бы вас считал гением, но вы совершаете поступки, возможность совершения которых в голову гениев даже не приходит. Зачем вы нам все это рассказали?

Этим вопросом Голев погнал новую волну неприятных воспоминаний, и Пискунов поморщился. Более всего его сейчас привлекал огонь. В безвыходные мгновения жизни люди, подобные Пискунову, любят смотреть на огонь или на надвигающуюся воду. Это утешает их тем, что все проходит, пройдет и это.

– Если я в десять вечера не подгоню к дому «Ауди»...

– Наверное, что-то должно случиться, если ты не подгонишь?

– Она подаст на развод, мы ругаемся пятый месяц... А там и до прокуратуры недалеко.

– Фигасе… – сказал Мокин.

– Очень в духе родственников генерала ГУВД, – заметил Голев, откровенно намекая на то, что если бы не Тина, племянница одного чинаря из московской милиции, дело о «десяти сантиметрах МКАД» приобрело бы еще одного фигуранта.

– Всего лучше было бы тебе прямо сейчас на Марс...

Но это мое явно гиперболическое предложение было встречено шквалом критики, причем Пискунов в этом не остался одинок. Его поддержал Мокин. Эти двое одновременно издали клекот, приведя который в порядок, я разобрал:

– А что же будет с Пискуновым?

Все движимое и недвижимое имущество Виктора Сергеевича числилось на Тине Пискуновой. Сейчас вопрос стоял не о тридцати тысячах долларов. Долларов, их у Вити было раз двадцать по тридцать тысяч. Он, в отличие от меня, свою дорогу выбрал правильно и с курса не сбивался. И позицию мою, основанную на том, что дабы слова не расходились с делом, нужно молчать и ничего не делать, считал приспособленческой. Ну, на войне-то с приспособленческими идеями он едва и не погорел. Случилось это в памятный 1999-й, когда вес его увеличился, а по Москве стала ходить, обрастая все новыми и новыми подробностями, легенда о краже чиновниками по десять сантиметров у каждой полосы МКАД.