Кольцо Саладина

Презентация

Крымская сага окончена, крымскую сагу читать здесь: "Эликсир жизни" https://author.today/work/418848 "Между Лиссом и Зурбаганом":

1 https://author.today/work/435445 2 https://author.today/work/476880 3 https://author.today/work/503975

Вместо пролога и чтобы не читать "Эликсир" и "Зурбаган".

Летом 1990 года парень и девушка встречаются на Южном Побережье Крыма. Всё типично. Влюбляются, ссорятся, теряются, находятся, мирятся и - как положено - возвращаются каждый в свою жизнь. Очень обычная история.

Но что-то странное в их судьбах остаётся открытым. Какие-то в нём остались тревожащие ноты. В целом мелкие, ерунда, не стоит обращать внимания. Тем более, когда такая любовь. Нет, не такая - вот такая - Любовь. И даже и это не такая, а вот такая - ЛЮБОВЬ!!! А раз так, то всё остальное неважно. А совпадения – да фиг с ними, мало ли их в жизни бывает.

Но и в продолжении истории - большом романе "Между Лиссом и Зурбаганом" - на первый взгляд опять описывается просто жизнь. Обычная, ещё советская, она течёт своим чередом - только странностей становится всё больше.

- Странности с похожестями на кого-то. - Странности с совпадениями. - Странности с синхронизациями. - Странности с воспоминаниями. - С перекрещивающимися снами. Города, имена, адреса, здания, синие платья, даже простые дешёвые колечки из обычных бытовых подробностей вдруг приобретают глобальность важных символов, набирают силу предначертаний...

И уже невозможно отмахнуться от этих знаков, они уже становятся почти угрожающими, героям приходится всерьёз разбираться в них, захватывая в это разбирательство всё больше людей и то и дело забывая про свою привычную жизнь... Найдут ли они то, что захватывает их воображение? И можно ли это найти? И что это - если оно есть? И в Москве ли оно? И на Земле ли?

Жанр смешанный. Это крупный проект, в котором всего понемногу - и любовных историй, и мистики, и приключений, и остросюжетности, и расследований, и эротики, и бытовых и социальных подробностей.

Больше всего это длинное повествование подойдёт к понятию: роман-сериал, который сейчас набирает внимание, как жанр.

Мне всегда хотелось написать произведение, в котором мистики столько же, сколько в обычной жизни, чтобы показать, что самая обычная жизнь обычна только на первый взгляд. Что не надо никаких сказок - все сказки и так валяются у нас под ногами, мы просто их не видим. И тут вдруг предоставляется случай. Так что можно этот роман считать во всех отношениях экспериментальным.

Для кого пишется. Для тех, кто любит помимо сюжета, ещё и вглядывание в детали, кому интересны подробности - быта, отношений, логических выкладок, анализа, подробностей эпохи... ответов на вопрос "как жить на этом свете"... И самое главное - для тех, кто любит бесконечные продолжения, потому что жалко расставаться с героями ))

И, конечно же, для поклонников хорошего литературного языка. Хороший литературный профессиональный язык здесь гарантирован. Ну и для тех кто любит Москву. Кто помнит ту Москву, с трудом выживающую, но стоящую незыблемо на изломе двух эпох.

Итак, начинается Московская сага. В Москве ещё далеко не весна. Ещё середина февраля. Но ионы весны уже будоражат душу...

Часть первая "На хрупких переправах и мостах". Глава 1.

И встретиться со вздохом на устах На хрупких переправах и мостах, На узких перекрёстках мирозданья, В. Высоцкий

Из ненаписанного письма пани.

Милая Милка. Я, наверное, никогда тебе этого не скажу. А может, и себе не скажу. Но кто-то помимо воли говорит эти слова внутри меня, и от них замирает сердце. Ты всё время говоришь, что я изменилась. Так и есть - я вернулась другой. Да, кто-то, похожий на меня, ходит в моей шапочке по московским улицам, кутаясь в шарф от февральского ветра. Преодолевает метели, спускается в метро, плывёт по эскалатору, машинально считая матовые светящиеся шары ламп. Кто-то, очень похожий на меня. А я сама так и остались в том городе, где не мёрзнет море, где снега нет…

Из ненаписанного письма князя.

Моя пани! Уже совсем скоро я буду рядом. Кипарисы редеют перед моими глазами – впереди перевал. Мои верные друзья мчат меня в аэропорт на своём железном коне, и совсем скоро я обниму их на прощанье. И море останется позади. И пусть будет так, как ты хочешь. Я лечу к тебе. Не знаю, чем меня встретит Москва - суровой зимой или близкой весной. Неважно. Главное, что я тебя найду. Может быть, прямо в первый день. Может, во второй или в третий. Но по-другому невозможно. Потому что я лечу только из-за тебя. Я уже почти рядом. Почувствуй это. Помни обо мне. Думай обо мне.

Твой князь.

* * *

- И-и, раз, два, три - пошли на меня! Пошли-пошли... спинки держим, идём, идём, идём, стоп! На разводку повернулись - и-и, раз, два, три... Аня, Соня, головы держим! Стоп! Ножки собрали. Смотрим на мои руки, подбородки не опускать!

Ритмичный шаг на сцене затих, за моей спиной воцарилась тишина. Я допил воду и поставил пустой стакан на столик. Мельком глянул на часы, лежащие рядом. Через полчаса Вероника закончит прогон дефиле. И мы куда-нибудь сходим перекусить.

Куда – я пока не знал. По слухам, неподалеку была какая-то роскошная едальня. Но, например, вчера я так и не дождался перекуса – всё подходили и подходили люди, и Вики ободряюще кивала мне, разводя руками, кастинг казался бесконечным, и в конце концов мы спустились на первый этаж в буфет, где нам уже под закрытие наскоро продали бутылку лимонада и пару каких-то смутных коржиков.

- Ничего, всё устроится, - успокаивала Вероника, утомлённо разглядывая коржики. – Знаешь, сколько здесь живу, не могу привыкнуть, что у вас не найдёшь нормальной еды. Даже простого йогурта нет. - Йогурт… кто у нас знает это слово, – бурчал я, захлёбывая коржик шипящими степлившимися «Саянами». - Время-то сколько? Пожрали всё давно. - У нас такого не может быть, - качала головой Вероника. - У нас всё есть всегда до самого закрытия.

Я жевал молча и сердито. Я думал о своём.

Вчера был второй день здесь, на моём теперешнем рабочем месте. Сегодня был третий. Такой же сумбурно-суматошный. И такой же голодный. Те же "Саяны", те же, хорошо отдающие содой, школьные коржики. И так же плотно забитое рабочее время. Чем? На мой взгляд – полной ерундой. Но это я так считал. Вероника думала по-другому.

- Аня, ныряешь головой! - неслось ко мне сквозь плотные бархатные кулисы. - Иди к заднику, пройдёшь одна! Томочка, рядом встань. Девочки, смотрим все, вы сейчас увидите разницу… Внимание – пошли! Смотрим на мои руки! На мои руки, а не на свои ноги!

Сходить умыться пока, - подумал я. А ещё бы лучше вообще дойти до душа. А ещё бы лучше бултыхнуться в голубую воду бассейна. Вики говорила, что тут рядом хороший институтский спортзал с бассейном. Это мне предстоит узнать, найти. Много чего ещё мне здесь предстоит узнать и найти. Ну, и где тут этот чёртов душ? Конечно, я забыл. Хорошо хоть запомнил, где туалет...

Я встал с диванчика, забрал часы и двинулся по узкому коридору, огибающему сцену. По дороге увидел себя в большом зеркале – взлохмаченного, в тренировочных штанах, в не очень новой футболке, с не очень свежим полотенцем на шее.

Мой третий день на моём новом рабочем месте. Такой же бестолковый и сумбурный, как первый и второй…

А самый первый вообще доконал меня так, что Вероника наутро пожалела меня и не стала поднимать, уехала одна. А я вставал с мучительным трудом и стонами, все мои клеточки ныли после жестоких разминок и растяжек. И мне уже вообще никуда и ничего не хотелось и даже самого важного не хотелось – бежать искать, землю рыть, переворачивать город, поднимать людей на поиски…

Мда, не очень-то торопилась столица переворачиваться по моим прихотям, пока что она успешно переворачивала меня.

В галерее третьего этажа окна громадные, в пол, я подхожу – и так и лечу в предвечернюю синеву. Глаз мой мечется в поисках морского простора – не находит его, ещё раз мечется – теперь уже в поисках привычных мягких линий гор на горизонте - и опять ничего не находит. И успокаивается, упершись в гущу нескончаемого потока машин внизу.

Я успел пристраститься к этому зрелищу за несколько дней жизни в столице. Что-то магическое было в этом нескончаемом техногенном движении, которое, повинуясь невидимому регулировщику, то послушно замирало, то пускалось вперёд, то опять вставало дружно, образуя впереди себя стремительно увеличивающуюся пустоту. «Рип каррент, - думаю я, глядя вниз - разрывное течение…»

Поток как раз сейчас замирает на моих глазах, пропуская волну пешеходов. Затем переход пустеет, плотный строй машин оживает, вздрагивает и течёт вперёд, заполняя собой разрыв течения.

Почему-то невозможно оторвать взгляд от этой картины – может, это моя привычка смотреть на морские волны? Привычка, о которой я даже не знал…

Я топаю дальше, галерея кончается, за моей спиной с шумом хлопает дверь, до меня доносятся взрывы молодого хохота, из другой двери меня обдаёт знакомым томительным перебором настраиваемых электрогитар. За колоннами бежит озабоченная девушка в длинной юбке с охапкой прозрачных тканей в руках. Юбка девушки развевается словно парус, прозрачные полотнища тканей летят за ней тоже словно паруса… И всё-то тебе мерещится море, парень, - а всё теперь, забудь, теперь у тебя другая жизнь и другое рабочее место. Шикарное, кстати, место, где всё блестит – паркет, стёкла, зеркала, перила… Ведомственный дворец культуры, один из лучших в Москве*. Как всегда, тебе везёт, парень…

В туалете стягиваю майку и, стараясь на плескать на пол, кое-как моюсь. Лужа всё-таки натекает, я, озабоченно оглядевшись, обнаруживаю швабру и тщательно подтираю пол. Здесь тоже всё блестит во всём великолепии. Выхожу опять на галерею, плюхаюсь на элегантную кожаную скамейку.

Мой третий день на новом рабочем месте. И пятый - новой жизни…

Да, уже пять дней прошло с того исторического момента, когда Нора встретила меня во Внукове и привезла на проспект Вернадского, в свой одноклеточный рай, как сразу окрестил я её ухоженную квартирку на девятом этаже. И вот она теперь, моя новая жизнь. Мелкая метель в лицо, промороженные тротуары, твёрдые снежные кочки и слоистый тяжёлый лёд. Зима в столице. И бесконечное море машин, и бесконечное море людей. А моря нет. И, кажется, нет и неба. Но зато здесь Она. И я её найду. Только где она?

Вики появляется немного уставшая, садится рядом, вытягивает ноги в закрытых рабочих туфлях на устойчивых каблуках. На ней чёрное трико, на талии пояс из ткани с вместительным карманом для всяких мелочей. Почему-то он называется "бананка". У неё там блокнот с ручкой, бумажные салфетки, какие-то таблетки, которые она принимает во время репетиций. Удобная штука, я бы сам не отказался от такой, но знаю, что стоит мне заикнуться, как она непременно озаботится, будет доставать, кого-то просить, выписывать эту фигню из-за океана… Она и так уже навезла для меня кучу штанов и рубах с уверениями, что всё это необходимо для выступлений, и я полдня примерял их, как дурак, топчась перед двумя парами женских пристрастных глаз. Вики уверяет что это – необходимый минимум, а Нора теперь ворчит, что в её шкафу больше моих вещей, чем её. А я упрямо хожу в старой футболке…

- Кажется я задержусь допоздна, - Вероника устало кладёт руку на моё колено. - Люди работают, приезжают после рабочего дня… Это надолго. Ты помнишь дорогу? Доберёшься один? - Конечно, доберусь, - я успокаивающе глажу её ладонь. - Что-нибудь сварганю на ужин, хоть вечером поешь горячего. - Да, будет хорошо, – она благодарно кивает. - И купи хлеба по дороге, ладно? Разберёшься с магазинами? С метро? Проводить тебя? - Конечно, разберусь. Не провожай, отдыхай. - Тогда иди. Не заблудись. Не перепутай: отсюда до Новослободской дорога короче, но до Рижской прямее. Запомнишь? - Не волнуйся, найду всё. Я целую её в щёку с чувством нежной близости. Она по-прежнему моя, своя, родная…

На улице строго и холодно меркнет. Сухой снег метёт позёмкой, я плотнее натягиваю капюшон. Девчонки, ожидая меня, приготовили мне зимнюю куртку, какую я никогда не носил у себя дома зимой. Куртка красивая, тёплая. Но я всё равно мёрзну с непривычки. А у нас уже вечера дышали теплом, когда я уезжал, уже наступала весна, уже смотрела вдогонку мне в спину. А здесь меня словно отшвырнуло от весны. Словно я попал на месяц назад. Ну, что ж, значит моя жизнь продлится ещё на месяц…

Большая буква М светится впереди ободряющими красными огоньками. Странно, но это выглядит так уютно, по-домашнему. М – значит, скоро ты будешь дома. И ещё М – это значит, Москва.

Москва… Что-то громадное, мощное, солидно-серое. Широко распахнутое площадями и одновременно стиснутое высокими крепкими стенами. Днём она величественна и непоколебима. Днём она кипучая, могучая и никем не победимая. Но вечером… вечером, когда мягкие зимние сумерки окрашивают серые стены проникновенной лиричностью, когда нарядные витрины проливают в темнеющие улицы сказочный свет – вот в этот волшебный миг теплой волной окатывало моё сердце: Она здесь. И душа расправлялась, и я чувствовал счастье. Она здесь, рядом, где-то ходит – может быть даже по этим улицам. Ходит в своей белой шапочке, выпустив на спину беличьим хвостиком светло-русые свои волосы, и в них запутываются сухие февральские снежинки. Она здесь, это её город. Только где же ты, пани? Где ты?..

ПАНИ

- Все аспиранты у Андрея Ильича начинают свою научную карьеру с курьера.

«Карьера-курьера» – так меня дразнят знакомые с кафедры источниковедения МГУ. Меня тут помнят, к моему удивлению. И сама я рада была встретить знакомые лица. Например, Светлану Аркадьевну. Которая три года назад уговаривала меня не переводиться. Уговаривала-уговаривала, да так и не уговорила. Я мямлила невразумительное, уверяла, как мне важно сменить место учёбы. На меня смотрели, как на ненормальную. Но не могла же я объяснить, что ухожу из-за Вадима... И вот сейчас мне это припоминают чуть что. Но мне всё равно тепло тут бывать. Приятно, что тебя помнят, и помнят по-хорошему.

- Я же не аспирант, – отбиваюсь я в который раз, но в который раз меня никто не слушает. В следующий раз опять обзовут «карьерой-курьерой». - А это вопрос времени, - многозначительно кивает Светлана Аркадьевна.

Она почему-то убеждена, что из меня выйдет учёный. Я никогда так не считала, но с ней не спорю. Вручаю ей увесистые папки и присаживаюсь подождать расписку.

В кабинете тепло, уютно, как всегда бывает зимой в конце рабочего дня, когда ранние сумерки заставляют включать электричество. Ассистент Володя и секретарша Лера угощают меня арахисом. Арахис лежит в красивой хохломской мисочке у Леры на столе рядом с пишущей машинкой. - Откуда дровишки? – интересуюсь я, захватывая щепотку из мисочки. - На Юго-Западной у дальнего выхода торговали, - бросает Лера, не отрываясь от машинки. - Очередь большая? - Жуть. Но двигалась быстро, двое развешивали. - А по скольку давали? – я с наслаждением разжёвываю орешки, только сейчас замечая, какая я голодная. Бегала сегодня полдня по Москве. Карьера курьера… - Сначала по два, потом по кило. Сама-то на метро доскачи, три остановки всего, - советует Лера, вздевая на меня подкрашенную бровь. - Наши все сгоняли по орехи, семейные по два раза отстояли. - Наверное, разобрали уже всё, - говорю я с сожалением.

Орешки совершенно обольстительного вкуса. Если притащить такое домой, Татка моя с ума сойдёт. Давно мы такого сокровища не видели. А тем более, чищеного. Чищеный арахис я видела, кажется, вообще один раз в жизни. Привычнее он был в скорлупе - шероховатой, шершавой, слегка пыльной, а то и с комочками серой подсохшей земли, в детстве его лущили всей семьёй, а потом бабушка смахивала хрупкую скорлупу в газетный кулёк - на дачу, в грядки... Очищенные ядрышки потом прокаливали на сковороде, чтобы отвеять шелуху... Мама много не давала, считала, что вредно, плохо будет. А так хотелось съесть всю тарелку! Нет, целый мешок!

- Может, ещё и торгуют, там с обеда начали, - докладывает Лера. - Такая куча мешков была на площади, и ещё подвозили.

Элегантным жестом она вымахивает из машинки готовый лист, Володя уносит его на подпись, а я прикидываю: килограмм – ой, это же так много, на три дня хватит, если сразу не сожрать. Но сразу сожрать – это, наверное, и правда, вредно. Хотя ужасно хочется. Особенно, если за весь день ты перехватила только булочку с чаем…

Лера забабахивает на мой лист печать, и я торопливо хватаю его. - Побежала тогда тоже по орехи! – быстренько раскланиваюсь я. - Всем спасибо, чао-какао!

В вестибюле нахлобучивую перед зеркалом беленькую шапочку, расправляю цветок над ухом. И каждый раз в этот момент вспоминаю, как надевала эту шапочку тогда - перед выходом из поезда. Тогда… Тогда, когда была у меня другая жизнь… Одна и та же шапочка. А жизнь совсем другая. И я сама – совсем другая. Невозвращенка. Потому что той девушки, которая в июле прошлого года сошла под южное солнце с трапа самолёта Москва-Симферополь с синим сарафаном в чемодане, с разбитым сердцем в груди и с диагнозом «астения, анемия, вегето-сосудистая дистония» в медицинской карточке, - той девушки вообще уже нет…

Милка сказала: ты просто на глазах менялась всё это время. Я тебя вообще не узнаю. Где моя подруга? Где? Куда ты её дела? - А кто же перед тобой? – вопрошала я с сердитой досадой. - Не знаю, - тоже сердилась Милка. – Но это же не ты. Это какая-то обожжённая любовью Мэри Пикфорд. Я даже не знаю, как с ней разговаривать. Она говорит по-другому, движется по-другому, думает не так… Где моя подруга, я скучаю и хочу её обратно! Хорошо, что твой князь мне на глаза не попадается, я бы его удавила!

Обожженная любовью… И я даже сейчас рада, что с Милкой мы видимся редко. Лучше пусть со мной другие. Другие, которые не знали меня прежнюю, - ту, которой больше нет.

Нет, хватит, не думать! Думать надо об орехах. Если мне с орехами сейчас повезёт, буду есть их по дороге домой, вспоминать детство, считать себя счастливой...

Я выхожу из громадного величественного здания - мелкая человеческая соринка - и вечно юный и вечно дерзкий, упругий ветер Ленинских гор подхватывает меня и тащит по ступенькам вниз, вниз, вниз...

Москва, зажигающая вечерние огни, лежит, невидимая, внизу, словно торт на блюде – этот город опять мой теперь, громадный, и древний, и любимый – да, конечно, любимый – только что ему мои печали, он слезам не верит.

Плотнее кутаю шею шарфом и бегу, сопротивляясь ветру, к метро. Ничего, скоро весна…

------------------------------------------- Прообразом Дворца культуры, где теперь, в столице, проходит рабочее время князя, послужил легендарный Дворец культуры МИИТа - Московского института инженеров транспорта.

Глава 2. 14 феврала на Юго-Западе. Белая шапочка среди московской зимы

КНЯЗЬ В первый раз я ехал один и тщательно сверял маршрут с запиской в кармане. Ничего такого ужасного мне не предстояло, но надо сделать два перехода и не перепутать платформы, чтобы не уехать в противоположную сторону. Об этом прямо в первый день меня предупреждала Нора. «Всё будет хорошо, если будешь следить за своей речью и выходить на правильную платформу».

Про речь, конечно, было такое специфическое ехидство, сама она далеко не сразу избавилась от южного говора, но таки избавилась почти полностью с присущим ей упорством, и теперь с чистой совестью имела право тыкать меня носом. И мне приходилось терпеть. А вот насчёт уехать в другую сторону - вполне дельно. А для этого надо не пропустить указатели... Хорошо хоть указателей этих поразвешено на каждом шагу… Чёрт, мне всё время теперь приходилось щуриться, перекашивая физиономию. Неужели надевать очки? Сроду я их не носил. Да и нужды у меня не было, не нужны они были в городе, где я прожил всю свою сознательную жизнь. В городе где не мёрзнет море, где снега нет. Всё я там, в этом городе, назубок знал и без очков. А народ, между прочим, не глядит по сторонам, рот не разевает, движется заученно и уверенно, а на табло таращатся только приезжие лопухи, вроде меня… Ладно, привыкнем и мы скоро. Тоже будем бегать, не глядя…

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Проспект Мира.

Короткий толчок – и нас опять несёт в темноту. Кручу головой в поисках схемы метро на стене. Нора говорила: сразу ищи схему в каждом вагоне, протискивайся поближе и всё проверяй по ней. Ага, схема вон там, отлично. А ещё надо запоминать, когда садиться в первый вагон, когда в последний. И запоминай уже, давай, дурень, растяпа, бревно деревенское неотёсанное, это тебе не по побережью таскаться с девочками. Тут на тебя и девочки-то не особо смотрят, нужен ты им, недоделанный Ромео, а вот ты на них очень даже пялишься, пень, дундук, а так можно и свою остановку проехать, держи ушки на макушке, олух бестолковый, это теперь твои остановки.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Тургеневская.

Да. Это теперь мои остановки. Это теперь мои станции. И это теперь моя жизнь. Уже целых пять дней. И все эти пять дней слились в один какой-то нескончаемый день...

- Спасибо, что приехал, – сказала мне Вероника в первый вечер, когда я кое-как справился с первым ошалением и осмотрелся у Норы в её одноклеточном раю. – Я рада, что ты решился наконец. - Слушай… я приехал за другим, – сказал я честно. - Я понимаю, - спокойно кивнула Вероника. – Но мне необходим помощник. Очень-очень необходим. У меня мало времени и мало людей, и я тебя прошу просто пока помочь. К марту соберётся полностью команда, будут ещё режиссёры, будет ещё два хореографа. А сейчас просто беда, я одна, и днём у меня студенты. Это бартер. - Бартер? - Да. Ректорат института предоставляет мне помещение, а я им – помощь в самодеятельности. Концертные номера, агитбригады. Впереди два праздника, работы много. Но это удобно – я могу найти талантливых ребят из студенческой среды. И ты поможешь мне и сам подзаработаешь. Кстати о заработке…

Она встала, вынула из шкафа пачку денег и положила передо мной. - Это за то, что ты сделаешь в ближайшее время. Проект хорошо финансируется с обеих сторон. В нём заинтересованы. Здесь две твоих прежних зарплаты. Купишь своей девушке подарок. - У меня есть деньги, не надо ничего, – немедленно заершился я, но Вероника мягко положила мне руку на плечо. - Не кипи. Это просто аванс. И посмотри, как всё хорошо складывается: пока будешь тренировать девчонок, подтянешься сам и заодно взвесишь, есть ли смысл тебе принимать участие. По-моему, всё отлично. По-моему, очень хорошие условия. Ну, - она поднялась с дивана и легко улыбнулась, - пошли на наш скромный московский ужин? Будем пить твоё вино. - Ладно, - я тоже встал. – Договорились. Только у меня условие: забери деньги. Пока. Я не люблю предоплату. Я сначала поработаю. - Дикая колючка Маугли… - она покачала головой. - Ладно, как скажешь. Пойдём. Она обняла меня и на миг прижалась щекой к моей щеке. И что-то дрогнуло во мне. И я подумал: непросто мне будет… – Деньги будут лежать вот здесь, когда нужны будут – возьмёшь. Сегодня осваивайся, а завтра поедем знакомиться, разминаться... Потом, когда всё утрясётся, у тебя будет личное время.

Я кивнул, мне нечего было возразить. Она была права. Как всегда...

Станция Тургеневская. Переход на Кировско-Фрунзенскую линию. Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи

Я вышел - двери бесшумно закрылись за моей спиной. Сощурился, читая табло - всё правильно, теперь направо... В общем-то, я сегодня уже чувствовал себя вполне уверенно, в отличие от первых дней, когда обилие мраморных стен и рутинных переходов загоняли меня в тоску, и я выходил на поверхность с чувством выпущенного из тюрьмы заключённого.

Переход просторный, идти по нему легко, приятно, всё наполнено живым шелестом человеческих шагов, и этот особенный запах метро, волнующие сквознячки, ветерки… Прекрасен всё-таки этот грандиозный подземный дворец. Хотя какой там дворец? Десятки дворцов… или сотни? А переход длинный, и конца ему не видно, и никаких ответвлений по сторонам, словно гигантский червяк прогрыз. Словно гигантский червяк прогрыз…

Мне вдруг становится трудно дышать, в какой-то миг вместо красивых мраморных стен я вижу закопчённый кирпич, земляной пол, свет меркнет, и только тусклое серое сияние впереди, и неизвестно, когда кончится подземелье… И где-то здесь я потерял дневник Белки… Или наоборот нашёл?

...25 июня. Сегодня опять бомбили. Бомба попала в угловой дом, он полностью разрушен. Убит Толя Фоменко... 11 июля. Девчонки каждый день приносят страшные новости. Мальчиков нет, ушли на фронт ещё в первые дни...

Меня вдруг качнуло. Что это, почему дневник Белки?.. Я замедлил шаг. Захотелось закрыть глаза и опуститься на пол. Что ж такое?.. Я быстро отошёл к стене, оперся рукой, прислонился лбом к гладкому мрамору. Вроде, так лучше…

- Что с вами? Кто-то возник рядом, я покосился – смешная шапочка с помпоном, лицо встревоженное, но видно, что весёлое, курносенькое… Я пока не мог ничего сказать, морок медленно отступал от меня.

- Чем вам помочь? Нашатырь нужен?

Я хотел сказать «нет», но девчонка уже щёлкнула сумочкой - в нос мне шибануло пронзительным холодом. Голове сразу полегчало. Я судорожно вздохнул. - Вы… кто? - пробормотал я, мучительно восстанавливая баланс в теле. - Медсестра Ольга Мареева, - с готовностью представилась девчонка. - Вам куда ехать? Далеко? - До Юго-Западной. - Мне в обратную сторону, в Сокольники. Я вас посажу. Пойдёмте, платформа уже рядом. Там скамейки, я побуду с вами. Я ещё раз глубоко вздохнул, сжал и разжал кулаки. Ну ты и даёшь, парень… что ж такое-то с тобой?..

Девушка Ольга оперативно проводила меня на платформу, где, действительно, были скамейки, усадила меня и строго посмотрела на часы. - Вы спешите? - пробормотал я. – Поезжайте, мне уже нормально. - Нет, я засекаю время. - Сколько мне осталось жить? – усмехнулся я. Но медсестре Ольге Мареевой было не до шуточек. Она без церемоний забралась в рукав моей куртки и принялась сосредоточенно считать пульс. Лапка у неё была нежная, умиротворяющая, я прикрыл глаза. - У вас тахикардия, - сообщила девушка озабоченно. - Наверное, давление упало. Вы давно ели? - Что? – я недоумённо уставился на неё. - Вы сегодня обедали? Я усмехнулся. Ай да Ольга Мареева, молодец, в корень узрела. Конечно, с утра скакал по сцене до упаду, пообедать не удосужился, на свежем воздухе практически не был… да и вчера то же самое… - Точно, не обедал. Спасибо вам… Приезжайте к нам в Крым, - я улыбнулся. - Вы из Крыма? - засветилась она. – А давно в Москве? - Пять дней. - Ой, так у вас ещё акклиматизация не закончилась! – воскликнула она озабоченно. - А сегодня ещё магнитные бури! Вот организм и отреагировал. Вам надо быстрее домой и покушать, - объявила она безапелляционно. - И носите с собой шоколадку всегда. Их сейчас не достанешь, но, если увидите, сразу несколько купите и с собой носите. А хотите, я вам с собой нашатырь дам? - Не надо. Вдруг кто-то ещё будет в обморок падать. - А у меня ещё пузырёк есть, - хозяйственно объяснила она. – В аптеках уже не найдёшь, а я на работе беру и с собой ношу. Вдруг людям понадобится. Теперь и шоколадку буду носить. Вдруг у человека глюкоза упадёт.

Она стояла передо мной, озабоченная, деловитая, совсем пацанка... - Вам сколько лет, медсестра? – улыбнулся я. - Семнадцать, - сказала она с достоинством. - Я в медучилище учусь, потом буду в Первый медицинский поступать. Я с бабушкой живу, хочу бабушку вылечить от всех болезней. Я не выдержал, встал и поцеловал ей руку. – Передайте своей бабушке, что вы сегодня спасли человека. Она засмеялась, зарумянилась, смутилась, и мне стало совсем хорошо.

Мягко, бесшумно, почти незаметно подкатил поезд, с лёгким сердцем я шагнул в вагон, и мы успели тепло помахать друг другу.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Дзержинская.

Следующая станция... Нет, ещё не скоро, ещё можно расслабиться на несколько минут, чтобы хоть немного причесать свои чувства... Вагон мягко вздрагивает, поезд с тихим свистом уносится во мрак. Колёса успокаивающе стучат. Я с облегчением откидываю голову на спинку дивана. Медсестра Ольга Мареева... Чем-то она мне напомнила Белку. Или пани? Пани, пани… Как же так вышло, что тебя со мной нет? Мы же вместе должны быть здесь, мы же мечтали…

Нору я ещё в первый вечер заставил позвонить по знакомому телефону – не верил, что она вот так закрылась, исчезла, растворилась. Мне казалось, что если кто-то позвонит «женским голосом», то всё утрясётся, выяснится, узнается… Но ничего не утряслось, не выяснилось, не узналось. Нора, поговорив несколько секунд, помахала перед моим носом своей выпендрёжной белой с золотом трубкой, положила её на рычаг и выразительно показала руками: объект отсутствует. - Ну как же так! Не может этого быть! - горько недоумевал я, когда после ужина мы отправились с ней курить на балкон. - Да может, она не хочет тебя видеть. - Да не может такого быть! Я вытаскивал из нагрудного кармана рубахи оборванный кусок железнодорожного билета со словами «Я тебя жду». Я не сразу его нашел под стеклом - а когда нашёл, словно солнце надо мной засияло. Я потрясал этим обрывком, Нора пожимала плечами...

Станция Парк культуры. Переход на кольцевую линию. Осторожно двери закрываются. Следующая станция – Фрунзенская.

Мне ещё ехать, можно не дёргаться, расслабленно посидеть и подумать. Только где ж мне тебя искать-то, моя пани, где же ты прячешься…

- Молодой человек, не делайте мне панику, - голосом своей одесской бабушки сказала мне Нора тогда на балконе. - Вы только появились и хочете всё сразу? Что-нибудь придумаем за вашу принцессу.

Да, конечно, придумаем. Я не терял надежды ни на минуту. И как всё-таки здорово, что здесь Норхен. Как здорово, что она вообще есть.

Мне всё ещё немного стеснённо в её однушке, красивой, словно коробка из-под духов – здесь уже не топаешь обутым по ободранному полу, а ступаешь по прекрасному дымчатому ковру, стряхиваешь пепел не в консервную банку на перилах балкона, а в модерновую дорогую пепельницу благородного сапфирового цвета – мне всё время кажется, что я её разобью. Мне вообще всё время кажется, что я что-то разобью, или испачкаю, или сломаю... На ночь мне ставят в кухню раскладушку, и утром я получаю заряд положительных эмоций, наблюдая через приоткрытую стеклянную дверь мелькание полуобнажённых прекрасных женских тел, снующих из комнаты в ванную и обратно. А потом кто-нибудь появляется в кухне, чтобы сварить кофе, и голой ногой даёт мне дружеский пинок в бок – вставай, парень, утро пришло в этот странный мир, нас ждут великие дела… И если я не прозеваю, то, заржав, успеваю ухватить повыше эту прекрасную голую ногу и получить ещё один заряд положительных эмоций – короткий визг и ещё один пинок … Да… две прекрасные девочки на одного мальчика – это то ещё испытание для провинциального балбеса… хорошо, что к ночи я уматываюсь до смерти, и мне даже телевизор смотреть лень.

Но в целом всё хорошо. Несмотря на сумбур и выматывание, мне хорошо, мне нравится даже зима – её острый холод и колкий ветер. Пусть зима - это теперь моя зима, и это теперь моя судьба, и это теперь мой город, и где-то в нём ходит Она…

Станция – проспект Вернадского. Уважаемые пассажиры. Будьте осторожны при выходе из последней двери последнего вагона.

Я взлетел панически, начал было протискиваться, потом одёрнул себя – рано! Надо на следующей! Или сейчас? Или дальше? Волна пассажиров вынесла меня из вагона - холодок прошёл по спине. Что-то я сделал не так. Девчонки меня инструктировали, но я всё забыл. Если в булочную – на Вернадского. А если в большой гастроном – на Юго-Западную? Или всё наоборот? О, чёрт!.. Я почти затравленно огляделся. Девушка в белой шапочке с цветком сбоку садилась в соседний вагон – и меня так и тряхнуло изнутри. Секунду я смотрел на эту шапочку, а потом рванулся сквозь толпу, но девушка уже зашла в дверь и растворилась среди чужих спин.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Юго-Западная. Конечная.

Вагон поплыл мимо – я изо всех сил вытянул шею, даже пробежал за ним несколько шагов – белая шапочка мелькнула где-то внутри, в человеческом месиве… Пани, это ты?! Или у меня уже начинаются послеобморочные галлюцинации?

И только когда уходящий поезд ввинтился в глушь тоннеля, досада пронзила меня до мозга костей. Осёл! Какого чёрта стоял, разинув рот? Надо было прыгать в вагон за ней! Дурак тупой, стоял, ушами хлопал… Ладно, тихо, надо думать быстрей. Надо срочно на выход!

Я ринулся. Следующая конечная, поезд дальше не пойдёт, - соображал я, судорожно протискиваясь вверх по эскалатору мимо замерших истуканами пассажиров. – Значит, девушка в белой шапочке выйдет где-то рядом совсем. Сколько здесь – километра два? Немного же, раз плюнуть...

Толкая людей, сквозь зубы наскоро извиняясь, я вырвался наверх и заметался глазами. Чёрт, здесь же несколько выходов! Вроде, сюда... Или туда? А, какая разница, главное вон отсюда, на воздух, а то уже опять поползла в голову тошнотная дурь…

Но когда тёмный город глянул мне в лицо россыпью окошек, и холод побежал за ворот, я опомнился. Что я себе навообразил? Она же садилась на моих глазах. Спускаться в метро, чтобы проехать одну остановку? Это вообще нормально - ехать на метро всего одну остановку? Какой в этом смысл? Или тут так принято? Надо спросить у девчонок…

Я загнанно покрутился вокруг себя - а сейчас-то мне куда? А! Вон туда, ясно! Значит, метро там - и мчаться надо тоже туда, она выйдет где-то там, впереди, и… и я её там встречу! Я её поймаю! Минут за десять долечу и увижу впереди призывно светящуюся букву М. И если это была она, мы должны встретиться! Встретились же мы совершенно случайно - там, на набережной... В городе, где не мёрзнет море…

Мысль была совершенно идиотской, но я полетел вперёд, не желая верить в её идиотизм и выжимая из себя остатки сил.

Сначала мне было даже почти весело, я, забыв про усталость и голод, резво обгонял пешеходов. Но через какое-то время горячка моя начала проходить, я одолел уже довольно много пути, уже проплыл справа по борту мой теперешний дом, а красной буковки впереди и не намечалось. Я пошёл медленнее. Голова тихо остывала. Нет, всё-таки, бессмыслица это: сесть на проспекте Вернадского, чтобы доехать до Юго-Западной одну-единственную остановку. Хорошо, но ведь кто-то же сел? И не одна она, народ вокруг неё бурлил, садился тоже...

Я пошёл ещё тише. До меня стал, наконец, доходить ведь абсурд моего плана: на Юго-Западной тоже не один выход в город, и совершенно никому не ведомо, через какой именно выйдет из подземелья девушка в белой шапочке...

Я остановился и посмотрел на часы. Прошло уже двадцать минут после нашей встречи. Конечно же, она уже доехала и вышла в город. Надо возвращаться домой и не разыгрывать Ромео. Я постоял ещё немного на ветру, привыкая к разочарованию и чувствуя, как иссякают последние силы, потом развернулся и неуверенно пошёл обратно.

Единственным плюсом моего кретинского марш-броска было то, что по дороге мне попался нужный магазин, и теперь я точно знал, куда идти за хлебом.

-----------------------------------

На фото: станция "Проспект Вернадского". Здесь вышла пани, чтобы пропустить пассажиров, а потом снова зайти в вагон, чтобы доехать до Юго-Западной, где продают орехи. Просто князь этого не понял.

Глава 3. 14 февраля на Юго-Западе продолжается. Разочарования и очарования

В булочной было тепло, пахло свежей выпечкой, народ резво разбирал буханки и батоны, и я подумал, что Вероника правильно выпроводила меня пораньше, иначе приехали бы, как вчера, к ночи, и остались без хлеба. На Нору надежды мало. Несмотря на то, что мы с ней под одной крышей, я видел её за это время от силы раза три. Вчера она пришла под утро и не факт, что появится и сегодня.

В тепле и тесноте очереди меня потянуло в сон и опять закачало, только уже от усталости. Теперь мне страшно было подумать, что я собирался тащиться два километра, или сколько там получалось между станциями. Хотелось уже домой, хотелось есть, пить… Чёрт, когда же я так уставал в последний раз – если только в армии. Но в армии не надо было заботиться о хлебе насущном. Да, вот такая она московская жизнь, Чеслав Радивилов, это тебе не под крылом тёти Маши сидеть с её сырниками и грибными запеканками… При мысли о запеканке у меня даже голова закружилась.

Я вышел на улицу, ветер тут же кинул мне в лицо горсть мелкого снега и одновременно тёплый хлебный запах. Я не выдержал, вцепился зубами в буханку – она была мягкой и потрясающе ароматной. Что здесь прекрасно, так это хлеб, у нас дома совсем не такой. Я отодрал клок от буханки – хлеб на свежем воздухе вдвойне вкусен. Ещё бы сольцы… Через пять шагов я понял, что буханку до дома не донесу. Чем я думал, интересно, надо было брать две… Тьфу, хорошо ещё недалеко ушёл… Проклиная всё на свете, я вернулся, отстоял уже из последних сил вторую очередь и взял ещё буханку и батон. Хорошо хоть дом недалеко…

А Вероника придёт поздно, ляжет устало на диван, прикрыв глаза, а я обещал ей нормальный ужин. Что ж мне приготовить-то, что у нас там дома, я даже не посмотрел, что у девчат запасено… Вот олух, надо было хоть банку килек захватить, вроде стояло там что-то такое на витрине, или это «Завтрак туриста» был? Кстати, из «Завтрака туриста» вполне неплохой супец можно быстро забабахать…

В лифте меня опять качнуло, но я уже больше никуда не провалился, жевал краюшку и хитро щурился на панель с кнопками и только что не грозил ей пальцем – врёшь, не возьмёшь. Вывалился из лифта на втором дыхании. Теперь только дверь открыть. И это как раз оказалось самым сложным. Упершись левой рукой в стену, я тщетно тыкал ключом в узкую замочную скважину, елозил дрожащей рукой, и страстно желал растянуться на полу и полежать хоть пять минут...

И вдруг дверь неожиданно распахнулась передо мной. На пороге – вот удача - стояла Нора в весёленькой косынке на голове и с ложкой в руке. Меня обдало прекрасными обеденными запахами, и я даже глаза смежил от блаженства. Впал в прихожую, опустился без сил на банкетку, и сразу меня словно выключило. Последними усилиями я стащил с себя куртку и даже повесить не смог, уронил на пол. - Эй, ты что, дрался, что ли? – пригляделась ко мне Нора. - Дрался, как лев, сударыня, - пробормотал я с закрытыми глазами, не двигаясь. - Вроде, целый, – констатировала Нора. - Хотя и бледноват. Не жравши, небось, – догадалась она. - Давай быстро в кухню, я суп сварила. И давление смерим. - Запах… - пробормотал я блаженно, – как у тёти Маши… - Сейчас расскажу, откуда запах, - засмеялась Нора, пропихивая меня в кухню и устраивая на табуретке. - Рукав задирай! А, дай сама! И не делай мне панику… лебедь умирающий…

Она тащила тонометр, командовала, ставила тарелку, резала хлеб – всё это одновременно – и при этом не умолкала ни на минуту. - Иду я по Пятницкой, – рассказывала она, работая грушей, - и вижу здоровенную очередь за тушёнкой. Дают по пять банок. И впереди – Вовка Воронов с нашего факультета. Такой импозантный стал. А у нас с ним на третьем курсе… а, ну, ладно, неважно, что там у нас было на третьем курсе, но он меня сходу хватает и ставит рядом с собой, представляешь? Тут что началось – вопли, истерики. В меня вцепляется несколько рук, Вовка кричит: это моя жена! Очередь орёт: знаем мы этих жён! Девяносто на шестьдесят, – не сбавляя тона, оповестила она, – пациент скорее мёртв, чем жив. Трескай суп, а я кофе сварю, сейчас полегчает. Короче, бабы меня выпихивают пинками, а шуба моя вообще же, как красная тряпка. Хорошо, он близко стоял, сразу отоварился, а то бы меня в клочья порвали, и это в Валентинов-то день, представляешь? Она подлила мне ещё и села рядом. - Ну, я, конечно, две банки Вовке обратно отдала за труды, он только жену из роддома привёз, её ж кормить надо, а у них под Москвой вообще полный голяк на прилавках. Обнялись с ним, как на поле боя, он так рад был этой тушёнке… А сюда приезжаю – возле метро арахис. Очередь в километр. Я очередь заняла, в Гастроном сбегала, там, конечно, тоже голяк, но в одном углу, можешь себе представить – та же тушёнка! Но на этот раз по три банки. Ну, и так и бегала между двумя очередями, зато мы теперь и с тушёнкой, и с орехами. Вот так-то в столице жить, учись… Под воркотню Норы я смёл три тарелки супа, выпил две кружки кофе с забугорным печеньем и уснул чуть ли не за столом. Пока Нора прибиралась, я дополз до дивана в комнате и отрубился, не успев коснуться щекой синей подушки.

Но всё-таки, прежде чем я окончательно отрубился – она мелькнула перед моими глазами – сначала вдали, а потом ближе - девушка в белой шапочке, такая знакомая, такая остро необходимая, и на сердце стало тепло, а потом горячо и нежно… А потом она обернулась – и я оказался с ней рядом в вагоне, и вагон плавно катился в подземелье, а мы шли с ней за руку, и иногда останавливались и обнимали друг друга, и дневник был с нами, ничего мы не потеряли, всё мы нашли, и сами мы нашлись, только вот что там было впереди, где тускло светился серый свет?.. Не знали мы совершенно, что ждало нас впереди, да и неважно это было. Важным было то, что мы были вместе, рядом, и какая там разница, что впереди, если мы вместе…

Я уснул под воркотню и проснулся тоже под воркотню.

Нежное женское шелестенье лилось мне в уши нескончаемой сладкой мелодией. Я приоткрыл один глаз. В комнате горел розовый ночник в виде луны. Я был укрыт лёгким пледом, обе девочки сидели у меня в ногах в своих домашних халатиках, лакомились орешками и аккуратным шёпотом переговаривались. - Вы здесь слишком опекаете мужчин. Я тоже поначалу пустилась его опекать. А он взрослый человек, армию прошёл. - Армию прошёл, это ещё не значит, что ему ничего не надо. Он живой и жрать хочет. И в чужом городе. И между прочим – недавно из больницы. - Послушай, что с ним всё-таки было такое? - Ну, это ты у него сама спрашивай. - Но может быть, какие-то последствие остались? Может быть, ему сейчас вредны нагрузки? - Ой, я тебя умоляю. Какие в таком возрасте у мужика могут быть последствия? Жрать надо вовремя… - Элен… ну, я сама на одном кофе с утра… - Что ты с собой равняешь, ты пыльцой питаешься. - Но наши танцоры тоже… - Ваши танцоры тоже все пыльцой питаются. А он нормальный малый без отклонений. И ты не забывай, это у вас там на каждом углу то хот-дог, то биг-мак. А у нас сама видела... Ты совсем уж его загнала, он так в гипогликемическую кому впадёт. Девяносто на шестьдесят у такого верзилы. - Я же его отпустила домой раньше времени. Нет, ты всё-таки избыточно его опекаешь… Совершенно не нужно его так опекать… - А кто мне шмоток навёз целый шкаф? – не выдержал я. – Обе вы меня опекаете.

Они повернули, как по команде, ко мне свои лица. Два женских лица, знакомые, родные, красивые, чуточку загадочные в свете розовой луны… - Вот как съеду от вас, – мстительно сказал я, - и некого будет опекать. Поплачете тогда…

Они обе засмеялись. Вероника протянула руку и похлопала по моему колену. - Завтра у тебя выходной, – сказала она, успокаивающе улыбаясь. - Отдыхай, отсыпайся. У меня организационные дела, я уеду. А Элеонора пусть тебя тут опекает.

ПАНИ

Орехов мне, конечно, не досталось. Собственно, это было ясно уже издалека – ветер доносил с торжища зычные сакраментальные клики: «Товар кончается, очередь не занимать!»

Я даже не стала вставать в тощий хвост очереди, где, обуреваемые последними надеждами, томились несломленные оптимисты. Нечего было тут ждать – последний мешок сиротливо ютился возле весов и уже был опустошён наполовину. Но я не уходила, стояла на ветру в непонятном чувстве. Орехов было совершенно не жаль. Что-то более важное случилось со мной по дороге. Что-то необъяснимое, но прекрасное - словно весна подхватила под руку.

И я знала, когда это произошло. Совсем недавно - в метро, когда я выходила из вагона, чтобы пропустить толпу пассажиров. Вдруг хлынуло какое-то предчувствие и захотелось странного: то ли бросить всё и куда-то пойти бесцельно, то ли, наоборот - остаться здесь, стоять, чего-то ждать… Что это? Что-то случилось: орехи, о которых я мечтала – и вообще всё вокруг - стало мелким и незначительным. Поезд тронулся, вагон качнуло, я ткнулась носом в чьё-то шершавое плечо – всё шло своим чередом. Только всё стало по-другому.

Хорошо, что в толпе никому до меня не было дела, я тихой мышкой ютилась в плотной тесноте чужих спин, невнятно счастливая, немного сбитая с толку, и тайно и тихо улыбалась самой себе. Вот, наверное, про это говорят: Божья благодать спустилась. Господи, что за глупости, какая-то Божья благодать... Это же просто книжный оборот. Но, а как тогда назвать это? Какое-то предчувствие чудесного... Может, просто предчувствие весны?

Ветер рванулся над головами, взвил мелкие снежинки пополам с арахисовой шелухой. Надо было поворачиваться и ехать домой, но я не уходила, стояла и смотрела на распахнутый передо собой ночной проспект, сияющий сетью вечерних огней.

Где-то здесь, в одном их этих прямоугольных громадин – Нора. И это всё, что я знала о ней. Глупо, что не взяла её адрес. Только телефон. По которому позвонила один-единственный раз. Узнала, что всё обошлось, он проснулся, наконец, его выписали, и я больше звонить не решилась. А теперь и подавно не решусь. Теперь, когда на меня хлынула эта странная весна, буду бояться, что она исчезнет. Её же, наверное, так легко спугнуть – случайным звуком, случайным словом…

- Девушка, можно с вами познакомиться? Я обалдело повела глазами. Совершенно незнакомый парень. Тёмные усы, меховая, слегка запорошенная снегом шапка, портфель под мышкой. Трезвый, вроде... - Со мной? Зачем познакомиться? - Да вы не бойтесь. Извините, пожалуйста, просто я стоял, смотрел на вас… - Стояли, смотрели? Зачем? Вам что, некуда идти? - Да нет, - парень застенчиво улыбнулся. – Я просто в очереди стоял. А вы тут одна, улыбаетесь. У вас такая улыбка… - Дурацкая? - Нет, что вы! Замечательная. Я просто стоял, смотрел… - Слушайте, вы откуда взялись на мою голову? – мне стало смешно. - Да я тут рядом стоял… за орехами. - Так и стойте за орехами. - Да чёрт с ними, с орехами этими, всё равно не достанется… У вас, знаете, такая улыбка… Я подумал… - Подумали: дурочка какая-то? - Да, нет, я подумал наоборот: это мы дураки, что торчим здесь в очередях, словно в них счастье. Вместо того, чтобы вот так улыбаться. А можно я вас провожу? Вы здесь живёте? - Нет, я не здесь живу. - Не здесь? Я подумал, вы кого-то ждёте и поэтому улыбаетесь. Но никто не подходит, а вы всё равно стоите, такая счастливая… - Знаете, я, наверное, пойду. А то уже холодно. - А может быть, я всё-таки… - Нет-нет, спасибо, до свидания! И я побежала, побежала прочь, тихо фыркая в варежку и кусочком души страдая, что вот теперь всё - пропадёт моё весеннее-не-весеннее волшебство…

Но оно не пропало. Удивительно, но я так и ехала в нём домой, словно в волшебном коконе – без мыслей, без орехов, просто тихо радуясь и улыбаясь про себя. А вот интересно, заметит моя Татка, что я какая-то другая? - думала я, подходя к своему громадному теперешнему дому, сияющему россыпью окошек.

Но в наших миниатюрных апартаментах было темно. Странно. Татка по вечерам обычно сидит за столом под лампой над чужими рефератами.

Я быстро разделась в крошечной прихожей, прошла в нашу маленькую комнату – тишина, пустота. На Таткиной постели были разбросаны книжки и белела поверх наскоро нацарапанная записка. Я взяла её и прочитала, шевеля губами: "Уехала к тётушке, у неё приступ одиночества и фирменные пироги с сушёными яблоками. Если не вернусь, значит, заночевала, встретимся завтра на работе, буду с пирогами, под салфеткой сюрприз."

Я подошла к столу, подняла салфетку и тихо засмеялась – там стояло чайное блюдце, полное арахиса. Я постояла возле стола, улыбаясь, просеяла щепотку орехов сквозь пальцы. Может быть, про это была моя волшебная весна? Или она завтра будет? Только кто же может знать про завтра...

Никто не знает про завтра, никто...

------------------------------------ на фото - проспект Вернадского, где всё описанное и происходит

Глава 4. Мальчиковое утро, девочковое утро. Я готов целовать песок...

КНЯЗЬ

- Ну? Как тебе моё опекание? – Нора выдохнула к потолку аккуратные колечки дыма. – Нравится? - Офигенно, - сказал я искренне. – Омлет выше всех похвал. Слушай, а у вас тут всегда такие ветра? - Нет, это ради тебя и в честь твоего приезда. Я засмеялся. Мы уютно валялись на разложенном диване и вовсю легально курили, радостно пользуясь отсутствием Вероники.

Утро прошло безмятежно, и я ловил себя на том, что чувствую подленькое облегчение от того, что сегодня не нужно никуда переться по тёмным улицам навстречу ветру. Всё-таки, я разгильдяй. - Дисциплина – это, конечно, правильно, - с удовольствием разглагольствовал я, глядя на две пары босых ног, вальяжно задранных на спинку дивана - одна пара была с красными ногтями. - Дисциплина - это жизненно необходимо. Согласись, Норхен, нужно вставать рано и приносить пользу человечеству. Строгая дисциплина - это наше всё. Но как же хорошо, когда её нет. Потому, что, когда нет дисциплины, есть свобода.

Нора хмыкнула, стряхнула пепел в пепельницу стоящую между нами, подняла к потолку глаза и нараспев задекламировала: - На каждом луче рассвета, на море, на кораблях, на безумной горной вершине, на хитроумной тропе я имя твое пишу – свобода… - Вот, - сказал я, поднимая палец. – Этот парень знал, что такое свобода. - Почему ты думаешь, что парень? – подняла бровь Нора. - Женщина так не скажет, - уверенно сказал я. – Колись, это Бодлер? - На лампе, во тьме зажжённой, - продолжила Нора тем же тоном, - на каждой потухшей лампе, на одиночестве голом я имя твоё пишу – свобода… Она задумчиво помолчала, потом повернулась ко мне. - Не Бодлер. Поль Элюар. Ладно, раз у нас пошла с утра такая развратная свобода, колись теперь ты, что у тебя там на уме? Я же вижу по глазам. Я знаю, ты не всё скажешь Вике. Но ты тоже знай, чудовище: что бы ты ни собрался делать – я на твоей стороне.

Я подумал. Правильно она угадала: я уже всё решил вчера вечером, когда, наевшись, отогревшись и отоспавшись, начал внятно соображать. И выходной день сейчас был как нельзя кстати. - Значит, так, Норхен, - я доверительно повернулся к ней, - у меня в ближайшее время не будет такой возможности. Я должен ехать сегодня. - Ну и правильно, - согласилась Нора. – Я с тобой. Буду продолжать свои опекания. За кустиком там посижу. Я свободна до семи вечера. - А что будет в семь вечера? – удивился я. - В восемь. В восемь будет ресторан «Астория». Группа граждан из дальнего зарубежья. Я толмачу. В семь мне нужно быть дома, чтобы успеть рожу накрасить. За мной пришлют машину.

Я покачал половой. Мельком подумал, что совсем ничего не знаю о жизни Норы, хотел было что-то спросить, но она уже вставала, подбирая полы длинного халата, гасила сигарету в синей пепельнице и шлёпала в кухню варить вторую порцию кофе. Да, всё складывалось удачно сегодня. И то, что Нора будет рядом – это хорошо. Не так тоскливо, как одному. И - надо признаваться – не так страшно, как одному. Можно будет считать, что мы просто едем вдвоём прогуляться в незнакомый подмосковный город. И не так обидно будет, если всё сорвётся.

С утра я рассказал про все свои вчерашние злоключения, и Нора, к моему удивлению, не иронизировала, не цитировала упаднических поэтов, не изображала бабушку-одесситку, а выслушала всё серьёзно. - Скорее всего, ты ошибся, - вынесла она вердикт. – Белых шапочек по Москве тысячи. - А почему она ехала одну остановку? - А что это доказывает? Ну, нужно человеку на Юго-Западную, почему бы ему не проехать одну остановку? Не пешком же иди пять километров. - Пять? – я удивился. – А я-то думал… ну, два… - Какие там два. Ты бы тащился минут сорок, дорогой паломник, - сказала Нора. - Почему, кстати, на следующий поезд не сел? - Знаешь, не догадался, - подосадовал я задним числом. - Откуда-то в голове было, что она непременно пойдёт мне навстречу. Вот и кинулся на перехват. Глупо. Дурак. В общем, считаешь, это не она? - Маловероятно, - покачала головой Нора. – Вот если бы она работала где-то тут, на Вернадского. Тогда логично. Вышла с работы, спустилась в метро и доехала до конечной. Чтобы, например, в магазин наш зайти. Или, например, за орехами, - она усмехнулась. - Вот это правдоподобно. Сейчас жалею, что по телефону не расспросила поподробнее о её московских планах. Но кто ж знал-то, что всё вот так выйдет...

Да, вот - никто не знал. И не мог знать. Что вот так в одночасье вдруг кончится одна моя жизнь и начнётся другая, в которой все встанет на дыбы. И рассыплется то, что было накрепко связано, и разобьётся то, что было целым, и всё оборвётся на полуслове. Вот кто это знал? И я не знал, и она не знала, и она не придумала ничего лучшего, чем уехать и потеряться…

И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг… Чёрт, чёрт, это правда!..

Нора неслышно вошла с двумя чашками кофе. - Ну-ка, напрягись ещё раз, - она села рядом и протянула мне одну чашку. - Вспомни точно, как она сказала про работу. - Эх, Норхен... - я невесело усмехнулся. - Вот о чём мы тогда говорили меньше всего, так это о работе. В общем, она сказала, что её позвали в её институт, - я отхлебнул кофе. - Который она закончила. Двадцать второго ей было выходить. Это всё, что я знаю. - А этот институт - часом не Университет? Не МГУ? Она же и в МГУ училась, ты говорил. - Да, училась. А какая разница? - Разница большая. Если человек крутится в системе МГУ, он может оказаться здесь. Может очутиться где-то поблизости. - Да?! – я воззрился на Нору с новой надеждой. - Что «да»? Ты остановки-то свои помнишь? А ну-ка, давай перечисляй ближние, - потребовала Нора. - Выучил? Я тебе велела выучить. - Спортивная… - неуверенно вспомнил я и задумался. - Ленинские горы… вроде потом… Я потёр лоб и совсем уже неуверенно пробормотал: - Университет?.. - Ну вот! - припечатала Нора и отпила кофе. - Что «ну вот»? – нахмурился я. – Это что, и есть МГУ? Прямо вот тут? Рядом? - Ну, не прямо вот тут. Достаточно далеко от нашего дивана. Но по нашей же ветке. Тебе Вика, что ли, не говорила? Вы раз десять уже мимо ездили. А ты что, здание не видел? Его даже отсюда, с проспекта, видно. - Здание МГУ? - Да! - Н-не знаю... - я недоумённо пожал плечами. - Лопух, - хладнокровно определила Нора, но я даже внимания не обратил, ошеломлённо глядя на неё. - Подожди... Подожди, Норхен… значит, она может быть тут, рядом? – надежда моя разом затрепыхала крылышками, и я прямо почувствовал это трепыхание в груди. – Но… нет, она тогда бы села в поезд раньше! А она на Вернадского садилась. - Так она и села раньше, - кивнула Нора. – Она не садилась на Вернадского. На Вернадского она вышла на перрон вместе со всеми пропустить выходящих пассажиров – тут же по полвагона выходит в час пик. Вышла – а потом обратно зашла.

Я замер с чашкой в руке. Это очень походило на правду. Вполне могло так быть – выйти, чтобы не толкаться, и потом снова зайти… - Слушай! И, правда, похоже! Слушай, а что если сейчас зайти в Университет и поискать её там? – загорелся я. - Зайти? – Нора опять иронически воздела бровь. – Совсем обалдел. И тут заходит в МГУ один паломник, - пропела она на мотив «Дерибасовской». - Не сходи с ума. Во-первых, кто тебя туда пустит, а во-вторых, ты представляешь, что такое МГУ? Это не одна вот эта высотка, что на открытках. Там целый город, полдня будешь корпуса обхаживать... В общем, не дури, а давай, как решили: сначала к предкам её, а потом будем голову ломать, - она посмотрела на часы. – Сегодня пятница, она, наверное, по субботам работает, так что сегодня ты её однозначно не застанешь, но хоть на город посмотришь, дом её найдёшь. Иди, супу поешь на дорожку, я разогрела. Найдём мы твою принцессу, не плачь.

* * *

Вот где была настоящая зима! Именно такой я всегда и представлял зиму, которую толком не знал с детства. Именно такую свежую заснеженность я видел в фильмах, на картинках и среди такой жил целых два года в армии.

Мы очутились в игрушечном, словно выпрыгнувшем из детских сказок городке. Пока мы с Норой собирались, добирались на метро до пригородных касс, пока ехали час на электричке, погода несколько раз менялась, выглядывало солнышко, суля предприятию всяческие удачи, а когда мы приехали и сошли к зданию вокзала – тоже игрушечному, сказочному теремку - вдруг повалил неожиданный крупный снег. Он летел сквозь солнце, сыпал крупными хлопьями, хлопья светились, воздушно цеплялись друг за друга, создавая сияющую чистоту. Я невольно залюбовался.

Да, она должна жить в таком потрясающем городе. Всё свежее и чистое, как детство. Высокие сугробы, пушистый снег. Уютные улочки круто сбегают к реке, тёмные ёлки строго стоят под снежными шапками рядом с нежными рябинками. Пряничные романтичные домики ютятся рядом с техногенными девятиэтажками. А рельеф прямо, как в моём городе – такая же крутизна улиц, так же прилеплены к склону домишки - мы, наверное, и правда, с ней одной крови… А воздух уже неприметно синеет, и впереди – синие сумерки, синие сугробы, синий-синий иней… - Я дальше сам, ладно? – бросил я Норе, зачарованно озираясь. – Побуду один.

Мне вдруг остро захотелось этого – побыть одному, побродить среди этой красоты. Точнее, не одному. А… представляя её рядом с собой... И Нора всё поняла и кивнула. - Ступай, - сказала она. – Проветрись, подумай. Только ракушку свою не хряпни опять. Встретимся на вокзале. Электричка в семнадцать пятьдесят две.

Мы сверили часы. Я махнул Норе, поправил на плече сумку, сходу разбежался и проехал по узкой ледяной дорожке, раскатанной вдоль тротуара. Пролетел сразу несколько метров. Так запросто можно укатиться до самой реки! Здорово! Я проехался ещё раз, поскользнулся, чуть не упал. Чёрт, Нора права, можно и самому хряпнуться, и ракушку хряпнуть… Но какой же чистый, первозданный снег, какие нетронутые сугробы по обе стороны от тротуаров - совсем не так, как в Москве…

А в палисадниках домиков, за заборами, снежные бабы с ёлочными волосами… Я засмеялся. Как же жаль, что её нет рядом. Как здорово было бы сейчас бежать вниз за руку, скользить на узких тропках, она бы визжала, хваталась бы за меня, мы оба падали бы в снег… И где-то здесь, по этим улицам она ходила, бегала в школу, бегала на дискотеку, на каток… Конечно же, она бегала на каток, и он где-то здесь недалеко – музыка доносится, наверняка, оттуда. А вот и люди с коньками. Девочки, совсем молоденькие, школьницы, наверное. - Девчата, подскажите, где улица Стрелецкая? - Вы её прошли. Девчонки смотрят с интересом и даже провожают взглядом.

Я поднимаюсь немного вверх, оглядываюсь. Кажется, сюда. И волнение вдруг просыпается под ложечкой и мягко толкает в грудь. Хочется вздохнуть поглубже. А навстречу опять ватага девчат с коньками через плечо. - Девчонки, вы на каток? Возьмите меня с собой? - начинаю я разминку. – Только у меня коньков нет, и я кататься не умею. Научите?

Это явно нервное. Я прямо чувствую, как нервничаю, и от этого безостановочно балагурю. Но девчонки ничего не замечают, смеются, одна очень хорошенькая, в белой шапочке. Белая шапочка - это знак? - А где здесь улица Стрелецкая? - За почтамтом, – машут мне руками в разноцветных варежках.

Вот он, почтамт. Монументальный, с широкой лестницей, с колоннами, только что не со львами. Это значит, отсюда она мне звонила. Это значит, отсюда она вышла тогда и увидела тот снегопад... И потом вот так спускалась по этим ступенькам и вот так шла дальше, домой… и снег валил и валил…

Мне весело и зябко в душе. Пани, я тебя найду. Я уже иду по твоим улицам. Я иду по твоим следам. И я взволнован и счастлив. Я готов целовать песок, по которому ты ходила. В данном случае – снег…

ПАНИ

"Утро, утро начинается с рассвета. Здравствуй, здравствуй, необъятная страна! – мурлычу я, торопливо умываясь и причёсываясь в сумраке февральской хмурости. - У студентов есть своя планета… "

Я уже давно не студентка, но дух студенческой общаги, ещё не забытый и окружающий меня уже вторую неделю, поддерживает бодрость духа и оптимизм.

Завариваю какую-то бурду, которая сейчас в нашей необъятной стране называется «чай». Обшариваю нашу «кухонную» тумбочку, ничего не нахожу, кроме остатков сахара в банке из-под варенья и подсохшей булки. Понадеялась вчера на Татку, а Татка взяла и смылась к московской своей тётушке.

Вообще-то, это хорошо – помимо обещанных пирогов с сушёными яблоками, которые мастерски печёт аристократка Мария Емельяновна, Татка наверняка притащит ещё варенья и другую продуктовую поддержку. Моя родительская продуктовая поддержка за неделю подъедена. Так что из вдохновляющего на нашей «кухне» только целая пачка соли и два яйца, с которыми сейчас некогда возиться. Есть ещё полпакета пшена и немного картошки. Вечером можно будет сварить суп на плитке, которую мы прячем, потому, что это злостное нарушение правил. Вообще-то, на этаже есть вполне цивилизованная общая кухня, но по вечерам она используется для далёких от кулинарии мероприятий, поэтому без плитки мы бы пропали.

Я-то в самые первые дни моего заселения опрометчиво презрела Таткины советы и отправилась варить гороховый суп с луком на общую кухню, чтобы не разводить ароматы в жилом помещении. Отлучилась на минутку, и когда пришла – не нашла ни супа, ни кастрюльки, подаренной мамой в честь новой столичной жизни.

Жалко было сразу всё, ужинать пришлось яичницей, Татка восклицала: я же тебя предупреждала! Хорошенькую мамину кастрюлечку с кленовыми листочками мы потом нашли в кухне, чисто вымытую, с запиской внутри: «девчата, вы нас спасли».

Такая вот общежитская суровая правда: кто успел, тот и съел. Да, я явно избаловалась за год жизни в родном доме, забыла все суровые законы общаги...

Наливаю чай прямо в банку с остатками сахара, справедливо полагая, что её потом всё равно мыть. Ну и вообще, это ж всем известно, что пить из стеклянной банки аппетитнее, чем из чашки. Заедаю сухой булкой и орешками, которые стараюсь экономить. Ужасно вкусно, отличный завтрак! Одновременно наскоро прибираюсь, складываю Таткины книжки на её стол.

Мы с Таткой обе безалаберные, вот если бы здесь была Милка, всё было бы у нас тип-топ, мы бы были не только с хлебом и сахаром, но и с блинчиками и с занавесками на окнах. Но Милки нет, продуктов нет, а деньги, если и есть, всё равно их не на что тратить. Так что Татка дежурно навещает тётушку - та с утра предпринимает методичные вояжи по всем доступным магазинам, успешно отоваривает продуктовые талоны, а потом весь день проявляет чудеса кулинарии.

Торопливо крашу ресницы перед автомобильным зеркальцем, подаренным Таткиными знакомцами – не они ли слопали наш горох?

А за стенами нашего утлого жилища гулко просыпается громадный семнадцатиэтажный мир. Хлопают двери, топочут ноги, кто-то хохочет, что-то оглушительно звякает – кто-то что-то уронил в нашем коридоре, узком, как фьорд, возможно, сковороду с завтраком, и этот «кто-то» не очень артистично, но достаточно эмоционально матерится – несколько молодых глоток душераздирающе орут «Есаул-есаул, ты оставил страну, и твой конь под седлом чужака!». Да уж, соскучиться или впасть в депрессию у нас точно не дадут.

«Утро начинается с рассвета», - бормочу я, заматывая шею шарфом. Надвигаю белую шапочку поглубже на лоб, затягиваю поясом своё серое пальто, подбитое «рыбьим» мехом – единственную, кстати, приличную верхнюю одежду в моём гардеробе - и выкатываюсь в жизнь.

Лифт работает бесперебойно, но в нём по утрам такая давка, что скакать бегом вниз по лестнице веселее – и я скачу на каблуках с четвёртого этажа вниз, поглядывая на часы. По утрам у меня всё рассчитано – через две минуты придёт трамвай.

На улице едва развиднелось, но тротуары уже пестрят пешеходами. А из наших дверей народ валом валит к остановке. Трамвай уже подплывает – по утрам он всегда выглядит каким-то особенно уютным - и я наддаю. Толпа буквально вносит меня в вагон - можно подогнуть ноги и не упасть. Но лучше не экспериментировать.

Утренний трамвай – это отдельное веселье. Если повертеть головой, можно обнаружить много знакомых рож. И среди них наверняка и те, кто сожрал мой гороховый суп, который я всё никак не забуду. Вагон шумит, толкается, восклицает, жестикулирует, ржёт, через меня передаются по цепочке конспекты, учебники, деньги, какие-то ключи… Моё новое рабочее утро начинается, здравствуй, необъятная страна!

Архаично и невозмутимо позванивая, трамвай влечёт нашу буйную биомассу к метро, и у меня есть почти десять минут, чтобы нырнуть внутрь себя. Где-то там, в глубине души, таятся остатки вчерашнего праздничного чувства и хочется их поймать. Если, конечно, получится в таком гвалте. «Как прошёл день любви?» – орёт кто-то кому-то через головы. День любви? Что ещё за день любви? Ах да! Вчера же был Валентинов день, вот оно что… День влюблённых… Так, может быть, тогда это любовь и осенила меня вчера в метро? Благодать святого Валентина снизошла и развеяла мои душевные тучи? Смешно так думать, но ведь и правда мои тучи вдруг развеялись. А были они плотные и тоскливые. И я боролась с ними, пыталась увлечься работой, суетой, новой жизнью, новыми людьми... И ничего, ничего не получалось, ничего… И однажды я совсем уже отчаялась и пошла на переговорный пункт вопреки своему решению забыть и молчать. И сидела, труся, как бедная родственница, в ожидании вызова, и придумывала себе всякие оправдания. А что такого? Подумаешь? Я просто хочу позвонить другу. Это же правильно. А отмалчиваться и прятаться – это неправильно. Мелочно. Вообще мещанство. Хорошие друзья не мелочатся, звонят друг другу запросто – ну, и почему бы мне не узнать просто, какие дела, какая жизнь… Как себя чувствует человек после больницы и вообще после такого странного и необъяснимого происшествия. И я совсем уже уговорила себя, морально собралась и почувствовала замечательную непринуждённость и смелость.

«Ваш номер не отвечает. Снимаете заказ?» И сразу всё кончилось: и сила, и правота. И сразу стало ясно, что я просто трусиха. Я жалко кивнула и вышла на улицу с камнем на сердце на негнущихся ногах. И пока шла, мне казалось, что все смотрят на меня с усмешкой. И я сейчас вспоминаю это – и сердце опять куда-то закатывается, а ноги слабеют.

Нет, ну, что это такое! Хватит уже трусить, хватит! Надо прямо сегодня же взять и позвонить – и всё. И не надо было в тот раз уходить, взяла же с собой «Любовника леди Чаттерлей», могла бы и ещё посидеть, подождать, ну, дура, и всё! И вот прямо сегодня, прямо сегодня, пока такое счастье поёт в сердце, пока я такая уверенная и независимая – пойду и позвоню после работы. Нечего мне бояться. У меня всё хорошо. У меня хорошие друзья. У меня интересная работа и интересная жизнь. Завтра, например, с Юрой я иду в театр. Ой, не забыть бы позвонить родителям, что не приеду на выходные! Вот как раз заодно и домой позвоню, и очень всё даже складно выходит…

Трамвай вытряхивает нашу банду на Тульской, - и к этому моменту я успешно додумываю всю свою личную жизнь. Выпрыгиваю на улицу, поправляю шапочку и бегу к метро с лёгким сердцем, почти весёлая, почти счастливая. К чёрту! Всё у меня хорошо. Со всем я разберусь. Но всё-таки – откуда этот свет? Откуда? И почему, почему?.. Может, потому, что скоро весна?..

-------------------------- на фото:

- проспект Вернадского с видом на МГУ

- Дом аспиранта и стажёра (ДАС) - одно из общежитий МГУ, где в рамках романа, пока немного на птичьих правах, проживает сейчас пани

Глава 5. Валентинов день продолжается и не кончается

- А какой спектакль? - спрашивает Татка, не отрываясь от машинки. - «Добрый человек из Сезуана» - А он тебе позвонит? Или прямо сюда придёт, на работу? - Нет, мы встретимся на Таганке в половине седьмого. - Жаль, - сокрушается Татка, взмахивая кудлатой головой. – Хотела бы я на него посмотреть. Чью это никчёмную жизнь ты озаришь своим блистательным присутствием.

Девять часов утра. Утренняя суматоха в наших двух кабинетах закончилась, преподаватели разошлись по аудиториям, и у нас с Таткой есть целых сорок пять минут, а потом ещё целых сорок пять минут. Нет, на это время у нас, конечно, куча неотложных дел, плюс на меня ещё возложена обязанность приготовления чайного стола, но всё равно никто не мешает нам обсуждать насущное.

- Почему никчёмную-то? - не соглашаюсь я. - Вполне определившийся молодой человек, на последнем курсе Бауманского. Фотографирует профессионально, подрабатывает в газетах фотокорреспондентом. - Не фантазируй, - отмахивается Татка. – Запомни: у любого одинокого мужчины жизнь по определению никчёмная. И это нами должно быть решительно пресечено!

Это очень похоже на Милку. Я смеюсь.

После Милки Татка – подруга номер два. А в институте вообще была номер один. И тогда Милка была нулевой. Когда-то, в лихие времена первого и второго курса, когда ещё никто не переженился, а все только бурно перемешивались между собой – группами, городами, друзьями детства, школьными друзьями – я познакомила их на очередной буйной тусовке, и было ужасно интересно смотреть, как они общались: благовоспитанная предусмотрительная Милка и шальная, сумасбродная Татка. Мальвина и Пеппи Длинный Чулок. Однако, при всём своём антиподстве они чем-то похожи. Может, они просто обе похожи на меня – каждая со своей стороны?

Мысль интересная, но её обдумывать некогда.

- Включай чайник! – командует Татка дирижёрским махом руки. - Сейчас дотюкаю расписание, оттащишь его в тридцатую аудиторию и замутим безумное чаепитие. В честь вчерашнего дня любви. Слушай, как я всё-таки рада, что ты теперь здесь! Я одна зашивалась и уже почти научилась ругаться матом. Тётушка пирожки велела положить на чайник – положи! То есть, положь! Она мне свою чёрную кофту отдала, представляешь? Такая с буфами! Ну вообще прямо последний писк моды. Да, последние кафедральные новости! Нам обещана ещё одна "Ятрань", представляешь? Ура! В четыре руки будем печатать! Пару пирогов Олежке отложи, он только после обеда придёт. Представляешь, кофте лет пятьдесят, а выглядит как новая!

Татка умеет всё сразу: говорить обо всём и одновременно печатать, ныряя в рукопись, слышать всё, что происходит вокруг и ещё и отвечать на телефонные звонки, командовать и при этом держать в голове тысячу идей. Машинка строчит, Татка тарахтит. Рабочий день начинается.

Я иду в наш чайный уголок за шкафами – готовить стол и хоть посмотреть на себя в зеркало – на что я похожа сегодня. - А как прошёл день любви в родном аквариуме? – повышает голос Татка. - В дверь не ломились хорошо темперированные соискатели твоей руки и сердца? - Они не дошли до моей двери, - откликаюсь я. – Точнее, не доползли. Но всю ночь пели «Есаула».

Татка хохочет под свою пулемётную очередь, после чего до меня доносится жизнерадостное: Есаул, есаул, ты оставил страну и твой конь под седлом чужака… А на пороге уже - первый визитёр. - Есенина, расписание готово? - Я Есина! – рявкает Татка и забабахивает точку, словно взрыв.

Я тихо смеюсь, глядя в зеркало и быстро причёсываясь. Рабочий день начался…

КНЯЗЬ

Вот он дом. Синий прямоугольничек на стене ударил в глаза белыми буквами: Стрелецкая, 1. Дом очень похож на мой. И двери подъезда похожи, и ступени. Мне на миг показалось, что дверь так же, как у нас, не захлопнется, а будет мотаться туда-сюда – но дверь вполне удобно распахнулась, а потом аккуратно прикрылась. Цвет стен в подъезде другой, у меня зелёный облупленный, а здесь – светло-бежевый. А вот надписи на стенах, по-моему, те же самые… Да и авторы, видимо, те же.

А вот этаж не совпал: у меня четвёртый, у неё третий. А сердце колотится так, словно не третий, а двадцать пятый… Усилием воли подавляю волнение перед дверью. Как Вероника учила: все клеточки, все позвоночки расслабить. И все силы, всё внимание направить на контроль дыхания. Помогало. И сейчас помогло.

Почти недрогнувшей рукой я звоню в квартиру 14. И думаю: за эту ручку бралась она. А если сейчас она откроет дверь? Откроет, увидит и… захлопнет дверь. Но только почему, почему? Потому что гордая? Я на секунду представил её серые глаза под стрелками бровей. Ну, да, да, я был дурак, напился, куражился. Но у нас же столько всего было, пока мы были вместе. Она не может это забыть. Невозможно от этого отвернуться, невозможно…

Дверь распахнулась, передо мной стоял невысокого роста мужчина. Было видно, что он недавно пришёл – в одной руке он ещё держал шарф. Отец. И это сразу понятно. Пани – папина дочка. Даже наклон головы такой же.

- Здравствуйте, мне нужна Вероника. - Увы, её нет – он разводит руками. - Она в Москве. Он смотрит с доброжелательным интересом. У меня прибавляется уверенности. - Но она… она же приезжает домой? Бывает здесь? - А как же. Приезжает на выходные, конечно, - он кивает. - Завтра ждём. - Мне очень нужен её телефон, - говорю я самое главное. - Телефон… - он на секунду задумывается. - А это не вы нам звонили в прошлом месяце? Голос мне ваш знаком. - Я звонил.

Волнение моё почти проходит. Мне всегда спокойнее иметь дело с мужчинами. А папа смотрит понимающе. - Так и не нашёл телефон? – сочувственно сощуривается он. - Нет, не нашёл, - я даже улыбаюсь, и даже почти непринуждённо. - Такое дело, - говорит папа вполне располагающе. – Дочка в Москве уже месяц. С жильём сложности были поначалу, у брата она жила, у подруг ночевала. Недавно устроилась. Но связи нет пока.

Тон у него из официального превращается в совсем уже доверительный. Может, я ему всё-таки понравился?

- Но как же мне её найти? Разве она не в общежитии? Я думал, что она там в общежитии устроена. - Не могу ничего точно сказать, - мужчина обратил внимание, наконец, на шарф в своей руке, повесил его на вешалку и снова обернулся ко мне. - Вроде бы, уже и в общежитии. Но… говорила, что не дозвонишься туда, - он опять развёл руками. - Это вам к жене надо, она больше в курсе. Женщины, они всегда лучше про всякие детали знают. Есть время подождать? Жена сейчас звонила, – он машинально кивнул куда-то назад, и там, за его спиной, я заметил на тумбочке телефон. - Она скоро будет. Да ты проходи, - совсем уже располагающе пригласил он, - чего мы стоим тут в дверях. Заходи, сейчас жена придёт, поужинаем вместе, она всё расскажет, все подробности.

И я уже делаю неуверенные полшага, но тут же решительно останавливаюсь. Во-первых, вспоминаю, что меня ждёт Нора. Во-вторых, я очень хорошо помню тот телефонный разговор в больнице, у меня ещё в ушах звучит подчёркнуто-вежливое: «моя дочь просила передать лично вам, чтобы вы сюда не звонили, она здесь больше не живёт. У неё новая работа в другом городе, она очень занята.» Я вспомнил сейчас это некстати, и у меня даже похолодело возле сердца. Я переступил с ноги на ногу. - Спасибо, в другой раз, - я покачал головой. - Мне нужно идти. Я вас попрошу… пожалуйста…

Я лезу в сумку, достаю свой свёрток, скрученный Норой из плотной бумаги и перевязанный бечёвкой. - Вот… передайте ей это, когда она приедет. - Не бомба? - шутит папа, беря свёрток и взвешивая его в руке. - Я похож на террориста? Я смеюсь. Мне он нравится, и я уже почти представил, как мы сидим с ним за столом и ждём, когда приедет она… - А что передать? – спрашивает папа. - От кого? Она же спросит. - Не спросит, - твёрдо говорю я. – Она поймёт, от кого. Там, внутри, - я киваю на свёрток, - мой адрес и телефон. Просто передайте ей, что я буду ждать её звонка. До свиданья.

Кажется, я спускался по лестнице сам не свой. Как-то было мне одновременно и легко, и грустно. И окрылённо. Вышел из подъезда - и... потерял ориентировку. Интересное кино: я вышел так, как будто это был мой дом. Повернул в привычную сторону, куда я всегда поворачиваю, идя из дома на работу. И только через несколько секунд опомнился, словно проснулся, увидев под ногами густой снег. Такого снега, конечно, не могло быть у меня дома... Не дома я. Далеко не дома...

Я остановился в странном ступоре. Хотя ничего плохого не произошло. Наоборот, всё было хорошо. Огляделся, приметил поворот и движение транспорта впереди – ага, значит, туда – и потопал к повороту. Что ж, я сделал всё, что мог. В душе у меня звенели лёгкость и опустошение. Я даже немного устал, добравшись до вокзала, но усталость была приятной и лёгкой, словно я поплавал в море.

Нора встала мне навстречу с кресла в зале ожидания. Ни о чём не расспрашивая, бесцеремонно похлопала по пустой сумке, усмехнулась. - С тебя шоколадка? Это она так со мной поспорила по дороге сюда. Конечно, чтобы ободрить, потому что сам я по мере приближения к нужной станции был уже совсем упавший духом. И она сказала: спорим на шоколадку, принцессу свою ты не застанешь, она на работе, отдашь ракушку папе или маме.

А я в своём ступоре даже в это поверить не мог, мне казалось, вообще никто мне не откроет дверь, да что дверь, хорошо если дом существует. Да что дом – может, и города-то этого нет на свете. Удача, если он вообще существует, город этот… И сейчас, поднимаясь по мосту рядом с Норой сквозь синие сумерки, а потом спускаясь на платформу, я всё ещё сомневался во всём происходящем. Но при этом что-то юное, совсем мальчишеское, взмывало и звенело у меня в душе.

Охваченный чувством, я оглянулся в последний раз на город – он лёг мне на душу. Вокзал светился в темноте, словно сказочный домик. И я внезапно понял: я снова приеду сюда.

В чреве электрички было тепло, уютно под тусклыми лампами, из портативного магнитофона с соседней лавки приглушённо неслось: «Есаул, есаул, ты не бросил коня…»

Я медленно выходил из напряжения и опять подумал: день был хороший. Хорошо начался и хорошо кончается сейчас. Нора уютно устроилась у меня на плече, тоже устала, опекунша моя верная. Сейчас вернёмся домой, напьёмся чаю, завалюсь на свою раскладушку, закрою глаза – и встанут передо мной опять светящиеся розовым под закатным солнцем сугробы, снеговые шапки на деревьях, маленькие домишки на крутизне, весёлые девчата с коньками через плечо… И она… И я буду думать о ней. Буду думать, что в метро была она. Мне так не даёт покоя эта встреча. - Нора? – вполголоса окликаю я. - М? - Ты всё-таки думаешь, что это была не она? - В метро? Шансов мало, - мурлычет Нора. - Но было бы красиво, если бы это была она. - Почему красиво? - Ну подумай - какой был вчера день? - Какой? - День влюблённых, чучело. - Четырнадцатое февраля! – шепотом восклицаю я. – Ох, чёрт, а правда… - То-то и оно, - кивает Нора.

Валентинов день! Теперь я ещё больше хочу верить, что это была она. У нас уже было много неожиданных странностей и красивых совпадений, пусть будет ещё одно, самое красивое… пусть… Вагон умиротворённое покачивается, колёса постукивают, меня клонит в сон. Что значит, надышаться свежего заснеженного загородного воздуха. Я уже совсем было начал проваливаться в дрёму, но вдруг внезапная догадка тряхнула меня изнутри. Я выпрямился, сон мой как рукой сняло. - Нора! - М? - Послушай! Это была она! Там, в метро! Я понял! - Что ты понял? - Месяц! Ровно месяц прошёл! - Какой месяц?

Она недоумённо выпрямилась и всё ещё смотрела с сомнением, а я уже всё понял. Потому что не могло быть такого совпадения просто так! Ну, не может быть это просто так, не бывает такого!.. - Мы поссорились с ней - ты помнишь? Ты же была с нами, вспомни – мы рассорились, я ушёл. Ты помнишь, когда это было? Какого числа? Секунду Нора смотрела меня, потом неуверенно проговорила: - Четырнадцатого? - Да! – я схватил её за плечи, вдохновение так и плескалось во мне. - Это же был старый Новый год! Ты понимаешь теперь? Мы расстались четырнадцатого! И вчера, четырнадцатого, в день влюблённых... эта беленькая шапочка! Ты понимаешь, это была она! Не может быть, чтобы это была не она! - Да, красиво, - сказала Нора. - Именно красиво, - не мог успокоиться я. - Но и это ещё не всё. Номер её квартиры - знаешь какой? - Не удивлюсь, если четырнадцатый, - сказала Нора - Именно! - крикнул я шёпотом. - Мистика, - проговорила Нора.

Секунду мы смотрели друг на друга, потом я засмеялся, обнял её и опять привалил к себе. У меня стало совсем прекрасно, почти сказочно на душе. Я уже почти не сомневался, что это была пани. - Я теперь понимаю, почему меня замутило в метро,- объявил я. - Если бы не это, я бы уехал раньше, и мы не встретились. - Ну да, ну да, - пробормотала Нора, устраиваясь поуютнее и щекоча мне лицо мехом своего капюшона. - Твои ангелы посмотрели: ой, бли-ин, что-то этот малый слишком быстро чешет по переходу, сейчас уедет раньше времени, а ну-ка, сейчас мы ему устроим лёгкое предобморочное состояние. - И медсестру подослали, - усмехнулся я. - Для подстраховки, - кивнула Нора, - А то ещё окочурится совсем и вовсе на поезд не сядет. Мы посмеялись. - Скучаешь по ней? – помолчав, спросила Нора. Я молча кивнул. - Что теперь делать, Норхен? - Ждать. Она приедет, увидит твою ракушку. Поймёт, что ты здесь и позвонит. - Когда? - Может быть, завтра. Тебе же сказали, её завтра вечером ждут. Хотя... скорее всего, звонить из дома не будет она. - Почему? - Ну… я бы не стала. Такой разговор – не очень простой разговор. Впрочем, не знаю, смотря какие условия дома будут. Но фифти-фифти, что она будет ждать более удобного момента.

Я поднял брови, собираясь поспорить, но не нашёлся возразить, так и остался сидеть с поднятыми бровями, обдумывая сказанное. Чёрт его знает, может, Нора и права. Вообще девчонки часто бывают правы во всяких тонкостях, которые нам в голову могут не прийти даже в страшном сне. Иметь дома телефон и тащиться куда-то, чтобы позвонить… абсурд. Но ведь звонила же она мне в самый первый раз не из дома, а с переговорного пункта, права Норхен, права… Значит, что же - будем ждать понедельника? Значит, будем ждать понедельника... Я вздохнул в последний раз облегчённо и прикрыл глаза.

А колёса мерно и согласно постукивали: будем ждать понедельника… будем ждать понедельника…

Глава 6. Вино, слёзы, нерусские имена, телефонные звонки... Девочки такие девочки...

ПАНИ

«Очередь 142, абонент не отвечает» - прокурлыкал с небес переговорного пункта невнятный женский голос и резко заткнулся. Мы с Таткой посмотрели друг на друга, я – обречённо. Это была моя очередь. - Что будем делать? - спросила Татка, не теряя деловитости. - Ещё ждать?

Мы уже ждали. Я уже поговорила с родителями, предупредила, что не приеду на выходные. И потом мы ещё ждали. И потом - ещё. Сколько можно? Я молча покачала головой и пошла к окошку отменять заказ.

На улице ветрено, я зябко кутаюсь в шарф, Татка понимающе молчит, слушает тяжёлые мои вздохи. - Сколько времени прошло? – спрашивает она наконец. - Много, – говорю я подавленно. - Месяц.

Я только сейчас это осознаю. Месяц! И я ничего не знаю о человеке, при том, что оставила его в больнице! Да за это время могло случиться, что угодно! И вот теперь уже который раз его телефон не отвечает… Он встаёт передо мной таким, каким я видела его в последний раз - бледное, спокойное, далёкое лицо на больничной подушке. Боже мой, как я могла! Уехала, встала в позу, дура, дура последняя… Я мучительно кусаю губы, Татка косится на меня и тоже вздыхает. - Знаешь, не могу тебе ничего советовать, потому что мало что знаю, – говорит она после тягостного молчания.

Это правда. С тех пор, как я вернулась из Крыма и погрязла в суете столичной жизни и новой работы, мы не поговорили откровенно.

Первое время я ютилась у Борьки на Сретенке, в бывшей бабушкиной, битком набитой старой мебелью однушке, где кое-как перебилась несколько ночей на старом диване. Через неделю с курсов вернулась Татка, активно взялась за устройство моей жизни. Понеслась новая суета - заселение, прописка, оформление пропусков, попытки обменов, чтобы попасть с Таткой в одну комнату, – опять куча времени и сил. Мы перетащили вещи от Борьки, но скитания всё продолжались, раза два я ночевала на пустых койках в общежитии, раза два – у Таткиной тётушки под нескончаемые рассказы о двух пережитых войнах. Наконец, когда я была уже окончательно вымотана – всё утряслось. Мы с Таткой были вместе, у меня была своя кровать, своя тумбочка, целых две полки на книжном стеллаже, половина платяного шкафа и даже свой личный письменный стол – абсолютно не положенный по разнарядке. Стол в нашей комнате должен быть один, но Таткины знакомые мальчики приволокли мне персональный – мы так и не выяснили откуда. Нам легкомысленно посоветовали не париться по этому поводу, и именно поэтому я несколько дней с тревогой ждала, что за ним придут – а заодно и за мной. «Тебе сказали не париться, - утихомиривала меня Татка, - здесь все всё друг у друга тырят, такой стиль». И на самом деле, так никто не хватился, а мы составили столы рядом, и вышла обширная удобная столешница под окном. И я наконец распихала свои вещи и книги, и можно было нормально жить. А момента для откровений так у нас и не нашлось... А давно уже пора поделиться, чтобы, может, вдвоём что-то решить, придумать, не быть одинокой...

- Ничего, подруга, не переживай, мы что-нибудь придумаем, - оптимистично обещает Татка, отпирая нашу келью. - Сейчас поужинаем тётушкиными дарами – и обязательно придумаем. Не беспокойся. Сейчас отъедимся и придумаем. Сумку давай!

Мы втаскиваем в нашу келью обширную сумку с гостинцами, которую волокли всё это время то на переменках, то вдвоём. Мария Емельяновна – на самом деле не тётушка, а двоюродная бабушка, аристократка дворянских кровей - существенно облегчала нашу продовольственную озабоченность: одной только готовой снеди нам с Таткой хватало на полнедели. Так было и на этот раз. Из недр сумки на стол явилась груда пирогов - их ещё порядочно осталось после перекусов на работе, а следом - трёхлитровая банка капусты, которую мастерски квасила сама тётушка. К капусте прилагалась партия почти совсем похожих на мясные геркулесовых котлет. - Нужны бульонные кубики, - оживлённо трещала Татка, извлекая свёртки и свёрточки и явно стараясь отвлечь меня от горьких дум. – Геркулес замешивается на кубике, забалтывается яйцо, получается замазка, туда мелко-мелко крошится лук и чеснок. И всё это потом жаришь, как котлеты. Короче, мы с тобой перебьёмся. Утром чай и по пирогу, - оперативно распоряжалась она. - Днём обедаем в столовой, на ужин котлеты с капустой и чай с вареньем, - Татка бабахнула на стол тяжёлую банку тёмно-золотого цвета.

Банка была закрыта бумажной крышечкой и подстрижена оборочками. На крышке было написано твёрдым почерком человека, знающего, как жить на свете: «Крыжовник Лёля 1989». В прошлый раз была «Вишня Тася 1990». Это подружки, выжившие в горниле двадцатых и сороковых, обзаведясь дачами в Подмосковье, слали ежегодно летние урожаи. А тётушка всё препровожала Таточке, обожаемой единственной внучатой племяннице, потому что своих детей бог так и не дал…

- Потом на завтрак будут яйца, – Татка аккуратно выложила коробочку с шестью яйцами, каждое было завёрнуто в тетрадный листок. - Тётка весь десяток всовывала, но у меня ж совесть есть, поделили по-братски. Булку ещё купим, нажарим на подсолнечном масле.

Татка показала бутылку, запелёнатую в газету, а потом в целлофановый пакет и аккуратно закрученную тесёмочками. Тесёмочки были завязаны на бантик – чтобы удобнее развязывать. - Ну, и традиционно - сахар. На, пересыпай в банку! «Вам с Вероничкой страшно повезло, что у меня диабет», - процитировала Татка, и я усмехнулась – это была знакомая фраза, я тоже её не раз слышала. - Там ещё лук и три морковки, - кивнула она на опустошённую сумку. - Суп сварим. Перебьёмся до следующей субботы. А потом поедешь домой и что-нибудь тоже обретёшь от родительских щедрот.

Мы поставили разогревать псевдокотлеты на плитку, Татка отведала капусту, долила в банку масла и потрясла восторженно большим пальцем. Тётушкина капуста «провансаль» наряду с пирогами тоже была фирменным гостинцем и в соответствии со своим дворянским прошлым, называлась у нас «Белой гвардией».

- Ну, не умирай, не умирай, - тормошила меня Татка, неся к столу горячую сковороду, - давай тащи свой эликсир, будем отмечать Валентинов день.

Я вынула из тумбочки початую бутылку «Красного камня». Одну такую мы распили в моей «домашней» компании друзей, эту я привезла Татке – чтобы посекретничать с ней тихо-мирно. - Закусывать будем капустой? – я обвела глазами скромный стол. - Ой! Забыла! – Татка кинулась к сумке, вымахнула что-то кругленькое и покрутила перед моим носом плоским блинчиком, похожим на блюдечко. – Помнишь?

Конечно, я помню... Я это помню ещё с детских лет. Это и было блюдечко. В него выливалось уваренное с сахаром молоко, потом оно застывало, соскакивало с блюдца, его ломали на аппетитные кусочки, сливочно пахнущие, с застывшей поверх тёмной серединки кремовой пенкой… Почему-то это называлось «тянучка», хотя ни разу не тянулось, а наоборот, грызлось. Я ломаю и нюхаю молочную лепёшечку, она пахнет детством, а Татка разливает вино.

- Ну что подруга, за день любви?

Даже в наших рабоче-крестьянских стаканах вино благородно и густо светится тёмным горячим рубином. В нём всё солнце, весь зной той земли, где я ещё недавно была долгожданной гостьей. Целых десять счастливых дней… В глазах у меня тоже начинает горячеть и алеть. Я залпом выпиваю вино, и даже не закусываю вообще ничем - опускаю лицо на руки и неудержимо всхлипываю. - Ой-ой, - Татка кидается ко мне. – Ой, прямо всё так плохо? А ты с утра такая весёлая пришла, я думала, ты его нашла. Или он тебя нашёл. Да, с утра всё было не так. Было легко, было волшебно… - Ничего я не нашла, - всхлипываю я. – Ничего не нашла… Только всё потеря... все потеря… - Подожди-подожди, - не соглашается Татка. – Тихо-тихо. Ты просто голодная. Ну-ка котлеток быстро, пока горячие, давай-давай-давай, смотри какие красивые…

Мне не до еды, но я послушно сквозь слёзы жую, шмыгая носом и не особенно замечая вкуса. - Ещё двадцать капель! – с энтузиазмом провозглашает Татка, занося бутылку над стаканами.

Божественный мускат тепло проникает в душу. А я думаю, что уже не в первый раз меня поят спиртными напитками, чтобы разобраться в жизни. С Норой было так же. Может, они правы? Напиться хорошенько, уснуть, не думать? Умереть, уснуть…увидеть сны, быть может… Я вспоминаю последний сон в автобусе – наша белоснежная свадьба… Свадьба, которой никогда не будет, потому что её не может быть… Допиваю вино и лезу за сигаретами. Татка садится на свою постель и выжидающе кивает мне.

Татка знает мою летнюю историю. Но не знает зимнюю. Знает только, что встретились - и всё было хорошо, а потом расстались - и всё стало плохо. А всего-то моих историй и есть пять дней летом и десять зимой…

- Ну, - говорит Татка, - я вся внимание.

...К полуночи я рассказала о нас с князем практически всё. С самого начала. Как мы не узнали друг друга на вокзале, как он разделся на набережной, как я вошла в его квартиру с закрытыми глазами и угадывала запахи. Рассказала, как мы разбирались с его снами, как искали календарь восемьдесят восьмого года. Рассказала про туфли для танго, про Нору и про Веронику. Про то, как мы встречали наш Новый год, как ссорились и мирились. И - совсем уже заливаясь слезами – как была разбита розовая раковина, которая снилась мне во сне… Розовая раковина моей мечты…

Татка умеет не только трещать Она умеет слушать. Она уже два раза вставала подогревать чайник, молча хмурясь. И только иногда спрашивала: «А дальше?», «А потом?»

- А что потом? - спрашивает она в очередной раз. - А потом его все искали и не нашли.

Я тяжело вздыхаю и быстро дорассказываю про Раю, про Керчь и про возвращение.* - Так где же он всё-таки был эти несколько дней? - спрашивает Татка, когда я замолкаю. – Ты так и не знаешь? Я молча качаю головой. - Загадочная история, - говорит Татка. – Я бы только из одного интереса обрывала телефон. Почему ты не обрывала? - Я звонила один раз. - Один раз – это не обрывать телефон. Тебе что-то мешало? - Понимаешь, я вдруг увидела… когда я там у него сидела в больнице... я вдруг увидела, что я там не нужна, - упавшим голосом проговорила я. - Что я ему вообще не нужна. Что я ему - никто. - Но почему? У Татки недоумевающие глаза, и я тоже думаю: почему? - Он ни разу не назвал моё имя, - говорю я чистую правду. - А он что-то говорил? Ты же сказала, что он всё время спал. - Он спал, но иногда во сне словно кого-то звал. Называл имена. И... это были другие имена. - Прямо именно женские? - Именно женские. А одно вообще было совсем незнакомое. Не русское. - Не русское? - вытаращила глаза Татка. - А какое? Запомнила? - Да. Юстина. И произнёс как-то не по-русски, с таким твёрдым произношением, я ещё удивилась: «Юстына»… - Интересно… - Татка смотрит на меня не мигая. – Юстына... Хм, это вообще-то не только нерусское имя, но ещё и не по-русски произнесённое. Очень интересно... Слушай, Юстина - это ведь Устинья? - Да? – удивляюсь я. – Разве? Но это же очень редкое имя. - Устинья редкое, да, - говорит Татка. - А Юстина, если это польское имя – вполне себе употребительное. - Польское? – я замолкаю, глядя в никуда.

Что же это такое? Что-то опять нечисто. Польская Юстына? Привиделась? Приснилась? Пригрезилась? Что же за тайны тебя окружают, мой князь? Мой потерянный, найденный и опять потерянный…

- Странно всё, - говорит Татка. - Слушай, мне уже самой интересно с ним познакомиться. Давай быстрее его найдём.

Ну вот, уже и Татка заинтересовалась тобой, мой князь. А я завтра иду в театр с совсем другим человеком. А должна бы с тобой…

- Вот что. Сейчас уже поздно, - говорит Татка, - а завтра прямо с работы будем звонить этой твоей Норе. Даже лучше с утра. Да, с утра будем звонить, пока все дома. Всё узнаем, и всё будет хорошо. Ну, тебе хоть полегче стало?

Я киваю. Мне правда, легче. Хорошо, что я всё рассказала Татке.

Хотя самого главного я, всё-таки, ей не сказала. И никому, никому я не могу сказать это. Как мне пусто без тебя, мой князь. Как я хочу видеть тебя и чувствовать. Как хочу спать с тобой рядом, засыпать на твоём плече, забывшись в кольце твоих рук. Хочу просыпаться на твоём плече. Хочу наблюдать, как сон отпускает тебя, чувствовать твои первые после сна, ещё оцепеневшие движения, видеть, как глаза твои, едва размежив загнутые ресницы, начинают светиться нежностью, чувствовать, как объятия твои оживают и наполняются силой, потому что ты видишь меня, меня… меня…

И никому я этого не могу сказать, ни Татке, ни Милке. Даже себе. Только тебе я это могу сказать, и, может быть, когда-нибудь скажу… может быть… может быть…

* * *

Татка принялась за устройство моей личной жизни со свойственным ей жаром. Едва продрав глаза на следующее утро после моих откровений, она ринулась осуществлять планы.

- Звонить надо прямо сейчас, с утра, - понукала она меня, с треском натягивая колготки. – Побежали. Пока все дома. - Неудобно, - трусила я. – Очень рано, в такое время не звонят воспитанные люди. - Тогда не застанем, - спорила Татка. – Она на работу уйдёт. - Может, не уйдёт? – колебалась я, а на самом деле оттягивала пугающий момент.

Конечно, я понимала, что моя решительная подруга права, но ноги у меня категорически не шли вниз, на первый этаж, где обретался наш общежитейский городской телефон-автомат, по большей части не работающий.

А у тебя двушки есть? – торговалась я. – У меня нет. - Есть-есть двушки. Побежали! - Нет! - буквально хватала я Татку за руки. - Давай попозже! По дороге, когда будем выходить. Ну, неудобно в такую рань. - Ну, смотри, - Татка с неудовольствием сдавалась. – Если ты считаешь, что пятнадцать минут придадут тебе сильно много воспитанности… А хочешь, я сбегаю позвоню, а ты пока делай чай? - И что ты скажешь? - Скажу: она моя подруга, и я звоню по её просьбе. - А я что, скончалась, что не могу сама позвонить и зову людей на помощь? Нет уж… Вместе пойдём.

Пререкаясь, мы съели по пирогу, наскоро запили чаем, дооделись и спустились на первый этаж.

Телефон был свободен. - Наверное, сломан, - неуверенно предположила я. - Ничего не сломан! – не давала расслабляться Татка. - Наоборот, работает, а народу никого – это хороший знак. Действуй!

Волнуясь, я открыла записную книжечку, набрала длинный московский номер. Трубка гудела и молчала. Тишина густилась между сигналами. Сердце стучало тревожно. Татка стояла рядом и сверлила меня взглядом. После шестого гудка я повесила трубку. - Ты что! - забунтовала Татка, моментально срывая трубку с рычага. – Зачем положила! - она выхватила у меня из рук книжку и торопливо перенабрала номер. – Может она в ванной или в туалете… Татка приникла к трубке, но её попытка тоже не увенчалась успехом. - Эх, чуяла я – надо было раньше, - с сожалением сказала она. – Ладно, бежим, трамвай подходит! Я побежала к дверям со странным облегчённым чувством. Чего-то я всё-таки боялась. Потерять его совсем? Наверное, наверное...

- Не узнаю тебя. Надо же действовать, - вразумляла меня подруга, интенсивно работая плечами и локтями в трамвайной тесноте. – Я бы в такой ситуации горы посворачивала. Совершенно тебя не узнаю. Телефонов боишься, чего-то ждёшь…

Второй раз близкие подруги говорили мне слово в слово одно и то же. И нельзя сказать, что мне это нравилось. - Не, я понимаю, что ты напереживалась, - не унималась Татка. - Но ты же совершенно другая была. Ты сама не чувствуешь? - Заткнись, а, – сердито сказала я. - О, - засмеялась Татка, - вот теперь узнаю.

Трамвай тряхнуло, я тюкнулась Татке в замшевое плечо. - Ничего-ничего, - оптимитично утешала она, продираясь к выходу. – Всё у нас получится. Найдём мы твоего князя... - Если что – мы выйдем на ЦАБ, у меня там девчонка знакомая работает, - строила она новые планы в вагоне, держась рука к руке за один поручень со мной. - Нора может быть и не прописана в Москве, - возражала я. - Ну, как не прописана? Временная у неё же должна быть? - Не знаю… - Узнаем, - не унывала Татка. - В конце концов, можно взять телефонную книгу, может, это что-то даст. Да, точно, так и сделаем! В обеденный перерыв! - заговорщицки круглила глаза Татка, вытискиваясь из подземелья на волю.

И из утренней мглы вдруг проблескивало солнышко, словно улыбаясь нам, всему городу, всему миру.

Татка поволокла меня к уличному автомату уже в двух шагах от работы, мы уже повернули на Никольскую. – Попытка номер два! Я прямо чувствую, что получится сейчас! - безапелляционно твердила она. - Может, всё-таки, до работы добежим? – поёжилась я. - Осталось два шага… Холодно… - А то ты не знаешь нашу работу! – Татка деловито затолкнула меня в промороженную будку. – Мы сейчас не успеем в дверь войти – и уже всем нужны. И шеф сегодня на месте, вернулся с симпозиума, не сидится ему в субботу дома... Давай телефон! Я буду звонить, у меня рука лёгкая!

Я покорилась.

И сразу поняла по Таткиным глазам, что трубка откликнулась. И сердце моё ухнуло в воздушную яму.

- Доброе утро! – профессионально деловито защебетала Татка. - Извините за ранний звонок, но нам очень нужна Элеонора Исаева, я могу её услы…

Она осеклась, улыбка сбежала с её оживлённой физиономии, и секунду она стояла с приоткрытым ртом, потом возмущённо шмякнула трубку и воззрилась на меня.

- Нет, ну какое хамство! Мужик какой-то ответил, - сердито объявила она. – Хрипатый и грубиян. Мужлан. Фу! Пошли отсюда!

Она первая вышла из будки и натянула варежку. - Почему мужлан-то? – заторопилась я за ней уже с любопытством. - А потому что. Воспитанный человек интересуется, кто звонит. Спрашивает, что передать. А тут: «Нет её!» – гавкнула Татка, изображая своего собеседника. – И трубку бросил. Хам! Или она замужем? - Кажется нет. Хотя… не знаю. Но даже если не замужем, почему бы не быть у неё мужчины? - Вот сама теперь будешь звонить этому мужчине, - оскорблённо объявила Татка, открывая тяжёлую нашу дверь. – Теперь твоя очередь. Но если тебя облают – я тебя предупредила…

Татка как в воду глядела. Дорогие сотрудники нехорошо обрадовались нам прямо с порога. - Наталья, к шефу быстро, уже три раза спрашивал! - Вероничка, держи, это срочно нужно разложить по страницам! - Девочки! В понедельник – заседание кафедры. И не говорите, что не слышали! - Никулик, ещё письма разбери, а вот эту кучу нужно отправить. - Татулик, расписание семинаров к пятиминутке на понедельник… - Вероничка… - Натулик… - Никулик… - Беляева! - Есина!

И наконец, уфф – все разбежались по аудиториям, вокруг нас тишина, и только за толстой дверью солидный шорох страниц. На самом деле, конечно, никакого шороха из-за двери не слышно, но так пишут в романах, показывая мир учёных и мыслителей.

- Ну что, звоним? – жизнерадостно замигала мне обоими глазами Татка. - С ума ты уже сошла с этими звонками, – я была занята бумагами, раскладывала на столе гранки, стараясь не перепутать. – После обеда давай. - Вот после обеда как раз нет смысла, - убеждённо сказала Татка. - Почему? - Ты же говорила: она переводчик. У них после обеда самая работа. Всякие развлекательно-образовательные программы, экскурсии и прочее. До самого вечера. - Да, пожалуй, ты права…

Я задумалась. Посмотрела на часы. За первую пару я должна успеть на почтамт и вернуться обратно, чтобы сделать чай. На почтамте всегда очередищи... - Так, - я сложила рукопись в папку, завязала тесёмки, аккуратно отложила в сторону. – Я побежала почту отправлять. - А я – к пулемёту, - отозвалась Татка. - Если не придёшь через час - сама позвоню. Я этого мужлана достану! Я его так натыкаю носом, так натыкаю, чтобы знал, как вести себя с посторонними дамами по телефону! Я ему так врежу!..

- Есенина… – раздалось за нашими спинами, и мы, как по команде повернулись к входной двери. - Я - Есина! – рявкнула в дверь Татка во весь голос - и сразу испуганно зажала рот ладонью.

На секунду мы с ней замерли, но толстая кожаная дверь не шелохнулась, за ней было тихо – и мы отмерли, Татка истово перекрестилась, шмыгнула за пишущую машинку, и её пулемёт застрочил со скоростью света.

Я прыснула и пошла за шкафы одеваться.

--------------------------------------- * События, которая вспоминает и рассказывает героиня, происходили месяц назад, во время её поездки в Крым, к князю и описаны в романе "Каникулы пани Эсмеральды": https://author.today/work/503975

Глава 7. Сплошь наполненная телефонными мистификациями

- А вот сейчас нормальный мужик ответил! – жизнерадостно оповестила Татка, едва я вернулась на кафедру после почтамта. - Ну? Да ты что?! На ходу стягивая шапку, я кинулась к ней. – Кто ответил? Что сказал? Рассказывай! - Ну вот сейчас - совсем другое дело. Воспитанный молодой человек. Сразу видно, интеллигент. Вежливый голос, тёплый такой. Может у неё там притон? Или два мужа? Один мужлан, другой интеллигент. - Может, это брат? – предположила я, присаживаясь к ней за стол. - Два брата, – быстро сказала Татка. - Один хам, другой… - Другой Сим, - машинально закончила я. - Какой Сим? А, из Библии который, - Татка захохотала было громогласно на весь кабинет, и тут же спохватилась и зажала рот рукой. – Думаешь, третий будет Яфет?* Она прыснула и перешла на полушёпот: - Вежливо пообщались. Голос красивый такой, знаешь, располагающий прямо. Но явно не москвич. - Почему ты так решила? - Говор не московский. - Ну, у нас с тобой говор тоже не московский, - заметила я, и Татка кивнула. - Что делать будем? – спросила она заговорщицки. - А что тебе предложили? - Мне предложили звонить в течение дня. Типа она подойдёт. Слушай, это уже хорошо, что она там на самом деле живёт и, может быть, даже придёт. - Татка посмотрела на меня выразительно. - А вот ты адрес её не догадалась спросить, растяпа. Знаешь что, я в следующий раз, когда попаду на этого Яфета, адрес спрошу. - А в телефонной книге не смотрела? - Смотрела. По адресу нет данных. Телефон оформлен на какого-то Каменецкого. Это кто такой? - Понятия не имею, – я встала. - Ладно. Рабочие будни продолжаются. Пошла я Олежке рукопись относить.

Я взяла в руки папку и застыла, глядя в стол. «Говор не московский»… У князя был тоже не московский говор. Если бы это был князь… – внезапно мелькнуло во мне. – Какой бы сейчас другой была жизнь. Каким бы совсем другим был сейчас день. Какой бы другой была я… Но это не князь...

КНЯЗЬ

Меня разбудил телефон. Собственно, он звонил уже второй раз, но в первый раз подниматься по темноте мне было лень, и я решил считать, что звонок мне снится. Но сейчас уже решительно светало, и я вспомнил, что Нора ругалась, что я не записываю звонки.

Я сонно прошлёпал в комнату, страшно сожалея, что доспать больше не получится. В трубке оживлённо чирикал незнакомый женский голос. Я повалился на неубранный пустой диван и очень нелюбезно и очень раздражённо буркнул этому женскому голосу, что Элеоноры Исаевой в наличии не имеется. Тут же спохватился, что надо было поинтересоваться, что передать, но было поздно - трубку положили.

Я тихо выругался - и тут только сообразил, что в квартире пусто. Глянул на часы – без четверти девять. Ого! У меня прогул? Чертыхаясь, я вернулся в кухню, где обнаружил послание под чашкой, полной воды и накрытой блюдцем. Это теперь меня так приучали к правильному питанию: проснулся утром – выпей воды. Собственно, я и сам всегда так делал спросонья, но Вероника ругается, что я пью хлорированную воду из-под крана.

Все меня тут ругают. А говорят, что любят...

Я выпил воду, косясь в записку: «Доброе утро. Если отдохнул, приезжай. Не заблудись. Жду» Ну-ну, похоже, прошлый ночной разговор возымел действие, и ко мне начали относиться с неожиданной бережностью. И даже выпускать из вольера. Отлично. И, кажется, я как раз отдохнул.

Я тяпнул ещё воды – теперь уже из-под крана, с хлоркой – с удовольствием потянулся. Да, отлично. Вчера было много хорошего. Я вспомнил заснеженный город – и чувство чуда колыхнулось во мне.

В кухонном окне белел день, светлый, похоже, морозный. Ванну принять спокойно – вот что. И побриться. Я всё ещё не мог привыкнуть, что вода имеется под рукой в любое время суток и что она всегда горячая, и воспринимал это, как подарок судьбы.

Вчера у меня уже не было сил на водные процедуры - после чая я рухнул на свою раскладушку и уже в полусне видел, как Нора, в строгом костюме, аккуратно причёсанная и надушенная, зашла попрощаться, послала мне воздушный поцелуй, потом дверь хлопнула – и больше я ничего не помнил до сегодняшнего утра. Не помнил, что пришла Вероника. Не видел, как вернулась Нора и вернулась ли вообще. Странная московская жизнь…

Я отвернул оба крана, содрал бельё и с наслаждением полез в воду. Всё-таки, ванна в любой момент - это невероятное здешнее блаженство, недоступное дома. Но дома было море, а зимой бассейн. Ничего, бассейн и здесь будет - Вероника обещала устроить в ближайшее время. Что-то там надо оформить, что-то пробить – будет тебе, парень, и бассейн…

Я уже был готов к выходу, когда телефон зазвонил в очередной раз. Теперь я был позавтракан яичницей с колбасой, вкусно напитый кофе под сигаретку, поэтому излучал в трубку вежливость и благодушие. Мне показалось что голос был всё тот же утренний, и я, чувствуя смутную вину, с преувеличенной учтивостью объяснил, что Элеонора Исаева может объявиться в течение дня и посоветовал позванивать.

Положил трубку и задумчиво постоял, глядя в пол. Какое было бы счастье, если бы это был её голос. Какой бы совсем другой был бы сегодня день… Каким другим был бы я…

Но это была не она. Её голос я бы узнал из тысячи голосов. Из миллиона. Увы, это была не она, это была другая девушка.

И на работе у меня другие девушки...

- Девушки, пяточки собирайте! Не забывайте, ножки должны быть красивые!.. Шаг - сборка. Шаг - сборка! Тома, Соня, девочки справа, скоро я не буду пускать вас в кроссовках на занятия. Что значит "больше ничего нет"? Ищите, где хотите лёгкие туфли, можно старенькие, мамины, бабушкины… По соседям спрашивайте... Я буду заказывать для вас танцевальную обувь в Испании, но если вы сейчас не научитесь позициям, вам вообще никакая обувь не поможет! Вы же не чувствуете себя в кроссовках. Пошли ещё раз от задника! И - раз, два, три!..

Наши суровые рабочие будни… По расписанию они начинаются после трёх часов дня. Именно к этому моменту студенты освобождаются после последней пары. Но это по официальному распоряжению ректората. А по факту тусовка вокруг нас кипит уже с двенадцати. Всё прозаично: народ заколол последние пары. А то и вовсе не ходил ни на какие пары. Проспался хорошенько после ночных загулов и прикантовал к нам.

- Вероника Васильевна, ну, пожалуйста, ну, мне очень хочется, правда… мне так нравится… - Анечка, у тебя же совсем нет подготовки… - Я подготовлюсь! Честное слово! Я обещаю, я подготовлюсь! Мне найдут репетитора! У меня тётя в культуре работает, она найдёт хореографа, ну, мне очень хочется, я сегодня специально на электротехнику не пошла… Ну, пожалуйста… Хоть на подтанцовку какую-нибудь...

Аня тоненькая, ломкая, изящная. Я её приметил ещё в первый день на дефиле – и чем-то она напомнила мне пани. Серыми глазами, может? Подготовки у неё и правда никакой, она просто студентка. Но очень хорошенькая студентка.

- Анечка, если так хочется, конечно, ищи репетитора, конечно, пробуй. Мирьяна, можешь остаться со мной ещё на полчаса?

С Мирьяной мы уже потанцевали. Приятная девчонка. Она из Варны. Тёмная шатенка с горячими цыганскими глазами. Её муж стажируется здесь на железной дороге, а она приехала к нему на полгода с маленькой дочкой. Зашла случайно в ведомственный институт с мужем, а там на стене – объявление о кастинге. Она хорошо говорит по-русски и понимает мои шутки. У меня к ней особенная симпатия, потому что в ней как бы кусочек моего Чёрного моря. Мы уже пожаловались друг другу на здешний холодный февраль и повспоминали наши мягкие зимы. У неё крепкое, тёплое, устойчивое тело, его приятно обнимать. Хорошая партнёрша с приличной подготовокой - у себя дома она танцевала и пела. Танцует отлично, но с аргентинским слабовато. Зато латина у неё прекрасна.

- Позанимаешься со мной? – лукаво спрашивает она меня и подмигивает. Мы смеёмся, у нас хорошее взаимопонимание.

А вот с Аней как раз не ладится. - У вас с ней что-то есть? – Аня взглядывает на меня многозначительно из-под накрашенных ресниц. - С кем? – таращу я глаза. - С Вероникой Васильевной? - В смысле? – не сдаюсь я, готовый бодаться со всеми на свете за свою независимость. - Ну… она на тебя так смотрит… Слушай, - таинственно шепчет она, - ты не можешь попросить, чтобы она со мной позанималась?

Ах, вот зачем ей нужно прощупать наши связи. Ей хочется на сцену… А на сцене между тем – сплошной бардак.

- Стоп! – хлопает в ладоши Вероника. – Тома! У тебя не получается вращение, потому что неправильно опираешься. На подушечки надо опираться! Чес, иди покажи!

Покажи – это значит, смотреть на женские ножки и даже трогать женские ножки, чтобы проверить, как там у нас с мышцами, правильно ли они работают. Рутинные занятия. К которым я ещё здесь не привык.

Наступив на все чувства, присаживаюсь перед девушкой и, стараясь не касаться голой кожи голыми руками, ставлю громадную неуклюжую кроссовку на упор. Что-то говорю и объясняю. Поднимаю глаза – из-под приспущенных ресниц летит в меня сверху, с небес, смелый взгляд зелёных глаз.

- Попробуй теперь сама, – сдержанно говорю я и предусмотрительно отхожу от Томчика – как её все тут зовут - на безопасное расстояние. Она пробует сама. Вопросительно смотрит. Спину изогнула картинно – больше, чем надо в танго. Я хороша? Я – хороша!

…Вообще-то есть такие девичьи ноги, что могут свести с ума даже в кроссовках, держись крепче, Чеслав Радивилов…

Наши суровые рабочие будни…

- Девочки только о тебе и говорят, - улыбается мне Вероника во время короткого перерыва. Она сидит в своём чёрном трико в отдыхательной позе у своего столика и понемногу отпивает воду из фляжки. Она всегда носит её с собой и удивляется, что у нас ни у кого нет привычки держать воду возле себя. Ей странно, что у нас не продаётся питьевая вода в мелких разливах - чтобы вот так носить с собой и пить в любую минуту, не давая себе погибнуть от обезвоживания. И она купила себе в «Сувенирах» подарочную фляжку в дорогом тиснёном футляре с изображением Красной площади. И согласилась, что это гораздо красивее, чем просто бутылка с этикеткой. - И чего там говорят обо мне девочки? – не очень учтиво буркаю я. - Интересуются твоей личной жизнью, - смеётся Вероника и делает очередной глоток. - Женат - не женат. Свободен - не свободен. Всем хочется с тобой танцевать. - Я всегда готов танцевать, – пожимаю я плечами. И вижу: Вероника оценила мой такт. Женат-не-женат – это уже официальность, общественный факт, и тут уже хочешь-не-хочешь, а приходится признаваться, что ты семейный, и даже в куче случаев легально знакомить с женой. А вот свободен-не-свободен – это моё личное дело, до которого здесь никому дела нет. А что до танцев, то танцевать я всегда пожалуйста, затем я здесь и есть. Танцевать с каждой. Это мне привычно и приятно. Но сейчас я ещё должен и спрашивать с каждой, а вот это уже мне не привычно и совершенно не свойственно. Учителем я был только один раз в жизни – с пани. Только какой там был из меня учитель… «А я не буду это делать». «А мне это не нравится!» Я вспоминаю это сейчас – и тепло толкается в моё сердце. Моя непослушная, непокорная ученица... ты могла меня не слушаться, ты могла со мной спорить... Ты всё могла, у тебя были все права: ездить на мне во всех смыслах, висеть на моей шее, спорить со мной, быть дерзкой, строптивой, непокорной... А здесь у меня сейчас всё по-другому. Здесь никто не имеет права спорить со мной.

- Это мой помощник и ваш педагог, - безапелляционно объявила Вероника в самый первый день, поставив меня перед девчачьей стайкой и не дав особенно опомниться. – Его зовут Вячеслав, слушайтесь его, цените его, любите его.

И теперь меня здесь все любят. Каждая ждёт, когда я позову в пару.

- Попробуй поработать с Аней, - говорит Вероника. - Ей нужно расти, она старается.

Я вздыхаю. Аня лёгкая, невесомая, и… поэтому с ней трудно. В танго нужно уметь работать с весом. А ей просто нечем работать, ей семнадцать, у неё веса-то толком нет...

Но сегодня хоть она уже не в своих ужасных бутсах, а в летних босоножечках и в длинной юбке, в которой совершенно не умеет ходить. В длинной юбке надо уметь двигаться особенно, держать спину, правильно выносить ногу. На дефиле она старается, но, едва спрыгнув со сцены, опять превращается в девчонку, привыкшую делать в джинсах громадные независимые шаги - неуклюжие, чтобы казаться старше и крутее. Но она изо всех сил подражает Веронике. Они все ей подражают. Делают женственные причёски, как у балерин, небрежно-изящно жестикулируют, тянут горделиво шейки. Мне немного смешно.

Наши суровые рабочие будни… Я берусь обеими руками за худенькие предплечья. - Встань плотнее, почувствуй себя.

Аня с готовностью выпрямляется, гордо смотрит из-под накрашенных ресниц. Она не знает, что это такое - «почувствовать себя». Зато честолюбия у неё на десятерых. Ходить «в рамке» ей скучно, ей хочется красивых шагов, умопомрачения, власти над всеми – и хорошо бы и надо мной тоже. Она храбро закидывает руку мне на плечо выученным жестом. И словно растворяется в моих объятиях. Я едва ощущаю её, настолько она невесома. И при этом жестка, смущена и непослушна. В ней ещё нет женщины, и я прямо каждой своей клеточкой чувствую её страх близости мужчины. Скорее всего, она ещё даже и не целовалась по-настоящему, у неё совершенно не разбуженное тело, женщина в ней спит крепким сном. Но она старается изо всех сил. А я изо всех сил стараюсь её не пугать, веду аккуратно, давая максимальную свободу. Она боится на меня взглянуть, потому что мучительно проверяет свои движения. Губы её едва заметно шевелятся, она считает шаги и нервничает - вдруг не так... - Всё хорошо, - одобряю я, но она не реагирует, ей досадно, что умопомрачения никак не получается. - Всё у тебя получится, - успокаивающе говорю я, - ни у кого не получается с первого раза.

Молчит, презрительно вздёргивает бровь. Ей не нравится, что я утешаю её. Самолюбивая. Как пани…

Пани... Что же это за жизнь такая московская тут, что мы никак не найдёмся, никак не сойдёмся? Только мерещишься ты мне на всех перекрёстках, во всех девушках, в каждой белой шапочке. А иногда снишься. Только самой тебя нет. Где же ты? Где? С кем ты сейчас? И кто сейчас с тобой рядом?

ПАНИ

- На, возьми лучше мою помаду! Твоя при дневном свете хороша, а при электрическом в театре совсем не будет видна.

Татка, щёлкнув косметичкой, оперативно снимает колпачок с золотого патрона и подсовывает мне под нос. Я намазываю поверх своей помады Таткину и разглаживаю краску движением губ. Да, похоже, Татка права… - Где помаду брала? - На Петровке. - В «Ванде»? - В «Косметике». - Долго стояла? - Не, быстро, с полчаса.

Мы одни. Можно спокойно повертеться перед зеркалом. Все сотрудники разбежались, ушёл даже завкафедрой, наш обожаемо-глубокоуважаемый Андрей Ильич, в простонародии - просто Ильич. Ушёл даже наш ассистент Олег, который вообще всегда уходит самым последним, и мы к этому уже привыкли. Но сегодня он вдруг засобирался вместе со всеми.

- У мамы день рождения, - извиняюще улыбнулся он, натягивая старенькую курточку. - А подарок купил? – моментально оживилась Татка. - Цветы… Он вынул из шкафа, с самого низа, что-то закутанное в газеты. Татка сунула нос в свёрток. - Ты с ума сошёл! - напустилась она немедленно. – Целый день без воды! Почему не сказал? Они же вид потеряют, пока довезёшь. Ну-ка, дай сюда, я освежу!

Олег застенчиво улыбнулся, принял цветы, которые Татка, обрызнув водой, завернула ещё в два слоя институтских газет. - Может быть, за пазухой? – неуверенно предложил он, с сомнением глядя на свёрток. - Не надо, помнёшь всё. А когда зайдёшь в подъезд, газеты снимешь. - Спасибо, - вежливо кивнул Олег.

Он всегда вежливый, немного задумчивый, немного не от мира сего. Но я с ним дружу – он как тихое озеро после Таткиных эскапад. И моих тоже.

- У него девушка-то хоть есть? - задумчиво спросила я, когда за Олегом закрылась дверь. - Как-то он уж совсем неумел с цветами… - У Олежки? У него какая-то трагическая любовь была. Не могу сказать точно, кажется, в школе, но очень трагическая. Ты готова? Последний раз позвоним? Давай?

Мы уже звонили раз пять. Элеонора Исаева так и не откликнулась в течение целого дня. Сложная жизнь у гидов-переводчиков "Интуриста"...

Я слушаю гудки уже в который раз за сегодняшний день, вздыхаю и кладу гудящую трубку. Татка гасит свет, мы запираем кабинеты. Рабочий день окончен, начинается полноценная личная жизнь.

-------------------------------------------- *имеются в виду Сим, Хам и Иафет, трое сыновей библейского патриарха Ноя, которые через своих потомков заселили землю после Потопа. 10 книга Бытия.

Глава 8. Старая фотография

Татка всё же увязалась за мной «посмотреть мальчика». Я сдалась: было ясно, что сопротивляться бесполезно. По дороге была построена подробная стратегия и тактика «посмотрения». - На лестнице мы с тобой разделяемся, - деловито планировала Татка. - Я отстану, а вы встречаетесь. Ты останавливаешься с ним, а я иду мимо и смотрю. - А если он ещё не пришёл? - Тогда я отхожу к стене, как будто тоже кого-то жду. На часы там смотрю, в зеркало… Ждём. И, когда он подойдёт, постарайся его задержать. Не сразу уходите, чтобы я его успела разглядеть во всех деталях. Там киоск недалеко, я подойду органично к киоску, а ты становись так, чтобы его лицо было мне видно. - А если он уже ждёт? - Тогда совсем хорошо. Он будет на тебя одну смотреть, и мне можно никого не изображать, я хоть бы и рядом встану, он не обратит внимания. Главное – поворачивай его лицом на меня. - А что это тебе даст? - Мне? – удивлялась Татка. - Вообще-то, тебе. Ты придёшь вечером после театра, а я тебе все впечатления опишу. Как посмотрел, какой взгляд, какие жесты – и сразу станет ясно, как он к тебе относится. Мужчина легко читается по жестам. Как стоит, как оглядывается, как на часы смотрит...

Это удивительно, до чего мои подружки все психологини. Я недоверчиво хмыкала, но не спорила. Вдобавок, мне было всё-таки интересно, что она там разглядит. Татка в этом отношении далеко не Милка. Милка носит в душе некий образ, под который попробуй попади. Если не попал – всё, обвалится куча критики. А Татка умеет интересоваться всеми образами абсолютно объективно. Неоценимое качество в женщине. - Может, сама с ним сходишь в театр? - не выдерживаю я. - Всё разглядишь, потом мне расскажешь. - Не. Я Брехта не очень, - серьёзно говорит Татка. - Уж сама мучайся.

Юра меня ждал. Высокий, красивый молодой человек, вполне московского вида. И было видно, как он мне рад. Лицо его засияло так искренне, что мне стало стыдно: я не могла ему ответить тем же. И где-то в глубине моей души мелькнул коварный вопрос: зачем тогда я с ним иду?

А неудобно было отказать. Вот неудобно. Человек сделал важное для меня дело - привёз нужную фотографию. Возился, изготавливал её лично для меня. Переживал, что пришлось задержаться – из-за всяких домашних проблем он вернулся в Москву позже запланированного срока. Звонил, извинялся за задержку, за какие-то технические проблемы – что-то у него там не то сгорело, не то разбилось, не то потерялось…

Он искал время для встречи, понимая, что это для меня ценно, был корректным, ни на чём не настаивал, принимал мои условия. Наконец, привёз – и не одну фотографию, а много - я обмолвилась, что мне особенно интересна девушка в сарафанчике – и он эту девушку увеличил и отпечатал отдельно – и очень качественно сделал, ничего не тронув против оригинала. В общем, сделал целый пакет: две увеличенные большие – «а вдруг одну понадобится отдать в архив института» – несколько общих маленьких и отдельно девушку в сарафане. Половина фотографий были чёрно-белыми, половина тонированы в сепию – «может быть, такой оттенок даст возможность по-другому рассмотреть детали». Дополнительно была снята оборотная сторона фотографии с надписями от руки. Короче, я была поражена и тронута таким серьёзным, профессиональным подходом и такой тщательностью. Как можно было отказать человеку? Конечно, я согласилась, конечно…

И вот теперь улыбаюсь сдержанно, вежливо, не особенно представляя, как всё получится дальше. Хорошо, что мы всё ещё пока на «вы»…

- Вы, наверное, относитесь к девушкам, которые никогда не опаздывают?

Это был намёк на то, что на первую встречу – тоже в метро – я пришла первой, и он задержался, был смущён, извинялся, объяснялся… А я тогда думала: если бы это был князь… Вот так же в метро. Вдруг. В этой же толпе. Если бы это был князь, мы бы обнялись, и так и пошли дальше, обнявшись, глядя друг на друга, утопая во взглядах друг друга… А сейчас как нам идти? Как пионерам на расстоянии? Если бы не Татка, которую я вижу краем глаза совсем недалеко, я бы, наверное, чувствовала неловкость. Но её тайное присутствие окрашивает нашу встречу иронией, юмором, я то и дело боюсь расхохотаться во весь голос.

Решительно беру Юру под руку. - Нет, не отношусь я к таким девушкам. Ну, мы идём? Вперёд?

Да, вот так. По заданной Таткой программе. Слегка иронично, слегка юмористично – чтобы в любой момент все отношения свести к дружеским…

- Юрий, а вы вообще-то любите Брехта?

Любите ли вы Брамса? Ах-ах, такой Версаль... Всё хорошо, всё вполне мило. Только это не князь. А какой я была бы счастливой, если бы это был князь… Только где он? С кем?

КНЯЗЬ

Наши суровые рабочие будни продолжаются и дома - до поздней ночи. - Чес, спасибо за ужин. Что бы я без тебя делала.

Вечер. Мы оккупировали кухню. Вкусно пахнет кофе. Я поджарил гренки на подсолнечном масле. Здесь интересное масло – без запаха. Норе где-то удалось такое достать. Называется «Салатное», и, к сожалению, уже кончается. Но гренки на нём очень вкусные, я стравил на них все запасы белого и чёрного хлеба. И, кажется, всё это сам и съел. Потому что Вероника клюёт, как птичка.

- Кинь мне, пожалуйста, сценарий.

Сценарий в виде нескольких крупных листов в прозрачных иностранных папках висит в кухне на гвоздике. Садясь за стол выпить кофе или перекусить, Вероника снимает его со стены и кладёт перед собой. Перечитывает, делает пометки. Она почти не отдыхает. Только иногда между репетициями. И иногда в метро. Хотя и в метро она умудряется разбираться с бумагами и документами, что-то набрасывает в блокноте, листает книги. Дома делает звонки по домашнему телефону, иногда уже совсем поздно вечером, договаривается о встречах, о просмотрах, об оплатах. Она, действительно, много работает, я то и дело чувствую себя рядом с ней бездельником.

Видя, как она сидит с калькулятором, я не выдерживаю. - Такое впечатление, что ты училась не в балетном училище, а в финансовом институте. - Я училась в школе менеджеров в Нью-Йорке, - откликается Вероника, не отрываясь от подсчётов. - В школе менеджеров? - я искренне таращу глаза. - Когда ты успела? - Когда ты лодыря гонял в своём городе.

Я уже привык к этому. К её удивлению по поводу того, как мало у нас здесь работают и как много отдыхают. - Тебя вписывать в концертную программу? - Меня? В какую программу? – я даже жевать перестаю. - Два праздника впереди, ты забыл? К мужскому дню не успеем, конечно. А вот к 8 Марта я планирую наше с тобой выступление, – она смотри на меня задумчиво, покачивая между двух пальцев ручку. - У меня есть идеи. Я хочу сделать номер на перспективу. Чтобы он был у тебя в портфолио. - Где-где? В порт-фелиуме? - Чес, ну, не дури… - Я просто ем. А ты уверена, что я сумею? - Попробуй только не сумей. - Ну, если ты всё за меня решила, зачем спрашиваешь? - Это проформа, - говорит она невозмутимо, - не бузи.

Да, вот так тут со мной не церемонятся, и я, кажется, привык. Впрочем, почему привык? Так было и раньше, просто я этого, наверное, не осознавал. А, может, мне нравилось это. А потом я мучительно отвыкал от этого. А теперь опять привык. Вот такая у тебя странная жизнь, Чеслав Радивилов… Здесь, в Москве, всё по-другому между мной и Вероникой. Уже прошла та изнуряющая боль утраты, которой было наполнено несколько лет. Сначала притупилась, а потом, летом, появилась пани. И мне показалось, что боль ушла совсем. Но ведь что-то осталось? И надо было нам встретиться снова, чтобы мне во всём разобраться. А я разобрался? Кажется, ещё больше запутался.

- Концерт будет седьмого в четверг, - Вероника поднимает на меня глаза. – У нас с тобой будет двенадцать дней на оттачивание. Попробуем завтра начать. Завтра придут девочки на дефиле… - Завтра воскресенье, - возражаю я, допивая кофе. - Да, но у нас в воскресенье будут репетиции, - веско говорит она. - Потому что двадцать второго выступление, четыре дня осталось, нужно максимально поработать. Девочки будут в одиннадцать, значит... к двум я освобожусь, отоспишься и приезжай. Попробуем что-то сделать.

Она снова склоняется над своими бумагами, а я смотрю на неё. Вот так же всё было когда-то. Она работала по вечерам, я смотрел на неё. Ловил опалёнными любовью глазами жесты, взгляды, движения. Может, я всё такой же дурак? А она делает свои дела, дружит со мной, советует, советуется, остаётся доброй, и даже покровительственность её полна теплоты. Но всё равно я не привык, что она для меня просто женщина. Не особенная, просто знакомая. Как Нора. - Нора не звонила? - Нет, - качает головой Вероника. - А ей звонили несколько раз, - вспоминаю я. - Дама какая-то, судя по голосу, одна и та же. Её ищут. Где она может быть? - Ты же знаешь, она может отсутствовать несколько дней. - Это считается у вас в порядке вещей? Это нормально? Она ушла вчера вечером, обещала вернуться к ночи. - Она взрослый человек. - Если человек взрослый, он всё делает правильно? Если он взрослый, с ним никогда ничего не может случиться? - Ты просто собственник. Ну, что ты заводишься?

Она смотрит на меня сочувственно. У неё немного растрёпанные волосы, это делает её более близкой. Глаза утомлённые, и от этого ещё более кроткие. - Ты сегодня сам не свой, - говорит она. - Иди покури на балконе. Успокойся.

Если меня не только не пилят за курение, а даже отправляют покурить, значит, дело плохо. Значит, я на самом деле сам не свой…

Накидываю куртку, иду на балкон курить. Февраль над миром. Искры от моей сигареты летят в коричневую темноту. Мою суетность растаскивает в клочья московская ночь. Неожиданно мягкий ветер, весна скоро… Она идёт с юга, мы тоже на юге. На юге Москвы. Значит, к нам она придёт раньше... на несколько минут... Или секунд? Чушь, что за чушь! Это же явно нервное. Да, это правда, я сам не свой. Я жду понедельника. Так мы посчитали с Норой. В понедельник всё будет ясно. Пани вернётся из дома – и… будет меня искать. Будет мне звонить. А если не позвонит? Может ли так быть? Может. Сероглазые девушки упрямы. Но я не должен думать о плохом.

Я затягиваюсь, летят над Юго-Западом столицы искры от моей сигареты, внизу не затихает жизнь. Неумолчный шум большого города, нескончаемый поток света внизу на шоссе. Волны света в одну сторону, волны света навстречу... Рип каррент – отбойное течение…

А может быть, она возьмёт и позвонит в воскресенье? А вдруг? А воскресенье – завтра. Завтра… Я тебя жду, пани. Я тебя жду...

ПАНИ

- Я тебя жду-у! – несётся из нашей комнаты жизнерадостное. Это Татка встречает меня весёлым возгласом. В прихожую она не выходит, но красноречиво машет рукой из-за стола – у неё там ответственный момент в реферате, который она готовит для кого-то к понедельнику. - Щас-щас, две минуточки, - тарахтит она, - и у нас будет интеллектуальный перекур! Включай чайник!

Я стряхиваю с шапочки снег – к нашему выходу из театра поднялась лёгкая метель, и Юра очень рвался меня проводить, но я пресекла лирические порывы, и мы расстались традиционно в метро.

По Татке видно, что она еле дождалась меня, глаза её сияют предвкушением. - Парень влюблён по уши, видно невооружённым взглядом, - начинает она отчёт, едва мы садимся за ужин. - Татулик, только не ври, - предупреждаю я, с аппетитом хрустя капустой. Пока я добиралась до дома, пирожное с чаем в театральном буфете превратилось в ничто. - Я тебе клянусь! Это видно по всему! - Например, по чему? - Например, по тому, как он пошёл к тебе. Он, знаешь, так сначала качнулся, словно его ветром сбило… - Ой, не выдумывай… - Я тебя клянусь! Его как будто ветром понесло к тебе!.. Прямо понесло порывом… - Каким ветром?! Каким порывом? Ты ж его в лицо знать не знала! - Так я догадалась по твоим рассказам! Высокий, симпатичный. Он там один вообще такой был. И его прямо так и понесло к тебе… так прямо и понесло... - Я гляжу, это тебя понесло, - хмыкаю я с сомнением. - Ну, клянусь! Жесты, мимика. - Ещё одна психологиня, - качаю я головой. - Мало мне Милки дома. - Слушай, он так на тебя смотрел! - С вожделением? - С надеждой, с радостью, с любовью… - Ах, даже с любовью… - Слушай, какого чёрта ты тогда с ним пошла, раз тебе всё по фигу, - сердится Татка. - А как я могла отказаться? Он такую вещь для меня сделал неоценимую. - Ну, он тоже хорош. Увидел девушку – и сразу в театр. - А как надо? Сначала жениться? - Узнать надо, свободна или нет. - И как он узнает? Под окнами будет соперников караулить? - Ну, спросит как-то… «У тебя кто-то есть?» - цитирует Татка, выразительно кося глазами. - Мы вообще-то на «вы», - возражаю я. - Как ты себе представляешь этот диалог? «У вас кто-то есть?» «Ой, что вы, что вы, у меня никого, кроме вас, я согласна на всё». - Это да. Надо сначала переходить в другой статус, - соглашается Татка. - Вот не мог он за одну встречу перейти в другой статус, он воспитанный. Возможно, поэтому и позвал в театр, чтобы перейти. - Ну, перешёл? - Нет. Татка закидывает голову и хохочет. - Прямо боюсь предположить, - давится она сквозь смех, - куда ему надо тебя ещё позвать, чтобы перейти на «ты». В баню? - Вот примерно туда он меня и позвал, – говорю я. – К себе в студию. Завтра. - В студию?! Ничего себе! – Татка всплёскивает руками и сразу перестаёт хохотать. – Студия! Это же самый разврат! И ты согласилась? Что за студия? - Лаборатория для фотокорреспондентов. И типа клуба заодно. Они там собираются, работают, обсуждают. Фотографируют тоже что-то... - Наверное, обнажённые модели, – многозначительно предполагает Татка. - Вот завтра узнаю. Завтра воскресенье, там днём никого не будет, и он мне обещал экскурсию. Встречаемся в двенадцать. - Ка-ак романтично… Там, наверное, темно, интим… я завидую. - Вот, на, посмотри - и можешь ещё позавидовать.

Я достала из сумочки сложенный «Московский комсомолец», и показала Татке фотографию заснеженного леса вокруг лыжной трассы. Внизу стояло: Фото Ю. Шведова. - Ах, он ещё и знаменит… - закатила глаза Татка. – У-у, страсти накаляются. А звонить-то завтра будем? Я ведь сегодня звонила без тебя. И опять всё по нулям. Вымерла вообще квартира. - Значит, завтра утром позвоним. А завтра вечером, раз уж я тут осталась, поеду смотреть дом. - Тот самый, в Трубниковском? Где Белка жила? Ого! С ним поедешь? С фотокорреспондентом? - Вот ещё! Одна, конечно. - Не одна, я с тобой! Как раз реферат закончу – и поскачем! - Отлично, - сказала я. - А фотографию-то ценную покажи! Я ж не видела. - Да я сама толком не видела… Давай смотреть!

Мы перешли за письменный стол, я достала плотный чёрный пакет, выложила фото. Татка включила настольную лампу, и мы с ней приникли голова к голове.

В такие моменты лучше Татки помощника нет. Пеппи Длинный Чулок исчезает, зато появляется, сосредоточенный, почти жёсткий профессионал. У неё даже взгляд меняется – становится узким, целенаправленным, словно луч. Парой жестов она разложила фото так, чтобы удобнее было схватить главное. - Это музейные работники? - быстро спросила она. - Не только. Ещё представители горисполкома и райвоенкомата. Дату видишь – август 1941г.? Уже шли работы по эвакуации ценностей и спасения их от гитлеровцев. - А почему так мало подписей? Здесь десять человек, а фамилий пять. - Это все, кого вспомнили. - Все, кого вспомнили... Так… четверо военных… вот эти двое сидят – рядовые красноармейцы, как я вижу. А эти двое – из командного состава. - Фото принадлежало как раз кому-то из военных, так Юра сказал. Прислали родственники. Поэтому так мало узнанных. - Не вижу связи, - Татка подняла глаза на меня. - Военные не были сотрудниками музея, - пояснила я. – Могли не знать, кого как зовут. - Ясно, - медленно проговорила Татка. - Смотри. В центре директор, – я показала карандашом, - и вот его фамилия и инициалы. Рядом с ним женщина в панамке - Галина Борисовна, Юрина бабушка, она работала тогда в аппарате инструктором. На обороте написано: «Галя Скороходова» – видишь? Дальше идёт фамилия – Кашко, без имени. Она неизвестно кому принадлежит. Дальше написано «я» - это значит, хозяин фотографии. - Фамилия? – Татка уже вытащила чистые листы и выписывала на них участников. - Фамилия его Сергеев, но его уже нет в живых. Фото уже после его смерти переслали родные. - Ясно. И четверо совсем неопознанных объектов… Что ты думаешь сама? - Я думаю, один из солдат – Вася. Тот, кто охранял музей по рассказам Белки. - А кому из четверых принадлежит фото? Хозяину? Это точно? - Не знаю. И Юра не знает. Знает бабушка, но её решили не тревожить, она была в тяжёлом состоянии, Юра, пока там был, так и не узнал. Знает только, что прислал кто-то из тех, кто в военной форме. - Ну, это логично, - говорит Татка. - Директор не мог этого сделать, он так и жил в этом городе и фамилия у него другая. Женщины, которых здесь четверо… Ну, разве что они уехали, вышли замуж за Сергеева… - Нет, Юра рассказывал, что фото это обсуждалось, когда его получили, и бабушка точно назвала того, кто здесь был Сергеевым. И это явно не солдатики. - Почему? - Потому что никто из них не написал бы «Галя». Она, всё-таки, человек из райкома, начальство для них. - Резонно, - кивнула Татка. – Значит, хозяин фото - кто-то из командиров. Только это нам ничего не даёт. Один умер, второй неизвестно где. Одна ниточка – эта бабушка... Ладно. Что нам надо узнать?

За что я обожаю Татку – это за то, что любые мои дела и проблемы становятся её делами и проблемами, она сразу говорит «мы». Как и Милка. - Я хочу знать, была ли на самом деле Белка. - Кто у нас точно знал о Белке из этой компании? - Татка нахмурилась. - Директор, Вера и Вася. Ну и бабушка Юры: раз она на фото, значит, была в курсе. Директора уже нет, а Вася и Вера – такие же мифические персонажи, как и сама Белка. Значит, остаётся одна бабушка. Я молча кивнула. - А эта девочка, думаешь, Белка, да? Ну-ка…

Она взяла увеличенное фото и долго разглядывала. - Да, это, безусловно, косы, - наконец, сказала она. - Одна на груди, вторая за спину закинута. Но опознать, её, конечно, ты не можешь, это может сделать только твой князь. Его надо найти хотя бы только для этого…

Татка взяла новый лист и перенесла на него с фотографии условные фигуры, пронумеровала и подписала. - Ну, скажем, вот эта пара девушек справа – предположительно Вера и Белка. А вот эти две женщины слева? Это ж явно должны быть музейные работники. Хранители, экскурсоводы, может, просто уборщица.

Я опять кивнула. - Значит опять всё тянется к бабушке. Предположим, она их опознает. Надо будет их разыскивать. Живы ли они? - Татка задумалась. - Можно послать официальный запрос в музей с приложением фотографии. Я оформлю. Это вообще нужно оформить, как исторический документ и дать ход делу. Тогда всё пройдёт официально. - Думаешь, получится? - обрадовалась я. - Вот было бы здорово! - Конечно. Я эту всю кухню знаю, надо только согласовать. - Татка перебрала фотографии. - А тот твой Юра с головой – грамотно сделал копии. Короче, возьмём всё это и в понедельник - к Андрею Ильичу. - И я? - Конечно. Это твоя идея и твоя тема. Будешь её разрабатывать официально. Надо, чтобы кафедра дала добро. Но я думаю, препятствий не будет. Наоборот. Военная тема. Этот год юбилейный, пятьдесят лет с начала войны. А здесь как раз сорок первый. И это твоё направление. - Но я же не успею к маю! - Ничего, сколько успеешь, столько и сделаешь. За два месяца ты вполне может написать что-то. Тут главное - иметь возможность работать над этим легально. Чтобы к тебе не было претензий, что ты посторонними вещами на работе занимаешься.

Пока я обдумываю неожиданные перспективы, Татка закончила все наброски и снова взялась за разглядывание - А типичная такая предвоенная одежда – сарафан поверх кофточки... И вот эти панамки того времени на женщинах. Беретка беленькая… - Вязаная такая, - сказала я машинально. - Вязаная беретка? Почему так думаешь? - Вязанная крючком вручную, - сказала я уверенно. – Хлопчато-бумажные нитки. - Видела, что ли, такие? Где видела?

Я не только видела, я мерила. Перед зеркалом. Точнее, не перед зеркалом, а перед витриной в музее… Резиночка была растянута, и прихвачена нитками, чтобы обузить ободок… - Это должна быть Вера, - сказала я уверенно. - Почему ты так думаешь? - У неё была такая беретка. - Это князь твой тебе рассказал? Жаль, не видно всю одежду, тут солдатик как раз присел, загородил половину… Обувь не видно… То есть, ты всё-таки, думаешь, что это – Вера? - У Веры тапочки беленькие с голубой каёмочкой, - сказала я опять уверенно. - Почему ты так решила? А, тебе такие приснились? Я кивнула. А что я могла сказать? Приснились, привиделись. Откуда-то я всё это знала.

Или мне только казалось, что знала… Может быть, и казалось. Но солнце светило нам в лица и отражалось от нагретой стены. Но ветер с моря трепал платья и волосы, и все мы щурились от солнца, глядя в объектив, и было всем тревожно и, было тяжело и горько. И только деловитость и уверенность спасали нас всех от страха и паники. И ещё что-то стойкое и упорное внутри. Строгое и сосредоточенное суровое знание – как надо сейчас поступать. Как надо сейчас жить. Как думать. Во что верить. И не было колебаний. И не было выбора. Только вот так можно было. Только так…

Глава 9. Мимо белого яблока луны

КНЯЗЬ

Шорох на лестничной площадке. Шаги. Топтанье. Я открыл глаза. Приснилось? Или показалось? Нащупал часы, брошенные по обыкновению, на пол. Начало третьего. Я встал со своей раскладушки, подошёл к двери, посмотрел в глазок. Лампочки на площадке не было, что-то неопознанное туманно маячило в темноте.

Шорох повторился, за дверью явно кто-то был. Я оглянулся на комнату – над разложенным диваном уютно горел ночник в виде розовой луны, на полу, на ковре, бледно белели листы и блокноты. Там было тихо и недвижимо, Вероника спала. Я плотно прикрыл туда дверь и вернулся в прихожую. На площадке снова ожило, теперь я отчётливо услышал царапанье в замочной скважине. Ага, ночной взломщик пожаловал. Она же – хозяйка дома. Явилась наконец. Я аккуратно отворил дверь.

Нора была одна. Стояла шатко, опираясь одной рукой о стену. - Заходите, леди, - сказал я без улыбки. Она тяжело подняла на меня растрепанную голову, криво усмехнулась и покачнулась, я успел её поймать - Зайчик… ш-ш-ш… - тихо пробормотала она и без сил привалилась к косяку двери.

Я сгрёб её за капюшон, втащил в прихожую. Шуба на ней была распахнута, под шарфом виднелся кое-как застёгнутый пиджак поверх смятой блузки. - Шалава ты чёртова, - от души выругался я. - Ты бы хоть подумала, что за тобой волнуются! – У-ути, мой зайчик… - пропела она с полузакрытыми глазами, оседая на банкетку, – не «за тобой», а «с тобой»… то есть, тьфу… не «с тобой», а… а «о тебе»… Волнуются о тебе…

Я сердито дёрнул из её рук сумочку, раскрыл. Кошелёк на месте, деньги целы. Даже валюта цела в заднем отделении кошелька. Я бесцеремонно обшарил кармашки – выгреб маленький золотой кулончик, который она всегда носила на шее, и несколько бусин – бусинки были знакомы - из маминого «керосинового» ожерелья. Те самые, которые пани нашла под моим диваном, а потом потеряла. Так я и подумал тогда – что это Нора их забрала на память о розовом детстве… Я потряс сумку - дури никакой, ни порошков, ни колёс, и на том спасибо… - Мимо белого яблока луны, - не открывая глаз, запела Нора тоненько и отчётливо, – мимо красного яблока заката… - Ты где надралась? – я швырнул сумку на банкетку. - У-у, какой сердитый зайчик… – пролепетала она, потянулась было снять сапоги, но рука упала на колени, она тяжело повела головой и сморщилась. Видимо её мутило. - Облака из неведомой страны… - прошептала она уже еле слышно.

Я содрал с неё шубу, стянул сапоги, бросил к двери. Поднял под руки - она была на удивление лёгкой. - Пошли в ванную! Быстро. - Н-ни… - она выдернула руки с неожиданной силой. - Не трожь… пристал… Тут буду спать…

Она опять опустилась на банкетку, опять сморщилась, взялась за горло - я метнулся за водой. Налил в кружку. Полез на полку с лекарствами. Надо срочно отпаивать. Где-то мне тут попадалась марганцовка… А! Девчонки же держат раствор в бутылке! В шкафу должно быть! Вот она! Плеснул из бутылки в кружку, кинулся к Норе. Она сидела на полу, положив голову на банкетку. - Пей давай. Быстро! - Чего пристал… ну… - отмахнулась она. - Пей, говорю!

Очень недовольно она выпила полкружки, скривилась. - Гадость… Тащи таз... скорее… - с трудом пробормотала она, пытаясь встать.

Я кинулся за тазом, но по звукам из прихожей понял, что не успел. Постоял в ванной, невидяще глядя на себя в зеркало. Отвернул оба крана – и горячий, и холодный. Поставил в кухне чайник на газ. Вернулся за Норой. Не говоря больше ни слова, подхватил её подмышки, затащил в ванную, посадил на скамеечку. - Облака-а… – пробормотала Нора, не открывая глаз. - Белогривые лошадки, - злобно проговорил я, стаскивая с неё одежду. Блузка и юбка были не застёгнуты совсем и еле на ней держались. Белья не оказалось вовсе. Я мысленно взвыл. Ладно, хорошо хоть шуба цела, не голышом привезли… - Чё ты пристал… - попробовала было возмутиться Нора, но я легко поднял её и прямо в юбке поставил в воду. - Дальше сама, - мрачно сказал я, отворачиваясь. В дверях мельком оглянулся – она медленно опускалась в воду, так и не снимая расстёгнутой юбки. Я тихо выругался и махнул рукой.

Чайник уже вскипел. Я быстро заварил свежий чай, порыскал по заначкам, нашёл пол-лимона. Отлично. Главное, чтобы она там не уснула. И полотенце большое найти… и что-нибудь закутать… Только бы Вику не разбудить… По дороге в комнату заглянул в дверь ванной. Юбку она всё-таки стянула, и теперь та плавала у неё в ногах. Я подошёл, вытащил из воды тяжёлый тёмный ком, выжал, бросил на верёвку. Секунду смотрел на худенькую женскую фигурку, сиротливо держащую себя за плечи. Мельком подумал, что сейчас она меньше всего похожа на женщину. Просто живое существо. Старательно подавил жалость к живому существу. Потом решительно добавил в кран холодной, крепко взял существо за волосы на затылке и направил душ в лицо сверху вниз. Она вскрикнула, взвизгнула, попыталась забиться, но я железно держал и волосы, и лейку душа, и она, не сумев вывернуться, просто тоненько завыла, заскулила, как щенок, возможно даже заплакала, но я, стиснув зубы, держал её крепко. - Не ори, - бормотал я тихо и внушительно, не прекращая экзекуции. - Вику разбудишь, она поздно легла... сиди и терпи… Выключил воду, выдернул пробку. На цыпочках зашёл в комнату, со всеми предосторожностями выкопал из шкафа банное полотенце, большой купальный халат, ещё одно полотенце, потоньше, и свою чистую футболку. Прихватил ещё и шерстяные носки. Вернулся со всем этим добром в ванную. - Лучше тебе? Она медленно подняла голову, взгляд был уже вполне осмысленный. - С-скотина т-ты, - трясущимися синими губами выговорила она. - Одевайся, – я положил мягкий ворох на край ванны. – Если через две минуты тебя не будет за столом – приду и опять оболью.

В кухне я налил в большую кружку чаю покрепче, сыпанул прямо через край сахару, выжал лимон. Вот так будет хорошо. Хотел закурить и уже достал сигареты, но в последний момент спохватился, что от дыма её опять может замутить. Просто напился воды из-под крана. С хлоркой.

Она прибрела из ванной вся утонувшая в жёлтом пушистом халате, из капюшона торчали только синий нос и синие губы. Заблудший цыплёнок. Какого хрена уехала сюда, - злобно подумал я, - сидела бы дома… Москва – для сильных, это я понял практически с первых дней здесь. - Пей чай. Отогревайся. - А ты? - она смотрела несчастными глазами. - А я уже напился, спасибо, - холодно сказал я, вставая из-за стола. – Пошёл убираться.

Мне страшно хотелось спать или хотя бы курить. Я, оказывается, спал вполглаза, больше дремал, чем спал, оказывается, я всё-таки, волновался, ждал звонка… Теперь, когда все было в порядке, сон сваливал меня с ног, хотелось ткнуться в подушку и отключиться. Но я потопал за ведром и тряпками.

Когда я вернулся, приведя прихожую и ванную в порядок, Нора спала на моей раскладушке. Я постоял, покачиваясь с пятки на носок и глядя на неё сверху. Нечего было и думать о том, чтобы тащить её на диван. Вздохнул, аккуратно укутал её одеялом и отправился в комнату.

Здесь по-прежнему тихо светилась розовая луна. Спит родной аквариум… половина дивана ждет свою заблудшую дочь. И лично мне ничего не остаётся, как лечь на свободное место. Мне уже было всё равно. Я лёг, из последних сил стараясь не шуметь, подцепил плед, кое-как натянул его на себя, погасил луну и закрыл глаза. «Мимо белого яблока луны…» – мелькнуло в моей голове, принеся долгожданный покой.

- Чес… Тёплая рука на моей щеке. Я машинально ткнулся в неё носом, на миг показалось, что я сплю в белом домике с синими ставнями, я облегчённо, счастливо вздохнул – и проснулся. Розовая луна опять светилась над головой. Странно, я же её погасил. Значит, Вероника вставала. Тёплое, соблазнительное женское тело рядом. И почему-то мы под одним одеялом. А, наверное, она пожалела меня. Встала, увидела бедного, брошенного мальчика… Дурак идиотский, надо было одеться и лечь одетым … Или вообще лечь на пол, что ли, на ковёр… чёрт… весёлая у тебя тут жизнь, Чеслав Радивилов… А теперь хрен заснёшь под одним одеялом...

Я осторожно снял со своей груди тёплую сонную руку и бережно положил рядом. Встал, нашёл штаны, оделся. Забрал сигареты, куртку и пошёл на балкон.

Холодный воздух окончательно прогнал сон. А здесь, под открытым небом, так и не умолкает жизнь. Или утро уже начинается? Что-то подозрительно много окошек светятся в темноте вокруг. Или это ещё не ложились? «Здесь живут мои друзья, и дыханья затая, в ночные окна вглядываюсь я…» - вдруг всплыли в голове слова знакомой с детства песни. Старый ностальгический мотив. Ну, да, ускользающе подумал я, так оно и есть, здесь живут мои друзья, и слава богу, что они у меня тут есть… в этом огромном чужом городе…

Как там было - московских окон негасимый свет. И где-то здесь её окно. В этих созвездиях огоньков. Где-то совсем рядом. Хотя нет, она же домой уехала… Да, она сейчас не рядом, она много дальше… Но всё равно – вдруг ей тоже не спится? Вдруг она получила моё послание и не спит. А она ведь его уже получила. Приехала вечером. Сошла на своём вокзале. Заснеженный город, пряничные домики с резными наличниками рядом с типовыми пятиэтажками… Я мысленно проделал весь путь от вокзала до её дома. Она прошла по этим улицам. Вошла в подъезд. Бежевые стены. Третий этаж. Она входит - и папа с шарфом вручает ей мой пакет. Она разворачивает его, она роняет бумагу… У меня даже дух захватило, когда я представил эту сцену. Завтра вечером она может позвонить. Точнее, уже сегодня. А если не позвонит, у меня будет бессонная ночь. Я глубоко вздохнул и опять почувствовал ветер весны. В той моей записке ни одного лишнего слова. Всего лишь номер телефона и адрес. А вдруг она возьмёт и сама приедет? С ума сойти! Пани, здесь, в этих дверях, на этой кухне… Нет, не может быть. Она сначала позвонит. Хорошо. Ладно. И – что дальше? А дальше сердце моё замирало, как у школьника.

А окна тихо зажигались и зажигались в темноте перед моими глазами...

* * *

Утром телефон меня разбудил уже традиционно. Вырубить тебя надо было к чёрту, - с досадой подумал я, не двигаясь и не открывая глаз.

Жалкая попытка заснуть осталась безуспешной. Ладно. Здравствуй, новый день. Мой очередной московский день, уже седьмой… Кстати, сегодня он для меня особенный. Я жду драгоценного звонка, сегодня она может позвонить. А вдруг это она и звонила?!

Мгновенно потеряв сон, я рванулся глазами к часам. Девять пятнадцать. Нет, не может она так рано… А, собственно почему? А вдруг?!

Я повернул голову, посмотрел на телефон, словно пытаясь вызвать из его неведомых бездонных недр ту, что была мне так нужна. Вот кто это звонил?! Белый выпендрюжный аппарат безмолвствовал. Скотина такая… Нет, надо с собой что-то делать, так можно свихнуться. А, может, я уже и свихнулся? Например, где я пропадал неделю, и меня не могли найти? Что это было и зачем всё это было? И нужно ли думать об этом? Или нужно, как Вика, просто работать и думать только о деле?

Ладно, что у нас тут, в родном аквариуме…

Место рядом со мной пустовало, я лежал под пледом, благополучно в штанах и благополучно один. В воздухе витало кофе. В квартире было тихо. Вероника, разумеется, уже уехала. Она ежедневно поднимается рано и едет на работу, чтобы размяться перед занятиями. Полтора часа разминки ежедневно по утрам. Без выходных. Железная леди.

Я крякнул, встал и потопал сканировать пространство.

В кухне за столом в своём жёлтом цыплячьем халате сидела пригорюнившаяся Нора, подперев нечёсаную голову, в пальцах у неё дымилась сигарета. - С лёгким вас пробуждением, - поздоровался я не без иронии. Она медленно подняла на меня глаза. Вид у неё был неважный: серая, осунувшаяся. - Я вчера ничего не видел и ничего не знаю, – быстро сказал я, предупреждающе поднимая ладонь. - Презираешь? – слабо усмехнулась Нора. - Отдаю симметричный долг, - я налил себе кофе. - Но в следующий раз кого-нибудь убью. - Иди ты, моралист хренов, - сморщилась она. - Себя вспомни… - Я мужик, - я сел за стол. - Мужик тоже помереть может, - отмахнулась Нора. - Слушай, будь другом, если мне позвонят – скажи, что меня нет. Сил нет говорить. У тебя вообще какие планы? Уходишь? - У меня грандиозные планы, - сказал я. – Правда, не мои. Вероника придумала нам номер, сегодня репетируем. Так что через час уеду. - Отлично. Отключу телефон и побуду хоть одна. - Надоели мы тебе, - сочувственно вздохнул я. – Я буду съезжать, не беспокойся. В ближайшее время займусь этим. - Даже не выдумывай, - она живо протянула руку и сжала мои пальцы, рука у неё была холодная. – Мне лучше с тобой. Мне очень лучше с тобой, понял? Не уходи. Просто иногда хочется отключиться от всех. - Отключиться – это хорошо, - я помолчал. - Понимаю. Но если она сегодня позвонит?

Я посмотрел такими глазами, что Нора сразу поняла, о ком речь. - Скорее всего, завтра, - возразила она. - Когда вернётся из дома сюда, в Москву. - Не знаю, - сказал я. – Я бы в такой ситуации на её месте полетел бы сломя голову. - У девочек другие правила жизни. Ладно, хорошо, – сдалась Нора. – Я позвоню ей домой. А то ты и правда, свихнёшься. - Правда, позвонишь? - Да ты ведь и сам можешь. Чего ты ждёшь? Иди, звони.

Я задумался. Я долго думал, а Нора молчала, глядя на меня. - Нет, - выдохнул я, наконец. – Не могу. - Почему? - Она сама должна. Я приехал, открыл все карты этой ракушкой. Мы не виделись месяц. Она меня не искала. За это время могло случиться, что угодно. Она могла вернуться к своему парню. Она могла выйти замуж. Ей надо самой всё решать. А так получится, что я тороплю события. Навязываю себя. - Надо же, иногда ты думаешь головой, а не только зубоскалишь. Ну ладно, - Нора стряхнула пепел. – Я позвоню и всё узнаю. Сейчас отопьюсь ещё кофе и позвоню. - А что ты скажешь? - Скажу правду. Что ты с ума сходишь, того гляди повесишься от волнения. Я сердито засопел. Нора усмехнулась: - Ну, хорошо, скажу, что ты горд, как орёл, занят грандиозными делами и собираешься покорить Москву, потом Европу, потом весь мир. Устраивает? Я открыл было рот, но тут затрезвонил телефон, и я метнулся из-за стола. - Меня нет! – крикнула мне в спину Нора.

Я подлетел к аппарату, сорвал трубку. Увы, звали опять не меня… - К сожалению, Элеоноры Исаевой пока нет. Она… в однодневном доме отдыха, - брякнул я первое, что пришло в голову. – Эм-м… с группой. С группой туристов, гостей столицы. Но к вечеру должна появиться. Звоните. У женщины в трубке был милый живой голосок, и я опять пожалел, что это не пани. Если бы это была пани… Наверное, я бы и правда умер от волнения. - Норхен! – заорал я, повернувшись к кухне. – Я тебя отмазал и спас! Спасай теперь ты меня!

ПАНИ - Тот интеллигент подходил! Представляешь? - оживлённо блестя глазами, Татка повесила трубку. - Мне всё время везёт! Представляешь? - А что там? Опять её нет дома? Я стояла одетая и ждала только, чем кончится разговор. И волновалась. - Опять нет. Уехала в однодневный какой-то дом отдыха. Группу туристов, сказали, повезла… - Это не называется «везёт», - сказала я, кусая губы. - Но мне хотя бы отвечают – немедленно возразила Татка. - А тебе нет. Я думаю, это потому что ты слишком волнуешься. Ну, или не вовремя звонишь. Знаешь, очень приятный мужик. Точнее, парень. Молодой голос. Прямо так бы и слушала… - Значит, это друг, раз он там всё время, - сделала я вывод и вздохнула. - Ну, не расстраивайся ты, - сказала Татка сочувственно. – Мы уже почти у цели. Сегодня вечером она точно будет дома. Сегодня вечером всё будет ясно. - Ты говорила, что адрес возьмёшь, - напомнила я. - Ой, - Татка прижала ладонь ко рту. – Из головы вылетело… Я как его голос услышала – сразу всё забыла. Прямо уже влюблена в этот голос. Ну ты не переживай. Сейчас нам всё равно этот адрес не нужен: ты идёшь совсем в другое место, а у меня реферат. В общем, поезжай. И не страдай. - Чувствую себя виноватой, - хмуро сказала я. - Почему? - Потому что он неизвестно где, ему может быть плохо, он может быть, болен, а я… то в театр, то ещё куда-то… с другим развлекаюсь. - Не развлекаешься, а отвлекаешься, - подхватила Татка и заботливо поправила на мне шарф. – И это очень хорошо. В стрессовой ситуации нужно отключаться от травмирующих мыслей. - Господи, - я покачала головой. – Кругом психотерапевты... - И главное, что они правы. Иди-иди, - сказала Татка примирительно. – Злачное место тебя ждёт.

Глава 10. Тайные тайны злачных мест

КНЯЗЬ

Нора позвонила, когда я уже был готов к выходу и стоял возле двери. Я услышал из прихожей её голос, понял, что она разговаривает по телефону - и так и застыл с перчатками в руках, боясь шелохнуться. Она довольно быстро вышла ко мне. - Такое дело, - сказала она обескураженно. - Дома-то её нет. И не было. Промахнулись мы в своих прогнозах. - Как не было? – я остолбенел. - Вот так. Не приезжала она. - Она не приезжала домой? – поражённо переспросил я. - Да, осталась в Москве на выходные. Оказывается, позвонила родителям, предупредила, чтобы не ждали. Что будем делать? Я молчал, ошарашенный. Значит, все мои надежды были напрасны. Значит, не было ничего того, что я представлял. Не проходила она по своим заснеженным улицам, не поднималась по лестнице. Не разворачивала мою раковину… Она даже не знает, что лежит сейчас у неё дома! Она ничего не знает!

Я покусал губы. У меня было чувство нокаута. Удар – и ничего больше не хочется. Я нелепо потоптался в прихожей, запахнул и снова распахнул куртку. Стянул и снова нахлобучил шапку.

- Ну, что ты маешься? – тихо сказала Нора. – Ну, форсмажор небольшой, подумаешь. Ничего страшного. Просто всё откладывается на неопределённое время. В худшем случае, на неделю. - Да, - сказал я подавленно. – Я понимаю. Просто… просто она не позвонит теперь. Ни сегодня, ни завтра. - И тебе незачем больше жить, – усмехнулась Нора. – Поезжай, давай, Вероника ждёт. Ну, перестань, не кисни, всё поправимо. Она же здесь, рядом совсем. Она жива-здорова. Мы просто не знаем, где она...

ПАНИ

Злачное место находилось в цокольном этаже многоэтажного жилого дома. Я спустилась вслед за Юрой куда-то в подземелье, и какое-то время мы шли по длинному, полутёмному коридору мимо одинаковых дверей негостеприимного цвета, потом двери кончились, начались какие-то подсобки, какие-то трубы, и я совсем уже было потеряла надежду вернуться в цивилизацию. Но тут, в самом тупике, Юра, наконец, остановил меня и достал ключи. На этот раз дверь была вполне приличная, хорошо обитая, и на ней даже красовалась какая-то табличка с аббревиатурой. Аббревиатуру я не успела разобрать - Юра распахнул дверь и зажёг свет. - Прошу, - сказал он торжественно. И я вошла.

Татку, которая навоображала кучу картин злачного места, наверное, разочаровал бы интерьер, но мне неожиданно понравилось. Было чисто, линолеум на полу протёрт, вокруг низкого журнального стола стояло несколько диванов и кресел, старых, но кожаных и вполне приличных. Я положила на кресло свою сумочку и огляделась. Окон, конечно, не было, но по углам было много всяких технического вида светильников, которые Юра немедленно позажигал. Здесь было даже зеркало возле вешалки у двери, и я со всем комфортом сняла перед ним пальто и поправила волосы. Юра почтительно принял у меня пальто, шарф и шапочку. - Вот здесь у нас проходят круглые столы, - объяснил он. – Собираемся, обсуждаем работы. - Уютно, - похвалила я. - А это куда дверь? В комнату Синей Бороды? - В общем, да, - улыбнулся Юра. - В лабораторию. Святая святых. Пойдём.

Лаборатория была длинная и узкая. Если первая комната выглядела пустоватой, то здесь негде было повернуться. Длинные обитые жестью столы были сплошь заставлены аппаратурой. Перед столом стояло несколько простых табуреток и стульев. В торце красовался шкаф под потолок. Вот где было интересно. Я заворожённо прошла вдоль столов, обглядывая фотоувеличители, фонари, глянцеватели, громадные кюветы... - Это такие огромные фотографии в них проявляют? Я таких даже никогда не видела… - Да, выставочные работы. Тебе правда интересно? - Очень! А что в шкафах? можно посмотреть. - Конечно. Я распахнула по очереди все дверцы. Ух ты, сколько всякого добра… А сколько фотобумаги, мамочки… прямо фабричными упаковками… - А тут химикаты всякие, да? Проявители-закрепители? – я повернулась к Юре. - И вот здесь делается всё, что мы в газетах видим? - Ну, не всё, конечно, но многое. Сюда приезжают фотокорреспонденты после съёмок, несут свои трофеи драгоценные, проявляют, сушат, печатают. Здесь могут работать сразу несколько человек. - А это и есть трофеи? – кивнула я на верёвочки с развешанными чёрными лентами плёнок, блестящими с одной стороны, матовыми с другой. - Да. Причём, и мои тоже, - скромно сказал Юра. - Здорово… А фотографируете вы там, в зале? - Нет, фотосалон в другой комнате. Пойдём покажу. Мы вышли из лаборатории в зал, и Юра раздвинул зелёные шторы, о которых я думала, что они для интерьера. Но они были не для интерьера - за ними открылась ещё одно дверь.

Вспыхнул яркий свет - и я оказалась словно в сказке. Вот где было уютно! Красивые драпировки, красивое кресло, застеленный ковром пол, вазы с цветами, полки с книгами… И привычная мне ещё со школьных времён фотокамера на трёх ножках, нацеленная прямо на кресло. И направленные на это же кресло раструбы софитов и отражателей. Всё, как полагается! .

Я понеслась сначала к цветам – они были искусственные, потом пересмотрела все драпировки, потом - все книжки, потом уселась с книжкой в кресло, положила ногу на ногу, приняла дурашливую позу и воскликнула: - Сейчас вылетит птичка! И тут что-то случилось. Я услышала характерный щелчок, увидела, как Юра закрывает крышечкой камеру... - Ты что, меня сфотографировал? – обалдело спросила я. - А разве ты не хотела? – улыбнулся Юра. И я вдруг поняла, что мы, оказывается, уже когда-то перешли на «ты»…

А я и внимания не обратила. Интересно, а Юра обратил? Или он сам и устроил? - И что теперь будет? – спросила я настороженно. Прозвучало довольно двусмысленно, но Юра не заметил. - Будет твой портрет. - Портрет?! – в ужасе вскричала я, забыв сразу обо всём. - Портрет? Но я же лохматая, непричёсанная! Я не готова была! Нет, ты меня не печатай! Так нечестно, ты меня врасплох застал! - Ты можешь вон там привести себя в порядок, – Юра, улыбаясь, кивнул на шторы в углу. – Проходи туда.

Ещё одна тайная комната Синей Бороды? Ну, я и попала тут!.. Я заглянула за очередные зелёные портьеры и в очередной раз ахнула. Комнатушка была буквально битком-набита всяким пёстрым барахлом. - Тут реквизитная, - пояснил Юра. – И можно подготовиться к съёмке. Вот там зеркало большое…

Трёхстворчатое зеркало в углу едва угадывалось, завешенное шарфами, юбками, вуалями, какими-то свадебными венками. На стенах, вперемешку с оружием, висели разнокалиберные шляпы, и я немедленно кинулась к ним. Схватила огромную соломенную шляпу с длинными прозрачными лентами и бросилась к зеркалу. - Юра, сними меня вот так! Ой, нет, не-ет! Лучше вот как! – я бросила шляпу на кресло, заваленное тюлем, сорвала со стены чёрное сомбреро, слегка побитое молью, но впечатляющее. - Смотри, как здорово! И вот этот клетчатый платок на плечо, и я буду прямо как шериф! Ой, а тут ещё и мушкетёрские шляпы у вас! Ой, перья… ой, шпаги… ой, парики…

Я бегала от одной стены к другой, шумно ахала, а Юра стоял в дверях и смеялся. - Я знал, что тебе понравится, - сказал он. – Мне хотелось тебе это показать. - Боже мой, боже мой, - не уставала я восхищаться, - откуда всё это? Такие платья… Это же настоящие старинные! Смотри-ка, на подкладке! Надо же!.. Откуда? - Из театров. Здесь театральные фотографы бывают, приносят всякое списанное добро, тут всё пригождается… Играть в этом уже нельзя, а фотографироваться вполне. А вот здесь всякие интересные штуки для предметной съёмки, посмотри тогда. - Ой, как интересно… А можно сюда мою Татку привезти? – горячилась я. - Она тут с ума сойдёт. - Кто это – Татка? - Наташка, моя подружка институтская… И Милка бы тут с ума сошла! Да все бы мои подружки с ума сошли! - воскликнула я, самозабвенно оглядываясь. - Ой, тут визгу бы стояло.... - Конечно, можно. Приводи подруг. Только надо договориться, чтобы никто не мешал. А вот там, под зеркалом – театральный грим, можешь посмотреть, если интересно. - Грим? Театральный?! Я кинулась под зеркало. О-о, вот они, вот они, плоские чёрные ящички с самым интересным… и с буквами ВТО на коробочке - такими скромными, но такими всем известными… Всероссийское театральное общество... - Ну, будем фотографироваться? – спросил Юра. Можно было об этом и не спрашивать!

КНЯЗЬ

- Девочки, ножки собираем! Пяточки вместе, ножки должны быть красивые… Аня кусает губы, не смотрит на меня. Для неё девочки и пяточки в другом мире. Точнее, это она сама сейчас в другом мире. Со мной в паре. А это опасный, пугающий мир. Это я. Мало ли что отчебучу. Наброшусь, растерзаю. Возьмусь своими руками за какие-то особенно драгоценные места. Надо стиснуть зубы и вытерпеть. Аня стискивает зубы. Я давно уже стиснул. С огромным удовольствием я бы сейчас плюнул и ушёл, но я не могу бросить это несчастное колючее существо, которое никак не полюбит себя.

Может быть, у меня не хватает педагогических талантов. Хотя Вероника всё время говорит, что я хороший педагог. «Аня на твой совести, - объявила она мне безапелляционно. - Води её, показывай всё возможное". И вот мы теперь терпеливо страдаем. - Ниже приседай, – напоминаю я. Аня уже повисла в моих руках, но никак не найдёт баланс. Что за мученье… - Посмотри мне в глаза, - прошу я. Нужно именно просить. Она самолюбивая. Если, не дай бог, будут властные, приказные интонации – обидится, зажмётся, уйдёт смотреть в окно, кусать губы. - Пожалуйста, пойми: чем ниже ты присядешь, тем дальше пойдёт твоя нога и тем красивее и плавнее будет движение. Поняла? - Она кивает. - Поехали! Ничего она не поняла… Я вижу, что она ужасно старается, но одновременно вижу, что поняла она только головой. Тело её не включается, оно живёт своей самостоятельной жизнью и изо всех сил сопротивляется мне. Чтобы всё получилось, она должна часть своего веса отдать мне. Но она цепляется за любую возможность надеяться только на себя. Ей даже вес свой отдать мне страшно. Вдруг я с ним, с этим цыплячьим весом, сделаю что-то непристойное. Поцеловать её, что ли, как следует, чтобы она проснулась наконец… Конечно, я так думаю исключительно от злости. Тут и без поцелуев проблем достаточно. - Перерыв, - стараясь не выглядеть злобным, объявляю я.

Мы отходим к окну, я опираюсь на косяк. Зверски хочется курить, но нельзя. Вероника голову оторвёт, и будет права, мне нужно беречь дыхание, раз уж ввязался. И вообще я обязан подавать пример.

Аня садится на низкий подоконник, я вижу, что она устала, но даже и сейчас, её вроде бы отдыхательная поза не выглядит расслабленной, колени сжаты, руки стиснуты. Мда, танго не для тех, кто боится партнёра. Что ж нам делать-то…

А ведь так же было с пани в самый первый раз, – вдруг вспоминаю я. Она так же цеплялась за свою независимость, изо всех сил доказывая, что всё сделает одна, сама, без меня… Нет, не надо было мне вспоминать пани. Перед глазами опять замелькало лето. Капли воды, смеющиеся губы, неумолчный шум моря… И у нас тогда тоже много чего не получалось, а потом вдруг зазвучала музыка и смела все препятствия. Я вспомнил эту лёгкость, и восторг в её глазах. Ну и в чём разница? Разница в том, что мы были влюблены друг в друга до умопомрачения… Или это только я один был влюблён? А она - а она просто развлекалась, велась на красивыю романтическую историю?.. *

Нет, хорош. Хватит плясать вокруг своей боли. Надо просто ждать.

Аня вздыхает рядом. Она чувствует, что раздражает меня, и поэтому зажимается ещё больше. Мне её жалко. Я смотрю на неё сверху вниз, вижу склонённую, гладко причёсанную головку. В её позе покорность и одновременно непримиримость. Она хочет переступить свой страх, свою робость, своё закрепощение. Это, безусловно, достойно уважения. Но если вот так переживать каждое прикосновение мужчины, мы недалеко уйдём. - Ладно, на сегодня всё. Беги, девчонки закончили. Прогон дефиле завершён, девочки разбегаются, Мирьяна улыбается мне и машет рукой, Томчик, хулиганка, посылает страстный воздушный поцелуй.

Весёлое чириканье стихло, второй этаж опустел. Высокие окна в галерее начали неприметно синеть, скоро вечер. Два инструктора из спорткомплекса помогли нам поставить трюки и тоже ушли. Мы вдвоём. Наши рабочие будни продолжаются.

- Вики, это очень рискованно, - говорю я почти сердито. - Ничего, мы попробуем, - Вероника, в отличие от меня, спокойна. - У тебя получится. - Но это риск, – артачусь я. - Странно, что ты это говоришь. Ты боишься? Я тебя не узнаю. Ты не был таким. - Я просто повзрослел. Ты сама говоришь. - Повзрослеть – не значит, трусить.

Раньше эта фраза могла бы меня ужалить. Сейчас я не реагирую. Наверное, и правда, повзрослел. - Я не за себя боюсь. Это у тебя дочь. Ты можешь получить травму. - И это ты мне говоришь? Она права. В этой ситуации партнёрша может получить травму, если партнёр не рассчитал движения. Получается, я совершенно не рассчитываю на себя. Это непрофессионально...

Несколько минут мы молчим. Я, сунув руки в карманы, хожу по сцене. Мы никогда не репетировали сложных трюков. В танго и так достаточно сложностей. Но они были совсем другими. И мы с ней никогда не выступали на большой сцене. Сейчас впервые всё всерьёз. Осталось две недели. Работать нужно будет каждый день. - Я не знаю, смогу ли, – говорю я упрямо. - Ну так пробуй! Она не сдаётся. Она не собирается сдаваться, она не будет сдаваться, и я это понимаю. - Я ещё немножко похудею, чтобы тебе было легче, - говорит она миролюбиво. - Сброшу за две недели килограмма четыре. Перестань сновать, иди сюда, будем пробовать.

Мы пробуем. Обе двери закрыты на ключ изнутри. Вся сцена – наша. Никого в зале. Только мы одни, освещённая сцена и чёрный зал внизу. Вероника говорит: представь, что в зале сидят люди. Там зрители, сотни глаз, они на тебя смотрят. Это, правда, помогает. Переживания, сочувствия. Мощная человеческая сила. Да, это помогает.

Я представляю, что в зале люди. Мысленно рассаживаю их на пустые места, пусть все, кто меня знают и любят, заполнят сейчас этот зал. Пусть мама и Верунька сядут поближе, чтобы Веруньке было хорошо видно. Пусть позади сядут Алка, Сарман, Валюха… Тётя Маша с Надькой… И, конечно, Сама, пусть твердокаменная тётка моя хоть немного погордится мной. Пусть рядом сяду я сам, дурацкий и шестнадцатилетний. И пусть сейчас они все смотрят на меня – мои родные люди, которые могут за меня переживать. И Алка замрёт и сожмёт руки в кулачки, а Сарман покажет большой палец и подмигнёт…

- Плечо опусти! Запомни позу. Ещё раз заходим, пошли! Сразу вот так подставляйся мне, чтобы я опиралась. - Надо было оставить хоть Мишу… Мы рискуем без страховки, Вики… - Прекрати! У тебя всё получится!

У нас получается, хотя и грубо пока.

Каминада, волькада, поддержка, я отпускаю её - она лёгкая, но одновременно плотная, сильная, уверенная - приближение, толчок - вот сейчас мне нужно поймать и не уронить её, и я, конечно, не уроню. А Ирэн скажет: ой, ну ты вообще, крутой, ой, ну, это вообще было супер… И ещё раз – волькада, поддержка, мне приятно чувствовать её послушное тело, но нет, нет во мне сейчас какого-то важного чувства, которое всегда было в танце... Приближение, толчок - она ласточкой взлетает надо мной - а мама прижмёт ладонь ко рту, а потом зажмурится, чтобы не смотреть…

Она падает, почти падает, я ловлю её... И надо не просто поймать, надо поймать красиво - и сразу выйти на следующее движение... - Ещё раз! - Ты не устала? - Я не устала! Это ты не тянешь, - с досадой говорит Вероника. - Ещё раз.

Прогулка, волькада, прогулка… А пани… Пани – что она увидит? Что она подумает? Что сделает? Её глаза смотрят на меня из зала…

- Послушай, что с тобой сегодня? - Не знаю…

Вру. Прекрасно знаю, что со мной. Пани, где ты?..

- Да что случилось, ты можешь сказать? – Вероника заглядывает в лицо. Она с трудом переводит дыхание. Начинался сложный момент, она набрала энергию, и всё обрушилось, сначала у меня, потом у неё. Это моя вина. Это я выпал из ритма и сбился. Наверное, вот так сбивается Аня, когда натыкается на что-то, неожиданное для неё. - Ты о чём думаешь? – требовательно спрашивает Вероника. - Да ни о чём я не думаю!.. - Устал? - Не знаю, - сквозь зубы бурчу я.

Ухожу в галерею, сажусь на низкий подоконник и кладу голову на руки. Теперь я понимаю Аню. Вероника подходит, тихо стуча каблучками. Я слышу её короткий вздох. Она молчит, потом садится рядом. Кладёт мне руку на голову. И я вдруг чувствую странное желание освободиться от этой руки. И она чувствует, убирает руку. - Ну, рассказывай, - говорит Вероника. – Только не ври.

------------------------------------------------------------------

*История пары описана в повести "Эликсир жизни"

----------------------------------------------------- на фото - советский театральный грим фабрики ВТО

Глава 11. Где эта улица, где этот дом

И я расказываю, нехотя, с глупыми паузами, не поднимая головы, старательно безразлично. И потом мы молчим. - Я всё-таки не понимаю, - говорит наконец Вероника. - Это что, так сложно? Найти в Москве человека? Есть службы. Пошли запрос в её город. - Я знаю её адрес в её городе, - цежу я сквозь зубы. - Что толку? Она работает здесь, в Москве. - Тогда нужно идти на её место работы. - Куда? Я не знаю, где это место. И я не знаю, где его искать. И… я всё время занят. Мы с тобой здесь до ночи. - Я тебе обещаю, после седьмого марта у тебя будет личное время. Я киваю, не поднимая головы. И мы опять долго молчим. - Ладно, - говорит, наконец, Вероника. – Всё равно от тебя нет толку сейчас. Поезжай домой, вечером что-нибудь придумаем. - А ты? - Я останусь. Поработаю ещё у станка. Она встаёт и уходит. Стройная, прямая, уверенная. Почти отчуждённая.

А я остаюсь. С ощущением, что меня не отпустили, а выгнали. Причём, сразу отовсюду выгнали: с репетиции, из проекта, из своей жизни. Может, даже вообще из города. Вероника умеет вот так – одним движением бровей и двумя словами. Это я хорошо знал и помнил. Чувство паршивое. Но ладно. В конце концов, мне уже далеко не шестнадцать лет.

Можно, конечно, пойти на мировую. Зайти в зал, где она занимается у станка. Встать в дверях, смотреть на её потрясающую осанку, на изящные движения рук, на высоко взлетающие ноги, обтянутые чёрным. На это можно смотреть часами. Всё забыть, замереть, умереть. А она не будет замечать. Она ничего не замечает, когда работает, тренируется, разминается… Наверное, мне надо этому тоже учиться. Но я балбес, как она часто говорит, и, наверное, она права.

Я встал, покачался с пятки на носок в тяжком раздумье, а потом решительно затопал мимо зала к лестнице. Да, я, положим, балбес. Но, может быть, это просто не моё дело? А, может, быть, это просто не мой город? Последняя мысль пришла мне в голову уже внизу, когда я, одетый, выходил из дверей Дворца в сверкающие огнями московские сумерки.

* * *

Собственно, никаких планов у меня не было. И не собирался я искать этот дом. Я вообще никуда не собирался. Просто, кроме метро, я ничего не знал. Поэтому уже привычно я дотопал до красивой буковки «М», сел в первый попавшийся поезд и куда-то поехал.

Возможно, летом я бы в таком настроении просто пошёл бродить по городу и смотреть на него глазами новичка, узнавать, привыкать, пытаться любить. Но сейчас метро меня больше прельщало теплотой и удобством. Ну и, если честно, я уже успел полюбить эту подземную езду, таинственную и технократическую одновременно. Мне нравилось гипнотическое покачивание вагона в уютной темноте, нравился гулкий и мягкий сквознячок туннелей, нравилось стремительное и точное выплывание вагона из ирреальной преисподней на свет, блеск и великолепие мраморных залов, каждый раз разных. Даже я сам себе больше нравился в метро – уже вполне уверенный, уже не теряющийся, хорошо одетый - уже вполне москвич. Правда, я понятия не имел, куда еду сейчас. Но мне было, в принципе, всё равно. А потом что-то во мне вдруг всколыхнулось, и я вышел из вагона.

Станция была совершенно незнакомая. Я пооглядывался. Постоял возле кованой решёточки, ограждающей эскалатор в центре зала, и с детским интересом наблюдая, как из-под меня выплывают разнообразные макушки – мужские, женские, детские… По мере подъёма макушки стремительно превращались в фигуры людей, которые соскользнув с верхней ступеньки эскалатора, словно споткнувшись, горохом рассыпались в разные стороны.

И вот в этот момент я и подумал: А почему нет? У меня случилось личное время. Ехать домой всё равно незачем: сегодня мне никто не позвонит, как выяснила Нора, и мне нечего взволнованно ждать. И что мне делать в чужой квартире, одинокому, выгнанному и тоскующему? Можно, конечно, отправиться в кино. Я ещё ни разу не был в Москве в кино. Но я не знал ни одного кинотеатра. И потом, кино – это не цель. Если ты идёшь в кино не с девушкой – это от отчаяния и одиночества. А вот найти в незнакомом чужом городе дом Белки - вот это достойная цель. Особенно для балбеса, прикидывающегося москвичом.

Я помнил только адрес – Трубниковский переулок, дом один. Нужно просто выяснить, до какой станции ехать. Нора научила меня в сложных случаях обращаться к диспетчерам. Я уже знал, где можно найти их и уверенно направился на поиски застеклённой будочки, похожей на стакан с подстаканником. Через три минуты я знал, куда мне направляться. И с лёгким сердцем, больше уже ни о чём не жалея, двинулся на переход.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Смоленская.

Вагон вздрогнул, за окном замелькали люстры, арки, позолота. Всё это пролетело нарядной, сияющей полосой, и поезд помчался во тьму. Следующая станция - моя.

ПАНИ

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Смоленская.

Вагон вздрогнул, за окном нарядной сияющей полосой замелькали люстры, арки и позолота Арбатской.

- Нам на следующей! – оживлённо напомнила Татка и нетерпеливо ухватилась за мою руку. – Ну, а дальше? А потом что? Кто из вас перешёл на "ты"? - Я не помню, - честно сказала я. - Как-то незаметно вышло без всяких официальных предложений. - Ну, а дальше, дальше что? - Ой, а дальше я так накрасилась, так накрасилась, - я тихо засмеялась. - Просто себя не узнала. Смотрю в зеркало и думаю: господи, кто это? Парик надела, белокурый такой... С накрашенными губами просто Мэрилин Монро. - Ух ты! – тихо ахнула Татка. – А карточки-то будут? - Ой, не знаю… Я даже не спрашивала... Потом ещё валькирию изображала. Тоже сама придумала. С мечом, в плаще… Вот так встала, позу сделала… - А я смотрю, её нет и нет! – громким шёпотом перебила Татка. - Уже все сроки прошли, я уже реферат закончила, сижу, как на иголках, жду-жду. Ну, всё, думаю, засосала её опасная трясина разврата, не увижу больше! Так будут карточки? Или как всегда – поснимают, а потом фигу? - Ты ещё и карточки хочешь? - весело возмутилась я. - У меня и так радости по уши было. И чёрт его знает, вдруг я там ужасная получилась… Но он на меня две плёнки истратил. И ещё студийным снимал, монстром этим, с гармошкой. Из которого птичка вылетает. - Обнажённую снял? – не утерпела Татка. - Нет уж, - фыркнула я, - это ты, давай, обнажённой снимайся. Мне хватило всяких образов. Мы там смеялись-смеялись… А потом он вдруг говорит: а теперь всё смывай, я сниму тебя такой, какая ты на самом деле. - Да ты что? – почти в ужасе прошептала Татка, округляя глаза. - И ты всё смыла? - Сначала не хотела. Я же страшная… - Ты что! С ума-то не сходи! – немедленно зауверяла меня Татка. - Ты очень хорошенькая. Иногда даже красивая. Кстати, мы выходим или нет? Или едем уж на Красную Пресню и оттуда будем заходить? - Ой, я даже не представляю, где этот дом искать… - Ну, тогда давай на Смоленской выйдем, а там видно будет. Ну, так ты умылась или нет? - Сначала поотнекивалась, конечно. Но даже не в этом дело. Просто, когда тебе говорит незнакомый парень: я знаю, какая ты на самом деле, у тебя всё внутри сопротивляется. - Да? – Татка на секунду задумалась, явно проверяя фразу на себе. – Точно, - она тряхнула головой. – У меня тоже сопротивляется. Ну, а потом? - Ну, а он сказал: ты же не поедешь домой с таким лицом. И я сообразила, что он прав. Договорились, что я всё смою и сделаю свой обычный макияж. - Ну, правильно ты решила. А дальше что? Вставай, пошли на выход!

Станция Смоленская. Уважаемые пассажиры, при выходе из вагона не забывайте свои вещи.

Мы с Таткой выскочили из вагона. В метро неожиданно свободно. Что значит, нерабочий день и не час пик. Я уже отвыкла от свободных пространств метрополитена и теперь невольно залюбовалась громадным лаконичным залом с рифлёными полуколоннами. - Ну, ты умылась! – Татка подхватила меня под руку, и мы заскакали по лестнице вверх.. – А потом? - Ну, умылась, - торопливо дорассказывала я на ходу, - немного глаза подвела и губы. В общем, как обычно. Он меня долго снимал. Волосы просил то подобрать, то рассыпать. Свет разный ставил. Короче, всё как в фотоателье. У него фотоаппарат очень дорогой, он на него два года копил. Со всякими насадками. - Так он будет фотокорреспондентом или кем? Я не поняла. Ты же говорила, он в Буманке. - Да. Весной закончит. - Слушай, Бауманка – это же очень-очень круто. И перспективно. А что за специальность? - Не помню, как называется. Что-то с ракетами связано. - Да ты что? – ахнула Татка и даже остановилась на бегу. - Это ж он на космос работать будет! В оборонке! - Да, возможно. Ты что встала-то, пойдём. - Как что, подруга? Ты что, ни о чём не думаешь в этом направлении? - А мне о чём-то надо думать? - Ну конечно! Она ещё глаза таращит. Конечно, ты должна думать! - внушительно воскликнула Татка. – Ладно, дома поговорим. Идём быстрей!

Высокие, тяжёлые двери метрополитена выпускают нас в зимний московский вечер. Огни горят россыпью. Падает медленный красивый снежок. Сказка… А князя нет рядом… Господи, почти каждую минуту я думаю о нём… А надо о деле. Трубниковский – где он тут начинается? Раз дом один, значит, это начало. Только где оно, начало это? - Идём местных искать, - решительно объявила я. - Идём! Правда, местного в Москве найти – это примерно, как пирожок в лесу. - Я бы, кстати, съела сейчас пирожок, – я вздохнула. - Надо было тебе хоть дома чаю попить, - резонно заметила Татка. - А ты разлетелась прямо с порога: поехали-поехали... Давай в «Диетку» завернём, пока недалеко? Там пирожки, сосиочек возьмём… кофе попьём… - Нет, сначала дом! - Тогда нам в ту сторону. Хорошо, мы на работе посмотрели карту Москвы. Значит, ищем бабушек-дедушек или мамок с колясками, да? - Да! - Вперёд! Только осторожнее. Цепляйся тут за стену. Видишь, что творится... иди гуськом.

Творилось, конечно, безобразие. Имелась узюсенькая тропочка между дощатыми ограждениями, по которой по одному, гуськом, осторожно шли с метро люди. - Вот засада! Заборов каких-то понаставили… - я поскользнулась на обледенелых досках во второй раз и судорожно ухватилась за Татку. - Не знаешь, что тут собираются делать? Вот что можно ремонтировать зимой? - Какой зимой! Уже год это безобразие, - сказала Татка, цепляясь за дощатую стену. - Может, реставрируют что-то. Могу спросить у Ильича. А тебе зачем? - Просто быть в курсе. Как историку. - Как историку… Как историк, ты должна бы знать, как располагаются улицы в исторической части нашей дорогой столицы. - Между прочим, на спецкурс по историческому центру ходила ты, - огрызнулась я. - Ну вот как слушатель спецкурса, могу тебя обрадовать, - сказала Татка. - При постройке Нового Арбата Трубниковский разрезали поперёк, и от него остались рожки да ножки. Точнее, два хвоста. - Два хвоста… - я задумалась. - Это осложняет дело. Вполне может быть так, что этого дома вообще уже нет. - Нет, он должен быть, - возразила Татка. – Снесли среднюю часть переулка, а начало и конец остались. Дом под номером один начинает улицу. Ну, или заканчивает. Надо просто установить, откуда начинается нумерация. Вот про нумерацию не скажу, на спецкурсе про неё не рассказывали. - Если нумерация отсюда, значит, это место уже близко, - предположила я. - Сейчас дойдём, и всё будет ясно, - сказала Татка. - А если начало с того конца, тогда мы перейдём Калининский через подземный переход и будем искать там. Я кивнула.

Мы выбрались, наконец, из деревянного фьорда, начинающегося у выхода метро, и покрутились вокруг. Татка доскакала до угла первого дома с табличкой. - Правильно мы вышли, - оповестила она, махнув мне рукой. - Я вспомнила, мы тут на экскурсии были. Обойдёмся без бабушек с колясками. - Экскурсии? Ты тут на экскурсии была? – переспросила я машинально. - Ну, да. А вот ты с нами тогда не была. А ты что стоишь-то, что-то увидела?

Да, я что-то увидела. Точнее, не увидела, а почувствовала. Я ещё раз оглянулась. Ощущение дежавю не покидало меня, как только кончились заборы и открылась перспектива улицы. Я подняла голову, шевеля губами прочла надпись на табличке. - Карманицкий переулок… - прошептала я несколько раз, чувствуя странное в душе. – Карманицкий переулок… - Что? Ты здесь тоже была? – насторожилась Татка. - Я… нет… То есть, да. Не знаю. Но... я знаю, что нам туда. В ту сторону. Там будет церковь. - Я подхватила Татку под руку. – Пойдём-пойдём! Я знаю, как идти! - Так ты была здесь? - Я знаю это место, – я повернулась к Татке, охваченная озарением. – Я знаю эти дома. Я… и снег так же шёл. Мы вот здесь шли... дом этот длинный-предлинный... - «Мы»? А с кем ты была? С Вадимом? - Почему с Вадимом? Нет, нет… Я маленькая была, - словно сквозь пелену вспомнила я. - Со взрослыми… не знаю, кто. Женщины, мужчины… - Родители, наверное? - Родители… да, наверное… Да, вот так надо идти! Да! Пошли быстрей, я знаю!

Странное озарение погнало меня вперёд, мы почти бежали, Татка едва поспевала за мной. - Шарф такой колючий был, - бормотала я, словно в забытьи. - Меня замотали в него вот так с носом, было неудобно дышать. - А у вас здесь нет родственников? – спросила заинтригованная Татка. – Где-то в этом районе? - Слушай, если бы были родственники, наверное, я бы знала… Двери в дом такие высокие, знаешь? Ручка такая длинная… - Ну, может, в детстве твоём здесь жили ваши родственники, а потом переехали. Моя тётушка тоже в центре жила когда-то. - Нет, нет, - я мотала головой. - Нет у нас тут родственников. И не было никогда. - Ну, может в Зоопарк ходили? – не отставала Татка. - Здесь же Зоопарк рядом. - Зоопарк? – я приостановилась, глядя на Татку невидяще. – Какой Зоопарк? Зима была… снег шёл… Слушай, не знаю. Может, меня в санках даже везли. Карманицкий переулок... Карманицкий… - повторяла я, как заклинание. - Странное такое слово... Сюда идём, - я развернула Татку и почти сразу остановилась. - Церковь! Вот она! Видишь? - Вижу, - кивнула Татка. - Это ж известная церковь, она на «Московском дворике» у Поленова. Помнишь, нам рассказывали? Или нет, ты же на спецкурсе не была... - Да не была я на твоём спецкурсе, мне Вадим рассказывал. - Так ты всё-таки с Вадимом ты тут была? - Да нет же! Господи! – я выдернула руку, огляделась. – Не была я тут ни с каким Вадимом. Я просто знаю, что церковь тут должна быть. Если отсюда идти – она вот тут. Только... – упавшим голосом пробормотала я, озираясь. - Странно как-то… Я знаю эти дома… Только не так всё было… - Ну, если ты маленькая была, то всё и было не так. Может, с другой стороны было? – предположила Татка. - Знаешь, так бывает, когда запоминаешь картинку с одной стороны, а когда идёшь в обратном направлении, она совершенно по-другому воспринимается. И всё приходится заново расставлять по местам. Бывало у тебя такое? У меня часто. И вообще, я не вижу ничего странного. Ну, ты здесь была маленькой, была зима. Сейчас тоже зима, ты всё вспомнила. Может же так быть? - Не знаю…

Я медленно, заворожённо пошла вперёд. Потом быстрее. Потом почти побежала. Я знала, куда идти. Я знала, куда бежать. Я подошла совсем близко и остановилась. Услышала, как Татка подбежала и встала рядом. - Наташка… - сказала я очень тихо, почти шёпотом. – Вот он. Вот этот дом…

И к глазам моим вдруг подкатило горячее...

Глава 12. Где эта барышня, что я влюблён...

КНЯЗЬ

Станция Смоленская. Уважаемые пассажиры, при выходе из вагона не забывайте свои вещи.

Спасибо. Но вещей у меня нет, и я выхожу из вагона налегке. А у человека, который идёт налегке, всегда всё получается. Даже если он идёт наугад.

И я вышел в город налегке и наугад в надежде, что всё получится. Какое-то время я пробирался вместе с остальными пешеходами по узкому фьорду - с двух сторон деревянные ограждения, под ногами – деревянный тротуар, довольно травмоопасный. Потом фьорд кончился, я очутился на чисто выметенном от снега пешеходном тротуаре, а вокруг меня громоздились довольно замысловатые здания. Ну, и где тут этот ваш Трубниковский? Я потоптался, разглядывая и запоминая место.

- Девушка, простите, вы ведь местная? - Почему вы так решили? - Я не решил, я почувствовал.

Улыбнулась. Отлично. Московские девушки, хотя и кажутся жутко деловыми, озабоченными и неприступными – всё-таки девушки. А эта похожа на сильфиду. Тонюсенькая, и шляпа из перышек каких-то, и они колеблются, хотя вроде и ветра нет, просто тихий снежок. - Ну, и что же вы почувствовали? - Я почувствовал тепло души.

На самом деле я просто увидел в руках футляр с музыкальным инструментом. Скорее всего, скрипка. Приезжие однозначно не будут ходить по Москве со скрипками. - Ах, тепло души… А вы, я так вижу, не местный? Что вы хотели? - А как вы догадались, что я не местный? Я говорю с ужасным акцентом? - Местные молодые люди не интересуются теплом души. И не пристают к незнакомым женщинам на улице. - Я не пристаю. Правда. Я ищу один важный дом в Трубниковском переулке. - Какой номер? - Номер один. - Это угловой. Пойдёте по этой улице, потом свернёте в сторону Калининского. Там спросите.

Я не успел выяснить, что такое «Калининский» - сильфида повернулась и ушла. Покачивая перьями на шляпе. Калининский – это может, магазин? Гастроном? Или кинотеатр? Ладно, разберёмся.

Я пошёл вперёд. Улица здесь, кажется, вся состояла из одного длинного дома, идти вдоль этой бесконечной стены было довольно удобно и надёжно. Я приободрился. Погода мне тоже нравилась – безветренная, с лёгким редким снежком. Интересно, куда я выйду. Я сощурился, читая вывеску с номером дома. Карманицкий переулок. Забавное название. И запоминающееся. Уже есть ориентир, отлично.

Бесконечный фасад справа, наконец, кончился, и теперь такой же потянулся слева от меня, а справа замелькали заснеженные деревья и подстриженные кустики. А вот здесь, кажется, мне велели повернуть… Дома словно раздвинулись, выпуская меня на простор симпатичного скверика, в стороне высились купола церквушки. Интересное кино…

- Скажите, как мне пройти к Калининскому? Вообще ни одного слова – просто махнули рукой. Ну, и на том спасибо.

Впереди, в клочках неба, замаячили высотки. Характерные такие высотки, знакомые какие-то. Где-то, я их уже видел, высотки эти… Может, он там и находится, в этих высотках, этот гастроном или универмаг? Или кинотеатр? Или ресторан? А впереди-то между прочим – тупик... Или это ещё один поворот?

- Простите, не подскажете, как попасть на Трубниковский переулок? - Вы уже на него попали. - Ээ… в каком смысле? - Вы стоите в Трубниковском переулке. - Да? А где здесь дом номер один? - Вы его прошли. Я повернулся. И вот тут почувствовал волнение. Значит, он всё-таки есть на свете, этот дом. А я словно надеялся, что его нет. Что вся эта история с адресом просто иллюзия. Просто сон, мистификация, от которой можно отмахнуться и жить дальше спокойно. Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать… Трубниковский переулок, дом один… Это были её слова. Это она так сказала, там, во сне. Если это был сон. А почему я решил, что это был сон? Почему я всё время считаю, что это сон? А тогда что это? Что?

У меня вдруг резко пересохло во рту. Я облизнул губы и глубоко вздохнул. Это она здесь ходила. Шла по этой улице, шла вдоль этих домов, вдоль этих стен… Так, спокойно. Я отошёл к стороне, зачерпнул горсть снега, схватил ртом. Сердце у меня стучало. Я вдруг одной какой-то своей частью провалился в заснеженный город, где мы были с Норой совсем недавно. Вот так же я ходил по улицам. Вот так же спрашивал у прохожих. Искал улицу, искал дом. Дом один, квартира четырнадцать… Девочки с коньками мне показывали дорогу. Там – девочки с коньками. Здесь – девушка со скрипкой. Тихо, Чеслав Радивилов. Тихо. Что-то ты нервный очень стал тут, в столице. Это всего лишь дом. Иди и смотри.

ПАНИ

Сначала я просто смотрела. И странно мне было, и очарованно. Я знала этот дом. Я знала тут все здания, а этот дом особенно. И сейчас мне казалось: ещё немного, ещё какое-то усилие сделать – и откроется что-то удивительное – в этом доме, во мне самой. Станет ясно что-то важное, что ускользало от меня всю жизнь. А оно ускользало, да. Я вспоминала, а оно ускользало, я вспоминала – а оно ускользало… А вспоминала я каждый раз какое-то разное, и ускользало от меня тоже разное…

И только два раза это ускользаемое я успела ухватить. Когда мы сидели на пляже с князем. Когда он сказал, что, если женщина чего-то боится, она всегда будет ведомой и никогда не станцует танго по-настоящему. Я тогда словно споткнулась вдруг. Смотрела на него во все глаза. Я совершенно не предполагала за ним таких мыслей, таких слов… Это было открытие. Это было второе открытие с ним… Первое было, когда я обнаружила, что чувство близости вспыхивает мгновенно, а не воспитывается долгими месяцами знакомства. Это тоже было ошеломляюще - странно и важно. И вот сейчас очень похожее чувство важного открытия распахнулось передо мной во всей красоте и силе. И снег падал, легко и неслышно. Как в детстве.

Татка молчала рядом, словно понимая важность момента. - Слушай, - тихо сказала я. – Все мои озарения, все мои открытия связаны с ним. Что это? - С домом? – тихо спросила Татка. - С князем. Дом тоже связан с ним. Если бы не он, я бы про этот дом так и не узнала. Я и сюда пришла благодаря ему. Я какие-то вещи осознаю благодаря ему. Это какое-то наваждение. Я не понимаю, что это? Ладно бы, если бы это был мудрец, йог какой-то, учитель, весь просветлённый. А это просто обычный парень, мой ровесник. Просто самый обыкновенный парень, у которого за плечами одна десятилетка и который говорит: «Я за тобой скучал». Я откуда-то его знаю. Потому что у меня такое чувство, какое бывает со старыми документами. Я их листаю – и прошлое охватывает меня каким-то волшебством. Я словно была в нём, в этом прошлом. И он… и с ним я словно уже была? Понимаешь? И я сейчас вспоминаю всё это снова – и это тоже какое-то волшебство…

Татка посмотрела на меня, увидела на моих глазах слёзы, отвернулась. Мы помолчали. Снег падал. Я вытерла слёзы, вздохнула.

- Я уже говорила, что очень хочу увидеть этого твоего князя, - сказала, наконец, Татка. – Сейчас вот приедем, и наконец, что-то узнаем о нём. А ты пока беги, смотри, что там со двора. Может, ещё что-то вспомнишь. А я тут постою. Тебе лучше одной, я подожду. - Я быстро, - я благодарно посмотрела на Татку. – Я только обойду вокруг, посмотрю, какие постройки во дворе, какие выходы, какие лестницы... Я быстро прибегу. - Да ладно, - сказала Татка. – Смотри, сколько хочешь. - Нет-нет, мне тебя жалко, замёрзнешь. - Сама-то не замёрзни, - буркнула Татка, пряча руки в рукава. - Да мне жарко! – возразила я и бегом побежала к воротам.

КНЯЗЬ

Я не сразу пошёл к этому дому, хотя уже понял, где он, и видел его издалека. Вместо этого я проглотил ещё горсть снега – не очень, кстати, чистого - и вернулся обратно. Я словно хотел унять волнение какими-то привычными, незначительными шагами. А вот, например, не посмотреть ли нам, что там у нас впереди, в этой дорогой моей столице, золотой моей Москве? Что там такое дальше – тупик или поворот?

Конечно, это был поворот. Точнее Т-образный перекрёсток. Я уткнулся в перпендикулярную улицу – вполне себе весёлую, хорошо застроенную, с активным движением – не то, что Трубниковский с редкими прохожими. Я посмотрел направо, потом налево, нашёл табличку. Композиторская улица. Занятное название. Видимо, композиторы жили. Или сейчас живут. Я представил в каждом доме этой улицы белые рояли, вороха нот… Композиторы с длинными волосами сидят и пишут музыку, каждый свою. Мне стало смешно, волнение моё улеглось. В каждом доме по композитору и по белому роялю – это надо будет рассказать Белке. Белке. Я запнулся. А какой именно? Белке, которая Нинель, или Белке, которая пани? Я вдруг понял, что подсознательно всё-таки их совмещаю в одну. Где-то там, глубоко внутри, для меня это одно существо. Голова, правда, весьма успешно и здраво разделяет их. Пока ещё. Голову бы надо тебе беречь, Чеслав Радивилов…

Я повернулся к Трубниковскому. Отсюда я видел его начало. Совсем коротенький он - всего два дома. Два больших длинных угловых дома – и всё. Если тот под номером один, значит, этот должен быть под номером два. Я поднял глаза к табличке. «Композиторская улица, 17» Ничего себе! То есть, если бы я ориентировался по табличкам, я бы этот переулок вообще не нашёл… Вот такая она – дорогая моя Москва…

Ладно, надо посмотреть, всё-таки, на этот дом. Счастье, что он вообще есть, его вполне могло не быть в действительности. Интересно, нашла ли его пани? По-хорошему, мы должны были прийти сюда вместе с ней… Я медленно пошёл вдоль стены дома № 17 вглубь переулка. Пани говорила, что это Арбат, район исторического центра, стало быть, я сейчас в самом сердце старой Москвы...

В задумчивости, я прошёл дом номер 17, дальше шли ажурные затейливые кованые ворота. Ворота были закрыты, но в глубине дворов кто-то блуждал в темноте, женщина, похоже. Наверное, здешняя жиличка. Может, стоит окликнуть, спросить? А что я спрошу? Вы не знаете, жила ли тут до войны Нинель Бельченко? Я представил это – и у меня мороз пошёл по коже. Нет, в другой раз. Днём. Специально приеду. Или мы приедем вместе с ней. Но сейчас надо хоть обойти всё целиком, он не такой простой, этот дом…

Дом, действительно был не простой: он был слеплен из нескольких разноэтажных строений; самое низкое, в один этаж, находилось в середине конструкции – словно переход между двумя корпусами. Один – пятиэтажный, другой – в три этажа. В каком же из них жила Белка? Ясно, что в трёхэтажном, именно он один и выходил в переулок, остальные два выходили на другую улицу и, следовательно, имели другой адрес.

Я обошёл всё строение, склеенное в одно целое, и даже потрогал рукой стену трёхэтажного дома, словно здороваясь. Со стороны, наверное, это выглядело странным, но народу вокруг практически не было, только невдалеке от тротуара, ближе к скверу, стояла одинокая девчонка, по виду, уже замёрзшая. Наверное, ждала друга или подругу. Кстати, я тоже уже начал замерзать.

Напоследок я окинул дом одним взглядом, запоминая. Интересно, куда выходили её окна? Да, надо приехать сюда днём. А сейчас – домой.

Девчонка возле тротуара всё стояла, я прошёл мимо, мельком покосившись. Точно, ждёт кого-то. И да, явно замёрзла, постукивает сапожками и капюшон нахлобучила глубоко. Она тоже взглянула на меня. У меня возникло внезапное желание подойти и расспросить. Если ждёт кого-то – значит, местная и, может быть, знает что-то о жильцах. Но она уже отвела взгляд, уткнулась в капюшон, утонула в нём, и я прошёл мимо.

Уже пройдя сквер, я оглянулся - в последний раз посмотреть на дом. Он был хорошо освещён, словно на альбомной фотографии, и девушка всё стояла, но теперь к ней подошла вторая, и они разговаривали, стоя очень близко. Или обнимались. Всё-таки, дождалась, подумал я с облегчением, прибавил шагу и зашагал уже по знакомой улице.

ПАНИ

- Вот я дура! - сетовала Татка, обнимая меня и не зная, чем утешить. – Надо было с тобой идти, караулить тебя. Ты там что-то увидела? Что там было? Испугалась чего-нибудь? - Нет, нет, - я шмыгала носом и вытирала слёзы. – Ничего я не испугалась… Просто…

Слёзы у меня полились сразу, как только я вошла во двор дома. Словно сломалось что-то внутри, что всегда меня держало в одной кучке. А, может, я просто устала за день.

Я стояла посреди двора, смутно чувствуя, что я здесь была. Или не была, а видела когда-то в кино. Не один раз. Раз десять или двадцать я видела в кино этот двор. В детстве? Да нет, это были не детские ощущения. Они были просто какими-то другими, совсем другими. И в то же время они были мои... И совершенно, совершенно невозможно было точно описать эту причастность. Она ни на что не походила, она просто была, эта странная причастность к этому дому, к этому двору. И от этого у меня по лицу лились неудержимые слёзы…

- Пошли-пошли… - бормотала Тутка, обнимая меня за плечи и гладя по спине. - Поехали домой. Ты голодная, уставшая, вот и плачешь. Жрать надо вовремя – вот что… Надо было тебе хоть чаю напиться... Поедем домой! Пошли!

Зимний воздух обвеивал моё заплаканное лицо, пока мы шли по Карманицкому переулку к метро. Я только вздыхала и шмыгала носом. И пока не могла рассказать внятно о своих чувствах. Татка благоразумно помалкивала и только уже ближе к дому, когда мы уже вышли из метро и стояли на троллейбусной остановке, она, наконец, рискнула спустить меня к земным делам.

- Вон автомат свободный, - показала она в сторону. – Может, позвоним сейчас? Или сначала до дома? Я кивнула. Мы забрались в будку, Татка набрала номер, протянула трубку мне. Пусто. Какое-то время я постояла с трубкой в руке, потом аккуратно повесила. Посмотрела на часы. Восемь. Самое домашнее время. Странно. И никого нет. Может, она в театре? В кино? Мда… Хотя сигнал был странный, не такие длинные гудки, какие обычно. Короткое пиканье. То есть, какие-то перемены налицо. Только все эти перемены не в мою пользу... - Ладно, пошли, - скомандовала Татка, - Из общаги ещё звякнем. Я уже тоже голодная, как чёрт.

Но и из общаги у нас не получилось дозвониться. - Странно, - сказала Татка вешая трубку и забирая двушку. - Такое ощущение, что что-то с телефоном. Звонок не проходит. - Может, сломался? – предположила я, идя за Таткой к лестнице. - Если сломался, то очень вовремя, - заметила Татка. – Именно в такой момент, когда всё стало максимально ясно. То есть, мы уже точно были уверены в сегодняшнем вечере. - Но ведь он ещё не кончился, - напомнила я. - Надежда умирает последней, – заметила Татка глубокомысленно, но было видно, что и её надежды начинают подтаивать.

В половине одиннадцатого мы обе спустились вниз ещё раз. Тщетно. Телефон молчал.

КНЯЗЬ

Я уже научился выходить на Вернадского, чтобы по дороге домой пробежаться по магазинам. Чутьё меня в этот раз не обмануло в прямом смысле – из «Кулинарии» упоительно несло жареными пирожками - видно, расторговывались перед закрытием. Я юркнул в двери. Пирожки были дивно тёплые, и очередь небольшая – человек пятнадцать. Отпускали - как всегда, в Москве - ловко и быстро, и скоро я стал обладателем приятно греющего пухлого пакета. Я засунул его за пазуху - и почувствовал блаженство.

Всё-таки я сильно мёрз здесь с непривычки. И это я-то, который не мёрз вообще никогда. Нора ругалась, что я, как дома, ношу один свитер, нашла мне какие-то дополнительный фуфайки третьим слоем, но я конечно, их игнорировал и мёрз дальше. А вот сейчас было чудесно – пироги грели сразу и душу, и желудок; я слопал на ходу два – с мясом, с капустой - и совсем повеселел. Заодно притормозил у телефонов-автоматов звякнуть домой: может, что-то надо прикупить по дороге.

Наш телефон не подавал признаков жизни. Я немного встревожился. Вспомнил, что Нора собиралась отключить аппарат, чтобы отоспаться, но это было с утра, а сейчас стоял глубокий вечер. Ночная история всплыла перед моими глазами во всей красе, и я озаботился и заторопился.

Но дома всё было в порядке – чисто прибрано, уютно, Нора в своём красивом длинном халате возлежала на диване и выглядела вполне сносно по сравнению с утром. На журнальном столе возле дивана имелась хорошо початая бутылка коньяка, сломанная плитка шоколада и аккуратно нарезанный лимон. Она кого-то принимала… Что ж, это её дом, и право хозяйки - проводить время так, как она хочет, с тем, с кем хочет, и ни перед кем не отчитываться.

- Замёрз? Коньячку тяпни, – меланхолично посоветовала Нора, не меняя позы.

Я тяпнул коньячку, бросил в рот лимон и задумался.

Конечно, не дело мужику – пользоваться безграничным гостеприимством женщины. Да, конечно, мы тут все прекрасно уживаемся, но это вовсе не потому, что так удобно и правильно, а потому, что все мы умеем уживаться и не мешать друг другу. Впервые я подумал о том, что Вероника уезжает так рано и приезжает так поздно не только из-за любви к работе. Она ещё старается максимально не ущемлять Нору.

- А что у нас с телефоном? – поинтересовался я. - Выключен на хрен, - лаконечно отозвалась Нора. - Могу я отдохнуть, как белый человек? - Ясно. Я там пирожков принёс. Слушай, поможешь мне найти жильё? – без перехода наехал я и посмотрел на неё одним глазом. Нора длинно вздохнула. - Уж и раскладушка ему нехороша, - философски промолвила она. - Ну правда. Я тут с вами, как дурак. Давай, я хоть квартиру оплачу, - сказал я сердито. - Ты рехнулся? - засмеялась Нора. - Уж точно без тебя найдутся охотники оплатить моё скромное существование в этом безжалостном городе. Иди, поужинай лучше. Вероника тебя ждала-ждала… - А она здесь? – удивился я.

Я встал, не без опаски заглянул в кухню. Мне могло и прилететь сейчас. Но, может, я прощён?

Вероника, действительно, сидела за кухонным столом, уже в привычном образе - над бумагами. Она подняла голову, и пару секунд мы молчали, глядя друг на друга.

- Я тебе пирожков принёс, - не придумав ничего лучшего, льстиво доложил я.

Мы вздохнули почти одновременно, хотя, как мне сильно показалось, с совершенно разными чувствами. Она опустила подбородок на сцепленные пальцы рук, глаза её заискрились. - Спасибо, дорогой, - сказала она не без иронии. - Я как раз не ем пирожки. Но я тронута. Чай горячий, садись. Завтра мы уезжаем рано, отоспись, пожалуйста. – Она встала и собрала свои бумаги со стола. – Завтра я тебя представлю самому главному куратору всея проекта. Веди себя прилично. И оденься нормально. Я тебе привезла три пары красивых танцевальных брюк, а ты ходишь, как бомж. - Мне так удобно заниматься, - попробовал отбрыкаться я. – А брюки велики. - Не выдумывай, ничего не велики, - безапелляционно сказала Вероника. - Возьмёшь в полоску, для латинских танцев. И рубашку хорошую, - она оценивающе оглядела меня. – Тёмно-синюю надень. Скромная и тебе очень идёт. И к глазам, и к волосам. - Куратор – женщина? – внезапно осенило меня. - В высшей степени, - кивнула Вероника и вышла.

------------------------------------------------------------------------------

-------------------------------------------

На первом фото - реально существующий дом №1 по Трубниковскому переулку - в том виде, в каком он был в советское время. Так его увидели герои моего романа.

Второе фото - то же строение после реставрации в наши дни. На заднем плане видны многоэтажки Калининского проспекта.

Глава 13.Чёрная луна в синей траве

Вероника ушла, я немного постоял в одиночестве, глядя в тёмное окно, потом побрёл в ванную. Вода, весело шипя, ударила из душевой лейки в лицо. Я закрыл глаза. Моя первая неделя в столице. Ровно неделя. И ничего я за это время не сделал. Да, научился ездить на метро. Да, нашёл дом Белки. Да, нашёл дом пани. Большие достижения для мужика, можно их отметить. Например, накуриться на балконе. Или прыгнуть с балкона. Из-за того, что её нет рядом.

И она всё ещё не знает, она всё ещё не знает, что я здесь… Я недооценил Москву. Дурак провинциальный. Считал, что приеду, всё поставлю на уши, разыщу в два счёта.

Да, парень. Это тебе не твой замечательный город, где ты можешь найти любого за два часа, не прилагая сил... И жизнь тут у тебя другая, и работа другая, и скорость другая, и весь ты другой. И ванная тут тебе другая. Воду можно не экономить. Скажи спасибо хоть за это... А вот назло не буду курить, - подумал я, выходя из ванной. Напился воды, отодвинул стол, разложил раскладушку, лёг. Тишина. Ночь. Зыбкий отсвет на потолке от неуловимого ночного городского освещения. Он дышит, словно живой. Завтра только понедельник. Целую неделю ждать. Длинную-длинную. Можно умереть, дожидаясь. Я закрываю глаза – и дом встаёт передо мной. Высокий, очень высокий, бесконечно высокий. Я поднимаюсь по лестнице, еду на лифте. Я ищу Белку. Я часто ищу её во сне. Двери открываются, закрываются бесшумно. За ними пустота… А потом я кого-то целую. И мне легко и сладко, и губы, что я целую, манящие и сладкие, и всё светится розовым, зыбким, сладким светом – то ли от костра, то ли от свечи, то ли от лампы… И сладок сон, и не хочется просыпаться, это так прекрасно, хочется, чтобы это не кончалось. И я знаю, что нашёл то, что искал… И знаю ещё, что нельзя мне просыпаться: проснусь – и всё потеряю…

ПАНИ Кто-то меня целует во сне. Сон цветной, синий, длинный. Синяя трава, белый пух в синей траве, белые облака, твоё лицо рядом. Мы лежим совсем близко друг к другу, твои длинные волосы щекочут мне щёку. Это так прекрасно, хочется, чтобы это не кончалось. - Ты не под тем углом смотришь, Олита. Поверни голову вот так… Видишь? Я вздыхаю, отодвигаюсь от тебя. - Опять неправильно смотришь. Смотри не на небо, а вглубь него. А я вообще не смотрю ни на небо, ни вглубь. Я смотрю на твои красивые, загорелые руки. Пальцы длинные, сильные. На среднем пальце кольцо Вадо. Тебе уже семнадцать, и тебе можно его носить. Оно должно привыкнуть к хозяину. А мне ещё рано, мне пятнадцать. Даже четырнадцать с половиной. Но я всё равно хочу, чтобы ты меня поцеловал. Но нельзя. А это так хорошо – поцеловаться, лёжа в синей траве под синеватым солнцем. Это невероятно хорошо… - Ты смотришь, Олита? Видишь четыре луны? Три рядом и одна в стороне? Какого они цвета? - Чёрные. - А сейчас что изменилось? - Одна стала наполовину белой. - Правильно. А теперь сама подпиши их. - «Подпиши» - это не так просто, надо помнить формулы, коды, тангрии. Если я подпишу луну, она будет настоящей. Её занесут в большие книги, и рядом с луной будет стоять моё имя. Она будет моей, я смогу вызывать её на небо, задавать через неё дождь или снег, или приливы и отливы. - Подпиши хотя бы одну. Помнишь, как? Конечно, помню. Сначала тангрия. Я провожу пальцем в воздухе черту - вниз и немного наискосок – на небе появляется чёткая чёрточка. Поднимаю палец вверх, потом в сторону. Небо повторяет мою фигуру чёрными аккуратными линиями. Это всегда так захватывающе, что я даже забываю, что хотела с тобой целоваться. Всё-таки учиться – удивительно. Особенно, если наставник – ты.

Я уверенно выписываю код – цифры стоят на синем небе красивым рядком, сквозь них проплывают облака, я провожу под ними черту – всё так красиво... Теперь нужно подписать нижний ряд…

Маленькая чёрная луна на небе мигнула, исчезла и снова появилась. Камень на твоём кольце вспыхнул и погас. Код инициации завершён. - Молодец, - говоришь ты. - Я хочу синюю луну, - говорю я. - Делай синюю, - киваешь ты.

Синий цвет – мой цветовой код. Это редкий код. Выше только белый. Белый – у тебя. У моей матери розовый, у отца коричневый, а у братьев – зелёный. Только я одна – синяя. Когда я появляюсь, всё становится синим – небо, солнце, трава. Говорят, что это плохо, когда меняется солнце.

Белый код ничего не меняет в мире. Он ничего не подчиняет, потому что ему это не надо. А мне нравится подчинять себе солнце. Мне нравится подчинять себе тебя. Ладно. Нужно сделать синюю луну. Для синего цвета нужно три тангрии. Поднимаю руку и провожу пальцем линию – вниз и немного наискосок…

Ты лежишь, закинув руки за голову, смотришь, что у меня получается. Белая просторная рубаха оттеняет золотистый загар. Ты красивый, простой и могущественный. Ты не меняешь мир, ты его создаёшь. А я не могу, не умею создавать мир. Но могу его менять. Могу твоё солнце заставить светиться моим светом. А говорят, это плохо…

- Не получилось, - говоришь ты. – Ты о чём-то другом думаешь. - Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. - Ты же знаешь, что нельзя. - А Сауле можно? Это несправедливо! - Сауле двадцать один. - Ну и что! Нас всё равно обручат. Почему нельзя? - Потому что ты мало знаешь. - Чтобы поцеловаться, не нужно ничего знать. - Олита, не упрямься.

Да, я упряма. Я – дочь Золотого Тара. Это всегда упрямство. И мои отец, и мать, и братья – все они дети Золотого Тара. И я горжусь своим родом. - Ты сам хочешь меня поцеловать! Только боишься сознаться! - Ты просто глупая. - А зато я красивая! - Красивая, да…

Ты смотришь на меня исподлобья. У меня на глаза наворачиваются слёзы обиды. Обидно быть маленькой. - Сауле всё можно… - Сауле наставница. - Тебя же со мной обручат, а не с Сауле!

Я беру твою руку, она тёплая, она моя. Ты молчишь. - Никто не увидит. Никто не узнает. А потом мы подпишем луну… Ясень… - Ладно. Иди сюда.

Твоё лицо совсем рядом. Ты такой красивый с этими загнутыми ресницами, на них сияет моё солнце. Твои глаза светятся моим синим цветом. Мне только на миг становится страшно, когда черты твоего лица расплываются от близости, когда теплота твоих губ накрывает мой рот. А потом сразу становится прекрасно – словно я лечу с вершины. Только когда летишь, ты свободна, тебя пронзает ветер, а сейчас так тесно, и тепло, и нежно, и влажно… Я счастливая?..

Маленькая чёрная луна тихо мигает сквозь серебристые облака. Нет, это не просто счастье. Счастье я знаю. Счастье - это бежать по траве, слушать солнце, выпускать в небо птиц… Счастье – пить молоко из глиняного кувшина за большим столом… Счастье - вскакивать в седло и скакать по траве на белом коне. А сейчас не счастье, сейчас горячая сладость опьяняет меня, опаляет тело, туманит разум. Хочется, чтобы ты был везде. Хочется стать тобой, превратиться в тебя… И платье мешает, зачем оно тут, моё синее платье, оно только мешает мне дышать… Я вздыхаю изо всех сил, мне нечем дышать, а, может, ты прав, может, и правда, так нельзя?.. Надо остановиться, я с силой отвожу твои руки от себя, надо остановиться, надо проснуться!.. Надо проснуться!

Я открыла глаза. Полумрак. Наша комната. Пакет с фотографиями на столе. Таткина лохматая макушка на соседней постели… У меня бьётся сердце и захватывает дух. Кто-то целовал меня во сне… Его звали Ясень… Странные сны снятся мне. И никому не расскажешь, одному князю. Только где же он?

Город за окном спит вполглаза, Москва никогда не затихает, даже ночью. А Сауле – ведь это Вероника, - странно думаю я…

* * *

- Ты о чём задумалась? Опять сон вспоминаешь? Я не вспоминаю, он сам прорывается в мою жизнь, этот сон, я то и дело проваливаюсь в него, мне хочется его прожить ещё раз. Странный и синий, он вытесняет события дня. А событий полно, как всегда, в понедельник.

Самое главное событие - завкафедрой дал добро на мою авантюру. Татка ходила со мной «к Ильичу» для поддержания духа.

Робея и труся, я продемонстрировала фотографии и описала их историю и свою идею. И как всегда, в присутствии сильных мира сего, я ощущала свои планы мелкими и незначительными, а себя – авантюристкой, недоученной и самонадеянной. Но Андрей Ильич, похоже, так не думал, отнёсся с неожиданной симпатией, сидел с нами, смотрел с профессиональным вниманием фотографии, шевелил усами, кивал бородой, хвалил, советовал работать и обещал поддержку. - В аспирантуру не думаете собираться? – ободрил он меня на прощанье. – Вот, с Натальей Сергеевной, с Олегом Николаевичем… Вы у нас молодые, перспективные кадры. Будущее науки. - Да я у вас всего месяц работаю, - скромничала я, изо всех сил стараясь не ляпнуть что-нибудь лишнее и завалить всё впечатление. А потом сидела какое-то время, слегка ошарашенная, пока Татка не ткнула меня в бок. - Ты смотри только – никому не проболтайся, - тихо предупредила она. - Главное, чтобы Мирослава не прознала. - Мирослава? – очнулась я. - Она ж не наша. Она ж на другой кафедре. - А это неважно, - понизила голос Татка. - Она всё подгребёт, что плохо лежит. Были случаи, знаешь ли. Ты не в курсе, а я тут год оттрубила. Так вот, Мира – первая подружка нашей Гроховской. А Гроховская – прехитренная лиса.

О Мирославе среди преподавательского состава ходили легенды, которые и до меня уже докатывались, но доцент Татьяна Ивановна Гроховская прехитренной лисой мне совсем не казалась, наоборот, именно она была со мной особенно деликатной и вежливой. Впрочем, Татке виднее. Да и вообще, какое мне дело до этого, мне надо найти людей на фотографии…

- Гроховская украдёт у меня фотографии и продаст за границу за бешеные деньги, - усмехнулась я. - И поделится с Мирославой. - А вот ты зря иронизируешь, - качнула головой Татка. - Она, конечно, не украдёт и не продаст, но подъедет к тебе, влезет в душу, предложит помощь, как опытный наставник – и ты оглянуться не успеешь, как будешь на неё пахать. И на Миру заодно. Ты будешь пахать, а они – славу получать и денюшку. Короче, делай свою тему и поменьше трепись. Вот с Олегом – пожалуйста, с ним можно. Он честный, порядочный, и не болтун. - Ну, Андрей Ильич и посоветовал к нему обращаться, - вспомнила я. - Вот и слушай Ильича, – припечатала Татка. - Ильич плохому не научит.

Кроме похода к начальству, день был примечателен темой мужских подарков. Разумеется, подписывать поздравительные открытки и адреса было поручено нам с Таткой, и мы немного поспорили насчёт разделения обязанностей. Подписывать выходило мне, ибо Татка писала, как курица лапой. Но явилась Татьяна Ивановна и распорядилась все открытки печатать на машинке, и Татка осталась при своих интересах. Тексты поздравлений мы с Таткой решили сочинять вместе. И вот теперь, в освободившееся время перед заседанием кафедры мы сидели за одним столом, отхлёбывали из кружек чай и страдали муками творчества.

- Я, когда первый год работала, всем женщинам стихов насочиняла на Восьмое марта, - вспоминала Татка оживлённо. – Сама удивилась. Какая из меня поэтесса? Но вот прорвало. Все за стол собрались, я взялась руководить. Читала открытку без имени – а все угадывали – кому. Представляешь, что творилось? Меня засыпали похвалами и залили слезами благодарности. Конечно, тётки все вредные, – понизила она голос, – но ведь жалко их… У всех вечно какие-то напасти. То муж запил, то дети не хотят учиться, то внуки в больницу полегли… - Стихи – это здорово, - сказала я. – Чтобы именно для тебя написанные, а не из календарей натаскано. - Ну, я и из календарей натаскала, - засмеялась Татка. – Переделала, строчки свои вставила, всякие эмоции... Тут главное – фантазия. А ты о чём думаешь? Никак не можешь сон забыть? - Не могу, - сказала я. – Странный. Это кольцо опять снится. Слушай, может оно и правда, есть? Нигде не встречала – кольцо Вадо? Кажется, так оно называлось во сне. Может, в фантастике было у какого-то из писателей, а я читала и забыла. Как думаешь? - Не помню такого названия. Но вообще всяких колец в истории и культуре – как собак нерезаных. Диссертацию можно писать. Хорошая, кстати, тема. Кольцо как исторический артефакт. Тебе Ильич предлагал в аспирантуру двигать, вот и разрабатывай тему. Кстати, у Олежки надо спросить насчёт кольца. Он у нас голова. И в астрономии разбирается, кстати. Как ты там говорила: подписать луну? - Странно, да? Получается, там много лун, и, если какую-то подписать, она становится как бы действующей. Она включается и работает на того, кто её подписал. - Может подписать луну – это создать луну? – задумалась Татка. - Может быть. Но четыре луны точно были на небе. - Большие? – заинтересовалась Татка. - Маленькие. Меньше нашей. - Слушай, а ты вообще уверена, что это были именно луны? - спросила Татка. - И что это было именно небо? - А что же это ещё было? – удивилась я. - Ну, ты же сама рассказывала, что это был как бы урок. Ты так училась с этим Ясенем. - Он был наставник, - кивнула я. - Значит, это была как бы школа. А я, вот, училась в школе, где был свой маленький планетарий. Нас на астрономию водили туда, мы смотрели восходы, заходы, всякие небесные тела. - И что? – насторожилась я. - А то, что вы вполне могли быть не под открытым небом, а в каком-то учебном заведении. И небо было вовсе не небо, а такая модифицированная доска классная. Поэтому можно было писать. И эти твои четыре луны были на самом деле не настоящие луны, а просто наглядные пособия. Электронные устройства. - Но мы же лежали на траве, - возразила я. - Голография, - отмахнулась Татка. - Для лучшего усвоения материала.

Версия была интересная, и я немного покрутила её в голове – всё совпадало с Таткиной трактовкой довольно остроумно. Всё-таки, Татка тоже голова. Я бы не додумалась до классной доски. Надо, и правда, Олежке ещё рассказать этот сон – может, в его учёную голову тоже что-то придёт… - Так, теперь Олежке пишем, – словила мои мысли Татка, откладывая исписанные листы и беря чистый. - Что бы ему пожелать такого оригинального… - Новый пиджак, - вздохнула я. - Ты тоже заметила? - живо откликнулась она. - Ну, как вот его современные девушки будут любить? - Ну, не все же молодые люди – московские мажорики, - вступилась я за Олега. - Обычная семья со скромным достатком. - Ну, уж, - отмахнулась Татка. - Скромный достаток – это не значит, ботинки нечищеные. Скромный достаток - это значит, ботинки старые. Но чищеные. - Ну, не будем же мы ему желать научиться чистить ботинки. - А ему это надо? – выразительно вопросила Татка. – Я ему уже в лоб говорила: поди, ботинки помой. - И что? Обиделся? - Да ты что! – Татка махнула рукой. – Пошёл спокойно и помыл. Кое-как протёр, только грязь размазал. - Значит, такой типаж, - сказала я. – Не от мира сего. Значит, пожелаем ему новых научных открытий. И хорошей большой любви. Кто там ещё остался? - Мы с тобой прямо, как Привалов с Эллочкой в «Понедельнике», - усмехнулась Татка. – Помнишь, как они там стихи сочиняли? «Хома наш Брут, ужасный плут» - процитировала она с пафосом. - И ты Брут, - подхватила я, и мы с Таткой рассмеялись. Хорошо, когда друзья понимают тебя с полуслова, потому что читают одни и те же книги, любят одни и те же фильмы, подхватывают одни и те же цитаты. Общее культурное пространство, как говорит наш Андрей Ильич. Общее культурное пространство сближает. - А ты князю-то своему написала поздравление? - Ой! – я оцепенело уставилась на Татку. - Не написала. Во даёт, - покачала Татка головой. – Давай быстро пиши. Сколько туда письмо идёт? - Поздно, наверное, - упавшим голосом пробормотала я. Глаз мой метнулся к настольному календарю. - Дней пять-шесть. - Как раз крайний срок. Можно успеть, - ободрила меня Татка. - Если прямо вот сейчас напишешь. И сегодня отправишь. Давай, выбирай открытку, ещё много осталось красивых. - Но они же без марки… - Ну, за кого ты меня держишь? - возмутилась Татка. - У меня полно конвертов. Как раз сейчас на кафедре и сочинишь. Что-нибудь хватающее за душу. Стихи какие-нибудь. Что-нибудь там эротическое… Ну, целуй меня, целуй, хоть до крови, хоть до боли! - с пафосом продекламировала она. - Кстати, - оживилась она, - интересно, что в твоём сне ты хотела не учиться, а целоваться. - Хотела, - я кивнула. – Самой странно. Это не похоже на меня. - То есть, в жизни, если бы ты сидела за одной партой рядом с твоим князем, тебе бы не хотелось с ним целоваться?

Я подумала. Сидеть с князем за одной партой. Оказаться где-то рядом в актовом зале. На вечере. На осеннем балу. И он пошёл бы меня приглашать. Я вспомнила его школьную фотографию за стеклом книжного шкафа: лицо без улыбки, сощуренные глаза дозорного, глядящего из башни. Аккуратные девчоночьи губы. Рассыпающиеся светлые волосы, закрывающие пол-лица – никогда я таких у него не видела, вечно они были спутаны и взлохмачены. Значит, специально причёсывался перед тем, как сфотографироваться... Я представила, как он идёт приглашать меня через весь зал, через гирлянды осенних листьев, ниспадающих с потолка - и разноцветные листья будут на полу - он будет идти по ним, а девчонки, замерев, будут смотреть, а он будет смотреть на меня, подходить всё ближе - почему-то я видела его с оголёнными загорелыми руками – как он ходил летом – и я почувствовала страх, восторг, волнение – свой школьный страх, и свой школьный восторг, и своё школьное волнение...

... И своё теперешнее непреодолимое желание запустить руки в эти шальные отросшие до плеч твои волосы, осторожно спустить со лба на шею синий шёлковый шнурок с синим камушком, притянуть к себе твою голову ближе, ближе, совсем близко притягивать - до тех пор, пока твои губы не накроют мои, пока сердце моё не замрёт, пока руки мои не ослабеют - и тогда вся я ослабею, растаю, исчезну - и стану водой, и стану рекой, и стану лодкой на реке, которая закачает нас, разрезая лунную дорогу на тысячи серебряных лодочек – и каждой из них буду я…

- Подруга, ты чего? Надо мной встревоженные глаза Татки, она стоит рядом, придерживая на груди стопку картонных папок. - Нет, ничего... Я, словно паутину с лица сметаю оцепенение и вздыхаю. Куда это меня занесло – где я была?.. А сердце бьётся, словно ты меня на самом деле сейчас поцеловал… - С тобой всё нормально? – тревожно спрашивает Татка. - Вставай, пошли в сорок четвёртую, на кафедру.

Я медленно встаю, иду за Таткой к дверям, а мне не хочется туда, мне хочется обратно, в эту синюю жизнь, где ты меня ждёшь, где мы влюблены… где ты целуешь меня, где я целую тебя…

Глава 14. Утомлённое солнце

КНЯЗЬ

Мне показалось, что это утро было худшим из всех утр. Дико не хотелось вставать и вообще не хотелось ничего – есть, пить, мыться, одеваться. И самое главное - выходить из дома в тёмную холодную зиму, ехать долго и изнурительно… Но надо было вставать, делать, ехать…

Я покорно проглотил безвкусный чай с безвкусным бутербродом, безропотно надел указанную рубашку и почему-то устал от этих простых дел.

Уличные сумерки показались чужими. Метро – враждебно-холодным чревом, поглощающим людской поток. Вдруг ужасно захотелось очутиться в своей родной крымской квартире, из окон которой виден город сверху, видны горы в тумане… Впервые в Москве я затосковал по дому. По своему двухкомнатному раю с ободранным полом, отстающим в кухне линолеумом, облупленной решёткой на балконе и консервной банкой для окурков, прикрученной к этой решётке моими предусмотрительными и верными друзьями. И чтобы эти верные друзья были рядом со мной. Завалиться на диван, курить от души, врубить на всю мощь «Эйси-Диси»… И чтобы со мной была пани… Потому, что одна пани меня понимает. Она не заставляет меня делать то, что я не хочу. Она рада, когда я делаю то, что хочу… И вот нет её рядом, давно уже нет, и мужество меня покидает, силы иссякают, и вообще я умираю…

Я рассопелся обиженно, почувствовал себя мальчиком, изруганным мамой, обсмеянным соседской дерзкой девочкой, уткнулся горестно в плечо Вероники, сидящей рядом, и под уютное покачивание вагона пустился себя жалеть.

Ничего у меня не выходит тут, - страдальчески думал я. - Я сюда приехал, чтобы найти любимую девушку, чтобы было мне ради чего жить. Я её не нашёл – и зачем теперь всё? Я жил в этом городе надеждой на встречу. Вскакивал утром воодушевлённый и переполненный радостью. Рвался из дома в новый день. Ложился по вечерам, чтобы завтра опять начать надеяться. А вот теперь нет у меня ничего – и силы оставляют меня…

И уже начали закипать у меня в глазах горькие ребяческие слёзы, но тут Вероника повернулась ко мне, улыбнулась и взяла уютно под руку. - Ты не заболел? - Заболел, – обижено буркнул я, недовольный тем, что мой сеанс мазохизма прервали на самом интересном месте. – Заболел. И заболеешь тут с вами…

Она засмеялась, сжала мне руку, и мне, конечно, стало полегче. Всё-таки, жизнь не может быть уж совсем постылой, когда с тобой рядом самая красивая женщина на земле. И она улыбается тебе, нянчится с тобой, хотя и делает вид, что это по долгу службы. Короче, из метро я выходил уже приободрённый, даже несмотря на то, что в горле так и не пропал комок, который застрял ещё дома за завтраком.

На нашем рабочем месте было приятно пустынно. Времени было около десяти, тусовка наша частично ещё дрыхла, частично сидела на первых парах. По вестибюлю с лестницей на одном плече одиноко бродил осветитель и по совместительству электрик Эдик, с которым я успел слегка закорешиться на почве профессиональных интересов.

Строго говоря, Эдик Карагодов был вовсе не осветителем и не электриком, а студентом четвёртого курса, но, как ветеран, полагал, что настоящий мужчина должен зарабатывать деньги, а не просиживать штаны за партами. Учился он вообще непонятно когда – поскольку всегда находился в поисках свободных средств, причём, пути добывания этих средств были у него самые экзотические. Конкретно к электрике нежных чувств он не питал – я уже пару раз проделывал за него какую-то мелкую работёнку - зато артист был непревзойдённый, и слушать его можно было часами, забыв обо всём.

- Начальство на линии, - поделился он со мной, обмениваясь рукопожатием и интимно отводя к стеночке. – Шишки из Моссовета. Слушай, билеты в театр не нужны? Хорошие места. Могу устроить. Девчонку позовёшь, - он выразительно поиграл пальцами руки. - То-сё… Я задумался. Что-то подобное мне было нужно. Я уже прикидывал, что к женскому дню должен расшибиться в лепёшку, но порадовать своих девочек и как-то отплатить за гостеприимство. - Билеты в театр – может быть, - я кивнул. - Чего там ещё у тебя?

«Чего-то ещё» у Эдика могло случиться в большом и неожиданном ассортименте. Скажем, американские джинсы. Фирменные кассеты – чистые и с записями. Дефицитная жратва. Например, уже в первый день знакомства я перехватил у него две банки хорошего растворимого кофе, чтобы вложиться в общий котёл. - Эдик, - внушительно сказал я, поднимая палец. – Я имею к тебе интерес. Не исчезай. Праздники на носу. - Понял. Не вопрос, - успокоил меня Эдик. - Шишки свалят – подгребай. Мы ударили по рукам, и я, немного повеселев, затопал по лестнице. «Пани» - мелькнуло во мне. Девчонки девчонками, но пани… Неужели так и не найду её до восьмого марта?.. Чёрт, чёрт… времени на поиски немного. По планам Вероники сразу после двадцать третьего нужно массированно репетировать номер - ежедневно до позднего вечера. Значит, свободы у меня только до двадцать третьего. Это четыре дня… Четыре…

- Ну-ка, посмотри на меня! Вероника подошла, взялась за мое лицо тёплыми руками, развернула к свету. Она уже переоделась, но не в привычное чёрное трико, а изящно и женственно - в красивую длинную юбку, памятную мне ещё по Крыму. Ту самую, что я срывал с неё тогда, в номере, ту самую... Некстати возникли в моей голове эти воспоминания. Хорошо, башка дурная с утра… - Ты как себя чувствуешь? Что-то ты мне не нравишься, - задумчиво произнесла она. - Не может быть, леди, я всегда нравлюсь женщинам, - отшутился я. Она усмехнулась, шлёпнула меня по щеке и отпустила. - Тогда разомнёмся на пару кругов? - предложила она, отходя к аппаратуре. – Не против?

Когда это я был против? И вообще, кто это будет против того, чтобы легально обнять такую женщину. Такую умную, так восхитительно сложенную, такую чуткую. И… что там себя обманывать – всё ещё свою…

Я переобулся – и опять как-то неожиданно устал. Откинулся на спинку кресла, тупо глядя на носки своих танго-туфель. Туфли были классически чёрно-белые, фраерские – девчонки об них уже все глаза источили. Вероника выписала мне ещё две пары танцевальной обуви в запас и велела не жалеть. И безапелляционно отмахнулась, когда я вякнул об оплате. - Ещё не хватало, чтобы ты был плохо обут на паркете. Это не мои деньги, и давай прекратим об этом. Проект финансируется с двух сторон. Даже с трёх, - добавила она, немного помолчав, и я не стал уточнять, просто заткнулся. Она была права. Это были не мои проблемы. Но я всё равно не мог отделаться от неприятного чувства должника. Наверное, дело было не в финансах. В чём-то ещё. Но думать об этом с такой головой, как сейчас, было нереально, поэтому при первых звуках музыки я поднялся с кресла и протянул руку Веронике.

Это было старое, довоенное «Последнее воскресенье» на польском языке, то самое, которое стало потом у нас в советском союзе «Утомлённым солнцем». Оно было памятным – его мне подарила Вероника. Ещё в самом начале моего романа я поделился с ней, что у меня особенные чувства к польскому языку, и она удивилась, что я его не учу. Я ответил тогда то, что думал: «Зачем? Мне кажется, я его и так знаю». И она разыскала эту старую запись – и подарила мне на день рождения, на мои восемнадцать лет. Этот день попал тогда на воскресенье. Я пришёл к ней уже поздно вечером, пьяный и нежный, удрал от застолья, меня не отпускала моя банда, но я всё-таки вырвался из своего дикого, вопящего, укуренного мира - в её уединённую тишину, в её отрешённость, её наполненность - в то, чего у меня не было и что могло быть только рядом с ней. Я шёл по пустым улицам, слегка пошатывась, глупо улыбался - глупо счастливый от того, что она у меня есть. А потом мы сидели в темноте её маленькой комнаты, смотрели на зажжённую свечу и слушали это старое танго. И почему-то я понимал каждое слово. И она сказала: пусть у тебя никогда не будет последнего воскресенья.

Она ошиблась. То воскресенье действительно стало нашим последним: через два дня мне пришла повестка… Больше я его не слышал. Куда-то пропала эта кассета, пока я был в армии. Я тогда подумал: к лучшему. Слишком больно мне было бы слушать это...

И сейчас я с особенным потрясённым чувством обнял тёплое, знакомое женское тело, прикрыл глаза - и утонул в музыке. И словно вернулся в себя, давно ушедшего, давно забытого. Невозможно было это описать. Хотелось просто тихо и плавно двигаться – и Вероника, как всегда, почувствовала меня, подчинилась моему незамысловатому шагу, мы неторопливо, почти забывшись, прошли круг, и опять у меня было ощущение, что я понимаю, о чём поёт певец… Голос всё лился, и хотелось, чтобы эта томительная музыка не кончалась, а всё качала и качала, сливая нас в одно существо. А ещё бы лучше лечь вот так, одним существом - просто лечь, больше ничего не хотелось мне, только лежать, прикрыв глаза...

- А вот и самое главное лицо, - вдруг прошептала Вероника, быстро освобождаясь.

Я очнулся, с сожалением выпустил её из рук, оглянулся. На галерею, окружённая свитой из нескольких человек, поднималась импозантная, хорошо одетая женщина. Мне показалось, что уже оттуда, издалека, пахнуло на нас тонкими духами, столичным лоском. Группа медленно двигалась в нашу сторону, замедляла ход, что-то оглядывала на стенах и в простенках между окнами, затем снова пускалась в путь.

- Ильинская из комитета по культуре. От неё многое зависит, - тихо сказала Вероника. - И ты зависишь, учти. Выключай вертушку.

Зависеть от кого-то я страшно не любил, поэтому, выключив музыку, немедленно набычился. Кортеж между тем приблизился. Двое мужчин выглядели, как типичные аппаратные работники: в белых рубашках при галстуках - и так же была одета седая маленькая женщина с двумя орденами на груди. За их спинами топтался народ попроще – девушка в розовой кофточке с блокнотом и два молодых человека, авангардно затрапезных – явно студенты. На фоне всей кавалькады дама выглядело безупречно и стильно – в дорогом сером костюме с алым шарфом на шее, в туфлях на каблуках. И да, я не ошибся – на нас поплыли волны тонкого парфюма.

- Вероника Васильевна, – располагающе заговорила она, дружелюбно улыбаясь, – вы зайдёте ко мне? Мы все вопросы порешаем. Я теперь с вами. Будем работать, будем сотрудничать. Её взгляд задержался на мне и стал заинтересованным. - Как я понимаю… это ваш новый… - Это наш новый хореограф, - подхватила Вероника.

Я с недоумением покосился на Веронику, но она и бровью не повела. - С приездом, - Ильинская благосклонно и беззастенчиво оглядела меня с ног до головы – от макушки до чёрно-белых туфель. - Милости просим в проект.

У неё был приятный грудной голос с мирными воркующими интонациями, но одновременно властный, начальственный. Это, наверное, о таких руководителях говорят «бархатный диктатор». – Ну, что же, - дружелюбно обратилась она ко мне, - заходите знакомиться, молодой человек. Через полчаса я буду свободна, - она мельком глянула на свои изящные золотые часики, лёгким жестом рук собрала внимание своей свиты и уверенно прошествовала дальше.

Я машинально посмотрел ей вслед. Вот кому не нужны уроки дефиле. Прямая спина, гордая поступь, чувство собственного достоинства бежит впереди неё за километр. Я внезапно подумал, что у полных женщин есть своя повелительная красота и своя чарующая грация, которой лишены худенькие.

- Ты паспорт взял? – прервала мои эстетические созерцания Вероника. - Захвати с собой, когда пойдёшь к ней. Тебе нужно сделать студенческий билет и постоянный пропуск. Тогда сможешь ходить в бассейн. - А ты это… ты зачем - насчёт хореографа? – недовольно вспомнил я. – Хореограф всё-таки танцы ставит, а я… - Иди в баню, - коротко ответила Вероника, и это было так не похоже на неё и так похоже на Нору, что я рассмеялся.

Жизнь под одной крышей делает людей похожими. - Ещё чуть-чуть, и ты начнёшь пить, курить и ругаться матом, - заметил я, но Вероника и бровью не повела.

Я сел в кресло. Точнее, не сел, а как бы сполз в него без сил. Опять, в общем, устал. Что ж такое-то… Голова, как чугунная, и глазами ворочать больно. Но, если правильно положить голову и не двигаться, она наоборот, пустая и лёгкая. Я правильно положил голову и замер.

- Леди, я хорошо себя вёл? - спросил я, максимально экономя мимику. - Ты был прекрасен, - сказала Вероника, отрываясь от бумаг. – Вежливый, красивый юноша. Наконец-то нормально одетый. Брюки, кстати, отлично сидят, девочки сегодня обахаются. И самое главное, не шнырял глазами по потолку.

Я усмехнулся одними губами. Все девушки эту мою манеру не могут терпеть. А пани… А пани говорила: перестань разглядывать небосвод! Интересно, а что ещё должен разглядывать мужчина. Или грудь, или ноги, или небосвод. Это равноценно по глубокомыслию… - Слушай, почему так пусто? – стараясь не ворочать глазами спросил я. – Тишина, как в гробу. - Комиссия же. Моссовет, обком… - Вероника покачала головой. - Всех студентов предупредили. Все дисциплинированно сидят на лекциях. Хорошо, подумал я. Пусть сидят подольше. И я посижу. Может быть отдохну, наконец. - Поставь, пожалуйста танго ещё раз, - попросил я. - Хочу послушать. Где ты взяла эту запись? Откуда она у тебя? - Откуда? – Вероника посмотрела на меня. - Написала тогда знакомому музыканту. Он профессионал, у него дома, в Ленинграде, фонотека богатая, старые пластинки… - И у него такая пластинка была? - У него нет, но он где-то нашёл по своим каналам. Сделал студийную запись, выслал. Она у меня долго лежала, несколько месяцев, - Вероника улыбнулась. – Ждала твоего дня рождения. - Она оказалось пророческой, - сказал я, не меняя позы. - Ты об этом думала? Я только сейчас понял. - Что ты имеешь в виду? - То, что у нас с тобой было тогда последнее воскресенье. Это было прощальное танго. - Да, странное совпадение, - помолчав, спросила Вероника. - Почему ты спросил? - Так… - я тоже помолчал. - За душу что-то взяло. Вспомнил всё… Включи снова.

Она послушно встала, подошла к аппаратуре. Свет из окна озарил её фигуру – и у меня даже дыхание перехватило от певучих линий её тела. Изгиб спины у неё безупречный – тот самый, который в танго визуально делает пару изысканно-чувственной, тот самый изгиб, которого безуспешно пытаются достичь многие начинающие и о котором теперь беспрестанно хлопочут наши девочки после того, как узнали, что он должен быть. Иногда они подходят ко мне и просят оценить. Озабоченно выгибают передо мной спины, стараются увидеть себя через плечо. И я вздыхаю, глядя на их аккуратные попки. Мне немного смешно. До Вероники им, разумеется, далеко. У неё специфическая анатомия, идеальная для танго – гибкая спина, узкая талия, округлые бёдра. И вот сейчас, когда она стоит так против окна, и неясный зимний свет обводит дымкой контуры тела, от неё невозможно отвести глаз. Когда я вижу её такой красивой, мне не верится, что эта сногсшибательная женщина была со мной.

То остатня недзеля… Дзишяй ще розстаньеми Дзищяй ще розейдземи На вьешчне час…

Сегодня мы расстаёмся, сегодня мы разойдёмся, сейчас не время оправдываться, все кончено – и это факт, мы расстаёмся навек – бегут в моей голове слова, легко складываются во фразы… Я не знаю, как это происходит. Но точно так же было тогда. Мы были рядом, горела свеча, я смотрел на неё. И слова всплывали в моей пьяной голове, и я не был удивлён, я считал, что так и должно быть…

У меня есть одна просьба, только одна просьба, может быть, она последняя... может быть, последняя…

Она, стоит, легко сложив на груди руки и отстукивая такт носком туфельки. Она помнит это последнее воскресенье? Или она думает о своём, совсем своём?..

То остатня недзеля… Дзишяй ще розстаньеми

- Вики, подойди сюда… сядь… Она подошла и присела на локотник. - У меня просьба, одна просьба за много лет, – пробормотал я, утыкаясь лицом в её тело. - Впервые за много лет: Дай мне одно воскресенье… Дай мне воскресенье… - Чес… что с тобой? А что со мной? Я куда-то провалился. Опять куда-то провалился… А может, посреди Москвы, в последнем десятилетии двадцатого века, есть какая-то другая жизнь? И я там, в ней?

Вы спрашиваете, что я буду делать и куда пойду. Куда мне идти? Сегодня для меня выход только один, и я не знаю другого...

А может, наши жизни – это не наши жизни?.. Может, мы уже прожили их когда-то? Но тогда зачем мы здесь? Зачем?.. Зачем всё, если мы встречаемся, а потом всё равно расстаёмся?

То остатня недзеля…

Люди встречаются, не могут забыть друг друга. Но это не значит - жить вместе всю жизнь, - сказала мне однажды Вероника. - Иногда эти встречи, чтобы сказать друг другу несколько слов. Которые потом будут светить всю жизнь, спасать всю жизнь…

То остатня недзеля… Дзишяй ще розстаньеми...

- Чес, иди к Марине. Тебе пора. Я вздрогнул. - К какой Марине? - Ильинской. Пожалуйста, соберись, - голос у Вероники стал просительный. – Вдруг она уедет. Её и так не было, она отдыхала в Прибалтике. Иди. Это же возможности для тебя - бассейн, спортзал... И вообще, ты будешь своим. Сможешь проходить в общежитие к друзьям… - К девочкам, - усмехнулся я. - И к девочкам, – настойчиво сказала Вероника. - Ладно, леди. Я пошевельнулся, голова сразу загудела. Покачал туда-сюда шеей - загудело всё тело. – Я так понимаю, ты за меня просила, - сморщившись, сказал я. - Да, просила, - сказала Вероника с лёгким вызовом. - Ещё до её отъезда. Она обещала всё устроить. Я тяжело вздохнул, подцепил паспорт со стола. Бассейн, конечно. Ладно. Я там хоть буду приходить в себя. Оказывается, мне на самом деле плохо без моря. Нора была права…

Я даже не удивился, обнаружив за дверью кабинета характерный творческий кавардак. Видимо, все административные помещения в культурных учреждениях похожи друг на друга. Разительное впечатление после аскетичной тёткиной обители. У тётки в кабинете ничего лишнего - стерильная пустыня. И мне всегда там было неуютно. Того гляди, в ягодицу ткнут стерильным шприцом. А вот в «культурных» кабинетах хорошо и уютно: на полу ящики с аппаратурой, по стульям – яркие костюмы для сцены, под ногами какие-то вазы, корзины, по столам – непременно букеты цветов, потому что обязательно кого-то будут поздравлять или уже поздравили, а то и коробки конфет. Среди этого пёстрого веселья трудно бывает разглядеть самих сотрудников.

Впрочем, Ильинскую сложно не заметить, она из тех людей, что всегда в центре внимания. Приглашающим жестом она показала мне на стул, мельком глянула мой паспорт и военный билет и коротко и чётко распорядилась по телефону. Судьба моя была устроена за шесть секунд. - Нам с вами много работать, - сказала она, кладя трубку, - поэтому будем знакомы. Меня зовут Марина Германовна, я курирую ваш проект от Московского городского комитета по делам культуры. Обращайтесь ко мне по всем вопросам, я буду их решать быстро.

Круто. В ней всё было круто и породисто замешано Крутая бровь. Круто вьющиеся густые волосы, пышно уложенные на голове. Крутое бедро. Она достала бумаги из ящика стола, наклонилась. Стало видно, что блузки под костюмом нет, один только шарфик дерзкого карминного цвета едва прикрывает полную красивую грудь. Впрочем, бельё имело место быть – это я тоже обнаружил.

Она живо подняла на меня глаза, мы встретились взглядами, я слегка смутился, и она это заметила. Дурацкая ситуация. - У вас есть фотографии? - Фотографии? – не сразу понял я. - Обычные фотографии на документы - три на четыре. Расписывайтесь вот здесь… - Конечно, фотографий нет, - учтиво сказал я, беря ручку. - Сфотографируйтесь поскорее, - мягко, почти по-матерински посоветовала она. – Можно в моментальной. Я распорядилась, вам оформят документы в тот же день. Вам что-нибудь нужно ещё для работы?

Нужно. Пани, подумал я. Пани мне нужна для работы и для жизни. Тогда всё будет нормально. А пока её нет, всё бессмысленно, - Спасибо, - я пожал плечами. – Лично я ни в чём не нуждаюсь. - А как вы устроены с жильём? - Я… - я вдруг запнулся. Как отвечать на этот вопрос? Живу у подруги? Бред... - Я… пока у друзей, - кое-как выкрутился я. - Удобно ли это? – она была настойчива, и я опять замялся. - В общем, так, - пришла она мне на помощь. – Если будут затруднения – обращайтесь, мы решим вопрос. Поселим вас в общежитие или прямо сюда, в здании. Здесь есть пустующие подсобки. Не очень комфортно, зато рядом. - Спасибо. Подсобки меня как раз не пугают, - усмехнулся я. - Я к ним привык. - Вот как? – она вздела крутую бровь. – А кем вы работали у себя? Я ответил. - Ну, такую должность мы вам здесь подыщем, если будет необходимость. Что ж, не буду мешать вашему творческому процессу, - она встала. - Мы с вами ещё увидимся. Рада была познакомиться.

Она вышла из-за стола и протянула руку, я осторожно пожал. Рука была тёплая и неожиданно нежная. Я вдруг подумал, что должность и солидный вид сбивают представление о её возрасте, а на самом деле она, возможно, ненамного старше Вероники.

Я вышел из кабинета, аккуратно прикрыл дверь. Вокруг по-прежнему царила пустота. Очень непривычно, если вспомнить обычный гудёж вокруг нас. Непривычно, гулко, официально. И только волны знакомой музыки доносятся со стороны сцены, смягчая помпезность пустых залов.

Нашему творческому процессу не будут мешать. Ах-ах. Как это прекрасно и великодушно. Я развеселился, сунул руки в карманы и пошёл по коридору, легкомысленно пританцовывая в ритме танго.

- Утомлённое со-олнце… – запел я дурашливо, возникая перед очами Вероники, - нежно с морем проща-алось… - Всё сделал? – спросила Вероника, поднимая голову от стола. - В этот час ты призна-алась...

Не отвечая, я наклонился, обнял её, аккуратно вынул из кресла и размашисто повёл вокруг сцены.

- И тут Арончик пригласил её на танец, - страстно забормотал я без перехода в такт шагам. - Он был тогда совсем для нас, как иностранец. - Судя по всему, ты понравился Марине, - усмехнулась Вероника. - Он заходил туда с воздушным поцелуем, - не слушая, продолжал заливаться я. - И говорил красотке Розе "потанцуем!". Он пригласил её галантерейно очень... Я картинно прислонился щекой к её щеке и закрыл глаза. - Слушай, у тебя жар, - отстранилась от меня Вероника. - А ну-ка, сядь…

Меня бесцеремонно пихнули на скамейку, на мой лоб легла прохладная рука. - М-м… - блаженно замычал я. - И возвращался на машине марки Форда, и шил костюмы непремэ-энно, как у лорда…

Я снял её руку со лба и прижал к губам. – О, моя Роза дорогая, - забормотал я в том же стиле, - я вас прошу, нет, я вас просто умоляю!.. - Прекрати ты! - в сердцах воскликнула Вероника, высвобождаясь. – Мальчишка! Крейзи... То-то я смотрю, глаза блестят с утра... У тебя же температура! Сиди здесь, сейчас приду.

Через десять минут под мышкой у меня был градусник, а в стакане передо мной - травяной чай с лимоном из термоса Вероники. Я немного попил. - Глотать больно? – допытывалась Вероника. - Глотать… смотря что… - не сдавался я. – Водку, наверное, не проглочу. Но должен. - Мороженое ел на улице? - Я что, извращенец, есть зимой мороженое на улице?.. Снег ел – услужливо подсказала память. Вчера. В Трубниковском. Как дурак, наелся снегу, да ещё и грязного. А потом замёрз. И вообще – ещё раньше замёрз. На балкон курить выходил раздетый, как дома привык. А тут тебе, парень, не дом, тут, парень, девятый этаж, Юго-Запад Москвы, роза ветров… Всё, трендец тебе, парень… - Дорогой мой, у тебя тридцать восемь и три! Ну-ка, быстро домой! - Ещё чего! - завопил я. - Сама сказала: девочки должны посмотреть мои штаны. Я что, зря шил костюмы непремэнно, как у лорда… Не пойду. - Быстро, – с нажимом по слогам произнесла Вероника, и я понял, что игры кончились. - И не вздумай ехать на метро. Такси закажу. - Ты с ума сошла, - попробовать повыступать я, - это дорого, через всю Москву… Но она уже швыряла мне под ноги мои ботинки и бежала к телефону на этаже.

Честно сказать, у меня уже сил не было валять дурака и сопротивляться, хотелось лежать, стонать, тупить... Меня запаковали в верхнюю одежду, вывели из здания и с кучей напутствий затолкали в такси. - Если будет хуже, аспирин в аптечке. Чаю накипяти и с лимоном пей. И телефон включите там, я позвоню скоро! - крикнула на прощанье Вероника.

И я оглянуться не успел, как уже с комфортом мчался по зимней Москве. На машине марки Форда.

---------------------------------------------------------

Танго "Последнее воскресенье" на польском языке - https://ok.ru/video/1183060462198

Глава 15. Сны вытесняют явь, а герои всё дальше друг от друга

Дальше было всё погружено во мрак. Я очнулся вечером, на диване, мокрый, словно меня облили из чайника. Горела розовая луна, веки были тяжёлые, по комнате бродили тени. Мне казалось, я был один, но кто-то говорил надо мной на два голоса. Наверное, ангелы… - Насквозь мокрый... Сколько ты ему дала аспирина? - Да нисколько не успела. Он же ни на что не жаловался. Куражился, валял дурака, пел «Дерибасовку»... Я думала, он поссорился с тобой. Потом только дошло. Он пьянеет от температуры и всегда балухманит. Пока сообразила, он лёг и отрубился… - Я вам звонила, вы так и не удосужились включить телефон, это просто безобразие. Неси градусник и какую-нибудь фуфайку сухую, надо его переодеть. - Я компот сварила. Тёплый ещё. - Очень хорошо. Мне по дороге попались апельсины - там, в сумке, в прихожей... Выжми пару в компот – надо его срочно напоить. Но сначала просто водой… И полотенце дай. И простыню. А лучше две.

Нежные руки осторожно приподнимают меня, скатывают мокрую насквозь футболку… - Трусы тоже все мокрые… чистые найдёшь?

Надо бы, конечно, посопротивляться такому беспределу, как смена трусов посторонними ангелами, но сил совершенно нет, хватает только на то, чтобы тупым манекеном перевалиться на живот. Я с трудом переворачиваюсь обратно на спину, и подо мной теперь сухо и свежо… Сколько же сейчас времени… какой вообще день… В голове противно, глаза режет, розовая луна светит в лоб, звякает ложечка в стакане… - Тридцать восемь и шесть... Значит, было больше... Подушку подложи, – продолжает журчать надо мной ангел. – Милый, на, попей… Милый – это я? Мои пересохшие губы чувствуют прохладный влажный край чашки, оказывается, я хочу пить, оказывается, я давно хочу пить… Наконец-то вода, целая большая чашка… это счастье... - Милый, пей… Милым быть хорошо, тебя все любят. Господи, как же это вкусно, кисленько… пахнет апельсином… так варила тётя Маша, абрикосы с апельсином, где это было – в другой жизни… Я медленно выцедил ещё одну чашку и обессилено сполз в подушки. Ангелы надо мной дышат духами и туманами, заботятся… - Думаешь, грипп? - Не знаю. Посмотрим. Ещё и адаптация. Он неделю тут. Я, когда из Америки приехала, свалилась через три дня, помнишь? Ничего страшного, он молодой и сильный, поднимется. - Вы кто, девушки? - пробормотал я, с трудом ворочая языком. – Вы ангелы? Погасите луну и дайте кого-нибудь обнять… Над моей головой тихо засмеялись на два голоса. Два знакомых смеха… - Вики, иди ко мне, - позвал я шёпотом. - Спи, милый… всё хорошо… - Иди ко мне… - Его надо здесь на диване оставить на ночь, а ты ложись с ним, - зашелестело чуть поодаль. - А ты как? В кухню? - Я уеду. - Как? Куда? - У меня есть куда. Не волнуйся. - Послушай, давай вместе ляжем здесь на полу… - Ещё не хватало. Ложись с ним и спи нормально. Я сейчас выкурю сигаретку и поеду.

Ангелы удалились. На свою ангельскую кухню. Но почему тогда я продолжаю слышать их небесные голоса? - У тебя всё теперь сорвётся? Из-за него? - Нет, конечно… Ничего у меня не сорвётся, я всё равно сейчас девчонок гоняю. Двадцать третьего выступим – тогда уж с ним… - Ну, до двадцать третьего он вскочит. Он не лежит долго, я знаю. Не расстраивайся… - Нет, нет… пусть отлежится, нельзя рисковать. У него будет напряжённый график… - А вот не надо ему устраивать напряжённых графиков... Слушай, я никогда не видела, чтобы ты плакала… - Ты представляешь, я так его люблю… - Конечно, представляю, ничего удивительного… Этого раздолбая всегда все любят… - Ты считаешь, у него серьёзно с этой девушкой? - Похоже... - Но она же не появляется… - Она не знает, что он здесь… - Да, он говорил…

Она не знает, что он здесь… Ты не знаешь, что я здесь… Как так? Мы же только что летели по цветущему лугу и хохотали. Или над цветущим лугом? Мы летели на крыльях, цветы били по нашим ногам... А теперь вот, оказывается, что. Ты просто не знаешь. Но я же здесь, и ангелы надо мной говорят, я продолжаю их слышать. И кто-то плачет. Кто-то плачет обо мне… Только почему они говорят по-польски? И почему я их понимаю?.. Они тихо перешёптываются, а вокруг темно, и только отблески огня озаряют ночь, и пахнет жильём, пахнет горячей печью, свежим, сухим на морозе деревом, растаявшим снегом, хорошо, уютно и тепло под волчьей шкурой… И ты не знаешь, что я здесь… …А потом вдруг день настал – зимний, белый - и весело было кататься в санях, и пестро было в глазах от летящего снега, от шапки с куньей опушкой, от золотого и серебряного шитья на шубке… И весело от скрипа саней, от топота копыт… - Юстына… панна моя ясноокая… нет моих сил уезжать, что хочешь делай… - Нельзя оставаться тебе… Бежать надо, пока не прознали про кольцо, пока не поняли, что обознались… - Видно, не знали его в лицо, сняли другой перштень, а этот не нашли… В ножки тебе поклонюсь, что ты его нашла и уберегла… А я смотрю, прореха зашита… как во сне… то ли было, то ли нет... - А это я сама зашивала своими ручками… - Своими рученьками драгоценными… готов целовать их вечно, покуда жив… и не только рученьки… храбрая моя панна…

...И опять ночь, и нет никакой Юстыны. Розовая луна светит в чёрном небе, знакомое лицо надо мной, чёрные бездонные глаза смотрят в душу, чёрные волосы льются рекой… - Сауле?.. А где кольцо? - Какое кольцо? Тебе приснилось, милый… Как ты? Болит что-нибудь? Руку подними, температуру померим… Градусник обжигает кожу ледяным холодом. Как сосульку сунули подмышку, ну, я и попал… - Жарко тебе? Принести попить?.. - Принеси… компотику тёти-Машиного… - Тридцать девять… На, выпей таблетку… - А ты не уйдёшь?.. Слушай… кто это - Сауле? - Тебе приснилось, ложись… отдыхай… - А ты?.. - И я… - Иди ко мне... И погасите уже эту луну… всю душу она мне вынула…

И вот уже опять совсем темно, и в этой темноте она рядом – такая знакомая и родная, и такая нужная, и теперь всё хорошо, теперь всё пройдёт, всё наладится… - Пожалуйста… обнимите этого раздолбая… можно?.. А можно расстегнуть?.. Пожалуйста… я так быстрей поправлюсь… Я знаю, что лукавлю, и знаю, что она знает, что я лукавлю… И я знаю, что она мне уступит… И мне уступают, я утыкаюсь лицом в тёплое, нежное, шёлковое… такой знакомый запах, так пахнет дом, умиротворение, так пахнет счастье, а тёплая рука ласково ерошит волосы, это невероятно приятно, неземное блаженство… Теперь я знаю, что всё будет хорошо, теперь я знаю, что не умру… Даже если в меня будут стрелять…

ПАНИ Я вышла с кафедры довольно ошарашенная: меня отправляют в командировку! Прямо вот так, с высокой трибуны. Я даже не поверила сначала, настолько это было неожиданно и невероятно. В маленькую, да, всего на два рабочих дня плюс день приезда-день отъезда. Но всё равно, выезд за пределы Москвы. Завтра утром. Чём свет.

Я вернулась к нам в кабинет с выписанным командировочным удостоверением и глубоко задумалась. Это явно был знак, чтобы я занималась работой, а не чёрт знает чём. Не лунами и не поцелуями. - Тат, мне всё-таки непонятно. Мы утром были у Ильича, он ничего не сказал. И вдруг к концу рабочего дня выясняется… - Не бери в голову. Так бывает. Может, Олежку хотели послать, и вдруг оказалось, что он нужен тут. Или ещё кого-то, а в последнюю минуту передумали. - Просто как-то странно: есть более опытные работники… - Ой, да зачем тут опытные-то работники, не бери ты в голову, - с чувством отмахнулась Татка. - Это такая проформа, успокойся. Эти сборища ежегодно происходят где-то, и нужен представитель. И вечно семейным неохота ехать, рано вставать, куда-то переться, потом отчёт писать... Поэтому посылают одиноких. В прошлом году я ездила. Ничего ужасного, посидишь на этой конференции, можно не слушать, потом у секретаря возьмёшь материалы и по ним отчёт напишешь, всё равно эти отчёты никто не читает. Книжечку какую-нибудь возьми, почитаешь там на докладах. Там всё равно половина муры. Зато буфет отличный, обед хороший. Экскурсия по городу для участников по всяким историческим местам, концертик… Правда, концертик тоже мура, пенсионеры будут стихи читать и музицировать, но всё равно приятственное разнообразие… Отвлечёшься хоть немного от своих монотонных будней.

Благодаря Таткиной подробной просветительской работе я вернулась в нашу скромную келью полностью стабилизованной и подготовленной. Я даже успела, пока мы ехали в метро, продумать, в чём ехать и что с собой взять в поездку, поэтому первым делом, едва раздевшись, кинулась в ванную, чтобы устроить мини-постирушку и успеть высушить мелочи на горячей батарее. Татка занялась ужином. В принципе, всё было мирно, даже у соседей не орали и не пели про есаула. Но думали мы с Таткой, похоже, об одном и через пять минут моя активная подружка возникла в ванной с озабоченным видом. - Тебе завтра рано вставать. Звонить, конечно, нереально. Да? - Конечно, - кивнула я. – Я без двадцати шесть уже из дома выйду. Остаёшься ты на поле битвы. Я тебе доверяю. - Я не подведу тебя, мой генерал, - заверила Татка, облизывая ложку. – Буду сидеть на телефоне весь день. Слушай, хотела спросить… Сколько раз тебе снился сон? - Раза три, наверное.

Я задумчиво выключила воду, развесила своё барахлишко на батарее и села к столу. Татка притащила разогретые тёткины котлеты с нашей вермишелью. - Была какая-то связь между этими фрагментами? Логика какая-то? - спросила она. - Надо подумать. Общее было то, что мы нарушали. Что-то мы нарушали. Делали недозволенное. Причём, так выходит, что на эти нарушения подбивала я. - А что были за нарушения? - Да разное… Например, нельзя было целоваться. Почему-то. А я хотела, приставала, и в итоге мы поцеловались. Потом кольцо. Во сне были свои правила пользования, а я нарушила. Мне хотелось заглянуть в будущее, а у меня не было прав. А у Ясеня было право. По возрасту. А может, ещё по чему. Короче, я подбила Ясеня, и он мне сделал подарок – позволил мне с его кольцом побаловаться. Самое интересно то, что я очень хотела сделать по-своему, а потом первая и трусила. Добивалась своего, но вместо того, чтобы порадоваться, пугалась до смерти.

- «Белую гвардию» всю подобрали, - задумчиво сказала Татка, выскребая из банки последние капустинки. - А ты знаешь, что у тётки есть ещё и «Красная гвардия»? - Из красной капусты? – засмеялась я. - Именно. - Вообще, надо самим научиться, - заметила я. – Пока капуста в магазинах не пропала. - Ценная мысль, - одобрила Татка. – Спрошу у тётушки рецепт. Так я про сон. Как я поняла основную суть, тебе снились нарушения? - Мне снилась любовь… Я положила вилку, подперла голову рукой. - Наташ... мне снилась любовь. Мы были влюблены, мы были друг другу предназначены, и это было счастье. Вот это мне и снилось.

Счастье мне снилось. Такое, каким оно должно быть в жизни. А бывает только во сне.

* * *

Гостиница дышала высокой научной мыслью. Приветственные плакаты встречали участников конференции у входа, гудело многолюдие в холлах и коридорах, повсюду витала специфическая атмосфера, исходящая от солидной публики. Неспешно, интеллигентно, значительно. Как всегда, в такой высоконаучной атмосфере, я почувствовала себя случайно затесавшейся богемной самозванкой. Впрочем, наш трёхместный номер был как раз мне созвучен. Был он милым и женственным – кружевные занавески на окнах, золотистые мягкие покрывала, сосновый букет на журнальном столике посреди красивой салфеточки…

Авантюру я заподозрила, едва успев расположиться на новом месте. Просто машинально взяла в руки программку конференции - в гостинице эти программки пестрели везде - в холлах, в номерах, даже на подоконниках. Раскрыла её - и глаз мой сразу зацепился за знакомую фамилию. Астахов. И инициалы его. И звание. И институт. Так. Я посидела на своей кровати с программкой в руках, пока мои сожительницы – две учительницы истории из области, скромно чирикая, заселялись и устраивались - и немного поразмышляла. Очень походило на то, что моя поездка - результат его влияния. В эту версию хорошо вписывалось предположение Татки о том, что планировалось послать другого, но вдруг всё поменялось. Вот это «всё поменялось» – и был Вадим. Это его стиль… Ну, и прекрасно. Ну и ладно. Значит, будет мне не скучно...

Я встала и подошла к зеркалу. Расчесала волосы, собрала наверх. Стала романтичной и неприступной. Потом распустила по плечам. Стала дерзкой и соблазнительной. Заколола на затылке. Стала тоже учительницей. Что ж, понятно, что он меня будет искать. И, конечно, найдёт. Ну и отлично. Пусть ищет!

Он нашёл меня очень быстро. Ровно в десять часов, когда мы вернулись из столовой после завтрака и уже были готовы к выходу, в дверь аккуратно постучали. Как выражается Татка, я нутром почуяла, что это по мою душу. И не пошла открывать. Из вредности. - Вероника Владимировна Беляева найдётся здесь? – донеслось из тамбура весёлое. «Не моё ли имя прозвучало?» - не без иронии подумала я строкой из песни Антонова. Приятный, интеллигентный баритон. Бархатный и повелительный. Так и хочется побежать за ним на край света. И я когда-то и побежала. А теперь нет, дудки. У меня теперь свои баритоны есть…

В общем, я не спешила ринуться на зов. Делала вид, что озабочена своей сумочкой, мстительно поглядывала в окно и только, когда, наконец, почувствовала на себе недоумённые взгляды соседок по номеру, милостиво оглянулась. Подчёркнуто официально поздоровалась. Он был эффектен в модном элегантном чёрном пальто, без головного убора, молодой, успешный, перспективный учёный, доцент, кандидат наук, блестящий и респектабельный. - Я вас буду ждать в вестибюле, - деликатно предупредил он и исчез, оставив после себя лёгкую ауру дорогих запахов. А я независимо пошла одеваться. Как будто это явление ко мне никакого отношения не имело. Как будто заблудился тут товарищ. Но своё чёрное дело он сделал: словно невидимый занавес рухнул между мной и двумя моими сожительницами. А так жаль… Мы так хорошо подружились за завтраком, успев перекинуться хоть и дежурными, но искренними рассказами о себе. И вот - явление респектабельного господина сразу развело нас по разным мирам. Это они ещё не знают, кто он такой...

В вестибюле я успела схватить своё отражение в зеркале во весь рост. Всё было прекрасно – моё серое стёганое пальто с меховым капюшоном, чёрная Милкина шапочка, чёрная сумочка. Ярко-рыжий шарф на плечах, который я связала сама в электричках... Нарядно, со вкусом. Отлично! Вадим ждал меня у самого выхода, правильно полагая, что вот этого места мне никак не удастся избежать. Если только вылететь в трубу. - Я так рад тебя видеть!.. - С чего бы это? – улыбнулась я, старательно натягивая кожаные перчатки и не глядя на него. И сразу пожалела. Так нельзя. Это намёк на некие отношения, это неправильно, это провинциально. Нужен другой тон. Простой и безразлично-учтивый. - Я тоже рада. Я посмотрела на него максимально просто. Он, как всегда, безупречен, предупредительно открыл передо мной двери, пропустил вперёд – всё это на глазах у изумлённой публики.

Мы вышли и тронулись через обсаженную заснеженными ёлочками городскую площадь. - Я не так давно узнал, что ты перебралась в нашу систему. Враньё, хмыкнула про себя я. Врёшь ты всё. Всё ты знал с первого дня. Просто трусил и не знал, как лучше себя вести. А трусил, потому что не знал, чего от меня можно ожидать. И сейчас не знаешь. И хочешь узнать… - Я был очень рад. Всегда считал, что у тебя должна быть более перспективная работа. Я очень рад тебя встретить здесь. Это уже повторение. Я промолчала. Надо быть спокойной. В общем-то ничего особенного не случилось: встретились сотрудники, не надо придавать значения. Молчать, мило улыбаться, отделываться ничего не значащими, общепринятыми фразами. И кажется, мой манёвр начинал иметь успех. Всё-таки, вежливое дистанцирование – великая вещь.

Однако, когда мы пришли на место - поднялись по широким ступеням под колоннаду, вступили в просторный, многолюдный холл - мой спутник опять оказался на высоте: проводил до гардероба, помог раздеться, получить номерок, проводил в зал… И вовремя исчез – именно вовремя, не позволив смотреть на себя, как на докучного поклонника. Да, тактичному поведению у него можно было поучиться…

Большой, помпезно оформленный зал шумел, шелестел, переговаривался. Я села на своё место и ещё раз глянула программку. Кандидат исторических наук Астахов В.Э. выступит в конце первого отделения. Не сбежишь. Неудобно сбегать в первый день прямо до антракта. Ладно, чёрт с ним. Я мысленно махнула рукой. Пусть будет, как будет.

"Здесь, в буфете, такие эклеры всегда, это что-то, обязательно возьмите домой" - произнёс за моей спиной женский голос, и я улыбнулась. Таткины предсказания сбывались. Надо будет привезти ей эклерчиков... А интересно, что она скажет про Вадима. Но если она всё знала, если она знала и смолчала, я её прямо прибью на месте. Прямо вот эклером!

КНЯЗЬ

Собственно, ничего особенного дальше со мной не происходило. Я всё время спал – иногда в объятиях самой прекрасной женщины на свете. Вероника засветло была непривычно рядом, ухаживала, меняла мокрое бельё, отпаивала, жалела. Я разлеплял глаза, пил из её рук, послушно глотал отвратительное тёплое молоко с мёдом и содой и опять забывался между явью и снами. Судорожно просыпался, снова засыпал, и опять блуждал в чужих мирах, и опять искал выход… А сны перепутывались с моей жизнью, а потом между собой, и я мучительно пытался их отделить, как-то разобраться в них, но запутывался ещё больше.

На третий день всё было кончено. Враг отступил. Я открыл глаза - из окна на меня смотрел белый и голубой солнечный день. Горло не болело. Голова ещё кружилась, но я подозревал, что это от слабости, а слабость – от голода. Медленно, неуверенно шевеля руками и ногами, я выбрался из постели, встал, кое-как накинул халат Вероники и, пошатываясь, побрёл до кухни, на запах еды.

Кухня тоже была прекрасна – залита солнцем, раскочегарена, и в ней имелась хозяйка.

- О! – поприветствовала меня Нора, оглядываясь от плиты. – Пациент скорее жив, чем мёртв. ЗдорОво! Голодный? - Голодный, жуть, - пожаловался я, держась за стену. - Торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный, - немедленно процитировала Нора Незнайку. – Ну, садись, буду кормить. - Не, - сказал я упрямо. - Пойду за продуктами. - Ах, за продуктами пойдёшь… - Нора достала чистую тарелку. – Тебе надо сначала до лифта доползти. Ты на кнопку-то хоть нажмёшь? - Борща хочу, - сказал я и даже застонал от видения борща – полной тарелки, полной кастрюли. Большой кастрюли, шестилитровой, как у меня дома. А ещё лучше – столовской, как у тёти Маши. Да, столовской. Тридцатилитровой. Чтобы на несколько дней. А лучше на сорок пять. На всю жизнь. - Для борща свёклы нет, - сказала Нора с сожалением. – Надо на рынок ехать. - Я поеду, - встрепенулся я. – Слушай, у меня там куча денег лежит... Я куплю эту чёртову свёклу и вообще всё. Мешок свёклы куплю. И мяса мешок. Мороженого. На всю зиму. Повесим за форточкой. Здесь же есть на рынке мясо? - Сначала похлебай, что есть, начальник, - сказала Нора, ставя передо мной дымящуюся тарелку. – Не борщ, но всё-таки щи. С курицей. - А курицу где взяли? - я сел. - Две курицы по спецзаказу выдали на нашу скромную, советскую, шведскую семью. Одну на праздник оставили. А этой тебя будем откармливать. С чесночком, чуешь?..

Я сдался. Навернул полную тарелку и сразу попросил вторую, потому что желудок еду даже не заметил. Вкусно было невероятно. Не, щи тоже неплохо. Да что там неплохо – великолепно. Особенно если учесть, что я за три дня ел один раз. Когда-то давно. - А какой сегодня день? - поинтересовался я с набитым ртом. Голова у меня ещё плохо держалась, и я периодически подпирал её левой рукой. - Среда, - доложила Нора. - Двадцатое февраля девяносто первого года. Двадцатый век. Планета Земля.

Я хмыкнул, дохлебал вторую тарелку и немного посидел за столом, бессмысленно тараща глаза. Горячие щи делали своё дело. Глаза у меня начали слипаться, и вояж на рынок стал представляться уже не таким первостепенным. - Мне ещё сфотографироваться надо, - вспомнил я уже безо всякого энтузиазма. – Срочно. На этот… на этот... как его… ну, на этот… - На брудершафт, - подсказала Нора и налила ещё.

После третьей порции на подвиги меня уже не тянуло. Поход на рынок я решительно отложил, вернулся чуть ли не наощупь в комнату и рухнул обратно на диван. Пришла Нора, сунула мне градусник подмышку, сегодня он уже не казался таким нестерпимо ледяным. - Норхен, - заплетающимся языком пробормотал я, – а где это было: «сфотографироваться на брудершафт». - В «Иронии судьбы» это было. - А… да… - я блаженно улыбнулся. Легко вздохнул и заснул совершенно счастливый – сытый и умиротворённый.

Глава 16. О странностях линий судьбы

ПАНИ

Конечно, никуда я до антракта не сбежала. И не вылетела в трубу. Я честно послушала пару докладов и даже что-то нашла интересным. Но раннее вставание и холодная пригородная электричка всё-таки приморили меня в уютном кресле. Несмотря на всю мою сознательность, я начала дремать под монотонное журчание с трибуны.

Однако, сон мой мгновенно улетучился, как только со сцены донёсся знакомый баритон. Я ожила - и слушала, и смотрела заинтересованно. Выступал Вадим, как всегда, замечательно. Непринуждённо отрывался от текста, приводил живые примеры, артистично жестикулировал. Он умел владеть аудиторией, красиво подать материал - этого у него было не отнять. Приморенный зал тоже оживился, и хлопали ему вполне искренне. И я не могла не признать, что это было заслуженным.

Выступающий после Вадима докладчик, конечно же, немедленно померк. Я и не слушала. Неожиданно для себя улетела в прошлое. Казалось, всё совсем недавно было – белое солнце Анапы, мне исполнилось девятнадцать, наша археологическая группа на раскопках - все пыльные, усталые, весёлые… Как красиво всё начиналось тогда… Каким необыкновенным он мне тогда казался - весёлый, загорелый, красноречивый, охваченный идеями. Такой небожитель. И вдруг я ему интересна, самая обычная, ничем не непримечательная провинциалка… почему? Но мир тогда сразу стал другим – возвышенным и наполненным. И сама я стала другой – значительной, уверенной. И что же это - он меня сделал такой? Или всё-таки я сама сделалась такой?

Татка сказала: на тебя просто обратил внимание интересный мужчина. А ты сама по себе хороша, просто этого не знала. Наверное, где-то она права… А тогда как же князь? С ним же всё не так. Никакого небожительства, обычный мальчик. А чувство то же самое. Что каждый день праздник. Оттого, что ЭТО есть… Оттого, что ОН есть на свете… Чувство одно. А люди – разные. А я-то, я-то – разная? Или всё та же? Ох, думать и думать ещё мне над всем этим… Вот и подумаю после перерыва. Чтобы не заснуть.

А в перерыве вкусно пахло кофе по всем коридорам, в окна светило шальное, февральское, уже почти весеннее солнце, и я вдруг опять почувствовала весну, почувствовала юную, беспричинную радость, мне стало весело. Я с подъёмом устремилась к разрекламированным эклерам, с удовольствием обнаружила в буфетном зале своих соседок по номеру, но мне не удалось покофеманить и почирикать в женском кругу. Дальше случилось неожиданное.

Возле нас появился Вадим, официально отозвал меня на минутку в коридор, и, когда я вышла, повлёк меня весело вниз по лестнице. И я дала себя увлечь - наверное, на волне своих воспоминаний - этих картинок юных, которые толпились перед моими глазами… Вид у Вадима был загадочный, но вполне деловой, и мне показалось, что он хочет представить меня каким-то своим коллегам или показать что-то важное в зале, но он оперативно привёл меня в гардероб и попросил мой номерок.

- Не понимаю... мы куда-то уходим? – попробовала сопротивляться я. - Я думала, ты хотел мне что-то показать. - Я, действительно, хочу тебе что-то показать. Но для этого нужно выйти в город. - Но мы же не успеем вернуться! Перерыв скоро закончится… - Ничего страшного, – Вадим подал мне пальто. - Не волнуйся. Если тебе нужны доклады для отчёта, они у тебя будут. Побежали! Пока солнышко. Я сдалась. В конце концов, он прав: куда-то побежать гораздо интереснее, чем в душном зале бороться со сном. - Ты ведь не была здесь раньше? В этом городе? Я покачала головой. - А я был не раз. Работал здесь. И знаю, что тебе понравится. Извини, не дал тебе перекусить. Но у меня другой план. Здесь есть уютные места, где можно посидеть. И не буду скрывать – я хотел поговорить с тобой.

Я оглянуться не успела, как мы оказались на улице; меня, словно королеву, свели по ступенькам, заснеженные ёлочки расступились - и ничего себе: оказывается нас ждал кабриолет!

Дверца легковой машины приветливо распахнулась. Чудеса продолжались. Мы уселись на заднем сиденье, я – немного ошарашенная происходящим. - Вы меня похищаете? – поинтересовалась я. – Продадите в рабство? - Мысль интересная, - улыбнулся Вадим. – Надо будет рассмотреть, да, Паша? – кивнул он бородачу, сидящему за рулём. - Пока что осуществим похищение. Вот этого похитителя, кстати, зовут Павел. Паша, давай на Блинную, - бросил Вадим и повернулся ко мне. – Павел – сотрудник здешнего исторического музея и знает о рабстве всё. Так что в этом отношении можешь не волноваться. - У нас ведь и так запланирована экскурсия по городу, - возразила я, с любопытством глядя в окно. - Ты её не пропустишь, не бойся, - успокоил Вадим. - Но ты же не любишь хождение за экскурсоводом. Я помню. Ты любишь быть сама по себе, смотреть так, чтобы никто не мешал.

Это было правдой. Я, действительно, томилась в больших группах, мне нравилось ходить и смотреть самой, останавливаться, где хочу, смотреть, сколько хочу…

Путешествие наше было коротким. Мы свернули от центра, лихо преодолели пару подъёмов и спусков на крутых заснеженных улицах и припарковались на совсем непримечательном открытом месте. Вадим помог мне выбраться.

- Ну, вот теперь можешь любоваться. Жемчужина Загорска перед тобой, - объявил он. - Вид с Блинной горы. Я оглянулась и замерла. Перед нашими глазами была раскинута панорама Лавры. С этой точки обзора она просматривалась во всей красе. Да, это было прекрасно… Купола церквей и соборов были нарядно припорошены снегом. Строения выглядели лёгкими и одновременно величественными, расположены были в каком-то удивительном единстве, прозрачном и безмятежном. Я сделала несколько шагов вперёд и залюбовалась видом, лежавшим передо мной, словно на овальном блюде.

На минуту мне показалось, что я стою перед этими спокойными куполами одна. Совсем одна – и нет никого больше - ни спутников моих, ни людей вокруг, ни даже города этого, немного похожего на мой и такого нарядного в зимнем уборе. Даже звуки затихли, всё исчезло, унеслось за пределы этого удивительного ансамбля. И словно небо стало выше надо мной.

Зачем-то я здесь, - внезапно подумала я. - Что-то мне надо здесь понять. Вот сейчас. В эти минуты. Или спросить. Или узнать. Самое главное. Но что? Что?

Кто я? Зачем сюда пришла? Зачем вообще родилась на свет? Как мне дальше жить? На чём стоять в жизни? Вот это, наверное, самое главное. Чем мне жить? Или нет? А тогда что?.. Князь, - вдруг подумала я – и слёзы защипали мне глаза. Что-то я, наверное, сделала не так. Неправильно что-то было. Подумала не так? Почувствовала не так? Он не случаен. Он не случаен в моей жизни. За ним стоит что-то такое, что я не могу понять. Господи, - попросила я торопливо и сбивчиво, глядя сквозь слёзы на купола с крестами – сделай, как-нибудь так, чтобы мы встретились, наконец, не надо нас больше разделять в этом мире, пусть мы побыстрее встретимся, пожалуйста, мне надо разобраться во всём, во всей этой путанице совпадений, видений, снов… И должно быть чисто. Вот так чисто, как чисто сейчас передо мной – купола, кресты, стены… Вот так чисто, просто и крепко должно быть в душе…

- Бастионы на угловых башнях… – донёсся до меня голос Павла. - Крепость, по сути, - это сказал Вадим. - Крепость… Мужчины приблизились. - Насмотрелась? Замёрзла? Павел Андреевич может подкинуть обратно, - сказал Вадим. – Или хочешь ещё погулять по городу? - Нет-нет, - быстро отказалась я от совместных прогулок. – Спасибо, что показали эту красоту. Но надо возвращаться. Да, прохладно, ветер… И соврала. На самом деле, пока я стояла перед Лаврой, не чувствовала я ни холода, ни ветра. Была я высокой, сильной, могучей...

Меня усадили в машину, мы плавно тронулись, я в последний раз оглянулась, желая запомнить этот удивительный вид.

- Ну, где ваша светлость желает трапезничать? – весело спросил Вадим. - С помпезностью великой или в простоте сердечной? - Без помпезности, - сказала я. – Где-нибудь поскромнее. А ещё лучше обратно вернуться. - Нет, - сказал Вадим. – Я же тебя похитил. Теперь всё, ты моя пленница. До обеда ещё два часа. Паша, тормозни на углу. Раз без помпезности, то попьём кофе в рабоче-крестьянском уединении.

Кафешка была маленькая и, действительно, очень уютная. Столики под клетчатыми скатертями, официантка в накрахмаленной наколке, пахло вкусно – выпечкой с корицей. И захотелось вдруг мне не дефицитного кофе, а просто горячего чаю, крепкого, свежего, и чтобы сахар можно было в него самой класть, а потом мешать, звеня ложечкой в белой чашке…

- Калачи свежие, - оповестила нас девушка в крахмальной наколке, - коврижка медовая, пирожки с яблоками… - А что так пахнет? – спросила я. – Корицей пахнет у вас. - Коврижка с корицей. Тёплая ещё.

- Забавное чувство, - сказал Вадим, усаживая меня за столик. – Такое забытое ощущение, что тебе пятнадцать лет, и ты удрал с уроков. - И не один, - подсказала я. - Не один, - кивнул Вадим. - С девочкой, которая тебе нравится. Я не успела ничего возразить - нам принесли заказ на большом подносе. - Ну рассказывай, - быстро сменил тональность Вадим. - Как тебе у нас? Какие планы? - Всё нормально, - я надкусила коврижку. Она пахла настоящим мёдом. – Я всего месяц работаю, пока просто привыкаю. - Нам ведь с тобой, возможно, придётся сотрудничать, - сказал Вадим осторожно. - В каком смысле? – я удивлённо подняла на него глаза. - Всё-таки, одно учреждение. - У нас разные направления. Разные кафедры. - Это не мешает сотрудничеству… общению… Я перестала есть. Он куда-то клонил, и мне не совсем нравился этот уклон. - У меня есть своя тема, и… она будет занимать всё моё время, - решительно сказала я. - Она связана с моими прежними разработками. В общем, пока я буду справляться сама. - Своя тема… очень хорошо. Очень интересно, - кивнул Вадим. – А я могу узнать поподробнее? - Нет, - сказала я ещё более решительно и отметила, что в душе моей зазвенела некая струна мести. – Пока нет. Я только в начале, на стадии сбора материалов. - Я мог бы тебе помочь… - Спасибо, не надо. Мне самой интересно, – я улыбнулась и, мысленно поздравив себя за стойкость, опять принялась за коврижку. А ему явно хочется как-то попасть в мои научные руководители. Нет уж, фигушки…

- Ника… - Да? Я посмотрела на него, весело и прямо, таким взглядом обычно говорят: мы далеки и ничего у нас не выйдет. Но он не отступил. Это было его характерной чертой – он всегда добивался задуманного. - Я хотел извиниться, - он крутил в руках ложечку. - Наша последняя встреча была… - Она была, и я уже её забыла, - весело успокоила я. - Но я помню, - возразил он. - Ну и ты забудь, - легкомысленно предложила я. Он подумал. - Скорее всего, я был не прав, - сказал он, наконец. - Ты знаешь, - я допила чай и аккуратно поставила чашку. – Возможно, ты был не прав. Но я тебе всё сказала в прошлый раз. И сейчас придётся всё вспоминать. Допустим, мы вспомним. Но что это изменит? Ты же не хочешь опять встречаться? Он протестующе поднял было руку, но я успела: - Мне есть с кем встречаться, - сказала я веско. – А если ты хочешь сотрудничать… ну, может быть, когда-нибудь… Я не знаю, как в жизни будет, как всё может сложиться. Может быть, и посотрудничаем. Когда-нибудь.

Он покивал головой, но я видела по его глазам, что это был не тот ответ, которого он ждал. Он не выяснил главного. Насколько я буду мешать ему. Здесь, в институте. На его пригретом месте. И я могла бы его утешить сейчас. Сказать чистосердечно: ну, вот, мы всё выяснили, давай работать спокойно и не мешать друг другу, а лучше помогать, давай будем друзьями. Что-то в этом роде. Вот таких слов он ждал. Или хотя бы намёков на то, что он может не волноваться за своё спокойствие. Но я не сказала ему этих нужных слов. И даже не намекнула. Да, вот так. Из вредности.

---------------------------------------------------------- История взаимоотношений героини с Вадимом Астаховым впервые упоминается в повести "Эликсир жизни" и подробно описывается в романе "Между Лиссом и Зурбаганом.

* * *

Дальше всё было тютелька в тютельку, как предсказывала Татка. Обед, послеобеденные экскурсии – одна в исторический музей, где в коридорах мне попался бородатый Павел, который разулыбался и раскланялся со мной, как со старой знакомой. И выступления местных поэтов и гитаристов. И медитативное, старомодное музицирование на рояле. И наконец, тихие вечера в нашем тихом номере, где мы, три научные девочки, отдыхаем после насыщенных программ. Пьём чай от электросамовара в коридоре, восхищаемся здешними калачами, немножко откровенничаем. И я, внутренне хмыкая, слушаю восторженные дифирамбы в адрес Вадима - Так прекрасно держится на сцене, - говорит Валя задумчиво с правильными учительскими интонациями.

Валя - типичная-типичная учительница: одинокая, маленькая, скромная. Живущая своими книгами и своими учениками. А весёлая Ирина тарахтит без умолку и напоминает мне Татку. - А ты давно его знаешь? Та-акой импозантный! Вероничка, надо брать! – весело решает она. - Хорошая партия, - тихо соглашается Валентина, и мне немного смешно. Уже и замуж меня тут выдали. - Ирочка права, - проникновенным учительским голосом объясняет рассудительно Валентина. - Это так только кажется, что вся жизнь впереди, и ты можешь выбирать и выбирать. А время быстро летит, оглянешься вдруг – а выбирать уже и некого, да и тебя уже не выберут…

У Валентины в этом году тридцать пять лет педагогического стажа, и ничего она больше от жизни не ждёт, кроме писем от своих учеников. А весёлая Ирина ещё молода и полна чувств.

- Кольцо отцовское ему раскатала, представляете? – округлив глаза, рассказывает она. - Фамильное кольцо отдала в мастерскую, чтобы раскатали по его размеру. А себе мамино взяла, оно мне как раз. Уже и туфли белые купили. И вдруг на тебе – возвращается жена! Представляете? Нет, вы представляете?

Представляю. Ой, как представляю. Но молчу. - Ну, я его и послала! Да, и это я тоже представляю. Но опять молчу. - Поплакала-поплакала, а потом думаю: да пошёл он. Кольцо только жалко. Там надпись внутри была, дата свадьбы моих родителей. А теперь на папином кольце её нет. - Не переживай, - успокаивает Валентина. – Встретишь ещё хорошего человека. А ты, Вероника, подумай, Вадим – достойная партия, очень достойная. - Ой, какая там партия, - я морщусь и отмахиваюсь. - Просто, когда я училась в Москве, он был моим научным руководителем.

Я старательно подчёркиваю своё провинциальное происхождение, мне неловко, что на меня смотрят, как на избранницу. - Слушайте, девочки, приезжайте в Москву! Можно одним днём. Я вас по музеям повожу, у меня все допуски есть. И насчёт ночёвки можно похлопотать в нашем общежитии, у нас там кто только ни ночует… - А с моими ребятами можно приехать? Они так интересуются историей… - Конечно, можно. Спишемся. Я вам экскурсии закажу. Мне это удобнее и быстрее, чем вам. - Ой, девочки, опять засиделись, второй час! Завтра секции… Ирочка, кинь мне расписание... - Падение монархии в России... Ой, а смотрите, как интересно: Советское студенчество 50-60-х годов... Кто пойдёт? - Я на войну пойду. Что там у нас по войне? - Вот: Начало холодной войны... Народы СССР в борьбе с фашизмом...

Да уж, не надо забывать про главное, теперь по секциям, по семинарам, мы еле успеваем разобраться в расписании и разбежаться по своим местам, всё довольно интересно продумано, и хочется везде успеть, и совсем, совсем нет времени нырнуть в глубину своей души, в самое сокровенное. Туда, где дух захватывает от того, что ЭТО есть, оттого, что ОН есть на свете... Но это всё потом, потом, вот приеду домой – и вот тогда… А дома Татка уже всё выяснила, ей почему-то больше везёт, может, и сейчас повезёт наконец-то… Я приеду, а она закричит с порога: А твой князь!..

КНЯЗЬ

Нет, всё-таки болеть – полезно. Когда ты всё время здоров, теряется вкус к жизни. Кажется, что всё так и должно быть. И начинается мещанское разложение - подлые претензии, мелкие придирки к судьбе. Погода не такая, на работу неохота, девушка куда-то пропала… В итоге перестаёшь ощущать, что жизнь – сама по себе подарок и чудо, и надо ею пользоваться с умом, а не бездарно прожигать. Например, побыстрее сфотографироваться, чтобы побыстрее получить липовый студенческий пропуск и побыстрее ринуться в бассейн. Ты ж жить не можешь без плавания, ну вот и действуй давай уже, ленивый тюлень. И вообще, пора уже становиться полноценным членом столицы и осваивать новые возможности. Загрести, например, в общагу к Эдику, куда он приглашал уже в первые минуты знакомства. Эдик – малый шустрый, ценный, полезный. Яркий и ушлый. Значит, может быть другом. А тебе нужны друзья в этом безжалостном мире. Ты кто, вообще, без друзей? Ты никто без друзей.

Так я философствовал в ванной, бреясь, полоскаясь под душем, чистя зубы и поминутно отбиваясь от Норы, которая пыталась загнать меня обратно в постель и лишить свободы манёвра и передвижений.

Наконец она сдалась, плюнула и объяснила, как попасть в ближайшую фотографию. Высушила мне волосы феном, причесала и насильно утеплила перед выходом из дома большим шарфом. - Смотри нигде не задерживайся, тут везде ветродуй, тебе вредно, – стращала она меня, выпроваживая из квартиры. – Ателье рядом, так что – никуда больше. Одна нога здесь, другая там мигом. Я тебя буду ждать. Если через сорок пять минут не вернёшься – лучше и не приходи – прибью.

По московским меркам ателье действительно рядом. Одна остановка на автобусе. И автобус пришёл мгновенно, хороший знак. Жизнь прекрасна, как ни крути, - рассуждал я, разглядывая плывущие в окнах, уже знакомые и почти родные, суровые многоэтажки Вернадского. И девчонки хорошие у меня, верные мои подруги. И мои девчата-ученицы славные. Я уже к ним привязался. Я уже за ними скучал. Интересно, а они скучают? Вспоминают обо мне? Надо спросить у Вероники.

Автобус вытряс меня прямо напротив фотографии, я спрыгнул на мёрзлый, выметенный ветрами асфальт и весело пошагал к дверям под крупными буквами ФОТО. И тут что-то случилось.

Что-то бросилось мне в глаза с витрины салона - странно знакомое. Я увидел это не глазами, а каким-то шестым чувством. Чувством, которое меня никогда не обманывало.

По инерции ноги мои проделали пару шагов в сторону ступенек перед входом, я уже практически поднялся на крыльцо. Но замер. Резко крутанул и спустился вниз по ступенькам. Поднял голову. И остановился, как вкопанный. С витрины фотосалона на меня смотрела пани.***

-------------------------------------

*** Ситуация с портретом пани в витрине фотосалона подсказана моей постоянной читательницей Аглаей Львовой.

Глава 17. Портрет в высоком ключе

Ощущение у меня было, как от удара*. Я вздохнул по всем правилам рукопашного боя – через нос. Переступил с ноги на ногу. Зачем-то оглянулся по сторонам - как будто вокруг могли быть следы её, живой и настоящей. Конечно её нигде не было. Но она смотрела на меня с витрины. И я не в силах был оторвать глаз от прелестного лица. Фотография была большая и очень хорошая. Свет мягко и ласкающе рисовал знакомые черты лица, воздушно высвечивал волосы, бережно ронял нежные тени на виски - это была она, она, не могло быть другой такой… Непонятно было, в чём она была одета, просто крупно и выразительно лицо и длинная изящная линии шеи…

В следующую минуту я очнулся. Чёрт! Надо же действовать, не теряя времени!

Я взлетел по ступенькам, рванулся в дверь, мне показалось, я её вообще взломал – потому что девушка, сидящая за столом в маленьком фойе испуганно подняла голову и выпрямила спину. На секунду возникло чувство, что у меня пропало зрение – из-за того, что я шагнул с солнца в полумрак. Или это у меня уже в глазах темнеет?

Я кинулся к столу. - Здравствуйте, скажите, кто эта девушка? - Какая девушка? - В витрине! У вас! Девушка на фотографии! - Какая именно девушка? - У вас там что? Миллион девушек? Вот эта, в центре! – заорал я. - Откуда это фото? - Я н-не знаю… - испуганно пробормотала совсем молоденькая девчоночка, отодвигаясь под моим напором к спинке стула. – Я… это вчера было, а я… вчера Лида… мы подрабатываем через день… Это вам надо к.. к нашему фотомастеру… он вам скажет… Роберт Иванович! – поспешно заголосила она на всю приёмную, приподнимаясь из-за стола.

В фойе быстро вышел немолодой худощавый мужчина в хемингуэевском свитере крупной вязки, оглядел меня, как мне показалось, неприветливо. - Вот, - указывая на меня пальцем, пробормотала девчонка, так и не садясь. - В чём дело? – быстро спросил мужчина. - Мне нужна эта девушка! - Вот эта? Катерина? - Нет! – закричали мы с девчонкой одновременно. - Вот та девушка - я указал на витрину за своей спиной. – Вот здесь! – я подлетел к окну. - Вот эта, в центре! - Вам нужна девушка или фотография девушки?

Мне вдруг стало душно. Помещение было небольшое, окно тоже небольшое и наглухо закрытое. Я распустил молнию на куртке, ослабил на шее шарф. Мне захотелось сесть, я пошарил глазами вокруг. Сбоку возле стены под увеличенными фотографиями детишек, стоял маленький мягкий диванчик, я опустился на него перевести дух, взялся рукой за голову. - Ему, может, нехорошо? – запинаясь, всё ещё испуганно спросила девчонка. - Кать, принеси воды, - распорядился мужчина и подошёл ко мне. - Парень, ты чего? Выпил? - Нет, - я помотал головой. - Тогда по-людски говори. Чего хочешь?

Катя, не выходя из своего ступора, притащила стакан воды, и я с благодарностью выхлебал его. В голове сразу прояснилось. - Извините, - сказал я, стараясь не повышать голос. - Я ищу вот эту девушку. Давно. Я приехал в Москву из-за неё, понимаете? - А ты уверен, что это она? – спросил хемингуэевский Роберт Иванович. - Да, конечно. Это моя жена. Вы просто мне скажите, я вас очень прошу. Мне нужно её найти. Мне нужен адрес. Я вас умоляю! Я две недели её ищу. Специально из-за неё в Москву приехал! С Крыма. Из Крыма, – поправился я. - Слушайте, ну помогите мне, дайте её адрес! - Нет у нас её адреса, - сказал Роберт Иванович недовольно. - И быть не может. Она не снималась у нас. - Как же она к вам попала? – чуть не закричал я. – Откуда у вас её портрет! Это же она! Это она! Она тут в Москве, я просто не могу её найти! - А она-то хочет, чтобы ты её нашёл? – пожевав губами, сказал мужчина. – Может, она от тебя сбежала как раз? - Ой нет, нет, надо помочь, - вдруг встрепенулась Катя, прижимая пустой стакан к груди. – У человека душевная драма… - Так. Вот что, драма, - хмуро повернулся к ней фотограф. – Ты, давай, садись и работай. Разберёмся. - Значит, так, - мужчина посмотрел на меня. - Фотографию принёс вчера мой племянник. Вот такой же обалдуй, вроде тебя. Для обновления витрины к женскому дню. Понял ситуацию? - Понял. Телефон вашего обалдуя? - Зачем? - Да ёперный театр! - заорал я. – Чтобы узнать, откуда фото! Мне адрес нужен, адрес! Вы понимаете или нет! - Роберт Иванович, – кротко вступила Катя, - я сейчас Вовику сама позвоню. - Вот, - буркнул я, переводя дух. – Ваша Катя быстрее соображает. Катя, принесите мне ещё водички. Если вам нетрудно. Я буду счастлив напиться из ваших рук.

Катя снова исчезла, а в фойе мелодично зазвенели колокольчики. Я с изумлением оглянулся – оказывается, колокольчик висел над дверью, а я и не заметил, и не расслышал, когда ворвался сюда, как чумовой. В дверях появилась молодая пара с маленьким ребёнком на руках, они неуверенно подошли к столу, ребёнок, увидев нас с Робертом, немедленно заорал во всё горло. – Можно сфотографироваться? – застенчиво спросил молодой отец. – Семейное фото? – спросил фотомастер, не выходя из хмурости. - Да, - обрадованно закивали пришедшие. - Роберт Иванович, - авторитетно заговорила появившаяся с водой Катя, - Не беспокойтесь, я разберусь с молодым человеком.

Семью раздели и препроводили в студию, а Катя поманила меня к себе. - Вот вам телефон, – шепотом сказала она. - Это Вовик. - Тоже фотограф? - Не то чтобы. Но учится. Они там собираются в одном месте, фотографы, у них что-то вроде клуба. Я не знаю, где. Но он хотя бы скажет, что за девушка. - И где этот Вовик живёт? - Сейчас адрес найду. А вы ему звоните прямо отсюда. Он вообще-то в профтехучилище учится, но, может, дома сейчас. Может, заколол занятия. А вы правда из Крыма приехали за ней? - Правда, - сказал я утомлённо. – Что тут удивительного? - Ой, если бы за мной приехали в такую даль, я бы прямо летала от счастья… Это же как в кино… А она что, не знает, что вы здесь? - Нет. Не знает…

Я набрал номер. Трубку сняли сразу. - Слышь, ты, козёл! – услышал я молодой энергичный басок. – Ещё раз позвонишь, я тебе всю бошку прошибу, понял, сука? - Тихо-тихо, - сказал я примирительно. – Какой борзый ты, Вовик. - Это кто? - обалдело пробормотал Вовик. - Отдел по борьбе с экономической преступностью, – представился я. – Ну-ка быстро говорим, откуда фотографии. - Какие фотографии? – упёрся Вовик после длинной паузы. - Я вообще ничего не знаю. - Тихо, - повторил я. - Фотографии, которые ты вчера принёс в ателье… – я красноречиво дёрнул подбородком в сторону Кати, и та с готовностью подсказала: «Радуга». - В ателье «Радуга» - повторил я в трубку. - А что такого-то? Это что, криминал? - А думаешь, нет? – поинтересовался я. - Я думаю, нет, - нагло заявил Вовик. - А я думаю, да, - опять нажал я. - Несанкционированный бизнес. - Чего? Какой бизнес, ты чего, офонарел? - А у вас модельный релиз есть? - Чего? - Если нет, то это статья. Быстро говори, откуда фотографии? - Да пошёл ты, - сказал Вовик и дал отбой. - Независимый у вас Вовик, - оценил я, кладя трубку. – Крепкий мужик. - Ой, как вы его, - с восхищением сказала Катя. – Он теперь ни за что не скажет… - Скажет. Вот теперь-то как раз и скажет, – уверил я. - Давай, Катя, адрес. Положил в карман бумажку, подмигнул Кате и выкатился в дверь.

Ну, всё, пани, я тебя найду. Я уже рядом. Этот мир распахнул мне свои объятия, наконец. Жди меня!

* * *

Вовик жил чёрт-те где, на Бабушкинской. Пришлось пилить через всю Москву, а потом ещё тащиться пешком с километр, плутая среди высоких однотипных зданий, пронизанных ветром.

Между третьей и четвёртой многоэтажкой я понял, что рано предпринял свои техничные вояжи. Права Нора, надо было ещё хотя бы день отлежаться дома. В голове у меня расшумелось, и до нужного подъезда я добрался уже взмокшим. Расстегнул молнию на куртке и немного постоял, прислонившись к стене, унимая сердце и дыхание. Хорошо, второй этаж, можно не возюкаться с лифтом.

Дверь мне открыли сразу – невысокий крепкий пацанчик лет семнадцати с низкой чёлкой и неприступным взором. Он что-то активно дожёвывал и явно не был мне рад. - Вовик? - спросил я, глядя на него сверху вниз. - Ну, Вовик, а чё надо? - А ты и правда борзый, - оценил я, усмехнувшись. – Занятия-то заколол опять в ПТУ своём? - Слышь, вали, давай, отсюда, - не испугался Вовик, решительно схватился за дверь, но я успел подставить ногу, и у Вовика ничего не вышло. – Молодец, - похвалил я. – Но не бойся, я не уйду, пока не скажешь за фото. Колись, давай. Вовик оглянулся на свои апартаменты, и я понял, что ему не светит разглашение его личных тайн. - Ладно, пошли выйдем, - сдался он. - У меня там систер, мазер, – поделился он сокрушённо, - сейчас хай поднимут…

Мы спустились к окну. Вовик, наконец дожевал, щедро вытер круглую рожу сначала одной ладонью, потом другой и возвёл на меня незатуманенный взор. - Вовик, сосредоточься, - сказал я. - Вчера ты привёз портрет девушки. В ателье «Радуга». - А, так ты от Катюхи? – просветлел Вовик. - Так бы и говорил. В общем, так. Чувиху на фоте не знаю, фота не моя, взял у другана. Друган снимает для газет там, для журналов… Принёс на клуб. Дядьке в витрину надо, я взял, жалко, что ли. - Что за друган? Адрес, телефон? - Хрен его знает. - Не знаешь, где твой друг живёт? - Да не друг он мне особо, - шмыгнул носом Вовик. – Так, на клубе видимся. - Адрес клуба?

Я достал записную книжку и ручку. Московская жизнь уже приучила меня таскать с собой эти постыдные атрибуты для склеротиков. Вовик подробно описал координаты, с любопытством заглядывая в мои каракули. - Вот так пойдёшь, - увлечённо показывал он руками, - там коридор, секи? В конце дверь, крутая такая, сразу увидишь. Кадра этого Юра зовут. Но кадр не московский, где-то в Королёве, что ли, живёт… Фамилию не знаю.

Я всё записал. - Теперь слушай, Вовик, - веско сказал я. - Если окажется, что эта девушка не знала, что её фото в витрине красуется, я тебе самолично бошку оторву к едрене-фене. Понял? Вовик снова машинально оглянулся на дверь, лицо его стало совсем доверительным. - Ну, это... дядька на праздники камеру обещал хорошую дать на пару дней. Друганов поснимать. Типа бартер. Ну, приволок ему для витрины... Секёшь? - Секу. А ты секёшь: найду и ноги выдерну, - веско сказал я. - Понял или нет? Не слышу. - Понял. Не вопрос. Чем-то он мне всё-таки нравился, этот московский Вовик, наверное, бывалостью. - Ты хоть фотографировать-то умеешь? – усмехнулся я. - Ну, а то, - важно сказал он. - Девчонок там... то, сё…

Я вышел на улицу. Меня немедленно начал терзать ветер. Хорошо – послушался таки Нору, а то собрался идти в одной рубашке, чтобы выглядеть на пропуске дисциплинированно. Но Нора устроила скандалище, заставила надеть свитер, ещё и шарф намотала так, что еле влез в куртку. Я затянул молнию до подбородка. Теперь к метро и обратно пилить через всю Москву или сколько там получится до Щёлковской? Ладно. Хоть не зря съездил. Ещё бы пожрать где-нибудь. Или хотя бы напиться. Спасибо доброй Кате за два стакана воды, но я бы сейчас выпил ещё столько же. Хоть бы на автомат с газировкой набрести - так нет же, везде пустота. Бездушный город. Вот она, урбанизация жизни. Только и спасает буквочка М, мерцающая родным тёплым огоньком.

Я с удовольствием вступил в полупустой вагон и с наслаждением уселся. Наверное, это смешно, что взрослый дяденька любит кататься на метро. Но это так. И чем-то мне это подземелье родное. И даже эти чёрные туннели со страшными шнурами проводов не пугают, а манят… А вот и ещё родным повеяло в бездушной пустыне столицы: «Следующая станция - «Рижская». Рижская – это значит, можно выйти и через какие-то минут пятнадцать знакомого пути шмыгнуть под крыло Вероники. Конечно, мне влетит по самое не хочу, но меня напоят и, может, накормят, и можно будет растянуться на кожаном диванчике позади сцены и блаженно полежать, закрыв локтем глаза от света. А лучше не локтем, а каким-нибудь шарфиком или даже юбочкой или другой тряпочкой, в изобилии брошенной девчатами, репетирующими на сцене. Лежать и хитро ухмыляться, предвкушая появление хозяки и возмущённый вопль: Ах, вы посмотрите на него! Мы-то думаем, он там умирает, а он вот он, жив-здоров, и уже под моей юбкой!..

Если бы я стоял, я бы, наверное, не выдержал и вышел. Но я сидел, и сидел удобно, вставать и тащиться никуда не хотелось. Я мысленно помахал Веронике рукой, и подземный монстр понёс меня дальше.

На Щёлковской я выпил соку на выходе из метро – стакан берёзового, а потом сразу ещё апельсиновый. Пить ещё больше захотелось. Надо было наоборот, запить берёзовым. Но от третьего стакана я воздержался – ещё не хватало шастать в поисках туалета по холоду… Ладно, как-нибудь дотяну.

Сверяясь с бумажкой, я двинулся на поиски. Опять идти. Потом ждать троллейбуса, потом ехать. Потом снова идти. На часах было около четырёх. Я поел в последний раз часов в десять…

Снова меня обступают дома, похожие друг на друга... Интересно, почему тут между домами везде так сифонит? Теоретически высотные здания должны сдерживать ветра. Значит, какая-то местная турбуленция… Я опять с благодарностью вспомнил Нору. Хорош бы я был тут в одной рубахе…

Пару раз я попытался расспросить прохожих, но про фотоклуб никто не знал, все пожимали недоумённо плечами. Наконец, всё разрешилось. И дом, и номер, и подъезд - всё совпало так, как рассказал обстоятельный Вовик. Теперь вниз, в цоколь, в коридор... А вот и искомая дверь. И даже табличка имеется с аббревиатурой, ничего мне не говорящей. А жаль будет, если там никого…

Если никто не откроет сейчас, завтра приеду – решил я и постучал. Тишина. Заперто? Я постучал ещё раз, и уже повернулся уходить, как дверь распахнулась. На пороге стоял очень длинный парень с непроницаемым лицом, за ним просматривалась просторная, уютно освещённая комната, в ней переговаривались невидимые люди. - Вы к кому? – спросил парень без тени эмоций. - К вам, - не ломая голову, ответил я. - Ко мне? – мне удалось его удивить. - В том числе, - сказал я. - Я от Вовика. Мне сказали, что здесь можно увидеть Юрия. Вы случайно не Юрий? - Заходи, – сказал парень задумчиво.

Я зашёл. В глубине комнаты на диване сидело ещё двое перед столом, заваленном бумагами – представительный лысый и маленький, лохматый, как домовёнок. На втором столе среди журналов стоял графин с водой. " ...и встроенный экспонометр", - донеслось до меня. - Мужики, я напьюсь? – кинулся я к воде, едва кивнув. - Целый день по Москве шатаюсь… - А ты кто есть-то, шатун? – поинтересовался самый старший, лысый. – Ищешь кого-то? - Он от Вовика, - сказал длинный, пока я отпивался. - Кто это Вовик? – спросил лысый, - А, мелкий этот… Робертов, понял, - кивнул он. - Мне нужен фотограф по имени Юра, - сказал я, опустошив полграфина и отдышавшись. – Фамилию не знаю. Сказали, бывает здесь. Живёт, я так понял, не в Москве. Королёво – это что? Село? - Королёв, - поправил лысый спокойно. – Город. А ты, я слышу, не местный? Давно приехал? - Десять дней назад, - сказал я. – Почему так решили? - Х*овор не московский, - усмехнулся лысый. - Ну, не местный, - сказал я, слегка задетый. – Мне этот парень нужен. Помогите найти.

Мужчины переглянулись длинно и опять уставились на меня. Внутренняя дверь отворилась, на сцене появился четвёртый персонаж, длинноволосый, оживлённый, в больших очках, с кофром наперевес и с фотокамерой в руках. - Мужики - ну, это кайф!.. - восторженно начал он, после чего увидел меня. - Новые люди? – спросил он, зависнув на полпути. - Юрика ищет, - пояснил домовёнок. - Он тебе зачем? – обратился он ко мне. - Насчёт фотографий, - коротко сказал я и, кажется, попал правильно, компания перестала напрягаться и стала более общительной. - Шведов – его фамилия, - сказал лысый. - Но мы тебе не поможем, адреса не знаем. - Здесь народу околачивается, всех не запомнишь, - сказал домовёнок. - Он чего тебе, фоты должен? - Девушку, - сказал я. - Увел, что ли? – весело спросил очкарик, и все засмеялись. - У него портрет моей девушки, - сказал я. - Снялась у него? – заинтересовался длинный. - Не знаю, - сердито сказал я. – Хотел выяснить. Это моя девушка. Хотел спросить у этого вашего Юры, как её найти. - Сложная жизнь, - сказал очкастый весело.

Мужики опять о чём-то поговорили глазами, видимо, о том, что я не представляю для них опасности один против четверых. Длинный поднялся, позвякивая ключами, удалился в боковушку и через минуту вынес здоровый, плоский чёрный пакет – в таких хранится фотобумага. - Это не она? Не потеряшка твоя?

Он одним движением вытряхнул фотографии на стол. Несколько больших и несколько маленьких фотографий красивым веером легли на стол. То самое фото, что я видел в витрине! Это была она!

Изображения чем-то отличались друг от друга, я не сразу понял, что оттенками чёрного и коричневого. А одна была совсем светлой, совсем-совсем светлой, такой, что хотелось зажмуриться - только глаза и губы читались отчётливо, всё остальное словно тонуло в прорвавшемся откуда-то ослепительно-белом сиянии... Это походило больше на тонкий рисунок карандашом, чем на фотографию. Если бы я увидел этот портрет в витрине, я бы её не сразу узнал...

Я замер. Компания тоже примолкла, длинный и очкастый взяли со стола по фотографии, лысый забрал светлую и покачал головой. - Высокий ключ, - сказал он. - Хорошая работа. - Джоконда, - сказал очкарик. - Юрик - ас. - Выставочная? - спросил домовёнок. - Возможно, - сказал лысый. - Я в низком люблю, - сказал домовёнок. - Ой, понимал бы, - отозвался очкарик. - Я бы поправил, - сказал длинный. - Уголки глаз. - Возможно, - сказал лысый.

Я встал, кусая губы. - Это она, - сказал я. Компания воззрилась на меня. - Ну, поздравляю, - сказал лысый. - Красивая модель, - сказал очкарик. - Она не модель, - сказал я упрямо. - Она - моя девушка. - Что-то мало ты знаешь, похоже, о своей девушке, - сказал лысый, усмехнувшись. - В общем, так. Шведов вчера был, принёс это. Сегодня его нет. - Он сегодня учится, – вставил домовёнок. - У него лабораторные. - Вот так, - припечатал лысый. – Наведывайся. Разбирайся. Мы не против. - А почему фотографии здесь? – упрямо поинтересовался я. - А где им быть? – строго спросил лысый.

Где им быть… У меня бы они лежали под замком. Под семью замками. Глубоко в шкафу, чтобы ни одна живая душа… - Под замком, - сказал я мрачно. - Они и есть под замком, – невозмутимо сказал лысый. – Шведов в общежитии живёт. И правильно сделал, что принёс сюда. Работы хорошие. Снимает он хорошо. Если бы увёз с собой, от них бы ничего не осталось. Растащили, попортили. Сам жил в общаге, знаю. Всё правильно сделано. Согласно внутреннему распорядку работы находятся на хранении. В архиве рабочих материалов. - А… я могу… вот эту маленькую… - я протянул руку к фотографии, и лысый усмехнулся. - А это уж извини, – он сгрёб фотографии и аккуратно уложил обратно. - Это собственность клуба и самого автора. - То есть, это автор решает, висеть его работам в витринах или нет? - В каких витринах? – нахмурился лысый. - Вот эта ваша собственность клуба сейчас украшает витрину фотосалона "Радуга".

Я встал. Делать мне здесь больше было нечего. Мужики опять переглянулись, длинный тоже встал, лысый и домовёнок остались сидеть. - Сигнал принят, разберёмся, - невозмутимо сказал лысый, кивнув мне.

Когда я поднялся наверх, мне показалось, я вылез из преисподней на свежий воздух. Что-то чувствовать мне уже было нечем.

______________________________________

*Эпизод с портретом пани в витрине фотосалона подсказана моей постоянной читательницей Аглаей Львовой. Во время чтения она написала в коменте: А вот сейчас было бы интересно, если бы князь увидел её фотографию в газете или в салоне. Я тоже думала про газету-журнал, но предложила ей на выбор. Она выбрала витрину. А тут как раз очень удачно с князя требуют фото на пропуск. Так что наши читатели - это наша сила. Естественно, сюжет полетел куда-то вбок, но это ещё интереснее ))

Глава 18. В которой складывается всё, кроме эмоций

Домой я явился совершенно выжатый и от голода злой и обессиленный. В лифте меня укачало - я выпал из дверей и схватился за стенку. Доставать ключи уже не было сил. Я позвонил наобум – вдруг кто-то из девчат дома. Если нет, придётся присесть возле двери отдохнуть.

Однако дверь открылась сразу - мне показалось даже, что я услышал топот бегущих ног. В дверях безмолвной статуей стояла Нора, бледная и перепуганная, что было ей совершенно не свойственно. Зависла немая сцена, не предвещавшая мне ничего хорошего. Наконец я не выдержал и усмехнулся. - Домой-то пустите, леди, - сказал я примирительно. – А то я сейчас тут описаюсь.

Далее случилось примерно то, что я предполагал. Статуя ожила, в меня вцепились разъярённые кошачьи лапы, рывком втащили в прихожую и затрясли так, что шапка и шарф полетели в разные стороны. - Ты у меня сейчас так описаешься, - шипела Нора. – Я тебя так описаю, скотину, что ты на всю жизнь запомнишь, козлина такая! Я ойкнул сквозь смех и немедленно получил по уху шапкой, а по шее тапком, который Нора молниеносно стащила с ноги. - Больно! – заорал я. - Тихо ты! У меня это… как это… как его... - Чего?! – кричала Нора, остервенело тряся меня за ворот. - Чего ещё у тебя?! - У меня голова кружится! - отбивался я. - Я тебе её сейчас вообще оторву! - бушевала Нора. - Скотина такая, гадюка! Я весь день на нервах, уже в скорую звонила!.. А он тут лыбится… Вика с ним ночи не спит, работу бросала, выхаживала. А он тут лыбится, гад, паразит такой! - Норхен, подожди… - бормотал я, давясь от смеха. - Дай скажу… всё скажу…

Я ржал и отмахивался, а в меня летели матюки и пинки, на которые Нора никогда не скупилась в моменты ярости. Наконец она иссякла, и мы прямо в прихожей сели передохнуть от бурных чувств. Нора отдышалась, вытащила из моей куртки сигареты, я дал ей прикурить от своей зажигалки. И мы облегчённо помолчали, сидя на полу напротив друг друга.

- Значит, слушай сюда, - сказала Нора очень спокойно. - Если ты. Завтра. Вздумаешь вылезти из постели. Дальше, чем в сортир. Я тебе бошку собственноручно откручу. Понял? Чёртов князь? - Понял, - сказал я. – Прости. Мы опять помолчали. - Сфотографировался хоть? – подняла на меня глаза Нора. - Нет, конечно, - ответил я чистосердечно. - Почему? - Не поверишь, - сказал я, хмыкнув. – Не успел.

Секунду мы смотрели друг другу в глаза, не мигая, а потом дружно и оглушительно захохотали.

ПАНИ

- Девочки, девочки, сырки глазированные! Прямо за углом, с машины торгуют! И очередь небольшая, мы минут десять стояли… Бегите быстрее! - Девочки, надо калачей домой купить. Здесь такие калачи потрясающие! - А я знаю, где коврижка медовая есть! - кричу я. - Прямо совсем недалеко, можно сбегать! Давайте, я сбегаю и на всех куплю! Килограмм. Или полтора!

Мне лишь бы куда-нибудь бежать, лишь бы что-то делать. Чтобы занять себя, голову свою. А если голову нечем занять, то пусть хоть руки-ноги действуют поактивнее. Предчувствие клубится во мне, вырывает меня из реальности, кипит газированными пузырьками. И невозможно, невозможно ходить прогулочным шагом под руку, глядя по сторонам и степенно обсуждая городские пейзажи – нет же, нет! Надо мчаться, лететь сломя голову, обгоняя время, обгоняя себя, - вот так, вот так скользить по этим крутым улицам, взрывая снег на крутых пооротах...

А как было бы здорово, если бы он был со мной!.. Вот здесь, в этих розово-золотисто-голубых, зимних - ещё зимних – сумерках… Как красиво было бы вдвоём бежать и падать на этих горках, на крутых склонах, как весело… Ну, почему, ну почему? Зима проходит, а мы опять врозь, опять не вместе. Жизнь проходит, а мы никак не найдёмся, только всё теряемся и теряемся…

Мне жарко от быстрой ходьбы, щёки у меня горят. Стою на крутой улице, прижавшись щекой к стволу – господи, куда это меня занесло? А что, если заблужусь, обратно-то как возвращаться, стемнело уже… Дерево под моей щекой ещё не разбужено, но уже пахнет остро и свежо, скоро весна… Подхожу к стене дома, читаю на табличке: Пионерский переулок. И с серьёзным видом отдаю честный пионерский салют, глядя сверху вниз, с крутизны. А впереди, в промежутках между домами и заборами, уже знакомый купол – надо же, как устроен этот город! Отовсюду увидишь кусочек Лавры…

И вот он, последний день, и я прибежала к Лавре одна, как я люблю – совсем одна, тут же в городе так устроено: куда ни пойди, обязательно её увидишь - то снизу её стены, похожие на крепостные, то сверху в глаз бросится купол в горошек… - Доченька… купи ладанку… - Ладанку? Я приостанавливаюсь. А ведь правильно, калачей накупили, подарков набрали, я и шарф папе красивый нашла в подарок, и Татке, и Милке к 8 Марта подарочки выбрала, и даже князю - скрывая от самой себя, а вот ладанку… - Ладанку? - На шею повесишь, вот, на шнурочек… смотри… У тебя крестик-то есть? - Крестик? – я смущаюсь. - Или ты некрещёная? - Нет... да, некрещёная… - Ну, ты помолись всё равно, не бойся. Бог-то всех слышит – и крещёных, и некрещёных… Все мы его дети… - Да, спасибо. Ой, вы, наверное, замёрзли, холодно тут стоять… - А ты возьми ладанку-то, возьми… Смотри какая парча… из Иерусалима… - Из Иерусалима? Парча? - Дай, от беды тебя заговорю. - От беды? От какой беды? Мне что, беда какая-то грозит? - У каждой женщины своя беда, вот она и грозит… - Нет, не может быть, нет у меня никакой беды, всё у меня, как у всех… Но морщинистые руки берут меня за лицо. Тянут к себе. - Дай, от беды-то заговорю… - А можно разве заговаривать, это же плохо… нельзя, наверное, в церкви заговаривать… - Дай, заговорю… - Да не надо мне!..

Я отшатываюсь – и от рук, и от слов. И просыпаюсь. Господи, я всё ещё здесь, в номере гостиницы… Сегодня домой… Странный сон. Какая-то бабушка… Почему-то я у неё ладанку купила. Или не купила? Да нет же, я эту ладанку просто так купила вчера. Но вовсе не у бабушки, просто в лавочке на территории Лавры. И не было там никаких бабушек. Просто туристы, экскурсанты, гуляющие… А ладанка мне понравилась, маленькая такая, красивая. И с булавочкой. Булавочка эта меня больше всего умилила – маленькая, золотая...

- Чтобы приколоть в любое место, - объяснила Валентина, разбирающаяся в церковных тонкостях. Оказалось, Ирина тоже в курсе. - В сумочку приколи, - велела она, - в кармашек. Найди такой, куда ты ничего не кладёшь. - Что же это за кармашек такой? - засмеялась я. - Ну, у каждой женщины есть такой в сумочке кармашек. Самое такое ценное. Фотографии любимых там всякие… Амулеты. Вот в это место и приколи.

И я приколола. Действительно нашёлся такой кармашек, права была Ирина. Нет, странный какой-то сон. Парча из Иерусалима… И от беды какой-то меня хотели заговорить. И ведь так и не заговорили. Значит, не будет никакой беды. И вообще, что голову ломать, собираться надо.

- Вероничка, ты куда записалась? В Абрамцево или в Богородское? - Ой, я бы хотела и туда, и туда. - И я тоже, когда ещё выберешься… - Ну, давайте тогда с рейсом договариваться, пошли! - Девчонки, проверяйте вещи, мы больше не вернёмся…

* * *

Домой с Ярославского я летела с замиранием сердца. Я была уверена, что что-то меня ждёт важное. Все транспортные средства, конечно же, еле ползли. Я готова была уже выскакивать из метро и трамвая, чтобы толкать эти неразворотные вагоны самой. Но вот, наконец-то - знакомые тропинки, знакомые, устремлённые в высоту стены, наконец, я дома - знакомые катакомбы коридоров и наконец - родная наша дверь, в которую я буквально вламываюсь в изнеможении.

- Ой, а я думала, ты вчера приедешь! – кинулась ко мне с объятиями Татка. – Всё перепутала, всех наших перебаламутила, где наша Вероничка, куда дели, гады, потом уж Ильич сказал, что у вас сегодня – день экскурсий. Я и успокоилась. Куда ездили? - Ой, везде ездили, в Абрамцево ездили, на фабрику Богородских игрушек, - потом всё расскажу. У тебя-то что? Говори? Ну? Дозвонилась? - Какая-то женщина ответила за это время два раза. - Нора?! – вскрикнула я, сама не своя. - Вот именно, что не Нора, - охладила меня Татка, и у меня упало сердце. - Не знаю, кто. Сказала, Норы нет. Часов в восемь ещё позвоним, вместе. Но тебе всё равно сюрприз! Пляши! - Какой ещё сюрприз?

Не раздеваясь, я обессиленно опустилась на кровать, и сердце моё тоже опустилось, сползло тягуче, как с горы. Я вдруг почувствовала усталость. Ну, правильно, ждала-надеялась – и вот… не дождалась. Я тяжело вздохнула и стала разматывать шарф. Как же так?..

- Вот, держи… - Что это? – я взяла в руки большой свёрток, перевязанный простой бечёвкой. - А вот «что это?» – развела руками Татка. – Никто не знает. Батюшка твой привёз. - Батюшка мой? – я остолбенела. – Мой папа? Приезжал сюда? - Да, вот именно, сюда. Ты во вторник уехала, а он вечером приехал, хорошо я дома была. - Ничего себе, - ошарашенно пробормотала я. - И что сказал? - Сказал, что по своим делам в управление приезжал - и вот привёз тебе это. Сказал, что приходил какой-то парень и просил передать. На той неделе ещё. А раз ты на выходные не приехала, они там с твоей мамой подумали, мало ли, вдруг что-то срочное. Вот он и захватил. Ну и сумку еды ещё нам с тобой. - И ты не посмотрела даже, что тут? - Я чужих телеграммов не читаю, - отозвалась Татка гордо. - Открывай уже. Я тут ночей не сплю, всё думаю, что там. Папенька твой сказал, что внутри записка, и ты всё поймёшь.

- Интересно… - я повертела пакет, он был объёмистый, но лёгкий. - А, так это, наверное, фотографии мои! – догадалась я. – Это Юра был! - Какой Юра, ты что, - осадила меня Татка. - На прошлой неделе? - Ой, да, - осеклась я. – Мы же ещё не фотографировались… А, значит, это старые фотографии те. Значит, он ещё напечатал. Но тогда почему мне в руки не отдал в воскресенье? Странно… И даже ничего не сказал… Очень странно…

Я развернула коричневую бумагу, под ней оказался цветной пластиковый пакет, обёрнутый несколько раз вокруг округлого нечто. Блюдо, что ли? Ещё не легче… И что за парень? Юра? Разве он знает, где я живу? Ну, вот надо ж так было случиться, чтобы этот парень пришёл, когда я осталась в Москве… И вот надо ж так было случиться, чтобы папа приехал, когда меня, наоборот, услали из Москвы… Может, из наших кто - девчонки что-то передали с ним. Может, я что-то им заказывала купить, но совершенно забыла? Или лакомства какие-то?..

Я с любопытством вытащила из пакета уже в два раза уменьшенный обычный газетный свёрток, в газетах лежало что-то круглое в простом полиэтиленовом мешочке. Что-то знакомое, что-то такое странное, но такое ужасно знакомое… Что-то прямо ужасно знакомое, от чего вдруг замерло сердце... Я торопливо развернула мешочек – и… И оцепенела.

Кажется, я закричала. Кажется. Держала эту раковину в руках и что-то кричала. Что-то нечленораздельное, как от боли.

Потому что сразу всё обрушилось – все догадки сорвались с места и, как сумасшедшие, ринулись в мою голову. Это только потом я осознала, что просто безостановочно на разные голоса повторяла: «Это же он! Это же он… это он, он…»

И потрясала это ракушкой, и поднимала её к глазам, и опять потрясала осторожно, и протягивала Татке, как на блюде, на ладонях, чтобы она точно удостоверилась и подтвердила мне, в случае чего, если я уже совсем не поверю глазам.

Татка подошла, взяла из моих рук ракушку, и я сразу замолчала. Смотрела на эту невероятную раковину во все глаза, словно в ней сосредоточился весь смысл моей жизни, как в кощеевой игле, которая в яйце, потом в ларце и так далее.

- Красивая, - сказала Татка заинтересованно. - Это вот такую он хряпнул об дверь? Я молча кивнула. - Крутой мужик, - сказала Татка восхищённо. - Но кто? Кто мог принести? – вымолвила я, не смея верить. - А кто, если не он? - хмыкнула Татка, вертя раковину. - Ну, друг какой-нибудь, – пробормотала я. - Судя по всему, он сам и есть, - не согласилась Татка. - Потому что твой папа сказал, что этот парень уже звонил и ищет твой телефон. - Скажи мне пожалуйста, точно, – умоляюще попросила я. - Процитируй. - Цитирую: Заходил парень, ищет её давно, звонил уже пару раз. Какой-то её знакомый из Крыма. - Так и сказал – из Крыма? - Так и сказал. Кстати, записку ты уронила, - Татка подняла с полу четвертушку бумаги и подала мне.

Я развернула. Адрес и телефон. Всё. Ни одного слова больше.

- Телефон! – страшным шёпотом проговорила я.

Татка ткнулась носом в записку, после чего мы какое-то время смотрели друг на друга почти в ужасе. - Вот гадство! - опомнилась первой Татка, подбежала к столу и стукнула по нему кулаком. - Ну, ты посмотри, а? Человек живёт под этим телефоном, мы по нему ежедневно трезвоним, как заведённые – и всё как об стенку горох! А? Это вот что?! Это вот как? А? - Я не верю, - сказала я твёрдо. – Этого не может быть, это ошибка. Здесь, наверное, цифры перепутаны. - Ты может, пальто снимешь? - предложила Татка. - Нет! - я рванулась к дверям. – Я - звонить! - Я с тобой!

Как чумовые, мы слетели вниз, я первая кинулась к нашему автомату внизу – и зажмурилась от досады. Не работает. - Так, - я нахлобучила капюшон. - Я на улицу... - Подожди меня, я хоть куртку возьму! - воскликнула Татка, но я махнула рукой и, не слушая, помчалась к выходу.

КНЯЗЬ

Через десять минут в доме царил мир и благоденствие. Меня кормили, поили, капали мне капли на сахар и натирали грудь отвратительно воняющей мазью под названием «звёздочка». Я был любим и обласкан.

Нора со смехом рассказывала, как, прождав два часа, кинулась меня искать и пришла не в ту фотографию. То есть, наоборот, она-то пришла как раз в ту, а это я, пень с глазами, перепутал остановки, сошёл не там, где было велено, и попал совершенно не туда. Не на ту улицу и не в тот дом.

- Ну ты представь, - жаловалась Нора сердито. – Объясняю там, как дура: у вас был парень, высокий, синеглазый. Фотографировался на документ. Нет, говорят, не было никаких синеглазых парней. Я ругаюсь, описываю тебя, твою куртку, твою морду. И всё по нулям. Говорят: он у вас, наверное, к другой девушке ушёл. Синеглазые нынче нарасхват. И все, главное, ржут. Вот что мне было думать?

Я лежал на диване сытый, ухоженный и тоже не знал, что думать. - Я подумала: ну, всё, если не придёт – убью! - День, может, какой-то магический? – предполагал я. - Лунное затмение? Понимаешь, смотрю в окно и вижу надпись: "Фотосалон". - Так ты проехал! Пень с глазами!.. Это ж другая остановка! Ты меня-то пойми. Пропал человек. В чужом городе. Из моей квартиры. У меня же сразу твоя мать в голове. Она же не переживёт. - Слушай, ну, когда я увидел это фото в витрине, у меня просто крышу сорвало. Я забыл, за чем пришёл. - А позвонить не дотумкал? Не судьба? - А мне до того было? Мне и в голову не пришло, что ты будешь контролировать взрослого мужика. - Вот тебя никто не контролировал. И ты ушёл и где-то блуждал неделю - сам не знаешь, где, и ни черта не помнишь. Это нормально? И мы об этом теперь знаем - что ты можешь уйти и вдруг не вернуться. Ты понимаешь? Ты в коме лежал неделю – и предлагаешь нам не волноваться?* В метро в обморок чуть не свалился, и предлагаешь не волноваться? Да, мы за тебя боимся. Осознай это своей башкой. - Ладно, - смирился я. - Что мне делать? Отчитываться поминутно? - Не поминутно, а по мере необходимости. И не отчитываться, а держать в курсе. - Ладно, - покорно сказал я, тяжело вздыхая. - Буду держать в курсе. - Ол райт, - сказала Нора. – Дальше что было? Нашёл этого чудика на Бабушкинской? - Нашёл. Чудик тоже ни хрена не знает, навёл на какого-то корреспондента. Поехал искать корреспондента. Уже есть хочу, пить хочу… Приехал на эту Щёлковскую, нашёл этот клуб, а там – её фото целый пакет… - И ты решил, что она натурщица? - Ничего я не решил. Я толком ничего не понял. Устал, как собака. Поехал домой. Думал, меня пожалеют, встретят заботой и теплом. А тут такая Элеонора Исаева хватает - и хрясь, хрясь по кумполу… - Ну, это она тебя ещё как раз пожалела, я бы больше наваляла. А что за фотографии? Неприличные что ли? - Да нет, приличные. Красивые портреты. - И что теперь? Будешь этого фотокорреспондента искать? - Буду искать. Конечно. А что мне ещё делать? Слушай, как мы с тобой считали? Она вернётся в воскресенье? Это двадцать четвёртое… Но домой она приедет двадцать третьего, так? - Она может тебе позвонить двадцать третьего, - сказала Нора. – Я бы так и сделала, удобно спрятаться за праздник. - Зачем прятаться за праздник? – изумился я. - Чтобы не показывать заинтересованность. - А почему заинтересованность нельзя показывать? - Чеслав, ты балбес, - сказала Нора. – Есть куча случаев, когда девушка не должна показывать свою заинтересованность. - Это почему? – ещё больше поразился я. - Ну, потому что, мало ли что… Может, ты уже женился. Может, забыл её. А так – праздник, очень удобно позвонить чисто по-дружески. Повод есть, понял? А без повода получается: я вся истосковалась, умираю без тебя. - Мда… - я потёр ладонями лицо. – Мне этого никогда не понять.

Зазвонил телефон, я взял трубку, не вставая. - Да, - сказал я, думая о другом. Трубка молчала. - Алё, - подбодрил я, помолчав. - Вас слушают, говорите. Трубка молчала и, как мне показалось, дышала. - Я слушаю. Вам кого? Я ещё раз алёкнул и дал отбой.

- В общем, вот так, - подытожил я. – Я идиот, пень с глазами и полное чмо. А тут ещё такая Элеонора Исаева подлетает, хрясь-хрясь по шее... - Ну, ладно, поняли мы уже, поняли, - подала голос Нора. - Какая у тебя несчастная жизнь с этой Элеонорой Исаевой… - Норхен, - я приподнялся и взял её за руку. - Спасибо тебе. И за "звёздочку" тоже. И у меня огромная просьба. Как к другу. Не рассказывай Веронике. Она меня точно убьёт. - Убьёт точно. Причём не тапком, - промолвила Нора. - Какой там тапком, тапком ладно... - Она взглядом, взглядом... - кивнула Нора понимающе, и я засмеялся.

ПАНИ

Ближайший автомат не работал тоже. Не чуя ног, я летела по обледенелому тротуару вдоль витрин. В висках у меня стучало. Господи, не может этого быть… Господи, что ж такое, ни одного телефона!.. Наконец, целых три автомата под крышей - и все работают!

Я набрала номер. Пальцы тряслись. Практически я уже ни на что не надеялась. Мы же столько звонили-звонили с Таткой, почему сегодня-то должно быть по-другому? Боже, опять, опять я пролечу, как фанера над Парижем…

- Да?

Голос мужской. Господи, это он... Его голос...

Я узнаю его из тысячи. Изменённый телефоном, но это он! Я вдруг почувствовала своё дыхание. Взволнованное, учащённое. Прерывистое. Как у загнанной лошади. А я и есть сейчас загнанная лошадь. Что я скажу? Что? А сердце так стучит, словно я пролетела не двести метров, а два километра. И голова вдруг закружилась.

- Алё, вас слушают, говорите. Он слушает. Это он. Здесь. Прямо вот здесь, сейчас. Отделённый лишь стеклом телефонной будки и куском Москвы размером в вечность. Это чудо... Я продолжаю молчать, потому что не знаю, что сказать. Что я скажу? Каким словом я начну свою исповедь?

- Я слушаю. Вам кого? Кого мне? Тебя, кого же ещё... Или, может быть, себя? Нет, тебя, тебя... Потому что меня сейчас нет, я исчезла...

Щелчок в трубке. Конец связи. Я молча закрыла глаза, постояла с закрытыми глазами, а потом медленно, страшно медленно повесила трубку.

Осторожно-осторожно - словно она была частью тебя...

* * *

В кое-как накинутом пальто Татка летела по нашей пешеходной дорожке мне навстречу. - Ну что? Как? – затормошила меня она, едва не сбив с ног. - Ответил, – вымолвила я, идиотически улыбаясь. - Да ты что?! Он ответил? Он? Я кивнула. Потом ещё раз кивнула. Потом зажмурилась и мелко закивала, как китайский болванчик. - Да ты что! Ой, с ума сойти! – верещала Татка. - Сам ответил? - Сам ответил. Своим голосом… - А что сказал? Ну? Что сказал?

Она подхватила меня под руку и поволокла обратно. Мы почему-то обе спешили, шли скорым шагом, почти бегом - хотя вот сейчас уже вроде и некуда было торопиться. Так же бегом мы влетели в двери общежития, промчались через вестибюль и заскакали по лестнице, словно за нами гнались. - Что он? Где? Что сказал? - Ничего. Просто ответил… - я сгоняла со своих губ дурацкую неудержимую улыбку, но она не уходила. - Просто ответил своим голосом. - А ты что? - А я?.. Просто слушала. Просто стояла, его голос слушала… - Ой, ну ты романтик… Ой, ну ты вообще…

Весь оставшийся вечер я сомнамбулой прометалась по нашей келье, цепляясь то за половичок в прихожей, то за порог в ванной. - Я всё-таки не понимаю, почему ты не ответила? – допрашивала меня Татка с недоумением. - Ждала-ждала, мечтала-мечтала – и дар речи потеряла? Онемела?

Я кивала. Соглашалась. Да, онемела. Да, дар речи потеряла. Когда он ответил, что-то волшебное стряслось во мне. Это же, действительно, было волшебным – вдруг услышать голос его здесь, в Москве. Как можно что-то говорить самой, вламываться в волшебство? Вот сейчас скажу что-то – и всё исчезнет же. Как мираж, как чудесный сон. Вот и молчала. Стояла, как дура, и молчала.

- Это я дура, я! – сокрушалась Татка. – Надо было мне рядом быть и тебе слова суфлировать. А ещё лучше – на бумажке записать. В следующий раз так и сделаем. Всё на бумажке напишем!

Но при всех попытках меня рассмешить, я успокоиться так и не смогла. Кончилось тем, что Татка напоила меня валерьянкой, мы сели на своих постелях, закутавшись в одеяла, и ещё целый час разбирались с канителью звонков.

- Пятнадцатого числа это началось, - вспоминала Татка. – На следующий день после Валентинова дня, в понедельник. Я села на телефон. И начиная с этого момента мы звонили ежедневно и иногда по нескольку раз. И ни разу человек трубку не взял. Ни разу! Это как называется? Это невероятно! Что такое особенное произошло, что вдруг сейчас он к телефону подошёл? Собственной персоной? - Силы небесные подключились, – усмехнулась я. - Чего-чего? - Я помолилась, - усмехнулась я. - Да ты что? Ты шутишь? – воззрилась на меня с изумлением Татка. - Да нет, - я пожала плечами. - Правда. Помолилась в Лавре. - Ой, как это? Прямо в Лавру ходила специально молиться? – Татка смотрела на меня во все глаза. - Ну, нет, конечно… Просто на улице. Когда увидела её издалека, весь ансамбль. Такое красивое всё, светлое, в снегу… - Подожди, - не верила Татка, - ты сейчас всерьёз говоришь? - Ну, нет конечно, - я задумалась. – Не знаю. Но когда смотрела на эти купола, так грустно стало, что всё бездарно у меня… Как всё бы могло быть хорошо, вот так же чисто, светло, высоко… И ведь так всё и было с ним. И вдруг всё сломалось. Короче, я всё вспомнила, и… просто попросила. Конечно, это была никакая не молитва, я их и не знаю. Просто попросила всей душой. - А что ты именно попросила? – заинтересовалась Татка. - Просто встречи. Пусть мы встретимся – и всё… Если можно. - Просто попросила… - как заворожённая повторила Татка. - Нет, ну это конечно дичь, но ведь совпало же. - Совпало, - усмехнулась я, уселась поудобнее, спрятала голову в коленки и вздохнула. - Нет, подожди, - не дала мне расслабляться Татка. - Просила-не-просила, но что-то реальное должно быть. Какое-то человеческое объяснение. Мне просто интересно. Ты уж, пожалуйста, когда его увидишь, спроси, как это так получилось, что мы неделю его не могли застать. - Ну, может, его не было в Москве. А сейчас приехал. - А кто тогда отвечал? – воскликнула Татка.

Вдруг лицо её переменилось, глаза стали совсем круглые. – Ой, слушай! - страшным шёпотом проговорила она. – Так может это он мне и отвечал? Помнишь? Мне несколько раз парень отвечал, вспомни! - Причём, не один, - усмехнулась я. - То нахал, то интеллигент. - Вот! – Татка вскочила на своей постели, роняя одеяло. – То один, то другой! А вдруг какой-то из них был он? - Интересно, какой? – не без иронии поинтересовалась я. - Ну, конечно, нахал! – немедленно воскликнула Татка. – Ой, нет, нет, конечно, интеллигент, у него такой голос был... Или нет, это у нахала был голос… Точно, у нахала! Или нет, у нахала был грубый…

Я засмеялась. Счастье всё клубилось во мне, не угасая. - Да… - Татка озадаченно покачала головой. - Я сдаюсь. Эта загадочная история нам сейчас не под силу. Нет, ты спроси у него! - Я спрошу. - Нет, ты не забудь! - Да не забуду!.. - Кстати, о волшебном, - спохватилась Татка, опять подскакивая на кровати. - Тебе отгул за командировку дают, ты в субботу уже свободна. И как теперь? Что? Поедешь домой завтра? - Надо ехать, - я вздохнула. - Я должна ехать, в те выходные же не была, плюс у папы день рождения. Я ему шарф красивый купила. Ой, даже тебе не показала… Ой, я же пончиков привезла! – спохватилась я. - И коврижку медовую! И сижу, как дура… - Главное, я-то сижу, как дура, с тобой! – Татка вскочила с постели. - Давай чай пить! Правда, первый час ночи, но внезапно резко захотелось пончиков.

Мы вскочили, собрали чай. Странное праздничное чувство владело мной, у меня было новогоднее ощущение. Словно завтра случится что-то невероятное. - Ну ты завтра-то хоть не молчи, - теребила меня Татка. – Слушай, пончики бесподобные. А коврижка почём? - Два девяносто, - машинально отвечала я. - А пончики по одиннадцать копеек. - Надо в Загорск ездить за пончиками, - мечтала Татка. – Вот будет жизнь. И что, это всё там спокойно продаётся? Какой-то невероятный город… - Невероятный, - кивала я, думая о своём. - Я понимаю, ты не про пончики… - Не про пончики. Но чувство там потрясающее. Как в сказке. - Я прямо завидую. Но с пончиков уже падаю. Засыпаю. Слушай, давай посуду завтра утром помоем, сейчас уже сил нет…

...Зыбкая беспокойная ночь парила над миром. Я лежала, глядя на светлое пятно на потолке. Странно всё. Уже почти нашлись, и вот опять врозь. И домой не ехать никак нельзя. Уже давно все привыкли, что я дома на двадцать третье – и день рождения папы, и мальчишки наши собираются, и вся наша компания меня ждёт… Опять, опять мы не вместе…

Или всё опять плохо? А вдруг он эту ракушку прислал, как знак, что мы расстаёмся? На прощанье? Чтобы у меня была память о нём? Мысль пронзила меня, как молния, сон мгновенно улетучился. - Наташка! – вскричала я, сама не своя. - Чего, - неразборчиво-сонно пробурчала Татка. - Слушай! А если ракушка – это подарок на прощанье? - Чего? - Вдруг это он со мной так расстаётся? Вот так красиво хочет расстаться! Это в его стиле! - Спи давай, Беляева, - неразборчиво пробормотала Татка. - Завтра только дар речи не потеряй. Молви слово хоть какое-то... Прямо вот сейчас сочини текст, всё равно не спишь…

Татка права, надо спать, надо сочинить какой-то текст. Но ничего не получается, я верчусь и мучаюсь. А вдруг опять не получится разговор? Сколько мы уже впустую трезвонили!.. И ледяная стужа страха сжимает всё моё существо. Князь, это ведь ты был? Ты здесь, в Москве? Или мой изощрённый ум так обманул меня, и это кто-то совсем чужой - какой-то нахал, какой-то интеллигент, мало ли у Норы знакомых нахалов, мало ли у неё интеллигентов…

Нет, это невыносимо! Встаю, не в силах больше справиться с волнением, натягиваю халат, носочки вязаные, кладу в карман сигареты, спички. Накидываю сверху ещё тёплую кофту, выхожу тихонько, стараясь не стучать.

В коридоре вечная темнота, как вечная мерзлота, половина лампочек вывернуто, а половина половины не горит, то есть, в итоге одна несчастная какая-то тлеет на лестничной площадке.

Я тихо спускаюсь по лестнице, подхожу к окну на площадке. А вот на улице светло за окном. Виден смежный корпус, пешеходная пустынная дорожка. Пусто кругом, часа три, наверное. Наш гулкий неугомонный дом почти притих. Одна я тут, стою, курю, думаю. Пытаюсь сложить в уме кусочки, кончики хвостиков. И ничего не складывается, ничего, совсем я дурочка…

Нет, надо хоть сейчас сосредоточиться. Значит, он здесь. Приехал. Просто в гости? Найти меня? Чтобы быть в проекте? Значит, он всё-таки, решил танцевать? Телефон этот - телефон Норы. Значит, и адрес тоже Норы. Значит, он у неё живёт? А Вероника где? Она же тоже здесь? И почему я решила, что он собрался прощаться? Он просто решил встретиться. Добрался до моего города, нашёл дом, хотел видеть меня. Как хорошо, что папа был дома… Интересно, он понравился папе?.. Господи, о чём я думаю, мне просто нужно пойти спать. Завтра после работы я позвоню - и всё будет ясно. Его голос, его интонации, родные, то с лёгкой хрипотцой, то чистые, мальчишески-юные, такие молодые…

Я погасила сигарету, выбросила в урну. Вот такой день сегодня. Ещё утром меня окружали подмосковные леса и рощи, ещё утром в уши мне летели слаженные рассказы экскурсоводов, а сейчас я обрушилось совсем в другой мир – где ОН совсем рядом... Невероятно… Невероятно - что теперь он встретится мне здесь, на московских улицах, настолько невероятно, что душа отказывается верить, а предчувствие захлёстывает и захлёстывает острыми знобкими волнами, и ночь идёт, не принося покоя, и никак не уснуть, никак, никак… никак…

-------------------------------------- *история исчезновения героя описана в романе "Между Лиссом и Зурбаганом»

Глава 19. О том, что счастье всё-таки есть

Пятница пролетела в предпраздничной суете. Дописывали, доупаковывали, довязывали. Бегали с Таткой по магазинам, искали торт, смотались даже в «Диетку» на Смоленской за селёдочным маслом и, стоя в очереди, придумали взять не только к столу, а всем нашим мужчинам ещё и в виде праздничного гостинца. Татка тут же, не отходя от кассы, сочинила селёдочный тост практически в стихах, и мы, давясь от смеха к огромному неудовольствию очереди, быстренько накалякали его в записную книжку. И всё это было поверх. Было лишь пёстрым фоном, который прикрывал самое важное. И это важное трепетало внутри, било нескончаемым живым потоком, озаряя меня, меняя меня, управляя мной по своему хотению, размыкая губы, сияя в глазах… И я смеялась громче, чем всегда. Задумывалась чаще, чем всегда. Возможно, даже я была красивее, чем всегда…

К концу рабочего дня наш скромный «чайный домик» за шкафами был похож на магазинную витрину в старые добрые доперестроечные времена. Расторопные наши сотрудницы уставили его домашними соленьями, и сквозь стекло аппетитно глядели то красные помидорные щёки, то оливковые огуречные бока, то светленькие перечные дольки, тонущие в томатном обольстительном мареве. - Научные дамы, - бормотала Татка, обглядывая шеренгу банок, - возятся, какие-то запасы крутят… А ненаучные, вроде нас с тобой, бесхозяйственные обормотки, сидят голодные… Вот голову на отсечение, что ты даже не посмотрела, что твой батя привёз. Даже в сумку не глянула. Я не глянула, точно. Меня, как всегда в минуты душевного волнения, еда перестаёт волновать вообще. - И что там в сумке? – дежурно спрашиваю я, думая о своём. - Там всё стратегическое. Картошка. Моркошка. Макарошка. Можно две недели не думать о хлебе насущном. Но я смотрю, тебе это не отзывается. Совсем уже со своим князем оторвалась от реальности.

Всё так. Я не здесь. И волнует меня отнюдь не картошка и не сыр, который я режу на аккуратные дольки. Я встревоженно поднимаю голову. - Слушай, а вдруг правда: ракушка – это подарок на прощанье? - Тогда бы он тебе адрес и телефон не оставил. - Телефон - это чтобы мне сказать по телефону «прощай». - Тогда бы он это "прощай" в записке написал. - Нет. Писать «прощай» - это слишком сентиментально для мужчины. - А по телефону и вовсе неподъёмно. И адрес зачем? Чтобы ты, после того, как тебя по телефону послали, поползла бы на коленях по указанному адресу молить о прощении? - Не знаю… - я качаю головой. - Вот позвонишь – и всё узнаешь, - вразумляет меня Татка. - Давай сюда колбасу. Сейчас по пакетам распихаем, завтра только на бутерброды разложить. А то я завтра без тебя с тоски умру в нашей богодельне. Хорошо хоть Олежка никуда не денется, хотя он тоже не любитель застолий. У тебя во сколько электричка? - На девятнадцать поеду. - Может, сейчас позвонишь?

Я смотрю на телефон – и всё обрывается во мне. Нет, не сейчас, не в суете. Потом, когда никого не будет вокруг… - Нет. - Боишься? - Да. - Чего?

Всего я боюсь. Что ответит. А потом окажется, что он женился. Что не ответит. И я буду думать, что он мне приснился, что нет его на свете! Нет. Нет! И вдруг капает что-то на руку, горячее, жгучее. Моя слеза. Господи боже мой, правда, с ума сошла…

- Так огурчика хочется, - бормочет Татка. - Давай банку откроем? Я шмыгаю носом, беру открывалку, подцепляю жестяной край, нож срывается, царапает ожогом руку. Бросаю нож и с досадой лижу царапину языком, а Татка качает головой и забирает банку. - Кулинар! – цитирует она «Покровские ворота». - Держи огурец. Колбаски возьми. Голодная ведь… - Нет. Не хочу ничего. А огурчик такой хрустящий, ароматный. И я понимаю, что да, Татка права, голодная я. Только есть всё равно не смогу. - Может, чайку? - Нет, давай уж всё доделаем - и я побегу. - Ты мне только отзвонись сразу, а то я не усну. - Конечно, отзвонюсь…

Мы режем вдвоём, я поминутно гляжу на часы. - Слушай, я должна покаяться, - говорит вдруг Татка, тяжело вздыхая. – Не убьёшь меня? - Что ещё? - В общем… я почти знала, что Астахов будет на конференции. - И не сказала мне, злыдня. - Слушай, я подумала: вот скажу – у неё испортится настроение, и она поедет расстроенная. А вдруг в ректорате что-то отменят, он не поедет – а настроение у тебя уже испорчено. Я думала-думала… - Ладно, живи, - я отмахиваюсь. - Мне теперь неважно. Вадим какой-то…Правда, он мне все материалы достал для отчёта. - Крутой мужик, - похвалила Татка. – Хоть и сволочь. - Мои соседки тоже убеждали меня насчёт хорошей партии. - А партия, действительно, неплохая, - говорит Татка значительно. - Да чёрт с ним совсем! - сердито кричу я, взмахиваю ножом – и - опля, располосовываю лезвием палец. Кровь струится и прячется в ладонь. - Суй быстро под воду! - командует Татка и бежит к полочке, где у нас покоится аптечка.

Вода льётся в белую раковину, окрашиваясь алым.

- Слушай, подруга, - вздыхает Татка. - Села бы ты подальше от колющих и режущих предметов. А то от тебя к вашей свиданке ничего не останется.

К нашей свиданке. Опять у меня обрывается под ложечкой, я с мучением закрываю глаза, а Татка заливает меня зелёнкой и заклеивает пластырем. - Сиди и не двигайся, - говорит она. – Дышать можешь. Жаловаться на жизнь можешь. Но не шевелись.

И вот я сижу и жалуюсь. Как не знаю, что говорить, если услышу его голос. Как замирает моё сердце в немом остолбенении. И какая я в целом дура. Не умею жить. Не умею любить. Не умею хранить то, что имею...

В пятом часу я вышла под сумеречное небо, отчаянно труся. Вот сейчас всё случится. В любом из автоматов. Свободных будок, как назло, много, но я иду мимо. Потому что боюсь. Возле метро тоже свободные автоматы, но я упрямо иду мимо. Холодея, леденея, горя. Дышать уже вообще невозможно, сердце тарахтит, словно я пробежала стометровку. Нет, это как называется – все будки свободны, все! Это же странно, почти что страшно! Страшно, господи... Нет, лучше возле дома позвоню!

В растрёпанных чувствах, я вошла в метро, совсем уже дошла турникетов, в последний момент повернулась и кинулась обратно на волю. Вошла, как зомби, в первую попавшуюся будку. Негнущимися пальцами набрала номер. И медленно сползла по стенке на корточки - ноги совершенно не держали. Глупо… Но вот такая я…

Трубка не отвечала долго, я даже начала успокаиваться, и, когда уже было собралась подниматься и уходить, услышала его голос. Хорошо, что не встала - снова во мне всё ухнуло вниз, а потом взлетело вверх.

- Добрый вечер, - я сделала чудовищное усилие над собой, чтобы эти два слова прозвучали легко и просто. В трубке после моих лёгких и простых слов зависло молчание. Молчали долго – так долго, что у меня зазвенело в ушах. - Алло, - не выдержав напряжения, окликнула я. - Добрый вечер, - осторожно откликнулась трубка, и я вдруг поняла, что он там, у себя, где-то далеко, в другой галактике, просто боится поверить. Он просто боится поверить, ошибиться. Он точно так же не верит, что это я! Радость взмыла, опалив лицо, стало вмиг жарко, я стянула шапку, захотелось засмеяться и заплакать одновременно. - Князь, - позвала я, и закусила губу и зажмурилась, чтобы не расплакаться. – Князь, это ты? - Пани, - быстро сказал он, и заговорил вдруг лихорадочно, без пауз, сбивчиво. - Пани. Ты где? Где? Только не бросай трубку. Я тебя прошу! Слышишь меня? Алё? Пожалуйста, не бросай трубку. Я тебя умоляю! Я с ума тут схожу. Слышишь? Не уходи. Просто скажи – где ты? Где ты? - Я… здесь, я…здесь, я никуда не денусь… - Где ты? Просто скажи! - требовал он. - Послушай, я сейчас приеду! Не уходи с этого места, я сейчас немедленно приеду! Я сейчас возьму такси! Ты только скажи, где ты? Я уже бегу! - Я тебе сейчас побегу! – вдруг услышала я фоном женский голос и слегка обмерла. Он был не один.

Что-то там произошло, в другой галактике, голоса стихли, но стали более нервными – и вдруг я услышала голос Норы. - Привет, - сказала она таким тоном, как будто мы только вчера расстались. – Я насчёт "приеду". Я понимаю ваши порывы, но я его никуда не пущу, не обижайся. Если можешь, приезжай к нам. Но из дома я его не выпущу. Я его лучше убью. - Что случилось? – еле промолвила я. - Да ничего особенного. Просто он тут болен, и нам надоело за ним ухаживать. - Болен? Что с ним?

Болен... В голове понеслись картины одна страшнее другой, перед глазами встало его неподвижное лицо в больничной палате. Значит, он не оправился с того раза, и его привезли в Москву лечить! Боже мой, что-то с ним серьёзное… Но как же он нашёл меня? Он же приходил к нам домой! Или это всё-таки не он, а его посланец?

- Не слушай её! – заорал где-то совсем рядом такой знакомый родной голос, и всё во мне засмеялось от этого голоса, всё перепуталось в голове. - Нора, что с ним? Скажи, пожалуйста. Я же так и не знаю с тех пор, что с ним. Я не дозвонилась… Что с ним? - Воспаление хитрости, – сказала спокойно Нора.

По звукам я поняла, что у неё пытаются отобрать трубку и что она эту трубку не отдаёт. «Иди в задницу», услышала я тихое, но ожесточенное. - На, держи своего князя, - смилостивилась, наконец, Нора, в трубке щёлкнуло, и я услышала знакомое: «Белка!

И у меня всё-таки брызнули из глаз слёзы. Но теперь уже было не страшно. Теперь уже можно было. Я всхлипнула, потом шмыгнула… - Белка моя…Ты плачешь? - Нет, - прорыдала я, и услышала, как он засмеялся. - Господи, я так люблю, как ты плачешь… - Ты садист? - Да, да! И я смеялась сквозь слёзы. - Ты не слушай её, я сейчас приеду! – уверял он. - Стой там! Куда-нибудь зайди, чтобы не мёрзнуть. Только скажи, куда. Я сейчас буду… - Не надо никуда приезжать. Я сейчас еду домой. Приеду двадцать четвёртого, в воскресенье. Ты дождёшься меня? - Я? Дождусь? Ты ещё спрашиваешь? Да я тебя буду ждать, как тысяча чертей! Буду сидеть возле двери до двадцать четвёртого! Спать буду под дверью! Слушай, - он понизил голос, - ты только не теряйся, пожалуйста, слышишь? Я тут чуть не умер без тебя. Вообще чуть не сдох, поняла? - Я никуда не денусь. Я приеду и тебе позвоню. - Я буду ждать! Весь вечер и всю ночь! И весь завтрашний день! Я клянусь! Потом сяду под дверь и буду ждать тебя, как верный пёс! И я опять смеялась сквозь слёзы.

А потом вышла из будки, вся в счастливых слезах, в счастливом оцепенении, и какое-то время стояла без единой мысли, глупо улыбаясь не то весеннему, не то новогоднему чувству, захлестнувшему всё моё существо. Кончилась темень. Снова солнце. Снова я живая. Постояла ещё минуту, приходя в себя, потом зашла в тот же автомат и набрала Татку. - Наташка, всё хорошо, - тихо сказала в трубку без лишних слов. – Мне будет нужна наша комната в воскресенье вечером. - Отлично, - тихо сказала Татка тоже без лишних слов. – Будет тебе наша комната в воскресенье вечером.

КНЯЗЬ

- Ну, что? – спросила Нора, стряхивая пепел. - Норхен, это она! – простонал я блаженно, валясь на диван и потрясая над собой кулаками. – Это она, ты понимаешь? Я уже не ждал! Вообще сегодня не ждал! Ты слышишь? Это она, чёрт, чёрт! - Ну, слышу, - сказала Нора спокойно. – Придёт она? Ждать нам? - Нет, она едет домой. В воскресенье вернётся и позвонит. В воскресенье! Ты понимаешь? Она мне позвонит! Ты понимаешь? Да ты ничего не понимаешь! - заорал я счастливо, вскочил, схватил её за плечи и расцеловал в обе щёки. - Тьфу, - сказала Нора, недовольно отстраняясь. – Лизаться-то зачем... - Да я вообще не знаю, что сделаю! Я сейчас на руках пойду! Слушай, отойди, дай, я на руках похожу! - Ещё чего! – закричала Нора, хватая меня за руки. – Ещё не хватало… Сейчас посшибаешь мне всё тут своими балетными ножищами… - Слушай, ну я не могу, мне надо что-то делать! – ликовал я. - Дай я чего-нибудь разобью! - Только попробуй. Унитаз иди помой, если неймётся... - Я помою! И унитаз помою! Я и ванну помою! – горячился я. – Я тебе всё вымою, всю квартиру, хочешь? Вылижу, хочешь? Пошли, давай тряпки! - Совсем с ума сошёл, - покачала головой Нора. - Выпей лучше. Она пошла к шкафу и вернулась с бутылкой "Хеннесси". – Жаль, что она уехала, - сказала она, разливая коньяк. - У меня группа завтра до ночи, Вероника на концерте, могли бы у нас встретиться… Ну, давай выпьем. За твою принцессу. И сядь, наконец уже...

Коньяк я махнул стоя, мне не сиделось. - Ты понимаешь, она нашлась! – метался я по комнате, не в силах успокоиться. - Я её нашёл, наконец. То есть, нет, это она меня нашла, но как же, чёрт возьми, я счастлив… как тысяча идиотов!

Наконец, меня отпустило, я сел на диван, молча допил коньяк. В теле приятно, горячо растеклось. После всех приключений наконец-то наступил вожделенный покой, почти блаженство. - Всё, я затих, - пробормотал я заплетающимся языком. – Слушай, у меня просьба, как к другу: не говори Веронике про сегодня, ладно? и вообще про всё. - Есть, кэптен, - сказала Нора. - Спасибо. Теперь всё, культурный отдых... Давай «Голос Америки» поищем, что ли… сто лет не слышал хорошей музыки… - Какой «Голос»? Девятый час всего… - Ну, киношку какую-нибудь… - я сладко зевнул. - Дай-ка программу пошарить, - попросил я, уютно укладываясь на диване, но не успела Нора протянуть мне газету, как я уже спал.

Проснулся на миг непонятно во сколько от прикосновения прохладной нежной руки, услышал в полусне: - Как он сегодня? - Нормально. - Но у него жар... Надо температуру померить. - Это у тебя с улицы руки холодные. Не буди его, пусть спит. Нормально всё. Я вспомнил свои "нормальные" прошедшие дни и тихо улыбнулся во сне. Молоток, Норхен, хороший друг... И снова отплыл в сон.

* * *

А наутро солнце лилось в окна со всей своей отчаянной предвесенней силой. В голове было легко. В сердце – счастливо. Первое, что мне бросилось в глаза, когда я их разлепил – красивая коричнево-золотая коробка на журнальном столике, придвинутом к дивану. "Condor" - прочитал я самое крупное слово ещё сквозь сон. Ага, бренди… это Нора… Рядом лежала плитка горького шоколада и сумка-«бананка. Всё-таки достала Вероника для меня эту моднючую поясную прибамбасину. Я взял сумку в руки. Настоящая фирменная, прочная, убедительной мужской расцветки. Я открыл молнию. Внутри лежали деньги крупными купюрами, металлический брелок для ключей в виде браунинга и несколько пачек иностранных презервативов. Я засмеялся. В кармашке была маленькая открытка: Наш единственный мужчина! Будь во всеоружии во всех смыслах. Целуем! Я покрутил головой. Молодцы, девчонки. Не соскучишься с ними. Ладно, будем во всеоружии…

Я вытащил тяжёленький брелочек, он был отлично отлит и стильно оформлен, пристроил его в пальцах, нацелил в люстру на потолке и с чувством сказал три раза «кхх!» - по числу рожков. И пошлёпал в кухню – оттуда обольстительно пахло. На столе белела записка: «Обнимаю, поздравляю! Если захочешь, приезжай на концерт к 2 часам, Вероника. На плите громоздилась большая кастрюля. На крышке лежала ещё одна записка. «Славка, люблю, это всё тебе!»

Я засмеялся. Я уже знал, что в кастрюле. Поднял крышку – это был он. Вишнёвый, густо наваренный, крепко настоенный, с золотой застывшей пенкой поверх. Настоящий борщ. Это было суперски! Посреди скупой февральской Москвы. Посреди пустых унылых полок. Достала значит, где-то свёклу… И когда только наварить успела…

Нажрусь, - эпически подумал я. Вероника во Дворце, Нора на группе, нажрусь борща один. И надо хоть совесть поиметь, и смотаться сфотографироваться. Ну и помочь девчонкам всё-таки. Квартиру убрать по-людски. Или съездить на концерт? Я глянул на часы – почти двенадцать. Можно успеть, всё равно там сначала речи толкают. А девочки бросятся поздравлять... Шикарный день. День, когда тебя все любят… И завтра, завтра приедет она… Но об этом даже страшно думать на пустой желудок. Значит, так… Я достал чистую тарелку, половник и нацелился в кастрюлю.

* * * - Ой! – радостно встретила меня в фотоателье «Радуга» девочка Катя. – А мы вас ждём? - Меня? – удивился я. – Я у вас стотысячный посетитель? Будете поздравлять? - Ой, да, - немного смутилась она. - Я вас поздравляю... у вас сегодня праздник. - Спасибо, - сказал я. - А вы жену свою нашли? А то мы вас ждём. "Жена" только что посмотрела на меня с витрины своим волшебным взглядом, от которого я с трудом оторвался прежде, чем войти. - А, так это она у вас стотысячный посетитель? - Нет, просто её ищут. Прямо, как вы. - Как ищут? Кто? - Дяденька один. Прямо, как вы, спрашивал: где её найти? Я Вовику звонила – он не знает. Я сказала, что она ваша жена, а он и про вас спрашивал, где вас найти. Это ваш друг? - Пока не знаю, - честно сказал я, испытывая неприятное волнение и острое желание закурить. - А вы нам можете оставить адрес и телефон? - застенчиво спросила Катя. - Я уезжаю на неделю, - быстро соврал я. – На гастроли. Когда вернусь, обязательно оставлю. А что за дяденька? - Такой, знаете, в очках, тут шарф… - Не лысый? - Ой, нет, у него тут так… - Катя покрутила возле ушей. - Понятно, - сказал я. - Ну, до встречи, Катя. Я слетел с крыльца, стараясь не смотреть на витрину, закурил и быстро пошёл в сторону метро. Я уже знал: если хочешь что-то узнать, надо двигать к букве «М».

Через полчаса я уже мчался на метро в сторону Ярославского вокзала. Я понимал, что это полный идиотизм – ехать в незнакомый город искать человека, которого в жизни не видел. Но мне это нужно было позарез. А я уже знал, что, когда мне что-то бывает нужно позарез – у меня всё получается. Я словно попадал в какой-то поток, где все препятствия смывались колоссальной волной. Так было и на этот раз. Я сошёл с электрички на станции Болшево, нашёл диспетчера, потом буфет, выпил стакан отвратительного кофе, не отходя от прилавка – и через десять минут знал всё. Сколько в городе Королёве студенческих общаг, где находятся ближние и как искать остальные. Я не очень понимал, зачем я ищу этого человека. Но мне зачем-то нужно было посмотреть на него. Возможно, спросить. Но главное - посмотреть. Возможно, в глубине души я надеялся, что после встречи с ним мне будет легче.

В первом общежитии у меня спросили этаж. Потом курс. - Ну, у вас же есть списки всех, кто здесь живёт, - горячился я, но бабка на вахте была до ужаса вредной. В принципе, прорваться через неё ничего не стоило, но я понимал, что революция - это не путь.

Перекурив на улице, я пошёл проверенным путём. Подхватил под руки двух скромных девушек и, очаровательно улыбаясь, попросил помочь. Девушки ушли и привели ещё одну, очень заносчивую, которая, увидев меня, стала ещё более заносчивой. Из чего я понял, что она главная. Заносчивая девушка заносчивым жестом пригласила меня за собой. Мы прошли по тёмному коридору до двери с надписью: «Студсовет». Комната была маленькая, в ней стояло два шкафа, стол и стул. Девушка встала на стул, потом на стол, порылась на полках, и через минуту меня известили, что Юрий Шведов в данном месте не проживает.

Дальше всё пошло, как по маслу. Я заходил на вахту и требовал председателя студсовета. Я понимал, что Юрий Шведов мог не обнаружиться вообще. Теоретически я мог иметь ложную информацию. Например, он действительно мог учиться в Королёве, а жить в Москве. Но я об этом старался не думать.

Юрий Шведов обнаружился в четвёртом общежитии. Я уже потерял надежду, но парень – на этот раз председателем студсовета был парень - полистав свои фолианты, назвал этаж и комнату. Я сдал паспорт и полетел на пятый этаж. Не очень веря в успех.

Комната располагалась вблизи лестничной площадки. На мой стук никто не ответил. Я подёргал ручку, сунул голову в щель, за дверью было пусто. Немного подумав, я зашёл. Обычная общага, похожая на наши, выстроенные на побережье для сезонников, но более цивильная: кровати и шкафы поновее, покрывала поярче, хламу поменьше. На ближней тумбочке лежал учебник, я скосил глаза и прочёл: «Авиационная и ракетно-космическая техника. Часть 2» Над одной из кроватей висела гитара и большой разворот из журнала с портретами космонавтов. А над другой… Я подошёл ближе. Над другой кроватью висели фотографии. Много. Одни были в рамках, другие без рамок – просто на листе ватмана, приклеенном к стене скотчем. Хорошие фотографии, насколько я мог судить. Лист на воде. Иней на проводах. Сверкающая на солнце лыжня. Луна на чёрном небе, слегка спрятанная за облака. И девушки там были, в этом иконостасе. Вернее, одна девушка. Она смотрела на меня. Она смотрела на меня то со светлого, то с тёмного фона. Она была то далёкой - такой далёкой, что черты её терялись в тумане, размывались за вьюжной сетью - то близкой, такой близкой, что я различал тёмные чаинки в её светлых глазах. Она была то озорной, то застенчивой. Она была везде разной. На одном фото она сидела на кресле с ногами, положив подбородок на голое колено, ноги её были босыми… И она смотрела на меня. Я знал эту девушку. Я искал эту девушку. Я видел её во сне. Ради неё я пролетел больше тысячи километров. Ради неё я облазил три незнакомых города - оттопал пешком и объездил на городском транспорте. А она была здесь, над чужой кроватью в чужой мужской комнате…

Я постоял в онемении. Знакомом онемении. Точно такое я испытал перед дольменом, когда собрался в него шагнуть. И сейчас мне остро захотелось шагнуть - туда, где снег метёт, туда, где её смех, и топот копыт пританцовывающего коня, и кунья шапочка, расшитая жемчугом, и кружевная шаль, словно метель, и в душе радость, что ты жив, и что она рядом. Я сглотнул. В голове у меня загудело. Перед глазами вдруг поплыла странная радуга. Мне стало тесно, душно, захотелось выйти на воздух, я повернулся к двери, и в этот момент она открылась, и на пороге появились два весёлых парня, вооружённых четырьмя бутылками пива. - О, привет! - с подъёмом сказали они. - Ты кто? - они с любопытством уставились на мою явно антисоветскую куртку. - Я… на минутку. Парни, вы здесь живёте? - Ну, я здесь живу, - сказал один. – Тебе кого? - Шведова. - А, так они в Москву поехали, на «Машину». - На что? - На «Машину времени». В «Лужники». «Они» - вдруг ударило меня. Пани сказала, что едет домой. А если не домой? Если с ним? - С кем поехал? - С Михой, с Толяном. Я постоял, медленно оживая. - Ладно, мужики. С праздником. - Может, выпьешь с нами? Давай? - Не, - отмахнулся я. – Меня девушка ждёт. Я в последний раз оглянулся на портреты и вышел. Не ждёт меня девушка, - подумал я, сбегая с лестницы. - Это я её жду.

* * *

- Отдаться можно за такой борщ, - я убрал со стола посуду и поставил в мойку. - У мамы такой же – не оторвёшься. Ешь и веришь, что не умрёшь. Песня, которую помнишь всю жизнь. - Я рада, что ты нажрался, - философски сказала Нора. - Спасибо тебе, Снегурочка. От души. И не кури много. Я снял с полки синюю пепельницу и поставил на стол. - Кой чёрт много, - возразила Нора, стряхивая в неё пепел. – С утра первая. Это у вас праздник, а я весь день как угорелая. До обеда на митинг погнали, хорошо хоть солнышко было, не так задрогли. Потом - Третьяковка без экскурсовода. - А почему без? Так можно? – я выключил чайник и расставил чашки. - Ну, они обязаны, конечно, давать экскурсовода, - сказала Нора, - так праздник же. Керосинят все… Да ладно, выручила девчат, мне не жалко, я там всё уже наизусть знаю… Ничего, скоро начнётся топ-сезон, и вот такая жизнь будет ежедневно. Последние недели гуляю.

Она помолчала, потом посмотрела на меня. - Ты отошёл? А то весь перекошенный явился. Какого чёрта тебя туда подорвало? Обещал же дома сидеть. Принцесса твоя нашлась. Куда тебя понесло? Зачем? - Фотографироваться пошёл, - хмуро ответил я, разливая чай. - Сфотографировался? - Нет.

Нора фыркнула, потом тихо расхохоталась. Потом приложила палец к губам и кивнула в сторону ванной, где шумела вода. - Веронике скажешь, что сфотографировался. - Врать нехорошо, - буркнул я. - Сегодня можно, у тебя праздник. Убьёшь двух зайцев: она будет считать, что ты выздоровел, и успокоится насчёт твоих документов. Она уже тут переживала за несчастного мальчика без пропусков, без бассейнов, без спортзалов. Что тебе надо жить не с нами, двумя развратными девками, а с нормальными мужиками. Что с нами ты потеряешь форму, обленишься, сопьёшься, скуришься, скурвишься… - Ну, правильно, - кивнул я. – Я с вами обленюсь, сопьюсь, пойду воровать. А с нормальными мужиками, конечно, сразу брошу пить, курить, буду ходить в консерваторию. - И в Ленинскую библиотеку по воскресеньям, – добавила Нора, и мы дружно заржали.

- Ой, как у вас весело… Мы оглянулись. В дверях, как в раме, стояла Вероника в своём пушистом бежевом халатике. Она встряхивала мокрыми волосами, и я невольно залюбовался её грациозными движениями.

Я встал и поцеловал её в разрумяненную щёку. - Спасибо, моя прекрасная леди, - сказал я. – Я тронут подарком. Правда, честно. - Тебе, действительно, будет удобно, - сказала Вероника. - Померь! - потребовала Нора. Она притащила сумку, я надел её и стал в позу. - Шикарно, - сказали обе хором, и я засмеялся и обнял их обеих. - Девочки, я вас так люблю… - А как тебе содержимое? – значительно спросила Нора, кивая на сумку. - Плакал от умиления, - сказал я. – Особенно понравилось то, что в мелких упаковках. - Там и с ароматами есть, - сказала Нора. - Мы заботимся о твоём интимном престиже, - Да, я узнал твой стиль, - засмеялся я. - Вики, сядь, я тебе налил, лимончик положить? Рассказывай, как выступили. - Отлично всё прошло, устала только, - сказала Вероника, садясь. - Мальчики были в восторге, хлопали, топали, орали. К нам же ещё солдатиков привели. Зал был битком. Жаль, что ты не пришёл. - Зато он сфотографировался, - похвасталась Нора. Я немедленно закашлялся, Нора заботливо похлопала меня по спине. - Наконец-то, - сказала Вероника. - Марина уже спрашивала. Там всё готово, осталось только фотографии наклеить. - А как девочки? – быстро спросил я, всё ещё давясь. - Ты знаешь, очень здорово получилось. Тряслись, конечно, перепутали костюмы, но вышло отлично. Я засняла на камеру, потом посмотришь. Аня твоя изумительно смотрелась, мы ей волосы распустили... - Ах, у тебя там Аня есть, - заинтересовалась Нора. – Наш пострел везде поспел. - У меня там Аня есть, и Тамара, и Мирьяна, - поддакнул я, - у меня там много кого. - А будет ещё больше, - сказала Вероника. – Скоро приедут ещё педагоги, инструкторы, танцовщики. У тебя будет, наконец, настоящая профессиональная партнёрша. - А ты? - У меня после восьмого убавится дел, но прибавится дел, - пошутила Вероника. - Кстати, Марина нам даёт кабинет. Сказала, что это безобразие – руководителям проекта ютиться на подоконниках. - У вас будет свой кабинет. Бюрократы, - с отвращением сказала Нора. - Ну, точнее, это будет её кабинет, - поправилась Вероника. - У неё здесь нет своего, а теперь будет, поскольку она с нами плотно связана. И вот мы к ней туда пристроимся. Нам стол хотя бы дадут. - Ах, у вас будет свой столик, - не сдавалась Нора. - Фу, бюрократы! - Будем все в кучке, - сквозь общий смех дорассказала Вероника, - всем в одном помещении удобно. А то мне уже надоело таскать свои документы с собой, их всё больше становится. - Ещё и Марина, - покачала головой Нора. – Я не могу. Он весь в гламуре. - Марина Ильинская не гламур, - улыбнулась Вероника. - Это наш главный куратор из Моссовета. Абсолютно официальное лицо. - Почему это не гламур? Четвёртый размер. Красивые ноги, - возразил я и посмотрел в потолок. – Как раз гламур. Нора фыркнула, а Вероника шутливо шлёпнула меня по затылку и встала. - Я рада, что ты поправился. Ребята, я пойду лягу. У меня был тяжёлый день. Нора проводила её взглядом. - Ну, рассказывай, - она перевела взгляд на меня. - Я не усну. - Я всё рассказал, - буркнул я. - Ну, не вижу я никакой крамолы, - сказала Нора. – Фотографы столичные тусуются по своим клубам и в принципе друг друга знают. Поделились работами, что такого? А этот Шведов, может, это её бывший? Не знаешь? - Она говорила, что тот был археологом. А этот студент. - Ну, может, просто старый друг. Одноклассник, друг детства, друг дома. И про фото в витрине она может быть в курсе. Да и вообще, подумаешь, фотографии её где-то. Что такого? - Да не где-то. В подвале этом... Я не знаю, как тут у вас в Москве, а у нас порнуху гонят в таких подвалах. И ты сама прекрасно в курсе. Правда, диваны не кожаные. Хотя… один диван кожаный как раз есть. - Я смотрю, тебе знаком этот кожаный диван, - сказала Нора. - Ну, знаком, - хмуро сказал я. - В смысле, мы увидим тебя на экране в эротических сценах? Слушай, это интересно, тебе идёт. И танцам не зря учился… - Просто я в курсе, кто у нас этим занимается, - сказал я. - Я всё-таки, всю жизнь в нашем городе живу, знаю этих персонажей, как облупленных. - И ты пользовался на правах старожила. Диваном. И коллективом. - Слушай, хорош прикалываться! – сердито сказал я. - Я что, дурак? А хоть и пользовался. Мне не двенадцать лет. - Ну, твоей принцессе тоже не десять. - Что ты хочешь сказать? - Я хочу сказать, что она сама понимает, куда ей ходить и на каких диванах сидеть. Ты ей не муж – и заткнись пока. И вообще, с чего ты взял, что её именно там снимали? Диван узнал? Она там в обнажённом виде? - Ну, не в обнажённом, но… - В полуобнажённом? Я тяжело вздохнул. - Мон ами, ты просто ревнуешь, - сказала Нора. - Ревнуешь и подозреваешь. Зря. - А тогда кто её разыскивал? Там в ателье? Какой-то фраер в очках. - А как тебе об этом сказали? - Вот так и сказали: Вашу жену искал дядька. - Может, отец. - В фотоателье? Искать свою дочь? - Ну, увидел в витрине, как ты… хотя, конечно, чушь. - Вот видишь… - Ну, может, коллега... - Может, - сказал я сердито. - Но если бы не этот коллега, я бы никуда не поехал. - Не понимаю, какая тут связь. - Никакой. Просто перехлестнуло. Последняя капля. Я просто захотел хоть что-то узнать. Я… я хотел, чтобы у меня было меньше вопросов. - Ну, и стало меньше? - Стало больше. Ничего не вышло у меня. Я хотел, чтобы у меня было больше уверенности, а её совсем не осталось…

Нора помолчала, встала и плотно прикрыла дверь в коридор. - Где ты сказал, этот клуб? - задумчиво спросила она. - На Щёлковской. - На Щёлковской… ладно. Я попробую узнать. Только не истери. Она всё-таки твоя девушка. - Вот именно! Вот именно, моя девушка, – я поднял голову. - И я не понимаю, почему моя девушка должна украшать мужицкую общагу. Ну ладно, пусть в ателье. Но почему у мужиков? Чтобы всякие придурки, глядя на неё, облизывались? Они там будут… глядя на неё… сама знаешь… - Ой, не заводись, - сморщилась Нора. - Не все такие психи. И хватит уже, рассопелся, как паровоз… Ты мне их хоть можешь описать, эти фотографии? Какие они? - Совсем не пошлые, - я тяжело вздохнул. - Даже не соблазнительные. Знаешь, романтика такая, мечта. Между Лиссом и Зурбаганом такие девушки… - Прямо заинтриговал. Надо съездить хоть посмотреть на это фото. - Слушай, я не знаю, что мне делать! - Выпить, – быстро сказала Нора. - Не знает он… На вот, хлопни коньяку и ложись спать. Завтра проспишься, будешь как огурчик. Будешь её ждать. Только опять не сорвись куда-нибудь, я тебя очень прошу. Ты её обещал ждать возле двери до вечера. Вот и жди. - Я умру до вечера, Норхен, - сказал я и положил голову на руки. - Займёшься чем-нибудь. Уберёшь квартиру, как грозился. Сфотографируешься. Хочешь, я с тобой съезжу? Я завтра дома, не дам тебе умереть. Съездим, узнаем про этого мужика очкастого. Я чисто по-женски расспрошу, в любом случае, узнаю больше, чем ты. - Я понимаю, ты меня хочешь успокоить, - пробурчал я непримиримо. - Да, я тебя хочу успокоить. Она подняла мою башку за чуб и посмотрела мне в глаза. - Именно. Я. Хочу. Тебя. Успокоить. Дурака такого. Всё. Бери раскладушку и ложись. Завтра у тебя начнётся новая жизнь. Осознай это. Конец твоей старой жизни, другая у тебя будет жизнь. Ложись – и думай об этом. Понял? ------------------------------------------ Конец первой части «На хрупких переправах и мостах». Далее часть вторая «На узких перекрёстках мирозданья»

Часть вторая. На узких перекрёстках мирозданья. Глава 1, в которой всё очень плохо

- Нора! Какую мне рубашку надеть?! - Чистую. - Я серьёзно! - И я серьёзно. И трусы чистые. А лучше новые. - Слушай, я тебя сейчас удавлю... - Ну ладно, не рычи... Мне просто смешно, как ты нервничаешь. Впервые вижу, чтобы ты так нервничал перед свиданием. Ну всё, всё... иди сюда, сейчас одену по первому классу. Элеонора Исаева знает, как мужчина должен выглядеть на любовном свидании. И не кури больше. Эта - последняя. - Почему? Ещё куча времени. - Ты же будешь её целовать. - Она сама курит. - Ой, что она там курит… как птичка… И потом она сама тоже не будет курить. - Откуда ты знаешь? - А то я не знаю, о чём девушки думают перед любовным свиданием. - И о чём они думают? - О-о, ты даже не представляешь себе, о чём они думают…

* * * - Милка! Что мне надеть? Чулки или колготки? - А где вы будете? Это зависит от того, где вы будете. - У нас будем, Татка уедет. - Значит, твоя привычная обстановка. Тогда чулки. - Почему? - Потому что их можно снять медленно и красиво. Колготки ты сроду не снимешь медленно и красиво. А он их просто порвёт. - А чулки не порвёт? - Чулки можно вообще не снимать. - Нет, я так не люблю. - Но это так эротично… А между прочим, есть специальные колготки для быстрого секса. - На пять размеров больше? - Нет, с отверстием вот здесь. - Где-где с отверстием? - Подними ногу. Вот здесь. Вот так и так. Трусики под них не надевают – и всё, ты уже готов. - Так мне-то что надевать?! Чулки или колготки?! - А в чём ты будешь? В юбке или в брюках? В юбке соблазнительнее. Он юбку какую не видел? - С бахромой не видел. - Так, пишем... «Юбка с бахромой»… А бельё красивое есть? - Есть, новое, из свадебного салона. - Белое? - Чёрное. - Наше? - ГДР. - А мне почему не показала? - Здрасте! Когда? Мы с тобой сто лет не виделись… - А как спереди сделано? - Всё вот так открыто… здесь розочка… - Анжелика… Ой, ну ты хоть потом-то привези… - Ох… мне бы потом себя привезти…

* * * - Нора, нет, к чёрту эти рубашки! Где моя футболка с «Квинами»? - Мон шер? Вообще не наденешь рубашку? - Вообще. Она вот эту футболку любит. - А ещё что она любит? - Она любит… …Что она любит...Она любит мелкие волшебства, глупости всякие, перебирать в ладони цветные камешки, любит мороженое с вареньем, любит в носочках ходить по дому на носочках... Любит брызгать в меня водой изо рта, когда я зазеваюсь, кататься у меня на спине, обняв за шею и поджав ноги… Любит получать маленькие смешные подарочки и сама дарить смешные подарочки…

* * * - А подарок у тебя есть для него? - Перчатки купила в Загорске. Там всего полно, представляешь? Он наверняка здесь мёрзнет с непривычки. И в эти перчатки насыпала «Золотой ключик». У него почему-то всегда в карманах бывал «Золотой ключик», хотя бы одна ириска. Когда я начинала с ним спорить, он лез в карман и дарил мне ириску. И говорил: золотой ключик от моего сердца... - Прелесть какая. А где ты взяла «Золотой ключик»? Его сто лет не продают. - Там же, в Загорске. И ещё один подарок есть, исторический… - Ой, скажи, какой? - Я собрала все события, которые произошли в год его рождения. Я хотела ещё тогда на Новый год, но не успела, нужны были архивы. А теперь у меня все архивы под рукой. В общем, все события за год, и особенно в его месяц. Перепечатала красиво, положила в папку… - Ой, как интересно… Я тоже хочу так про год! Это же и наш с тобой год тоже… Дашь посмотреть? - Да дам, дам… Привезу тебе копию…. Ну, всё, подруга, я поскакала на одиннадцать сорок шесть, давай щёчку и держи за меня кулаки.

…И как же долго, как мучительно долго ползёт пригородная электричка, и я вся уже извертелась, глядя в окна и потом на часы, а потом опять в окна, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. Мне же ещё убираться, готовиться… А в шесть, в шесть я побегу звонить, в шесть… умирая от волнения…

* * * - Во сколько она позвонит? - Не знаю. Сказала, к вечеру. «К вечеру» - это значит, во сколько? Я хотел ещё цветов купить... - Тогда беги сейчас, сегодня воскресенье, всё к вечеру разметут. Розы не бери, это тебе не Крым. Их тут подрезают. - Как подрезают? - Ну, обирают старые лепестки, а подсохшие кончики ножницами подрезают. Они назавтра уже и свалятся. Хризантемы белые лучше. Давай, бегом. И продолжим курс молодого любовника. - Норхен! Не смешно! - Смешно… Ой, смешно-о…

* * *

Вряд ли наша с Таткой комната убиралась так тщательно хоть раз со времён царя Гороха. Я превзошла себя: помыла окно, отскребла подоконник. Слазила с мокрой тряпкой под обе наши кровати, обнаружила там кучу всякого барахла, затолкала его подальше. Протёрла все книжные полки.

К шести у меня должно быть всё готово. Мама напихала с собой целую сумку от праздничного стола. И очень кстати пришлась бутылка хорошего вина, - из тех, что отцу надарили сослуживцы. Я утащила из домашнего серванта рюмки, красивые тарелки, гжельскую конфетницу и гжельскую же солонку. Мама ничего не спрашивала, но по моему суматошному виду что-то поняла и не перечила разграблению. Даже наоборот, дала мне во временное пользование льняную скатерть, которую я схватила с радостной благодарностью.

Самым проблематичным был наш кухонный уголок, - ниша, где стояла тумбочка и холодильник, и где мы прятали запрещённую электрическую плитку и не очень запрещённый электрический чайник. В принципе, ниша предусмотрительно задергивалась занавеской для ванной. Убраться там всё равно невозможно: все стены облуплены.

Я задвинула «кухню» занавеской. Прямо в коридоре, вопреки правилам внутреннего распорядка, я вытрясла два наших покрывала и натянула их на кровати гладенько, без единой морщинки. Застелила стол нарядной скатертью, расставила красивые тарелки, поставила гжельскую солонку. Комната стала совершенно неузнаваемой, и это придало мне бодрости. Татка приедет – не узнает. Обязательно скажет: почаще нам надо мужиков приглашать… Так, на середину стола - бутылку вина.

Я водрузила и полюбовалась. Подумала и бутылку убрала. Мужской праздник ещё гудит за всеми стенами, не дай бог, завалится кто-нибудь из наших тутошних знакомцев, лучше спрятать от греха. Салат выгрести из банки в стеклянную пиалу. В такую же наложить домашних огурчиков из тех, что привёз папа вместе с ракушкой. Ой, а ракушку-то! Я кинулась к письменному столу, извлекла спрятанную драгоценность, пристроила на стеллаж и опять полюбовалась. Очень красиво! Пусть он увидит, ему будет приятно! Или на стол её? Нет, ещё подумает, что мы её решили использовать как пепельницу, этого невозможно допустить... Салфетки! Салфетки же мама тоже сунула мне в сумку. Господи, что бы я без неё делала…

Теперь - ванную. Быстренько смотрю на часы и почти час там вожусь, отдраивая старую сантехнику, плитку на полу - а мыльницы отмокают в тазу, тоже месяц не мыты. Вслед за мыльницами сгребаю с полки захватанные флаконы, проверяю крышки и - ба-бах - тоже все в таз.

Бегу в комнате к часам. В половине шестого у меня должно быть всё готово, а сама я одета. Ещё час и семь минут, я успеваю… Мочалкой оттираю флаконы, мыльницы, ополаскиваю чистой водой. Теперь зеркало… Хотя какое это зеркало, клочок какой-то, так и не удосужились мы с Таткой привезти что-то нормальное из дома.

И я старательно смотрю на себя в этот клочок, стараясь увидеть себя ЕГО глазами. Это Милка меня научила. Смотреть в зеркало нужно ЕГО глазами. Когда смотришь своими – всегда видишь ужас. Надо смотреть ЕГО…

Ну, и что же видит ОН? Очумевшую, запыхавшуюся девку, лохматую, с поплывшей краской на лице, в несвежей старой футболке – это вижу я. А что увидит ОН? Чтобы это понять, надо всё с себя снять… И я снимаю, медленно косясь в зеркало. Загара южного больше нет, и кожа мраморно светится. Это хорошо или плохо для НЕГО? Для меня плохо, я люблю загорелость… Вода струится по моему телу, и я вдруг практически против своей воли вижу его здесь, сейчас рядом, он открывает дверь в ванную и смотрит на меня. Как мне всегда хотелось, чтобы так было, но этого так и не случилось ни разу. Воду давали рано утром, когда мы спали… Поэтому я мылась, когда его не было, а он домой приходил, поплавав в бассейне у себя на работе, и иногда даже с мокрыми волосами, и я ругала его... И никогда, никогда мы с ним не стояли под одним душем…

Опять кидаюсь к часам. Сердце стучит и замирает. Достаю бельё, кладу на постель. Чёрное, красивое, кружевное. Да, буду роковой женщиной сегодня. Теперь всё надеть, причесаться и только потом красить ногти. Чтобы лак не содрать. И вот я хожу, хожу по комнате, размахивая пальцами - всё более и более нервно – по мере того, как движутся стрелки. Я позвоню без пяти шесть... нет, без десяти… нет, сейчас… Сейчас!

...Как же прекрасно бежать по лестнице вниз, зная, что ты меня ждёшь. Как прекрасно набирать твой номер, зная, что тебе сейчас ответят, что не придётся ждать, угасая в неуютном тамбуре, где хлопают двери и дует по ногам… Как прекрасно держать трубку возле уха, зная, что она отзовётся сейчас твоим не сравненным голосом – твоим, твоим, твоим, мальчишески-ломким, но тёплым...

И она отзывается. - Я лечу! Слышишь? Я на крыльях! - Я выйду встретить! - Не надо, я приеду на такси. Просто стой возле своего дома. - Я буду стоять на видном месте. На мне будет такой заметный шарф, оранжево-красный… такой большой… - Я тебя узнаю, Белка моя!.. - А я тебя узнаю...

* * * И... я его не узнала… Не узнала! Вот вообще, совсем! Шёл какой-то мальчик навстречу. Незнакомый. С белыми хризантемами. Даже какой-то невысокий. Какой-то совсем юный, лет семнадцати. Подошёл близко – и... и вдруг его лицо. Незнакомый мальчик с его лицом… Я застыла. Что же это такое... Опять… Я же только что ждала и думала: боже мой, сейчас возникнет мой князь на московских улицах, среди моей здешней жизни, среди густого московского коловращения. Вместо моря – шум большого города. Как это красиво и странно. Буду любоваться этим зрелищем, упиваться, словно волшебством…

И ничего этого не было. Никаких волшебств. Чужой незнакомый мальчик подошёл, хрупко-юный десятиклассник… И это он? И опять в незнакомой куртке. Это просто какой-то рок...

- Это ты? - спросила я еле слышно, растерянно. - Не уверен, - сказал незнакомый мальчик знакомым голосом. – Но, если ты меня опять не узнаешь, мне придётся раздеваться. В принципе, я готов…

Шутит. Незнакомый мальчик шутит твоими шутками. Конечно, это ты. Но первое ликование потеряно. И его больше не вернёшь… - Мы сейчас пойдём ко мне, - бормочу я растерянно наспех придуманные дурацкие слова. - Греться, пить чай… Ты молчишь. Смотришь на меня, как мне кажется, настороженно. Господи, мы же только что были счастливыми по телефону. Ну, что опять стряслось?.. - А цветы… это мне? - Да, конечно, - спохватываешься ты. - Какие красивые…

Господи, насквозь же фальшивые слова... Но я с благодарностью принимаю белые хризантемы, они как-то выручают меня. Цветы пахнут снегом и свежей зеленью. Нюхаю, чтобы не поднимать глаза. Не обнялись, не поцеловались. Или это Москва слишком громадна для тебя, мой князь? А может, просто я на высоких каблуках? Не знаю! Ничего я не знаю! - Ну? Пойдём?

Хорошо, что дом рядом, всё происходит быстро: пробежать по дорожке, нырнуть в дверь… Ты молча идёшь рядом. Похоже, ты тоже подавлен. Опять стена, опять... Тогда нас спасло море. А теперь что делать? Моря нет, один рутинный мир казённого дома... - А меня пустят к тебе? – говоришь, наконец, нерешительно, когда мы входим в вестибюль. – Наверное, нужны документы… паспорт? - Не волнуйся, ничего не нужно, я оставлю свой пропуск. Я даже боюсь взять тебя за руку. У тебя ведь наверняка холодные руки... Но я не смею, не могу... Ладно, я сейчас привыкну. Ладно. Всё будет хорошо.

Мы бежим по лестнице, я всеми силами пытаюсь собрать хоть какое-то тепло в сердце. Наш коридор зловещ, как никогда. Он чадит жареным луком, сигаретным дымом и кажется длиннее, чем обычно, прямо какой-то тюремный застенок… И твоё бледное, худое лицо в темноте…

Ты вдруг останавливаешься. Оглядываешься, делаешь несколько шагов назад, опять оглядываешься. - Твоя дверь – вот та? Я смотрю с изумлением. - Откуда ты знаешь? - То есть, я угадал? Это она? Твоя дверь? Ты странно озираешься, повернулся опять вокруг себя. Что происходит? - Да, это наши апартаменты, мы там живём. - Мы? Кто это «мы»? - Мы с Таткой. С Наташкой, с моей подружкой. Пойдём! - То есть… - ты сделал шаг, но опять остановился. – То есть, ты дружишь с девушкой по имени Наташа? - Ну да, мы с ней ещё в институте подружились. Я рада, что ты хоть немного разговорился. Сейчас только зайти в комнату – и всё будет хорошо. Там, чисто, уютно, стол накрыт... мы выпьем вина, оттаем… Торопливо отпираю дверь. В комнате темно. Торопливо щёлкаю выключателем – и вдруг – ба-бах!!!

Ослепительная вспышка, оглушительный хлопок - и нас накрывает темнота. Секунду я стою оглушённая, потом в страшной догадке кидаюсь в коридор – так и есть: всё погружено во мрак. Замыкание. И почти сразу в нескольких комнатах - визги, вопли, шум, стуки…

Господи, что же за напасти такие! Я сразу теряю тебя из виду, потому что кидаюсь в сумку искать зажигалку, пытаюсь нашарить её в темноте, где же она, она же всегда так легко находится, моя хорошенькая зажигалочка в замшевом чехольчике…

А из дверей уже высовываются, выплёскиваются девчоночьи еле видные фантомы, какие-то смутно-белые привидения, всё вокруг пищит, хохочет, восклицает. Только что пустой коридор становится развороченным муравейником, и в этом муравейнике вдруг вспыхивает острый светлячок – это ты стоишь, прислонившись к стене, и задумчиво смотришь на огонёк своей зажигалки.

- Замыкание! - с отчаянием в голосе говорю я. - Что делать теперь? - Я исправлю, - говоришь ты, поднимая на меня глаза. Наверное, ты один спокоен в этом муравейнике. - Принеси, пожалуйста, нож и покажи, где у вас щиток.

Кидаюсь опять в комнату, мне жарко, душный шарф мешает, я срываю его, тяну, дёргаю – он душит, затягивает мне горло, я задыхаюсь - наконец, разматываю, швыряю, куда попало, скидываю на постель пальто. В темноте нож, конечно, не находится – я вытряхиваю в смутном свете сумку на кровать, что-то звенит, что-то куда-то катится, боже мой, сердце вдруг начинает неровно прыгать… Мне хочется сползти на пол, перевести дух, где же этот чёртов нож, в нашей кухонной тумбочке тьма египетская – а, он же на столе! Вот он, наконец!

Кидаюсь в коридор – пусто. Тебя уже отвели к щитку и там, в отличие от моей паники – учтивая тишина, девочки светят тебе, кто чем, и уважительно наблюдают за твоей работой. И нож уже нашли…

Ты негромко, спокойно переговариваешься с ними, даже, кажется, немного шутишь, вокруг тебя ореол робкого тёплого света и почтительного женского внимания – ты на своём месте даже в нашем диком коридоре…

А я стою одна никчемно и верчу в руках ненужный никому нож…

КНЯЗЬ

Я не узнал её. Это был удар. Я не узнал её! Так летел сломя голову к такси, так нетерпеливо вглядывался в коричневую московскую ночь, пронизанную огнями - и в душе у меня взрывались и сияли такие же цветные россыпи, цепи, вспышки… Я не вышел – вылетел из уютного салона. Взлетел.

Я сразу увидел это здание – точнее два здания, соединённых переходом. Что-то они напомнили мне, что-то мелькнула в моей голове странное… И это странное немножко сбило меня.

И... я не узнал её. Стояла какая-то женщина на перекрёстке, на перепутьях зимних обледеневших тропинок. Стройно, независимо, незнакомо. Москвичка. Чужая. То, что это она – я понял только по шарфу, который она описала по телефону. Я подходил, глядя на этот броский шарф, чувствуя странное отчуждение. Наверное, про это говорят: как холодной водой облили. Да, это была она. Красивая молодая девушка. Совсем незнакомая, непривычно для неё элегантно одетая. Далёкая.

Словно фотография глянула на меня со стены чужой комнаты.

Надо было привыкать. Что-то делать, что-то говорить. Верить. Что это она плакала в телефонную трубку. Звенела счастливым голосом, теплела улыбками. Нужно было в это как-то верить.

А Нора была права... За каким, за каким чёртом я потащился в Королёв… За каким чёртом таскался в фотоклуб… «Плохо ты знаешь свою девушку» - сказал тот лысый дядька, пряча от меня её фотографии. А потом её фотографии смотрели на меня со стены чужого общежития. Мало ты знаешь о своей девушке… А если это правда? Не обнялись, не поцеловались. Кажется, даже не улыбнулись… Ладно. Значит, ей так надо. Значит, пусть будет так.

Только моя горячая радость умерла.

Молча, словно чужие, мы поднялись по лестнице. И только здесь, в тусклом свете лестничных площадок я понял, что меня задело, когда я увидел дом перед собой. Другой дом промелькнул в моей памяти. Тот, в Трубниковском переулке. Они были одной архитектуры, эти строения, они были созданы по одному принципу: два многоэтажных здания, соединённые жилым переходом. Конечно, многоэтажными дома в Трубниковском не назовёшь. Но всё-таки – три этажа, пять этажей и низкий переход между ними. И там жила моя Белка…

Здесь же - два громадных небоскрёба - ну, так мне показалось издалека, что небоскрёба – соединённых низким переходом. И здесь живёт моя пани…

Вот только моя ли?

Мы свернули с лестницы в коридор, стало ещё темнее. Впереди, в глубине, едва светилось торцовое окно, как свет в конце туннеля. Такой длинный узкий туннель… такое множество дверей, запахи чада, запахи еды, запахи дыма… Я метался между этим дверями, стучал то в одну, то в другую, пугал людей… Белка, вы же знаете, вы не можете не знать! Она где-то здесь, она должна быть здесь! А потом мне сказали: Белка? Да, она здесь, она вон там, за той дверью…

- Вот это твоя дверь? - спросил я.

У неё странные, изумлённые глаза. Это можно понять. Я бы тоже вытаращил глаза. - Ну да. Мы там с Наташей… - С Наташей Огарёвой? - хотел спросить я, но не успел – она уже отпирала дверь – и я даже задохнулся. Куда?! Нельзя! Это же конец! Сейчас дверь распахнётся – а там – синее, бездонное, вечное ничто. Пустота. И мы в это шагнём - и всё - не будет нас больше!.. Я даже рванулся рукой остановить её – но поздно! Чёрт, надо было раньше, раньше, идиот! А теперь всё, конец... я зажмурился. Бац! Хлопок, вспышка. Темнота. Мрак.

Но мы живы. И я жив, и она жива. И кто-то ещё жив здесь, потому что мрак ожил десятком встревоженных существ, заверещал, закишел, засуетился, словно муравейник, и я по запаху, по ощущениям понял, что это девушки, много девушек толкутся вокруг меня, скользят мимо, задевая меня лёгкими своими одёжками, лёгкими волосами, лёгкими дыханиями…

Я вынул из внутреннего кармана зажигалку, чиркнул. Мрак слегка расступился. Да, это девушки… и смотрят на меня с испугом и изумлением. И она смотрит из мрака – растерянно и нежно.

Глава 2. Белые хризантемы в синей вазе

ПАНИ

Конечно же, мне надо было знать наших девочек. Не стоять там отщепенкой надо было в стороне, глупо кусая губы и почти ревнуя, а подойти и за руку увести к себе. Но я не подошла и не увела. И даже не воспротивилась, когда ко мне подплыла стайка наших сильфид в халатиках с умоляюще сложенными ладошками, жалуясь на последствия замыкания. Кивнула и всё. Вообще дар речи потеряла. А, может, даже и не поняла, зачем они его отпрашивали... - Я на минуточку, - только и успел он бросить мне на ходу – Посмотрю быстренько, что там перегорело у них…

Я вернулась в нашу тёмную комнату, включила настольную лампу. Собрала рассыпанную сумку, повесила пальто и шарф. Поставила хризантемы в синюю вазу. Села за накрытый стол. Мне уже было всё равно. Ушёл - можно вообще не ждать. Сейчас его там накормят, напоят в честь праздника. Спать уложат до утра… Ну и пусть. Всё равно чужой. Но только почему, почему? Почему вот это всё? Почему дверь мою угадал? Почему вообще всё остальное? Что за тайны окружают нас и мешают любить друг друга, нормально, как все люди?..

Ничего мне не хотелось – ни есть, ни пить, ни курить… Сидела и смотрела на синюю вазу. Милкин подарок на восемнадцать лет. «Пусть в этой вазе никогда не переводятся цветы от поклонников» - торжественно сказала она тогда…

Я даже удивилась, что он вернулся. Уже совсем поверила, что наша встреча мне приснилась наяву. Я так уже привыкла жить в тупом, не сбывающемся ожидании, что смотрела изумлённо, как тихо открывается дверь, как он входит, вешает свою куртку на нашу вешалку… А сердце всё равно дрогнуло, защемило. Незнакомый, похудевший, с отросшими волосами… Ему идёт, только уж очень худой, и лицо осунувшееся, повзрослевшее, даже измученное...

Наверное, у меня дикий вид, потому что он извиняющимся тоном рассказывает, что там у кого перегорело в момент замыкания и как он не мог не помочь. Я деревянным голосом приглашаю за стол и прямо чувствую учтивые Милкины интонации – только у неё они милые и естественные, а у меня чужие и противные.

И вот вечер медленно течёт. Медленно и пусто. Какие-то незначительные слова витают вокруг нас, которые невозможно слушать без отвращения. - Здесь можно курить? - Да. Вообще-то официально не разрешают, но… Ты хочешь курить? Мне уже странно, что мы говорим друг другу «ты». Мы так далеки, что должны быть на «вы». - Да нет, просто спросил.

Вечер медленно течёт. Хризантемы пахнут зеленью и снегом. Мы произносим дежурные слова. Молчим о главном. А я думала, буду говорить без остановки. Тебя слушать, вся превратившись в слух, в воздух, в ночь… Но мы говорим о таких пустяках, что стыд горит на щеках… - Ты совсем мало ешь. Тебе не понравился салат? - Ну, почему, очень вкусный. - Или тебя уже накормили за работу? - Пытались. Лихие у вас девчонки.

Боже, боже, боже, о чём мы. Хочется бросить вилку, хлопнуть об пол этот чёртов салат. Стыдно. За эти мамины тарелки. За этот вафельный торт, нарезанный заботливыми кусочками. За тщательно расставленные книги. За чёрную кружевную «Анжелику», что ласкает мою грудь под блузкой… Я кладу вилку, опираюсь лбом на руку, молчу. Смотрю в стол. - Я, наверное, пойду… И ты встаёшь. Высокий, лёгкий. Ты похож на эльфа сейчас. Такой же худой и обманчиво хрупкий. Но твои ноги ступают крепко и упрямо, пока ты пересекаешь комнату. Ты уходишь! Всё кончено! И бесполезно уговаривать: сказал уйду – и уйдёшь. А я умру. Вот сейчас я услышу звук застёгивающейся молнии – и всё, я умру. Или же нет, ты не будешь застёгиваться, ты просто накинешь куртку на плечо - и ничего я не услышу - ничего, кроме твоих шагов!

Я мучительно поднимаюсь из-за стола. Ты возвращаешься. Твоя куртка не застёгнута, я угадала. Куртка красивая, я такой у тебя не видела. Я вообще таких не видела, полоски на плечах, словно размытые вихрем цвета светофора в ночи. Ты словно порождение этой московской ночи, сияющей огнями. Сейчас канешь в эту ночь – и останется только куст хризантем, пахнущих снегом… - Скажи… тебе всё равно, что я ухожу? Я молчу. Кусаю губы. Сейчас заплачу. - Ну ладно, пошёл.

Но я кидаюсь первой. Опережаю тебя и спиной прижимаюсь к двери. Нет, я тебя не пущу! Мы так и не сказали ничего друг другу. Самого главного. Вообще – ничего! Поднимаю глаза и смотрю на тебя в отчаянии. Я тебя не пущу. - Хорошо, - говоришь ты, помолчав. – Тогда я буду тебя целовать. И вот они, твои губы. Близко. Нежно. Медленно. Молча. Как ты так умеешь? Так не может уметь мужчина... Чтобы так уметь, нужно чувствовать женщину, а ты-то откуда знаешь? Ты же просто мальчишка… мальчик с побережья... Мне сейчас будет мешать моё синее платье… Какие тёмные у тебя глаза в этих синих сумерках. Когда я раньше тебе об этом говорила, ты смеялся: мои тёмные глаза – это твой личный оптический обман. Синее моё платье сейчас упадёт на синюю траву. Соскользнёт. Оно шёлковое, тонкое. Или это рубашка? А платье уже упало, и я стою на нём босиком… Господи, где мы с тобой? Не было же у меня никакого синего платья, была моя красная юбка с бахромой… А ты трогаешь, трогаешь, трогаешь меня. Губами и пальцами - и там, где ты прикасаешься, вскипает кровь и леденеет сразу... И в каждой моей клеточке жарко – от холода, и холодно – от жара, я уже вся – бурлящий, несущийся куда-то поток, и кровь стучит в висках, стучит везде, я чувствую это неумолимое безудержное биение. И пусть, и пусть. И так и надо. И особенно на губах. И пусть. И особенно ниже, на шее, там, где пульс. И пусть везде. И ещё ниже, где грудь ловит не только прикосновения, а даже желание прикосновений. И ещё ниже. И совсем низко. Там, где рождается жизнь. Воздух остро, мятно врывается в лёгкие, а выдыхается горячо, темно, сладко… я всё ещё одета? Или нет?.. - На какую кровать здесь можно лечь? Это ты спросил? Так тихо, что кажется, слова сами всплыли в голове... Я уже себе не верю совсем, не верю ни в чём… Это ты спросил? Или мрак со мной разговаривает? Что-то соскальзывает к моим ногам. Пусть... Или это тоже чудится.? А почему синий полумрак, откуда взялся этот полумрак? Это ты выключил свет? - Кровать?.. На… на правую… - На правую от чего?.. - От… от… А правда, от чего? От окна? От двери? От леса? От моря? Пахнет морем, значит, это ты? Нет же, нет, какая кровать?! Это море шумит, там, где всё начиналось у нас – а потом сразу закончилось мглистым, чуть дождливым утром… Какая кровать, это песок под нами, он ещё тёплый, и всю ночь он будет отдавать нам свой знойный южный жар… Какая кровать? Это синяя трава шёлково и послушно ложится под головы… - От окна… Твой свитер летит на пол… Да нет, это я себе зря придумала. Я ошиблась, ничего ты не худой и не измученный. Гладкая кожа, сильные плечи… Отдаться тебе, забыть обо всём, ведь так правильно, ведь ради этого мы и встретились, не надо лукавить… Именно за этим и больше ни за чем - чтобы стать друг другом, чтобы превратиться друг в друга... И маленькая чёрная луна всходит за твоей головой. А потом ещё одна. И ещё… господи, сколько же их… и все они мои, все они наши... ты только не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, пусть это длится и длится, не отпускай меня, не бросай меня, не уходи…

Ночью мы вставали, допивали вино, доедали салат, торт, пили чай, поминутно целуясь сладкими шоколадными губами, приникая друг к другу в каком-то исступлении. Потом падали опять в постель, идеально совпадая всеми изгибами тел, и моя узкая кровать становилась просторной, бескрайней, как поле… Кажется, мы вообще не спали. Удивительно, что я вспомнила про работу. Но я встрепенулась за минуту до звонка будильника. Пьяная. Лёгкая. В голове не было ни одной мысли, тело болело везде, я дрожала от недосыпа, мне было всё равно…

Не одеваясь, я с трудом прибрела в ванную, стояла под душем, старательно оттирая лицо и тело горячей водой, пытаясь совместить себя с этим миром...

О еде было страшно думать, страшно было даже смотреть на неё. Я почистила зубы, выпила чашку тёплой воды. В сердце взмывала такая лёгкость, словно сегодня – Новый год. Хотелось улыбаться бездумно, растерянно…

Ужас, ужас… А ты – ты спал без зазрения совести. Это я уже знаю – как ты умеешь спать - это такое тёплое, пленительное зрелище… Как хорошо, что ты здесь, в нашей комнате, с этими своими чудесными моментами. Ты притащил с собой весь свой мир, дурацкий, громадный, запутанный… И теперь можно бесконечно смотреть, как безмятежно ты спишь на спине, закинув руку за голову. А как же не хочется уходить из этого уютного сумрака, полного нежности... пропитанного запахами любви… не буду тебя будить, сейчас просто быстренько записку начиркаю…

Нет, проснулся… и, конечно же, глаза в сумраке кажутся тёмными… Да, это мой личный оптический обман… - Слушай, послушай… - шепчу я. - Я ухожу, ты останешься. Тебе ведь не нужно рано. Спи, пожалуйста. Здесь никого не будет. К тебе никто не придёт. Я захлопну дверь, ключи будут на столе. - А как ты без ключей? - У меня запасные… Встанешь - чайник там, в том углу… вот там… - Я видел… - Доешь, пожалуйста всё, позавтракай хорошенько. Я тебя умоляю, съешь всё, ты всё-таки очень худой. Просто ужасно. - Но я же тебе понравился? Ну, понравился? Ну, скажи!.. - Да, очень, очень… очень… Хлеб в тумбочке… - Я найду… Иди сюда… я тебя люблю без губной помады… с растрёпанными волосами… ты так больше похожа на моё сокровище…

Что ты там бормочешь, что? Сонный, лохматый, со смятыми загнутыми ресницами, совсем мальчишка, десятиклассник какой-то, странно представить, что я с тобой спала, странно, что ты умеешь целоваться так упоительно, и умеешь так волшебно меня касаться, не должен ты ничего уметь, это я должна всему учить… - Что ты так смотришь? - Удивляюсь. Что ты здесь валяешься голый на моей кровати, в этой нашей девичьей келье… бессовестный… что ты смеёшься? - Скучаю… Уже скучаю по тебе… Я буду думать, что ты скоро придёшь. Нет, я буду представлять, что ты не ушла. Слушай, нет же, нет! Я встану и тебя провожу! - Ни в коем случае! Даже и не думай! Я хочу сейчас одна ехать в трамвае, закрывать глаза и думать о тебе. Понял? - А если меня арестуют? В этой вашей девичьей келье? - Я тебя выкуплю. У меня есть сорок шесть рублей. - Слишком много для такого идиота… иди сюда… иди… на один миг… ну, пожалуйста... - Нет, всё, всё, всё… убежала…

Утренние сумерки, обычные городские утренние сумерки сейчас кажутся сказочными. Наш коридорный тоскливый фьорд с одинаковыми дверями распахивается передо мной волшебным тоннелем. Лестничные площадки прекрасно-манящи, словно выходы в подпространство. В окна льётся не утренняя хмарь, а божественный перламутровый свет… Как же всё меняется от твоих поцелуев, мир поворачивается праздничной стороной. Сейчас всё обычное – возвышенно, всё невзрачное - нарядно, во мне натянутой струной звенит чудо – и всё потому, что ты… Потому что ты валяешься на нашем этаже, на моей постели, лохматый, дурацкий… любимый…

* * *

- Ну, мать, и видок у тебя! Отсутствие всякого присутствия, – Татка похлопала на меня накрашенными ресницами, не прерывая своей пулемётной очереди.

- Опоздала… - сокрушённо посетовала я, плюхаясь на стул рядом с ней. - Ругались тут? Орали? - Да не, я тебя отмазала... – Татка лихо сдвинула каретку и затарабанила снова. - Сказала, что ты пишешь отчёт по командировке. - Правильно… Так дальше и говори.

Я посидела немного, приходя в себя, медленно стащила шарф.

- Странно, что ты вообще пришла на работу, - Татка, косясь на меня, заправила новый лист. – Ты в зеркало на себя смотрела, бледнолицая сестра моя? Иди хоть причешись. Пока никто, глядя на тебя, не подумал скорбное.

Я тяжело вздохнула, поплелась за стеллажи в наш чайный домик, глянула в зеркало. Мда… Какая там бледнолицая – зеленолицая, сиреневолицая... А волосы… Достаточно посмотреть на этот колтун – и сразу ясно, что со мной было. Я вытащила из сумки щётку. И вот как это теперь разгребать?

- Толк-то был от моей изоляции? – Татка возникла рядом. – Не зря хоть я удалялась в тётушкины покои? Я не успела ответить, она пригляделась ко мне, потом обеими руками крепко взялась за пояс моей юбки и повернула её в нужную сторону.

- Ой, - удивилась я, прервав раздирание волос. – То-то я думаю, что это мне в коленках мешается…

- Хорошо, что ты её вообще надела, - похвалила Татка. Она обошла меня кругом, внимательно вглядываясь. - Вроде всё остальное на месте. Лифчик есть. Даже удивительно.

- Слушай, отстань… Чаю хочу. Крепкого, сладкого. Есть? - И чай есть, и всего ещё полно с гулянки. Заварку хорошую наши дамы нанесли. Я, между прочим, не пила. Жду тебя, как верная псина. Мне же интересно. Расскажешь? Как всё было? - Ничего не помню, - быстро отреклась я. - Жадина, - определила Татка, разливая чай. - А я-то ей всего оставила… в надежде на пикантные подробности… Она уселась, жестом приглашая меня. - Садись, пока не остыло. Слушай, ну мне теперь ещё больше хочется на него посмотреть. - Если ты сейчас сбежишь с работы и поедешь к нам, твоя мечта исполнится. Возможно, застанешь. - Да ты что-о? - воскликнула Татка, подскакивая. - Он сейчас у нас? Прямо там, у нас? В нашей комнате? Я кивнула. - Ой… - Татка закатила глаза. – В нашей девичьей келье мужчина! Боже! В кои-то веки! Этот день надо записать на стенке. Слушай, а что он там делает? - Спит. - Спит! В нашей комнате спит мужчина, боже мой! - Татка картинно взялась за сердце. - Причём, совершенно голый. - О-о-о… - второй рукой Татка взялась за голову. - В нашей комнате спит голый мужчина! А я? Тут! В этом!.. В этом вот... - она немо потрясла руками, обводя пространство. - Вот в этом чёрт знает в чём, в рутине, в болоте! Слушай, надеюсь, не на моей кровати? – оживилась она. - На моей. Ещё не хватало мне своих мужчин по чужим постелям раскладывать. - Ну, хоть что-то интересное за сегодняшнее утро, - Татка намазала на хлеб селёдочное масло и подсунула мне новый бутерброд. – Свежий ветер новостей. А то одна шарманка с утра до вечера: реорганизация, реформация, зарплату не дадут, штаты сократят и надо валить из страны. Ну, выяснила, где он был? - Что?

Я с аппетитом уплетала бутерброд. Сейчас, после утренних демаршей по свежему воздуху, еда, наконец, обрела ценность. А молодцы мы, что ухватили это масло, очень свежее… Или это я голодная?..

- Я спрашиваю, ты выяснила, куда он пропадал? - Ох, нет, - я покачала головой. - Вот совсем не до этого было. Глупо, да. И вообще, он едва не ушёл от меня. Прямо совсем уже уходил... В общем, всё... очень странно. - А что странно? - Ну, например, он угадал нашу дверь. - Как угадал? – изумилась Татка. - Вот так. Мы вошли в наш коридор, он начал оглядываться странно, а потом вдруг сказал: Это твоя дверь. - То есть, он у нас уже был? - Да нет же! Хотя… не знаю, - упавшим голосом сказала я. - Как это «не знаю?» - возмутилась Татка. – Он был у нас или нет? Он, может, тебя искал уже? - Да нет… - я задумалась. – Нет, он вёл себя, как в первый раз. Кажется. - Опять ей кажется! – всплеснула руками Татка. – Слушай, у твоей Милки ангельское терпение. Я бы за столько лет дружбы десять раз тебя убила! Ну, как можно очевидных вещей не видеть? Ты же историк. Неужели не понятно, впервые человек в здании или нет? - Ну не было у меня оснований что-то подозревать, - сердито сказала я. – Я вообще его еле узнала. - Почему? Он так изменился за месяц? - За месяц и десять дней. Да. Волосы отросли. Похудел. Такой… куртка незнакомая. Просто весь незнакомый человек. И потом он вдруг спросил о тебе. - Что? Обо мне? – Татка вытаращила глаза. - Ну, не о тебе, а… Ой, нет, это я сказала о тебе, а он сказал, что я живу с Наташей. Или нет... Не помню. - Блин, самое интересное она не помнит! - простонала Татка. – Язык у тебя, что ли, отсох? Переспросить не могла? - Я не успела! – воскликнула я. – Замыкание случилось. Я замыкание на этаже устроила… - Чего? Замыкание? - Да, на весь этаж грохнуло. - Вот это да!.. Вот это сила чувств... - Татка намазала ещё два бутерброда и протянула мне. – Ладно. Ешь давай. Тебе надо поесть как следует. - И поспать бы, - сказала я, зевая. - Ну, это вряд ли. Сейчас пара кончится, набегут руководители… начнут драть три шкуры. Ну, вы хоть о звонках-то договорились? Или опять будем бегать и звонить в космос без ответа? - Договорились. Я сказала, когда можно звонить сюда. - Слава богу. Ну, ладно, всё вечером. Чашки сполоснёшь? Я - за пулемёт.

Ах, вечером… Как же мне хотелось вечером, когда мы с Таткой подошли к нашей двери, увидеть за ней его. Я даже глаза зажмурила. Вот сейчас повернётся ключ – и пусть он встанет из-за стола нам навстречу. И свет горит, и чайник поёт… Или пусть он лежит на моей кровати с книгой в руках… И это дом… почти семья…

Мы вошли. Темно. Пусто. - Значит, ты говоришь, ты зажгла свет – и тут бабахнуло? – не без тревожности осведомилась Татка. - Да. Кстати, теперь мы без верхнего света. Только настольная лампа. - Чёрт, надо завтра идти к коменданту на поклон… - Он обещал лампочки достать. - Ах, как благородно...

Мы пробрались к лампе над письменным столом, включили, огляделись. - И где следы пребывания гостей? – недоумённо вопросила Татка. Комната была идеально убрана. Ни соринки, ни забытой вилки, ни корочки хлеба. Чистый стол под маминой скатертью, посредине – белые хризантемы в синей вазе. - А был ли мальчик? - покачала головой Татка. – Это ты так идеально убралась? - Ну, сначала я, да. А потом-то тут, конечно, черт-те что было… - Но это невероятно! И посуда помыта! И что, это всё он? Боже мой, покажите мне его! Отведите, отведите меня к нему, - продекламировала она с пафосом, - я хочу видеть этого человека!* Слушай, правда, позови его к нам. - Позову…

Я сидела растерянно на своей постели. Так пусто, чисто, чинно. Словно и не было этой сумасшедшей ночи любви. Словно и не было забытья, горечи, признаний, смешанных со сладкими слезами примирения. Словно и не было этого божественного утра любви, когда всё светилось во мне, звенело, не умолкая....

Весь день я порывалась ему звонить и так и не решилась ни разу: всё время казалось, что он спит, отдыхает, не надо его будить... И так и не собралась. А теперь он, наверное, не один, теперь там, кроме него, ещё кто-то дома. И как-то мне теперь неудобно…

Опять, опять ты отдалился от меня, мой князь. Растворился, исчез в московской суете.

И только белые хризантемы в синей вазе пахнут снегом и близкой весной...

Глава 3. Синий март

КНЯЗЬ - Ну, и что она сказала про фотографии? - Фотографии?.. Какие фотографии?

Я душераздирающе зевнул, подобрал с полу часы и опять уронил на ковёр. Девятнадцать двадцать. Три минуты назад я проснулся от стука двери. Интересно, сколько времени я ещё буду испытывать лёгкий шок, от того, что просыпаюсь не в своей квартире, а где-то в столице.

У Норы в колечках волос ещё сверкают растаявшие снежинки. - На улице метель? - лениво спросил я. - На улице луна, - сказала Нора, присаживаясь рядом и закуривая. – Но это ничего не меняет. Ну, так что она сказала про фотографии? - Ничего. Я не спрашивал. - Вот это молодец, - похвалила Нора. – Ты иногда умудряешься порядочно себя вести. - Не до фотографий было… Кстати, где можно лампочки достать? - Лампочки? - Да, электрические лампочки. - Зачем? - Да замыкание там у нас было... полетело к чёрту всё. Лампочки надо найти. А то они остались без света. - О! - Нора романтично вздохнула. - Вот это встреча, мон ами... Вот это чувства. Завидую. - Завидуй, - буркнул я. - Слушай, Норхен, у тебя было так, что ты входишь куда-то и понимаешь, что ты здесь уже был? Что всё это уже было? - Дежавю, - задумчиво сказала Нора, следя за струйкой дыма. – Что-то вроде. Что ты об это думаешь? - Ничего не думаю, - сказала Нора. – Умные люди говорят, что всё это, действительно, было – только что. За миг до того, как ты это осознал. - Нет, это я слышал. Это не то. Тебе просто знакомо всё в здании. Ты по нему уже ходил во сне. - Ах, во сне… Тогда ещё проще. Сознание подтасовывает реальность под эти сны. Сознание человека не любит всяких новостей, оно всё выстраивает из уже известных кирпичиков. Кстати о сознании. Вероника считает, что завтра тебе уже пора на передовую. Ты как? Цел после встречи? – Нора двусмысленно подняла бровь. Я засмеялся. - У меня тут была хорошая физподготовка. Мне, правда, сказали, что я исхудал. Но в целом я готов на подвиги. - Ну и отлично. У тебя там впереди новые прекрасные дамы. Помни, о чём я тебе говорила. Тут тебе не Крым. Помни вдвойне. - Это про то, чтобы я не смотрел в декольте? – ухмыльнулся я. - Да, смешно. Поэтому считается несерьёзным. Однако на эти приёмы попадаются вполне зрелые и даже облечённые властью и прочими миссиями мужчины. - Да я верю, - усмехнулся я. – Просто сложно бывает отказать в удовольствии посмотреть именно в декольте. Бывают достойные виды. - Лучше отказать в удовольствии, чем потом собирать себя по частям. - Норхен, что за настроения? – я привстал на локтях. – Что-то случилось? - Просто напоминаю. Слушай, Славка, - она повернулась ко мне. – Давно хотела тебе сказать. Если что-то со мной случится… Помоги матери. - Что значит, случится? – я сел на диване и посмотрел на неё. – У тебя какие-то основания? - Ну, мало ли… Я взял из пачки сигарету и закурил. - Спрашивать у тебя о чём-то, я так понимаю, бессмысленно, - сказал я. - Ты и так знаешь больше, чем нужно. Просто… некому мне было… И я знаю, что ты не трепло. В общем, мать одна, мужика нет, помогать-защищать некому. Деньги, что я ей посылаю, она тратит с умом. Но… если она останется без поддержки… Подруг у неё особо нет, я так понимаю, из-за меня… - Послушай, - перебил я её. – Я тебе говорил уже и опять скажу: я за тебя горло перегрызу. - Ой, вот не надо, а, - она сморщилась. – Спасибо, конечно, но не лезь, куда не следует. И вообще, я чисто на всякий случай. Просто знаю, что на тебя можно положиться. Ну, ладно, что вы там решили с принцессой? - Ты знаешь, ничего. Не до того было. - О как. Завидую ещё раз. Ун гранде аморе... Но телефон-то ты хоть взял? - Да, взял. Ей можно аккуратно звонить на работу. Она мне дала расписание пар. - Отлично. Ну, ладно, вставай, пойдём, отметим твою новую жизнь. Пока начальство не пришло. Вставай-вставай, у меня есть банка икры... -------------------------------------- *С. Есенин. Монолог Хлопуши.

ПАНИ

Я сошла с ума. Моя жизнь превратилась в ожидание звонков, смыслом моей жизни стал телефон.

Утро врывается в мою жизнь радостью чуда, и с этим чудом я ещё в получне слетаю с постели и мчусь по лестнице вниз – неумытая, непричёсанная, не чуя ног – чтобы успеть схватить кусочек твоего голоса…

Твой голос с утра немного хриплый, и мне кажется, что мы только что проснулись вместе, что ты только что меня целовал, что я только что вспыхивала под твоими губами и замирала от твоего мурлыканья мне на ухо…

А потом возвращаюсь на свой четвёртый этаж, сомнамбулически улыбаясь, храня оттенки твоего волнующего голоса – в нём всегда звенят какие-то юные мальчишеские ноты, немного бесшабашные и в тоже время нежные... Я возвращаюсь от этого телефонного разговора, словно из постели с тобой, поднимаюсь на свой этаж переполненная всем этим, не видя ничего, не слыша ничего, я однажды даже в забытьи прошла свой этаж и очнулась на шестом…

Я сошла с ума. Вдруг посреди рабочего дня, в суете, у меня внезапно захватывает дух, я словно лечу куда-то, счастье охватывает меня. Это я вспоминаю о тебе… И всё начинает валиться из рук, кажется ненужным, тусклым, даже вредным… Как можно, как можно что-то делать, к чему-то относиться серьёзно, когда вот это с тобой... Когда всё это - для тебя...

- А у него очень сексуальный голос, - объявляет Татка вдруг в нашем чайном домике за шкафами во время перерыва. Я давлюсь чаем. - Ты же говорила: какой-то нахал. - А что, нахал не может быть сексуальным? - И что ты под этим подразумеваешь? - А что тут можно подразумевать, кроме того, что всем известно? Сексуальный – значит, вызывающий желание. - Да. Хорошо, - говорю я, откашлявшись. - Я ему передам. Может быть, ему будет приятно. - Здрас-сьте, конечно, будет, - откликается Татка. - Какой это мужик откажется от такого комплимента? - Может, ты сама ему сделаешь этот комплимент? - А ты разрешаешь?

Она воркует с ним в моё отсутствие. Я сообщила ему наиболее удобное время для звонков. И если меня в эти моменты не бывает на месте, Татка усиленно заменяет меня.

- Когда ты меня уже с ним познакомишь? - наезжает она на меня то и дело. - Я уже его, как родственника своего воспринимаю, практически члена семьи. Он вчера шесть раз звонил, я специально галочки ставила… Интересно, он такой же сумасшедший, как ты? Мужчины всё-таки менее эмоциональны… - Да нет, что ты, он совсем не сумасшедший. Он вообще очень спокойный и отлично держит себя в руках... Он вообще спокойный и выдержанный…

КНЯЗЬ

Я сошёл с ума. Смыслом моей жизни стал телефон. Я живу от звонка до звонка, и ожидание её голоса в телефонной трубке – словно полёт над вечностью. От этого захватывает дух. Наверное, это видно со стороны: мне говорят, что я изменился. Девочки делают мне комплименты. - Ой, ты такой весёлый, - щебечут они, загадочно играя взглядами. - Прямо такой милый стал в последнее время... прямо летаешь… - Это вы меня просто лучше узнали, - отбрыкиваюсь я, но понимаю, что они правы, чёрт возьми, они правы! Я, действительно, всё время весёлый, и мне всё время хочется ходить на руках – и я иногда и хожу на руках по галерее прямо на глазах у девочек – в перерывах между танцами, и они конечно собираются и ахают. Одна Аня не ахает и смотрит исподлобья. Но Аня – тяжёлый случай. - Ой, ты, наверное, влюбился, - говорят самые догадливые. - Настоящий мужчина влюблён всегда, – пытаюсь отбояриться я, но девчат не проведёшь. - Да ладно уж… - смеются они. - А ты нам её покажешь? Покажешь? Она сюда придёт? Посмотреть на тебя придёт?

Надо возмутиться. Надо быть строгим. Всё-таки, я преподаватель, а они ученицы. Но у меня ничего не получается. Щенячье счастье так и рвётся во все стороны. Телефонная трубка горит и плавится под ухом: - Послушай…Ты придёшь? Сюда, к нам? Во Дворец? - А можно с Таткой? Она хочет с тобой познакомиться. - Конечно! Приводи хоть весь коллектив. Придёшь? - Но когда? Как? Видишь, как всё по-дурацки получается… Я с утра занята, ты вечером занят… Конечно, я хочу прийти, очень хочу… очень-очень... - Приезжайте на прогон. Я тебя буду ждать! Слышишь? Я тебя буду ждать! Я тебя уже жду! Мы сто лет не виделись, сегодня уже март!

* * * Март. Небо обрушивается над городом. В феврале небо высокое и голубое, а в марте оно нахохливается, и вдруг - словно взрезали перину небесную – разрешается густым пухлым снегопадом… Но всё равно видно, что это весна. - Вероника Владимировна, дорогая моя, как у там нас дела с темой? Как идут дела? - Хорошо, - киваю я, стараясь быть изо всех сил убедительной, и сама себе не верю. - Научного руководителя выбрали уже себе? - Да, Олега Николаевича. - Может, быть всё-таки более опытного педагога? Татьяну Ивановну, например? - Н-нет, мы замечательно сработались с Олегом... Николаевичем. У нас очень плодотворное сотрудничество.

И – бегом-бегом от Ильича – к Олегу наверх, в "голубятню". - Олежка, выручай, давай! Ой, достанется мне того гляди! Ой, не успею я ничего! - Я всё посмотрел. Интересная тема. Всё хорошо сделала.

У Олега мягкие, добрые глаза. Я с ним хорошо дружу, мы понимаем друг друга. Он и у Ильича в любимчиках, иначе мне не видать его в научных руководителях. Типичный молодой учёный – немного не от мира сего, но глаза лучистые, и голова светлая. - А вот это ещё почитаешь? Пожалуйста! Мне ещё запросы составлять, письма писать… Ой, ужас-ужас-ужас...Зачем я во всё это влезла! - До восьмого марта лучше ничего не посылать, - тихо советует он, улыбаясь. - Да я понимаю… Могут потерять в этой куче поздравительных открыток. И потом пару дней ещё подождать. Дай-ка календарь... Одиннадцатого… нет, во вторник, двенадцатого пошлю. Вот. В двадцатых числах должен быть ответ. Я ещё и позвоню туда. Я успею. Как считаешь? Успею ведь, да?

Должна успеть. Но времени мало. Ах, князь! Что вообще случилось с нашей судьбой? Ты занят, я занята. Я ещё ни разу не была так занята с начала своей службы здесь. После работы бегаю по архивам, ищу документы, старые газеты, старые журналы, пожелтевшие листы шелестят в моих пальцах, захватывают жгуче. У них есть такое свойство – захватывать – и только таким образом я забываю тебя. Забываюсь в пожелтевших страницах, в выцветших строчках, написанных чужими руками - руками людей, которых уже нет...

А потом вдруг вечер, и уже гасят свет в коридорах, и - ау, Вероника Батьковна, опять ты засиделася тута у нас, ой, смотри, запру, заночуешь на полках на своих…

И всё. День прошёл. Восьмой час. Выхожу на улицу, словно вспухшую весной, как губы после поцелуя. Что толку, что мы в одном городе? Он, как монстр, разлучает нас. Мы пленники этого монстра, и когда это кончится?

Ты говоришь, что будешь свободен после праздников, а я? Мне к двадцатому апреля нужно сдать тему, хоть умри.

Захожу в телефонную будку, набираю заветный номер. И сразу захватывает дух. я жду, жду , но в трубке - тишина. Нет тебя. Тебя тоже терроризирует монстр. Нас не любит судьба. Чем мы провинились? Ещё один автомат. Рокочет диск под моим озябшим пальцем. И тоже пусто. Сколько их будет ещё на моём пути, пока я доеду до дома, опустошённая, не утолённая тобой… И это называется весна?

Последний телефон возле моей общаги. Щёлк. Снята трубка. Женский голос. Нора? Да, это Нора. Нет. Не знаю. И чувствовать дурацкую неловкость. И ходить, как ненормальная, кругами возле телефонной будки. Пропускать людей впереди себя. Можно сбегать домой, попить чаю, согреться, и снова прибежать.

Щёлк. Снята трубка. - Белка! - Ой, ты! Как же ты долго... Вы так долго репетируете? Тебя тоже мучал монстр? - Монстр не знаю, но партнёрша точно мучила. Мы только что вошли. Устал, как сто чертей. Падаю с ног. - Я тебе завидую. Ты можешь упасть с ног, а мне писать и писать. - Тебе много ещё? - Много. Пока только введение… Слушай, я не буду больше звонить по утрам. Тебе нужно отсыпаться, отдыхать. Я тебе мешаю. - Нет! Не смей так думать. Звони! Я хочу тебя слышать! Я телефон взял на кухню, к себе, я потом ещё сплю, клянусь! С тобой! Я сплю с тобой после нашего телефонного разговора. Ты придёшь на концерт? - Да как же я приду, мы работаем шестого… - Тогда пятого на прогон. Это вечером, я тебя буду ждать, слышишь! Я тебя буду ждать! Только тебе придётся самой искать дворец, я не смогу тебя проводить, буду занят, как собака, я же там ещё осветитель по совместительству. - Ой, да я ваш дворец, как облупленный знаю, мы там выступали. Я даже знаю, где там туалеты… Что ты смеёшься? - Белка, ты моя Белка… Страшно скучаю, чёрт, чёрт, ну, вот такие суровые рабочие будни у нас…

Наши суровые рабочие будни... Мне позволено приезжать к обеду - отоспавшимся и отъевшимся. Немножко, для разогрева, я вожу девочек на танго-уроках, потом мы запираем двери в зал и репетируем до упаду.

Каминада, волькада, поддержка…

В первый день после болезни уже через двадцать минут тренировок у меня начали трястись руки, Вероника отправила меня на фабрику-кухню плотно обедать, а потом отдыхать. И я реально отключился на диванчике за сценой после пробежки по воздуху. Через два часа попробовали ещё. Было получше, но немного сбивалось дыхание. Вечером я вернулся умученный и спал двенадцать часов. Нора ругалась, заваривала шиповник, на который мне уже тошно смотреть…

Но сейчас уже хорошо. Я чувствую лёгкость, у нас всё получается, мне всё нравится, танец упругий, ритмичный, он интересно выстроен, танго в нём спрятано внутри, словно любовная записка в букете. Всё-таки, Вероника – потрясающий хореограф. Хотя что-то, к моему удивлению, мне самому приходило в голову – какие-то связки, шаги… я стал увлекаться номером. - Тебе нужно ещё немножко поправиться, а мне – ещё немножко похудеть, – говорит Вероника во время короткого отдыха, сидя на полу, скрестив по-балетному ноги. - Я тебя удержу, не бойся. - Хотя бы два-три килограмма тебе ещё набрать. А мне пару килограммов спустить. Там очень сильный толчок получается, ты не всегда можешь устоять. А тебе нужно устоять. - Ты сама говорила, что в этот момент всё внимание идёт на тебя. - Да, но положение твоего тела создаёт рисунок фона. Я тебе выписала из Бельгии витаминно-белковые коктейли для спортсменов. Но они придут только через неделю. - Ах, коктейли из Бельгии… Леди, я просто буду брать две порции в обед. У нас ещё есть время. - Не так много. Сегодня второе. Пятого прогон. Когда будут готовы документы? - Завтра. - Завтра же пойдёшь в спортзал, на железо. - Вики, когда? Ночью? Мы и так тут до упора… У нас всё получится отлично, не переживай. Заметь, теперь я тебя успокаиваю. - У тебя просто эйфория от любви. - А что плохого в эйфории от любви?

Я смеюсь, она смеётся, ерошит мне волосы, подаёт руку. - Отдохнул? Пошли! Я поднимаю её за руку с пола. Мы расходимся. В стотысячный раз звучит вступление. Выход. Она умеет делать красивые выходы. У неё будет красивое платье, я видел, когда его приносили на примерку. - Грубовато, конечно, - оценила Вероника, расправляя шелковистую ткань. – Но для студенческой среды подойдёт. Красное, чёрное, страсть, смерть, жизнь…

Отглаженное платье висит в кабинете, который мы теперь делим с Мариной Германовной. Там наше всё – документы, сценарии, договоры, переговоры, междугородние, международные… Я там почти не бываю. Мне там делать нечего, моё дело – паркет. Каминада, волькада, сентада, ганчо…

Каминада, волькада… музыка заполняет весь зал, а может, и всё здание. Пружиной раскручивается поворот. Вот сейчас будет этот сложный момент – прыжок – она взлетает птицей, подхваченная музыкой, как она точна в своём полёте, и моё дело - подхватить её вовремя и раскрутить в красивой поддержке на плече, медленно и нежно спуская на колено и потом на пол к ногам…

Прыжок - как всё красиво, сильно и точно!.. Прыжок – и музыка нас соединяет в одно целое и прекрасное… А за окном – синий снег хлопьями, за окном – синий март…

Глава 4. Страсти домашние, страсти дворцовые...

- Ты эти свои ненавязчивые ганчо в тёмных закоулках прекрати, пожалуйста, - сердито бросила мне Вероника вечером за чаем.

Нора медленно повернула голову в мою сторону, подняла бровь и посмотрела заинтересованно. Я очень натурально закашлялся. Нет, вот как она всё видит? День не задался с утра, и это был уже не первый наезд сегодня на мою драгоценную персону.

- Какие ещё закоулки? – просипел я, давясь. - Чес, не дури. Прекрати! - железным голосом повторила Вероника. - Если Ильинская увидит, или кто-то посторонний… эти тётушки клубные, которые сидят там с хрущёвских времён… Мне несдобровать. Таких трудов стоило всё это закрутить… - Слушай… - начал было я, но она отмахнулась. - Мне не нужны скандалы, - перебила она, не глядя на меня. - Давай что-то дельное покажем сначала. Поставим хотя бы номер. Давай, ты сначала станешь звездой, а потом будешь резвиться.

Я отставил чашку, и начал ерошить чуб – долго ерошил, потом начал мусолить обеими ладонями лицо – и тоже долго мусолил, пока Нора не шлёпнула мне по руке. Я устал за день, и мне не хотелось ни оправдываться, ни спорить. Я вздохнул и посмотрел в потолок. Мне было смешно. Возможно, на нервной почве. - Я тебя очень прошу, - сказала Вероника, по-прежнему не глядя на меня. - Я понимаю, девочкам охота похулиганить с тобой. Они оперились, осмелели. Но приходят посторонние. В дверях кто-то толчётся вечно… Вы разыграетесь, а мне потом отвечать. - Спасибо за чай, - сказал я и встал, стараясь не заржать. Бесполезно было объясняться. - И пожалуйста, - с нажимом сказала Вероника, - не забывай о технике безопасности. Никаких волькад с девчонками. - Какие волькады, господи, - я пожал плечами. – С чего ты взяла? Я что, не понимаю? Мне это в голову не пришло бы. - Да вот именно, что в твою голову может прийти что угодно! - сердито возразила Вероника. - Я не удивлюсь даже, если обнаружу тебя с какой-нибудь девочкой в подсобке. Но ты понимаешь, чем это грозит? - Нас выметут из дворца в пять секунд с жёлтым билетом, - сказал я смиренно. - Вот как раз не выметут! У нас хорошая защита. Но резонанс будет неприятный. А мне придётся с этими людьми работать и каждый день общаться. Тебе-то ничего не будет… - Да уж, не будет… - проворчал я. – Как же… меня-то как раз первого измордуют. - Я не прошу ничего сверхъестественного. - Вероника отвернулась и стала мешать ложечкой остывший чай. - Просто не забывай: девочки – это не я. Они не профессионалы. Плохо подготовлены, плохо растянуты, плохо скоординированы. Не дай бог, травма…

- Что ты там натворил-то? - весело толкнула меня в бок Нора, выходя вслед за мной в коридор. - Да ничего я не творил, - я пожал плечами. - Покачал девчонку на колене. В рамках изучения ганчо. - Ну-ка, покажи! - Да отстань ты! - Ну, покажи! Жалко тебе? Что там такого ужасного было? - Да ничего ужасного не было... Ну, ладно, иди сюда.

Я поставил её в позицию и показал. Нора фыркнула. - Ну, ничего такого травматичного нет, но свежий человек подумает неприличное. - Да не было там никаких свежих людей. Что я, дурак? Не знаю, что на неё нашло. Мне ещё и днём досталось. Хотя, конечно, нервничает, завтра прогон. Куча недоделок, с платьем там что-то не так, завтра с утра надо будет подгонять… - Да ревнует она просто, - хмыкнула Нора. - Что? Она? Ревнует? – я вытаращил глаза. - Конечно. К принцессе твоей. Она же видит, как ты изменился. У тебя подъём, радость так и прёт… - Слушай, неужели так заметно? - я сел на диван. - И вот теперь надо ревновать и грызть из-за всяких глупостей? - Ну… женщины так устроены, - усмехнулась Нора. – Самые лучшие из них не любят уступать своих мест. Они – королевы. А принцессы – на вторых местах. - Кстати, о принцессах, - спохватился я и повернулся к ней. - Получилась у тебя авантюра с билетами? - Ну, как тебе сказать…

Нора принесла из прихожей сумку, щёлкнула замочком. Вытащила бумажки и подала мне. - В общем, смотри. На восьмое уже не было, только на девятое. В твою голову слишком поздно приходят грандиозные планы. - Отлично, - сказал я, забирая авиабилеты и пряча их в карман. – Окей. Спасибо тебе, Снегурочка. - И не рядом, - предупредила Нора. – В разных местах. Я вообще чудом их схватила. - Да наплевать. Поменяемся там… - Дело твоё, конечно, но я считаю, что это риск. У неё могут быть свои планы на праздники. - Мы вместе собирались провести праздники, - возразил я. - Романтично, конечно, слетать на один день к морю, но... - Вот поэтому мы и полетим, - перебил я. - Всё-таки, я бы на твоём месте её предупредила. Ты уверен, что она захочет? Что будет рада? - Уверен. Она не такая зануда, как некоторые. Я хочу, чтобы был сюрприз. В конце концов, сдадим мы эти билеты, если будет форсмажор. На, держи деньги. И если ты опять не возьмёшь, я буду ночевать в подъезде. Поняла? - Ой-ой, как страшно... - Норхен, я серьёзно! Хватит уже благотворительства. Я знаю, ты на машину собираешь. И вообще - кончился уже гостевой период, я просто здесь живу. Как полноценный член семьи. - Вот пристал тоже… член полноценный. А машина… - Нора помолчала. - Если бы я хотела машину, она бы у меня была. Ладно, давай, чёрт с тобой. В общем, я не хочу вмешиваться в твою личную жизнь, но… - Да ты только и делаешь, что вмешиваешься в мою личную жизнь, - сказал я. - Да ты хоть домой позвони, чучело! – воскликнула Нора. - Узнай, какие там дела в квартире. Ты же говорил, деда на зиму звали. - Слушай, я сам разберусь! Если квартира занята – значит, в гостинице будем. Найду я крышу, не маленький. - Да я-то буду только рада, если всё получится, - пробормотала Нора, вздыхая. – Придёт она к вам завтра? - Да, собиралась с подружкой. Ты тоже приходи, буду ждать, - сказал я. - Ладно, иди уже спать, - сказала она и заглянула в коридор. - Иди, не бойся, начальник в ванной.

Я было пошагал в кухню, но вернулся с полдороги и встал перед Норой. - Нора, - сказал я твёрдо. – Не надо. Пожалуйста. Не ссорь нас. Будет только хуже. Она мне близкий человек. Очень. Что бы ни сказала, что бы ни сделала. Она всегда мне будет очень близкой. Понимаешь? Она невероятно много для меня делает. Даёт зарабатывать. Думает о моём будущем. Терпит моё раздолбайство, лень и хамство. Я знаю, ты её не всегда долюбливаешь… - Это неправда, - быстро сказала Нора. - Ну я не знаю, как это там у вас, у женщин, называется, но я же вижу. Ты всегда не одобряла эту… этот мой роман… - Да неправда это! – воскликнула Нора. - Этот твой роман, я считаю, лучшее, что в твоей жизни было тогда, - она достала сигарету из пачки и закурила. – Я прекрасно понимаю, что о таких отношениях может только мечтать пацан, который ничего ещё из себя не представляет. - Ну и вот, - сказал я упрямо. – И не надо поэтому так… Да не кури ты уже на ночь! – заорал я сердито, вырвал у неё сигарету и потушил. – Нечего носом в пепельницу спать! Иди давай форточку открывай! Всё! Чао-какао до завтра! - Тоже сдурел, - пробормотала Нора, провожая меня взглядом. - Быстрей бы вы уже этот танец станцевали…

Вероника пришла, когда я уже лежал на своей раскладушке и собирался отплыть в царство Морфея. Я почувствовал в темноте движение и аромат душистого мыла и влажных волос. Она присела рядом со мной, я услышал вздох и приоткрыл глаза. - Вики… - пробормотал я примирительно. - Чес, послушай…

Я повернулся к ней. Шёпот её в полутьме такой знакомый, щекочуще-нежный, его так приятно слушать, хочется мурлыкать в ответ. - Слушай, я подумала… я, наверное, к тебе слишком строга… - Да конечно, строга, вообще, мегера, - обрадованно пожаловался я. – Совсем уже зажрала…

Она тихо засмеялась, потрепала ласково по волосам, и я, конечно, растаял под её рукой. Женская ладонь – это вообще что-то волшебное, чему невозможно сопротивляться. Когда-то Нора учила меня: чтобы оставаться независимым мужчиной, нужно помнить два важных правила: не смотреть даме в декольте, если не собрался её целовать, и не позволять трогать свою голову посторонним женщинам. Только близкие женщины могут касаться твоих волос. Периодически я это вспоминал. С трудом, надо сказать. И, собственно, когда уже поздно было. Когда посторонние руки уже с полным правом хозяйки ворошили мою буйную шевелюру. Когда спохватываться было катастрофически ни к чему... Но сейчас это была Вики… своя, совсем своя, роднее некуда. Я блаженно вздохнул. - Чес… ну, извини. Да, я придираюсь, наверное. Но у меня трудные дни. Один праздник, второй праздник… - Я понимаю. Но у тебя теперь всегда будут трудные дни. До сентября месяца. Или когда там будет премьера. Я готов тебе помогать, но ты сама-то выдержишь? - Я выдержу, - сказала она. – Я в любом случае выдержу, раз взялась. Я просто тебя прошу: будь посерьёзнее. Я понимаю, у тебя нет чувства ответственности за этот проект. Ты его не начинал, ты в него не вкладываешься. Тебе двадцать лет, и тебе охота с утра до ночи ржать и валять дурака. Но давай всё это в нерабочее время. Постарайся. Я тебя очень прошу. Тебе тоже трудно на новом месте, я знаю. Ещё три дня – и у тебя будет отпуск, делай, что хочешь целую неделю, я тебе слова не скажу. - Слушай, я понимаю. – Я взял её за руку. - Ну извини. Я подурачился. Забылся маленько. Она просто попросила показать, как происходит ведение, а потом… - Да мало ли что они тебя попросят показать! Им становится всё интереснее, они и будут просить. Но это же не игрушки. Ты не знаешь их состояния здоровья, их физических возможностей. А там масса позиций, к которым девушки не готовы. Не дай бог, что-нибудь с позвоночником случится у кого-то… - Вики, ну я ж не садист всё-таки. Ну, ясно всё мне, ясно… всё… всё! - Хорошо, - Вероника встала. – Я очень надеюсь, что ясно. Спокойной ночи тебе. Она постояла ещё секунду, словно собираясь что-то сказать и не решаясь. - Да, я что-то не понял, - уже совсем сонным голосом пробормотал я. - Мне разрешили развлекаться с девушками? - С девушками? В каком смысле? - Ну, ты что-то там говорила про подсобку?.. Она засмеялась, хлопнула меня ладонью по лбу и ушла.

Я тоже засмеялся и закрыл глаза. Пани… где ты? Я буду ждать тебя завтра, ты обещала. Ты обещала… И пусть ты будешь рядом сейчас, я с тобой буду спать, пусть ты окажешься рядом… Я обниму не эту подушку, а тебя… и пусть ты что-то скажешь мне… что-то щекочуще-нежное…

"...Было бы ему хоть лет двадцать пять-двадцать шесть… - донёсся до меня, уже совсем засыпающего, приглушённый жалующийся голос. – Вот как Роману… И спокойно было бы работать, без проблем и заскоков…"

Это кто? Это кому? Это, что ли, про меня? Впрочем, какая разница… завтра мы увидимся, завтра…

ПАНИ

- Это он у тебя, значит, тут работает, в этой пошлой роскоши? Я не ответила, не до того было – мы летели по коридорам и лестницам, и надо было не потеряться в этом великолепии галерей, колонн, гардин, картин… Татка успевала задирать голову и разглядывать лепнину и росписи на потолках, мой же взгляд метался в поисках входа в зал.***

Да, напрасно я хвасталась князю своим хорошим знанием планировки. Туалет вспомнила, а вот где тут актовый зал?.. И людей, как назло никого – не у кого спросить дорогу.

Наконец, мы почти случайно наткнулись на нужные двери, ввалились в затемнённый проход - на освещённой сцене уже что-то происходило, какие-то школьники выступали с песнями и призывами… или это не школьники, а студенты...

Пригнувшись, мы с Таткой юркнули в ряды кресел и плюхнулись на свободные места, я облегчённо выдохнула и огляделась. Удивительно - большинство кресел заняты. Может, это группы поддержки пришли, а может, родители, которые не смогут посмотреть концерт завтра. А может просто преподаватели и служители дворца… А где же князь сейчас может быть? За кулисами? Среди дня он отзвонился, сказал, чтобы мы особенно не рвались, начнут наверняка не в пять, и вообще всё будет затянуто и нудно.

А зал роскошной, и правда. Даже помпезный, в этом торжественно-красном кардинальском одеянии. Я-то уже успела и забыть, как презентабельно выглядит один из лучших столичных Дворцов культуры. Когда-то, на втором курсе, мы приезжали сюда пару раз выступать, но тогда почему-то всё воспринималось, как само собой разумеющееся. Ну, и потом, одно дело выступить и убежать, и совсем другое, когда знаешь: здесь, среди всего этого – твой любимый, изо дня в день ходит по этим коридорам, поднимается по этим лестницам… И я так и вертела головой, разглядывая колоссальную люстру и ковровые дорожки, стараясь на всё смотреть как бы его глазами и понимая, что всё теперь становится особенным для меня – потому что он где-то здесь…

- Ты сказала, что он тут занимается освещением. Посмотри-ка, это не он там? Я взглянула на галёрку – и горячая радость так и захлестнула меня. Он, да! Его широкие плечи, его светлые волосы, вспыхивающие под софитами… А с ним рядом ещё один, незнакомый парень… Я выпрямилась в кресле, с трудом отвела взгляд от галёрки. И я уже была не я после этого взгляда. Всё во мне просияло и взлетело под потолок, прямо к этой грандиозной люстре. - Да, кажется, он… - стараясь быть спокойной, сказала я, но жар уже начал заливать сердце и лицо. - А ты, я вижу, очки специально взяла его разглядывать? - Да я бы и подзорную трубу взяла, - сказала Татка. - Надо же мне понять, в чьи руки тебя отдавать. Нас он, конечно, не видит… - Пусть работает, - с тихой, скромной гордостью сказала я. - Конечно, - поддакнула Татка. - А то ещё, не дай бог, свалится от счастья оттуда… прямо на колени к кураторам. - Почему к кураторам? - Ну, обычно они в первых рядах сидят, кураторы, режиссёры, культработники… - Конфетку хочешь? - стараясь быть совершенно равнодушной, предложила я и полезла в сумку, чтобы скрыть пылающие щёки. - Давай. Ну, а тебе-то сейчас и выпить не мешало, - фыркнула Татка. - Кстати, он в нашу сторону смотрит. Ну, глянь же! – шёпотом воскликнула она. - Помаши ему! Маши, давай!

Я посмотрела. Он и правда, повернулся в нашу сторону. Заметил? Я сказала ему по телефону для ориентира, что Татка будет в жёлтом, а я в красном. Я подняла руку и помахала. Он тут же махнул в ответ - и всё просияло во мне, и опять душа моя вознеслась к погашенной люстре и так и застряла там в кружеве хрустальных висюлек.

- А он ничего, - глубокомысленно произнесла Татка. – Как вы договорились? Он к тебе подойдёт? Я пожала плечами. Мы, как всегда, ни о чём не договорились. Вот не получалось у нас договариваться, как нормальные люди. С самого начала нашей встречи, было всё, что угодно – страсти, разборки, поцелуи, сумасшествия – не было только чего-то внятного. Всё расплывчато, неясно, неопределённо… Случайно встретились, случайно расстались, и опять случайно встретились, и снова по-дурацки разлучились. Сплошная непредсказуемость… Вот как мы должны были расстаться в последний раз? Он должен был проводить меня на самолёт, мы должны были обняться в аэропорту, договориться о встрече в Москве. Что было вместе этого? Даже страшно вспомнить: скандал, разбитая раковина, слёзы, поиски, мои ночёвки у Раи на продутой ветрами горе… Я вздрогнула. А наши встречи? Сначала не узнаём друг друга, потом полчаса привыкаем…. Люди встречаются – бросаются на шею друг другу, а у нас что?..

Я подняла взгляд на галёрку – его уже не было, софитами управлял его чёрненький напарник. Значит, пошёл готовиться к выступлению. И как я сейчас буду смотреть на этот танец, на танец с другой женщиной… Я покусала губы.

- Подруга, не сходи с ума, - ткнула меня в бок Татка. - Мне уже страшно за тебя. Вон, послушай, лучше, – она кивнула на сцену. - Поют, кстати, хорошо.

Да, правильно. Ну, что я, как ненормальная? Пришли на концерт - вот и смотри концерт, поют и правда, хорошо… И в какой-то момент я забылась, засмотрелась на костюмы, заслушалась «Беловежской пущей», и вдруг – он словно с неба упал! Миг, бабах – и он уже рядом, в соседнем кресле. Весёлый, улыбающийся, уже одетый для выступления, и от этого уже опять незнакомый. Такой официальный, хорошо причёсанный, в красивой тёмно-красной концертной рубахе с распахнутым воротом… такой сам красивый…

От неожиданности я словно потеряла дар речи, а потом даже вверх машинально покосилась – не спрыгнул ли он, на самом деле, с балкона, от него всего можно ожидать… Он засмеялся. - Я вас ждал. Высматривал сверху. Познакомь с девушкой.

А я, действительно, потеряла дар речи. Что-то смутилось во мне от его неожиданной близости, от причастности к этому дворцу, к этому роскошному залу... - Наталья, - представилась Татка сама, поняв, что толку от меня не будет. – А тут у вас клёво. - Славик, - сказал князь легкомысленно, ткнув два пальца в висок. – Я счастлив, что вам нравится. - А это ваш напарник? – начала Татка светскую беседу. В отличие от меня, она дар речи не потеряла и защебетала с удовольствием. - Да, там мой напарник Эдик, - сказал князь. – Студент пятого курса и исключительно легендарная личность. - Чем легендарная? - У него можно достать всё, - сказал князь таинственно. - Если вам что-нибудь нужно остродефицитное - обращайтесь. - А списочком можно? - Списочком - пожалуйста. Кассеты чистые, кассеты с записями, - зачастил князь, - билеты на концерты, джинсы варёные, кофе растворимый, конфеты шоколадные, шпроты в масле... - Колготки в сеточку? - В том числе… В общем, всё жизненно важное: молоко сгущённое, шпроты в сеточку варёные, колготки шоколадные в масле…

Татка уже закатывалась, у них здорово получалось, у Татки с князем, они весело переговаривались через меня и даже немного пикировались, вполне дружелюбно, не переходя, впрочем, на «ты». - А почему так монотонно? – Татка кивнула на сцену. - Одни вокальные номера? - Главный спец по танцам задержался, - объяснил князь. - Поэтому решили сначала весь вокал прогнать, а потом всю хореографию. Но уже сейчас подъезжает, - князь глянул на часы. – Так что мне пора. Кстати, обратите внимание – в программе будет очень крутой танец-апокалипсис. В противогазах. - Как? – воскликнула Татка с изумлением. – В настоящих противогазах? - В самых настоящих, - кивнул князь. - Агитбригада здешняя ставила. Здесь же есть ещё свои, местные режиссёры. В общем, увидите. Всё, девчонки, я побежал, увидимся после прогона. Он наклонился и заглянул мне в лицо. - Белка?..

У него даже голос изменился: дрогнул, утратил деловитость, стал мягким, в нём зазвучала нежность – я вздохнула, подняла на него глаза, почти робко, потому что всё это время сидела, как замороженная, чувствуя только его близость и тепло. Он быстро взял мою руку, лежащую на коленях, быстро чмокнул, подмигнул и поднялся с кресла. Наверное, я как-то невольно подалась за ним, он приостановился. - Красивый костюм, - сказала я тихо, невольно любуясь его статью. – И туфли… - я кивнула ему на ноги, улыбкой напоминая нашу прошлую историю. Всё было в этом моём кивке – и мои мучения, и наша ссора, и его хлопанье дверьми, и моя погоня за ним по лестнице… Наша близость, наши общие тайны… Он понял, улыбнулся. - Больше всего люблю эти туфли, самые удобные, – быстро сказал он и наклонился к моему уху. – Потому что ты держала их в своих руках.

Я смутилась, а он засмеялся, выпрямился и зашагал по сумеречному проходу против света, я смотрела ему вслед, не веря, что этот красивый парень имеет ко мне какое-то отношение. Он шёл спокойно и уверенно, был единым целым со всей этой вычурной помпезностью, был тут, как дома, шёл так же уверенно, как когда-то по своей набережной. Он, наверное, всегда чувствует себя на своём месте, не то, что я…

- Смерть девкам, - сказала Татка над моим ухом. - Что? – я почти вздрогнула. - Говорю, смерть девкам твой князь, - Татка тоже смотрела ему вслед. – Я такой улыбки давно не видела. Может, никогда. Зашибись, какая улыбка. И вообще… пластика потрясающая. Смотри, как он идёт. Так ходят те, кто крепко стоит на ногах. И Милка говорила что-то такое похожее про походку…

Я проводила его взглядом до самой сцены – он свернул в проходе, с кем-то с первого ряда поздоровался за руку, возле кого-то призадержался на два слова, уперев руки в колени, волосы блеснули под софитами – это напарник пустил на него свет, он выпрямился, засмеялся, потом легко взбежал по ступенькам. В последний раз полыхнула перед кулисами его яркая рубашка – и всё… Я вздохнула. - А что это ты сказала про туфли? - спросила Татка. - Это те самые, что я тогда нашла, из-за которых мы разругались. Которые он выкинуть хотел. - Ясно, - кивнула Татка. – Ну, что я скажу. Пока он в тебя влюблён, это однозначно. Это сразу видно. Глаза другие, голос другой. - Почему ты сказала "пока"? - Ну а как? У вас дым коромыслом полыхает, это всегда опасно. - Чем? - Ну, понимаешь, как ни странно, а именно, когда вот так схлёстывается угарно, легко увести парня. У тебя его могут увести. Это Москва. - А тебе показалось, он выглядит, как провинциал? - Да ни грамма, - сказала Татка. – Держится уверенно. Общается легко. Язык подвешен. Я же его специально разговаривала. Ну, так… немножко мягкие интонации... согласные мягкие. - Я уже привыкла, не замечаю. Мне даже нравится. Ласковый говор… - Ласковый, - кивнула Татка. – Особенно когда к тебе обращается. Я вздохнула. - Но всё равно. Москва - это Москва. А у него вообще шоу-бизнес какой-то... Что там у него за девушки-то на работе? - Не знаю. - Ну, вот, узнай. Сходи на репетицию и узнай. - Почему я должна об этом беспокоиться? – я пожала плечами. – Я же не замуж за него собираюсь. - А почему нет? – сказала Татка. – Хотя, молодой, конечно. Не нагулялся ещё. Ну, вот, сговорились они, что ли…

----------------------------------------------- Прообразом Дворца послужил ДК МИИТа (ныне РУТ - Российский Университет Транспорта) На фото - актовый зал

Глава 5. Страсти сценические, страсти закулисные

Апокалиптический танец в противогазах про любовь посреди ядерной зимы назывался «Ромео и Джульетта, 21 век»*. Князь был прав: противогазы были самые настоящие. Я даже отключилась от своих запутанных чувств, и Татка тоже притихла, успев, правда, мне заинтересованно шепнуть: спорим, они в финале упадут замертво?

Мы не сошлись концепциями. Я не согласилась. Я поспорила, что победит любовь. Во мне звенело счастье долгожданной встречи, и я не могла допустить смерти. Любовь выше смерти. Влюблённые, конечно же, сольются в поцелуе, к чему они, собственно, и стремились весь танец - и жизнь восторжествует. Появятся дети, безжизненная планета оживёт и наполнится смехом и светом. Вот так должно быть. И князь всегда говорил: когда всё плохо, надо поцеловаться. И всё станет хорошо. И прав был - всё, действительно, всегда становилось хорошо…

Мне показалось, что танцевали очень здорово. Стройная пара в чёрных трико – две хрупкие песчинки, выжившие только вдвоём после атомной катастрофы на заражённой смертельными газами Земле. Разумеется, я немедленно подставила в эту историю нас с князем, и у меня уж и слёзы навернулись под эту тревожную музыку и под эти драматические объятия.

Музыка кончились – и Татка выиграла. Влюблённые сорвали-таки с себя противогазы, слились в поцелуе, после чего упали бездыханными. - Что я тебе говорила! – торжествовала Татка. – Только хард-рок, суровая правда жизни, современный концепт. Это вот если бы пенсионный фонд готовил номер, там, конечно, все бы выжили, народили бы детей и вывели их цепочкой в финал на поклоны. Зал бы рыдал. - Не вижу ничего плохого, чтобы вывести цепочку детей в финале, - сказала я. – Это символ восстановления жизни на земле. - Ну, ты ещё выведи корову с подойником, как символ восстановления сельского хозяйства, - посоветовала Татка, и мы дружно прыснули. И я сразу подумала: расскажу князю, он будет смеяться. - Кстати, хороший антивоенный номер, - подытожила Татка. – У них будет что-то к 50-летию начала войны? Пусть этот танец покажут. Подскажи им. - Ну, уж ты сама подскажи. При встрече. У вас хороший контакт, как я поглядела. - А позови его к нам, - оживилась Татка. – Покормим его. И сами хоть пожрём. Я уже голодная. - Да, они, наверное, куда-нибудь пойдут, - усомнилась я. – Отмечать будут… - Опять «наверное». Опять ничего не знает, - сокрушённо вздохнула Татка.

Да. Вот такая я дурацкая. Надо было, конечно, спросить: какие у вас потом планы? Нет, сидела, проглотивши язык, любовалась на красную рубаху… Дура и всё. - А что им отмечать-то? – не успокаивалась Татка. - Это концерты отмечают. А тут просто репетиция. Давай, зови его. - А у нас есть, чем угощать? - Найдём. Яичница. Соленья твои остались. Тётушкино варенье. Картошки нажарим… Стоп! - она вгляделась в сцену. – А вот, кажется, и они… И я замерла и почувствовала страх - а вдруг всё будет плохо, вдруг некрасиво, неинтересно окажется после того концептуального номера. Противогазы точно было одобрено в жюри, я видела сама, как люди за столом удовлетворённо кивали…

А на сцену между тем женщина вырвалась из-за кулис чёрно-красным пламенем.

И сразу стал виден профессионализм – по сравнению со всем, что мы видели до этого. Сразу стало понятно, что всё, что было – это агитбригада, самодеятельность, а вот сейчас уже совсем другой уровень, вот это уже настоящее искусство… Я вытянула шею, боясь пропустить хоть мгновение. - Она что, балерина? – прошептала Татка. Я пожала плечами. По моему мнению, балерины – это в Большом театре. Но возможно, я ошибаюсь, как всегда. - Она, вроде, училась в балетном училище сначала, - тихо сказала я. – А потом за границей. В общем, не знаю… - Чувствуется, - сказала Татка. – Очень здорово, прямо с первых секунд. Платье красивое... Вообще, суперское начало. А вот и твой герой, ну, подруга держись… Татка покосилась на моё лицо и взяла меня за руку. - Не забывай, это всего лишь танец, – сказала она успокаивающе. А у меня перед глазами мгновенно встал тот маленький экран видеокамеры. Там тоже был просто танец. И он был ударом. И он меня сломал…

Но к моему удивлению, всё было сейчас не так. Никаких ударов, никаких душевных потрясений. То ли танец был другой, то ли на мне уже наросла шкура, то ли я просто была сейчас хорошо подготовлена. А, может, наши отношения стали крепче? Но ах, какие выразительные повороты, какие красивые, элегантные поддержки!.. А он… я впервые видела его на сцене. И снова в очередной раз не узнавала. Не узнавала эти отточенные движения, полные силы, эту уверенность в позах, этот размах...

Тот ли это был мальчик, над которым я смеялась в самый первый вечер? Вот здесь она, может, и таилась, эта загадочная Бездна? Которая меня пугала, перед которой я робела, не могла разгадать? Мне захотелось уйти и подумать над чем-то в одиночестве, но я не могла оторвать взгляда от сцены…

- Роскошно, - восхищённо прошептала Татка. – Столько акробатики, обалдеть!.. Ой, ой, смотри, - возбуждённо затараторила она, - слушай, спроси у него потом, как это делается? Видела? Видела сейчас? Когда он её поднял и повернул - как цветок расцвёл…

Я не отвечала, почти не слушала – ловила каждое движение, заворожённая зрелищем. Какое эффектное платье – совсем короткое с одной стороны, и длинный шлейф с другой. Оно вспыхивало то чёрным сквозь красное, то красным поверх чёрного – интересно, как это устроено… И как они в нём только не запутываются! А рубашка его, наверное, сшита из того же самого материала, что красный шлейф… И какое красивое танго спрятано внутри, в самом сердце танца – точнее, кусочек танго, такой короткий, словно встреча и одновременно расставание. А он ведь так и говорил мне тогда, летом: каждое танго – это прощание. И они это станцевали за считанные мгновения – встреча, расставание… Но какая же она гибкая, буквально может свернуться в кольцо… как кошка, как тигрица…

Да! Это совсем другой танец, и я смотрела без страха, без мучений. Просто любовалась… Конец! Финальная аккорд, финальная красивая фигура. В зале захлопали. Никому особенно не хлопали, а тут все разом зааплодировали. - Офигенно! – сказала Татка с восторгом, тоже хлопая изо всех сил. – Слушай, она просто мастер. Такой шпагат!.. А он вообще герой. Как он её поднимал на плечо! Супер! И такая осанка… Ну, я тебя понимаю, я бы тоже влюбилась без памяти...

- Ну как, девочки? Что скажете? Понравилось? Голос рядом со мной был ужасно знакомы , я резко обернулась. Господи! Нора! Сидит рядом со мной в кресле и улыбается. Надо же, Нора... В красивом дорогущем костюме с ультракороткой юбкой, в своих потрясающих ботфортах, которые я видела только в кино... Волосы распущены и вьются мелким бесом вокруг головы и по плечам. - Нора! – обрадованно воскликнула я, чуть не кинувшись в объятия. - И ты здесь? Ой, а почему я не видела? - За кулисами была. С этими бандитами. Обещала им посмотреть, – Нора кивнула на сцену, - и высказать свои язвительные замечания. - Правда, здорово? – восторженно воскликнула я. - Тебе тоже понравилось? - Ничего, - сказала Нора. - Ой, я так тебе рада… хорошо, что ты пришла! А вот, это Наташка, - спохватилась я, - подружка моя. Вместе живём. - Привет, подружка Наташка, - спокойно кивнула Нора Татке. – А я - Элеонора Исаева. Из понаехавших. Ну, что, пошли, девочки, перекурим? И встала первой, и пошла по проходу, а я влюблённо посмотрела ей вслед.

Мы вышли в галерею, и я в очередной раз восхитилась роскошью отделки. Мы пристроились у окна, за диванами. - Не попрут нас отсюда? – философски поинтересовалась Нора, предлагая нам сигареты. - Не знаю, - оглядываясь по-воровски, весело сказала я. Как и раньше, я сразу почувствовала себя рядом с Норой семиклассницей. Словно между нами было не два года разницы, а десять. У меня даже настроение изменилось. Наверное, я в неё, и правда, немного влюблена – в её неторопливость, в её медленный, слегка надтреснутый голос, в её худые красивые руки, даже в то, как она выдыхает дым вверх и смотрит на него задумчиво. Даже в то, как она держит сигарету, касаясь её пальцами едва-едва, так что кажется – того гляди обронит… - Когда он выйдет, передай ему, что мне всё понравилось, - сказала Нора. – Подробности дома. - Передать? А ты? Ты куда? - Уезжаю. У меня тихие игры по расписанию. А ты прямо сейчас забирай его. - В смысле? Как забирай? Куда забирай? – удивилась я. - Не куда, а откуда, - лениво сказала Нора. – Оттуда, - она кивнула на зал. - Пока в него там никто не вцепился мёртвой хваткой. - А в него кто-то может вцепиться? - Ещё как, - сказала Нора, стряхивая пепел. – Он сейчас там вип-персона, за него начнётся бой. Так что… хватать и тикать. Как говорил один небезызвестный литературный герой.

И Татка что-то подобное говорила… Может, они все правы. А я одна, действительно, дура? Не вижу очевидного. - Я тоже поеду, - объявила вдруг Татка. - Как? И ты? – изумилась я. - А я что буду делать одна? - Ты же не будешь одна, - сказала Татка. Нора повернула голову, с любопытством осмотрела Татку с ног до головы, - Куда ехать надо? - спросила она. - Мне? Академическая. На Шверника. - По дороге, - сказала Нора. – Поехали с нами. - Ой, правда? – обрадовалась Татка. - Правда. Подбросим, - сказала Нора. - Иди, одевайся и жди внизу. Татка радостно умчалась, а Нора взглянула на меня. - А ты в тон ему оделась, - сказала она. – Красный верх, чёрный низ… Специально? - Нет, - я потеребила свой красный свитер. – Случайно. - Это хорошо. Какие планы на праздники? - Да никаких особенно. - Не уедешь, будешь в Москве? - Ну да, с кня… со Славой. А ты где? – спросила я. - Я? - Нора усмехнулась – Я бы тебе сказала «где», в стихах, да стихи неприличные. Ладно, заходи, когда соскучишься, посидим за коньячком, - она погасила сигарету. - А вот и он появился на красной дорожке, наш герой, гвоздь программы и король эстрады. Не буду вам мешать. Она подняла руку, приветствуя приближающегося князя, щёлкнула сумочкой и пошла вдоль галереи, прямая, красивая, непостижимая, недоступная…

А на меня налетел шквал. Или тайфун. Или торнадо. Громадное, шальное, весёлое, всё в той же красной рубашке, ещё разгорячённое после выступления, слегка пахнущее вином… Едва не сбило с ног и накрыло собой. Красиво задрапированная занавеска соскользнула с элегантного подхвата и рухнула вниз, отделяя нас от бренного мира. - Белка! Белка моя… панночка… м-м-м… Белочка... - Князь! Сумасшедший! Ты что, выпил? Пьянь… пьяница… - Да, я пьяница… с глазами кроликов… Тяпнули немного за успех премьеры… Слушай, а тут хорошо, можно заниматься любовью, никто не видит… надо запомнить… - Ах ты, морда, - смеялась я, стараясь отпихнуть его от себя подальше. - Чудовище… прекрати лапать девушку в общественном месте… - М-м… да, я морда… я чудовище… и я хочу тебя лапать… в общественном месте… - Князь, ну, прекрати же!.. Оборвёшь занавеску же сейчас... тебя с работы погонят! - Чёрт с ней, главное, чтобы ты меня не бросила… - А я тебя брошу, невоспитанная рожа! - бормотала я, уворачиваясь от его губ. - Слушай, я соскучился, как… как невоспитанная рожа… как собака… как сто собак… Слушай, пойдём куда-нибудь… я тут знаю места, где никого нет… - Я тоже знаю. Туалеты... Иди и переодевайся! Господи!.. Порвёшь же сейчас рукава свои, ну что же это такое… - Это не рвётся, не бойся… концертная ткань… слушай, какая гадость эта ваша душистая помада…

"Сержант Радивилов! Вас ожидают за кулисами вино и женщины"! – раздалось вдруг громогласное откуда-то прямо с небес, я вздрогнула, вытаращила глаза и оцепенела, а князь отпустил, наконец, меня и заржал. - Не бойся. Эдик развлекается матюгальником. - Чем развлекается? - Ну, мегафоном. - А почему матюгальник? - Туда в основном матерятся. - Так у вас там что? Стол какой-то? Отмечать собираетесь? - Ну, так... выпить на скорую руку... Пойдём! Пошли! - Я?! Ты что? Ещё чего?! Нет! - Что значит, «нет», я вообще-то за тобой. Пошли! А куда все девчонки разбежались? Я всех хотел забрать... - Я никуда не пойду! Вот ещё! - Белка, пять минут! Клянусь. Я как раз переоденусь и буду твой, пошли! - Даже и не думай, я там никого не знаю! Там эти ваши артисты… Я… Но меня не слушали, меня ухватили за руки и потащили к дверям зала. Сапожки мои так и заскользили по блестящему паркету. - Я не пойду! – возмутилась я. - Я там никого не знаю! - Я тоже никого не знаю... Мне там так страшно одному… я там одинок и всех боюсь…

Меня благополучно доволокли до двери в зал, но тут я удачно вцепилась в косяк, и движение застопорилось. - Да что ж такое, - засмеялся князь, пытаясь отодрать меня от двери. - Что ж это за бунт на корабле… Он отцепил меня от косяка, подхватил на руки и понёс по проходу к сцене. - Что ты делаешь, бандит! – завопила я, долбя его по спине и плечам, - пусти немедленно! Отпусти, тебе говорят! Не хочу я! Не смей меня тащить!.. Ну, пожалуйста… я тут тебя подожду, - наконец взмолилась я, чуть не плача и безуспешно пытаясь с высоты его плеча словить спинки кресел. Тщетно! Меня, как пушинку, пронесли по лестнице на сцену, занесли за кулисы - и тут наше путешествие окончилось. Тут было пыльно, тесно и много народу в полутьме среди каких-то металлических и деревянных лестниц. Мне захотелось провалиться сквозь землю, я уткнулась князю в плечо. - Господа! - громко объявил князь, не спуская меня с рук. - Прошу любить и жаловать, эта прекрасная девушка – моя жена. - Ва-а!!! – с подъёмом заорали вокруг меня десяток глоток. – Выпить! За это надо выпить! Горько! - Не жена я тебе! – прошипела я ему на ухо, с трудом подавляя желание вцепиться в это ухо зубами. - Господа! - опять заорал князь. – Я ошибся! Я вас неправильно информировал! Эта прекрасная девушка - мне ещё не жена! - О-о-о!!! - Снова завопил народ. – Не жена – это ещё лучше, чем жена! Надо выпить! За это надо выпить! Пьём за красивых девушек! - галдели вокруг, восторженно любуясь на мою пятую точку, которую князь поворачивал к обществу со всей своей щедростью. - Подержите её кто-нибудь, - распоряжался он. – А то она убежит. И налейте нам уже. Эдик, Миша, вон, там два стакана...

Подержать меня вызывались многие, и мне захотелось провалиться сквозь землю вторично. Наконец, меня спустили на пол, я незаметно поправила юбку и волосы и огляделась, стараясь не наступать на провода, извивающиеся под ногами.

С полу всё выглядело не так ужасно, как сверху. Да и внимание ко мне, слава богу, быстро иссякло. На меня уже не смотрели, я стала своей, частью всего бедлама, все были разбиты на кучки, каждая со своим центром, между кучками фланировали праздношатающие с идеей выпить на брудершафт. Многие были ещё в костюмах и гриме, и я немного таращила глаза на эту фантасмагорию. В одной из кучек, самой презентабельной – именно там, как я поняла, сгруппировались руководители - царила Вероника. Она была очень хороша. На минутку она подошла к нам, дружелюбно улыбаясь. Я, наконец рассмотрела вблизи её костюм: оказывается, там было несколько слоёв густой длинной бахромы, уложенной на красное, она-то и давала интересные эффекты во время движения. Плечи её были покрыты чем-то сияющим, наверное, какой-то специальной пудрой, это было очень красиво. Я впервые видела её в гриме – с румянами и яркими тенями, вблизи это выглядело диковато, она заметила мой взгляд и засмеялась. - Сама себя не узнаю в зеркале, - сказала она.

Я смущённо, но искреннее похвалила танец и костюм, она кивнула в сторону князя: "Это всё он, наш герой," - и помахала нам, отходя. Общего стола никакого не было, просто на одной из громадных концертных колонок стоял синий пластиковый тазик с виноградом, порядком ощипанным, и две раскрытые коробки шоколадных конфет.

Князь вытащил из-под кого-то стул и усадил меня. И сел рядом со мной на корточки. - Ты очень сердишься? - смиренно допытывался он. - Бандит, скотина такая… - тихо и сердито выговаривала я, отпивая из липкого стакана пахнущее пробкой красное вино. - Я хотел тебя всем показать. Пусть все видят, какая ты красивая. - А меня спросил? - А надо спрашивать? Если я буду спрашивать, у нас никогда ничего не выйдет, ты всё время будешь говорить «нет». - Я тебе устрою ещё нахлобучку... гад такой… - Устрой. Отруби мне голову. Он бухал свою уже взлохмаченную голову мне на колени. Решительно на него невозможно было сердиться. - Тогда поехали к нам. Татка тебя пригласила. - Поехали! Думаешь, мне эти рожи не надоели? Я только в душ… - Даже и не думай! - вскричала я. - А потом по холоду тащится через всю Москву? Опять хочешь свалиться? - Пани, за кого ты меня принимаешь? Я мотор возьму. Поедем, как белые люди… на машине марке Форда…

----------------------------

*танец существовал в реальной жизни

Глава 6. Немного о пространственно-временном континууме

Татка превзошла себя. Когда мы пришли, стол был уже накрыт, картошка поджарена, чайник кипел. Были выволочены все наши припасы, включая тётушкино легендарное варенье. И не успели мы раздеться, как на сковороде зашипела яичница.

Стало прекрасно. Князь умудрился утяпать с клубного застолья бутылку вина, и у нас всё получилось по-людски. Мы выпили за знакомство, за встречу, за удачную генеральную репетицию в целом и за отдельные её фрагменты. Мы были голодные, поэтому всё казалось исключительно вкусным. Князь очень мило делал вид, что он в нашей комнате впервые, а мы очень мило делали вид, что верим.

- Ты представляешь, - втолковывала Татка, не забывая подкладывать князю в тарелку, - в трубке то нахал, то интеллигент, то нахал, то интеллигент. Вот с кем я разговариваю? У нас голова кругом. Делаем вывод: по этому адресу живут два брата. Ну раз они с утра спросонья отвечают. Ни разу не подумали, что это один и тот же человек.

Князь хохотал, со вкусом поглощал ужин, смотрел на меня нежно. А у меня, как всегда, и аппетит пропал. Я смотрела ни него молча, не веря, не в силах прийти в себя. Это он? Это вот он? Наконец-то? По-настоящему?

Татка за двоих двигала застольную беседу, интересуясь всеми подробностями с дотошностью историка: кто придумал танец, сколько времени шли репетиции, где шили костюмы, как выбирали музыку. - Как вы не запутались в этом хвосте? - выспрашивала она. - Там всё лёгкое такое, - объяснял князь. – Как бы проскальзывает мимо рук, ног, в общем, не мешает. - А он не мог оторваться? – не унималась Татка. - Так, девушки, я вам открою страшную тайну, - смеялся князь. - Этот хвост существует отдельно. Он надевается на талию, а сверху пристёгивается маленькая такая юбочка с бахромой. - То есть, это платье из трёх частей? – поражалась Татка. - Ну да. Это специально, чтобы подбирать варианты. Можно подшивать другие юбки или шаровары. Там даже отделка снимается. В общем, костюм может быть неузнаваемым. - Ух ты! - восторгалась Татка. - Я думала платье - и всё. - По-настоящему так и должно быть: платье - и всё. Но когда нужно сделать быстро, такие трансформации выручают. Например, танцовщица выходит с хвостом, потом без хвоста, потом с другой юбкой. Или сбрасывает верхний слой прямо в танце. - Как интересно! И это хорошо держится? - Да, там очень плотный эластик. - Ой, я первый раз встречаю мужчину, который разбирается в женском костюме, - таращила глаза Татка. - И что, никогда ничего не отрывается, не расстёгивается? - Ну, не без этого, - сознался князь. - У девчонок бывают сложные конструкции, может расстегнуться. У моей партнёрши один раз разошлась молния прямо перед выступлением. - И как вы? – ахнула Татка. - Ну, пропустили очередь, и за это время зашили ей спину наглухо. Прямо на ней. Потом пришлось разрезать, чтобы вытащить её из платья. У Вероники недавно на классах расстегнулась застёжка во время движения. Но она опытный танцор – просто встала ко мне спиной, и я быстро застегнул. Никто ничего не заметил. Она в этот момент делала красивые движения руками, все думали, так и надо. Вообще, танцевальная пара на случай форсмажоров договаривается между собой. Чтобы быстро выручить. - Ты прямо целый мир нам открываешь, - качала головой Татка.

Наконец, после чая, полностью выпотрошив князя на предмет женских костюмов и всяких пикантных ситуаций и потребовав полного календарного отчёта о жизни в столице, Татка угомонилась, создала загадочную паузу, сунула руку в карман и… положила перед нами ключ. - Это что? – спросила я, уже догадываясь. - Ключ от чьего-то сердца, - предположил князь, взглянув на меня. - От моего, конечно, - сказала Татка. - От всего моего сердца - пустая комната для вас. На две персоны. На восьмом этаже. Лифт не работает. Официально до завтра, я договорилась. Берите и шагайте смотреть. Потом спуститесь за постелью. Но только не позже часа, мне в полседьмого вставать. Ей, кстати, тоже – Татка кивнула на меня.

* * *

Мы целовались на каждой лестничной площадке. И иногда прямо посреди пролёта. Не обращая внимания на проходящих мимо и беспрестанно роняя блокнот и тетрадку, которые я захватила для дела. - Как ты думаешь, мы придём к утру? – спрашивали мы друг у друга.

Комната была совершенно голая. Пустой стол, пустой стеллаж и две кровати со свёрнутыми полосатыми матрацами. На одной из полок валялся прошлогодний «Уральский следопыт».

Князь встал на стол, распахнул форточку, потянуло свежим. - Стул один, - вздохнула я. - А нам нужно два? – удивился князь. - У меня вообще-то другие планы. Для моих планов здесь целых две кровати. Идея. Сейчас будет шикарно. В два счёта кровати были сдвинуты, мы раскрутили матрасы и плюхнулись рядышком. - Наконец-то, - простонал князь, блаженно закрывая глаза и притягивая меня к себе на грудь. – Господи, как хорошо…

Правда, было хорошо – лежать, уткнувшись друг в друга, дышать друг другом в счастливом оцепенении, слушать мир вокруг нас. Где-то хлопали двери, где-то орали, кто-то оглушительно взвизгнул в одной стороне, а в другой кто-то столь же оглушительно заржал. - Весело у вас, - сказал князь. – Это так всегда? - Ага. Мы уже привыкли, не замечаем. - Когда я смотрю на тебя, я тоже ничего не слышу и ничего не замечаю, - сказал князь, поворачивая к себе моё лицо и ловя губами мои губы. – И ничего больше не хочу. - Слушай, - сказала я тихо, разглаживая пальцами его брови. – У нас так мало возможности поговорить. Я, конечно, могу тоже всю ночь любоваться на твои загнутые ресницы, но давай всё-таки выяснять наше всё, пока не забыли. Уже столько всего наслучалось. Было бы лето, мы бы сели где-нибудь на лавочке… - У нас будет лето, - сказал князь, целуя меня. – Я тебе клянусь. У нас будет весна. Я тебе клянусь. Хочешь весну в Крыму? - Хочу, – кивнула я. – Но это же невозможно. - Почему? Всё возможно, - сказал он. – Раз ты хочешь – значит, возможно. - Ладно. Хорошо. Но сейчас мы здесь вместе, у нас есть немного времени – и давай всё друг другу расскажем. Как тогда, помнишь? Когда мы искали календарь? - И варили картошку, – подхватил князь, улыбаясь. - И собирались весь день в ресторан… - И так и не собрались… - А потом… ты разбил раковину, - тяжело вздохнула я. - Да, - сказал князь. - Мне было так больно, что я готов был всё разбить. И раковину, и окна, и весь дом, и себя тоже. - Вот с этого места сейчас и расскажешь, - сказала я, бережно освобождаясь от его рук. – Может, мы разберёмся. И давай договоримся: я буду задавать вопросы, а ты отвечай серьёзно. Поклянись, что не будешь валять дурака и отвечать честно. - Клянусь, - он закатил глаза. – Зуб даю. - Тогда поехали?

Я взяла со стола блокнот и тетрадь. В блокноте у меня были рабочие материалы, в тетрадь я предполагала заносить всякие заметки по ходу. - Ну, - я посмотрела на него весело. - Итак, ты хлопнул дверью и пошёл. Куда? - Я хлопнул дверью, - сказал князь послушно, - и в невыразимом отчаянии пошел на аллею, чтобы там повеситься. Всё-всё, шучу, клянусь, в последний раз, - засмеялся он. - Я пошёл на аллею, чтобы спуститься на набережную. Заблудился в придорожных кустах и увидел дольмен. Попытался сориентироваться. Ничего не вышло, я всё время выходил на него. И это повторялось раза три: хотел выйти к дороге, но натыкался на дольмен. В какой-то момент я перестал сопротивляться судьбе.

Я смотрела на него, стараясь угадать намёки на шуточки. Их не было. Я молчала. Потому что не знала, как быть. Верить? Вот этому? Но он обещал не врать. В замешательстве я кусала ручку, а он смотрел на меня и тоже молчал.

- Ну? - я кивнула, наконец. - Продолжай, я слушаю... - Ну, я перестал сопротивляться судьбе...

КНЯЗЬ

- Я перестал сопротивляться судьбе и шагнул внутрь, - сказал я. Она слушала очень внимательно. Молча грызла ручку, как школьница, но глаза были серьёзные. Было удивительно хорошо лежать так здесь, в пустой, пахнущей нежильём комнате, вспоминать что-то, смотреть на неё, на её сосредоточенное лицо, на волнистые пряди волос, упавшие вдоль лица, на сдвинутые стрелки бровей, на губы без помады… - Это было возле беседки? - спросила она. – Беседку ты видел? - Нет, беседку не видел. Но по всей вероятности был где-то недалеко от неё. Теоретически мог к ней выйти, пока блуждал, но вышел не к ней, а к дольмену. И да, я курил возле дольмена, прежде чем войти в него. Нора мне сказала, что вы нашли окурок на ступеньках. Он мог быть только моим. - То есть, этот окурок ты бросил возле дольмена, а мы нашли его в беседке? – ахнула она. - Это же совершенно невероятно! - Но очевидно, - усмехнулся я. - Мы с Норой обсуждали, она подсказала: у беседки каменные плиты в основании, и они довольно правильной формы. Вполне можно допустить, что она построена на развалинах дольмена. - Вот как? - она живо посмотрела на меня. - Правда... слушай, правда... это, действительно, правдоподобно. А сколько лет беседке? - Сколько лет... В моём детстве она была уже. И была уже старая. Не знаю, но это можно узнать точно. Вот, полетим вместе с тобой – как раз спросим. - Полетим? – улыбнулась она. - А почему нет?

Чёрт, как мне хотелось признаться, что билеты в нашу весну уже лежат в моём кармане. Из меня так и рвалось, распирая грудь: мы полетим с тобой через три дня! Через три дня мы увидим море! Но я сдержался. Сюрприз так сюрприз. Да и момент был не тот, чтобы орать о весне. Поэтому я только скромно вздохнул.

- В общем, я завожу отдельную страницу «Беседка», - объявила она, поглядывая на меня и перегибая тетрадь. – Пишу здесь: узнать, когда построена, спросить, что было до неё, найти старожилов… Так… – она подняла глаза от тетрадки. – А дальше что? Ты вошёл – что там было? - Там был подземный ход, ничего для меня нового, - сказал я. - Пол с небольшим уклоном. Идти было легко, я шёл и шёл. Всё, как в тот раз. Через какое-то время вдруг вспомнил дневник Белки. Было такое чувство, что я его где-то здесь потерял. И я шёл с мыслями об этом дневнике. Прямо уверен был, что найду, что он вот тут лежит. Всматривался, даже шарил под ногами. - Было темно? - Сначала было совсем не темно. Впереди был свет. Я видел его, когда заглядывал в дольмен. Я думал, что раз есть свет, значит, там что-то есть. Или кто-то. Поэтому и пошёл. Но это был какой-то оптический обман. Чем дальше я шёл, тем темнее становилось. Свет из жёлтого стал серым, потом медленно померк. - А какой был пол? Стены? - Сначала всё было каменным. Потом…

Вопрос заставил меня задуматься, оказывается я об этом не думал. – Потом.. Что-то пористое… Знаешь, вот сейчас подумал, что больше всего похоже на туф. - Туф? Это же тоже камень. Или нет? - Это порода. Да, точно, на стенах был, скорее всего, туф. Шершавое такое, со щелями… Я же потом из щелей вынимал факелы. - Туф - это что-то вулканическое? Ладно, потом додумаем, - отмахнулась она. - Значит, в стенах там были факелы? - Начиная с какого-то момента – да, - сказал я. - А сначала, как только стемнело, я пользовался зажигалкой. Чиркал, освещал пространство впереди, а потом шёл в темноте какое-то время. - И ты совсем не боялся? - Представляешь, нет. Я был такой взвинченный, отчаявшийся, злой, обиженной, да ещё и налитый коньяком, в таком состоянии люди уже ничего не боятся, в таком состоянии с моста сигают. А тут всего лишь дольмен, подумаешь. Тем более, я уже один раз был под землёй, и в общем на этот раз уже почувствовал себя как дома. Знаешь, такое детское: а вот возьму, умру – тогда поплачете.

Я засмеялся. Она смотрела на меня без улыбки. Переживала. - Ещё момент, - вспомнил я. – Я ушёл из дома в жутком состоянии. Я же не ел, не спал… Голова болела, мутило, слабость была такая, что ноги подкашивались, в общем, был еле живой. Но как только появился дольмен, всё стало проходить. Голова прошла ещё на поверхности. А пока я шёл под землёй, всё время силы прибывали. Поэтому, конечно, я не боялся. У меня было такое чувство, что я знаю, куда иду. Поэтому всё было очень уверенно и спокойно. Чиркнул зажигалкой, прошёл вперёд метров семь-восемь, опять чиркаю. Потом, уже позже, факел увидел... Стало совсем хорошо. Долго ли, коротко ли – наконец пришёл. - Куда пришёл? Ты что-то увидел? - Увидел свет в конце тоннеля, - сказал я. – Это был выход. - А какое расстояние ты прошёл? - Без понятия, - я покачал головой. - Было ощущение очень большого отрезка пути. Как будто год шёл. Но в то же время я понимал, что всё происходит быстро. Такое странное раздвоение ощущений. - Как во сне, - сказала она. - Ну да. Знаешь… - я посмотрел на неё испытующе, - Хотел тебе рассказать. Я в больнице додумался до одной штуки. Вот смотри: время можно представить, как горизонтали. Такие горизонтальные слои. Допустим, что эти слои пробиваемы. Когда мы что-то вспоминаем, как раз это и происходит - пробивание слоя. В общем, допускаем, что время можно каким-то образом пробить вертикальным порталом. Как шахтой, понимаешь? И вот эту шахту и предоставляет дольмен. Вход в него - вход в эту шахту. Ну-ка, кинь мне журнал!

Я поймал брошенный мне «Уральский следопыт» и свернул в трубку. Поставил чуть наклонно.

- Вот так шёл портал, это мой путь, – сказал я. - Вот здесь, сверху журнала – наше время. Отсюда я начал спуск. Чуть ниже, - я показал ладонью, – недавнее прошлое, военное время. И, когда я опустился до этого уровня, ко мне пришли воспоминания, связанные с войной. Меня как бы пронизали все реалии, все подробности этого времени. Поэтому вспомнился дневник. Понимаешь? Наступает совмещение, синхронизация с каждым уровнем. Всплывают воспоминания, связанные с этим временем. И, видимо, каждый пласт имеет выход в реальный мир. И это и есть они, параллельные миры.

- Супер, - прошептала она, широко раскрыв глаза. – Надо нарисовать эту схему. Это ты сам придумал? Или читал где-то? - Я не придумал, я… догадался. Не помню, чтобы где-то читал вот такое именно описание. Там, в больнице, мне казалось, что я сам до этого додумался. Потому что по-другому просто не получается в этой истории. Только вот так.

Я сел на матрасе, взял из её пальцев ручку и прямо на обложке журнала изобразил то, что показывал сейчас: уровень земли, немного наклонный портал и более нижние уровни. На одном размашисто написал "Война. Дневник". Над более нижним уровнем задумался. Как это назвать? Что это было за время? Я не знал. Написал просто "История" и посмотрела на пани - поняла ли она. - А почему ты решил, что есть выходы в реальный мир? – прищурившись, спросила она. - Потому что я вышел в один из них. - Ты вышел в реальный мир? В какой? Поподробнее только. Итак, ты шёл, шёл… - Шёл, шёл, – я бросил журнал и опять лёг, - и вот начались приметы обитания людей. В прошлый раз тоже так было: я вышел в наш сарай, там была бочка, мешки всякие… Но было темно, хоть глаз выколи. А тут впереди свет забрежзил. На стенах уже не просто палки с паклей, а медные крючки, консоли такие специальные для факелов. Потом мне под ноги попался пустой факел, очень красивый, с фамильным гербом. - Герб помнишь? – быстро спросила она. - Нет. Какой-то трилистник, вроде. Узор красивый, такой чеканный. - А вокруг что? - Вокруг… Вокруг было так: узкий коридор, по которому я шёл, вдруг сильно расширился, я словно попал в какое-то фойе или холл, много светильников, красивая отделка камнем, уже это были не закопчённые стены, а обтёсанные плиты. Потолок высокий, вполне можно было завести лошадь и даже сидеть верхом на лошади, пол мощёный. Даже не столько пол, сколько дорога, по ней реально можно было скакать, и эта дорога уходила в сторону и вдаль. Но я не пошёл по ней. - Почему? - Потому что увидел дверь и понял, что надо выходить. Дверь красивая, дубовая, окованная железом. Мощная такая, с засовом. Ручки красивые резные, засов, кстати тоже резной – я прямо в музее древнего быта очутился. - Ой, как я тебе завидую… - тихо прошептала она.

Глава 7. Невзрослый поцелуй. А вообще, о том, как сложно жить в двух мирах, если ты влюблён

- Я уже сам себе завидую, - усмехнулся я. – Сейчас рассказываю и удивляюсь, что всё это было со мной... В общем, дальше так: я отодвинул засов и вышел. Меня ждал конь. - Конь ждал? – она удивлённо распахнула глаза. - Прямо вот тебя ждал конь? А почему ты решил, что тебя, а не кого-то другого?

Вопрос был хороший. Я подумал, что она была права: я бы один без неё не разобрался, она задавала такие вопросы, которые мне в голову не пришли бы. - Понимаешь, я выхожу - и вижу коня, - сказал я, вспоминая подробности. - Я узнал коня, конь узнал меня. Я даже называл его как-то, но сейчас не вспомню кличку. Возможно, потому, что она звучала на другом языке. - На другом языке? Коня звали не русским именем? - Мне так показалось, - неуверенно сказал я. - Ладно, будешь вспоминать. А какая погода была? Время года? - Осень. Октябрь-ноябрь, деревья почти голые. Вечер. Закат догорал. Довольно прохладно. - То есть, ты чувствовал температуру воздуха? Тебе было холодно? - Ну… холодно мне не было, я был хорошо одет, плащ сверху… - Плащ? Откуда взялся плащ? Ты разве переодевался? - Я забыл тебе сказать, - спохватился я. - Я был уже по-другому одет. Как-то переодели меня там. - Что значит, переодели? Кто именно? - Не знаю. Просто в какой-то момент увидел, что одет по-другому. - Не понимаю, - она нахмурилась. - Ты не заметил? Тебя это не удивило? - Ты знаешь, нет, - я подумал, подыскивая слова. - Как-то так получилось, что к концу тоннеля я был уже совсем другим человеком. Не таким, как вошёл. Я уже думал не так, как раньше, действовал не так. От меня только малая часть оставалась прежней. И эта малая часть ещё могла оценить что-то, но… она уже не могла говорить. - В каком смысле не могла? Пожалуйста, не говори загадками. - Я просто пытаюсь точно формулировать. Понимаешь, меня словно расщепило на две части, и от первой – вот этой вот, моей - я потеребил свитер на груди, - осталось очень мало, только способность оценивать со стороны. А двигался, думал и говорил уже совсем другой, другая личность. И эта личность была встроена в тот мир вполне успешно. А потом первая личность тоже постепенно адаптировалась, теряла свои свойства, память, например… - Интегрировалась, – подсказала она. - Да, именно. - Так как же ты говорил? На каком языке? Как это выглядело? - Говорил не по-русски однозначно. Скорее всего, по-польски. Но я не могу утверждать. Возможно, это я только так считал. А на самом деле, был какой-то другой язык. Белорусский, например. - Хм… - она задумалась. – Очень интересно. Ладно, потом ещё вернёмся к этой теме. Дальше что? - Дальше я сел на коня. Поскакал по дороге. Я знал, куда скакать. - А что это было за место? - Чёрт его знает. Не могу сказать отсюда. Там я его знал. Был холм, я его огибал, потом дорога, закат догорал, поля какие-то по обе стороны или луга. Потом река какая-то или озеро... - Но ты знал, куда скачешь? - Прекрасно знал. Дорога была знакомой. Всё это знало какое-то моё второе «я». Например, тело знало, как пришпорить коня, глаза знали, что это за холм, язык знал, какие слова произносить. А голова словно отдельно. - И куда ты прискакал с такой отдельной головой? - С такой отдельной головой я прискакал… - я призадумался. - В какой-то… замок. Или крепость. Что-то среднее между крепостью и замком. Много строений каких-то небольших вокруг одного главного... Я был в одном из них. Точнее, меня встретили и… Я замолчал. - Ты помнишь, что там было?

Я замялся. Я отлично помнил, что у меня было в этом имении, или крепости, или замке. У меня была там ночь любви. Но я не знал, какими словами описывать это так, чтобы меня правильно поняли. Я не знал, как выходить из положения в этом случае. Нужно было говорить правду, раз обещал. Но я прекрасно помнил, что между нами происходило, когда я эту правду высказывал.

- Дальше не помнишь? – спросила она. - Да, - обрадовался я подсказке. - Не помню. Точнее, смутно помню. Какая-то женщина, знакомая. Она передала мне кольцо и проводила через лес. Вот так правильнее всего – сказать самое главное, не вдаваясь в подробности. - Женщина. Как она была одета?

Я опять примолк. Мне было проще объяснить, как она была раздета. Я помнил это. И даже сейчас, много времени спустя, у меня могло захватить дух от воспоминаний. Будоражащие, звериные запахи очага и тёплых шкур, жар огня на лице, раскинутые белые колени, перламутровое сияние кожи… Я опустил глаза, чтобы не выдать волнения.

- Платье не помнишь? - спросила она. - Платье… Её?.. М-м, это может иметь значение? - Конечно, по покрою одежды можно установить эпоху. - Ах, вон ты про что… В очередной раз я удивился, как правильно она задаёт вопросы. Всё-таки, она молодец. - Смутно помню одежду, - сказал я. – Тоже плащ. Плотный такой. Длинный, окутывал всю фигуру.

Я понял, что, в общем-то, выкрутился. Вполне правдоподобно, что раз был поверх был плащ, то платья я просто не видел. Вот и хорошо. - Жаль, что не помнишь деталей, - сказала она. - Плащи, они всё-таки в целом одинаковые во все времена. - Зато я помню, что на мне была рубашка со сборками, - сказал я и понял, что пропал. Рубашка со сборками – это уже бельё, и сейчас встанет вопрос, как это я был раздет до белья в лесу в ноябре. - И светлые сапоги высокие, - быстро сказал я. И это был успех. - А можешь рассказать подробно про сапоги? – сразу оживилась она.

Как мог, я описал, во что был обут, чувствуя себя совершенно скверно. Всё-таки это подлость – обещать говорить правду и после этого юлить и выкручиваться в сложных моментах. Словно шаг в предательство. Но я правда не знал, как надо поступать, я страшно боялся опять потерять это тепло и взаимопонимание, которое мы не без труда восстановили после встречи и которое сейчас я ценил больше всего на свете.

- Потом она провожала меня через лес, было сыро, туманно… - Ты говорил, закат. Я опять напрягся. Момент был очень щекотливый, потому что туман в моём рассказе мог быть только на рассвете, а где я, спрашивается, пробыл ночь?

Но тут из глубин памяти пришло спасение. - Слушай, - сказал я, - вот этот момент, когда женщина провожала меня через лес – он всплывал несколько раз. Я только не знал, с чем он связан. Не было начала, не было конца. Были какие-то клочки. И только в этот раз эти клочки сложились в целую картину. - А что за клочки? – спросила она и приготовилась писать. - Один раз это был сон. А самый первый раз – такое видение наяву. Это уже давно было… - А почему мне не рассказал? Я помолчал. - Пани, а почему мы с тобой не съездили в Севастополь? Я посмотрел на неё, и мы одновременно тяжело вздохнули. - Ладно, хоть сейчас-то расскажи, - попросила она.

Старательно вспоминая каждый момент, я рассказал про то, как упал у тётушки под окном на газоне, как очнулся в странном месте и увидел фигуру в плаще на краю обрыва. - То есть, ты подбежал – и это оказалась солдатская плащ-палатка? – изумлённо переспросила она. - Да, причём издалека это совершенно точно была та женщина в лесу. Я называл её по имени, окликал её. - И она начала поворачиваться к тебе – и всё пропало? - Да. Причём, я уже дотронулся до плеча. - Чёрт, ну, как в кино, на самом интересном месте, - подосадовала она. - Мы были в секунде от отгадки. - Она помолчала. - А может и хорошо. Вдруг она повернулась бы – а там – череп. - Причём, череп немецкого штурмбанфюрера, - не удержался я, и мы рассмеялись. - И череп сказал «хайль!» - я выбросил вперёд руку в нацистском приветствии. Пани фыркнула. - С платьями всё? – кротко спросил я. – Можно дальше? - Как звали эту женщину? - Рута, - сказал я честно. – Её звали Рута. - Ах, так это её ты звал, когда был в больнице! - Я её звал в больнице? – удивился я. - Ты произнёс это имя. Ладно… значит, это было про неё... Но это какое-то литовское имя или латвийское? - Прибалтийское, да, - сказал я.

Я оживился, обрадовавшись, что скользкий момент удалось проскочить, и теперь всё будет хорошо. - В общем, она передала мне кольцо. Собственно, всё дело было в нём. Какая-то крутая байда была вокруг этого кольца. Это был какой-то страшно важный артефакт, который нужно было спасать любой ценой. - От кого спасать? - От врагов каких-то... - От каких врагов? Вспоминай. - Ну… кольцо нужно было унести из этого замка и отвезти куда-то в безопасное место. Передать кому-то. Это должен был сделать я. Я должен был скакать, спешить, потому что деревни горели. - О, так это была война? - Не уверен, что война, - сказал я. - Смута, скорее. Она сказала: народ присягает Карлу. - Карлу? - пани вдруг выпрямилась и уставилась на меня во все глаза. - Именно так и сказала? Карлу? Это точно? - Да, это я отлично помню. А что? - Так это же всё может прояснить! Это может быть Карл Десятый, например! Значит, начало Северной войны. И тогда всё сходится! Польский язык был на территории Речи Посполитой. Даже твоя Рута вписывается! - А Рута как вписывается? - Ну как же! Речь Посполитая – это что? Это Польша, Украина, Белоруссия и Прибалтика. Очевидно, ты скакал на коне по территории нынешней Прибалтики. А может, через подземный ход подошёл к этой границе. То есть, тогда-то там не было границ, тогда это было одно государство. И этот замок или крепость был литовским, например. - Ну, допустим, - сказал я. - И что? - Так логично, что кольцо нужно было увозить подальше. Вероятно, тебе нужно было ехать вглубь страны. Подальше от шведской границы. Видимо, за кольцом охотились именно шведы. - Она сказала: скачи к нашим. Чарт… такая фамилия как раз польская… Чартовские, но не Чартовские… - Чарторыйские! - Да! - обрадованно сказал я. – Точно! - Слушай, я тебя обожаю! – воскликнула она восторженно и что-то быстро вписала в тетрадь. – Всё сходится! Я даже боюсь поверить! Я потом всё хорошенько на работе проверю. У наших специалистов. Дальше! - она возбуждённо повернулась ко мне. - А поцеловать? – потребовал я. – Смотри, как мы много узнали. Она засмеялась, наклонилась ко мне и нежно поцеловала в губы. - Не считается, - сказал я строго. - Это почему? – нахмурилась она. - Это не взрослый поцелуй. Надо с языком, - сказал я и тут же получил по уху тетрадкой - бэмс! Я заорал. - Князь, подожди, - сказала она нетерпеливо. - Потом. Надо до конца дойти. Я хочу понять, как всё было.

Я театрально взвыл, и мы немного посмеялись. - Вот я заметила, - сказала она, смеясь, - твоей серьёзности хватает ровно на сорок пять минут. Ты всё ещё школьник. Я засекла: мы в десять примерно сели разбираться, сейчас без десяти одиннадцать. И тебе уже хочется на перемену. Съехать на пузе по перилам. Девочек за косички подёргать. - Да! - сказал я. – Раз меня не целуют по-взрослому, значит, я школьник, и я требую большую перемену! И чай с пончиком! И чтоб пончик был с повидлом! - Будет тебе пончик. Сейчас дорасскажешь до конца, и сбегаем за чаем – пообещала она. - И заберём как раз одеяло и всё остальное. И покурим по дороге на лестнице, не хочу здесь дымить. Договорились? Или ещё долго? - Средне, - сказал я. – Последняя часть. Я надел это чёртово кольцо и поскакал. Три дня мне надо было скакать. Слушай, а я вспомнил! – осенило вдруг меня, я даже приподнялся на локте. – Клевань! Это Рута так сказала. Скакать на юг до Клевани. Заночевать у наших, потом у этих Чертовских. - Чарторыйских, – поправила она машинально. – Если на юг – значит, точно от шведской границы в глубину страны. Я потом посмотрю, где базировались Чарторыйские. - А ты откуда их знаешь? – поинтересовался я. - Ну, как откуда, из истории, - она сосредоточенно писала. - Не совсем это моя специализация, не моя эпоха, но… это же всё-таки моя профессия… Так, Клевань я записала, - объявила она. - Посмотрю на работе по карте. Это город. Возможно, замок. - Замок? Несвиж! – почти выкрикнул я. Вдруг снова выплыл из моей памяти кусок той реальности. Всё-таки, да, вдвоём намного эффективнее. - Несвиж? – она удивлённо подняла брови. – И он тоже здесь? Тогда это точно Речь Посполитая. И что Несвиж? - Вспомнил один момент! - я оживился и даже поднялся и сел на матрасе. - Это было под землёй, перед самым выходом. Я увидел свет и вспомнил, как она мне сказала: «Выйдешь к северу от Несвижа. Тебя будет ждать конь». Понимаешь? Теперь ты поняла, почему я так сказал про коня? Я просто процитировал то, что мне уже сказали. До всего этого. То есть, был какой-то договор, какие-то планы, какая-то предыстория. А я ввалился на середину сюжета. - У любой истории всегда есть предыстория, - пробормотала она, опять записывая что-то и подчеркивая. - Вот видишь, как полезно воздерживаться от поцелуев, – она подняла голову. - Я всё это проверю завтра по карте, весь твой предполагаемый путь. Между прочим, Несвиж – это резиденция Радзивиллов. Ты в курсе? - Да, помню смутно, - кивнул я. – Кстати, историчка наша звала меня иногда «птенец гнезда Радзивиллова», она говорила, что моя фамилия - оттуда. Удивительно, что меня не прозвали князем. Но вот не прозвали. Только ты одна.

Я опять вознамерился было заграбастать её в объятия, протянул руки, но она не далась, засмеялась, показала мне фигу и отсела подальше. - Но до этих Чертовских я не доскакал, - продолжил я, разочарованно роняя руки и укладываясь обратно на матрац. - Началась погоня, и меня сшибли с седла. Путешествию пришёл конец. - Чем сшибли? - Не знаю. Выстрел, наверно. Я помнил просто удар. И я лечу на землю. - Как страшно… - она поёжилась, посмотрела виновато. – Это была погоня? - Скорее, засада, - сказал я. - Я как раз проезжал лесок. Услышал топот копыт, увидел двух всадников. Понял, что догонят, у меня конь был уже примученный. Успел разорвать шов на контуше, и уже на земле перегрыз шнурок, на котором висело на груди кольцо и просунул его за подкладку. И отключился. Очнулся уже спасённым. - Так это ещё не конец? Тебя спасли? Как это было? - Вот как – не помню. По рассказам, меня спасли люди какого-то имения. Куда-то они ехали по своим нуждам и обломали моим преследователям весь кайф: те не успели ни прикончить меня, ни коня увести. Ограбили только маленько. В общем, не могу сказать точно, но очнулся в избе. Печь стояла, я за занавеской, мне было тепло под шкурами. - Ты под шкурами был? Может, ты там глубже провалился, в первобытный строй? – засмеялась она. - Ну, правда, одеяла были меховые. Медвежьи, лисьи. На стене висела волчья шкура. Сабля моя стояла в углу. - У тебя была, оказывается, сабля? Ты не рассказал. - Да, была сабля, и я очень беспокоился о ней. Когда падал с коня, две мысли были: кольцо и сабля. - Итак, ты пришёл в себя? Продолжай. - Я там несколько раз приходил в себя, - вспомнил я. - Первый раз всё очень мутно ощущалось, возможно, из-за раны. Рядом со мной были две женщины, молодая и старая. Говорили обо мне. Молодая говорила, что я свой, а старая её предостерегала. Молодая всё убеждала, в общем, они как бы спорили. А ты что так странно смотришь? - «Молодая говорила, что я свой»… - повторила она, глядя на меня задумчиво и постукивая ручкой по зубам. - Ещё раз поподробнее скажи, как они говорили. - Ну, старая говорила, что, возможно, я разбойник, а молодая говорила: это наш, сердцем чувствую. - Где-то всё это уже было, - сказала она. – Ты мне это уже рассказывал: две женщины, говорили о тебе… И прямо так же и говорили: свой - не свой... Или у меня уже глюки? Подожди пока, я хочу найти… Она принялась листать тетрадь. - Где же это было, я точно уже это встречала... - бормотала она, вертя тетрадку и блокнот, - прямо почти слово в слово… А, вот, пожалуйста! - она подняла голову. - Я записывала за тобой, между прочим. Вот, смотри, Белка и Богорада точно так же говорили: Белка говорила: он свой, сердцем чую. Ситуация повторяется, ты понимаешь?

Я задумался. Если бы пани не обратила моё внимание, я бы, конечно, не сопоставил эти два случая. - Мне кажется, сходства совсем мало, - сказал я с сомнением. - Ну, почему же? - горячо заговорила она. - Смотри: в обоих случаях ты попадаешь к двум женщинам. В обоих случаях одна из них старая, другая молодая. В обоих случаях ты никому из них не брат, не сват, не муж, а просто заблудший путник. Мало этого, они говорят примерно одинаковые вещи. Молодая чувствует в тебе какого-то «своего», вторая остерегает. Разве тебе мало совпадений? Я молчал. В её раскладе всё действительно совпадала, но я больше думал о том, что без неё ни за что до этого не додумался бы. - Сейчас все эти совпадения надо отдельно выписать, - сказала она. - Они должны быть перед глазами. Ещё что помнишь? Ты сказал, несколько раз приходил в себя. - Да, был такой ступенчатый процесс выздоровления. Как-то я проснулся совсем ясный и первым делом вспомнил о кольце. Контуш лежал возле, я его схватил и не нашёл ни прорехи, ни кольца. - То есть, тебе только показалось, что ты спрятал кольцо? - Нет, я его спрятал точно. Но его там не было. - Его вытащили преследователи? - Нет. Хотя они успели меня обшарить и обобрать, сняли другие два перстня и кошелёк. Сначала я так и подумал, что это они украли кольцо. Но я даже не мог найти это отверстие. Не было этой дырки, в которую я спрятал кольцо! Я, как ненормальный, из последних сил искал, искал… Сознание терял, потом приходит в себя и опять начинал этот чёртов контуш прощупывать… - Слушай, ты говоришь «контуш». Почему ты знал, что это он и есть. Это вообще что? - Ну, одежда, кафтан такой… - Но ты же говоришь не «кафтан», а «контуш»? - Было именно это слово – уверенно сказал я. – Причём, оно мне было сразу знакомо. - Значит, это точно польский язык. Но надо проверять, - сказала она. - Ты же не знаешь польского. Почему так думаешь? - Потому что украинцы говорят «кунтуш». - Откуда ты знаешь? – в свою очередь удивился я. - Гоголя надо читать, - отмахнулась она. - Так куда же делось кольцо? - Это отдельная история, - разулыбался я. - Там была девушка, хозяйка. Точнее, дочь хозяина, а может племянница. Неважно. Красивая такая. Это была ты… - Князь, - она подняла глаза от тетради. – Не получишь пирожков. - Слушай, ну правда. Клянусь. Я знал эту девушку во сне и считал, что это ты. - Не придумывай, ты не мог ТАМ вспоминать меня, - возмутилась пани. - Меня ещё не было в твоей жизни. Меня вообще ещё не было на свете! Это твоё, может, первое современное «я» так думало? - Нет, современное «я» после ранения совсем пропало. Его окончательно отшибло. Я полностью был в той реальности. Полностью был в неё погружён. - Тогда что ты несёшь? И вообще, рассказывай последовательно, мне так трудно воспринимать, мне же надо нить событий не потерять. И, пожалуйста, давай без шуточек... Я тебя очень прошу, я могу запутаться. - Пани, я предельно серьёзен, - сказал я. – Ради пирожков я способен на всё. Но я не могу не рассказывать про девушку, она имеет значение. Именно она спасла моё кольцо. - Говори, как именно. - Она взялась приводить в порядок мою одежду – я же в грязь там упал, извозюкался. В общем, стала отчищать мой контуш. Увидела прореху. Стала зашивать – нашла кольцо. Между прочим, она его взяла и сразу надела, - не удержался я. – Я думаю, ты бы тоже надела. Кстати, ты ведь тоже нашла моё кольцо и надела. Она кивнула без улыбки. - Вот, - сказал я. – Заметь, я тоже умею видеть совпадения.

- Ну… - сказала она с сомнением, - я не знаю ни одной женщины, которая, увидев кольцо, не примерит его. Это уж надо быть совсем синим чулком. - Это да. Ты у меня не синий чулок, - уверил я с чувством, - ты у меня ажурный колгот…

Я сделал очередную попытки поймать её и в очередной раз потерпел фиаско, мне даже не удалось её рассмешить. - Знаешь, - сказала она, задумчиво глядя сквозь меня, - я ещё тогда заметила, что в этой истории слишком много колец. - Я не удивлюсь, если все они окажутся одним кольцом, - сказал я. – Так должно быть в хороших романах. - Это ты ещё не всё знаешь, - проговорила она загадочно и протянула мне блокнот и ручку. – Вставай и рисуй, - велела она. - Что рисовать? План избы? - Кольцо. Рисуй, как помнишь. - Ну, я художник-то не очень… - усомнился я, поднимаясь. – Но вообще оно довольно простое… прямо сказать, никакое… - Сделай два вида, – попросила она. - Вид сбоку и вид сверху на камень.

Я сосредоточился на рисовании. - Камень не круглый и не овальный, - бормотал я, вспоминая. - Какой-то неправильной формы и непонятного цвета. - Опиши поточнее цвет. - По сути бесцветный. Если не вглядываться, какой-то туманно-бесцветный. А в центре темнее. Но внутри какие-то цвета побежалости. - Опалесцирование, - подсказала она. - Да, именно. Один цвет переходит в другой, но уловить невозможно. Но при этом он выглядит тёмным камнем. Прозрачный, но в целом тёмный. Вот какой-то такой, – я показал рисунок.

Она посмотрела на рисунок, потом на меня. - Сейчас будет момент истины, - сказала она со значением. Полистала блокнот, раскрыла на одной из страниц и сунула мне. - Вот это кольцо я видела в музее в Керчи, - сказала она. - А во сне держала в руках.

Я взял блокнот. На странице был рисунок кольца. Вид сверху и вид сбоку. И сделан был, похоже, той же самой ручкой. Идентичность была почти полная. Я взглянул на рисунок, потом на неё, и какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Потом я глубоко и озадаченно вздохнул. - Пойдём перекурим? - предложил я. - Пойдём, - согласилась она.

И тут в нашу дверь постучали.

Глава 8. Недопустимое количество Карлов в мировой истории

ПАНИ

Мы замерли. - Что это может быть? – тихо спросил князь? - Чёрт его знает, - так же тихо ответила я. – Всё, что угодно: от соседей до коменданта. Стук повторился. Князь сел на постели и взял меня за руку. - Если комендант, не бойся, я тебе дам парабеллум, - сказал он, и я тихо фыркнула. - Если комендант, то стук был бы более требовательный, - сказала я рассудительно. - Логично, - сказал князь. – Это кто-то пришёл за солью, – он посмотрел на часы. - В полдвенадцатого ночи всегда идут либо за солью, либо грабить с особой жестокостью. Открываем. Если что, стреляем на поражение. - Эй, изгнаннички! – зазвенел за дверью знакомый голос. – Вы там ещё живы? - Татка! – засмеялась я и кинулась открывать.

- Тут-тут! Тудут! - Татка с двумя звякающими пакетами в руках и хитрым видом въехала в комнату. - Продовольственная программа в действии! – торжественно объявила она, суя мне оба пакета. Немножко пожрать и чайник вам взяла до завтра у девок. - А как же они? - У них ещё электрический есть, - беззаботно махнула рукой Татка. - А я простой забрала. Только его надо в кухне караулить, а то унесут. - А ты не подумала со своим чайником, что у нас интимный момент? – напустилась я. - Подумала! - сварливо ответила Татка. – Но я же вижу: у вас свет. - Сексуальная революция, - подал голос князь, - открыла возможности новым дерзким начинаниям. Акт любви - в свете юпитеров и при скоплении большого количества наблюдателей. - А можно, я вашу сексуальную революционерку уволоку на минутку? – сквозь смех проговорила Татка.

Она вытащила меня в коридор и сделала таинственный вид. - Я, конечно, дико извиняюсь, - начала она, - я бы не пошла вам мешать, но есть обстоятельство. - Ну? – спросила я. – Пришельцы прилетели? - Угадала, - сказала она. – Полчаса назад тебе звонил некто Юрий Шведов. Надеюсь, ты его ещё помнишь?

Я выдохнула воздух и помотала головой. Честно сказать, я начисто забыла всё, что не имело отношения к князю. - Господи, как он дозвонился? – изумилась я. – Ты же знаешь, у нас тут выше третьего этажа не бегают. - Вот, прибежали, - сказала Татка. - Я ходила вместо тебя, а что было делать? - Что ты сказала? - Что ты в Ленинской библиотеке, - съязвила Татка. – Ну, сказала, что у подружки ночуешь, вы вместе готовите доклад. Он в третий раз, между прочим, звонит. Я подумала…

Дверь нашего временно обиталища отворилась, появился князь с чайником в руке. - Налил воды и только потом сообразил, что кипятить не на чем, - смущённо объяснил он. - Кухня там, туда нужно идти! – Татка махнула рукой вдаль. – Мы сейчас тоже придём!

Князь с чайником послушно потопал по коридору, Татка проводила его глазами. - Слушай, он у тебя такой остроумный, прелесть… Она повернулась ко мне и вперилась глазами. - Что мне делать? – спросила она озабоченно. - Ты хочешь сказать, что мне делать? – спросила я в тон. - Но если он опять позвонит? Завтра с утра? - Нет, мне всё-таки, удивительно, как он дозвонился, - с недоумением сказала я. - Даже у моих родителей не выходит, а у него вышло. - Представляешь, какая там сила чувств? Я сразу побежала чайник искать. Не могла же я прийти без предлога. - Ты комнату-то эту нам как нашла? - Коменданту на лапу сунула. - Я тебе потом отдам. - Да ладно, разберёмся… Ну так что, я неправильно всё сказала? - Нет, что ты! Спасибо тебе за заботу, - я чмокнула её в щёку. – Всё ты правильно сказала. Но я не хочу думать об этом сегодня, - процитировала я Скарлетт, - подумаю об этом завтра. Пойдём, мы как раз хотели устраивать перекур, - я подхватила Татку под руку. - Пошли, ты нам нужна. Есть один вопросик.

Кухня была в этот час на удивление пустынной, словно её специально освободили для наших посиделок. Под чайником уютно горел голубой огонёк, князь задумчиво курил, мирно устроившись на подоконнике, и я опять, в который раз, невольно залюбовалась линиями его тела, непринуждённой позой, кистью руки, расслабленно брошенной на поднятое колено… Каждый раз, когда я ловила глазами что-то красивое в нём, во мне поднималось странное, немного грустное чувство, похожее на гордость. И непонятно было, отчего грусть, и непонятно было, почему гордость. Но это так сильно меня захватывало, что даже немного пугало. Я словно не верила, что этот человек увлечён мной, мне казалось, что это какая-то ошибка, что он исчезнет - исчезнет опять, и останусь я одна в непонятной немой тоске… И я впадала в какое-то созерцательное оцепенение, мне хотелось насмотреться, впитать его всего в себя, впечатать, словно слепок, чтобы хоть что-то оставить, унести с собой… «У него такие руки, что хочется, чтобы они тебя обнимали, - вспоминала я опять и опять Милкино. – У него такая походка, что хочется, чтобы она имела к тебе отношение, чтобы он этой походкой шёл к тебе». И вот всё это имеет ко мне отношение. Чего ещё мне нужно? Эти красивые руки меня обнимают, этой походкой идут ко мне, эти глаза смотрят на меня, эти губы скользят по моему телу…

Я очнулась только, когда Татка ткнула меня в бок, предлагая сигарету. - Ну, что у тебя за вопросик? – поинтересовалась она.

Я машинально взяла сигарету. Нет, положительно нельзя мне находится возле князя, всё внутри сбивается, и думаю чёрт знает о чём… А он, наверное, устал. У него была ответственная репетиция, завтра – выступление, ему бы отдохнуть, отоспаться, а я тут с глупостями… Но ему ведь, кажется, тоже интересно…

- Значит, так, - я максимально сосредоточилась и повернулась к Татке. - Как ты считаешь, что может обозначать такая фраза: народ присягает Карлу? - Какому именно Карлу? – немедленно спросила Татка, как я и предполагала. Она отошла к стене и принялась заглядывать за плиты, явно что-то отыскивая. - Чей будет сей Карл? Стюартов? Бурбонов? Валуа? - Вот это и надо установить, - сказала я. - Ты эту фразу услышала, и тебе надо её понять. - По одной этой фразе невозможно ничего установить, - отозвалась Татка, шаря за плитами. - Их до хренища было, Карлов этих… Слушайте, а вот интересно: на всех этажах одна система, - она удовлетворённо выволокла страшненькую консервную банку с потушенными в ней окурками и водрузила на стол. - Везде хрустальные пепельницы в одном месте прячутся. Удобно, да?

Она придвинула табуретку и уселась, а я прислонилась к князю, сразу почувствовав спиной тепло, а душой – покой и уют. - Короче, - Татка отогнала рукой дым. – Сама знаешь, Карлов полно. Английские, французские… - Шведские, - кивнула я. - Вот именно. Гишпанские. Карл Великий, Карл Анжуйский, Карл Очарованный, Карл даже Лысый… И всем народы присягали. Что там за народ-то? - Я ошибся, - вдруг сказал князь, молчавший всё это время. - Не народ. Магнаты. - Магнаты? – Татка с любопытством посмотрела на него. Было видно, что слово «магнаты» она ожидала услышать от него меньше всего. - Ну да, и магнаты присягают. Само собой... В чём дело-то, что вы ищете? - Эпоху мы ищем, - сказала я. – Япоху. - Ах, япоху… - Татка стряхнула пепел в банку. – Для япохи данных мало. - А если допустим, в этой связи были упомянуты Клевань и Несвиж? - Ну, это другое дело, - сказала Татка. - Если совместить Карла, Несвиж и Клевань, получится… получится примерно семнадцатый век. Сами по себе Несвиж и Клевань – это просто города. Они и сейчас есть. Несвиж в Белоруссии. А вот в сочетании с Карлом – это Речь Посполитая и, скорее всего, её политика со Швецией. - Я так и думала, - сказала я. – А севернее Несвижа что может быть? Не помнишь? Что там у нас к северу от Несвижа? - А что там к северу? Ну, Минск на севере, - Татка задумалась. - Вообще, Прибалтика современная там вверху от Несвижа. Литва, Латвия. Если это Речь Посполитая, то это всё внутри одних границ было. Короче, завтра на карте поточнее посмотрим. Тебе что надо-то? - Проверяю одно предположение. - Двенадцать ночи, - развеселилась Татка, - самое правильное время для предположений. - Ну, я вам помогла? Ещё вопросы есть? - Вообще, могут быть, - сказала я. – А пока нужны материалы о Салах-ад-Дине. Много. Всё, что есть во всех библиотеках и хранилищах Москвы. - Ух ты! – восхитилась Татка. - Ты хочешь найти какие-то сведения о кольце? - А что мне ещё остаётся делать? Надо проверить предположение, которое я услышала в музее. - А как тебе сказали в музее, повтори поточнее, - попросила Татка. - Я помню только в общих чертах. - Ой, мне там пришлось соврать… - я задумалась, вспоминая. – Дело в том, что, пока я стояла над витриной с кольцом, пока я на него смотрела, у меня было странное ощущение. Я как будто бы знала, что камень в нём поворачивается. Его можно повернуть в разные стороны. В разных плоскостях. - А почему ты так подумала? – дотошно спросила Татка. – Почему это тебе в голову пришло? - Я не подумала, - поправилась я. – Я как бы вспомнила. В моей голове словно фильм прокрутился, как я беру это кольцо, поворачиваю камень и… - И что? – одновременно спросили князь и Татка. - И что-то должно было произойти, - сказала я. – У меня даже в ушах загудело. То есть, я про это кольцо что-то знала. Но забыла. И тут подошёл Движанский, начал говорить, в общем, всё пропало. Осталось страшное желание проверить, действительно ли поворачивается камень. В руки мне кольцо, конечно, не дали бы, поэтому я и соврала. Сказала, что читала о похожем кольце в исторических документах. Что оно является неким ключом. И тут-то мне сказали о Саладине. Что по некоторым сведениям, это кольцо и правда, было ключом. Точнее, пропуском. Благодаря этому кольцу из Иерусалима были выведены крестоносцы.

- Ах, вон что… - протянула Татка. – Возмездие сарацинов, ясно. Но вообще-то христиане Иерусалима банально откупились. Перелили святое золото на бренные монеты и откупились. При чём здесь кольцо? - Вот это я и хочу выяснить, - сказала я. - Какая-то отдельная история стоит за этим кольцом. - А можно вопрос? – спросил князь. – Кто такой Движанский? - Движанский? – я оглянулась на него. - Это сотрудник музея в Керчи. Руководитель школьного кружка при музее. Он рассказывал мне о дольмене. - О дольмене? – переспросил князь. – И что там в Керчи с дольменом? - А ты что, не рассказала своему другу про музей? – удивилась Татка. - Ну, когда? – я пожала плечами. - Мы практически не виделись… - У-у… ну, это надолго, - сказала Татка. - Ладно, я тогда пошла, а вы тут делитесь впечатлениями. Только заберите одеяло, а то я запрусь.

Мы перетащили снизу мою постель. В Таткиных пакетах обнаружились две чашки, заварная ложечка с чаем, банка с остатками тётушкиного варенья и почти целый батон. - А вот и пирожки с повидлом, – засмеялась я, нарезая батон широкими шматами и раскладывая на них варенье. – А ты что задумался? - Думаю про кольцо, - лаконично ответил князь, забирая ломоть и с аппетитом откусывая. - Супер. Это я о варенье, - пояснил он. - А про кольцо что? - Про кольцо у меня две версии. - М-м! Подожди! – я замахала рукой. – Надо записывать… - Схватила блокнот, уселась и открыла чистый лист. – Всё. Теперь диктуй. - Версия первая, - сказал князь, расхаживая по комнате с куском в одной руке и чашкой в другой. - Это одно и то же кольцо, и всё, что мы видели во сне и наяву – это история одного кольца. Я кивнула, мне понравилось. - Неправдоподобно, ненаучно, но красиво, - сказала я. – Вторая? - Вторая версия: кольца – разные. Друг на друга похожи, но абсолютно разные, и только наше воображение связывает их в одно. - Правдоподобно, хотя не так красиво, - сказала я, записывая. - Зато научно, - заметил князь.

Я нашла оба рисунка и положила перед собой. Отхлебнула чай, не сводя с них глаз. И тогда, и сейчас мне казалось, что на обоих рисунках изображено одно кольцо. Просто разными людьми. - Понимаешь, - сказал князь, присаживаясь на стол и глядя на рисунки сверху, - дело в том, что это очень простое кольцо. Если бы у него были какие-то особенности, украшения, витушки какие-то… а то простой ободок и немножко шариков. И эти шарики в таком месте расположены, что это очень просто нарисовать. - Это зернь, - сказала я. - Так эти шарики называются? – удивился князь. – Откуда ты знаешь? Проходила стажировку в ювелирном салоне? - У нас был спецкурс по предметам старины, - сказала я. – В салоне вряд ли, но в антикварном магазине вполне могла бы работать консультантом.

Он немного помолчал, потом допил чай и поставил чашку на стол. - Как же много я о тебе ещё не знаю, - сказал он со вздохом. Сполз со стола на пол, встал на колени, посмотрел на меня снизу. - Рассказывай про Керчь, - сказал он. – Что сказал этот Движинский? - Движанский, - поправила я и взяла в ладони его лицо. – Знаешь, как мне было обидно, что тебя не было со мной… Ты был так нужен, так нужен! Я каждую минуту узнавала что-то новое и каждый раз кидалась прямо всей душой – тебе рассказать. Сижу в музее и думаю: ой, вот сейчас расскажу, вот сейчас мы всё обсудим! А потом как холодной водой меня окатывает: его же нет, нет, с кем ты собралась обсуждать… Так досадно… Нас какой-то злой рок всё время разлучает, - с горечью сказала я и тяжело вздохнула.

- Ну, сейчас-то мы уже не разлучимся, - сказал князь нежно. – Вот сейчас же всё хорошо, мы вместе. И я тебя обещаю – всё и дальше будет хорошо. Рассказывай про дольмен. Ты правда его нашла? - Нет, дольмен я не нашла, - я взялась опять за блокнот. - Но узнала вот что: по слухам, в центре полуострова есть какое-то заколдованное место, окутанное легендами. Якобы там пропадают люди. И на этой территории, возможно, - возможно - есть какие-то памятники древности. И, может, и дольмен там был или есть, но проверить это нет никакой возможности – после войны там была засекреченная зона. - Что, из-за дольмена? - Нет, конечно. Там, в Багерове, военная база. Во время войны был построен аэродром, и потом возле него развернули засекреченный объект. Там сделали ядерный полигон. Поэтому попасть туда никакой возможности. Закрытая зона.

Князь присвистнул, поднялся с пола и сел на кровать.

- А кто рассказал про заколдованное место? – спросил он. - Движанский и рассказал. Он по знакомству туда проник, до определённых границ его пропустили. В общем, в районе этого чёртова места он обнаружил что-то вроде воронки, как после взрыва. Сейчас, минуточку… - я полистала блокнот, - я тебе прочитаю, что успела записать с его слов… Вот... Движанский Сергей Яковлевич, приехал в Керчь в пятьдесят втором году учителем истории. Чёртово место в сторону Караларской степи. Что там, понять невозможно, яма, несколько ям… Предположительно бомбили немцы. Так… вот ещё запись: возможно, был и дольмен, и дом, в яме заросшие старые камни... Ещё что тут… Застал тогдашнего директора музея… - я посмотрела на князя. – Именно того самого директора, кто мог бы знать о Белке. Но сейчас его уже нет в живых. А сам Движанский, конечно, никаких сведений о Белке не имеет. Так… что ещё… - я перекинула страницу. - А, вот: «Золотой чемодан»… Чемодан с сокровищами, музейными ценностями, за которыми охотились гитлеровцы. Он именно так и говорил: история «Золотого чемодана». Но я плохо эту историю поняла, она как бы не относилась напрямую к моему вопросу, а сейчас жалею, надо было и про чемодан узнать, вдруг, там есть связь.

Князь слушал, не глядя на меня, упершись лбом в сомкнутые кулаки. Когда я замолчала, он поднял голову. Глаза у него были задумчивые. - Воронка после взрыва, - проговорил он. - И камни внутри. А что за камни? Как они выглядят? - Вот этого я не могу сказать, я же не видела, - извиняющимся тоном сказала я. - Да, жаль, что меня не было с тобой… - сказал он медленно. - Но из твоего рассказа годится рабочая версия, что место, которое я видел во сне, действительно, разбомбили немцы. И эти камни – остатки дольмена и самого дома. - Это тебе решать, - сказала я. – Это твоя история, ты там был, а не я. Но я согласна, пусть это останется как предположение. Ничего другого мы всё равно не придумаем. Пусть пока так. - Пусть, - задумчиво согласился князь.

Глава 9. Где много говорят, но иногда даже и думают.

- Хорошо. Пусть пока так… - задумчиво повторил князь. - Что касается «пропадают люди», - он поднял палец. - Очень похоже, что это связано как раз с подземным ходом. Люди не пропадают. Они… они просто попадают под землю. Всё сходится. - Я тоже так подумала, - сказала я. – И замдиректора музея говорила, что весь Керченский полуостров под землёй изрыт ходами, и никто не знает достоверно, куда они ведут и как сообщаются между собой. Так что да, тут сходится. Ничего удивительного, что ты там через подземный ход вышел в дольмен. И Белка тогда могла просто провалиться в подземный ход. Если вход старый, он мог быть незаметным или заросшим, или обрушенным… Она случайно туда упала. И пошла, пошла... и вышла опять через дольмен. - Да, - пожалуй, сказал князь. – Вполне реалистично. - Ещё Движанский говорил о слухах, - вспомнила я. - Если потереть какой-то камень, то якобы можно попасть в любое место полуострова и даже за пределы его. - Потереть камень… - князь задумался. – В этом что-то есть. Только, наверное, это не про случайный булыжник, который на земле валяется. Потереть камень – это… скорее всего, это про сам дольмен. Точнее, про вход через дольмен. На деле, наверное, не потереть камень, а нашарить этот вход. Нащупать его как-то руками… А, может, даже в определённом месте нажать на какой-то камень… раскачать какой-то камень... И это прямо очень похоже на ту дверь в кустах. Точно! Её можно было найти только наощупь.

Он помолчал. - Да, по-дурацки вышло, - сказал он. – Всё это надо было вдвоём узнавать. Вместе ехать, вместе выяснять… И правда, какой-то чёрт нас путал всё время. - Слушай, нас, по-моему, и сейчас путает какой-то чёрт, - сказала я. - Мы никак не можем картину полностью восстановить. Всё время сбиваемся, всё время нам мешают. Давай хотя бы твою историю доведём до конца. - Ладно, согласен - он хлопнул по коленям. - Тем более, что моя история подходит к концу. Собственно, я тебе всё уже рассказал. Меня подобрали, вылечили и откормили. Кольцо нашла и сохранила панна Юстына. - Панна Юстына?! – ахнула я. – Как панна Юстына? Это её имя? Этой девушки? - Ну да, так звали ту девушку. А что ты удивилась? - Кто она была? - Она была… она… В общем, это была ты. - Послушай, ну, хватит уже, мне сейчас не до шуток, - взмолилась я. - Я тебе клянусь, - сказал он. – У меня было ощущение, что это ты. - Ну откуда у тебя могло взяться это ощущение, если меня ещё просто не было! Я не родилась, мои бабушки ещё не родились! Князь, ну не валяй дурака! – рассердилась я. - Ну, честно, клянусь, - повторил князь, улыбаясь. – Конечно, там я ещё не знал тебя, но её, эту девушку я уже знал откуда-то. У меня было такое ощущение. - Так кого ты знал? Меня или её? Чёрт тебя дери! - Тихо, не кричи. Вот смотри. Пока я был там - я знал её. Мне казалось, что я её уже откуда-то знаю - уже знаю, понимаешь? Я смотрел на неё, как на уже знакомую, она была такая родная, близкая. Своя. А когда я вышел из этого, когда проснулся, то понял, что это чувство было к тебе. И она на тебя похожа была – это я понял, когда проснулся. Ну, ты вспомни, как бывает во сне: один и тот же человек может во сне быть двумя разными людьми. Он как бы перетекает один в другого, причём во сне нам совершенно не кажется это странным, нам кажется, что это нормально. И я понял, что во сне считал, что она – это ты. - Я с ума сойду с тобой, - я взялась за голову. – Как историк. И просто, как человек. Подожди. Ладно. Значит, это была Юстына… Значит, это было про неё. Какая я дура… Если бы я знала… - Не понял, - насторожился князь. – В каком смысле? Что тебе надо было знать? - Если бы я знала, что это девушка из сна… - Что значит, «знала»? Слушай, я с ума с тобой сойду! Чёрт тебя дери! – он картинно взялся за голову и очень похоже изобразил меня. Но мне не было смешно. - Понимаешь, я была рядом с тобой в больнице, - быстро и нервно заговорила я. - Сидела возле тебя. Говорила с тобой, – я покусала губы. - Всё тебе рассказала. Как мы тебя искали, как я ездила в Керчь… всё-всё рассказала. Я думала, может быть, ты откликнешься. Вспомнишь меня, услышишь мой голос. Проснёшься… А ты… - А я? Молчал? - Ты позвал Нору. - Что, серьёзно? – князь поерошил волосы. – Вот, блин… странно. Норхен… при чём там Норхен… - Да, ты её первую вспомнил. - Что, ещё кого-то вспоминал? - Да. Потом ты сказал «Рута». Потом «Юстына»… - И ты была рядом? Я молча кивнула.

Он встал и начал опять ходить по комнате. - Понимаю, - сказал он, наконец. - Ты ждала, когда я проснусь, а я называл другие имена. Чёрт! Я не знаю, почему так вышло. Ты обиделась? - Я… ну… - я вздохнула. - Мне уже пора было в Москву, я простилась с тобой и ушла. - Что ты думала? - Я думала… что я тебе больше не нужна. - Глупая, - быстро сказал он. – Ну, почему ты такая глупая! Ну вот как можно было так подумать? После всего, что было! Вот как? Послушай, ты же написала. Сама написала! Своими руками! Ты же мне вот это оставила!

Он метнулся к вешалке, принёс из куртки бумажник, открыл, вытащил какую-то оборванную бумажку и протянул мне. Я взяла. Это был клочок моего железнодорожного билета со словами «Я тебя жду», написанными моей рукой.

- Ты это сохранил? – я изумлённо подняла на него глаза, и тут же опустила побыстрее, потому что в них отчаянно защипало. - Как видишь, - сказал князь хмуро, убирая клочок обратно. - И не только это.

Я села на постель и уставилась в пол. Он сел рядом, и, как мне показалось, начал смотреть в ту же точку на полу, что и я. Я вдруг ощутила тишину дома. Где-то ещё теплилась жизнь, кто-то шёл по коридору, кто-то закрывал дверь. Но всё равно уже чувствовалась ночь. Я вытерла глаза. - Ладно, - сказала я и тяжело вздохнула. – Всё-таки, давай доведём до конца эту твою историю. Итак, где-то в 17 веке жила девушка по имени Юстына. Ты её встретил, и тебе показалась, что она тебе знакома? Так? Кто она была? - Не могу сказать точно. Во сне знал. Какая-то дочка какого-то зажиточного не знаю кого. Скорее всего, шляхтенка. - Это был замок? - Нет, поместье. Большое. Гостевые избы, в одной я жил. Дом каменный, подворье всякое, коровы, лошади, конюшни… Фазаны, павлины какие-то… - Павлины? – я удивлённо подняла глаза. - Именно павлины, хвосты распускали, - улыбнулся князь. – Много было всего. Кузница была, мне там коня перековали, девичья была, пряли там… Мастерские какие-то… Меня кормили хорошо, много мяса, какие-то медвежьи уши… - Медвежьи уши? – ахнула я. – Вот ужас-то! - Во сне мне так не казалось, - усмехнулся князь. - Я слабый был, голодный после этой гонки. Как поправился, всё подметал, мясо, пироги… Служанка хлеб приносила на подносе. Знаешь, такой вкусный, со свежего воздуха, но тёплый ещё… Какими-то травами меня поили, горячим вином… - Глинтвейном, - усмехнулась я. – Ничего так жизнь… А девушка что? - Девушка приходила, проведывала. Одна или со служанкой. Было снежно, одета была по-зимнему. В шубке беличьей. - В шубке? – я посмотрела на него с интересом. – А почему ты решил, что в беличьей? Как-то определил? - Не знаю, - он пожал плечами. – Откуда-то знал. - То есть, рыжая шубка была? - Нет. Не так. Мех был внутри, а сама шубка была какая-то бархатная. Синяя. - Синяя? Тоже синяя? - В каком смысле? - он посмотрел на меня, сдвинув брови. – Где-то была ещё синяя шубка? - Нет… Просто синий цвет. Опять синий. Ладно, потом, - оборвала я себя. - Что дальше? - Дальше я поправился. Стал на улицу выходить с ней. Она почему-то про кольцо знала. Она, правда, была, как ты. Я звал её, как тебя – пани. Вернее, панна, как положено. Панна Юстына. Так хорошо было вместе. Я быстро начал ходить. Баловались мы с ней, снегом кидались. Зима вьюжная была, но тёплая. Сугробы намело, а холода не помню. Снег липкий. В санях катались, потом просто на лошадях. Она в седле сидела так красиво. Волосы светлые, серьги… Очень красивая девчонка… сероглазая, как ты… - В общем, ты влюбился, - подытожила я. - Да, - он прикрыл глаза и улыбнулся. - Я был влюблён. Можешь меня резать на части, но я был в тебя влюблён. Может, поэтому так быстро и поправился. - Ну, хорошо. А потом? - Потом я проснулся. Нора рядом сидит и ругается. - То есть, ты не знал, кем ты был там? - Там знал. Здесь нет. - А когда тебя подобрали, там тоже не знали, кто ты? - Нападающие, может, знали. А спасатели эти… Я не помню, как меня спасли и кто. По смутным ощущениям, какие-то люди имения меня подобрали, которые ехали за дровами, что ли… Видимо, нападавшие их увидели издалека и дали дёру. - Как-то странно. Увидеть простых мужиков и испугаться. - Может, издалека было непонятно, кто это. А может, посчитали, что сделали своё дело, ограбили и пора тикать. - То есть, думаешь, это была не политика? Просто разбойники? - Не знаю, честно, - сказал князь. - Фифти-фифти. Чисто мои предположения. Да там и потом было смутно. Молодая говорила: он Раздивиллов, наш. Пояс… про пояс что-то было. Какие-то там знаки были, на этом поясе. Она сказала: полоцкие пояса. - Полоцкие? - Кажется так. Старшая говорила, что я этот пояс мог украсть, что они очень ценятся. А Юстына уверяла: нет, он не разбойник, он наш. - Интересно… А что за знаки? Что-то там на поясе было обозначено? Герб? Это может быть важно. - Я, правда, сейчас не помню, - сказал князь, облокотился на подушку и вдруг сладко зевнул и потёр ладонями лицо. Я посмотрела на часы и охнула. - Половина третьего! Боже мой, мне в семь вставать! А ты? – я посмотрела на князя. – Останешься утром? Как в тот раз? - Нет, у меня генералка. В десять нужно быть на месте. В три концерт. - Господи! Мне в девять. Кошмар! Мы с тобой с ума сошли! Я в прошлый раз чудом поднялась. И будильника нет… Ой, мы дураки, надо было Татке сказать, чтобы она разбудила, ой, мамочки… Я вскочила и побежала в ванную. - Мы будем спать целомудренно! Я не буду к тебе приставать! – громко пообещал мне в спину князь, и я фыркнула, исчезая за дверью.

Ванная, конечно, заброшена и замызгана. Мыла нет. Я беспомощно пошарила глазами, увидела розовый обмылок в трещине, слава богу. Вода горячая есть, это прекрасно... Полотенца нет! Чёрт! Надо было захватить из комнаты. Забыла с этим кольцом всё на свете! Придётся вытираться своей футболкой, потом брошу её на батарею… Вот она, средневековая жизнь… Расчёску тоже не взяла. Придётся ложиться лохматой, ничего не поделаешь… ладно, утром расчешусь… если успею. А если нет – на работе. Открыла тумбочку под раковиной. Пустой тюбик от зубной пасты и гнутая алюминиевая вилка. Больше ничего. А, пропади всё пропадом… с усилием разодрала скукоженный тюбик, повозила пальцем в сухих белых крошках, потом – по своим зубам. Во рту приятно повеяло мятой. Полуодетая, подошла к кровати. Чудо: он уже спит. Дышит ровно и неслышно. Несколько секунд я смотрела на него, в очередной раз удивляясь, каким детским во сне бывает его лицо. Потом тихо, на цыпочках, сбегала погасить свет и осторожно забралась под одеяло, в тёплую уже норку. - Белка… - пробормотал он, обнимая меня и дыша в ухо щекочущим теплом. - Хоть бы Татка нас догадалась разбудить, - прошептала я, устраиваясь на его плече и опять удивляясь, как уютно мы совмещаемся телами. - Татка разбудит, - уверил он меня безмятежно. - Понравилась она тебе? – прошептала я, счастливо улыбаясь. - Сумасшедшая девка, - пробормотал он совсем уже сонно. – Ей в КГБ работать... Ни один враг не пройдёт...

* * *

- Ой, Наташка, если бы не ты, мы бы точно проспали! Я с ним вообще теряю чувство времени. Ужас! - А я стучу-стучу – тишина. Думаю, ну всё, встали и ушли. А в чём они ушли, господи, одежда-то твоя у нас! Опять стучу, опять тихо. Ну, думаю: чайник пошли греть. Сбегала на кухню – ни чайника, ни вас. Я – обратно стучать! - А почему удрала? Поехала бы с нами на такси. - Вот ещё, мешать, вдруг вам в такси приспичит целоваться. - Кстати, да, как раз приспичивало…

Мы тихо засмеялись с оглядкой на дверь – Ильич сегодня был у себя. «На броневике» - как называлось у нас на кафедре. - Ладно, бежим перекурим, - скомандовала Татка, собирая распечатки, - а то потом некогда будет поговорить. И - на праздничную вахту номер два.

Праздничная вахта опять была на нас с Таткой. Такое уж время – не успевает отгромыхать мужской праздник – подкрадывается женский. Ильич дал команду освободить нас от деловых обязанностей и бросить на подготовку торжества. Завтра планировался концерт, а подарки мы забрали из профкома и теперь нам предстояло их красиво паковать и завязывать банты.

- Ну, рассказывай, - кивнула Татка, когда мы уединились в нашем чайном домике рядом с обновлённой батареей домашних солений и варений. – Хоть что-то удалось выяснить? Куда он пропадал? - Он не знает. Пропал в одном месте, а нашёлся вообще в другом конце города. Но он видел довольно длинный и довольно последовательный сон. И довольно странный. - Про Речь Посполитую? - Получается, что да. Я хочу проверить, что из этого сна совпадает с историческими фактами. - Карту найдём, карты в тридцать второй аудитории, там Олежек сидит, ну так он поможет. А ещё что хочешь проверить? - Надо поискать, нет ли в истории каких-то сведений о кольцах особой ценности. Почему эта женщина в Керчи утверждала, что это кольцо - артефакт Саладина? - Беги прямо сейчас в библиотеку и к Олежке. А я без тебя открытки напечатаю, ты мне только тексты отредактируй. А потом мы вместе ринемся по магазинам, и ты по дороге дорасскажешь. А что ещё странного? - Да всё странно. Странно, что он вошёл в подземелье через дольмен, которого на самом деле не было. - Как это не было? Как же он вошёл? - Вот это самое непонятное. - Ты говорила, он коньяк пил. Померещилось? - Не до такой степени он был пьян. - Значит, споткнулся и упал. Уснул. И всё привиделось. - А окурок? Если всё привиделось, окурок тоже должен быть во сне. Татка задумалась. - А точно это его окурок? - Точно. И ещё. Эта беседка, где мы нашли окурок, стоит на каменных плитах. Нора считает, что она построена как раз на развалинах дольмена. То есть, он увидел то, что было на месте этой беседки сотни или тысячи лет назад. - Красивая теория, - Татка задумалась. – И Нора эта ваша крутая девка. Слушай, - она оживилась, - откуда у неё такой размах? Меня подвезли с шиком к самому порогу. - На такси? - Какое там такси! Иностранный лимузин не хочешь? Фраер забугорный за рулём, она с ним по-английски трепалась. Одета как Жаклин Кеннеди. Ты видела? - Ну… она хорошо одевается, - я припомнила ботфорты, замшевую юбку, красивый дорогой костюм. – Со вкусом. - Кой чёрт со вкусом! – воскликнула Татка. - Такое шикарное пальто в пол! Я такое даже в «Силуэте» не видела. И как это всё понимать-то? - Она хорошая, - возразила я. - Я верю, что хорошая. Где она, ты говоришь, работает? - Гид-переводчик в «Интуристе». - Там, конечно, возможности, - Татка помолчала. – «Интурист» та ещё лавочка, полным-полна коробушка. Фарца последнего поколения. Ну, теперь я понимаю, почему твой князь так прикинут. Она ему, наверное, через свои связи достаёт. - Это ты про куртку? – спросила я. - Ну, хотя бы. Я таких в Москве не видела. Вообще, выглядит он, конечно, супер, – она вдруг прыснула. - Представляю себе наших научных девиц, когда он в нашем задрипанном коридоре нарисовался в этой куртке. Охотно верю, что сразу в одной половине комнат лампочки перегорели, а в другой половине – чайники и фены. – Слушай, - спохватилась я, - а ты не знаешь, что такое полоцкие пояса? - Полоцкие пояса? Не знаю. Может, слуцкие? - Он говорил, полоцкие. - Хм… полоцкие… Слуцкие пояса точно были. Местная мануфактура. Ткачество. Производились в городе Слуцк. А до этого везли откуда-то из Турции. В общем, возили-возили, а потом сами стали делать. Это вот сюда, - Татка похлопала себя по животу. - Опояски. Всякие красивые статусные. Сейчас музейные ценности, зеенсвюрдихкайте. - Да я помню, - отмахнулась я. – Но почему полоцкие? - Может перепутал? Слушай, расспроси нашу Татьяны, она по культуре спец. Она счастлива будет показать свою неоспоримую компетентность. Убьёшь двух зайцев: про пояса узнаешь и потрафишь нашей королеве гордой. Она потушила сигарету и открыла форточку за шкафами. - Ладно, я за пулемёт, - она потянулась, выгнувшись по-кошачьи. - А я в библиотеку, - я тоже встала.

Я уже была у двери, когда она тихо окликнула меня из-за машинки. Я оглянулась. - Ну, я-то понравилась твоему князю? – таинственно тараща глаза, спросила она. – Что он про меня сказал? - Сказал, что тебе надо работать в КГБ, - усмехнулась я. - Все так говорят, - удовлетворённо кивнула Татка и ударила по клавишам.

Глава 10. О необходимости знания истории средних веков

Из библиотеки я поспела как раз к перемене. Прямо к тому моменту, когда доцент кафедры Татьяна Ивановна Гроховская, шурша плиссированными юбками и дыша духами, туманами и шифоновыми шарфиками, царственно присела на кожаный диванчик. И наш диванчик, и так довольно миниатюрный, ещё более съёжился, мумифицировался, превратился в кресло на одну персону. То есть, в трон.

Нечего было думать, чтобы садиться рядом с ней – на троне может быть только один сиделец. - Татьяна Ивановна, – учтиво залепетала я, становясь перед ней так, чтобы не застилать белый свет и вообще стараясь быть больше тенью, чем человеком. – Можно минуточку? У меня к вам очень важный вопрос по быту Речи Посполитой… В частности, по костюму. Мужские пояса… - Слуцкие пояса? – благосклонно покивала Татьяна Ивановна, сразу поняв, о чём речь. - Слуцкие пояса носила знать, - охотно начала она преподавательским голосом, - Были принадлежностью мужского костюма со времён Великого княжества Литовского. Производились первоначально в Турции, поэтому их называли персидскими или стамбульскими…

Я судорожно схватила с соседнего стола блокнот и ручку. Через три минуты я знала о слуцких поясах всё – откуда взялись, почему носились, в каком году была открыта мануфактура, кем именно, кому передана, и так далее, и прочая, и прочая… Я строчила, как заведённая. Когда мы дошли до войны с Наполеоном, зазвенел первый звонок, и Татьяна Ивановна засобиралась, с величавым достоинством похвалив меня за научный подход к теме. - Спасибо, – я чуть ли не сделала книксен перед её внушительной фигурой и внушительной причёской. – То есть, никаких полоцких поясов быть не может? Гроховская величественно покачала головой. Кабинеты опустели. Я кинулась к Татке. - Слышала? Первую мануфактуру открыл Радзивилл в Несвиже! Ты слышала? Всё сходится! - Слышала, звони своему князю. - Зачем? - удивилась я. - Как зачем? Пусть вспоминает поточнее название. - А это имеет значение? Разве не ясно теперь? Он просто перепутал и сказал «полоцкие». - Не ясно. Надо выяснить, с чем именно перепутал - со слуцкими или со стамбульскими. Если пояса слуцкие – это один период, если стамбульские – другой, более ранний. - Да, точно! – спохватилась я. - Ты гений, Наталья Есина! - Я просто не одурённая любовью. Как некоторые. Звони давай! Концерт у них в три, он сейчас свободен. - Ты скоро будешь знать о моём князе больше, чем я сама, - пробормотала я, садясь за телефон. - Профессия такая, - отпарировала Татка, загоняя в машинку очередную открытку с тюльпанами и мимозами.

Она сосредоточенно заколотила по клавишам. А я уже на второй набираемой цифре начала тихо сиять внутри нежным светом и улетать в другой мир – только мой. Мир, где я не сотрудница кафедры, а любимая женщина, девушка мечты, единственная... Меня ждут, без меня мне скучают… Я накручиваю диск, а всё исчезает вокруг меня, стихает Таткина канонада, зелёненькие стены нашего кабинета тают, меня подхватывают сильные тёплые руки… Да, это мир, где меня ждут… Тишина в трубке. А если уже не мечтают?! А если уже не ждут? А вдруг всё опять плохо? Тишина в трубке. И я качусь в преисподнюю, холодея. Но нет, нет же, трубка в моей заледеневшей руке оживает теплом, знакомый мальчишеский голос возвращает меня из преисподней, и я таю, окунаюсь в счастье, как в тёплую ванну... - Это я… – нежно шепчу я. - Как ты? Ругаешься на меня? – откликается он. - Почему? – нежность так и льётся из меня через край. - Ну, я же не сдержал слова. Обещал не приставать. Мы ни черта не выспались.

Я опускаю глаза. Меня всегда поражает, как просто он говорит об интимной близости. Без всякой противной игривости, без нарочитой страсти, даже не понижая голоса - вдруг ни с того ни с сего, прямо посреди разговора. Наверное, так и надо, но я так не умею. Я вообще никак не умею. Тем более, по телефону. Мне надо подготовиться, решиться, подобрать слова. Предательский румянец начинает заливать мне лицо. Хорошо, что никого нет вокруг, Татка ни в счёт… А он уже и забыл. Я - наоборот, впадаю от его слов в воспоминания, перелистываю мысленно прошедшую ночь... а он уже забыл: - Репетируем. Ты как раз позвонила в перерыв. Он немного тяжело дышит, и мне становится неловко. - Я тебе оторвала, извини… - Нет, ты правильно позвонила. Я скучаю по твоему голосу. Это я просто по лестницам бежал. К тебе. Уже чувствовал, что это ты меня зовёшь. Как хорошо, что ты у меня есть. И сердце моё замирает. И губы сами складываются в неудержимую, дурацкую улыбку, а глаза растроганно, мелко моргают. И бог знает, сколько может продолжаться это тихое, тайное упивание друг другом – наверное, долго, но Татка бдительно топает сапожком об пол, и я прихожу в себя. - Ой… я… у меня вопрос важный. То есть… мы тут усиленно разбираемся с твоим путешествием… Короче, вспомни, пожалуйста, про пояс. Ты сказал «полоцкий». Это точно? - Знаешь, я ни о чём не могу сказать точно. А в чём дело? - Может быть ты, всё-таки, перепутал? Может, они называли «слуцкий». Слуцкие пояса? - Слуцкие пояса, - эхом повторил князь. – Чёрт его знает. Слуцкие, полоцкие… А что-то не так? - Понимаешь, детали одежды характеризуют эпоху. По этому поясу мы можем установить период и выйти на события. Пояса, действительно, были в Великом княжестве Литовском и на территории Речи Посполитой, и они очень знамениты до сих пор. Но нужно уточнить название. Это может повлиять на выводы. Если пояса слуцкие, можно уже определять примерное время. Если полоцкие, то будем дальше искать. - Как интересно, - сказала князь. – Какой-то несчастный пояс может всё объяснить. Главное, я его на себе толком не помню. Смутно помню саблю. Но, знаешь, у меня такое ощущение, что слово было длиннее. Слуцкий – слово короткое, а мне запомнилось более длинное. Полоцкий пояс… полоцкие пояса… Чёрт его знает… А слуцкие – это по городу Слуцк? - Да, причём, если слуцкие, то сходится очень здорово. Эти пояса начал выпускать один из Радзивиллов. Радзивилл Рыбонька. Радзивилл – ты понимаешь? И если на тебе был этот пояс, мы можем считать, что ты попал в восемнадцатый век. А знаешь, где он начал выпускать эти пояса? В Несвиже! - В Несвиже? Ничего себе… А тогда при чём Слуцк? - Потом перенесли мануфактуру в Слуцк. - Ясно. То есть, пояс мог быть знаком принадлежности роду Радзивиллов? Знаешь, они ещё говорили про какие-то трубы. Радзивилловы трубы. Не знаю, на поясе или ещё где. Юстына сказала: «Видишь, трубы радзивилловы. Значит, он наш.» Это совершенно точно было сказано, я ещё удивлялся, что за трубы такие. - Трубы Радзивилловы! - вскричала я не своим голосом, так, что Татка перестала печатать и уставилась на меня. – Что ж ты молчал! Где они были? - Где-то они там были. Не помню. - Это же знак геральдический! На щите у Радзивиллов. - Жуть, - сказал князь. - Белка, мне надо бежать, - грустно закончил он. - Ладно, - заторопилась я. – Беги. Но если что-то вспомнишь… Ой, нет, лучше не отвлекайся, у тебя выступление. Потом поговорим. Мы с Таткой тебе желаем удачи! Счастливо тебе выступить!

Я положила трубку и глубоко, задумчиво вздохнула. Вернулась из своего мира в обычный. - Он не помнит точно, но ему кажется, что слово было длиннее, - передала я. - Длиннее, чем «слуцкий». «Полоцкий» длиннее, чем «слуцкий». - Так может, персидский, а не полоцкий? - уточнила Татка. - Их же сначала в Персии делали. Персидский, стамбульские... Почему не спросила? Я пожала плечами. Мальчишеский голос ещё жил во мне и грел изнутри. - Ясно всё с вами, - Татка вынула из машинки последнюю открытку. - Потеря способности соображать. Отсутствие всякого присутствия.

Она собрала открытки и пересчитала их, шевеля губами. - Ты пока не делай выводов, просто собирай материал, - сказала она, равняя открытки в аккуратную стопочку. - Нужно будет в наш исторический музей позвонить, там есть эти слуцкие пояса. А где были радзивилловы трубы? - Он сам не помнит. Где-то они были изображены. Потому что девушка их увидела. - Девушки всегда всё увидят, - кивнула Татка. - Это нас надо посылать в параллельные миры. От пацанов толку мало. Ты библиографию по Саладину составила? Дай посмотреть.

Она взяла бланк, заполненный мной в библиотеке, и пробежала глазами. - Не сказать, что богатый улов, - заметила она. - В основном учебники и энциклопедии. А это значит, про кольцо там будет ноль целых хрен десятых. В основном тут всё по крестовым походам. А это художка и кино, да? - Татка с интересом почитала мои записи на обороте. – Ха, Вальтер Скотт «Талисман». Мы с тобой читали... Так, киношки… «Ричард – Львиное Сердце», пятьдесят четвёртый год, США, режиссёр Дэвид Батлер, хм, не знаю такого… - она покачала головой. - Так, а это что такое...«Салах-худ-дин Ей-юби», - по слогам прочитала она и подняла на меня округлившиеся глаза. - О, господи... Я засмеялась. - Турция-Иран, семидесятый год, - продолжила Татка. – Режиссёр... Сири... Сирейя Дуру. Во как. Интересно, фильм дублирован, или он весь вот такой, матерный? Я фыркнула, мы засмеялись обе. - Знаешь что? Позвоним в Повторный, - сказала Татка. - А ещё лучше, съездим. Можно с кафедры запрос сделать. Привезём киношки сюда под видом просмотра для студентов и аспирантов. - Буду только рада, если эта авантюра получится, - сказала я. - Ещё как получится. Так, а сейчас давай бегом к Олешику в голубятню смотреть карты и уточнять насчёт Карла. И пирожок ему отнеси, голодный, поди. Да смотри по дороге с волками не разговаривай, Шапочка ты наша Красная…

* * * У Олега мягкие, коричневатые глаза – добрые, лучистые. Когда он поднимает их от своих книг и бумаг, всегда кажется, что он тебе рад. - У меня куча супер-пупер-вопросов и пирожок к чаю! - таинственно говорю я, усаживаясь за первым столом в «голубятне» - так называют у нас маленькие аудитории, почти кабинеты, для проведения узких совещаний и консультаций. - Спасибо.

На пирожок он даже не посмотрел. Как всегда. Он никогда не ест в чьём-либо присутствии, только в столовой. И всегда старается сесть один за столик. И он стесняется приходить к нам в чайный домик, где мы традиционно гоняем чаи и перекусываем среди дня. Сначала мне казалось, что это я его спугнула, когда пришла сюда работать, но Татка успокоила, сказала, что он сразу был такой.

Мы с ним симпатизируем друг другу. Возможно, Татку он немного побаивается, а меня нет. Мне он всегда улыбается своими тёплыми глазами и рад помогать. Он и сейчас тихо улыбается. А у меня глаза так и горят. Мне хочется побыстрее всё раскрутить и поставить точки над И.

- Какие же у тебя супер-вопросы? – улыбается Олег. - Речь Посполитая! Карты нужны! Слушай, так интересно – сейчас всё расскажу! Только ты один можешь помочь. - Карты до раздела или после? – спрашивает Олег. - Все давай – и до раздела и после раздела. И ещё: всё о Карлах. - Обо всех? - спрашивает он, улыбаясь глазами. - Сначала давай о шведских, - говорю я решительно. - Хорошо, - Олег послушно встаёт и идёт к шкафам. А я оперативно раскладываю свои записи, чистые листы, ручки, цветные карандаши, которые здесь, у Олега, всегда аккуратно очинены. Готовлюсь. Сейчас будет интересно...

В обратную сторону я лечу по лестницам и коридорам, не чуя ног. Стараясь, правда, уж не очень стучать каблуками – всё-таки лекции идут.... - Знаешь, что мы нашли?! – с порога кричу я Татке, заполошно влетая в кабинет. – Сейчас упадёшь!

Я присела к ней за стол и перевела дух. - Невероятно! Совершенно потрясающее! В Несвижском замке есть подземные ходы. - Удивила кота сосиской, - отреагировала Татка. - В любом замке они есть. - Да не то! – отмахнулась я. – Понятно, что есть. Но ходят слухи, что один из них очень длинный. Ну, очень длинный. Невероятно длинный. - Ну-ка, ну-ка… - Татка бросила свой пулемёт и всем телом повернулась ко мне. - Представь себе! То есть, всё могло быть на самом деле! Представляешь, всё, что ему привиделось, могло иметь какую-то основу! - Очень интересно, очень… – пробормотала Татка, и потянулась за бумагой. – Надо нарисовать. Рассказывай. Куда вёл подземный ход? - Вот слушай. На территории замка, разумеется, есть реальные подземные тоннели. Они неплохо сохранились, выложены кирпичом - собственно, это типичные оборонные сооружения. Ну, ты знаешь: переходы, подвалы всякие, склады оружия, продовольствия, выходы к воде, ливневая канализация… В общем, это как обычно во всех крепостях. - Ага, ясно, - Татка быстро нарисовала на листке бумаги кружочек и поставила букву "Н". - Короче, в них ничего особенного, - продолжила я торопливо. - А вот тот, который считается легендой, самый длинный и невероятный, как раз и шёл на север от Несвижа! Ты понимаешь? А она, женщина эта во сне, так ему и сказала: «Выйдешь на север от Несвижа». Ой, у меня даже сердце застучало, когда мы это нашли… Неужели всё сходится?! - Так куда выходил этот подземный ход? – нетерпеливо спросила Татка. - По преданиям этот подземный ход соединял два замка, - торжественно провозгласила я. – Несвижский и Мирский. - Мирский замок! – ахнула Татка. – Он ведь тоже Радзивиллов! - Вот именно! – тихо и торжествующе воскликнула я. - Мирский замок больше двухсот лет принадлежал Радзивиллам. И находится именно к северу от Несвижа!

Я очень старалась не повышать голос, но мне это плохо удавалась, я готова была кричать на весь кабинет и прыгать. Как жалко, что князя нельзя сейчас вызвать, ну, как же жалко, что прямо сейчас нельзя огорошить его этой сногсшибательной новостью!

- Дай! – я вырвала у Татки листок, нарисовала второй кружочек, повыше и подписала рядом с ним «Мир». - Смотри, если допустить, что всё это правда, то князь шёл именно по этому самому подземному коридору. Где-то там, за его спиной, оставался Несвиж, понимаешь? – Я схватила карандаш и соединила чертой оба кружочка. – Видишь? Видимо, дольмен его вот так вёл… от той беседки крымской… Уж как он его вёл и какими путями, это непонятно и совершенно фантастично, - но! – я постучала карандашом по чертежу, - привёл он его именно в этот ход. Понимаешь? И он по нему идёт к северу от Несвижа, как ему было сказано! Потом выходит на волю, садится на коня и скачет. Ну, и как ты думаешь теперь - куда? - К Мирскому замку, - сказала Татка. - Именно! А ему просто больше некуда. И был он, скорее всего, именно в нём. И кольцо он получил именно в нём! - Сколько времени он скакал? – быстро спросила Татка. - Вот это самое слабое звено, - сокрушённо признала я. - Он плохо помнит этот момент. Помнит, как скакал. А потом провал – и потом женщина передаёт ему кольцо. - Ну так где она ему передала кольцо? - Он сказал – в лесу. - В лесу? – Татка вытаращила глаза. – Ну, очень хорошее место, чтобы драгоценные кольца передавать. Лучше может быть только на висячем мосту через бурную реку. - Я не знаю, - я с сожалением пожала плечами. - Конечно, нужно нам ещё встретиться и выяснить подробности. Но да, странно, что в лесу. Почему не внутри замка? - Слушай… - Татка прищурила глаза, глядя сквозь меня. - Слушай, а правильно! Очень возможно, что в этом был резон, - она подняла палец, совсем, как князь, и у меня сразу дрогнуло сердце от знакомого жеста. – Как я поняла, это кольцо было ценностью, и его надо было спасать? - Ну да. - Вот. И если это был ценный артефакт, то нужно было действовать со всей предосторожностью. Представь: кругом враги, стражники, слуги подкуплены. Он, как человек посторонний, мог быть схвачен и обыскан. А она, если она была хозяйкой замка, могла беспрепятственно вынести на себе что угодно. Он прискакал, она его вывела из замка, увела подальше, удостоверилась, что вокруг никого – и передала кольцо. - Ты гений! - воскликнула я. – Тебе романы надо писать. - Я на пенсии займусь, - пообещала Татка. – Кстати, о пенсии. Давай уже завернём эти чёртовы подарки и отделаемся. А то Ильич выйдет – а у нас конь не валялся, - она понизила голос. – А он лично распоряжение давал нас освободить сегодня.

----------------------------------------------------

на фото: Морский замок во второй половине 19 века.

Глава 11. В двух шагах от разгадки

Мы с Таткой живо расчистили стол, поставили посредине короб с подарками и углубились в праздничный дизайн, не переставая строить версии. - Самый туманный момент у нас – после подземного хода. Вот эта конная поездка. Надо его получше расспросить, - решительно планировала Татка, ловко завязывая розовые и красные банты. – Когда он освободится? - Не знаю, - я покачала головой. - И сам он не знает. Скорее всего, он останется со всеми праздновать. Он вчера от всех убежал, сегодня уже неудобно, всё-таки там коллектив, девочек много, надо поздравлять… - Ясно, ну ладно, тогда завтра или на праздники. А какое расстояние между замками? Посмотрела? - Около тридцати пяти километров. - Много… - Татка задумалась. – Маловероятно, что этот подземный ход существовал. - А то, что реальный человек провалился в восемнадцатый век, это, конечно, очень вероятно, - иронически заметила я. - Абсолютно разные вещи, - авторитетно заявила Татка. – Одно дело, когда что-то странное произошло в наше время и с твоим знакомым человеком, и совсем другое дело – сомнительная легенда двухсотлетней давности. - Почему сомнительная? - Сама подумай, тридцать пять километров. Земляные тяжёлые работы. Потом кирпичом выкладывать, мостить. Освещение обеспечивать. Доступ воздуха. - А пирамиды как строили? А метро как строили? - Ну, ты ещё вспомни, как Останкинскую башню строили... Нет, маловероятно, - Татка покачала головой. – И самое главное – зачем? - Ну, вроде бы туда в гости ездили, в Мирский замок. Здесь у них фортификация, а там была летняя резиденция. - А по земле почему нельзя в гости съездить? - Ну, мало ли… распутица, дожди, снега… - В дожди приличные люди дома сидят, - непреклонно сказала Татка. – Ради этого возиться? - Ну, возможно, ради каких-то тайных визитов, – предположила я. – Любовные интриги. Дворцовые перевороты. - Отравить кого-нибудь, - подхватила Татка. - Привезти подвески королеве Франции, - закончила я, и мы засмеялись.

- Слушай, мне кажется, что подарков больше, чем наших женщин, - заметила я, заглядывая в ополовиненную коробку. - Не кажется, - отозвалась Татка. – Точно больше. Мирослава приходила и просила помочь несчастному профсоюзу. Они доставали всю эту фигню – красивые коробочки, бантики-шмантики, пакетики, а упаковка - наша доля работы… Нет, не сходится, - вдруг сказала она, бросая ленты на стол. - Лента не сходится? – удивилась я. - Версия не сходится.

Татка вернулась к столу, взяла наш простенький чертёж и написала вдоль черты, соединяющей два кружка: «35 км». – Вот, смотри, - она подняла на меня глаза. - Если между двумя замками был ход, зачем ему конь? Зачем выходить из-под земли и скакать на коне под открытым небом? Подземный ход должен идти до самого замка, иначе, какой в нём толк? - Я тоже так подумала, - сказала я. – Но Олежка привёл кучу примеров. Например, земляные работы не везде возможны. Болота, озёра, пески… Вот и сделали выход раньше, в нескольких километрах от замка. Это раз. Во-вторых, могла быть критическая ситуация, например, ход оказался завален или затопили. В-третьих, политика. Его там могла ждать засада. Кстати, наверное, об этом и было известно, - осенило меня. - Она же его предупредила, где-то там, за кадром. Что что-то там случилось в подземном ходу: наводнение, обвал или, на самом деле, засада. Поэтому ему приготовили коня. Чтобы он обошёл засаду. - Если обвалили, или затопили, или засада - это может означать только смуту, заговор, - сказала Татка. - Ну так оно и было! Она же так и говорила, та женщина: околицы горят, магнаты присягают Карлу… Ты говорила сама: Северная война с Россией.

Татка, подумав, изобразила с правой стороны листа облако, написала в нём «Россия, 1700-1721г.» Я тоже бросила ленты и нависла над листочком. Вверху Татка набросала облако поменьше и написала «Швеция, Карл 12» - Так? – она посмотрела на меня. - Нет. У нас получился Карл Десятый Густав.

Татка перевернула карандаш, стёрла «12» и подписала «10». – Так, а когда был построен Мирский замок? И вообще, какова его история? Нашли чего-нибудь? - Когда построен – непонятно, история путается в датах, - сказала я. – Но вот абсолютно точно, что им владели Радзивиллы с 1568 по 1838 год.

Татка аккуратно записала цифры в строчку и опять задумалась. - Чёрт, опять мы упираемся в эти слуцкие пояса, - сказала она. – Если бы мы только знали точно, завозные они ещё были или уже местные… Давай попробуем по-другому. Когда из дома выносится самое ценное? - Когда дому грозит опасность. - Вот именно. А что у нас по истории Мирского замка? - У нас вот что, - я перелистнула страницу, - в 1655 году был взят казаками под предводительством гетмана Ивана Золотаренко. То есть, это период восстания Богдана Хмельницкого. - Богдана Хмельницкого… - эхом повторила Татка. – А этот Иван Золотаренко, этот Иван Золотаренко был…

- Шурином Богдана Хмельницкого, - услышали мы за своими спинами спокойный мужской голос, до боли знакомый. В один миг разогнувшись, мы отскочили от стола и ошеломлённо повернулись – Ильич стоял перед нами и мирно улыбался. - Ой… Андрей Ильич… - залепетали мы разом, стараясь не переглядываться друг другом, что было бы уже совсем глупым. – Мы… это… мы это…

Я покосилась на коробку с барахлом, из которой торчали во все стороны пакеты и ленты, но Татка решительно взяла инициативу в свои руки. - Андрей Ильич, мы на минуточку отвлеклись, у нас тут один срочный исторический вопрос, а подарки мы сейчас быстренько все доделаем, нам чуть-чуть осталось. - Да, боже мой, Наташенька, о чём вы? - прервал её горячую тираду завкафедрой. – Напротив, отрадно видеть людей, так увлечённых историей. Отрадно… А это всё пустяки, – он махнул рукой на наше хозяйства. – Для истории это всё несущественно. Что касается Ивана Никифоровича Золотаренко, то если вы собрались искать дату его рождения, то бесполезно – неизвестен сей факт. А вот скончался этот суровый и жестокий гетман 17 октября 1655 года. Застрелен серебряной пулей во время триумфального въезда в завоёванный им город Старый Быхов. - Серебряной пулей? – переспросила я растерянно. - Представьте себе, – профессор уютно потёр руки. - А что, девочки, как там у нас с самоварчиком? Чайку горяченького не получится? - Ой, Андрей Ильич, один момент! – уверила Татка. - Сейчас всё будет в лучшем виде. И лимончик есть – как вы любите!

К самоварчику бросились мы обе – я, в основном, чтобы скрыть смущение. - Всё сходится, – быстро прошептала Татка, натирая до блеска вафельным полотенцем стеклянный стакан. – Как раз осень. Гетмана застрелили семнадцатого октября, то есть, к этому моменту Мирский замок пал. Значит, твой князь провалился в начало октября тысяча шестьсот пятьдесят пятого года, и не надо никакие пояса искать! Но каков Ильич! - Татка поставила стакан в металлический подстаканник и бросила туда кружок лимона. - Вот что значит настоящий учёный! Вышел из кабинета, с полуслова понял, о чём речь, включился в дискуссию и всё нам на ноги поставил. - Да уж, - кивнула я. – Картина маслом. Вышел из кабинета настоящий учёный и видит: по всем столам ленты, банты, шманты, а посредине две женские попы. Что же это такое? А это сотрудники кафедры документоведения решают один важный исторический вопрос. - Восстание Богдана Хмельницкого! - с пафосом продекламировала Татка, простирая руку вверх, и мы тихо захохотали.

КНЯЗЬ - Вики, прости… - А ты понимаешь, что случилось? И что могло бы случиться? - Понимаю, да! Прости… это моя вина… - То есть, ты отдаёшь отчёт? - Да! Да! Ну, я не знаю, что ещё сказать, кроме «прости». Ну давай, я повешусь тут, на твоих глазах! Ну, на, повесь меня сама! - Перестань…

И мы опять молчим. Сидим на лавочке у фальшивого окна, в глухом тупичке за сценой, вдвоём, и молчим. Я – уронив голову на руки, Вероника – прислонившись к стене и прикрыв глаза. Она ещё в танцевальном платье, на голые плечи накинута моя куртка. Сустав её указательного пальца мы перетянули найденной за кулисами широкой лентой от чьего-то костюма.

За нашими спинами народ гудит после концерта, переодевается, собирается, договаривается, хохочет, взвизгивает – и только здесь, между нами, тоскливая тишина. И это тягостнее, чем если бы она меня ударила. Лучше бы ударила. Дала бы затрещину, как Нора. Нора молодец, она отлично решает проблемы с помощью затрещин.

Но Вероника – это не Нора. Вероника ударит, только если её глубоко унизят. Оскорбят. А я не унизил. Не оскорбил. Я просто не удержал. В какой-то дурацкий момент не смог додержать на весу – и она выскользнула из моих рук. Но сумела выскользнуть так, что никто ничего не понял - она успела красиво сгруппироваться, подстраховалась рукой… И сразу после поклонов – ещё под шквал незатихающих аплодисментов - метнулась через кулисы к водопроводному крану, хватаясь за стену и отшвыривая ногой попадающиеся на полу чужие ботинки.

Я рванулся следом, сбивая кого-то по дороге и матерясь сквозь зубы.

Наверное, я был очень бледен, а может, даже страшен, потому что она, коротко взглянув на меня, успокаивающе кивнула: - Всё нормально. - Где? Что? Покажи руку! Где больно? Покажи! Где? – заполошно бормотал я, но она жестом остановила меня. - Полотенце принеси. - Я Мишку позову, пусть посмотрит! - Не надо никого. Полотенце и что-нибудь замотать палец наскоро. - Поедем в травму. Хотя бы в медпункт… - Полотенце!.. – внушительно сказала она, и я увял, сбегал и принёс всё – она всё ещё стояла, держа руку под струёй холодной воды, опершись о стену другой рукой и опустив гладко причёсанную голову.

Похоже, все силы у неё ушли, чтобы, преодолевая боль, завершить танец и сейчас устоять на ногах. Я подхватил её на руки, отнёс на диванчик, намочил в ледяной воде полотенце, сбегал за нашими вещами, и теперь, когда всё кончилось, не знал, что делать. Мгновенный ужас, который я испытал во время выступления, прошёл, оставив противненький, пакостный след. Я готов был сам расколотить себе все кулаки о бетонные стены, но понимал, что это совсем уже идиотизм, поскольку ничего не изменит. Но всё-таки стукнул по стене пару раз прежде, чем утихнуть. - Вики, прости. Я сам не понимаю… Мы всё самое сложное прошли, и тут какая-то простая поддержка, я не понимаю, как это всё… ну… ну, я идиот… - Простая поддержка, да, - тихо сказала Вероника, не открывая глаз. – Именно потому, что простая. И ты расслабился. А я тебе говорила… предупреждала…

Да, она мне часто напоминала об этом – держать тонус до последних секунд, не терять энергию. Я сам не понимал, как это вышло. Меня словно не хватило до конца номера после сложной высокой поддержки. Обрадовался, что всё главное и трудное пройдено. Так нельзя, это непрофессионально... - Ну, выгони меня из проекта, – с тупым отчаянием сказал я. – Выгони и всё. Видишь, ничего не получается. - Послушай, - она всё не открывала глаз, и я замер в ожидании. – Во-первых, всё как раз получилось. Во-вторых, это моя вина. Я не должна была делать с тобой сложный номер, ты ещё не готов. В-третьих, пожалуйста, пообещай мне две вещи. - Какие? – еле вымолвил я. - Остаться в проекте. Это лучшее, что ты можешь сделать здесь, в Москве. Ты не дурак, чтобы этого не понимать. Это самый правильный вариант для тебя, и для меня, и вообще для всего, что я задумала. Я вздохнул. - Ладно, ты права, - сказал я. – Мне действительно, здесь больше ничего не светит. Обещаю. Что ещё? - Ещё… ещё пообещай, что накануне ответственных выступлений, и вообще накануне любых выступлений и важных прогонов ты не будешь проводить ночь с женщиной. Я закусил губу и опустил глаза. - Вот потом, после – сколько угодно, - продолжила Вероника. - Но не перед. Ты меня понял? Не такое уж это ужасное правило, ущемляющее твою личную жизнь. - Я… Я всё-таки собрался что-то пролепетать в своё оправдание, но она повернулась и посмотрела мне в лицо. - Сколько часов ты спал сегодня ночью? Только честно.

Я помолчал, опять тяжело вздохнул и отвернулся. Она была кругом права. Конечно, мне надо было быть дома. Спокойно поесть, принять ванну, отдохнуть, отоспаться…Три часа – это не отдых, что там спорить. А там и трёх-то не было… Татка подняла нас стуком в дверь совершенно еле живых. Я взял такси, чтобы сберечь силы и ещё хоть немножко подремать в обнимку. А если бы мы тащились городским транспортом, пилили бы пешком… Какой бы я пришёл на генералку, страшно представить. Трюки – всегда риск. Одно неловкое движение - и… Меня передёрнуло ужасом. - Обещаю, - сказал я твёрдо. - Очень хорошо, - сказала она тихо. – Сейчас поможешь мне? Я туфли не расстегну… Банкет праздничный через полчаса, нас будут ждать, тебя особенно будут ждать, там будет Марина, некоторые наши девчата, так что убери похоронное выражение с лица. - Если честно, мне сейчас не до банкетов, - сказал я подавленно. - Ничего, пошли потихоньку, спустимся в душ… - она поднялась. - У тебя больше не кружится голова? Точно не кружится? – забеспокоился я. – Давай снимем каблуки…

- О-о-о, - загудело вдруг из коридора басисто и знакомо, - вот они где, голуби, а там их обыскались... По коридору затопало, и рядом возник Миша, наш главный наставник и постановщик трюков, рослый, плечистый – выглядывающий из-за него Эдик казался миниатюрным. - Пропали, понимаешь, главные божества нашей скромной сцены... - Миша, посмотри у неё руку, - сразу вскинулся я. - Миша, не смотри, всё хорошо, - возразила Вероника. - Я заметил, - сказал Миша, - я видел. Всё было отлично, а в последней поддержке соскочили, самой простой. Ничего. Бывает. Ну-ка, дай! – он без лишних слов подцепил Викин палец, похожий на розовый бутон, размотал, повернул к лампе. – Согни, - потребовал он. – Разогни. Ага. Ну, ничего, подарочек небольшой к женскому дню. Вот теперь точно будешь отдыхать от плиты все праздники… Холод держали? Ну, спецом всё. Молодцы. Йодную сеточку - и нормуль. Могу вонючку дать намазать. Но ты ж не согласишься… Вероника усмехнулась, покачала головой. - Ну, сеточку на ночь… Короче, всё забыли и пошли за стол. Потом разберём ваши печали, отдохнёте на праздники, и всё отработаем… - он обнял нас обоих за плечи. - А сейчас давайте-давайте под водочку, под шампусик… под коньячок, под рыбку… Пошли-пошли-пошли…

* * *

«…И чтобы наши милые женщины во все времена, чтобы ни случилось, оставались всегда такими же красивыми, желанными, любящими, цветущими…»

Всё это мы слушали уже в десятый раз, и я сам даже провозгласил что-то подобное, но всё равно в десятый раз кто-то воодушевлённо крикнул «Ура!», и бокалы дружно задзынькали над столами. Я машинально допил шампанское.

Конечно же, я не успел позвонить до конца рабочего дня. Несмотря на то, что концерт начался позже почти на полчаса, я был просто адски занят, и мне влетело даже за единственный звонок, на который я отлучился, чтобы перемолвиться хоть словечком. Я вяло поковырял в тарелке кружочки салями. Про бесполезность звонков в общежитие я знал. Но и сидеть просто так тоже больше не мог. Улучил момент, тихо свильнул от стола, неслышно промчался по тёмным коридорам к телефону, набрал заветный номер.

На часах было девять. Ещё не так поздно, можно упросить этих вредных, кто там у них на вахте – бабки, деды...

Трубку взял молодой парень. Это была удача! Далёкий друг понял меня в два счёта, и мои горячие слова, мои просьбы, больше похожие на мольбы, полетели куда-то далеко по нашим тёмным коридорам, через двери, по светящимся неоном улицам, туда, в чёрную дальнюю даль столицы, до уже знакомого порога, взлетели по уже знакомой лестнице, ткнулись в уже знакомую дверь. И ещё раз ткнулись. И ещё. И ещё! И вот она, вот её тепло, её шёпот. Её смех. И моё глупое дурацкое счастье… - Князь… - Слушай, слушай… ты пришла… у меня сегодня такой удачный день, у меня сегодня такой несчастливый день, чёрт… - Что случилось? – её голос зазвенел тревогой. И мне сразу стало жалко портить это чудо встречи. - Ничего. Просто… просто мы сегодня не увидимся больше, - нашёлся я. - Я на работе, не смогу уйти. - Тогда завтра… Ой, нет… - голос у неё упал, - завтра у нас гулянка, и я тоже не смогу уйти… Но если бы ты только знал! Мне такое нужно тебе рассказать, ты не представляешь! Я столько интересного нашла! Мы с Таткой… и с Олежкой тоже… мы столько всего накопали… всякого, ой, ты просто обалдеешь! - Кто это Олежка? - Ну, вот только не вздумай ревновать, - сказала она кокетливо. - Это наш друг, ассистент на кафедре, я вас познакомлю. Так вот, мы такое нашли! Но я не могу по телефону. Нет, могу, но мне надо видеть твоё лицо! Мне надо видеть, как ты будешь изумляться… Тогда послезавтра. Восьмого. Я буду ждать тебя прямо с утра. Мы с Таткой тебя приглашаем на наш праздник. - Может быть, это я вас с Таткой приглашу на ваш праздник? - засмеялся я. - Ну, мы что-нибудь вместе придумаем, но для этого ты должен прийти, - засмеялась она тоже, и у меня всё расцвело в душе. - Как прошло выступление? - Выступление… И сразу моё цветение кончилось, и чернота поползла из всех щелей противненьким, тошнотворным комом. - Мы с тобой даже не поговорили о твоём выступлении, - щебетала она. - А мы с Таткой обсуждали твой танец. Приедешь - мы тебе расскажем...

Как-то вот так она умела – быть солнцем. Там, где была она – всегда почему-то было солнце, вокруг неё всегда свет сиял, лучился, и моя тьма таяла под ним и клочками падала в бездну. И я мог жить дальше. Я прикрыл трубку рукой, словно кто-то в этом мраке нас мог подслушивать. - Белка моя, ты хоть одета? - Ой, что ты, я, как была, покатилась кубарем по лестнице, когда меня позвали к телефону. - Тогда беги, замёрзнешь, у вас в вестибюле холодно… - Хорошо, только скажи одну вещь. Про эти пояса. Ты говорил, что слово было более длинное. Это слово могло быть «персидский»? - Персидский? – удивился я. – Да, оно вроде и было. А я как сказал? - Полоцкий. - Чёрт его знает. Мог и перепутать, просто у меня было ощущение, что это была Польша… При чём там Персия? - А вот я тебе всё расскажу, - торжествующе сказала она. - Я тебе много чего расскажу. Мы просто подумали, что ты мог перепутать персидский и полоцкий. - Скорее всего, - сказал я. – Это важно? - Ещё как важно. Если пояс персидский – тогда всё сходится. Тогда восьмого числа тебя ждёт совершенно невероятный сюрприз! - Какое удивительное совпадение, - я улыбнулся. – Тебя тоже восьмого числа ждёт совершенно невероятный сюрприз. - Как здорово, - зашептала трубка совсем тихо, – осталось только его дождаться, этого восьмого числа…

Глава 12. И совсем немного о турбулентности

Нора к моей неожиданности встала на мою сторону. - Накрутили вы с этим танцем, - без церемоний объявила она, закуривая после нашего не очень внятного и не очень охотного рассказа. - Конечно красиво, эффектно. Всех уложили. Но если бы было попроще, то все всё равно бы уложили. Славка молодец, всё выдержал. А косяк - не его вина. Он появился в Москве когда? Десятого февраля. Ещё даже месяца нет. Привыкал, болел, температурил. И всё равно много сумел. Выходных не имеет, живёт тут с нами, с двумя дурами, как в тюрьме, спит на раскладушке, как бомж, ни друзей, ни подружек...

Я не выдержал, схватился за сердце, театрально зашмыгал, завытирал глаза несуществующим платочком, потом встал и с чувством поцеловал Нору в макушку. Мне было немного смешно, но я был по-настоящему растроган.

- Ну, если с двумя дурами, то конечно, - сказала Вероника непримиримо. Она сидела в кресле под розовой луной, в шёлковом халате, положив ногу на ногу, была очень красивой в розовом свете - пугающе красивой - с рукой, слава богу, всё у неё было в порядке, отёк был небольшим, я собственноручно намазал ушиб йодом, а ссадину возле ногтя со всеми предосторожностями и чинными поцелуями заклеил индийским пластырем Норы. - Элен права, - сказала Вероника, гордо держа голову на прямой шее. - Прости меня, Чес, я зря на тебя наехала. - Ой-й… - сморщился я. – Ну, что вы, как эти… затеяли тут соревнования по самобичеванию. В то время, как я вас обеих обожаю. Я подошёл к креслу, поцеловал ещё одну душистую макушку, присел на локотник, с виноватым видом бережно обнял шёлковые плечи.

- Ты всё время переоцениваешь его возможности, – не унималась Нора. – А надо реально смотреть. - Я как раз смотрю реально. Он очень способный, - возразила Вероника. - Ну, способный, ну и что? Одно дело способности, а другое дело возможности. Ты его нагружаешь, как мерина. - Но-но, - сказал я предостерегающе, - поосторожней в сравнениях. - Послушай, я нагружаю его абсолютно посильно! Он здоровый молодой парень. - Правильно, - сказал я, – на мне пахать надо. Совершенно согласен. Я вам обещал квартиру убрать к празднику? Я её завтра уберу. Вылижу всё. - Он что, в Большом театре танцует? – Нора даже не посмотрела на меня. - В ансамбле песни и пляски? Откуда ему взять столько практики? Он вообще нигде толком не учился. - Вот именно что нигде толком не учился! – веско сказала Вероника. – Поэтому ему надо расти. А для того, чтобы расти, надо много работать. - Но не такой же ценой надо расти, - не сдавалась Нора. - Чтобы вообще никакой жизни не видеть. Ни кино, ни кафе-мороженого. - Нет, вот именно такой ценой! Ни кино, ни кафе-мороженого. По-другому просто невозможно чего-то достичь. - Девочки, я вам не мешаю? – не выдержал я. – Обсуждать мою персону? Я может, пойду?

На меня никто не обратил внимания. - Послушай, позволь мне самой судить о его возможностях и его способностях, - Вероника движением плеч освободилась от моих рук, словно это я с ней спорил. - Я занимаюсь танцами с пяти лет, у меня достаточно профессиональный взгляд… - Ну и что? А он – с семи. - С восьми, – поправил я, но меня опять никто не услышал.

Я махнул рукой и ушёл в кухню. Лёг на раскладушку, прикрыл глаза. Я всё ещё чувствовал неловкость и растерянность. Чувство, что по твоей вине пострадала женщине, отвратительно и унизительно. Всё равно, что не сумел защитить. Недопустимо. Лучше самому упасть, расшибиться… Бессознательно я поминутно возвращался к этому моменту в танце, в сотый раз переживая секунды своего бессилия, словно надеясь, что в моей голове это проживётся правильно. Но сколько я ни крутил эту картинку, она была одна и та же: я вдруг теряю силы, женское напряжённое тело соскальзывает с моих рук, и животный ужас останавливает дыхание… Как теперь с этим быть, я не знал. Оказывается, это было со мной впервые. Значит ли это, что я всегда бывал на высоте?.. Я вздыхал и ворочался.

В комнате не унимались. До меня доносилось: - Мы уже не раз об этом говорили, пустой разговор… - Ты совсем не делаешь скидок. Он даже в кино здесь ни разу не был! - Какие скидки, какое кино, при чём здесь это кино, я думаю о его будущем! - А он сам должен думать о своём будущем, сам!..

Потом всё стихло, голоса словно выключило, и мягко, почти бесшумно отворилась дверь. Вероника в своём серенько-сиреневом халате подошла и села на пол возле меня. И тоже вздохнула.

- Ну, и что там с этим гадом? – поинтересовался я. - С каким гадом? - Ну, о котором вы спорили? С этим козлом и сивым мерином?

Она улыбнулась в полумраке и молча потрепала меня по щеке. Жест был ласковый. - Как рука? – тихо спросил я. – Сильно болит? - Да почти совсем не болит, - сказала она. – Завтра может быть хуже, а может быть наоборот – совсем хорошо. - А что там Миша предлагал, что за вонючка? Может, стоило? - У него какое-то волшебное снадобье, которое лечит все болезни, но жить в одном помещении с этим снадобьем совершенно невозможно. Мы с Норой умерли бы. - Круто, - сказал я. – Миша вообще крутой чувак. - Да, - она кивнула, - нам с ним повезло. - После праздников мы с ним всё пройдём и найдём ошибки, не волнуйся, - сказал я. – А ты молодец, я тобой горжусь. Не растерялась, вовремя спохватилась. Спасла номер. Прикрыла мою гадскую задницу. А сама покалечилась. - Сеанс самобичевания продолжается, - улыбнулась Вероника. – Эстафетную палочку у Элеоноры Исаевой и Вероники Вейзен принял Вячеслав Радивилов в жёлтой майке лидера.

Мы немного и с удовольствием посмеялись. Я с нежностью и осторожностью сжал её здоровую руку. - А как ты завтра? Хочешь, я поеду с тобой и буду тебя оберегать? - Нет, лучше дома убирайся, как собрался. У меня завтра теоретический день. Кабинетный. Будем с Мариной разбирать концерт, планировать всякое, с ней очень интересно. Восьмого она пригласила меня к себе в гости. У неё будут нужные люди. Мне важно с ними познакомиться и войти в отношения. Она и тебя хотела видеть, но я сказала, что ты улетаешь домой. - Зачем я ей? - Ну… познакомиться поближе, поговорить в неформальной обстановке. - Это можно, - сказал я. – Потом как-нибудь. Я не против. Красивая женщина. - В общем… я тебе пришла сказать. Что бы там ни думала Нора, я считаю, что танец состоялся, я его оставляю за нами. Более того, мы его попробуем усовершенствовать и даже усложнить. - Делай, как знаешь. – сказал я. – Всё, что ты хотела, я тебе пообещал. - Тебе нужно знать свои возможности. Поэтому надо всегда браться за сложное. Тогда более простое получится между делом. - Согласен, - я кивнул. - Мы потихоньку будем готовиться к маю. - А что будет в мае? - Весной или в начале лета в Европе бывают всякие танцевальные конкурсы, марафоны… - В Европе? - я даже привстал на локте. - Да. В Италии. В Греции. В соцстранах. В Югославии, Болгарии, Польше... - В Польше? - Где именно - будет попозже известно. Я потом тебе скажу. Я хочу, чтобы ты поехал. И… не надо страдать за меня. - Вот я как раз лежу и страдаю, – сознался я. - Перестань. Это пустяк. Если мы будем работать всерьёз, таких случаев будет масса. Я буду падать, ты будешь падать, вместе будем падать. - А я не хочу, чтобы ты падала из-за меня. - Я понимаю. Но ты не в чём не виноват. Да, мужчина ведёт и обеспечивает. Но выбирает – женщина. И ты знаешь это. Не забывай об этом.

Она встала и посмотрела на меня сверху, потом наклонилась и тихо сказала: - Спи спокойно и ни о чём не думай. Поцеловала меня в губы и ушла.

Это был хороший день. Несмотря на муки совести и поцелуй Вероники, который немного взбудоражил мне на ночь голову и все остальное, я от души выспался. Ещё до завтрака сбегал к метро и притащил четыре красивых весенних букета. Букеты я спрятал в квартире этажом ниже, у одинокого пенсионера, с которым мы иногда перекуривали на площадке, неспешно рассуждая о политике и смысле жизни. Потом я, в трусах и майке, драил квартиру, врубив на всю мощность музыкальный центр, и был практически счастлив. Билеты на самолёт лежали в моём бумажнике, и воспоминание о них окатывало мне сердце теплом. Завтра мы будем вместе. Послезавтра у наших ног зашумит море. Мы перезвонились часов в одиннадцать, она уже спешила, захваченная предпраздничной суетой, но мы крепко-накрепко договорились встретиться завтра с утра у неё, чтобы потом провести весь день вдвоём.

В три часа позвонила Нора, велела одеваться, брать деньги и спускаться вниз грабить Москву – у неё было время помочь мне с подарками домой. И мы отправились грабить Москву.

Конечно, один бы я ничего не достал. Я понятия не имел, как всё делается. Мы спускались в какие-то полуподвалы, где нам отвешивали сервелат, сыр и бананы, заходили с чёрных ходов и ожидали всяких нужных людей в подсобках универмагов или просто прямо в подъездах домов. Мы были даже в "Интуристе", где меня, уже прямо в дверях, бросились снимать лихие декольтированные девочки, а потом, уже внутри – симпатичный мальчик с серьгой в ухе и подкрашенными ресницами. Я не успевал отмахиваться и провинциально таращил глаза вокруг.

Но мне нравилась вся эта суета, я всё равно был счастлив. День был солнечный, отовсюду капало, блестел асфальт. Я не ожидал, что весенняя Москва может быть так необыкновенно хороша. Голубело высокое небо, в воздухе стоял запах мимозы, фиалок, свежей зелени…

К концу вояжа я был замучен и обвешан покупками. - Как ты это повезёшь? – с сомнением сказала Нора, оглядывая дома результаты похода. - Куклу и туфельки можно, наверное, засунуть и без коробок… - Нет, что ты, там именно коробки важны, - возразил я, с наслаждением глотая пиво из бутылки, которую мы с Норой передавали друг другу. - Их обклеивают фантиками и делают кукольные дома. Спасибо тебе, я бы без тебя не смог, - искренне сказал я. - Вот, если бы твоя королева не вцеплялась бы в тебя, как терьер, я бы научила тебя жить в столице, - сказала Нора. – И у тебя бы получилось. Возьмёшь ещё у меня духи для дам и коньяк дядькам. И твоей принцессе тоже духи подберём. - Слушай, ты и так уже… не надо, не буду уж тебя-то грабить… - Перестань. У меня этого добра навалом. Я получаю зарплату духами, коньяками и шоколадом. Это у меня сейчас мёртвый сезон. А через пару недель как закрутится, как заведётся… - Нора повертела в воздухе указательным пальцем и встала. – Вот, посмотри, плиз, что тут творится…

Она вынула из шкафа большую низкую коробку, водрузила на диван и открыла передо мной. Я присвистнул. - Что-то раздаю, но новое опять появляется - сказала Нора. Она отхлебнула из бутылки и передала мне. – Допивай. Сейчас найдём для принцессы. Она у тебя любит цитрусовое, я заметила, да? - Н-не знаю, - неуверенно пролепетал я. – Я ей подарил «Пани Валевскую». - Потому что пани? – улыбнулась Нора. Я кивнул. - Красиво вышло, молодец, - похвалила Нора, перебирая красивые коробочки. – Так… "Мажи нуар", конечно не отдам, это мой аромат, пусть лежит на чёрный день, а остальное хоть всё забери. О, возьми своей матери «Клима», она блондинка, ей пойдёт. А твоей принцессе вот – "Турбуленс". Прямо её имя. Тю-юрбюленс, - с французским придыханием произнесла она. - Название странное, - сказал я беря коробочку и нюхая. – Какое-то техническое. - Турбулентность? Да это же как раз она, принцесса твоя. Завихрение. Вихрь. Воздушный хаос. - Завихрение… Да, пожалуй… - я улыбнулся. - Главное что этот тюрбюлентный хаос в основном с тобой происходит, - усмехнулась Нора. - И скажи, чтобы не волосы душила, а сгиб локтя. Тётке твоей, кстати, надо найти, она будет счастлива. - Мне кажется, тётка вообще не душится. - Это тебе так кажется. Вот, "Пуазон". Как раз к её возрасту...

Я рухнул на свою раскладушку уставший, пронизанный французской парфюмерией. Завтра, завтра – по-детски замирало во мне сердце. – И послезавтра мы уже будем у моря…

* * *

И утро было прекрасным. Снова солнечным и голубоглазым. Это Вероника сказала, когда я прискакал к их кровати с букетами. От яростно-жёлтой разлапистой мимозы празднично засветилось в комнате, свежо запахло талым снегом, и Вероника сказала, опуская лицо в цветы: - Утро солнечное и голубоглазое, как наш мальчик…

А Нора вытащила ветку из букета и стукнула меня по макушке.

- Вот что дарить женщинам, у которых всё есть? – разливался я, помахивая красивыми пакетиками в одной руке и театральными билетами – в другой. - Ум, красота, таланты и всякое барахло? Мой замечательный друг Эдик, который разбирается в женщинах лучше, чем я, сказал: «Старик, дарить надо колготки, много, очень много. Это такая штука, которой не хватает всегда. Старик, это подарок номер раз, ты всегда попадёшь в десятку». Короче, я выгреб у него всё, что было. Итальянские. Надеюсь, вам хватит на праздники.

Я был страшно рад, что удалось не проспать, подняться раньше девчонок, протащить секретно цветы, нарезать фрукты и сыр и разложить красиво на тарелках. Захватил из кухни бутылку сухого вина, ободрал и открыл коробку конфет, поставил всё на журнальный столик и подкатил к дивану. К зелёному аромату мимозы добавился запах апельсинов.

- Разврат в постель! - объявил я торжественно. - Эдик, конечно, прав, но ты совершенно сошёл с ума, - сказала Вероника, пытаясь собрать скользкие пакеты с одеяла. – Куда нам столько? Ну, колготки ладно, но почему билетов так много? - Тоже Эдик подсказал. Во-первых, пригласить кого-то важного, во-вторых, подарить кому-то важному, в-третьих, если не получится сходить самому, то можно продать. - Кому-то важному, - закончила Нора, хмыкнув. – Не, ты молодец. У меня, конечно, есть театральный канал на работе, но сейчас, в мёртвый сезон, там тоже замерло. О, «Варшавская мелодия»… Вики, ты смотрела? Как раз Марине и подаришь. - Этот Эдик, действительно, страшный жук, - сказала Вероника. – Толку от него мало, но зато талант всё раздобыть и ввернуть. – Она посмотрела на меня. - Ты с нами выпьешь? - Конечно. Но только один раз, у меня свидание.

Я открыл бутылку, и мы чокнулись. - А смотри-ка - научился дарить колготки, - Нора вскрыла красивый пакет, натянула на руку упругий нейлон. – С размером даже угадал... А про чёрные – тоже Эдик подсказал? - Нет, про чёрные я сам помнил, что ты любишь. - Ну, пронзил, - покачала головой Нора, убирая колготки. - Теперь два месяца можно голову не ломать, а там и лето. Смотри, поживёшь ещё с нами – научишься трусики дарить. - Я вот борщ вам не сварил, - сокрушённо сказал я. - Какой там борщ! – воскликнула Вероника. – Я иду к Марине, она обещала угостить какими-то сверхъестественными блюдами, которые я в жизни не едала и даже названий не слышала. - Я не иду к Марине, но меня тоже сегодня накормят и напоят, - усмехнулась Нора. - Тогда всё, дорогие мои, любимые, прекрасные, спасибо вам за всё, отдыхайте, лакомьтесь, а я помчался к своей самой главной женщине, любимой, прекрасной, незабываемой и так далее до бесконечности... - Не забудь духи, шампанское, конфеты, - крикнула мне в спину Нора. – И деньги, деньги на такси!.. Потащишься ещё по трамваям сдуру ума… все букеты обдерёшь...

Я не стал звонить с дороги. Обо всём было решено вчера. Не без лёгкой гордости оставил на вахте свой новенький пропуск и помчался по лестнице, тайно улыбаясь и ликуя. За мной, словно инверсионный след самолёта, нёсся по ступенькам шлейф весеннего воздуха, наполненного солнцем. Я не взбежал – взлетел на нужный этаж – перехватил букеты в одну руку и затарабанил в дверь. Дверь мгновенно распахнулась, словно меня ждали. - А вот и он! – торжественно провозгласила нарядная Татка, поднимая руку над головой. - И с ним вместе – море цветов! Ура! Я шагнул из крошечной передней в комнату - и двое поднялись из-за стола навстречу мне. С почти одинаковыми улыбками. И почему-то я сначала увидел его. Да, это было странно. И страшно. Потому что вдруг оказался на свету он, а не она. И ещё мне показалось, что меня ударили по глазам. Справа.

Он и находился с правой стороны от меня – высокий, интересный, почти красивый. Тёмные, аккуратно подстриженные и аккуратно причёсанные волосы. Белая рубашка. Чёрный джемпер. Как на концерте симфонической музыки.

На секунду я растерялся. Потому что понял: так не ходят просто знакомые, случайно забредшие на огонёк соседи по этажу. Так приходят специально. Цветы вторыми бросились в глаза – букет из мимозы и бледных тюльпанов.

А потом я увидел портрет. И это опять было как удар. Тот самый! Который ошеломил меня тогда, в клубе – пронизанный светом, затопленный светом - один свет был в этом лице, и только глаза и губы, глаза и губы, и линия шеи, волнующая и нежная…

Где-то внутри меня образовалось пустота, возможно, выжженная этим светом, бьющим из простой рамки. Да, он был в рамке, этот портрет, и она уже поставила его на тумбочку возле своей кровати. Кровати, где мы… где я обнимал её…

Это подарок - понял я. Стало сухо во рту. Время как-то встало, как при замедленной съёмке, я даже удивился, что двое всё ещё двигаются. Потом скорость стала нормальной – и звук включился, и она оказалась рядом. Глаза её сияли, она смотрела на меня. На меня.

"Перестань, идиот, - сказал я себе. - Всё нормально. Она рядом, с тобой."

Но было уже поздно, чёрная мгла заболотилась внутри, поднялась вверх и накрыла голову убийственным предчувствием, потащила куда-то в дыру... Турбуленс, - вспомнил я некстати, воздушный хаос... Я собрал всё самообладание и включил самую обаятельную улыбку. И мысленно возблагодарил Нору, которая напомнила мне о втором букете. Татка так и расцвела. Похоже, симфонический молодой человек не догадался подарить ей цветы. Может, конечно, не знал. Но мне хотелось думать, что не догадался.

«Юрий», «Вячеслав» Мы жмём друг другу руки. Он прекрасно держится, улыбчиво, сдержанно. В принципе, если не считать чёрной бездны во мне, всё хорошо.

Просто я ждал совсем другого. Не о таком турбуленсе я мечтал...

Глава 13. Значит, встретимся завтра, у Большого театра...

- Ой, а у нас тут такие планы, - оживлённое заговорила она. - Мы тебя как раз ждём, чтобы огласить. Нас Юра приглашает на завтра… - она сделала таинственную паузу, - на открытие французской фотовыставки! В Манеже! Представляешь? Женский образ в современной зарубежной фотографии. Представляешь? Очень редкая, необычайно интересная. Я просто в предвкушении… Вот четыре билета. Завтра все идём в три часа дня!

Это, значит, за ним я гонялся по ветреной холодной Москве. Это его я искал в Королёве по общежитиям. Это в его комнате, над его кроватью, смотрит со стены моя пани, повторённая несметное число раз. Аккуратный, вежливый, воспитанный. Прекрасно образованный. Перспективный во всех отношениях. - Отлично, - говорю я, улыбаясь. Всё-таки, сцена здорово научила меня держать удар. Давно бы пора дать в морду этому субчику, но я улыбаюсь. - Очень интересно.

Причёсанный Юрий сыплет зарубежными именами. Или просто незнакомыми. Моя голова сейчас плохо соображает. Повеяло шоколадом – Татка открыла мои конфеты. А торт, наверное, он принёс… Мне ничего не остаётся делать, как откупорить бутылку шампанского.

- Только у нас фужеров нет, - говорит Татка. - Зато чашечки красивые.

В окна льётся солнце, комната кажется меньше. Наверное, потому, что в ней много людей и цветов. Татка без остановки стрекочет. И с этим Юрием, и просто так. А она… она просто смотрит нежно. На меня. Нежно и загадочно. - Надо договориться, где мы встретимся, - говорит она мне и кладёт свою руку на мою. - Я вас встречу прямо возле Манежа, - успокаивает Юрий.

Уже всё слажено. Конечно. Не со мной же договариваться, который в Москве не знает ни черта. Я даже не знаю, что такое манеж, чтобы его чёрт побрал! Права была Нора, когда сожалела о том, что не успела показать мне Москву. Быть провинциалом – это идиотизм… Но она смотрит сияющими глазами. На меня. На дурака и провинциала. А ведь говорила Нора: скажи заранее, у неё могут быть свои планы. Идиот, хотел ошеломить. Кретин! Хотел сделать сюрприз! И меня опередили. Или это и есть тот самый сюрприз, о котором говорила она по телефону?

Я так и не притронулся к чаю. От шампанского в голове зашумело, странно. Впрочем, почему странно – у меня с утра крошки во рту не было. Они обсуждают фотографию пани. Татка восхищается, расспрашивает. А у меня звенит в ушах, я почти ничего не слышу.

Решение приходит внезапно. Смотрю на часы – и дальше всё происходит элегантно, как в кино. - Я надеюсь, меня простит светское общество… Девчонки смотрят с недоумением. Я встаю. Спокойно. Как в кино. - Девочки, мы ещё увидимся… Пожимаю этому Юрию руку. Спокойно, как в кино. Оживление сбегает с её лица. Она совершенно не умеет владеть лицом. По нему можно читать всё. Она не Нора, не Вероника. Она ни на кого не похожа. На ней кофточка, которую я никогда не видел – цвета малины. И пахнет от неё малиной. Чёрт, духи не отдал, совсем вылетело из головы… Она ошеломлённо идёт за мной. - Что случилось? Я вытаскиваю из кармана коробочку духов. Кладу в растерянную ладонь. Смотрю на полуоткрытые губы цвета малины. Я не могу её поцеловать. А одеться можно и в коридоре. Или вообще на улице. А можно и не одеваться – такое солнце… Главное - не останавливаться.

Она догоняет меня почти сразу. - Что случилось? Мы же не решили… - Вы как раз всё решили. - Но мы тебя ждали! Тебя! - Хорошо, позвони мне вечером. У неё такие громадные глаза. Только бы не смотреть в потолок. Но если я не буду смотреть в потолок, я заплачу. - Я на минутку зашёл. Просто поздравить. Я опять смотрю на часы. И не вижу ничего – ни стрелок, ни циферблата, ах, ну да, здесь же темнотища… - Но почему? Что тебе не понравилось? - Мы обязательно должны выяснять это в коридоре? - А чем тебе не нравится коридор? - она повысила голос. - Здесь тяжело дышать.

Я стиснул зубы и пошёл вперёд. Секунду за спиной было тихо, потом она снова догнала меня, и встала впереди. - Я тебя не пущу! Она умеет не пустить, я уже с этим сталкивался. Я посмотрел по сторонам. Потом ей в лицо. - Хорошо скажи, - сквозь зубы еле вымолвил я. - Ты можешь сейчас со мной уйти? - Сейчас уйти? Но… - Можешь или нет? - Хорошо. Могу, - она вздёрнула подбородок. - Но мне нужно предупредить людей. Это неудобно, они ни в чём не виноваты… Ты создал ситуацию, которую… - Которую что? - Которую надо уладить… - Уладить что? - Ну как «что»? Человек ушёл вдруг, другой за ним побежал, детский сад… - Понятно. Ладно, иди, улаживай, раз детский сад. - Ты хочешь, чтобы я ушла с тобой, а я хочу, чтобы ты вернулся. Это нечестно, мы с тобой договорились! - А с ним ты тоже договорилась? - С Юрой? Нет, он просто зашёл поздравить. Мы как раз тебя ждали, чтобы порешать всё вместе… Я тебя очень прошу – вернись! - Ты же знаешь, что я не вернусь, - спокойно сказал я. - Я так радовалась, - она покусала губы. - Мы все вчетвером... Было бы здорово... Ты бы узнал моих друзей… - Друзей? А этот... Юра – он твой друг? - Нет, он недавний, он просто… я просто не успела тебе рассказать. Мы познакомились в Керчи. Он мне помог, у него нашлась важная для нас с тобой фотография… - То есть, он в курсе наших дел, - я не выдержал и всё-таки посмотрел в потолок. Здесь, в темноте, он был зловещим. - И он совершенно случайно оказался в Москве? - Да он учится здесь! – воскликнула она. - Он сделал мне эту фотографию! - То есть, ты фотографировалась в Керчи? - Ты ревнуешь! – глаза у неё потемнели. - Я просто спросил. Я же ничего не знаю. Я могу хоть что-то спросить? - Да, конечно. Можешь. Но нет! Это совершенно другая фотография! Он сам мне её нашёл. - Нашёл твою фотографию? - Да нет же, не мою! Белки! - То есть, он знает про Белку? Это было уже последней каплей. Мне захотелось заорать на весь этот чёртов семнадцатиэтажный дом. Ну, потому что не может, не может никто больше хоть пальцем коснуться этой истории, она только наша, она вообще только моя!

Она закусила губу. Какие тёмные у неё глаза… - Ты ничего не понял! Я для тебя эти фотографии попросила… Хотела разобраться с твоей историей! Я просто не успела тебе показать, рассказать... Эти фотографии были на работе, нужно было, чтобы завкафедрой посмотрел... Вчера я их привезла с работы, для тебя! Для тебя специально привезла! Я хотела сегодня… я думала, сегодня мы встретимся, и я всё дорасскажу… - То есть, совсем недавно этого Юры не было. - Послушай, - глаза у неё сощурились. – Совсем недавно у тебя тоже не было этих девочек, с которыми ты танцевал и обнимался! - Это работа! - А это тоже работа! Это была моя идея – найти Белку! Ты понимаешь, там Белка – на этих фотографиях! Я… послушай, я не могу здесь на ходу рассказать то, что нужно рассказывать целый день! - Так. Хорошо. Скажи мне одну вещь. Ты очень хочешь пойти на эту выставку завтра? - Конечно! Это такая редкость - попасть на открытие! Билеты распространялись по организациям. Юра взял через свой фотоклуб… - Ах, через фотоклуб… - Ты можешь объяснить, что тут ужасного? Нас четверо, а не трое. Почему ты решил, что он пришёл ко мне, а не к Татке? - Возможно, он и пришёл к Татке, но фотографии почему-то принёс тебе. - Он просто меня сфотографировал! - Когда? - Какое это имеет... Ну, неделю назад… - Он что, работает в фотоателье? - Нет, у них своё… своя лаборатория. Он бы рассказал всё сам, но ты ушёл… - На Щёлковской? - Да. Ты знаешь? - Знаю, - кивнул я. - Скорее всего, там делают порнографию. - Что? – она нахмурилась. - Почему ты так решил? - По некоторым признакам. Она замолчала, глядя на меня во все глаза.

В голове у меня зашумело. Здесь, в коридоре без окон было душно. Несло кухонными запахами - лук, какая-то печёнка… Мне стало совсем трудно дышать. Я вдруг остро захотел на воздух. Только не сюда, не на стиснутые высотками улицы. Захотелось чистого простора неба, чистого простора моря. Я вдруг почувствовал клетку. Как же давно мне не хватало здесь горизонта! Какое счастье, что билеты у меня в кармане! Завтра я увижу море, завтра! Вырвусь из тесных стен, из этой клеточной жизни, от которой дико устал. Какое счастье – и провались всё пропадом!.. - Ну, пока, – я обогнул её одним шагом, мельком глянул в её лицо. Оно показалось мне далёким и чужим. Я уже был не здесь.

ПАНИ

Если он хотел, чтобы я испытала шок, вряд ли нашлось бы что-то лучшее. Я, которая была готова кинуться за ним, просить, объяснять, обещать – я оцепенела от этого дикого слова. Мне показалось, оно вспыхнуло огнём на стене нашего коридора, как письмена на пиру Валтасара. И всё. Я уже не могла бежать, уговаривать, разбирать. Остолбенела. А он… он ушёл.

Спартак, Спартак, она осиротела... Что-то внутри меня больно сломалось, стало трудно дышать. Здесь, в коридоре без окон, было душно, несло запахами из кухни, лук, какая-то печёнка… Отчётливо застучало сердце, захотелось прислониться к стене. Как он мог? Откуда он это взял? Вот эта милая комнатка с зеркалами и кружевными юбками, с этими весёлыми париками? Это порнография? Юра, такой воспитанный, вежливый… Это вообще не совместимо! Как он мог? Он же не знает ничего!

Дверь в конце коридора распахнулась, оттуда выплеснулся народ. Весёлый хор грянул на весь этаж:

...Обгоняя безумие ветров хмельных Эскадрон моих мыслей шальных! Мои мысли, мои скакуны!..

Это у меня сейчас. В моей пустой голове – эскадрон мыслей, дурацких лихорадочных скакунов. А какой он вошёл в комнату! В распахнутой куртке, сияющий, весь в цветах, словно сама весна ворвалась. Нет, весна женского рода... Тогда, март. Это март так приходит – нараспашку, в первых цветах. Он такой счастливый пришёл... А я дура, дура… Надо было плюнуть, уйти с ним, сели бы на лавочку возле остановки, разобрались бы. Татка с Юрой и не заметили бы, сидели бы и трещали о фотографии…

Надо возвращаться. Что-то объяснять. Непринуждённо и естественно, словно ничего не случилось. И лучше бы не врать. Терпеть не могу, когда в сердце одно чувство, а изображать надо другое. И все видят, что человек притворяется. Не буду притворяться. Но если не врать, тогда как? Юра поймёт, обидится…

Я вошла в комнату и села за стол, стараясь улыбаться как можно безоблачнее. - Что-то случилось? Это спросил Юра. А Татка ничего не спросила, просто посмотрела понимающе, она и без вопросов поняла: случилось.

- Ну так, ничего страшного, - я вздохнула. - Договорились погулять, а… а оказалось, что ему надо на переговоры. Маму хочет поздравить. В общем, мы попозже встретимся.

И я сама себя поздравила с удачным вывертом.

- Он придёт сюда? – спросила проницательная Татка. - Ну, наверное, - я налила себе чаю, но выпить пока не смогла. - Съездит на переговорный пункт и… потом я ему позвоню.

Да, вот так правильно. Он же сам сказал: позвони вечером. В общем, всё можно поправить. Он отойдёт. Он же всегда отходит, потом жалеет. Извиняется. И я сама могу тоже вспылить, а потом сожалею и мучаюсь совестью… Всё пройдёт. Мы созвонимся, пойдём гулять по весенним улицам. А завтра на выставку. Конечно же, мы пойдём все вместе. А вот сегодня вечером… сегодня вечером… Татка поедет поздравлять тётушку. Комната опять будет наша, мы опять будем вместе. И я, наконец, всё ему дорасскажу. Всё будет хорошо. И я уже посмотрела по своему календарю и всё посчитала, у меня самые удобные дни – можно будет всё, всё!..

Я вздохнула уже почти облегчённо, поправила цветы. Столько букетов ещё не было в нашей комнате. Всё хорошо. Только одно слово царапает остро и непразднично - то, что я услышала в коридоре. Я посмотрела на Юру. Он, как ни в чём не бывало, рассказывает Татке про фильтры. Всё-таки у меня исключительные подруги: что Милка, что Татка могут заговорить кого угодно, и мимо собеседника можно провести слона, он и не заметит. Кстати, очень удобно, что речь о фотографии… - Юра… Он с готовностью ловит мой взгляд. Да, я ему нравлюсь, это видно невооружённым глазом, он чувствует меня, настроен на меня, как камертон. - Юра, а ты давно в клубе? - С год, наверное. А что? - Просто интересно. А сам клуб давно существует? - Очень давно. Он сначала в другом месте был. Даже в нескольких местах. А начался просто в редакции одного из московских журналов. Потом фотокорреспонденты начали потихоньку объединяться. Потом, когда сообщество разрослось, опять начали делиться, группироваться… Короче, сейчас таких объединений по Москве несколько. Бывает, что пересекаемся. Но чаще конкурируем. - Мы с Юрой договорились, - кокетливо подняв брови, делится Татка. - Он мне тоже сделает портрет в высоком ключе. - В каком ключе? - Высокий ключ, - с готовностью говорит Юра, - это твой портрет. Вот эти светлые тона называются «высокий ключ». - А низкий есть? - Да, конечно. В тёмных тонах, совсем нет белого. - А… вот это ваша комната для съёмок… - я упрямо гну свою линию, - она вообще почему там? Это ведь не государственное учреждение? - Нет, конечно. Просто студия при клубе. Для тренировки. Не каждый фотограф имеет дома условия для съёмки. Я, вот, живу в общежитии, например. Кто-то в коммуналке, кто-то с детьми… А там у нас все условия. - И вы можете приходить в любое время? - Ну, в общем, да, конечно. У кого есть ключи, кому доверяют. - Ясно… Я замолчала. На самом деле, ничего мне пока было не ясно. Чего-то я не знала. Или Юра не знает? Или, всё-таки, нечего тут знать?

КНЯЗЬ

Сначала я ничего не чувствовал, кроме удушья. Вышел из общежития и медленно шёл, чтобы привести дыхание в норму. Вспомнил, что оставил пропуск. Вернулся. Сердце колотилось от пустяковых движений. Наконец, дыхание восстановилось, но боль в душе стала острее. Зато теперь можно прибавить скорости. Только куда? Зачем? Всё бессмысленно. Вероника учила: когда что-то случилось горькое, но вне угрозы жизни, ничего не решай. Просто живи. Не считай, что всё плохо, не оценивать ситуацию. Просто живи, дыши, ищи в жизни какие-то пустяки.

Просто живи… Попробуй просто живи, когда сердце жалит досада. Если бы этот симфонический Юра встал, как я, извинился и ушёл первым, я остался бы. Настроение было бы испорчено, конечно, но мы бы разговорились. И, возможно, я бы всё сказал. Я бы на его месте ушёл. Он не мог не видеть, как она смотрела на меня, как сиял её взгляд… Всё ясно было про нас. Однако, этот гад сидел, как пень… Значит, считал, что имеет право. И сейчас ещё сидит. Значит, считает, что имеет право. Так, может быть, имеет? Это я дурак, ещё не понял? Я остановился, непроизвольно стиснул зубы. И только сейчас понял, что во рту давно пересохло. Вспомнил чай на столе у девчонок и облизнул губы. Дурак непроходимый. Но, я правда, не мог остаться. Я просто начал умирать…

Итак, гуру говорит: просто живи. Тупо механически. Ну, окей. Попробуем. Воды бы только раздобыть где-нибудь. Я шёл уже довольно долго, не разбирая дороги, но не встретил ни одного магазина. Наконец, попалась аптека, а в ней - минералка, противно, но полезно. Я взял две бутылки, одну выдул, как вышел – и сразу полегчало. Ну, а дальше? Домой идти? И что я буду делать дома один в вылизанной мною квартире? Напьюсь только. И вообще – погода прекрасная. Праздничная. Могли бы побродить вдвоём… вместе... чёрт, чёрт, нельзя об этом думать, нельзя ничего представлять!..

Я пошёл вперёд. Правы паломники, что ходят только пешком. Становится легче от ритмичной ходьбы. В голове что-то встаёт на свои места. Я шёл, мелькали дома, площади, стены, заборы, церквушки. Хорошо, что город большой – можно идти и идти. А когда тебя захлёстывает горечь, можно наддать и почти бежать. План пришёл в голову неожиданно. Осенило как-то сразу. Выплыли, словно из сна, слова: Я буду ждать тебя возле Большого театра.

Я остановился, потоптался, поозирался. Я не знал, где я. Но мне вдруг стало легче. Большой театр. Вот чёрта ли я тут нарезаю километры впустую и страдаю, как последний кретин? Когда можно жить осмысленно? Она сказала: Я буду ждать тебя в синем платье возле Большого театра. Это замечательно! Значит, мы ищем Большой театр. - Девушка, с праздником вас. Скажите, а далеко отсюда до Большого театра? У девушки смешно округлились глаза. - Ну… вообще-то он в центре… - А где у нас центр? - Центр? – она кокетливо засмеялась. – Центр в центре. - То есть, пешком никак? – уточнил я. Она опять засмеялась. - Лучше на метро. Смешная такая девчонка. Глазастая, смешливая. - А где у нас метро? – спросил я, окончательно развеселившись и приноравливаясь к её шажкам...

...Конечно, я его узнал издалека. Даже несмотря на то, что вышел из метро откуда-то сбоку. Просто потому, что больше нет вокруг других таких величественных стен и таких величественных колонн. И, конечно же, такой легендарной колесницы наверху…

Я перешёл наискосок улицу, приблизился – и что-то вроде радости плесканулось в душе. Забрезжило, засветлело внутри, и мне самому стало странно. Большой театр может спасти от отчаяния? Сказали бы - не поверил. Но может, так и есть? Человека может спасти что-то такое, что в разы мощнее его? Выше его, больше его, величественнее его… Может быть поэтому человек идёт в церковь, в храм. Он входит и видит: какая громада стен, куполов. Что там мои печали перед этим всем… И становится ему легче. Потому что по сравнению с вечным твоё горе – тьфу…

Я буду ждать тебя в синем платье возле Большого театра. Отличное место она выбрала. Я потрогал рукой серый холодный бок колонны. Вдруг понял, что правильно сюда пришёл. Хотелось здесь быть, стоять… Мимо шли люди, обтекали ступени внизу, или пересекали ступени, или, как я, проходили мимо колонн и спускались с другой стороны. Пёстрая, людская толпа, цветы в руках у людей, чернокожие лица мелькали иногда в этой толпе, и какая-то долгополая одежда, какие-то индийские сари.... Ах да, рядом же "Метрополь!" Вот я кретин, не сообразил! Вот же надпись передо мной! Да, где-то в самом центре Москвы я сейчас! И где-то тут, наверное, сейчас Нора… Что-то она говорила сегодня про Метрополь, я пропустил мимо ушей…

Ну и прекрасно, ну и чудесно! Я, значит, не один… Странно мне было сейчас. Я одновременно был один, внутри себя со своей грызущей болью, и в то же время я был со всеми, в одном большом праздничном потоке – со всем городом, а может, и со всей землей... Место силы… Мне захотелось посмотреть на колесницу издалека. Я отступил немного, постоял, задрав голову. Мне показалось мало, я ещё отступил. Потом ещё. Потом осознал, что я уже не у подножия колонн, а в уютном скверике. Оглянулся по сторонам. Небольшой фонтан с классической чашей в центре. Уютные скамейки по обе стороны аллеи. На одной из скамеек, неподалеку от меня, сидела девушка в синем.

Глава 14. Женский день продолжается. Прощай, Москва!

Конечно же, она была не в платье. Слишком рано ещё и холодно для платьев. Но она была в синем. В синей курточке, синих джинсиках, заправленных в сапожки.

На какую-то шальную секунду мне показалось, что это пани. Вот так она приехала ко мне в Крым – в синей курточке, в синих брючках. Только ещё и в белой шапочке, а эта девушка была уже по-весеннему, с непокрытой головой. Но сердце даже не успело взлететь: я понял, что это не она. И вообще, слишком немыслимый это был бы подарок судьбы. Стоять и глазеть было неудобно, я сунул руки в карманы, прошёл по дорожке мимо, скашивая глаза на скамейку. Она спокойно сидела, положив ногу на ногу и грызла «Хрустящий картофель» из пакетика. Я даже знал, откуда у неё это лакомство: его продавали с лотка у выхода из метро, за ним выстроилась длиннющая очередь.

Я вернулся под колонны и занял наблюдательный пост. Не привлекать внимание было легко: Большой театр – похоже, был местом здешних встреч, и было заметно, как часть прохожих дефилирует в ожидании. Девушка опустошила свой пакетик, выбросила в урну и посмотрела на часы. Она кого-то ждала. «Я буду ждать тебя в синем платье возле Большого театра…»

Сейчас дождётся кавалера, и я уйду, - подумал я. Почему-то захотелось на него посмотреть.

Но никакой кавалер не подходил. Девушка достала зеркальце, подкрасила губы. Ещё раз посмотрела на часы. Потом встала и решительно направилась в мою сторону. Я замер и отвёл глаза. Глупо. Это было невероятно глупо, но в голове промелькнули с десяток самых невероятных вариантов, в каждом из которых она шла именно ко мне. Вот сейчас она подойдёт и скажет, вот сейчас... У меня даже сердце застучало. Но всё было спокойно. Конечно же, она прошла мимо. Я выглянул из-за колонны, нашёл её глазами в толпе, текущей к метро. И я пошёл за ней.

В большом городе удобно преследовать незнакомых девушек. Проблема не в том, чтобы тебя заметили, а в том, чтобы не потерять человека в толпе. Тем более, в праздничный день.

Я успешно ввинтился вслед за ней в вагон. Народу было битком, я даже мог беспрепятственно её разглядывать, немного сожалея, что так и не удосужился обзавестись очками. Но даже своим несовершенным взором я видел её отлично.

Конечно, это была не пани. Правильнее черты лица. Выше рост. Волосы короче и светлее. Неожиданно тёмные глаза при светлых волосах - я не сразу догадался, что родные её волосы, наверное, другого цвета. На плече у неё была сумка из замши. И сапожки были замшевые – это я разглядел ещё в сквере. Шёлковый платочек на шее. Модно, стильно, но в то же время неброско одетая, самоуверенная москвичка. Ладно, посмотрим, куда она меня заведёт. Чем бы ни кончилась моя авантюра, она спасала меня сейчас.

Мы вышли быстро – на Библиотеке имени Ленина – мне уже была знакома эта многолюдная станция. Сегодня она была буквально забита народом, так что я опять чуть не потерял её. Она шла довольно быстро и легко, несмотря на высокие каблуки. Вообще приятно было на неё смотреть, а чувство охотника ещё и подогревало неожиданную авантюру. Она была очень кстати, эта авантюра, чтобы как-то забить эфир. Я всё-таки надеялся, что ещё не вечер. А наступит вечер – и всё уладится с моей пани. Она позвонит. Мне хотелось думать, что она позвонит. Или я позвоню.

Мы снова сели с девушкой в один вагон и снова проехали совсем немного. И опять вышли на знакомой остановке. Смоленская. Интересное кино.

Азарт мой стал гаснуть, когда я понял, что мы идём по знакомой дороге. Хотя я и не сразу узнал её, эту дорогу, потому что в прошлый раз шёл по ней вечером, в темноте. А сейчас, несмотря на то, что весело светило солнце, меня окатила волна мурашек. Слишком уж невероятно всё было.

Когда мы вышли на маленькую уютную площадь с церквушкой в углу, мне уже было совсем не смешно и страстно хотелось закурить. Прохожих здесь было существенно меньше, и теперь приходилось отставать, чтобы не вызывать подозрений.

Я увидел дом издалека и узнал издалека. При свете солнца он был совершенно обычным. Зато совершенно невероятным было то, что девушка направилась к нему. А потом просто и естественно исчезла за воротами.

Я не верил. Стоял как дурак и не верил. Это было уже слишком. Но это было. Я подошёл к воротам заглянул во двор. Обычный двор с серыми сугробами. Грязь и мусор оттаивали там, где припекало солнце. Ничего мистического. Но так не могло быть! Не бывает так!

Забыв о конспирации, я походил по двору. Дверь, в которую предположительно вошла девушка, была затиснута в самый угол, образованный двумя зданиями, построенными под прямым углом. Простенькое крыльцо с тремя старыми каменными ступенями и простая дверь. Зайти? И дальше что? Увижу, скорее всего, площадку с несколькими дверьми. И? Звонить во все звонки? Вы не видели девушку в синем? Я похлопал по карманам в поисках сигарет. Сейчас покурю и зайду. Раз уж я тут. Зато будет что рассказать потрясающее вечером пани. Но вообще очень странное дежавю. Эти серо-жёлтые стены с тёмными пятнами сырости, эти подоконники, эти окна, смотрящие во двор. Тополь под окном. Всё было каким-то знакомым. Я докурил сигарету, оглянулся по сторонам - никого. Только за воротами прогулочным шагом движется парочка пожилых женщин. Я бросил сигарету под забор и пошёл к двери.

Обычная дверь. Обычное парадное. Лестница вверх и двери в квартиры. Допотопные почтовые ящики. Прямо как у нас в домах. Всё знакомое – я же говорю! А звонок совсем уж довоенный. Я позвонил.

Долго не открывали. Очень долго. Мне показалось, что стемнело вокруг, так долго я ждал. Наконец, дверь открылась, на пороге стояла сильно пожилая тётка, при взгляде на которую мне вспомнилась старуха-процентщица из «Преступления и наказания». Я поздоровался максимально приветливо и поздравил с праздником. Старуха смотрела подозрительно. - Скажите, Нина к вам зашла? - Какая Нина? – медленно и скрипуче спросила бабка. – Что ещё за Нина? - Девушка моя, - не моргнув глазом сказал я. – Такая беленькая, в синей курточке. - Не знаю, - бабка захлопнула дверь.

Сдаваться я не собирался. Позвонил во вторую дверь. Опять ожидание. Какой-то заторможенный дом. Я нажимал звонок, пока не устала рука. Потом обратил внимание на почтовый ящик, он был битком-набит газетами. Так… значит, жильцов нет. Ну, хорошо. Я поднялся на второй этаж. Здесь было уже совсем темно на площадке, но зато мне открыли почти сразу. Ещё молодой мужик в летней майке, с полотенцем через плечо, он слегка пошатывался. - Мне нужна девушка в синей куртке. - Чего? - спросил мужик слегка пьяно. – Слушай, парень, хрен с ними, с девками… пошли… выпьем за женщин…

Плохо освещённый коридор тянулся за его спиной, как мне казалось, в бесконечность. Висели на стене детские ванночки, тазы, велосипеды… Дверей было штук по пять с каждой стороны.

Две-три двери на лестничной площадке, - быстро подсчитал я, - за каждой вот такой коридор и восемь-десять квартир. Тридцать дверей мне нужно обшарить, чтобы найти её. А потом – следующий этаж... - Обожди, - сказал я, отодвигая мужика. – Я сейчас вернусь, только найду её.

Я пошёл по коридору. Пахло жареным луком, какой-то печёнкой, было чадно, меня слегка замутило. Из первой двери вышла молодая женщина с ребёнком на руках. - Я ищу девушку в синей куртке. Она на этом этаже живёт? - У меня есть синяя куртка, - женщина пожала плечами.

Я двинулся дальше. Двери открывались, люди качали головами, а иногда двери не открывались вообще, и всё темнело и темнело вокруг, кажется, я уже шёл по третьему этажу… а, может быть, по пятому, а может, по семнадцатому, а, может, по третьему кругу ада, я в третьем круге, там, где дождь струится… проклятый, вечный, грузный, ледяной... кто это сказал... какие-то стихи, при чём тут стихи, я Нину ищу... - Нина, Белка… Девушка в синем… - Нет, не знаю такую… - Нет, не видел… - А с чего ты взял, что она тут, твоя Нина?.. И вдруг неожиданное: Нина? А она вон там!

Наконец-то. Вот она, дверь! Обычная дверь куда-то. Я разлетелся, и в последнюю секунду вдруг понял: Нет! Назад! Сейчас открою, а там – Вечность. Синяя, бездонная. И я в неё рухну. Не надо! Я что-то перепутал! Назад! Но было уже поздно, я толкнулся в дверь – и она распахнулась... и я не успел затормозить...

* * *

- Вот так и живём, - сказал надо мной добродушный женский голос. – Праздник наш, а гуляют мужики.

Я осоловело повёл глазами. Две женщины лет под шестьдесят стояли надо мной. А я, кажется, лежал. - Может, ему плохо? – усомнилась вторая женщина. - А что ж хорошего-то допиться до стельки, - парировала первая. - Сп… с праздником, - пробормотал я ошеломлённо, поднимаясь.

Огляделся. Всё тот же двор, только уже голубеющий сумерками. На оттаявшем асфальте у моих ног валялась сломанная сигарета. Незажжённая. Я озадаченно поднял её. Я отлично помнил, как выкурил её и ещё думал, куда бросить окурок и бросил под забор. Так… Ещё более интересное кино. - Я, н-наверное, уснул… - Уснул, видать, срочным образом, - сказала первая, побойчее. - Почему срочным… - я оглядел себя, отряхнул штаны и испачканный рукав. - Я сюда зашёл часа два назад, – я посмотрел на часы. – Ну да, ещё светло было… Женщины переглянусь. - Белая горячка, - авторитетно констатировала первая. - Да не пил я, - чистосердечно уверил я. – Просто как-то… - Молодой человек, мы только что шли через двор, - сказала вторая, - и никаких спящих тут не видели. - Вот сейчас шли? – удивился я. – И меня тут не было? - Вот сейчас шли, - утвердила первая. – Подружка наша в санаторий укатила, а сегодня позвонила - почту из ящика забрать. Я тут только увидел у неё в руках пачку газет. - На первом этаже? Квартира подружки на первом этаже? – спросил я. - На первом, - кивнула первая и подозрительно прищурилась, - и смею заметить, никаких спящих две минуты назад тут не наблюдалось. Ты вообще-то, парень, чей? Чего ты тут выглядываешь? - Сонь, - задумчиво проговорила первая. – А он ведь не пьяный. Может, подрался? - А может, с неба упал? – предположила прозорливая Соня, меряя меня взглядом с ног до головы.

Я открыл было рот, чтобы продолжить дискуссию о странностях временного континуума, но вдруг простая мысль пронзила меня. Пани! Уже часов пять прошло, как я ушёл! А если она искала меня! А если она звонила мне? А если она сейчас звонит?!

В следующую минуту я, наскоро раскланявшись, оскальзываясь на прихваченных вечерним морозцем лужицах, уже нёсся в обратную сторону, к метро.

Не успел я вспомнить о пани, как девушка в синем выветрилась из головы, а мысли мои ринулись в сегодняшнее утро. Правда, после событий во дворе ощущение было, что это утро было вчера. Но это не мешало мне помчаться домой, забыв обо всём.

И только в метро, когда я плюхнулся на мягкий диван, мысли мои плавно вернулся к тому, что случилось только что. Случилась чертовщина. Девушка в синем приехала к Большому театру и кого-то ждала. Не дождалась и уехала домой. Это раз. Девушка в синем живёт в том доме, где до войны жила Белка. Или не живёт, но всё равно имеет к дому какое-то отношение. Это два.

Само-то по себе отдельно это ещё не чертовщина. Весь этот эпизод можно считать банальным совпадением. На всю огромную Москву может найтись и не одна девушка в синем даже из этого дома. Но вот то, что я оказался возле Большого театра в этот момент… То, что дом показался знакомым… То, что я докурил и выбросил сигарету, которую даже не закуривал… То, что повторилась ситуация, которую я видел тогда, во сне… Опять была дверь, и я кидался к ней со счастьем в сердце, и за дверью была Синяя Бездна… И выбор - шагать или не шагать…

В первый раз я шагнул - и проснулся. В тёткином кабинете за столом. Второй раз, вот сейчас, не шагнул, а просто упал. И проснулся во дворе. Спрашивается, когда я уснул. Перед тем, как закурить? Перед тем, как зайти в дом? Или в самом доме? Это во сне были старуха-процентщица и пьяный мужик в майке? И длинный чадный коридор? Это всё было или нет? А может, мне и сейчас всё снится? Метро, Москва?..

И этот длинный, чадный коридор. Длинный чадный коридор… Чёрт, я так не успел рассказать ей про коридор в её общежитии – случилось замыкание, а потом всё было наперекосяк. И я так и не сказал ей, что узнал этот коридор, когда вошёл с ней впервые на её этаж. Узнал эту дверь. Я уже шёл здесь, и женщина сказала: Белка там. И потом, когда случилось это замыкание, и когда я чинил в комнатах у девчонок плитки и фены, я всё время об этом думал: какой-то смутно знакомый дом. И ещё она тогда сказала, что её подружку зовут Наташа. И подругу Белки звали Наташей. Наташа Огарёва. Которая училась в школе снайперов, а потом ушла на фронт…

Я тщательно потёр ладонями морду. Подумал: чего я пыжусь, надо просто пересчитать сигареты. Их мало было, я как раз собирался покупать. Может, сломанная сигарета просто выпала из пачки, когда я падал. Я же всё-таки упал. Скажем, собрался закурить, но не успел – поскользнулся и упал. Ударился башкой и отрубился. Но если я не успел закурить, тогда ничего не было, никакого дома. Всё примстилось. Или выкурил сигарету и упал, а вторая выскользнула из пачки как-то. И тогда опять не было никакого дома. Правда, непонятно, почему башка не болит. И вообще ничего не болит. Как-то элегантно я упал, ничего не ушиб.

Я вытащил сигаретную пачку. Значит, так, после того, как я взял сигарету, в пачке оставалось три, это я помнил хорошо. Если их сейчас три, значит - я достал только одну. И или выкурил её, или обронил. Третьего не дано. Я открыл пачку. Три!

Я посидел, тупо разглядывая сигареты и покачиваясь мягко вместе с вагоном. Итак, использована только одна. И именно она валялась сломанной на земле. Значит, ничего я не курил? И в дом не входил? Но тогда где я был целый час, что аж начало темнеть? Спал под забором? И почему я видел ящик, полный газет, который тётки опустошили? Опять совпадение? Как же мне надоели эти совпадения за последнее время…

Надо было остаться, зайти в подъезд ещё раз. Проверить, как на самом деле. Полетел, как дурак… Хотя почему, как дурак. К ней я полетел. К Ней. И сейчас лечу к ней.

В общем, ни о чём дельном я не додумался, а прибавилась только ещё одна история, которую нужно рассказать пани. Я убрал сигареты в карман и снова вернулся мыслями к своему. Мне было о чём подумать и без девушки в синем. Например, меня обвинили в ревности.

Она сказала: ты ревнуешь… Ну да, ревную. А что в этом ужасного? Это говорит только о том, что мне дорог человек и что я боюсь его потерять. Не ревнует тот, кто не любит. Или робот без чувств. Да, я ревновал. И она ревновала меня тоже. И, чёрт возьми, это было заметно. Только по-разному у нас это выглядело. Она становилась дотошной, пыталась расспрашивать, а я психовал и хлопал дверью. Вот и вся разница. Хотя… я сегодня тоже пытался приставать с расспросами.

Хмурый и озабоченный, я зашёл в пустую, чисто убранную мной квартиру. Пахло вкусной едой, апельсинами, мимозой. Один мой букет украшал кухню, второй стоял на журнальном столике в комнате. И под ним белела записка. Небрежным, косым почерком Норы было написано:

Принцесса звонила в 4, ждёт тебя или твоего звонка. Что-то не так? Тоже звякну, а то сердце не на месте. Вся жратва, что найдёшь – твоя. Сумку тебе уложила, лёгкого полёта.

В четыре… Как раз я шёл по следам девушки в синем... Я рванулся к телефону. Приготовился умолять дежурных на вахте и рассыпаться в поздравлениях, но ничего не пришлось. - А они ушли гулять, - объявил беспечный девчоночий голос. - Они? Кто они? – вскинулся я. - Ну, они, девчонки из четыреста одиннадцатой. Я просто их знаю, мы соседи. И с ними парень был. - А… а давно ушли? - Да нет, минут пятнадцать. - И куда ушли, конечно, неизвестно, - сказал я медленно. - Гулять, наверное, праздник же… Я положил трубку. Ушли гулять. А почему нет? Я же гулял весь день. Почему нет? В ресторан куда-нибудь. Праздник же. Тем более, сидели целый день. Надо же, как рассиделся этот Юра-то симфонический… Я скомкал пачку сигарет и с ненавистью запустил в стену.

Как она сказала? У тебя же есть девочки, с которыми ты обнимаешься и танцуешь… Это что, война? Пани, это война? Я встал, пошарил в кухне, нашёл в сковородке красиво приготовленное мясо, чем-то аппетитно залитое. Нора так умеет готовить. Подцепил на вилку шмат, сжевал с хлебом, тупо глядя в стену и не особенно чувствуя вкус.

Зазвонил телефон, я кинулся к нему, как подорванный, опрокинул табуретку. Это была Нора. - Что случилось? Ты где был? - Гулял, - сказал я, дожёвывая кусок. - А почему один? - Так вышло. - Поссорились? - Не знаю, - буркнул я сквозь зубы. - Ясно. Поссорились. Только не делай глупостей, - быстро сказала Нора. - Ага, - сказал я беспечно. - У тебя впереди вечер, слышишь? Всё можно исправить. - Ага, - сказал я. - Пожалуйста, не делай глупостей. И самое главное, не напейся, - Ага, - сказал я в третий раз. Положил трубку, подтянул телефонный провод и выдернул из гнезда штекер. А ля герр ком а ля герр…

Конечно, я напился. Нашёл у Норы ополовиненную бутылку коньяка и выжрал всё. Под мясо. Не хотел ничего чувствовать. И было отлично. Рухнул на диван, потому что раскладывать своё царское ложе решительно не было сил и настроения.

Наверное, я всё-таки глубоко отрубился, потому что, когда открыл глаза, горела розовая луна. И Вероника сидела рядом. - Что-то случилось? - Всё прекрасно. Я с трудом поднялся и направился в прихожую. Она вышла за мной. - Куда ты? - За водкой. - Где ты собрался брать водку? Тебе её никто не продаст, почти десять. Если только в ресторанах… - Значит, пойду в ресторан. - В какой? Ты знаешь тут хоть один? Я колебался только секунду, она была, конечно, права. Но я не мог сдаваться просто так. - Найду, - сказал я упрямо, нашаривая шапку на полке. - Чес… Она положила руку мне на плечо. - Ну, не сходи с ума, куда ты на ночь глядя… ты заблудишься… - Хорошо, пойдём со мной! - я схватил её за плечи и тряхнул. – Пожалуйста! Я тебя приглашаю! Можешь пойти со мной в ресторан? Я тебя прошу! Ну, я не могу тут, я повешусь сейчас! Ты понимаешь?

Она взяла моё лицо тёплыми ладонями и какое-то время смотрела мне в глаза. Потом отпустила руки и вздохнула. - Хорошо, пойдём, - сказала она покорно. - Только я переоденусь, подожди.

Я поплёлся за ней, плюхнулся на диван, глядя, как она открывает шкаф, перебирает одежду. Голова у меня была хорошо задубеневшей, но так было правильно. Тяжёлая гудящая голова – это правильно. Очень хорошо. Но через полчаса это пройдёт – и я опять буду сгорать от жалящей обиды. Поэтому сейчас пойдём в какой-нибудь кабак – и я надерусь. Чтобы не думать, не вспоминать, не быть… А завтра улечу. Навсегда. И провались всё. Вероника шевелилась и шуршала за дверцей шкафа. Мне захотелось пить, я встал, но пошёл не за водой, а к шкафу, потянул дверцу. Она стояла босая, в одном белье. Медленно подняла на меня глаза. Чёрный кружевной корсет красиво обрамлял её белые плечи, стройную спину. Я не смог удержаться, наклонился и провёл губами по краю декольте. И внезапно понял, что не надо никуда уходить. И напиваться больше не надо. Весь хмель и всё, что мне было нужно, было здесь, в этой комнате…

Я легко поднял её, в два шага донёс до дивана. Она так привычно умещалась в моих руках. Ещё с тех далёких времён, когда впервые, обомлев от потрясения, я коснулся её тела во время танца, тела такого послушного и чувствительного - когда почувствовал этот зов и не думая, двигался, шагал, поворачивал и разворачивал это прекрасное, сильное и желанное тело… и это походило на чудо… и сейчас я не думал тоже...

…Чёрные волосы расплескались по розовым и синим подушкам. И ничего больше не надо, потому что всё есть вот сейчас рядом. И всё хорошо, а сейчас будет ещё лучше… просто сжимать в объятиях и бормотать в распущенные волосы… - Зачем ты так хороша, Вики… ты… такая обольстительная, ты невероятная… ты просто… - Чес… ты же совершенно пьяный… совершенно... ты завтра не встанешь на самолёт… - Чёрт с ним, с самолётом. Слушай, мы с тобой рядом всё время, это дико, быть рядом и не быть с тобой… я просто хочу… - Ты же ничего не соображаешь… - И не надо… ты сама говорила… это танго… только горизонтальное… - Ты завтра будешь жалеть… - Да чёрт с ним, с завтром… я могу до него не дожить... надо сегодня… а завтра просто дашь мне в морду… хорошо? Можешь вообще меня убить... это было бы самым лучшим... пристрелить меня к чёрту... - Глупый мальчишка… крэйзи… пусти, я одеяло возьму… - Потом… Диван под нами качнулся, чёрный кружевной корсет упал на дымчатый ковёр – рухнуть, утонуть в этом сладком, в этом тёмном, в этом блаженном дурмане… Вот так правильно, и не надо никуда уходить? Не надо никуда идти, не надо никуда... не надо, не надо, не надо, не на…

Потом какая-то мелодия звучала внутри. И было бездумно легко и хорошо. Потом стало прохладно, она вздрогнула, я встал за одеялом, и скоро нам под одеялом стало опять тепло и сладко, и вторая волна накрыла нас, и потопила весь сегодняшний день, и я ничуть не жалел об этом, потому что пропади он пропадом, этот день, которого я так ждал, пропади он пропадом совсем, и чёрт с ним, и чёрт с ним, и чёрт с ним…

* * *

Нет, она не угадала. Совершенно я ни о чём не пожалел наутро. У меня даже голова не болела. Что значит, качественный коньяк. Но проснулся я один. Женщины, они такие - умеют ускользать незаметно... Я дошлёпал до ванной - я всё ещё не мог привыкнуть к тому, что вода была здесь в любое время суток и сразу горячая - и воспринимал это, как подарок судьбы. Прекрасно! Не жалею, не зову, не плачу. Норхен, радость моя, спасибо, что собрала сумку. Я не опоздаю на самолёт... Выключил душ. Кое-как запахнув полотенце, ещё влажными руками достал сигарету и с наслаждением закурил. Подошёл к окну. День был опять прекрасный - солнечный и синий. Отлично. Ну, что ж, прощай, Москва. У меня нет на тебя обид. Но ты ещё вспомнишь обо мне...

Глава 15. Тьма Египет...

Я не хотела верить. Думала, бузит, как всегда. Побузит – и вернётся. Но он не возвращался. Я ждала долго, задерживала всех за столом. Потом, посадив на автобус Татку с Юрой, который любезно вызвался проводить мою подружку к тётке, бегом вернулась к телефону. Телефон молчал. Я всё ещё не верила. Сбегала в комнату, навела порядок, опять кинулась звонить. Пусто. Даже звонки не проходили. Так уже было – словно что-то там стряслось с телефоном, словно там не люди, а вселенская пустота... И как быть? Где он? Он же сам сказал: позвони мне…

Вечер шёл своим чередом, уже Татка доехала до тётушки, и мы созвонились. Уже она сказала: хватит страдать, поезжай к нему, но я всё сидела одна, не зная, что делать, надеясь на чудеса. Надеясь, что вдруг, безо всяких звонков, откроется дверь – и он влетит – со своей улыбающейся белозубой рожей, лохматый, весенний… любимый… Сердце замирало от этих картинок – а он не шёл. И я сновала по комнате туда-сюда, стиснув руки, шептала, глядя в потолок: приди, приди… услышь меня, услышь… Он не шёл, не слышал…

"Хватит страдать, поезжай к нему". Я не могла. Уеду – а он придёт? Увидит, что меня нет, - и всё, только я его и видела. "Записку отставь на вахте, чтобы ждал" Нет же, нет! Это если нормальные отношения, можно записками, а если вот так всё покорёжено, не будет он записки читать! Развернётся и уйдёт! Зачем только его принесло, Юру этого! Вообще-то люди сначала созваниваются, а потом приходят...

И всем в глубине души от меня доставалось - и Юре за то, что не сумел дозвониться и явился без предупреждения, и Татке - за то, что советует не то, что нужно. Да, да, я понимала, что никто не был виноват, все всё правильно сделали, только одной мне вышло плохо… И опять я то кидалась к зеркалу поправлять ресницы и локоны, то садилась без сил, тупо глядя в стол, то опять принималась ходить, моля и шепча.

И только утром, когда мутный свет робко начал обводить переплёты окна, я поняла: всё, ждать нечего. Моя прекрасная ночь любви прошла мимо. Надо было жить дальше. Как-то жить дальше...

А наутро всё-таки смутная тень надежды ещё грела душу. И когда мы втроём стояли на ветру у Манежа, я, кусая губы, вглядывалась в сторону метро. А потом вспоминала, что он и на такси же может примчаться - и начинала крутиться, обшаривая взглядом всё вокруг. Но и эта надежда истаяла... И тогда я обиделась. Решила взять и обидеться. А, может, устала надеяться. Кончилась моя надежда.

Мы вернулась с выставки после захода в «Шоколадницу», и я сказала сердито: ""Еду домой! Всё! К чёрту!" И кинулась собирать сумку. Татка не одобрила. - Ты уже один раз обиделась, - сказала она, - и месяц не звонила, не выясняла, а потом кусала локти, потому что он пропал и лежал в больнице. Опять хочешь повторения? - Ну, что же мне делать, ну хорошо, давай в милицию звонить! - В милиции у тебя заявление не возьмут, - сказала рассудительно Татка. – Молодой мужик пропал в женский день. Всё отделение будет ржать. Я слабо усмехнулась. Уже было так. На аэродроме. Когда выяснилось, что мы перепутали адреса. Милка вот так же меня вразумляла. Господи, неужели я среди всех своих подруг одна такая дура?! - Хорошо, пусть не в милицию. Давай звонить в больницы! - Тебе так легче будет? – спросила Татка. - Да! И мы побежали вниз звонить в больницы.

После третьего звонка я поняла, что всё глупо. Хотелось плакать, хотелось стучать в стены кулаками… Мне нужно было что-то делать, я не могла сидеть и ждать. Татка велела одеться, поволокла гулять вокруг общежития. Я вернулась с первого же круга, допытывалась на вахте: не приходил ли вот такой? Нет. Вот такой не приходил.

Самым лучшим выходом для меня в итоге стал следующий образ жизни: позвонить, потом подняться в комнату, посидеть минут пять и бежать опять вниз к телефону. То есть, жить на лестнице. Татка закатывала глаза, капала мне валерьянку. Наконец, она сказала: хватит метаться, давай позвоним пол-одиннадцатого, а пока разберёмся с твоими набросками. Давай их приведём в порядок. И достала из папки чистые листы.

Вид чистых листов волшебно меня перещёлкнул. Отвлёк. Всё-таки, Татка молодец, знает, чем занять мою голову, когда всё рушится. Мы уселись за стол и занялись моим любимым делом: составлением карточек.

- Когда вы увидитесь – а вы обязательно же увидитесь, - ворковала успокаивающе Татка, - у тебя хоть будет что-то вразумительно ему показать, а не рыскать по блокноту туда-сюда.

И мы целый час переводили из моего уже совсем исчёрканного блокнота на карточки всё, собранное за это время.

Карточки мы разобрали по темам, и тем этих вышло четыре. Первая тема была самой туманной и загадочной. Мы условно назвали её «Синяя трава, чёрная луна». Это был тот странный мир, который мне снился – или мстился – уже несколько раз. Мир, где был Ясень, в которого я была влюблена. Мир этот был абсолютно не соизмерим хоть с какими-то нашими знаниями и представлениями о жизни. Больше всего он походил на фантастический роман. Не было в этой теме никакой логики, а была одна сплошная фантасмагория.

Со второй темой было просто. События в ней прекрасно сопоставлялись с реальным историческим периодом, и мы без споров назвали тему «Речь Посполитая». Это был тот мир, в который князь попал через несуществующий дольмен после нашей ссоры. И где он оказался в роли спасателя важного артефакта – кольца. Кольцо ему передала некая неустановленная женщина, после чего он подвергся преследованию, чуть не погиб, но был вовремя спасён и даже уберёг кольцо. Несмотря на очевидную ирреальность, всё тут было понятно и разворачивалось вполне логично.

Третья тема тоже не вызывала особенных недоумений. Мы дружно озаглавили её «Война». И, несмотря на мистику и географические диспропорции, она тоже хорошо встраивалась в конкретные исторические события.

Четвёртая тема была самая простая. И самая ужаленная в сердце. Это был наш мир. Наш реальный, вроде бы понятный, в котором все мы жили. Но при ближайшем рассмотрении он категорически переставал быть знакомым, а становился подозрительным и тяжко невнятным. Совпадения, перекрещивания, наложения…

Татка положила перед собой четыре чистых листа и воззрилась на меня. - Поехали. Тема первая. Место и время? Я пожала плечами. Не было там никакого времени. И места тоже не было. Куски какие-то. - Я пишу: «место и время не проявлено», - сказала Татка. – Но ты всё-таки вспоминай. Может, что-то всплывёт, событие или образ, и мы по кусочкам будем идентифицировать. Дальше участники. Пишу тебя и Ясеня. Кто ещё был? - Сауле. - Как её обозначить? - По сути – соперница моя, - усмехнулась я. – Хотя… какие там в пятнадцать лет соперницы… Или сколько мне там было? Четырнадцать. В общем, я была как бы школьницей на наши представления. - А она? - Она взрослая и вообще что-то вроде наставницы. - Ты её видела там, во сне? - Нет, о ней только говорилось. - Значит, пока участников двое. Сауле – прибалтийское имя. А Олита? - Не знаю. - Ладно, разберёмся. Сейчас главное - артефакт. Кольцо. Я пишу: кольцо, как инструмент. Правильно? Вы же там при помощи этого кольца проводили манипуляции с пространством и временем. - Да, у меня так и записано: кольцо - ключ, инструмент. - Отлично!

Татка положила на первый лист несколько карточек, на которых были коротко описаны события и отложила в сторону. - Тема номер два, - объявила она. - Речь Посполитая. Время… ну, если учесть последнюю информацию твоего князя, что пояс был всё-таки персидский, то это было до возникновения мануфактур. То есть, как мы и предполагали сначала, не восемнадцатый, а семнадцатый век. Самая вероятная версия – осень 1655год. - Неужели мы так точно попали? - Сама смотри – Татка подхватила из кучи карточку. - Мирский замок, где у нас предположительно проходили действия, взят гетманом Золотаренко и войском Алексея Трубецкого в 1655 году. Значит, наш герой там был до взятия. Иначе он бы хоть как-то увидел результаты захвата - руины, следы пожаров... Точное время штурма мы не нашли, но раз гетмана убили в октябре 1655 года, значит, замок взят чуть раньше. Значит, тивой князь был там буквально накануне. - Получается, так, - кивнула я. - Пишу, - Татка занесла ручку над листом. – Как раз у нас русско-польская война. И со Швецией всё прекрасно складывается. Кристина отреклась в 1654 году, и Карл Густав сразу короновался. То есть, в пятьдесят пятом году он был, как миленький, на престоле, да ещё и начал войну с Польшей. Вот тебе и околицы горят, и магнаты Карлу присягают. Татка поставила точку и полюбовалась на даты. - Красота, - сказала она. – Люблю, когда всё складывается. Так, теперь действующие лица, – она задумалась. – Ну, вот как его назвать? Вряд ли он был князь. Князья сами за кольцами не бегают. Скорее, шляхтич? А имя своё он не называл? - Не знаю, не помню. - Тогда пишу: «предположительно шляхтич». И – некая Юстына, пускай будет шляхтенка. Богатая. Судя по угодьям с павлинами. И - самое главное: кольцо. Заметь: на этот раз какая-то прямо сверхценность. Никакой не инструмент, не практическая необходимость. Именно какой-то сакральный артефакт.

Татка положила на листок несколько карточек и тоже отложила всё в сторону. - Люблю работать с тобой, - сказала она и взяла третий лист. – У нас всегда всё получается. Итак, тема номер три. Тут всё ясно. Место – Керченский полуостров, время - 1942 год, предположительно осень-начало зимы, правильно? - По рассказам Белки, да, - я кивнула. – Она вспоминала, как Керчь освобождали в декабре, а потом, в мае «небо было темно от крестов». Судя по всему, это было начало операции вермахта «Охота на дроф», захват Крыма. 7 мая 1942 года. - Это по снам твоего князя, - сказала Татка. – А в твоих снах какое было время? - А в моих снах было самое начало войны, лето 1941. Бомбёжка поезда - один эпизод. Второй – когда я ночевала в музее, тоже, получается сорок первый, конец лета. Музей начали эвакуировать в августе. Я же там беспокоилась об упакованных сокровищах. Хотела посмотреть, цел ли чемодан. Значит, август сорок первого. - Хорошо. Я пишу: 1941-42 год. Участники: Нинель Бельченко и… Ясень? – она посмотрела на меня? - Получается, что Ясень. Но в то же время он называл себя по имени. По своему сегодняшнему имени. И там ещё много людей. Богорада. Турилов, потом этот раненый на обрыве… - Я всех запишу, не беспокойся. Два эпизода из сорок первого и остальные – сорок второго. Татка подписала остальных и посмотрела на меня. - По кольцу ничего? - В его рассказах вообще ничего, - сказала я. – В моём сне кольцо, по всей видимости, было и могло находиться среди экспонатов музея. Например, в том чемодане. - Тогда пишу: «кольцо предположительно - среди упакованных сокровищ». Но это ещё надо доказывать, учти.

Татка задумчиво взяла последний лист. - Наши дни, - сказала она. – Кольцо здесь есть. В том же Керченском музее. Но оно же не могло там лежать всю войну? - Конечно, нет, – сказала я. - Оно там и не лежало. Кольцо, как я поняла, было найдено недавно во время каких-то раскопок. Я не успела уточнить. Я же занималась историей Белки, и времени у меня было в обрез. - Значит, посылай запрос, - сказала Татка. – За подписью и печатью. Кстати, где оно сейчас? - Кольцо? Здесь, в Москве. - А где именно? - Не знаю. - Вот, надо узнать. Куда именно направлены ценности из закрытой экспозиции Керченского музея. Через запрос мы и узнаем. - Половина одиннадцатого, - сказала я обречённо вздыхая. - Пошли, - Татка решительно встала, и мы пошли.

Телефон молчал, тихо и таинственно треща электрическими разрядами. Ни гудков, ни голосов. Одна безмолвная Вселенная.

В половине двенадцатого ситуация не изменилась. Я послушала Вселенную, положила трубку и поплелась к лестнице, ноги меня уже совсем не держали. И толку от меня было мало.

Я не спала ночь, поэтому безропотно дала себя напоить чаем с остатками праздничного торта и тупым кулём свалилась в постель.

...Жёлтый зной. Жёлтый ветер. Сухой, раскалённый ветер пустыни. Синее небо над головой веет жаром. Это и есть пустыня - бесконечный песок, бесконечное небо, бесконечный жар. Куда я иду? Потом песок кончился, дорога стала твёрдой. А потом мои ноги в кожаных сандалиях, украшенных камнями и металлическими накладками, ступили на каменные плиты… Сколько я шла? Откуда я шла? Громадные ворота раскрылись передо мной – каждую створку тянуло несколько человек – а потом медленно и трудно захлопнулись. И пустыня словно умерла за воротами. Перед глазами замелькали цветы, зелёная листва, прозрачные бассейны, чистые площади двориков… Я не удержалась, глянула в квадратное зеркало воды. Множество косичек, замысловато сплетённых на голове - это я. Я поправила на плечах и шее плотное круглое ожерелье. Плеснула водой себе в лицо, отражение вздрогнуло, я исчезла… Но надо спешить! Я взбежала по узорным цветным ступеням – громадные каменные колоссы над моей головой безмолвно пропустили меня в тень террасы. Сейчас мне опять достанется за самовольный уход за ворота. Мне не разрешено ходить в город и смотреть на жизнь простых людей. А я убегаю. Мне хочется увидеть того красивого воина, что перевёз меня в лодке с того берега. Я хочу его найти. А он, наверное, и не знает, кого вёз тогда, кого коснулся рукой... Синие, жёлтые, терракотовые плиты под ногами, галерея всё темнее… И вот человек сидит на высоком стуле ко мне спиной. Он один. Руки тяжело лежат на подлокотниках. И даже в полумраке и со спины я всё равно вижу, как сверкает кольцо на его пальце… И что-то мне надо сделать сейчас, срочно. Иначе будет поздно. Но сначала склониться в поклоне. А человек поднимает тяжёлые веки. И я сама вдруг становлюсь тяжёлой, каменеющей… Я с огромным трудом выпрямляюсь. И с ужасом вижу вместо себя каменную статую… Я опоздала! Зачем, зачем я ходила в город!..

...Давно мне не было так плохо по утрам. Я даже не сразу смогла пошевелиться. А когда попыталась встать, пришлось схватиться за спинку кровати. Татка оглянулась на меня от стола. - С добрым утром, - пропела она жизнерадостно. – Живая? - Не похоже что-то, - пробормотала я с трудом, не узнавая своего голоса.

Татка подошла и села рядом. - Вообще-то выспаться должна бы. Первый час уже. - Не знаю, - прошептала я бессильно. – Голова кружится. - А глотать не больно? – озабоченно спросила Татка. - А то мы вчера твоего князя на таком ветру прождали… - Нет, - с трудом проговорила я, - ничего не больно, просто сил нет… - Ну, это гипотония твоя, наверное. Слушай, - оживилась она, - на третьем этаже у девчонок есть такой тонометр заграничный, такой суперский, сейчас сбегаю. Электронный. Там грушу не надо нажимать, всё сам делает! - Подожди, - я попыталась повысить голос, но у меня ничего не вышло, я еле шелестела. – Подожди… в туалет помоги встать…

Цепляясь за Татку и за стенку, я добрела до ванной, кое-как умылась. Зеркало не отразило ничего ужасного. Просто немного бледная. Всё это уже было, уже лечили меня от этого...

Я доползла до постели и без сил рухнула. Татка умчалась за суперским тонометром, а я тихо заплакала. Как же я теперь? Даже до телефона не доползу. А сегодня уж точно надо звонить по больницам, искать его… Даже сон Татке не расскажу, у меня язык совсем не ворочается. А надо рассказать, вдруг забуду. Этот дворец, эта пустыня... Эти каменные истуканы, большие и маленькие с человеческими и нечеловеческими головами… Это Египет же… Это Египет...

Глава 16. О том, какими драмами кончаются женские праздники

Татка примчалась быстро — с суперским тонометром и двумя озабоченными девочками: одна — хозяйка заграничного агрегата, другая подружка. Было видно, что обе ещё не наигрались с модным аппаратом, а мне было все равно. Только невыразимое блаженство нахлынуло, когда манжета с гудением начала сжимать руку выше локтя. Почему-то хотелось, чтобы тело сдавливали и мяли. — У-у… — трагическим хором протянули все трое, а хозяйка тонометра, поджав губы, вынесла скорбный приговор: — Восемьдесят два на пятьдесят восемь. — Петушиное давление, — подытожила Татка.

Дальше меня спасали. По всем этажам искали кофе и настоящий чай. Нашли, натащили, напоили, Татка сварила суп из пакета, накормила. И я забылась опять — как в омут провалилась. Тревожный омут, тёмный, гудящий, словно орган, без снов и видений. Но вдруг выстрел грянул над ухом. И я встрепенулась и открыла глаза. Было ещё светло, я не сразу сообразила, что это всё длится тот же самый день. Но кофе с чаем сделали своё дело. В голове было ясно, в теле легко. Я села на кровати. Татка, ползая по полу, подбирала рассыпавшиеся книги, которые шмякнулись со стеллажа возле моего изголовья. — Ой, прости, паразитку, я нечаянно… — Татка подняла голову. — Наташка, слушай, — быстро заговорила я, вскакивая и подбирая волосы. — Кольцо было у фараонов! Слышишь меня? Да подожди ты собирать, потом… Слушай! У нас должна быть история древнего мира — та, с большими фотографиями… найди, пожалуйста… Ты никому не отдавала? — Вроде, нет. А ты куда вскочила? Тебе же лежать надо, отсыпаться. — Всё, отоспалась уже. Побежала звонить. А ты найди, пожалуйста, книгу! Отложи её отдельно. Мне нужно место, где дворцы Древнего Египта. Фивы, Геза… ну, ты знаешь. Короче, ищи, давай, это нужно!

Что-то сделало со мной это короткое забытьё, я словно силы нашла — и всё стало ясным. И слёз не было больше. И почему-то я знала, что трубка откликнется. Вот знала — и всё! И так оно и случилось. Трубка ожила!

— Ну, приезжай, давай, покалякаем, — сказала Нора без политесов. — Как приедешь — звякни, у нас автоматы прямо перед домом. Я спущусь, встречу. Одна тут заплутаешь.

Я ничего не стала расспрашивать по телефону. Ясно было, что, если бы что-то случилось, меня вот так не звали бы покалякать. Но значит, что-то всё-таки случилось. Именно потому, что меня звали…

Я приехала к Норе уже в сумерках. Всё произошло именно так, как мы договорились: я позвонила из телефона-автомата, и она вышла ко мне минут через пять из темноты дворов. И у меня так и замерла душа: на плечи её была накинута куртка князя. Я сначала не Нору, а эту знакомую куртку увидела! Светофорные полоски полыхнули под фонарём — и сердце прыгнуло — он! Жив! Но она уже подошла совсем близко. Не он, нет… Только куртка его… Но раз куртка дома — значит, и он дома? — Он дома? Что с ним? Где он?! — Пошли-пошли… В одной руке у неё была зажжённая сигарета, другой рукой она обняла меня. От неё пахло спиртным, духами, дымом… — Что с ним? Что-нибудь случилось?! Ты можешь сказать? — Ой, да ничего с ним не случилось… — Он заболел? Он дома? — Да успокойся ты, нормально всё с ним… пошли…

Да, я слышала, что здесь, на Юго-Западе, хорошее жильё, но никак не ожидала, что окажусь в таком красивом помещении. Сразу за дверями начался другой мир. Я даже про печали свои слегка забыла, тараща глаза вокруг. Стены прихожей были оклеены тёмной кожей, а мебель была светлая, почти белая. Хотя какая там мебель — зеркало на стене, крошечный диванчик, тумбочка красивая… Вешалка разве что для красоты, ничего нигде не висит, не валяется — всё спрятано во встроенный шкаф. Так аккуратно и просторно. Зеркало, отражающее противоположную тёмную стену, кажется бездонным.

Нора швырнула мне под ноги пару чёрных бархатных комнатных туфель с крашеными песцовыми помпонами. Я машинально нацепила их, вошла в комнату, сразу немного оробев, растерянно села на краешек кресла.

Да, такие красиво обставленные квартиры я видела разве что в кино. Никаких ковров на стенах, только картины в стильных рамках. Да и сами стены непривычно однотонные, без всяких узорных обоев, за которыми мы все гонялись. Светлая мебель, светлая обивка — ну какой хозяйке может прийти в голову такая непрактичность. Но как же это красиво… просто захватывает дух. Овальный стеклянный столик у дивана и такой же, только круглый — у окна. Толстенная синяя пепельница рядом с букетом цветов… И подушки на диване тоже синие, и одна розовая. И одна розовая подушка за моей спиной. Как всё элегантно…

И это ОН здесь жил? В этом светлом шкафу, возможно, сейчас лежат его вещи. Он ходил по этому пепельному ковру. Сидел на этом светлом диване. Или даже валялся. Звонил мне по этому красивому бело-золотому телефону, листал эти книги…

Мне захотелось встать и посмотреть, что за книги стоят за стеклом, но вошла Нора, держа между пальцами бутылку коньяка и кубастенькие фужеры. — Как у тебя красиво, — пробормотала я. — Это ты всё сама придумала? Такую обстановку? — В журнале подсмотрела кое-что. Когда мне эта хата обломилась, я кинулась устраиваться. С головой ушла. Если бы не ушла — повесилась бы. — Я таких квартир даже в журналах не видела никогда… — А где ты такое увидишь-то? — усмехнулась Нора. — В «Работнице»? В «Крестьянке»? Оно подошла к полкам, наклонилась, вытащила несколько толстых журналов, бросила на диван. — Вот. Можешь взять с собой. Посмотрите там, в общаге… Журналы были непривычно тяжёлые, глянцевые, на обложках крупно стояло: INTERIORS. Да уж, явно не «Работница»… — Ну? За нас? — Нора разлила коньяк и подняла бокал на свет. — За наш чёртов женский праздник?

Я становлюсь пьяницей, тускло подумала я, глотая коньяк. Чёртов женский праздник. Это верно. И он кончается. И мы не были вместе… Я помедлила и махнула бокал до дна. — Умница, — сказала Нора, немедленно наливая мне снова. — Ещё раз, теперь исключительно за тебя. — А за тебя? — я отломила кусочек шоколадки. Густая волна побежала по моему телу. — За меня не бойся, — усмехнулась Нора. Она налила снова, потом посмотрела на меня. — Надо бы тебя, конечно, сначала хорошенько напоить, но… ладно. В принципе, ничего страшного, дело житейское. В общем, он улетел. Домой. Вчера утром. — Как домой? — я замерла. — Что-то дома случилось? С родными? — Ничего не случилось. Но… — она опять помедлила. — Но вы же вместе собирались лететь. Вот я и хочу понять, почему он улетел один. — Что? Как один? — я похолодела. — Как вместе? Куда? Ничего не понимаю… Нора посмотрела на меня странно. — А вот я тоже ничего не понимаю, — сказала она. — Он подарок тебе придумал. Встретить весну в Крыму. Билеты взял заранее. Пошёл преподносить сюрприз. — Сюрприз? — оцепенело повторила я. — Именно так. Помчался счастливый. А вот что было потом — покрыто мраком. Вы что, не виделись? Не дошёл он до тебя? Я только знаю, что он вчера утром улетел. Согласно купленным билетам. Долетел благополучно, отзвонился даже. Что для него совершенно не характерно. Поэтому я была в полной уверенности, что он с тобой. И ты на него правильно влияешь. Стала передавать тебе привет, но оказалось, он там один. А почему уж у вас не вышло — не знаю.

Я оцепенела. Это был конец. Крах. Значит, вот так? Значит, когда мы ждали его вчера возле Манежа на ветру, и я вытягивала шею, мучительно вглядываясь в прохожих — его уже и в Москве не было, он уже летел к морю? Значит, когда я обрывала его телефон, он спокойно шагал по набережной, слушал шум волн, обменивался рукопожатиями, улыбался знакомым девушкам?

А я полдня металась, звонила в больницы. Дура, дура! — Я вам звонила, — с обидой сказала я, кусая губы и с трудом снося удар. — Я только сегодня днём приехала, — отозвалась Нора. — Обнаружила выключенный телефон. Включила. Через час он позвонил. Сказал, что всё в порядке, он сидит дома и ведёт себя хорошо. Подарки все раздал, все были в восторге. Я закрыла лицо руками. Подарки!.. Повезти московские подарки. Войти опять в те двери, за которыми мы были счастливы. Встретить весну в Крыму, стащить шапку, подставив лицо солнцу, увидеть первые цветы, вздымающие подсохшую листву… И это всё вместе с ним! Я должна была там быть! Это я, это наша весна! И всё бы так и было! И ничего теперь, ничего!..

Мне захотелось сползти на пол, лечь на этот прекрасный серебристо-серый ковёр, вдавиться в него и умереть. Потому что всё. Кончено всё… — Эй-эй, — окликнула меня Нора. — Ну-ка… ещё глоточек… и сигаретку… А, может, тебя покормить? Правда, твой прекрасный возлюбленный стрескал всё мясо по-французски — видать, на нервной почве. Хотя, я для него и делала. Но могу яичницу поджарить. Будешь? Не отнимая рук от лица, я покачала головой. — Тогда — за наше прекрасное светлое будущее. Давай-давай, допивай… И кофейку сейчас сварим. Я всё ещё держала лицо руками, как зажимают больное место, как зажимают рану. А это и была рана… навылет… — Я тебя, конечно, понимаю, — судя по звукам, Нора чиркнула зажигалкой, закурила и выдохнула дым, — но привыкни к мысли, что это не последний раз. Он очень упрямый и очень независимый. Прямой до хамства. Дипломатических способностей у него ноль целых ноль десятых. Хамить он, конечно, тебе не будет, но кровь попортит однозначно, — она помолчала. — Да и ты ему тоже. Я отняла руки от лица, схватила рюмку и одним махом опустошила. И даже не поморщилась. — Молодец, — похвалила Нора невозмутимо. Я встала, взяла из сумочки свою «Камею». Закурила. Подняла голову. — Знаешь, я тоже упрямая и независимая. И я не хочу ему это прощать. Он не смел так делать! Он не смел так поступать! — Так что же всё-таки было? — спросила Нора, игнорируя мой пафос. — Как получилось, что ты даже не знаешь о поездке? — Он мне ничего не сказал! Он просто меня сходу приревновал! — горячо пожаловалась я. — Ах, приревновал… Ну-ка, ну-ка, — заинтересованно сказала Нора, и на этот раз я уловила в её тоне иронию. — Ничего особенного, — самолюбиво сказала я. — Ко мне просто зашёл знакомый. Просто поздравить. Он фотокорреспондент. Он… у него были билеты, он пришёл нас пригласить. На французскую фотовыставку. — В Манеже, — кивнула Нора. — Вот, ты знаешь! — Мне по чину положено знать, — сказала Нора. — Я думала, он с нами пойдёт! — сказала я, горько вспыхивая воспоминаниями. — Я так радовалась… что мы с ним будем вместе все праздники… — А он хлопнул дверью и ушёл навек, — усмехнулась Нора. — Почему ты знаешь? — А то я не знаю князя твоего драгоценного. Он так решает проблемы. — Да не было никаких проблем! — запальчиво воскликнула я. — Праздник. Собрались друзья. Вот что не так? — Но он же хотел тебя удивить своим сюрпризом. И понял, что опоздал. Ведь опоздал? — Ну и что? Почему ничего не сказал? Я бы не пошла на эту чёртову выставку. Конечно, я бы с ним полетела. Тут и сомнений нет. Конечно — я с ним… Я так мечтала об этом… А он… — Значит, он не поверил, что ты мечтала. — Это подло! — А что тут подлого? Встань на его место. — Ну. Встала, — сказала я упрямо. — И что такого? — Нет, ты встань, — настойчиво сказала Нора, — и представь хорошенько. Вот ты придумала романтическое путешествие. Пришла с билетами и возвышенными чувствами. А твой князь сидит с какой-то девицей. И они радостно тебе говорят: а мы тут уже всё спланировали, завтра идём вот туда. — Ну и что. А я бы сказала… — И что бы ты сказала? — заинтересованно спросила Нора и даже подбородок подперла рукой. — Я бы сказала: ой, а у меня тоже есть сюрприз! — Нет, не сказала бы. — Почему это? — Да очень просто: ваши планы не равноценны. План полететь в Крым — это план для двоих. Очень личный. А смотаться на выставку — это план для всей кодлы. Поняла разницу? — Ну хорошо, тогда можно было вызвать меня… как-то наедине сказать…

Я произнесла это — и осеклась. Вспомнила, что он и звал меня. «Можешь сейчас пойти со мной»? Да, звал. Хотел что-то сказать наедине. А я… — А я упрекнула, что он ведёт себя по-дурацки, — прошептала я и подняла на неё глаза. — А что мне было делать? Нора пожала плечами. — Он просто встал и ушёл, — сказала я с обидой. — Как я могу знать, что у него на уме! Как?! — А что это за фотокорреспондент? — спросила Нора, стряхивая пепел. — Да просто знакомый, кстати, крымчанин тоже, земляк его. Я хотела их познакомить. Он сделал мне важные фотографии… — Это не те, что висели в витрине? — усмехнулась Нора. — Как висели в витрине? — я уставилась на Нору. — Что висело в витрине? Что это значит? Не понимаю… — Он что, не рассказал тебе? — Нет, — широко распахнутыми глазами я смотрела на Нору. — Что ещё за витрина? Я ничего не знаю! Да что же это такое! Почему я всё время ничего не знаю?! — Тихо. На, ещё выпей. Я смотрю, уж тебя и «Хеннесси» не берёт. Ну, ты запальчивая… Вы так сожрёте друг друга в один прекрасный день, — она плеснула мне в фужер коньяк. — Твоё фото висело в витрине. Он его увидел. — Моё фото?! — Ну, не моё же. — Где?! Где было это моё фото?! Господи, я ничего не знаю!

Она вздохнула, как вздыхают, когда говорят с детьми. — Славка пошёл фотографироваться на пропуск, — эпически начала она. — Увидел в витрине твой портрет, кинулся копать, откуда он там. Мотался по Москве, по людям, выяснял. Он просто хотел тебя найти. Тебя, понимаешь? Он ради тебя здесь. Ты в курсе? Ездил к тебе. Искал твой дом… — Я знаю, — быстро сказала я. — Мне папа рассказал. — Папа рассказал… Он каждый день к тебе рвался. Пытался искать тебя, дурочку такую. Как мог. А мог он мало что. И тогда он подумал, что через этот портрет выйдет на тебя. — Это какой-то сумасшедший дом! — воскликнула я в отчаянии. — Я ничего не знаю, он ничего не знает! Все придумывают, что хотят. Чего не может быть. А этого не может быть! Не может быть, чтобы Юра взял и вывесил, а мне не сказал! — Ах, Юра… — Нора посмотрела на клубы дыма под потолком. — Ну уж это я не знаю, что может быть, а что нет. Может, этот твой Юра тоже решил тебе устроить сюрприз. Я гляжу, твои парни не лаптем щи хлебают, интересная там у вас жизнь, — она улыбнулась одними губами. — А ты говоришь, почему он хлопнул дверью. Скажи спасибо, что не начистил рыло этому твоему фотокорреспонденту удалому… — Да за что? За что? Не было же ничего вообще! Глаза у меня защипало. Мне хотелось запустить бокалом в стену. — Я не говорю, что он прав, — рассудительно сказала Нора. — Я говорю, что он мог бы. За что? Ну, видимо, считал, что есть за что. Наверное, знал что-то больше, чем ты. — Что больше? Что?! И тут я осеклась. Конечно же! Он же очень определённо сказал: там порнография… Но этого же не может быть! — Но в чём ты права, — сказала Нора глубокомысленно, — так это в том, что это точно дурдом. Прямо позавидуешь бурной жизни в вашей песочнице. — Да, очень смешно, — горько сказала я. — Взрослые интеллигентные люди не могут договориться между собой. При этом изо всех сил стараются понять друг друга! Очень смешно! Детский сад! В какой фотографии висит мой портрет? — Недалеко от нас. Сейчас пойдёшь смотреть? — Нора лениво глянула на часы. — Не советую. Его уже сняли. — А ты откуда знаешь? — Ходила со Славкой. Он немного заблудился у нас, я пошла проводить. Ну и посмотреть заодно на этот ваш фотопереполох. Красивый портрет. Интересная обработка. Я тебя с трудом узнала. Но красиво. — Портрет в высоком ключе, — пробормотала я. — Это вот он висел? Такой светлый? — Уж не знаю, какой, — развела руками Нора. — Сколько там ваших портретов по Москве развешано, популярная вы наша… — Ну и что дальше? — сквозь зубы спросила я. — Дальше всё. Посмотрела и пошла. А вот когда он ходил фотографии забирать, его уже не было. Он спросил — куда делось фото с витрины. Ему сказали: пришёл мужик и распорядился снять. — Мужик? — ахнула я. — Ещё и мужик? Мистика какая-то… — Да ладно тебе, мистика… Любая мистика имеет реальные объяснения. Потряси получше своего Юру — увидишь, как вся мистика и кончится. — Нет уж, я сама всё выясню, — сказала я независимо. — Ну, выясняй, если делать нечего, — вздохнула Нора. — Вставай. Пошли в кухню. Яичницу хоть съедим ради женского дня… Или звони ему прямо сейчас, если хочешь, — Нора кивнула на свой красивый телефон. — Нет. Не буду я ему звонить! Вообще не буду никогда! — Ну-ну, — Нора усмехнулась и поднялась, забрав со стола бутылку. — Тогда вставай и рюмку свою бери.

Конечно, на столе очутилась не только яичница. Нора открыла банку красной икры, достала сливочное масло, финскую колбасу, нарезала белый хлеб… — Мотались с ним по всей Москве, полдня затаривались, — рассказывала Нора в то время, как я понуро сидела за столом, машинально оглядывая кухню — здесь было не так сногсшибательно элегантно, как в комнате, но тоже уютно и модно: угловой золотистый диванчик, медового цвета шкафчики. На чёрный кафель в ванной я тоже успела полюбоваться, когда забежала помыть руки — и только вздохнула. — Там не сказать, чтобы голодают, — продолжала Нора, — но денег не хватает, гостинцам рады, особенно московским. С фруктами там хорошо, а бананов, например, нет — взяли бананов. Сервелат, майонез, сыр хороший, шоколад. Набрали подарков, Веруське куклу, туфельки красивые… Славка всю зарплату свою спустил. Я тяжело вздохнула. Туфельки Веруське… а я их даже не видела… — Ну, ты чего пригорюнилась? Вернётся он. Повыпендривается и вернётся, я его знаю. Ему там делать абсолютно нечего. Да и вообще — он хлебнул московский жизни, это просто так не проходит. Вернётся твой князь… — Даже если он и вернётся, — с трудом сказала я, — столько уже потеряно. Столько планов и надежд рухнуло. И всё это уж точно не вернётся… — Ну, лети к нему-то, — рассудительно сказала Нора, ставя передо мной тарелку. — Хочешь? Я помогу с билетом. Только уж договаривайтесь по-людски, без истерик. Вон, пожалуйста, бери телефон, звони, лети. — Не буду я ему звонить, — подавленно сказала я. — И никуда я не полечу. Всё, кончились наши праздники. Завтра — работа, у меня начинаются дела, всё. — Ну, где-то ты права, согласна, — кивнула Нора. — Кто-то из вас должен быть умнее. Мы помолчали. — Ну, икру-то ешь, — сказала она миролюбиво. — Свежая. Только что из-под полы.

Я вяло откусила бутерброд — и вдруг почувствовала голод. Вспомнила, что не ела с утра. Совсем про себя забыла. Хочу ли есть, хочу ли пить… Повернулась к столу, положила себе на тарелку яичницу. Всё-таки коньяк немного снял с меня напряжение и боль — всё вдруг показалось аппетитным. — Вкусно, — похвалила я. — А это с чем яйцо? — С сыром и паприкой, — сказала Нора. — Не любишь? — Просто никогда не пробовала, — созналась я. — Я вообще не очень кулинар. Даже не знаю, что такое паприка. Да и вообще… мне обычно чего-нибудь пожевать на скорую руку — и хватит. — Я и вижу, какая ты дохлятина, — заметила Нора. — А Славка-то любит пожрать, учти. Правда, он и готовить умеет. Но я согласна вас обоих кормить. Если вы наконец научитесь жить дружно.

— Ты понимаешь… — я доскребла тарелку и подняла на неё глаза. — Наверное, это смешно, но нам просто негде встретиться. Он месяц в Москве, а мы виделись два раза. Татка один раз к тёте уехала, второй раз нашла нам комнату у нас в общаге, незаселённую, мы там провели ночь и хоть немного разобрались со своими делами. Но столько всего случилось за это время, всё равно многое не успели обсудить. И до этого портрета, видимо, мы просто не дошли. Я и так на работу опоздала… Я вздохнула, вспоминая то утро, поездку в такси, тепло ещё сонных объятий, разнимать которые так невыносимо, но надо, надо… — Мы с ним какие-то неприкаянные, — голос у меня дрогнул. — Негде вместе побыть. На юге хоть было тепло, был пляж, был в конце концов чужой подъезд… А когда я к нему приехала — это же был рай — целых десять дней вместе! А здесь… — А в кафе посидеть? — спросила Нора. — Да я готова хоть в метро сидеть! — воскликнула я. — Но когда? Он же всё время занят! Готовился, репетировал. Приходил домой за полночь. Я так надеялась на эти праздники! Я думала, мы хоть выясним, что не успели — видишь, я вот даже не знала про это фото… Я так ждала этих свободных дней, так ждала! Я думала… И вот… Из глаз у меня закапало, я всхлипнула, но всё-таки закончила: — И вот что вышло… Ну, как он мог! Ведь знал, ведь знал, что я мечтала… Целых два дня были бы вместе! Да мы бы уже и в самолёте наговорились… Я на миг представила, как мы вместе летим в самолёте, обнявшись, счастливые и свободные, и не выдержала: опять закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

Глава 17. Оливье, который не оливье

- Ужас, - сказала Нора. – Жизнь, конечно, кончена. Ну ладно, поплачь, легче будет. - Да вот именно что я никогда не плакала, - сквозь слёзы запричитала я. - Меня так и звали стойким оловянным солдатиком. А с ним… как с ним встретилась… меня уже вообще сейчас никто не узнаёт…

Нора молчала, ждала, пока я отрыдаюсь и отшмыгаюсь. Протянула мне квадрат красивой рисунчатой бумаги вытереть лицо. Я судорожно вздохнула, скомкала бумагу, потом машинально расправила. - Это что, - спросила я, ещё давясь слезами. – Туалетная бумага такая? - Полотенце бумажное, - сказала Нора. - Да? Даже не видела таких… - И не увидишь, - сказала Нора. - Это мне финны подарили. - Вот это подарили? – я удивлённо рассматривала цветочки и иностранные буквы на вафельной бледно-розовой бумаге. - Ну, не только это, - сказала Нора. - Ещё целый пакет всяких глупостей. Зубную пасту отбеливающую, мыло душистое. Смешно, да. Как дикарям. Ну, они знают, чего у нас нет. Некоторые по многу раз приезжают, привозят что-то на заказ, на обмен… - Но это же запрещено? - неуверенно пробормотала я. - Конечно. У нас много чего запрещено. Например, ночевать в незаселённых комнатах, - она подмигнула мне. – Если бы мы жили согласно всем запрещениям, нас бы уже и на свете не было, - она помолчала. - А видеться с ним – сюда приезжай. Мы свалим с Викой. У нас есть, куда. - А…

Я вдруг замолчала. Вспомнила про Веронику. Она же тоже здесь, совсем из головы вылетело. Но о ней ничего и не говорило вокруг. Да и о князе ничего – только куртка его, спрятанная в шкаф. Я обвела глазами кухню – ничего нет, что напомнило бы о другой женщине. Немного косметики в ванной чёрного кафеля – и по ней нельзя было сказать, что женщин здесь две. Надо же, какая квартира, ничего по ней не прочтёшь... - Ну, ещё мне не хватало выгонять людей из дома, - сказала я. - У Вероники и так своего угла нет. Ей совсем негде жить в Москве? - Она может как-то устроиться, но нам так удобно. И мне лучше, чтобы с тоски не выть. Мы нормально тут все уживаемся. - А… - я всё-таки не выдержала, - а какие у них отношения? - Отношения нормальные у них, - сказала Нора, ставя на стол чашки. Чашки тоже были красивые – тонкие, розоватые, перламутровые внутри. Не чашки – цветы. Она посмотрела на меня. - Я уже говорила – тебе надо с этим мириться. Вот так у него сложилась судьба, придётся с этим жить. Она долго имела значение для него. И сейчас имеет, поскольку руководитель. И да, я тебе вот что скажу. Ты девочка большая уже, хоть и идеалистка страшная. В общем, если ты его будешь отталкивать, его быстро подберут. - Подберут? – я возмущенно вскинулась. – Подберут?! Он что, вещь? Кепка? Кошелёк? Чемодан? - Вот так я и знала, - Нора сморщилась. – Сплошной идеализм. Не вещь. Не кошелёк. Хотя часто бывают и кошельки. Он мужик, - она посмотрела мне в глаза. – Молодой, свободный мужик. Для Москвы интересный, потому что незакомплексованный. Красивый, сексапильный. - Сексапильный! Сговорились вы, что ли, - сердито пробормотала я. - А ты прямо не видишь, как на него девочки западают? Глаза-то открой. Пока он в школе учился да танцевал, знаешь, сколько из-за него слёз было пролито? Море. Понимаешь, если он тебе не нужен, то другие менее разборчивы. - И что? – самолюбиво спросила я. – Мне теперь за него воевать? Раз он такой… востребованный... - Не воевать. Просто решить – он тебе по-настоящему нужен или так, время проводить. Ценный он для тебе человек или нет.

Я замолчала. Нужен по-настоящему. Ценный. Так я никогда не думала. - Реши самое главное, тогда и возмущайся, - сказала Нора. - В общем, надумаешь лететь – звони. Денег могу одолжить. - Знаешь… - сказала я с тоской. - Я так устала за этот месяц. Ждать, висеть на телефонах, кружиться вокруг автоматов по городу. Жить мечтами. Кидаться на каждый звонок, как чумовая. - Ой, не выдумывай, - махнула рукой Нора. – Устала она... Тебе что, сорок лет? Отдохни пару дней, поработай, отвлекись. Потом решай. А хочешь, я ему позвоню? Скажу, что ты к нему собираешься? Например, на выходные. У него время ещё есть, ему отгулы дали. Полетишь, вместе всё решите, вместе вернётесь. Я заколебалась. Всё было убедительно и соблазнительно. Моё недавнее горячее желание ни за что не прощать стало меркнуть, и робкая надежда затеплилась внутри. - Вот ты говоришь «мечтала», - сказала Нора. - А он тоже мечтал тебе подарить весну в Крыму. Я ему советовала тебя предупредить, он не послушался. Ему хотелось тебя красиво удивить. Он предвкушал, как ты удивишься, какая будешь счастливая. И всё рухнуло. Думаешь, ему сейчас хорошо? Он там тоже сейчас шляется по набережной, как неприкаянный. Так что встретиться вам сейчас – милое дело.

Она посмотрела на меня – и словно свет вспыхнул у меня в душе – побежали перед глазами картинки: набережная, шум моря, вечера и ночи, наполненные друг другом… Это же можно всё сделать, Нора права! И так живо и так сильно было ощущение встречи, что, когда раздались звуки открываемой двери, всё моё существо вздрогнуло радостью и рванулось навстречу этим звукам. Это он! Вернулся!

Наверное, всё это отразилось на моём лице, потому что Нора протянула руку через стол и успокаивающе похлопала по моей ладони. - Вероника пришла, - сказала она. И я словно упала, не успев взлететь. Придуманные мои картинки дрогнули и отступили в сторону – давая дорогу живому человеку. Не простому человеку. Человеку, в присутствии которого у меня всё подбиралось внутри.

Она вошла оживлённая, свежая с улицы. Встала в дверях, опять ослепительно красивая – каждый раз, когда я видела её, сердце моё словно склонялось перед этой красотой. И сейчас я опять была сражена, увидев её тонкое лицо и точёную фигуру, сильную и одновременно грациозную. Я видела её в третий раз, и в третий раз опять остро почувствовала рядом с ней свою обыкновенность, своё несовершенство, свою неудивительность… И опять подумала: не одежда украшает её, а она – одежду.

Она и в этот раз была одета совсем обычно – простой пуловер глухого тёмно-красного цвета, украшенный маленькой булавочкой с камешками – совсем маленькой, практически незаметной - но в этом скромном украшении, в этих неброских камешках было столько изящного вкуса, что мне захотелось немедленно и такой же пуловер, и такую же булавочку, и такую же причёску с небрежно брошенными на одно плечо волосами, да и волосы тоже захотелось такие же, как у неё - чёрные, блестящие, словно звёздная ночь.

- У нас гости, - весело сказала она, дружелюбно кивая мне. - Это хорошо. Я вас сейчас буду удивлять.

Со скромным любопытством я смотрела, как она достаёт из сумки свёртки и пакеты, открывает их и расставляет на столе тарелки, пластиковые судочки и просто маленькие баночки. Наш стол оказался сразу тесно заставленным, я подвинула свою чашку.

- Всю дорогу тряслась, - весело рассказывала Вероника, - как бы не попортить эти произведения искусства. Точнее, их остатки. Конечно, вид уже не тот, это всё надо было видеть на праздничном столе. Жаль, вы не видели - такая красота. Но по фрагментам можно воссоздать целое. - Уже можно дегустировать? – кротко спросила Нора. - Марина велела сначала угадывать, - со смехом сказала Вероника. – А если не получится на глаз, то пробовать и узнавать ингредиенты. - То есть, есть нельзя, - уточнила Нора. – Ладно, попробуем заработать. Салат, - объявила она, нацелив палец с вишнёвым ногтем на одну из мисочек.

Я тоже угадала, но промолчала. Я чувствовала стеснение в присутствии Вероники, его приходилось преодолевать, и мне это немного мешало. Конечно же, это был салат. Во-первых, на нём красовалась лилия из яичного белка – весьма художественно исполненная лилия с серединкой из красной икры и петрушечными листиками. Действительно, жалко было её есть. Во-вторых, в общей массе нежно розовела морковка и угадывался мелко порезанный укроп.

- Оливье? – предположила я не очень уверенно. Вероника таинственно развела руками. - Снимаю пробу, - объявила Нора, подцепляя на вилку салат. - Чем быстрее угадаем, тем быстрее съедим. Я тоже попробовала. Было очень вкусно. - Яйца, майонез, - уже увереннее сказала я. - Майонез домашний, - кивнула Вероника. Она и сама была сейчас такая домашняя, приветливая. Совсем своя. Я немного осмелела: - Оливье, но какой-то не такой, - определила я. - Точнее, оливье со свежими огурцами. И… с курятиной. - А ещё точнее, совсем не оливье, - сказала Нора. – И не с курятиной, а с рыбой. - Это рыба? – я уставилась на салат. - Элен угадала, - сказала Вероника. – Это рыбный салат. Кувшинки по числу порций. Икра вынимается из чашечек и смешивается на тарелке с салатом. - А почему не сразу в салат? – удивилась я. - Икра отдаст соль, будет водянистой. Так мне объяснили. - Не знала такого, - хмыкнула Нора. – Надо будет запомнить. Красная икра – это ж наше всё. Символ простой советской жизни. - Ты любишь готовить? – я удивлённо подняла глаза на Нору. - Люблю - неправильное слово, – сказала Нора. – Я южная женщина. На юге приготовление еды не любовь, а образ жизни. - А я тоже южная женщина, - улыбнулась Вероника. – По папиной линии. И да, у нас всегда у бабушки готовили до упаду. - И у вас тоже готовили? – не удержалась я.

Вообще-то я хотела спросить: Ты тоже готовишь? – но у меня почему-то ужасно трудно было говорить ей «ты». Я всё время чувствовала эту странную дистанцию, она мне мешала, скребла душу. С Норой было легко. Даже несмотря на то, что я признавала её авторитет во многом, мы были на равных. А с Вероникой… Особенно после того, как увидела, как она танцует, как легко и свободно держится, как грациозно движется, какая она своя в этом артистическом мире... После того вечера она уже несколько раз вставала перед моими глазами такой, какой я встретила её в темноте кулис – прямая, стройная, высокая на каблуках, с этими сияющими блёстками на плечах, с ярким, немного диковатым, почти грозным гримом… Уверенная, сильная, неотразимая. Богиня сцены. И совсем далёкая от меня. А князю она была близкой и понятной. Своей. даже сейчас, несмотря на то, что он был со мной. И всегда было так, всегда… и ничего с этим не поделать…

- Конечно, - ворвался в моё оцепенение голос Вероники. - Я готовлю. Если есть время. И даже пеку. В Америке пекла пироги, все объедались. Она сидела напротив, прямо передо мной, и я хорошо видела её прелестное лицо и точёные руки с безупречным скромным маникюром. Она заметила мой взгляд. - Да, вот этими руками месила тесто, - засмеялась она, и мне стало неловко. Вечно я на неё пялюсь, хоть и стараюсь, чтобы было незаметно...

- Погнали дальше, - сказала Нора. – Лот номер два. Я так понимаю, это было главным украшением стола. Королевское заливное.

Я тоже обратила внимание на эту тарелку. В прозрачном желе красиво смотрелись какие-то светлые спиральки в виде розочек. Между «розочками» эффектно были разбросаны морковные звёзды. - Рыба, - сказала я наобум. – Точнее, две рыбы, - поправилась я, приглядевшись. – Посветлее и потемнее. - Наоборот, - усмехнулась Нора. – Тут как раз не рыба, а курица. Красиво сделано. Одобряю. - А ты видишь, что желе двухслойное? – сказала Вероника. - Вижу. И я думаю, хватит глазеть, пора есть эту красоту,

Нора взяла мою тарелку и положила салат и заливное. Нижний слой заливного был жемчужно-белый, и что-то в нём проглядывало мелкое, тёмное, видимо, жемчужины. - Это чёрный жемчуг? – спросила я, отважившись на иронию. - Ага, - сказала Нора, жуя. – Грибы. Я так понимаю, трюфели. Не менее, чем. - Ну, уж, - засмеялась Вероника. – Просто белые грибы. Домашние маринованные. - Ах, домашние маринованные… Но вкус роскошный, - похвалила Нора. – А сама что не ешь? - Ой, нет, я и так вышла из режима за праздники, - покачала головой Вероника. Теперь надо сидеть неделю на морковке и кефире. - И больше ничего нельзя? – ужаснулась я. - А что делать? Я должна контролировать вес. Иначе партнёр меня не поднимет в поддержке. А мне же его жалко… Она опять рассмеялась, а во мне всё замерло. Партнёр. То есть, князь… - Кстати, о партнёре, - продолжила Вероника оживлённо. – Вам всем от него привет.

Мне показалось, что меня ударили в солнечное сплетение. Несильно ударили, но всё вдруг стало безвкусным. Я даже на секунду жевать перестала, а всё окружающее в один миг отлетело на другую планету. - Ты что, звонила ему? – спросила Нора с другой планеты. - Да, от Марины. Долетел нормально, у него всё хорошо. Ну, как заливное? - Просто чума. Но столько возни. Она работает вообще, твоя Марина? Или только маринует? - Как раз много работает. Она куратор, много ездит по области. Но вот сейчас её переправили на наш проект. Очень дельный руководитель. Представь, начинала в науке. - Но это же немыслимо - приготовить столько всего одной. - Ну, конечно, подружки приходили помогать, мама... - А муж? - Она не замужем. Точнее, в разводе. Кажется...

Они чирикали, я почти не слушала. Что-то оборвалось во мне. Меня словно вытолкнуло на край тёплого гнезда, где две девушки уютно болтали, как будто ничего не случилось.

А ничего и не случилось... Просто все узнали о нём, все с ним поговорили по телефону, и он всем сказал, что у него всё хорошо. Своим голосом сказал… И только мне одной ничего. Ни одного слова. Одна я тут отщепенка. Чужая. Мне очень захотелось встать и уйти. Да, так вышло, что Нора видела мои слёзы. Но мне казалось, что и Вероника видела мои слёзы, что она догадывается обо всём…

Чай весело лился в розовые чашки. Девушки болтали, а я всё слышала сквозь вату… - Ну, с закуской ясно. Жаркое, я так понимаю, вы сожрали без остатка, а это десерт? - Ну, как тебе сказать… - таинственно промолвила Вероника. - Как? Это не десерт? – Нора подхватила с блюдца аппетитный, посыпанный крошкой эклер. – Это же нам к чаю. - Она откусила – и глаза её стали большими. – У-у, - протянула она, - это ж моё любимое!

Я попробовала. Нет, это было не пирожное. Внутри вместо крема был какой-то паштет. Или грибной, или печёночный. Или селёдочный. Я вдруг утратила способность чувствовать. Мне расхотелось угадывать. И всё больше хотелось уйти. - Я, наверное, пойду, - нерешительно пробормотал я, стараясь понатуральнее взглянуть на часы. - Здрасте, - сказала Нора. - А торт? - Торт бесподобный, - сказала Вероника. – Ты такой никогда не ела. И вот ещё – домашние конфеты. Очень просто делаются. - И вяленые помидоры не попробовала! - воскликнула Нора. - Это ж вообще деликатес. Кстати, я умею это делать. - И я умею, - сказала Вероника. – Но не делаю. - Я просто уже наелась. Уже вкус не чувствую, - сказала я почти правду. - Торт нужно попробовать, - сказала Вероника. – По словам Марины, о нём по Москве ходят легенды. - Какая у нас ценная Марина, - покачала головой Нора, кладя мне торт. – На дорожку. Значит, так: шоколадный бисквит, безе, вишни. - Там ещё крем сказочный, - сказала Вероника.

Наверное, торт был вкусный. Наверное. Наверное, и крем был сказочный. Но у меня всё время звучало в ушах: Вам всем привет. У него всё хорошо.

У него всё было хорошо. А я… Я стояла на промозглом ветру, вглядываясь до рези в глазах в прохожих. Я металась, звонила в больницы. Забывала поесть. Меня откачивали, отпаивали, приводили в чувство, возвращали к жизни. А у него всё было хорошо…. - Побегу, - сказала я, решительно вставая. – Спасибо большое. Всё очень вкусно. Но меня очень-очень ждут.

* * *

- Ну, что?! – бросилась ко мне с порога Татка. – Я уж хотела звонить! Нет тебя и нет… Ну, что там с ним? - Всё нормально, - я разделась и повесила пальто. – У него всё хорошо. - А я тут бешусь, - взволнованно воскликнула Татка. – А там всё хорошо! - Просто мы попили чаю, - тихо сказала я, опускаясь на кровать. – Вот тебе, кстати, гостинец, Нора передала.

Я вытащила из сумочки завёрнутые в розовую финскую бумажку конфеты. - Самодельные трюфели! – воскликнула Татка. – Ой, я это знаю, мы делали, когда я в школе училась. Детская мука, масло, какао и заливается сахарным сиропом. - И орехи, - сказала я. – Мы тоже делали. - И сразу лепить, - подхватила Татка. – А то не схватится и потрескается. - Да, - медленно сказала я.

И Татка что-то почуяла и затихла. - А я тебе картинки нашла, - сказала она миролюбиво, подходя с книжкой в руках. - Ведь тебе что-то во сне приснилось? Правильно я поняла? Я кивнула. - Ну вот, смотри. Похоже?

Она положила раскрытую книгу мне на колени. Я увидела на цветных фотографиях высокие стены, высокие ограды. Много камня – взмывающие вверх статуи колоссов. Дворик, усаженный зеленью, прямоугольные водоёмы, цветные плитки на ступенях. Всё из моего сна… Я должна была бы ахнуть, схватиться за эти фотографии, всматриваться в детали, вспоминать... Но я только тяжело вздохнула. - Похоже, - почти без выражения сказала я.

Глава 18. В которой снова всё едет с катушек

А в понедельник что-то такое перемкнуло во мне. Какая-то азартная сила вдруг развернулась во мне и начала двигать вперёд. Словно кто-то внутри меня сказал: хватит! Живи, работай, радуйся! - Ну, и буду радоваться, - подумала я мстительно. – Жизнь прекрасна.

За три дня я успела понаделать кучу нужных дел. Написать и сдать Олегу план статьи. Набросать тезисы будущего выступления на конференции. Составить черновики запросов в керченский музей. Разобрать горы скопившейся за праздники почты и прочей текучки. Смотаться с Таткой в Первомайский универмаг по наводке девочек и купить к весне хорошенькие замшевые босоножки. Сама удивилась, сколько можно переделать полезного, если перестать думать о своих нескладных отношениях.

- Да и пусть он катится на все стороны, - словно угадав мои мысли, сказала Татка, когда мы сели перекусить в наш чайный домик за шкафами. – Подумаешь, князь. Улетел – и чёрт с ним. - Нет, нельзя так, - сказала я, качая головой. - Почему это? - Я однажды так сказала. На юге. После того, как мы встретились. Прямо вот такими словами и сказала: чтоб он пропал совсем. - Ну? И что? - Ну, и он пропал. - Как? Куда пропал? - Просто пропал из моей жизни. Я потеряла его на целых два дня. Я только потом сообразила, связала это. - Странное какое-то совпадение… - недоверчиво сказала Танка. - Странное, да, - я кивнула. – Но вот так и было. Сказала «чтоб он пропал» – он и пропал. А я сидела и ждала его. Два дня ждала. Искала, тосковала, терзалась… Пила этот чёртов эликсир с горя. А он вообще напился тогда. В общем, всё плохо было тогда нам обоим. Короче, не надо никого никуда посылать. - Ладно, - великодушно сказала Татка. - Я просто тебя утешить хотела. Ты такая убитая пришла тогда. - Убитая, конечно. Такой праздник пропал. Из-за нашей общей дурости. - Так ты собираешься лететь на выходные?

Я замолчала. Времени на решение у меня было мало. В четверг с утра мне нужно было позвонить Норе и сказать, лечу я или нет. Чтобы она успела с билетами. Четверг – завтра. Звонить и договариваться надо сегодня. Последний срок. Но при всей моей мажорности, внутри у меня всё умирало от мысли, что я окажусь на переговорном и сниму с рычага холодную трубку. Может, я только удачно притворяюсь? Хорохорюсь, как всегда? И вот, дотянула переговоры до последнего, всё надеялась на что-то. Хотя что уж там «на что-то». Ясно на что надеялась – что сам позвонит. Как-то достучится до меня. Добьётся меня. Или хоть передаст что-то мне, какие-то слова. Или вдруг сам явится, ворвётся, кинется… Но нет. Молчал эфир. И никто ко мне не врывался, никто ко мне не кидался…

- А ты как считаешь? – я допила чай, тяжело вздыхая, вытерла полотенчиком руки. - Считаю, надо, - сказала Татка. - Только нужно придумать, в чём. Там ведь уже тепло. Надо посмотреть, какая погода в Крыму. Хочешь, плащ мой возьми? Я от тётки привезу.

Идея была соблазнительная. Плащ этот был моднючий, кожаный, перламутровый, со всякими прибамбасами, хлястиками, погонами. Пощеголять в нём становилось дополнительным удовольствием. Я отодвинула чашку и достала сигарету. - А на ноги? - А если в босоножках новых? Вдруг там совсем тепло? Нет, надо точно узнать… Сиди, я сейчас газету принесу.

Татка примчалась через минуту с газетой и торжественно провозгласила: - Крымская область: ночью плюс один - три, днём семь - девять градусов тепла. - Боюсь, босоножки не пройдут, - я покачала головой. - А у нас что? - А у нас… Москва: ночью минус девять-одиннадцать, днём около нуля, - оповестила Татка. - Ну, тогда осенние сапожки свои наденешь. - Они под твой плащ не подходят. - Ну, мы что-нибудь придумаем. Ты же должна рассказать ему свой сон.

Сон… Сон мне, конечно же, хотелось рассказать. Сон очень надо было рассказать ему. Мы бы вместе что-то придумали сообща и, может, что-то разгадали бы. Сон был поразительный, и он всё ещё трепыхался во мне со всей яркостью. Я уже сто раз пересмотрела фотографии и иллюстрации в учебнике Древней истории, выучила их прямо наизусть. В блокноте появилось новая страничка: Кольцо в Древнем Египте. Карточки мы с Таткой выстроили в хронологическом порядке. Древний Египет. Речь Посполитая. Наши дни. А вот куда девать те картинки, где Олита, Ясень, Сауле? Их совсем некуда было пристроить, это был совсем какой-то отдельный мир, и я не могла найти ему объяснения. Конечно, конечно, это всего лишь сны, но какая-то очень чёткая и тревожная логика их соединяла, делая одним стройным целым. И мы могли бы до чего-то додуматься, вместе, вдвоём… Только для этого надо быть вместе, вдвоём…

* * * «Талон номер сорок шесть, пройдите в пятую кабину!». Я бросилась на мягких ногах, с пустой взволнованной головой. Трубка сливочного цвета была вовсе не холодной, она была ещё теплой от чужих рук. Я неуверенно прижала её к уху, напряжённо опустилась на откидывающуюся скамеечку. Тихий щелчок. «Да».

Женский голос. Я остолбенела, не веря своим ушам. Но я не ошиблась. Мне откликнулся именно женский голос. У него в квартире была женщина. И в голове, словно страницы записной книжки замелькало: мама? Сестра? Нет, какая там сестра – у него же нет никакой сестры. То есть, у него как раз есть сестрёнка, но маленькая же совсем… А это был голос взрослой женщины. Уверенный, с немного капризными, вальяжными интонациями. И не похоже, чтобы мама – в голосе ноль теплоты и уюта. Я растерянно поздоровалась. - Можно к телефону Вячеслава? - Вячеслава? – переспросил голос. – А его нет. Кто спрашивает?

Я терпеть не могла этот вопрос, он всегда мне казался наглым. Хотя – что тут такого, надо же знать, что за человек звонил. Но мне ужасно не хотелось называть себя. - А кто мне отвечает? – спросила я максимально корректно. На том конце трубки задумались. Но ненадолго. - Он ушёл. - А когда вернётся? - Не знаю, - беспечно отозвался голос. – Наверное, скоро. Он пошёл шампанское покупать.

Мне показалось, что на том конце наслаждаются произведённым эффектом. Ждут, когда я додумаю дальнейшее. Сейчас принесёт шампанское, мы выпьем и ляжем в постель. Вот это я должна была додумать. - Что передать? – пропел голос, явно торжествуя победу. - Ничего. Я перезвоню.

Я быстро встала со скамейки, быстро положила трубку. Опять села. Сердце стучало. Наверное, лицо у меня горело. Я плохо соображала сейчас. В голове крутились несказанные слова. Ненужные уже… Но надо собраться и выходить. Выкарабкиваться из этого позора. Зачем, зачем я всё это придумала! Зачем всё это затеяла…

- Надо было всё-таки, вчера звонить. Или позавчера, - с сожалением сказала Татка, увидев моё расстроенное лицо. – Как теперь поступим? Я молчала. - Знаешь, что? – не сдавалась Татка. - Пойдём в нашу столовую. Поедим заодно. Посидим – и смотаемся ещё раз на переговорный. Надо его достать.

Конечно, она права. Конечно. Быстренько перекусить в нашей общежитской столовой на первом этаже, не поднимаясь в комнату, и ещё раз позвонить. Сейчас ещё не очень поздно, наверняка там ещё есть какие-нибудь котлеты с макаронами…

До столовой мы не дошли. - Беляева, любовное письмо получите! – окликнули нас дежурные девчата с вахты. Я с недоумением развернула листок из старой тетради. Такие старые тетради в клетку или в линейку всегда лежали на вахте в ящике стола вместе с ручкой – на тот предмет, если посетителю нужно было оставить несколько слов. Нехитрый общежитский сервис…

Бормоча под нос, я медленно прочитала: Девочки, как обещал, приглашаю в субботу в клуб. Заеду в 11. Юрий.

- В субботу, в одиннадцать, - машинально повторила я тихо.

Мы посмотрели друг на друга. Глаза у Татки были несчастные. Она мечтала об этом. Добраться до клуба и нафотографироваться там власть. Уже несколько раз переспрашивала меня, заставляя вспоминать и перечислять парики и всякие вуали и шали. И уже не раз созналась мне, что спит и видит, как дорвётся до всего этого добра и наиграется во всякие образы до упаду. - Я одна без тебя не поеду, что ты! – замотала она головой. – Даже и не думай!

«А он ушёл шампанское покупать»… - Мы вместе поедем, - твёрдо сказала я, смяла записку и выбросила в урну.

Назавтра, придя утром на работу, я набрала номер квартиры Норы и коротко сообщила, что на выходные остаюсь в Москве. Ввиду непредвиденных обстоятельств.

КНЯЗЬ

Топот копыт за спиной. Давно. День или два? Или ещё дольше? Моё чуткое ухо давно уже слышит этот тревожный топот, мне кажется, я давно уже живу с этим топотом за спиной. И пока некуда скрыться. Лес далеко впереди темнеет на горизонте, до него скакать и скакать среди пустых полей, где я виден издалека - одинокий всадник, давно уже проголодавшийся, на усталом, загнанном коне и с ещё не затянувшимися ранами на голове и на плече. Топот. Пока не приближается. Но и не отдаляется. Кольцо спрятано хорошо. Его не найдут. Это она, Юстына, зашила его крепко своими рученьками так надёжно, как только можно. Его не найдут, даже если мою одежду изрубят саблей. Только какой толк от этого, если меня убьют и бросят в поле…

Я пригнулся к холке коня, оглянулся с трудом, превозмогая ноющую боль в плече. Вот они. Пять мелких точек далеко на горизонте. Это они, это за мной. Пять всадников на одного меня. И я им не нужен. Им нужно кольцо. Значит, будут пытать… Если бы дотянуть до леса… Надо дотянуть, надо дотянуть, чего бы мне это ни стоило, через силу, до звона в ушах… И в ушах звенит, звенит…

Или это ветер шумит так остро и назойливо над пустым призаснеженным полем? Или это звонят колокола? Если колокола - значит, впереди селенье. Значит, скоро будут люди. Только вот с какой стороны ветер доносит этот звон - остановиться бы, прислушаться… Но нельзя терять ни минуты, ни секунды в этой скачке. Или мнится этот звон? Или просто ветер? Нет, звон… И он плавно и мягко роняет меня с седла в мою собственную постель.

Чёрт, это сон! Я жив! И буду жив!…

Несколько секунд я лежал в блаженном ощущении своей обычной жизни, где мне не надо никуда скакать, не надо ни от кого прятаться. Только голова немного болела, и шея ныла. Но я дома. И это в мою дверь звонят. Чёрт, надо встать… Я с трудом повернулся – и взгляд мой изумлённо упал на рыжую шевелюру на соседней подушке. Я осторожно привстал. Девушка лежала со мной под одним одеялом и сладко посапывала. Мда… интересное кино… ни черта не помню. Нет, как раз всё помню – но вот этого момента…

Звонок раздался снова. Я тяжело выполз из-под одеяла, подцепил с полу трусы, натянул. Кого там ещё чёрт принёс в такую рань?

Звонки прекратились, когда я, пошатываясь, выполз в коридор. Может ушли - и хрен бы с ними? Я прислонился к стене. Или это мать? Нет, мать не придёт, знает, что у меня тут друганы тусуются до упаду…

Я поднял левую руку к глазам – девять утра. И то, что я не снял часы, ложась в постель, говорит о многом – значит, пьян был в зюзю… и вообще. Как же её зовут… Катя, что ли?... Или это чёрненькая была Катя?

Я уже совсем было собрался возвращаться в спальню и разбираться с загадочной Катей, как в замочной скважине вдруг заскрежетало знакомо, потом отчётливо щёлкнуло – и дверь медленно стала открываться. Я не успел обмереть от страха - увидел кусок красивого, вышитого джинсового пальто. Норхен!

У меня от сердца отлегло. И даже голова перестала болеть. - Привет, - сказала Нора, входя и подозрительно оглядывая меня с головы до ног. – Помешала? – она поставила на пол рядом с вешалкой большой яркий пакет. - Почему это помешала? – пробормотал я, бодро пожимая плечами и стараясь загородить спиной дверь в спальню. - Потому что трусы наизнанку, - спокойно сказала Нора, легко отодвинула меня с дороги и, не раздеваясь, прошла в спальню. Секунду постояла на пороге, потом подошла к кровати и спокойно стянула одеяло. Я сморщился, отвернулся и уставился в потолок. А потом вообще закрыл глаза. - С добрым утром, - сказала за моей спиной Нора совершенно спокойно, и что-то там зашелестело неуверенно. - Быстро глаза продрала, быстро встала, оделась и умелась домой. Две минуты на всё. Понятно? – отчётливо распорядилась Нора, вернулась ко мне, скинула с себя пальто и выразительно швырнула его мне прямо в морду. Я послушно повесил пальто на вешалку, прислушался. В спальне возились. Из кухни приятно потянуло медовым дымком. Мельком я глянул на себя в зеркало. Ну и видок… впрочем, все девочки сказали, что мне идут длинные волосы. - Сумку принеси! – крикнула Нора из кухни. – Кофе хочу. А у тебя даже и вода есть. Что значит, новая жизнь…

Я хмуро принёс пакет, Нора вытащила из него коробку кофе и пачку печенья. По коридору зашлёпало, и моя незнакомка вполне самоуверенно появилась на пороге. Тоже встрёпанная и заспанная. Хорошенькая, рыженькая, с пухлыми губками. Откуда она взялась, чёрт, из бара, что ли?.. - Это жена? – невинно спросила девица, кивая на Нору. - Это мама, - не моргнув глазом, ответила Нора. - А кофе с вами можно попить? - лучезарно улыбнулась девушка, с интересом оглянув стол. - Ты плохо слышишь? – любезно осведомилась Нора. - Две минуты уже истекли. - Фу, как негостеприимно и несовременно, - не испугалась девица. – А могли бы и на троих договориться, - кинула она небрежно через плечо, исчезая в прихожей.

Я всё-таки не вынес, вышел к дверям подать куртку, сознавая, что в трусах, надетых наизнанку, этот жест выглядит карикатурно. Однако, девушку, похоже, всё устраивало. - А ты милый, - сообщила она, надевая ботиночки. – Мне всё понравилось. А жена у тебя редкая собственница, как ты только с ней живёшь, - посетовала она на прощанье из дверей.

Я постоял в коридоре, приходя в себя. День начинался нескучно, но одной своей частью я всё ещё был там, среди голых полей, настигаемый звуками погони. Что-то самое главное мне сейчас снилось, что-то важное, и досмотреть мне не дали это важное… Эх, чёрт, ну, никакой личной жизни…

В ванной я наскоро вылил на себя полведра холодной воды и кое-как причесался. Натянул джинсы, футболку и явился в кухню на расправу. Уже был готов кофе, и Нора разливала.

Я забрал кружку и встал перед окном, глядя на горы в тумане. - Ну, говори, - сказал я сердито. – Чего молчишь? Ты же не просто так прилетела. Ты же привезла мне всякие слова. От всех. Цитируй уже. Я тебя внимательно слушаю. - Ты же перестал отвечать на звонки, - сказала Нора миролюбиво. - А я никому и не обещал, что буду отвечать на звонки, - огрызнулся я нелюбезно. - Ладно, не рычи, - сказала Нора. – Тебя ждут двадцатого на работу. - Положим, - кивнул я. - Что ещё сказала Вики? - Ещё Вики сказала, что ты переспал с ней в женский день, как с проституткой. - Чего? – я всем телом повернулся от окна. – Что ещё за бред? - Почему бред? - Потому что она так никогда не скажет. Вот Элеонора Исаева скажет. У Элеоноры Исаевой язык, как помело. Я допил кофе, закурил и опять отвернулся к окну. - Это всё? – с досадой спросил я, помолчав. - Нет, не всё. Я видела твою принцессу. Мы с ней разговаривали целый вечер. - Что она сказала? Только без дурацких своих домыслов. - Она сказала, что, если тебе на всех наплевать, можешь к ней больше не приходить. Ну, примерно так. Я курил и молча смотрел вдаль. День обещался быть влажным, хмарым – такая погода часто бывает у нас весной. Но это была уже настоящая весна. - Значит, Вероника оскорблена, - сказал я, глядя в окно. - Да ничего она не оскорблена, - возразила за моей спиной Нора. – Наоборот, она рада, что ты улетел. - Рада? – я опять повернулся к ней. - Ну да. Она сказала: очень хорошо, что он побудет дома. Отдохнёт там, встретится с друзьями, нахрюкается, натрахается. - Последние два слова опять твои собственные, - ядовито заметил я. - Ну, так это же правда, - спокойно парировала Нора.

Я промолчал. Я всё ещё чувствовал досаду. Из-за того, что меня застали в такой момент. Из-за того, что Вероника обсуждала тот случай. Я не ожидал. Хотя… женщины… Она женщина. Наверное, ей тоже надо делиться. Наверное, я всё-таки, плохо знаю женщин... - Ты врёшь, - сказал я. - Да я был пьян тогда, но она… она вполне могла меня оттолкнуть. - Она тебя просто пожалела. - Ах пожалела… Я молча докурил и погасил сигарету. - Зашибись, - сказал я. – Отлично у вас устроено. Сначала одна меня жалеет, потом другая жалеет, а потом оказывается, я переспал с ними, как с проститутками. Знаете что, а пошли бы вы все…

Я вышел в прихожую, подхватил куртку и отправился на выход. Самое время проверить, как там у нас с дольменом, - подумал я, сбегая по лестнице. – Вот сейчас самое время. А то ведь я так и не пропихну себя в эту чащу в здравом уме и трезвой памяти. Не получилось у меня ни разу даже шагнуть туда. Ни вечером, ни днём не получилось. А я ведь каждый день пытался. И каждый день об этом думал. И не смог себя пересилить. Приходил сюда, смотрел в чащу и... не смог. Ни разу не смог. А вот сейчас, когда в душе всё наперекосяк... Вот сейчас, когда мне всё равно…

Вот они, знакомые кусты и вот они, знакомые сосны впереди… Я остановился, вслушиваясь в свои ощущения. Да, примерно такое же чувство было тогда. Сильнее, правда. Плюс я был пьяный. Интересно, а можно взять и нагнать на себя чувства, которые уже были когда-то. Самому, по собственной воле… Внезапный топот за спиной встряхнул меня – ужас куснул прямо за сердце. Я нервно оглянулся – Нора бежала ко мне, стуча каблучками, в распахнутом пальто, в развевающемся по ветру шарфе. И у меня отлегло от сердца. Фуу-у, чёртов сон… Теперь мне, что же, так и жить, шарахаясь от каждого куста?

Она подбежала и схватилась обеими руками за меня, тормозя на ходу. - Прости, - быстро сказала она, глядя снизу вверх своими светлыми глазами. – Ну, прости меня. По-дурацки пошутила. Ну, считай, что по-дурацки пошутила. Ладно? Ну, дура… - Ладно, - сказал я. - Забыли. Девчонку-то зачем выгнала? - Разозлилась. Мы там беспокоимся, трезвоним, а он… - А я что? Убил кого-то? - Ну, всё, ладно. Я тебе денег от Вероники привезла. Она в тревоге. У тебя всё нормально? - Нет, - сказал я, качая головой и зажмуриваясь. - Норхен, нет, хреново всё у меня. - Что? Что-нибудь случилось? Она смотрела мне в лицо, потом затрясла обеими руками так что волосы упали мне на лицо. - Что случилось? - Понимаешь… Я стиснул зубы и опять зажмурился. Нет, надо это произнести, парень. Надо это признать. Но как же тяжело это признать… - Оказывается, я трус, - тихо и обречённо сказал я.

Глава 19. В которой всё загадочное объяснимо

Мы постояли немного молча плечом к плечу, вороша ногами палую листву и старую хвою. - Значит, поэтому ты к телефону не подходил? – спросила, наконец, Нора. - Да, - сказал я, хмуро косясь на сосны. - Сначала ещё было ничего, я надеялся. Я же сразу сюда пришёл, прямо в первый же вечер, как прилетел. И не смог зайти. Подумал: что я тут вечером в сумерках увижу, завтра приду. Назавтра пришёл днём – опять облом, опять не смог. Потоптался, решил, что я куда-то спешу, что меня ждут, перенёс на завтра. Завтра пришёл – опять что-то царапнуло. Короче… прилетел девятого, сегодня семнадцатое. И ничего за эти дни, с каждым днём только хуже. Делаешь несколько шагов - и сразу мысль: а если опять? А что дальше? А если не выйду? А мать? А сестрёнка? Они на меня надышаться не могли, когда я у них был… Кстати, спасибо тебе за духи. Женщины были счастливы. И ты была права – тётка просто растаяла. - Ну, ладно, а дальше что? – спросила Нора. - Дальше… Дальше такая тоска навалилась от этого… Мне было уже не до звонков и не до разговоров. Никого уже не хотелось видеть, а каждый вечер хотелось надраться. - И ты надирался, - подытожила Нора. - Ну, в общем, да, - сказал я. - А ты как думала? Я же мечтал сюда со своей девушкой приехать. Конечно же, мы вместе с ней примчались бы сюда. А сейчас думаю: может, к лучшему. По крайней мере, она не увидела меня таким… трусом... - Ну, положим, это не трусость, - сказала Нора. – Трус за свою шкуру трясётся, а ты за родных боишься. Вспомни, сколько тебе было, когда ты вышел драться против троих. Ты же не испугался. - Злость тогда победила страх, - сказал я. – Я просто отбросил страх. А сейчас… - А до Москвы ты был тут? - Представляешь – не был, - сказал я. – Даже в голову ни разу не пришло, чтобы прийти, что-то проверить. Я о другом тогда думал. Я о ней думал. Рад был, что из больницы вышел, потом в Москву засобирался, планы всякие… не до того было. Мне вообще казалось, что это мне всё приснилось... - Ладно, - Нора перевесила сумочку на другое плечо, - возьми меня за руку. - Зачем? - спросил я с подозрением. - Затем, что я одна боюсь, - усмехнулась Нора. - Возьми меня за руку и пошли. - Нет. Ещё не хватало тебя впутывать, - буркнул я. - Тогда я одна пойду, - сказала Нора и сделала шаг с аллеи. - Стоп! – я преградил ей дорогу. – Не сходи с ума! - Слушай, хватит, а? – сказала Нора с раздражением. – Этот парк нами хожен-перехожен. Я тут каждую веточку знаю. - Я тоже так думал! – я повысил голос. - Ты был пьян, и была ночь, – веско сказала Нора и опять направилась в чащу. - Подожди! – я сильно развернул её на себя и вгляделся в глаза. – Нора… хорошо, пойдём. Только не отходи от меня ни на шаг. - Чеслав, оглянись. Окстись. Вокруг посмотри. Люди ходят, машины ездят. Мы просто пойдём рядом. За руку. Объясни мне, что может случиться, если мы будем держаться за руки? - Не знаю, - сказал я упрямо. - Я могу споткнуться и упасть. Ты можешь споткнуться и упасть. Мы оба можем упасть. А поднимется только один. - Слушай, у тебя просто больное воображение! Упасть, не встать... Под ноги просто смотреть надо.

Она постояла, глядя в чащу. - Хорошо, уговорил, - сказала она смиренно. – Не пойдём.

Она посмотрела мне в глаза. И я сразу почувствовал уверенность. Взял её за руку. Тёплой была её рука. Надёжной, смелой. И одновременно нежной, женской. Я сжал её ладонь. Нора… лучшей подруги у меня, наверное, не будет в жизни. По крайней мере, пока не было. Чтобы вот так, в любую трудную минуту рядом быть. И пусть даже обругать. Обматерить. И пусть даже по морде дать. Но не предать.

Мы двинулись, прошли несколько шагов. Сердце у меня, всё-таки, стучало. Невольно я оглянулся на дорогу. Там продолжалась жизнь, шли люди, проехала девчонка на велосипеде… Я глубоко вздохнул, стараясь унять сердцебиение. - Смотри внимательно, - сказала Нора. – И вспоминай, как ты шёл. Деревья вот так стояли? Или как-то по-другому? Как у тебя в памяти осталось? - Всё было так, - я старательно вглядывался в деревья, не теряя из вида землю. - Я не так много и прошёл. Потом стоял вот здесь и вот здесь, – я показал рукой. - В себя приходил. Ну, может, сделал несколько шагов в сторону. Вот отсюда примерно собрался возвращаться. Повернулся – и…

Я повернулся. Впереди, в просвете деревьев и кустов, охваченных зелёной дымкой, светлела аллея, с которой мы свернули. - Именно вот так пошёл? – спросила Нора. – К дороге? - Да, мне показалось, что я пошёл к дороге. - И сколько ты так шёл? - Долго. Дольше, чем идти до дороги. Поэтому и забеспокоился. - Так, сейчас пойдём в сторону беседки. А ты прикидывай по времени. Представляешь, как идти? - Конечно.

Мы пошли, по-прежнему держась за руки. Старый парк – а на самом деле кусок леса – был прекрасен в своём весеннем расцвете. За неделю, что я провёл здесь, весна уверенно взяла всю природу в свои руки. Сквозь старый лист и хвою пробивалась трава, там и сям белели среди зелёных мшистых стволов мелкие лужайки подснежников, свистели птицы… Всё было юным, лучезарным, немного хмельным, совсем не угрожающим… Сердце моё постепенно перестало тарахтеть и, когда мы добрались до беседки, я уже был почти совершенно спокоен и даже весел. Помог Норе взобраться по ступенькам, мы сели на скамейку. - Ну, что? – спросила Нора, доставая из сумочки сигареты. - Раньше, - сказал я. – По времени дольмен появился раньше. - Но ты мог пойти именно в эту сторону? - Конечно, мог. Мне было совсем хреново, было тошно, была слабость. Пока я там очухивался, мог потерять ориентировку, конечно. - Ну, вот и ответ, - сказала Нора. - Пьяный, злой, в темноте. - Это объясняет только то, что я сбился с пути, - возразил я. - Нет. Это всё объясняет, - сказала Нора. - В смысле? – я посмотрел на неё с любопытством. - В смысле, что спьяну может примерещиться всё, что угодно.

Я взял сигарету из её пачки, задумчиво повертел. - То есть, у тебя есть стройная версия, которая всё объясняет? Прямо всё? - Ну, конечно, - сказала Нора. - Ну-ка, ну-ка? – спросил я с интересом. - Может быть, ты даже знаешь, где я был те несколько дней? - Нет, не знаю, - сказала Нора. – Но где-то пьянствовал. - И ничего не помню, - саркастически добавил я. - А когда ты помнил? Вот эту девицу, например, ты помнишь? – Нора посмотрела на меня. – Только честно?

Я задумался. - Вот видишь, - сказала она с укором. - Нет, погоди, - я поднял палец. – Как девицу, я её помню. – Она где-то в баре была с подружкой. Кажется, Катя. Или Олеся. Потом все пошли ко мне. Ну, тут я уже смутно… согласен… сколько там пошло со мной… Но помню, как по лестнице поднимались и все обнимались… в дружбе все клялись. Хотели выпить за дружбу… Выпили, конечно, за дружбу. И не один раз. Потом не хватило. Кто-то побежал. Может, я.

- Короче, - прервала мои лирические воспоминания Нора. – Ты просто банально заблудился в трёх соснах. Вышел случайно на беседку, тебе спьяну в темноте померещился дольмен. Какое-то время ты блуждал вокруг неё, что совершенно естественно, натыкался на неё то и дело, потом споткнулся о ступеньку и упал. И уснул. - Так, - я слушал с интересом. – А дальше? Как я очутился в промзоне? - Вот проблема, - пожала плечами Нора. – А как ты очутился в больнице? Много ты помнишь, как очутился в больнице? А на тебя просто наткнулись люди. И возле беседки на тебя тоже наткнулись. Припёрлись такие же бандерлоги. Растолкали, потащили дальше бухать. А может, уже и с пузырём были. Ну, отползли, может, куда-то, типа в корчму. Но скорее всего, не дошли до корчмы, под кустом назюзюкались по самое не хочу. - Назюзюкались, - повторил я. - Хорошо. Потом? - Потом вас понёсло за дальнейшим бухлом. Что вполне предсказуемо. Скорее всего, на машине кто-то был. Отправились. За самогоном, я так думаю. Бандерлоги что попроще любят. Смотались в деревню к какой-нибудь Солохе, квасили там. Может, и заночевали в сене. Может, и не одну ночь там в сене кувыркались. Ехали обратно – как раз мимо промзоны, солярка кончилась, завернули заправиться. Ну и опять забухали. А что, в промзоне негде квасить? Там-то как раз и бухают по-чёрному. И я думаю, буханьем не ограничилось дело. Судя по твоим красивым снам, там не обошлось без травки. Напились, накурились, нанюхались… - Складно врёшь, начальник, – усмехнулся я. - Тебе надо сказочником работать. - Я – вру? – Нора подняла брови. – Да ты вспомни себя два года назад. Как тебя полумёртвого домой привозили. Много ты помнил, где был?

Я сердито засопел. Тут Нора была права, не поспоришь. И в беспамятстве привозили, и откачивали, и не помнил я ни черта… было всё… - Ну, ладно, а сны? - А что сны? Сны к делу не пришьёшь. Сниться может что угодно. В том числе, и убедительные логические сюжеты. Особенно если нанюхаться. - Самый первый раз я был совершенно трезвым. - А когда был самый первый раз? - А вот, когда ты от меня улетала. Помнишь? Когда я ключи тебе отдал. И уж кто был набуханный, так это не я, - мстительно добавил я. – Помнится, кто-то тогда среди ночи уговорил пузырь коньяка. - А ты, конечно, был, как стекло, - иронически сказала Нора. – Ты вспомни: я тебя из корчмы еле вытащила. Да ты сам мне рассказал, что вы тут две недели не просыхали, всё обмывали то твою хату, то твой день рождения, то опять хату... Так что, мон ами, уж поверь, промилле там было достаточно, чтобы видеть удивительные сны. Кстати, что тебе тогда снилось-то? - Что-что… - я вздохнул. – Женщина. Нора покатилась со смеху. - Можно было и не спрашивать, - сквозь смех проговорила она. – То-то я с тобой уснуть тогда не смогла… И до какой там стадии у вас дошло? - Дура ты, - беззлобно огрызнулся я, достал зажигалку и закурил, наконец. - Ладно, не рычи, - она отсмеялась, стала серьёзной. – Я просто не хочу, чтобы ты забивал себе голову. Глупости это. Запомни. Объяснимые глупости. А сейчас пошли куда-нибудь. Жрать хочу. Да и ты, думаю, тоже. Вставай, давай. У меня полная сумка денег от господина буржуина товарища Сороса. Предлагаю позавтракать, как белые люди, и одновременно пообедать. Приглашаю, в общем, тебя в ресторан. Вперёд.

И было утро, и был день, и был вечер. И было так, как уже было когда-то - в этой же самой комнате. Я помнил тот вечер. Так же я лежал на диване, курил, стряхивая пепел на какие-то журналы, разбросанные по полу. И так же мы разбирались с моими видениями и снами, угадывали, записывали, искали, думали… Только всё было по-другому. Каждую клеточку тогда переполняло ослепительное счастье. Каждое слово казалось драгоценным, а весь мир - сказочным.

И ничего такого сейчас не было. Хотя так же сидела за столом женщина – прекрасная, кстати, женщина, к которой я относился с огромным теплом и благодарностью. Просто всё было самым обыкновенным.

Вот почему? Что такого особенного в любимой женщине, что она весь мир делает праздником? И сам ты рядом с ней другой – значительный, осмысленный. А не просто тупой идиот и пьяница.

- Эй, ты о чём думаешь? - спросила от стола Нора.

- Я думаю… Слушай, что такое любимая женщина? Вот есть она – и даже пень цветёт. Каждый день с ней праздник и весна. Почему так? Не знаешь?

Я вывернул шею и посмотрел на Нору. - Представляешь, я раньше думал, что это бывает только однажды. Вот, было с Вероникой – и всё, баста теперь, парень. А оказывается – нет. Получается, можно всё пережить опять?

- Ты делом будешь заниматься? – спросила Нора. – Я вообще-то тут ради тебя вожусь. И учти – я последний раз прилетаю тебя пасти, у меня начинается топ-сезон. - Просто подумал, почему так… - задумчиво проговорил я. - Не ругайся, я тебе очень благодарен. Я бы сам не смог. Я эту бумажку твою потом у тебя возьму, она мне пригодится. Ладно – что там у нас получилось? - Что я предполагала, то и получилось, - сказала Нора. - Всё у тебя началось после звонка Вероники. Она тебе позвонила в день рождения. Правильно? Так? Я кивнул. - Ну, вот. Ты был уже пьян. И тут на тебя свалился этот звонок через годы. Крышу снесло. И тебе снится этот странный сон. И имя – Рута. Ведь так всё было?

Я опять кивнул. - Дальше, буквально на следующий день ты спотыкаешься в парке, падаешь, оказываешься в каком-то странном месте и видишь фигуру в плаще. Лицо тебе не показывают. Так? - Да. Мне показалось, что это женщина из того сна. Но когда я подбежал, оказалось, что это солдатский плащ-палатка. - Понятно. И именно после этого твои сны залипают на военных историях. Фиксация на военном времени. Так? - Вроде, да, - сказал я. – Первый сон про войну был на дежурстве. Зоя приходила, мы ночь не спали… - Ах, Зоя приходила, и ночь не спали… - хмыкнула Нора. - Норхен, там другое, - сказал я с досадой. - Ничего не было, мы просто разговаривали, хорошая тётка. - Хорошо. После хорошей тётки тебе снится война. И вы ночь не спали. Запомни, пожалуйста это. - Я и так помню, - сказал я хмуро. - Такое не забудешь. Было тихо-мирно, я начал писать письмо пани. Вдруг твой звонок. Вики приехала. Меня всего перевернуло опять. Вышел в коридор - а там в парке фигура в плаще. Думал всё - кукушка съехала совсем... - Опять привиделось? - Нора повернулась ко мне. - Да нет, это она ко мне по парку шла, гостья ночная. - Я удивляюсь, как ты после своих ночных гостей вообще ещё жив, - не без ехидства заметила Нора. - Дальше? - Дальше приехала Вики, - подхватил я. - При ней мне приснился дом Богорады. - Значит, смотри. Что мы видим со стороны, – сказала Нора. - Приехала дама сердца. У тебя приподнятое состояние. Критическое мышление отсутствует. Эйфория. Влюблённость. Потом Вероника улетает, и накануне тебе снится прощание с женщиной, что совершенно логично. Что потом? - Потом было много снов о войне. - А как ты себя чувствовал? - Как… хреново. Я же по сути попал в ДТП. По башке зацепило. - Итак, на этот раз тебя зацепило по башке, - Нора откинулась на спинку стула. - То есть, каждый раз ты или пьяный, или голодный, или со встрёпанными нервами, или не выспавшийся, или ударенный башкой. Каждый раз абсолютно реальная причина. Голодный, уставший, злой, взвинченный. Никакой мистики - всё кроется в плохо работающей голове. Ослабляется контроль. Про дольмен я тебе всё популярно рассказала. Чеслав, всё. Лично мне всё ясно. Если ты всё ещё сомневаешься, значит, у тебя вязкое мышление. - Ну, конечно, - сказал я, стряхивая пепел на пол. – У меня вязкое мышление, я пьяный, ударенный башкой и без тормозов. Что-нибудь посоветуешь такому деклассированному элементу? Ты же видишь, как складывается у меня в Москве. При всех возможностях у меня совершенно нет времени для себя. - Слушай, - Нора повернулась ко мне. - Скажи честно, тебе дорог этот проект? - Проект нет. Но я обещал Вики. Я ей обязан. Она много для меня делала. И сейчас делает. И я вижу, что она этим живёт, и… короче, сейчас я буду делать, что ей нужно. Но дело не в этом. А в том, что я живу какой-то своей частью не здесь. Есть ещё другой мир. И там своя сложная жизнь. И туда я иногда попадаю. - Спьяну, - подсказала Нора. - Возможно, - кивнул я. - Но Восьмого марта я не пил. Однако, провалился туда. В чужом доме, в чужом дворе. - Как это не пил? Мы с утра пили вино. - Бокал сухого. - И всё? - прищурилась Нора. - Ну, шампанское у девчат, - хмуро вспомнил я. - Бутылку на четверых. - А ел что? Я вздохнул. - Ну, вот и весь твой параллельный мир. – сказала Нора. – Налакался с утра, не евши, да ещё и стресс получил из-за этого фотографа... Обрати внимание, что, пока ты живёшь дисциплинированно и под присмотром Вики, никаких параллельных миров не случается.

Я подумал. Нора сказала то, что мне в голову не приходило. - Может, ты права, - сказал я. – А, может, нет. - Ты от меня-то чего хочешь? – спросила Нора. - Ну, давай буду запирать спиртное на ключ. - Дело не в этом. Там, в этих других жизнях, происходит что-то важное. И возможно, оно влияет на эту жизнь. - Ты можешь мне рассказать хоть один эпизод?

Я наскоро рассказал эпизод с синей девушкой. Нора пожала плечами. - Ну, подумаешь… Почему ты решил, что она специально приехала посидеть на скамейке? - У неё была хрустящая картошка в руках. Которая продавалась у выхода из метро. Значит, она никуда больше не пошла, села ждать. Меня. И я пришёл. Она увидела, что я её заметил, и… повела за собой. К этому дому. - С ума-то не сходи, - сказала Нора. - Повели его, как телёночка. - Ну ведь привели? - Ну, так зачем? - Не знаю, - упрямо сказал я. - А я не вижу, что тут странного. Ну, шла девушка мимо, села отдохнуть. Она эту картошку где угодно могла купить. На Петровке, например. - Это где? - За ЦУМом. - Это далеко, я видел, - сказал я. – Она бы её по дороге съела. - Не все девушки едят по дороге. Некоторые для этого специально садятся на лавочку. - Хорошо. Но она привела меня в этот дом! - Да никто тебя не приводил, ты сам потащился! - Невозможно с тобой разговаривать, - пробормотал я. – Пани меня бы поняла. Вот она бы поняла. Но нам даже встретиться негде.

Мы помолчали.

- Ладно, - сказала Нора. - Я попробую что-то для вас сделать. - В смысле? – я посмотрел на неё одним глазом. - Попробую найти вам крышу. - Сначала помириться надо, - сказал я. – Она очень расстроена? - Очень. Искала, звонила в больницы. Ты, конечно, скотина. - Наверное, - сказал я. – Но я как увидел этого фраера... Горло сдавило, дыхание перехватило… как будто меня душат… - Это психосоматика, - сказала Нора. - Может. Но мне показалось: сдохну сейчас… Когда прилетел – первым делом к морю кинулся. Чуть не заплакал. Стоял, смотрел, слушал... Такое чувство было, что вышел из ада. Первое время надышаться не мог. Море… знаешь, оно всю хрень вымывает. Отошёл, в общем. - А сейчас как? - Нормально. Уже скучать начинаю по Москве. Но двадцатого не приеду. Двадцать четвёртого буду. Матери обещал помочь в саду. Деда навестить. Не помрут там в Москве без меня. - А принцесса ещё больше соскучится, - усмехнулась Нора. - Нора… - я мучительно помолчал. - Ты правда думаешь, что у них ничего нет? - Думаю, у неё нет. Но я его не видела. Может у него там чувств на двоих. Надо на них вдвоём посмотреть. Её подружка просилась на экскурсию. Будет возможность – позову их всех. Потом тебе расскажу. - Подло это как-то, - сказал я. – За спиной. Ещё жучка поставь. - Дурак, - отрезала Нора. – Чтобы я когда-нибудь что-нибудь тебе рассказала… - Норхен, ну прости! – заорал я. – Ты лучшая! Ты классная! Ты самая! Ты знаешь, какая ты?! Ты непревзойдённая! - Всё, спать пошла, - сказала Нора, вставая и зевая. – Час ночи. У меня завтра в двенадцать самолет. - Я тебя провожу! - страстно пообещал я. - Башку себе лучше поправь, - посоветовала непревзойдённая, выходя из комнаты.

Глава 20. Туарег нехоженых путей

…Вот он лес. Вовремя он встал передо мной: силы уже на исходе. И у меня, и у коня. Но мы выиграли в этой смертельной гонке – расстояние между нами и теми пятью не уменьшилось, даже чуть-чуть увеличилось. И на моё счастье дорога огибает лес. Сейчас я укроюсь за поворотом. Ещё немного – из последних уже сил – и густой частокол леса скрыл меня от погони.

Почти не сбавляя хода, я круто направил коня в узкую длинную лощину. Теперь надо прятаться. Коня я привязал в густом подлеске, приметил место и по дну лощины вернулся к опушке. И затих под кустами за тёмным ельником. Вовремя вернулся. Отсюда было хорошо видно, как пятеро всадников подскакали к краю леса, как остановились, как танцевали под ними кони. После коротких переговоров двое поскакали по дороге дальше. Так я и думал. Они потеряли мой след.

Трое оставшихся всадников спешились и, ведя коней под узцы, вошли в лес. Опять остановились на неширокой прогалине. И вот уже только двое, налегке, двинулись сквозь лес, забирая в разные стороны. Один остался сторожить коней. Что же, это лучшее, что могло быть. Только бы успеть до того, как все разведчики, и пешие, и конные, вернутся... Прячась за деревьями, кое-где проползая под упавшими стволами, я подкрался к стоянке довольно быстро. С этой стороны меня не ждут. Считают, что я ушёл вглубь леса. Охранник, видно устав озираться, сидел, привалившись к стволу дерева, может, дрёма его сморила... хорошо бы… Конечно, сил из-за раны у меня поменьше, чем у него. Но можно взять неожиданностью. Чтобы он не успел выхватить саблю. И надо сманить его с поляны в глушь, там саблей не размахнуться…

Я зашёл с самого темного места. А надо было наоборот – чтобы не мешался под ногами бурелом. Не сумел я пройти аккуратно, ветка треснула! И тогда, уже не таясь, рванулся я к полянке, на ходу выхватывая саблю.

Он и правда спал – и выручили меня эти несколько мгновений, пока он вскакивал и озирался. Но мою занесённую руку перехватить успел. Раненой левой справляться было трудно. Разве что выиграл в том, что он, держа меня обеими руками, не мог выхватить саблю. И близко я увидел его лицо – брови вразлёт и тёмные бешеные глаза под меховой шапкой. Он был сильнее – свалил меня на затрещавший валежник, свалил неудобно, спина моя прогнулась так, что вывернуться не было сил. Тяжёлые руки придавили горло.

Кто из нас кричал? Он? Я? Мне кажется, я просто хрипел… А кто-то кричал, кричал… это возвращались разведчики, значит... всё, конец… А меня всё давили, всё трясли, а я всё хрипел…

- Проснись! Слышишь? А ну, проснись! Это Нора кричала. Вот чей голос это был, оказывается, это она тормошила меня: - Чеслав, открой глаза! Проснись, чёрт тебя дери! И опять хлынула в сознание волна острого облегчения. Я здесь, я жив…Только вымолвить хоть слово трудно. - Господи… - бормотала Нора, - Напугал до чёртиков. Резали тебя, что ли? Она стояла передо мной, кутаясь в мой халат. Тот, что привезла пани. - Душили, - с трудом ворочая языком, пробормотал я. - А я встала попить, слышу - стоны на весь дом… Вовремя я. А то бы задушили. На бок повернись, - распорядилась она. – На спине всегда хрень снится. Ладно, пойду. Может, ещё усну. Четыре часа всего…

Она ушла. Я больше не уснул. Лежал, глядя, как обводит серый утренний свет контуры окна, мебели, пола… Думал, что Нора права: когда я под боком у Вероники, ничего со мной не случается. Ложусь как солдат, засыпаю, как солдат, встаю, как солдат… А ты и есть солдат, – сказал кто-то внутри меня. - Солдат других миров. И я немного подумал об этом, заложив руки за голову и наблюдая, как серый свет превращается в белый, а потом в золотой.

Солдат. Потому что больше ни на что не годный. Пешка. Которую кидают в бой первым. Который погибает первым. Ну и ладно, - упрямо думал я. И пусть солдат. Это не есть плохо. Я и ощущал себя солдатом в глубине души - особенно когда был в армии, и мне это было по душе, я чувствовал себя на своём месте. У меня даже были мысли остаться на сверхсрочную. Но я рвался к Веронике, я надеялся. А потом, когда понял, что надежды нет, жалел, что не остался…

И там, в том странном мире, в оккупированной немцами Керчи, я был как раз солдатом. Которому нужно не думать, а убивать врага. Прикрывать свою девушку. Вызывать огонь на себя. И ещё в том, другом мире я был тоже солдатом. Спасал это чёртово кольцо сверхценное. Что ж это за кольцо-то было… Что за него надо было голову класть. Пятеро всадников скакали за мной по пятам не один день. Откуда они прознали обо мне? А может, давно уже ловили, просто выйти на меня не могли. А тогда почему вышли? И настигли так быстро? Значит, я из-под носа у них ушёл. Сколько же я был в том имении?.. Чёрт… не помню. Не знаю. Вся история началась осенью. Потом зима пришла. Значит, чуть ли не месяц я лежал. Или больше. Хорошо, пусть был декабрь. В санях катались мы… Сколько ж я скакал?

Да, поля были призаснежены. И в лесу напорошено. Но не по колено. Значит, это было южнее? Значит, на юг я скакал, что ли? По ощущениям я целую неделю скакал… А где я ночевал? Где ел-пил? Как отдыхал конь? Пусть я скакал неделю – хотя это из области фантастики. Самое предельное для лошади - 50 километров в день. Значит, я одолел триста километров. А если ближе к реальности, то двести. То есть, это расстояние с южного берега, скажем, до Перекопа… Слишком мало, чтобы сильно сменился климат. Это надо полгода скакать…

Я встал, напился воды из чайника и опять лёг думать. Пятеро всадников скакали за мной. И пятеро патрульных немцев, от которых я отстреливался на опушке леса. И пятеро было там, на берегу, когда я пошёл драться из-за Норы, зная, что в принципе, мне конец.

...Трое встали и пошли навстречу, когда я вышел на пляж. И двое сидели в кустах. Тупая, сволочная сила. И когда я подумал вот так, вот этими словами, вся злость ударила мне в голову. Нет, больше, чем злость – ярость. Я вдруг поверил, что могу убить, если ударю первым. Словно какая-то сила вселилась в меня, делая могущественным. Конечно, первым мне ударить не дали. Мне вообще не дали ударить. Валыга. Толик Валыжников. Он и в школе к тому времени не учился. Бросил в седьмом и закрутился в фарцовке. За глаза его звали Сквалыгой. В глаза боялись, можно было получить кастетом. Лёлик. Лёва Капуджи. Который вообще в нашей школе не учился, но именно он и клеился к Норе, поджидая на каждом углу, и именно ему я предложил убираться от нашего дома подобру-поздорову, потому что Нора однажды пришла с синяками на руках. И всё пошло-поехало отсюда… Двое держали, а он хладнокровно бил по лицу и в живот. Он бы и ногами начал бить, он уже примеривался, но тут Нора закричала так, что даже у меня заложило в ушах.

Она ворвалась на пляж, как фурия - спрыгнула через кустарник на песок – бежала короткой дорогой, вылетела на нас растерзанная, сжимая кулаки, в разорванном фартуке – разорвала, пока мчалась через посадку. Она была страшна, она кричала, кого-то отчаянно подзывала – я потом узнал, что никого там не было за ней, девчонки, которые ей рассказали, то ли отстали по дороге, то ли вообще побоялись лезть. Одна она примчалась. Совсем одна. Но пятеро струсили почему-то. Подлые – всегда трусливы. Может, вспомнили про моих родственников в милиции. Про меня-то знали, что я никогда ни за что никому не скажу. А появление свидетелей их отрезвило. А, может, просто решили, что с меня достаточно. Я не знал. Я только слышал, как Нора разъярённо шипела над моей головой: Я тебя посажу. Умру, но посажу… Всю биографию тебе испорчу, паскуда, скот, ты всю жизнь это будешь помнить… И что-то такое ещё она ему говорила, страшным низким голосом, пока я валялся у них под ногами, откашливался и отплёвывался кровью и песком.

А потом мы сидели вдвоём возле нашего камня, смотрели в море. Разорванный чёрный фартук валялся на песке. На камне сохла моя школьная рубашка, которую Нора пыталась замыть в море… И подол её платья был мокрым – на него хлестала волна… А руки у неё всё дрожали, и губы тоже, да и у меня тоже – мы оба продрогли, холодный был апрель тогда… И Нора всё твердила прыгающими губами: Вот посмотришь, им это даром не пройдёт, я колдунья, вот увидишь, как сказала, так и будет, вот увидишь... И она оказалась права. Валыгу через пару месяцев замели на наркотиках, а Лёлика Капуджи зимой порезали насмерть в пьяной драке.

А потом год прошёл - и она приехала в наш город. Ослепительно красивая, вежливо замкнутая, чужая. И цветок был её лицом. А ещё через год мы с ней сидели на этом же самом месте возле камня. И смотрели в море…

Пятеро отморозков на одного. Пятеро немецких патрульных на одного. Пять всадников на одного. Что я должен думать? Может эти пятеро – плата за то, чтобы можно было просто сидеть рядом с прекрасной женщиной и просто смотреть в море?

Я ещё раз сходил напиться, но в постель не вернулся, закурил в кухне, распахнув окно в весну. В принципе, надо на всё наплевать. Послать далеко и забыть, как Нора считает. Я уехал в Москву, но это не кончилось. Я вернулся сюда – и ничего не кончилось. Значит, это со мной. И с этим надо просто жить. Но послать. Фигня всё.

За окном просыпалась весна, вся в золотистой дымке, как в цветочной пыльце. Вольный ветер, пахнущий морем, приятно обвевал мою голову, шевелил волосы. Как хорошо, что я сюда приехал. Пусть даже и один. И может даже лучше, что один… Значит, послать всю эту чертовщину. Просто работать. Но от девчат надо уходить. Хватит уже. С мужиками надо жить и быть нормальным мужиком, перестать трусить. Солдат не боится, он знает, что за ним сила. И дело тут не в армии… Совсем другая сила стоит за спиной солдата и ведёт его. Там, на пляже, эта сила уничтожила мой страх. Только что это за сила? Пора бы уже тебе это знать, парень. Ты, парень, уже давно на свете живёшь, а ни черта не знаешь о жизни. И да, сегодня ты, парень, должен пройти до беседки сам. Хоть лопни. Без поводыря. Один пойдёшь. Вот тогда можно будет хоть с такой мелочью себя поздравить. Я тяжело вздохнул. Дожил, называется. Поздравлять себя с тем, что своими ногами пришёл в беседку, где пацаном отирался каждый день… Ну, и жизнь у тебя, солдат неизвестных миров, туарег нехоженых путей…

К беседке я свернул прямо сразу, по дороге домой. Вернулся из Симферополя, проводив Нору на самолёт, и весело почесал в чащу, чувствуя подъём и отвагу. За одни только сутки лес волшебно изменился. Густо и ярко позеленел и вверху, и внизу. К белым цветам под ногами присоединились сиреневые и розовые. Вчера их ещё не было. Светило солнце, у меня было прекрасное настроение. С наслаждением вдыхая зелёные весенние запахи и легкомысленно насвистывая, я обогнул последние перед беседкой сосны, поднял глаза и остановился, как вкопанный. Прямо передо мной стоял дольмен.

Я даже не испугался. Это было уже настолько ни на что не похоже, настолько неправдоподобно, что я и не удивился, и не испугался. Как если бы я пришёл на место съемок какого-то фильма – а там дольмен. Да, пожалуйста, по фигу, хоть зелёный человечек. Я постоял, перекатывая себя с пятки на носок, покосился направо, налево. Ничего подозрительного. Все деревья и кусты были обычными и привычными. Только беседки не было. Вместо неё был дольмен. Почему-то мне не хотелось подходить ближе. Чего-то я медлил. Наверное, стал умный. Я поставил руки на бёдра, сощурился, вглядываясь. Мне показалось, что в прошлый раз дольмен был больше, шире, и вход был аж величиной с дверь. А этот самый обычный. Я такие видел под Инкерманом. Мы туда бухать ездили – с ребятами, с девчатами, с гитарами. Ещё в школе. В незабвенном девятом классе…

Собственно, у меня было два пути: ввязываться или не ввязываться. Подходить или уходить. Я стоял. Я уже ввязывался. Сейчас мне совершенно этого не хотелось. Я стоял, не сходя с места, словно какого-то озарения ждал. Знака свыше. Инсайта – как сказала бы Нора. И я вспомнил. Словно накрыло меня воспоминанием. Тоже кусты перед глазами. И голос Нины. И моё недоумение. И моё недоверие. Я вспомнил, как вышел из-под земли ночью через знакомый сарай, как радовался, что вышел к дому, как бегал под окнами, ища щелки в затемнении. И какой потом был шок. Когда понял, что провалился на год раньше… Она говорила: не поворачивайся. Выходи так, как пришёл. То есть, уйти отсюда сейчас я должен, как пришёл – то есть, спиной? В прошлый раз на этом же самом месте я пытался выбраться из замкнутого круга. Конечно, я шёл, как нормальный человек – вперёд. Шёл – и не вышел.

Ну, ладно, попробуем по-другому. Конечно, это идиотизм – пятиться задом через лес. И даже, в общем-то, опасно. Но выхода у меня не было. Ладно, прорвёмся. Местность, конечно, пересечённая, но будем поаккуратнее... Я порыскал глазами, поднял с земли ветку с метр длиной, обломал хорошенько. Вот так. Будем пятиться. Скорее всего, рабочее пространство этого ведьминого круга не такое и обширное. Наверное, если бы я не выпендривался, не свистел, а был повнимательнее и приметливее, я бы понял, где начинается граница воздействия. Ничего-ничего, сейчас мы пойдём медленно-медленно, и теперь уж я не упущу никаких границ… Фигу вы меня теперь одурачите... И я подмигнул дольмену и сделал первый осторожный шаг назад.

Глава 21. Волшебство в чёрном и красном

ПАНИ

И вдруг пошёл снег. И даже не просто пошёл, а прямо метель поднялась. Только вчера капало празднично, оживало, искрилось, дразнило весной – и вдруг в одну ночь нахмурилось, заплыло и понесло снегом. - Неужели поедешь?

Я стояла у окна и смотрела на метель. Конечно, в такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит. Но что со мной будет, если я останусь? В Крым не полетела. Домой на выходные не поехала – из-за того, что Юра позвал печатать фотографии.

А Татка ждёт-не-дождётся узнать, что там получилось, как она там вышла со своими шарфами и веерами. Она и сама бы со мной рванула, как собиралась, но на неделе получила заказ на срочный реферат. Татка молодец – зарабатывает денежку. А иногда бывает – и продуктовый набор. Однажды заполучила красивое бельё. Которое в итоге ей оказалось велико, но отказаться не было сил, и так оно теперь и лежит, ждёт, когда Татка растолстеет. Короче, Татка всегда при деле. И Милка при деле – вьёт гнездо и готовится к свадьбе. И иногда тоже пишет рефераты – в обмен на торты. И Нэлька при деле: пишет свои песни с Димой и проводит выступления в молодёжном клубе. Я одна – бесталанная неделуха, не умеющая жить. Если я останусь, у меня начнётся приступ самобичевания. Нет уж. Лучше сделаю хорошее дело: напечатаю Татку, привезу, обрадую человека… - Поеду, - буркнула я, отходя от окна.

Я вытащила из шкафа вешалки с одеждой, покрутила грустно: нет ничего новенького. Вот, начала было вязать кофту с разными по моде рукавами – и бросила. Оказывается, я эту кофту для князя вязала. А теперь князя нет, и кофта не нужна, хожу в одном свитере уже неделю. Ресницы не крашу. Хвост на голове один и тот же. Потом мыться перестану, посыплю голову пеплом…

- Слушай, он тебе совсем не нравится? - Кто? – я повернулась к Татке с изумлением. - Да Юра же. Ты к кому едешь-то? - Да ни к кому я не еду, - сердито сказала я, доставая расчёску. – Еду фотографии делать. - То есть, прямо совсем-совсем не нравится?

Я стащила с волос резинку, села на кровать. Задумалась. Я вообще сейчас часто задумывалась. Словно время замедлило ход. Словно жизнь прошла мимо, а я осталась. - Нравится, - сказала я. – Приятный, интеллигентный. Положительный. - Ну, тогда почему бы и нет? – спросила Татка выразительно. - Что? – не поняла я. – Чего нет? - Ничего нет, - Татка повернулась ко мне. – У тебя сейчас ничего нет. Вот возьми и позволь себе роман. - Позволь? – я воззрилась на Татку. – В каком это смысле «позволь»? Чтобы позволить, надо что-то себе запретить. А я себе ничего не запретила. Наверное, если бы я запрещала себе романы, не было бы и князя. - Но свет клином на нём не сошёлся же, - сказала Татка рассудительно. - А что такого ужасного, если свет клином сошёлся? – вскинулась я: почему-то хотелось спорить, защищать своё одинокое несчастье. - Я не вижу ничего ужасного в этом. Да, сошёлся вот сейчас на нём свет клином. И что? Почему я должна себя ломать и раскручивать какие-то новые романы?

Татка молча усердно строчила, я сердито смотрела ей в спину, ожидая ответа. - Просто понимаешь, - ожила она, наконец. – Вот он сейчас улетел домой. Он там всю жизнь прожил, представляешь, какие там связи остались? Думаешь, девушек у него там нет? И вокруг него, такого красавчика, никто круги не нарезает? Тем более, он из Москвы теперь, весь такой столичный, на московской сцене выступал. А там курорт, нравы лёгкие, весна. И вот он там в одиночестве коротает свои дни в тоске по тебе? Не, я ничего не хочу сказать, – она подняла брови, – может и коротает. Но ты точно уверена? Точно?

Я молчала. Я так и не сказала Татке, что слышала в телефоне женский голос. Сказала, что подошёл друг. Но Татку же не проведёшь. Она сразу завела: ах друг, ах, друзья, ну, где друзья, там и подружки... И больше мы на эту тему не говорили.

- Даже если я и не уверена, - проговорила я. - При чём здесь Юра? - А при том. Что лекарством от одного мужчины является другой мужчина. - Ты предлагаешь его соблазнить? - Нет, просто не отталкивать. Ты же сама сказала: он тебе нравится. - Ну, не ТАК же нравится! - А как должен нравиться?

Она бросила писать и опять повернулась. - Ну, как должен нравиться? Как? - Притягивать должен, - сказала я серьёзно. – Волновать должен. Что-то позвать должно. Романы, они же вот здесь начинаются, – я положила руку на сердце. - Да? – Татка с любопытством посмотрела на мою руку. – А я думала, они совсем в другом месте начинаются. - В другом месте совсем другое начинается, - вспылила я. - Я же не собака. Не кошка. Чтобы случиться с кем-то, потом разбежаться и забыть. - Не усложняй, это просто эксперимент, - сказала Татка миролюбиво, опять принимаясь строчить.

Всё это уже было. На море. Милка внушала мне, что для оздоровления нужно с кем-то завести роман. И что из этого вышло? Нет, хватит с меня! Хватит!

Молча я вскочила и пошла причёсываться. В маленьком зеркале, как всегда, я видела себя частями. Волосы потемнели за зиму– точнее, посерели, словно состарились - а летом на юге были другими, золотистыми, с соломенными ручейками… И вообще я была другая там, в том июле, я сияла, светилась, летала… Может быть, состричь волосы наверху, по моде – как у Владимира Кузьмина. Хоть что-то сделать, разозлиться, вытащить себя из трясины… Я стянула домашнюю одежду, покосилась опять в зеркальный кругляшок.

И вдруг представила, что чьи-то другие мужские руки – чужие, не его – смыкаются у меня на груди, на спине, на талии. Меня передёрнуло. Хороши подруги. Пихают в объятия первому встречному. Но в то же время картинка не отпускала. Что-то было в ней провокаторское, дьявольское, чарующее – в этих чужих руках на моём теле… Словно кадры эротического фильма. Нет, гадость какая-то! Волнующая гадость! Татка, конечно, дура. И вообще, никто мне не нужен! Никто! Князь любимый, да, от одного его взгляда хочется жить, от одного его прикосновения можно с ума сойти. И всё – больше никто, никто так не сумеет! Нет, но это же ужас, ну, совершенно же невозможно с таким зеркалом жить – ничего, ничего же не видно в нём!

- Наташка! Ну, что это такое?! Какого чёрта у нас зеркала до сих пор нет?! Живём, как бомжи! А не как женщины!

Я кричала, и было ясно, что кричу вовсе не о зеркале, Татка благоразумно молчала, спрятавшись в норку деловитой озабоченности, а мне хотелось ругаться, скандалить. Разбить что-нибудь.

Вот оно. Вот почему он тогда саданул об дверь ту раковину. Он не раковину разбивал. Чувства свои он разбивал вдрызг. Нас с ним разбивал. И разбил. Исчез с лица земли. А я осталась, но тоже будто пропала. Раковина, волшебно-прекрасная, совершенная в своей красоте, разлетелась на осколки – так наше «мы» разлетелось вдребезги. И мы с ним, как два осколка, разлетелись – он в одну сторону, я в другую… И до сих пор, до сих пор не можем склеить себя…

Нет, нельзя так. Нельзя разбивать. Это живое. Надо беречь! Глаз не спускать. Зачем я его не остановила, зачем не бросилась вслед!.. Надо было бежать, останавливать, умолять, возвращать!.. Как тогда, на лестнице – мы же помирились, мы же вернулись вместе…

Повинуясь порыву, я кинулась к стеллажу, взяла бережно в руки раковину. В ней лежало моё кольцо. Кольцо… Здесь должно лежать и его кольцо. Здесь должны быть мы – вместе… А я опять иду к другому человеку… Ну, почему, ну почему нас так не любит судьба?..

Я подняла глаза – снег шёл, косой и крупный. Такой беспутный, чумовой март – сколько в нём всего уже случилось. Словно ветром пролистало страницы. И я в нём потерялась, в этом беспутном марте, в этой книге – непонятно с каким концом… * * *

«Вот будет фокус, если Юра сам не придёт в клуб из-за непогоды, - думала я, идя сквозь снегопад к знакомому уже зданию. Ему от Королёва пилить и пилить. А метель метёт и метёт с самого утра. Но всё равно видно, что это не зимнее, какие-то ионы весны слышатся в этом обложном снеге, уже видно, что это последняя сердитая песня зимы…

А если не придёт, ничего страшного, – подумала я опять, подходя к уже знакомой двери. В кино тогда пойду…

Но Юра был на месте.

Я ахнула, зайдя в уже знакомое фойе с диванами и столиками. На одном, самом уютном, был накрыт стол. Юра нас и в прошлый раз поил тут чаем, а мы с Таткой предусмотрительно захватили из нашей столовки коржиков и песочников. Всё было по-студенчески мило и весело: я на правах старожила показала Татке все комнаты, помогла загримироваться, мы бесились, как две школьницы на каникулах, вертелись перед зеркалами, придумывали образы… Было весело, я забыла свою печаль, стала опять девчонкой, у которой ни забот, ни тревог. Но вот сейчас совсем всё не похоже было на наше прошлое гостевание. На столе стояла бутылка вина, на блюдцах лежали нарезанные сыр, колбаса, свежий огурчик, от которого упоительно пахло зелёной весенней свежестью…

- У нас праздник? – удивлённо спросила я, отряхивая у двери шапочку от снега. - Немножко праздник, - улыбнулся Юра, помогая мне раздеться. - Я вчера сдал отчёт по преддипломной практике. Хочу отметить с тобой. - Поздравляю, - осторожно сказала я. – А почему именно со мной, а не… с друзьями? - С друзьями уже отметили, - улыбнулся Юра. – Хотелось и с тобой. - Но я… разве я имею к этому какое-то отношение? – я смутилась. - Прямого, конечно, не имеешь, но… я часто думал о тебе, пока работал.

Он посмотрел мне в глаза – и сладкая жуть окатила меня с ног до головы. - То есть, фотографии печатать мы не будем? – промолвила я. - Нет, ну, почему же, - он улыбнулся. - Конечно будем, я уже всё приготовил, - он кивнул в сторону двери в лаборатории. - Я просто думал, что ты голодна с дороги. - Я не голодна, но… я рада тебя поздравить и выпить за твой успех, - сказала я с энтузиазмом максимально официально, почти дурашливо. И он понял. Улыбка чуть погасла. Но он отличное владеет собой. - Ну, как скажешь, - он наклонил голову. - Только мне совсем немножко, - очень, очень дружески попросила я.

- Ты знаешь, сколько лет занимаюсь фотографией – и всё равно ощущение, что это что-то волшебное. А ты? Ты так не чувствуешь?

Я согласно кивнула. Я хоть и печатала фото за жизнь всего несколько раз – на кружке в Доме пионеров и потом с братом - но тоже знаю: да, это волшебство.

Волшебство начинается уже с красного света, которым озарено пространство лаборатории. Красное и чёрное. Только красное и чёрное - больше никаких цветов. В этом роковом свете лица людей не по-земному красивы. Взгляды не по-земному загадочны. Красный фонарь освещает только рабочее поле – стол, пять ванночек на нём. И наши руки. Всё остальное вокруг – в стороны, вверх, вниз – тонет в мягкой бархатной мгле, углы комнаты совсем уже исчезают во тьме – и что там, за этой темью, можно только догадываться – может, там сразу космос? Чёрные дыры? Другие галактики?

Но самое главное волшебство – перед нашими глазами, под нашими руками… Мягко поблёскивают бока фотоувеличителя – и вот, на белом экране под ним – о, нет, на красном же, конечно, на красном экране – на этом прямоугольнике, обрамлённом чёрными полосами металлических линеек, вдруг чей-то ужасный лик. Страшенный. О, господи, чей это? Разве сразу узнаешь себя или Татку или кого-то ещё в этом дико извращённом изображении – со светлыми глазницами на тёмном лице, с белыми губами, с чёрными зубами… Ужас, ужас ужасный, но ты знаешь, что это правильно, что это так и надо – что вот сейчас на твоих глазах этот чёрный ужас превратится во что-то мило-узнаваемое, тепло знакомое…

- Мы сначала сделаем контрольки, да? – говорит Юра полувопросительно. Он, как всегда, очень вежлив. – Посушим, отсмотрим. В промежутке попьём чаю. У тебя ведь есть время?

У меня времени полно, до вечера. Но я почему-то это скрываю. Мнусь. Зачем-то смотрю на часы. Строю из себя деловую козу. - Есть пока, - пожимаю я неопределённо плечами. Что-то внутри меня невнятно сопротивляется, и это скребёт по душе. Почему? Ведь всё так хорошо, так интересно…

Контрольки, конечно, я не смогу сделать так профессионально и быстро, как Юра. Но мне позволено многое: вынимать из чёрного пакета лист фотобумаги, укладывать его на просторный деревянный экран, прижимать линейками…

- Выдержка две секунды, – говорит Юра сосредоточенно. Больше для себя говорит, потому что у меня другие задачи: устанавливать на лист маску из чёрной бумаги с вырезанным прямоугольным окошечком четыре на шесть. - Экспозиция, - объявляет Юра.

Щёлкает выключатель - в моём окошечке вспыхивает изображение ровно на две секунды. И гаснет. Юра поворачивает красный фильтр. Следующий кадр. Я передвигаю маску, вглядываюсь в деления линейки. Нужно посадить на этот большой лист двадцать четыре отпечатка. Если положу маску не туда, изображения наедут друг на друга. Широкие поля тоже нельзя оставлять – листа может не хватить, у нас всё рассчитано. Я должна быть внимательной. Мне немного неудобно, потому что мы с Юрой теснимся рядом, и я изо всех сил стараюсь не прикасаться к нему. И кажется, это заметно…

- Экспозиция! Экран вспыхивает, экран гаснет. Я передвигаю маску, Юра над моей головой передвигает плёнку. Мне кажется, он старается вообще не дышать. Я тоже стараюсь. Наконец, лист кончается. Двадцать четыре маленькие фотографии – и они пока невидимы. Вот сейчас будет самое интересное…

Отточенным, плавным движением Юрина рука погружает в кювету с раствором пустой лист. И сразу вытягивает его за кончик с другой стороны. И потом ещё раз. Аккуратно топит в ванночке, чуть покачивает её из стороны в сторону.

И вот оно… вот оно волшебство... Сразу в нескольких местах чистого листа начинают появляться чёрные точки, они растут, пухнут на глазах, возле них появляются серые, вот они уже занимают большую часть листа – уже становятся отчётливыми границы отпечатков, и теперь видно, где я накосячила всё-таки – вот тут края наехали, а тут большой промежуток и кривой при этом, а последний кадр вообще улетел за край листа…

- У меня не получилось, - жалуюсь я в отчаянии. - Всё прекрасно получилось…

Прихватив лист широким пинцетом, Юра быстро ополаскивает его в чистой воде и кладёт в третью ванночку - там фиксаж, там изображение закрепится и больше никуда не денется. Я протискиваюсь, чтобы посмотреть поближе. Ой, ой… вот они все наши дурачества, вот бесконечно повторённая, крошечная Татка в шляпе, с веером, на чёрном фоне, на белом фоне, с чёлкой, без чёлки… Ой, вот будет писку, когда я принесу это добро домой – столько своих фотомордочек за один раз она в жизни не видела…

Юра заправляет в увеличитель вторую плёнку, а я закрепляю второй лист. Я уже немножко устала, тут жарче, чем в холле – всё плотно закрыто; от красного фонаря, от разогретого кожуха увеличителя веет горячим. Юра в простой рубашке с закатанными рукавами, а мне уже жарко в тёплом свитере, который я надела на метельную погоду. А под свитером у меня просто тоненькая футболочка старенькая, зашитая мамой, нельзя в ней быть…

- Экспозиция! Щёлчок. Вспыхивает экран. Гаснет экран. Я двигаю маску. Кажется, всё жарче становится. Зачем только я это вино пила. Ведь знала, что будет голова плыть. Ну вот как тут жить в наше время с такой непонятной для всех особенностью: совсем немножко спиртного – и сразу голова кругом. Надо было хоть бутерброд с колбасой съесть, а я только яблочко пожевала. А от яблок мне всегда есть хочется. Ладно, переживём как-нибудь… А вот тут, похоже Татка кончилась и началась я… Да, это я! Это я сидела на ручке кресла, а потом на диване! А вот мы с Таткой вдвоём… Нет, ну, какая же дура, так укуталась… Ведь знала, что тут тепло в цокольном этаже…

- Экспозиция! Вспышка. Темнота. Ещё немножко осталось. И сразу побегу на воздух. Жалко, что здесь нет окон – я бы распахнула окно, чтобы снег летел в лицо… Свет. Вспышка. Темнота. Двигаю маску. Стараюсь не дышать. И ещё вспышка. И темнота. Передвигаю маску в последний раз уже из последних сил… Уфф… всё! Наконец-то. Можно освободившимися руками хоть немного помахать себе в лицо.

Но пока нельзя выходить – можно засветить нежное изображение, надо дождаться, пока лист будет перенесён в ванночку с закрепителем… Ещё пару минут подождать…

- Ника? Что с тобой?.. А я судорожно ищу кусочек чистого стола, чтобы поставить локоть, а на локоть – голову… Сейчас, сейчас…

Второй лист аккуратно укладывается в закрепитель. Красный волшебный свет вдруг в один миг становится тяжким и вязким. Мне хочется куда-нибудь лечь, но тут можно только на пол. - Ника! Он успевает меня подхватить. - Тебе плохо? - Душно…

Я очень пытаюсь передвигать ногами сама, но Юра, не раздумывая, подхватывает меня на руки и выносит в холл. Кладёт на диван, бежит распахивать дверь, потом опять ко мне с встревоженным лицом. - Тебе нужно на воздух!

А мне сразу лучше на этом кожаном диване, он прохладненький… На воздух - это надевать пальто, идти по длинному коридору, потом по ступенькам вверх, всё это тяжко, жарко… А мне хочется лежать… Юра размахивает надо мной «Советским фото» - прямо целой подшивкой. Я оттягиваю беспомощной рукой на горле душный свитер. Если бы это был князь, я бы этот свитер, конечно, сняла…

- Может быть, тебе что-то более лёгкое надеть… И меня вдруг осеняет. Там, в костюмерной, куча же всякой лёгкой одежды. Отлично! Юра молодец. Но как он сказал деликатно: не «снимай свитер», а «что-то более лёгкое»… Князь бы просто сам раздел бы меня и ещё водой бы облил без всяких церемоний. Впрочем, Юра тоже бежит с водой из графина. Я медленно сажусь на диване. Сейчас что-нибудь придумаю…

- Можешь мне сделать чай? - Конечно! – вскакивает он с готовностью. - Крепкий, сладкий. А я пойду что-нибудь поищу себе…

В костюмерной, оставшись одна, первым делом стаскиваю свитер. О, блаженство… И футболку долой! И брюки. И сапоги, и колготки... о, счастье… И веер как кстати!

Пару минут я посидела в кресле, с наслаждением обмахиваясь веером. Как же хорошо… Сейчас надо найти какой-нибудь пеньюарчик посвободнее. Или сарафан без рукавов. Короче, я спасена, без жарких сапог теперь будет отлично.

Я вышла к Юре в длинном летнем халате – чёрном, с красными розами. Запахнулась в него два раза – такой он широкий. В сабо на платформах – тоже нашла там в ящике и нацепила на босу ногу. Юра смотрит на меня восхищёнными глазами. - Ты похожа на японку…

Ну да, я и волосы подколола наверх, так прохладнее. А халат, действительно, похож на кимоно – шёлковый, с широкими рукавами, наверное, довоенный ещё. Но смешно, конечно: я – и вдруг японка… - Вот чай. Я тебе бутербродов наделал. Садись. Тебе получше?

Он милый. И так смотрит искоса, боязливо опуская глаза… Вежливый, почтительный, осторожный. Интересно, девушки у него были? Или хотя бы одна девушка? Вообще не похоже…

А... князь? Не вежливый он и не почтительный совсем. Нахальный и охальный. И девушек там вагон несчётный. А глаза трогательные и ранимые…И сердце к нему рвётся, и невозможно туда, в моё сердце, кому-то другому поместиться… Любой другой – он чужой, совсем чужой, ненужный… И зачем я, дура, пошла эти фотографии печатать… Ну, сделал бы Юра всё сам. Даже ещё и лучше бы сделал, чем со мной, и уж точно быстрее…

- Я лабораторию открыл проветрить. И глянцеватель здесь включил, чтобы он там воздух не нагревал. Там действительно, жарковато…

Ага, вот он глянцеватель, ну и здоровущий, я такие только в фотомагазинах видела. Да уж, если его включишь, то комнату можно им отопить…

Мне не терпится посмотреть, что там вышло, я быстро дожёвываю бутерброд, и мы идём на дальний столик. Юра вытаскивает из розетки шнур, включает настольную лампу, мы садимся на диванчик рядом. Фотокарточки высохли и поотскакивали сами от блестящего зеркала агрегата. Теперь их надо разложить соответственно расположению на плёнке. Специальным фотографическим карандашом прямо на лицевой стороне снимка, в уголочке, Юра ставит порядковый номер. - Вот теперь выбирай. А я буду отмечать кадры. - Первый, – сразу говорю я.

Татка тут ещё не нарядилась, сидела и глазела по сторонам, а Юра её незаметно щёлкнул. Она успела заметить это – и взгляд у неё живой и изумлённый. Ей понравится. Я прямо об заклад готова побиться, что её так никто не фотографировал… - Пятый, шестой, восьмой, - бормочу я, разглядывая маленькие прямоугольнички и улыбаясь про себя. - Десятый, одиннадцатый, двенадцатый… вот все, которые в шляпе – все отмечай. Дальше четырнадцатый, пятнадцатый… Юра послушно помечает кадры. Нас так тоже учили на кружке. Чтобы отметить нужный негатив, надрезать перфорацию – и потом пальцы, протягивая плёнку, нащупают нужное место. А у Юры специальные щипчики, которые вырубают по краю плёнки аккуратные лунки… Меня охватывает творческий восторг. Уже хочется видеть это на больших листах, делать это всё своими руками. Нет, не зря я приехала, конечно, не зря!..

Глава 22. Беспутного марта открытая книга

Когда люди заняты одним делом, и это дело их обоих увлекает, они становятся близки. Я уже это знала - эту магию общего дела. Я это уже когда-то испытала - и даже приняла за любовь. И всё равно сейчас этому поддалась. Увлеклась, забыла, что надо отодвигаться. А Юра забыл, что надо не дышать. Мы дружно всё пронумеровали, и теперь просто сидели плечом к плечу, объединённые общим делом и общим чувством, и любовались тем, что сделали. - Татка просто невероятно фотогенична, да? Или это ты так умеешь снимать. - Она просто такой глазастик, у неё выразительное лицо…- Понравилась она тебе? - Да. Весёлая, смешная. Хорошая модель. Характерная. - Модель – такое слово неприятное, - нахмурилась я. - Для женщины. Унизительное какое-то. - Мне тоже так кажется, - кивнул Юра. - Но это принятый термин. - Где принятый? - Ну, на Западе… В фотографической среде. В среде фотобизнеса. - Модель… фу! Надеюсь, у нас это не будет принято. - Почему? - Наши женщины возмутятся, - уверенно сказала я. - Модель – это что-то бездушное. Неживое. Раз модель – то души нет, сердца нет, можно пользоваться, как вещью. Не считаться. Помыкать. - Ну, почему именно помыкать? - неуверенно возразил Юра. - Ну, потому что сама женщина не выбирает позу, а ей командуют. Ноги так, наклонись, повернись. - Но она же сама может не знать, как ей лучше сесть, наклониться. - Ну так надо советовать, а не командовать.

Юра смотрит на меня слегка озадаченно. Кажется, ему это в голову не приходило. Но он-то как раз не командует. Он просит, советует. - А в чём разница? – подумав, спросил он. - В тоне, в отношении. Видно, когда с тобой не считаются. И видно, когда тебя уважают. Вот слово «модель» - неуважительное, унижающее. - А «манекенщица», по-твоему, лучше? - Тоже плохо. Но в нём всё-таки жизнь. Это манекен - безжизненный предмет. А манекенщица – живое. Понятно, что человек. - Но этот человек же изображает манекен. Его наряжают, как манекен, демонстрируют, как манекен. Он играет роль манекена. - Вот именно, что играет роль, - горячо возразила я. – То есть, манекенщица – актриса. Она движется, несёт что-то своё. А модель - это то, что используется. Для демонстрации. Нет, нашим женщинам не понравится это слово. - На Западе фотомодель – мечта многих женщин, - сказал Юра рассудительно. - Это большие деньги, это карьера, известность. - Ну, так это Запад, - махнула я рукой. – Там женщины отсталые. - Отсталые? - Юра с изумлением посмотрел на меня. - В каком смысле? - Конечно, отсталые. Когда они там получили право голоса? - Н-не знаю... - он пожал плечами. - А разве не наравне с нами? - Вот именно что нет. Во Франции, например, только после второй мировой войны. В Германии – тоже. В Швейцарии вообще - в семьдесят первом году. Представляешь? У нас женщина уже вовсю в Космос слетала, а там всё неравные права... То есть, там пережитки прошлых ущемлений до сих пор ещё не изжиты. Поэтому женщина мирится с этим словом, - убеждённо сказала я. - Не возьмусь спорить с историком, - примирительно улыбнулся Юра. – Но, всё-таки... я знаю наших девушек, которые мечтают стать моделью. - Так это просто дуры, - с глубоким убеждением сказала я. Юра засмеялся. - Не буду спорить с историком, - опять сказал он и, поворошив кучу контролек, взял одну. – Значит, тебе понравился вот этот первый кадр… А знаешь, - он взглянул мне в лицо, - часто бывает так, что самым удачным за всю съёмку бывает именно самый первый кадр. А иногда самый первый и самый последний. И у многих фотографов так. Мы обсуждали это. А ты не слышала об этом феномене? У тебя есть знакомые фотографы? - Брат фотографирует. Но меня почти не снимает. Говорит, я не фотогеничная. - Глупости, - сказал Юра уверенно. – Не бывает нефотогеничных людей, есть неумелые фотографы. А ты… - он опять посмотрел на меня. – Тебя очень интересно снимать. Тебе понравился тот портрет в высоком ключе? - Очень понравился, - я помолчала. – Не понравилось только, что он оказался в витрине, - я посмотрела на Юру в упор. - Почему я ничего не знала? Как это так вышло? - Я сам не знал, - сказал Юра виновато. – Извини, некрасиво получилось. Понимаешь, там у нас крутится много всякого околоклубного люда. Роберт из «Радуги»... хороший мастер, опытный. А у него есть шустрый племянничек, пацан ещё… Вот он и похитил твой портрет. Дядька ему вместо отца. Учит понемножку. Он ему соврал, что сам снимал. Очень глупо соврал, всё раскрылось быстро. Я приехал в «Радугу», портрет сняли. - И где он сейчас? - У меня. Он покусал губы и искоса посмотрел на меня. - Это одна из лучших моих портретных работ. Я хотел бы выставить его. Или напечатать в газете. Или в журнале. Ты не будешь против? - Как-то странно… - я неуверенно пожала плечами. – Я – и вдруг в газете. И вообще… я же не передовик производства. - А что, это идея, - сказал Юра весело, – она перевыполнила свой личный план на двести процентов. - Представляешь, что буду думать про мои личные планы, глядя на мой портрет? - развеселилась я.

Мы посмеялись. Легко посмеялись. С ним вообще довольно легко. Одно плохо: то, что я для него не просто девушка. А особенная девушка. Поэтому всё время приходится быть настороже. - Если ты отдохнула - пойдём? - Ага!

И опять красное и чёрное. Опять ворожба. Опять наши лица сближены и растворены в красном мареве. Ванночка покачивается. Чёрные точки и пятна волшебным образом сливаются в очертания волос, глаз… Отобранные контрольки возле моей левой руки. Я беру очередную из стопки, и мы дружно обсуждаем и сравниваем. - Татке так понравился мой портрет. Давай её сделаем тоже в высоком ключе? Она всё спрашивала, как это делается. Это сложно? - И просто, и сложно. Всё дело в подборке экспозиции. Ну и конечно, негатив должен быть подходящим, не из каждого может получится. - Ну, давай выберем какой-нибудь…

Мы ворошим маленькие карточки, наши руки встречаются. Красный свет будоражит. Я то и дело вспоминаю, что на мне так мало одежды. Одно неловкое движение руки – и тонкий шёлк соскользнёт с плеча… Но нет. Нет-нет… Нет!

- Экспозицию сейчас сделаем совсем короткую, полсекунды, - объясняет Юра. - А проявлять будем дольше, чем положено. Придётся сделать несколько проб. - А у нас хватит фотобумаги? – беспокоюсь я. - Бумаги хватит, - смеётся Юра. – Мы на фабрике закупаем. В магазинах уже не достать. Открой «Бромпортрет», будем пробовать.

Я вскрываю ножницами новую пачку фотобумаги. Мы пробуем. Мы то передерживаем, то недодерживаем Татку. Она то чрезмерно темнеет, то оказывается совершенно без рта. Татка без рта – это нонсенс. Я тихо фыркаю. - Юра, не выбрасывай, я ей подарю! Это так символично. Молчащая Татка. - А помнишь, на той французской выставке были портреты без носа? - Кстати, такие оригинальные… А скажи, тебе нравится «Полароид»? - Ну,это такой коммерческий фотоаппарат. Девочек удивлять разве что…

Всё-таки, с ним интересно. Он серьёзный, простой. И в нём тоже целый мир… Наконец, Татка получилась, как надо. Она вышла у нас почти блондинкой и совсем не Таткой – неприступной, запредельной. Мы смотрим высушенные готовые фотографии. - Ей понравится? – спрашивает Юра. - Ещё бы. Если, конечно, она себя узнает. Я смеюсь и встаю из-за стола. - Надо бежать, уже пять часов. Ты извини, что я тебе тут всё испортила. - Испортила? – он тоже встаёт. - Что испортила? - Ну… вот, возиться со мной пришлось. Откармливать, отпаивать. Вместо того, чтобы нормально работать… - Ну, что ты говоришь… Ты наоборот мне помогла. Спасибо тебе. Он смотрит на меня. А потом вдруг наклоняется к моему лицу – и я чувствую прикосновение его губ.

Я так отшатываюсь, что ударяюсь о стену. Наверное, у меня дикий вид. Он тоже смущён. В тёмных его глазах почти страх. - Я просто… я хотел сказать «спасибо». - Да не за что, - я боком, по стенке, отдаляюсь. - Это тебе спасибо огромное, просто… мне уже пора…

И быстрей, быстрей смываться в гардеробную, захлопнуть дверь, с бьющимся сердцем судорожно накинуть хилый крючок – ну, и дура ты, Вероника Беляева… ну, и дура… вот кто истинная дура - так это ты... И потом торопливо попрощаться - искренне, но решительно: нет-нет, я не могу ждать, ты доделывай свои дела, а я побежала, мне что-то не очень хорошо опять, надо быстрей на воздух, и вообще, мне пора, спасибо, спасибо... И ринуться на улицу - быстрей-быстрей на улицу - с целой сумкой волшебства, затаившегося в прямоугольничках фотобумаги...

Сумерки тихо накрывают Москву. Волшебный город, волшебный март. И эта странная, беспутная весна. И беспутная я. И никуда мне не пора, сбежала я просто. Сбежала к себе, - и опять одна. И вот сейчас, когда я иду в свою келью с целой сумкой волшебства, вот сейчас, растворившись в вечерней толпе, я могу думать о тебе, сколько захочется – и никто мне не помешает думать о тебе, никто, никто… И как же сладко тебя вспоминать, как больно… Как светло… Как горько.. Моё лохматое, дурацкое голубоглазое чудо, столько дней без тебя. Почему время с тобой летит, а без тебя – еле тянется? Это невыносимо. Я потеряна без тебя. Я сиротею без тебя... Я забыла подарить тебе подарок. Он так и лежит в моём чемодане – перчатки с насыпанным в них «Золотым ключиком». Красивая папка, что я утащила с работы, чтобы положить туда твой год. Наш год... Забыла рассказать, как мы с Таткой ходили к дому. Всё я забыла, всё. Прости меня… Опять я без тебя, одна, блуждаю по этим сумеркам. По этим сумеркам тихо блуждаю... Беспутного марта сосульки сбиваю… Беспутного марта открытую книгу листаю... А что я ищу в ней, не знаю... Кажется, это стихи, совсем я сошла с ума. Сошла с ума без тебя... по тебе...

Сумерки. Метель прошла, но ещё падает крупный влажный снег. Потеплело, с крыш капает. И я вдруг хочу, чтобы дорога моя не кончалась. Вот так идти, шептать дурацкие стихи, всплывающие в голове. Таять в мучительном и красивом одиночестве. А что я ищу в нём - не знаю... Я лёд разбиваю, открытую книгу листаю... а что я ищу в ней - не знаю...

Господи, ты так нужен, что хочется сесть вот на этот осевший сугроб под деревом и заплакать. А вдруг сейчас приду - а Татка скажет: твой князь звонил! И я выскакиваю из своего мучительного одиночества, словно из сырого сугроба, и начинаю торопиться, и прибавляю шагу, и чуть ли не бегу, попадая в лужи, разбивая их весенний лёд... Я лед разбиваю, беспутного марта открытую книгу листаю, а что я ищу в ней - не знаю, а что я ищу в ней - не знаю...

Князь-князь… что-то далёкое и нежное связывает меня с тобой крепко-накрепко. Что-то могучее и красивое. Словно музыка одна на двоих. И я знаю, что душа моя всегда будет рваться к тебе, и плакать о тебе, и дышать тобой – непонятно почему, неизвестно зачем… И никто этого не знает, и никто нам не скажет, и музыка наша не скажет тоже...

Не скажет мне музыка эта простая... Она не ответит, Она заблудилась в ушедших столетьях, не в силах из прошлого перенестись... Сосульки сбиваю, беспутного марта открытую книгу листаю, А что я ищу в ней, не знаю, А что я ищу в ней, не знаю... Не знаю, Прости...*

-------------------------------- *стихи автора

* * *

- Ой, Славчик… Ой, ну, ты прямо московский совсем стал, прямо такой столичный весь… - Ирэн возникла рядом с незажжённой сигареткой, и я дал ей прикурить от своей. – Ой, прямо у тебя вид такой, вообще… московский совсем… - Ага, московский, - фыркнул я. – Особенно в этой тельняшке, которую переносили все мои друзья. Кажется, и ты тоже. - Ой, нет, не скажи… Ирэн уселась рядом со мной на старой лавке. - Эх, а мы здесь так и застряли, в старом мире, - сказала она сокрушённо. - Вот, Норка вырвалась, ты вырвался… - Да никуда я не вырвался, - сказал я. - Я просто всего лишь месяц пожил в Москве. И страшно соскучился – чтоб ты знала. Чирикали птицы. Белые подснежники вокруг уже пропали, а розовых и сиреневых крокусов стало ещё больше, и к ним прибавились жёлтые. Весело голубело небо в просветах зелёных дымков на макушках старых деревьев. И никаких дольменов. Только наша старая добрая беседка, затерянная в чаще, знакомая до последней трещинки. И старые добрые друзья рядом. - Ой, не скажи, - качала головой Ирка. – У тебя даже взгляд стал совсем другой. - Свирепый? – усмехнулся я. - Нет, нездешний такой…

...Моя совесть была чиста, это они сами всё решили. Привалили с самого утра, дождик ещё моросил, а когда к обеду вышло солнце, дружно все наладились гулять. - Наша Аллочка просто хочет выгулять новые шузы, - иронизировал Сарман, а сам смотрел с любовью. Алка, как всегда, была королевой – в длинной юбке с маками по подолу и новых хорошеньких сапожках-казаках. Они вообще все были какие-то новые – мне так показалось. Наверное, и я им тоже казался новым.

«Засыпает синий Зурбаган, – затянули они ещё на лестнице, весело скача друг за другом вниз по ступенькам. – А за горизонтом - ураган…» На улице Сарман снял с плеча гитару, затренькал – и стало совсем весело. И легко. Как когда-то в школе. И было от этого славно у меня на душе, потому что хоть и стали мы все новыми, но старыми друзьями остались.

«С грохотом, и гомоном, и гамом путь свой начинает к Зурбагану» - орали все дружным хором, спускаясь вниз по хоженой-перехоженой аллее, ещё немного мокрой, но уже солнечной. А мы с Таней отстали, потому что мне показалось, что я должен ей что-то сказать. Вот кто невероятно изменился за этот месяц. Я даже не сразу узнал её в первый момент, когда вся кодла, прознав о моём приезде, завалилась ко мне в дом – какая-то модная девчонка в косухе с заклёпками и кожаной мини-юбке. А когда узнал – оторопел. Выражение «проглотил язык» в тот момент мне подошло бы идеально. У меня потом было ощущение, что это не я съездил в столицу, а она – и изменилась там до неузнаваемости. Куда делась молчаливая девочка с повадками школьницы? Вместо скромной косы – модная стрижка и взбитая надо лбом грива. Вместо боязливого взгляда – дерзко подведённые синим и чёрным смелые очи. И вот теперь она независимо вышагивала рядом со мной и независимо щурилась на солнце. - Не жалко косу? - Да ну, - взмахнула она своей гривой. – Надоело. Я читала, что женщине нужно менять причёску, это влияет на судьбу. Судьба будет меняться. - Ну и как? Изменилась судьба? Она многозначительно повела плечом: - Тебе что, не нравится? - Нет, почему, очень нравится, - сказал я искреннее. - Шикарно. Просто Лоллобриджида. На самом деле я не знал, что лучше. Прежняя Таня была одна такая, ни на кого не похожая. А теперешняя стала одна из многих – таких девчонок в мини-юбках и косухах на каждом углу тусуются толпы. С другой стороны, в ней появилось что-то новое, о чём я и не подозревал. Нет, наверное, она права. Надо менять себя. - Может, мне тоже себе отстричь косу, – пошутил я. - Чтобы судьбу поменять. - Ну, ты уже поменял. И судьбу, и причёску, – Таня искоса стрельнула по мне взглядом. – Волосы, вон, отпускаешь… Девочки московские посоветовали? - Ага, - сказал я. – Нужно для сцены. - Интересно, - сказала Таня. - А ты где там живёшь? - В общежитии, – соврал я. - А наши говорили, что у Норки, - с сомнением проговорила Таня. - Ну, какое-то время, - вполне уверенно заявил я. – Пока устраивался. А про себя подумал: срочно надо этим заниматься. Приеду – и буду решать. Хватит уже в этой конфетной коробке сидеть, надо всё кардинально менять. Вот, Татьяна молодец. Взяла и резко сменила курс. - А приехать к тебе в гости можно? – спросила Таня. - Конечно! – великодушно сказал я. – Буду только рад. - А вдруг твоя девушка будет против? Независимо так сказала, без всяких подтекстов и намёков. Прямо молодец. - Слушай, вы же мои друзья, - сказал я. – Вы же на всю жизнь. Сама подумай, как можно быть против? И вообще - как рядом со мной окажется девушка, которая против моих друзей?

Идея с гостями мне понравилась. Всем завалиться в Москву. Всей оравой. Валюху ещё захватить. Интересно, Нора что скажет? Хотя ей по барабану, кто там у неё будет ночевать вповалку на полу, лишь бы не свинячили и посуду не были. Вики… ну, для Вики они все родные ребята, с которыми есть что вспомнить. А пани… Пани я так и не сумел познакомить со своими. А мечтал. Была бы она против? Да ни за что. Она же своя, компанейская девчонка. У неё там, в её городе, такая же кодла друзей, как я понял из её рассказов…

- Чеслав! – орали впереди, оглядываясь на нас с Таней. – Айда в беседку! Я коротко вздохнул. Я подозревал, что этим кончится прогулка. Сначала в беседку, потом на набережную. Они стояли живописной группой на тот самом повороте, в начале тропы. Ирка со своим Аликом в обнимку, Геныч, Алка в накинутом на плече пиджаке Сармана. Сарман в белой рубашке, словно на первомайской демонстрации. А у меня и было чувство, что сегодня первая мая… - Чеслав! Айда в нашу беседку!

Наша беседка… эх, знали бы они, что это такое. Знали бы они, с каким чувством я недавно выполз оттуда, из этой чащи. Спиной, как идиот, отчаянно шаря вокруг себя подобранной веткой, чтобы не наткнуться на ствол и не полететь оземь… Полететь, чтобы потом не вернуться... Но я вернулся тогда. Благополучно выбрался на дорогу и только потом, на аллее уж, заметил, какой я мокрый и как дрожат у меня руки, и какие они ледяные…

- Пойдём в беседку? - спросила Таня, прибавляя шаг и заглядывая мне в глаза. И я подумал: не буду отговаривать. Пусть судьба решает. Конечно, я с ними пойду, а как иначе? Это последний день с друзьями. Завтра они все собрались меня провожать в аэропорт. А сейчас вот все повалили в беседку. Да, собственно, это было нашей традицией. И я смирился. Ну, провалюсь – значит, судьба. По крайней мере, провалюсь не в гордом одиночестве, а в кругу друзей – и будет кому быть свидетелями. И будет кому рассказать, как шёл-шёл человек рядом – и вдруг пропал. Хотя невероятно, совершенно невероятно поверить в то, что белым днём на ровном месте может пропасть человек…

"Сгинет ночь и день придет иной, как волна приходит за волной", - распевала Алка, идя впереди рядом с Сарманом. Голос у неё чистый, высокий, он беззаботно и легко разносился по парку, где совсем недавно я пятился, как дурак, потому что только таким идиотским образом мог выйти к родному, понимаете ли, порогу… "И проснусь я в мире невозможном где-то между будущим и прошлым", – подхватила вполголоса Татьяна, держась за мой локоть.

А песня-то эта наша ведь про меня, подумал я внезапно. Сколько раз я уже просыпался в этом невозможном мире между прошлым и будущим… И не раз, и не два. Нора скрупулёзно подсчитала – и вот они, лежат в нагрудном кармане на листочке – все мои круизы в другие миры.

И из всех, кто сейчас безмятежно мурлыкал любимую песню, только один я знал, каково это - просыпаться между будущим и прошлым. Это совсем не так красиво, как в песнях поётся. Это тяжко и больно. И иногда невозможно встать на собственные ноги – словно душа напрочь покинула тело и не может втиснуться обратно. А надо вставать, встраивать себя в этот мир между будущим и прошлым, а тебе в нём тесно, узко, душно, и весь ты разрываешься, рвёшься туда, потому что кажется – именно там настоящий ты. И именно там – настоящая она. И только ты один можешь её спасти. Только ты один… Только ты…

Два часа на часах, день ненастный не нашего века…

День ненастный не нашего века – всё так. На какой-то миг перед глазами вдруг встал другой лес. Такой же частый, но совсем голый, зимний, припорошенный снегом. Лес не нашего века. Я тихо приближаюсь к полянке, где привязаны кони. Мне нужно спасать себя. Мне нужно спасать это чёртово кольцо. Мне нужно спасать ту девушку, невнятную, но необходимую мне... А потом вдруг оглушительно трещит ветка под моим сапогом... А глаза были знакомые какие-то у этого парня. У часового того, в волчьей папахе, который заломил меня там, на буреломе. В том мире невозможном где-то между будущим и прошлым... Но я там выжил. Значит, выживу и здесь. И я мысленно зажмурился и шагнул с аллеи...

Два часа на часах, день ненастный не нашего века… Смотрит девушка пристально вслед кораблю…

Девчонки всё пели, а я всё шёл и шёл вперёд. С ними, за ними...

И вот теперь мы сидели в нашей беседке, целые и невредимые, весёлые, беспечные, и я был тоже весёлый и беспечный и старательно прогонял мысли о том, что это ещё не всё, а придётся ведь возвращаться, и теперь уже не получится возвращаться спиной. Но ведь и дольмена сейчас не было. Всё было, как обычно. Весенний лес, полный цветов и весенних птичьих звонов, ребята, гитара, наша песня, наша беседка...

- Слушайте, айда уже на набережную! А? Ребята? А то мне тут жуки за шиворот падают! - Айда, пока солнышко, - Сарман резко накрыл струны. - Вставайте быстрей! Пошли отсюда, меня эти жуки сейчас совсем съедят! – капризничала Алка, отряхиваясь. - Это не жуки, это Геныч её веточкой щекочет, - шепнула Ирка, хватая меня за руку и со смехом таща из беседки. Я шагнул со ступеньки на землю - и опять на миг сдался, словно споткнулся, опять заосторожничал. Прямо всё внутри во мне застопорилось, заскребло беспомощно... Но тут подоспела Таня, подхватила под руку с другой стороны - и теперь, между двумя прекрасными моими девчонками не мог я поверить, что невозможный мир меня проглотит. Нет, не посмеет он, пока на меня надеются мои подруги…

Сначала мы традиционно походили по набережной, уже заполненной по случаю солнышка гуляющими, здороваясь за руку и задерживаясь возле знакомых. Потом спустились вниз на городской пляж, встали у воды. Море было весёлым – уже весенним, ясным, разноцветным. Я смотрел в его даль, стараясь сохранить в памяти цвет, широту, шум… Завтра я уже буду далеко отсюда. Завтра не будет перед моими глазами этого бескрайнего простора, который с самого первого дня учил меня жить и быть храбрым. Завтра море будет шуметь только в моих ушах. Вечером, когда я закрою глаза перед сном. И, возможно, во сне. И пусть шумит. И пусть так будет. Потому что, наверное, только рядом с ним - настоящий я...

--------------------------------------------------------- Конец второй части. Далее - часть третья "Портрет в высоком ключе"

Часть 3, Портрет в высоком ключе. Глава 1.

Из ненаписанного письма князя. Моя пани! Ты, наверное, уже не моя. Я не знаю сейчас. Всего месяц с небольшим назад я летел сюда – этим же самым рейсом. Но всё было по-другому. Я летел к тебе. И мне казалось: это не самолёт преодолевает сотни километров – это я сам ввинчиваюсь в пространство и мчусь, чтобы разыскивать тебя. Я знал: я всё сумею. Подниму весь город, переверну весь этот мир, но найду тебя. Но всё вышло не так. Я не сумел перевернуть мир. Это мир перевернул меня. Я, действительно, рвался к тебе, искал тебя на земле и под землёй, искал в чужом городе и в странных, несуществующих домах, метался по чадным коридорам, путался в этажах и в переходах метро. И каждый раз или не находил вообще, или находил другую девушку. Смутно похожую на тебя, но другую. А, может, ты и есть другая девушка? Которую я совсем не знаю? Всё может быть. Только одно я понимаю сейчас: тогда я летел к тебе, а сейчас всё по-другому. Сейчас я, наверное, лечу к себе.

* * * Всё-таки удивительно это – прыгнуть из одного времени года в другое. Аэрофлот эту штуку давно уже осуществляет на раз-два, а я всё не могу привыкнуть. Теперь я снова прыгнул обратно в зиму. Из весны, из первого тепла, из первых цветов – в зимнюю слякоть, в подмороженные лужи, в зимние шапки - под коричневое, моросливое московское небо. Опять меня отшатнуло на месяц назад, и опять мне приходится думать, что моя жизнь продлится ещё на месяц и что это не так уж и плохо.

Оказывается, я соскучился. Мне было хорошо опять очутиться в малахитовой шкатулке нашего одноклеточного московского рая – меня там ждали. Мне были до чёртиков рады. Мне бросились на шею. Чёрт возьми, меня всё-таки любили.

Конечно, я извинялся перед Вероникой - это было неминуемо, и я к этому готовился ещё в самолёте - топтаться покаянно перед ней, как мальчишка, тяжко вздыхать и неуверенно просить прощения сразу за всё – прямо у двери. - А за то, что обнимал и целовал – тоже будешь просить прощения? – поинтересовалась Вероника с улыбкой, трогая врученный ей букет пунцовых роз. Я купил розы для обеих, но Норы не было дома, и весь громадный букет достался Веронике. - Я знаю… я тебе обещаю... тогда ночью я вообще был... я... а ты была... - бормотал я невнятно, и честно не знал, что сказать. Очень идиотское чувство, но всё это мне надо было пережить, я это понимал. - Ты ещё скажи мне «спасибо» и пожми руку за то, что было ночью, - предложила Вероника. Она насмехалась. И была права. Но я видел, что она не сердится. - Всё, что мог, ты мне уже пообещал, - прервала она, наконец, мои невразумительные клятвы и решительно вытолкнула из прихожей. – И вообще не давай глупых обещаний. Просто вовремя приходи на работу. С остальным разберёмся.

И я вздохнул почти облегчённо.

Моя странная московская жизнь. И моё странное московское жильё. Опять, как и в первый раз, мне приходилось совмещать себя с габаритами здешней однушки. Вроде, и меньше всего на одну комнату, и потолок, вроде, той же высоты, но вот как-то сразу чувствуешь себя громадным, неуклюжим слоном, который одним шагом всё свалит и растопчет.

В кухне было уютно, горела настольная лампа, стол традиционно был занят привычными мне сценариями и другими ценными бумагами, которые за время моего отсутствия только увеличились в размерах и объёмах. На знакомом громадном листе миллиметровки изрядно прибавилось густых записей – уже всё поле пестрело разными загадочными, понятными только хореографам значками. - У нас другой состав, - рассказывала Вероника, быстро убирая бумаги и собирая на стол, чтобы кормить меня с дороги. - Прибывают новые сотрудники. - Моих девочек больше нет? – воскликнул я разочарованно, старательно умащиваясь на диванчике. Диванчик вдруг тоже сейчас оказался меньше, чем я помнил. Неужели я вырос за эти две недели возле моря? - Кое-кого уже нет. То есть, они есть, конечно, но… не прошли в основной состав. - А Аня? – поинтересовался я. – Она прошла? - Аня прошла, - кивнула Вероника, - и Мирьяна прошла, и Томчик. Они о тебе каждый день спрашивают. Завтра у них будет праздник, если ты придёшь. Кстати, завтра и так праздник. Прибыла, наконец, танцевальная обувь, её уже доставили в здание, и с утра будет примерка. И, скорее всего, никаких толковых занятий не получится: все будут охать, ахать, носиться с туфлями по всему дворцу и всем показывать, а все, кому показали, тоже будет ахать. Так что, если тебе нужно личное время, можешь завтра гулять весь день. - Нет, спасибо. Я буду на работе.

Я почти не думал. Прямо сразу решительно отрёкся. И сам удивился. И почувствовал боль. Месяц назад, если бы мне вот так сказали: у тебя завтра свободный день – я бы прыгал до небес. Я бы знал, что делать. Бегать, искать. Рыть землю носом – ехать в её город, искать её на работе, глупо высматривать на улицах. А сейчас… Я, может, трушу? Боюсь встретиться с правдой? А какая она, эта правда? Да и правда ли это? - Спасибо, очень вкусно, - я отставил тарелку. - Ты готовила? - Нет, конечно. Нора. Её не будет сегодня. Но она тебя ждала. - А ты? Ты ждала? – я посмотрел ей в лицо. - Конечно, и я ждала, - тепло ответила Вероника. - Как сотрудника? Наши глаза встретились. Мой упрямый, и её – мягкий. - Это провокация? – спросила она, улыбаясь. - Конечно, провокация, - я засмеялся. Приятно было сидеть с ней рядом. Приятно, надёжно. Смотреть на неё, чувствовать её понимание и силу её женственности. Да, я скучал по ней и был ей рад.

Я притащил из прихожей тяжёлую сумку, выложил на стол гостинцы - банки, пакеты с сухофруктами, мамины пирожки и печенья, фирменный пирог с абрикосами, налил чаю ей и себе. - Красивые пирожки, возьму кусочек, - сказала Вероника, улыбаясь. – И давай поговорим, как взрослые люди. Поставим точки над «и». Она посмотрела серьёзно. - Ты уезжал, отдыхал, думал. Что надумал? На тебя можно рассчитывать? - Да, - сказал я твёрдо. – Можно. Я буду работать. - А твоя девушка? Из-за которой ты здесь? - Да, - сказал я так же твёрдо. – Я был здесь из-за неё. Но мне интересно в проекте. Я решил. - Отлично, - сказала Вероника спокойно. – Теперь о нас с тобой. Чтобы не было недомолвок и твоих дурацких извинений. И тоже, как взрослые люди. Она помолчала, бросила в чай несколько сухих абрикосов, потом подняла на меня глаза. – Чес, я жила в других странах. Знакомилась с другими культурами, не похожими на нашу. Я знаю, что у каждого народа свои взгляды на отношения мужчины и женщины. Свои свободы, свои запреты, свои правила. И они все разные. Поэтому у меня нет никаких особенных правил. Я с самого детства танцую, ты знаешь. Это развивает чувственность. Я чувствую людей, чувствую мужчин. Мне не нужны чужие правила. Мне достаточно своего чутья и своего ощущения. Так вот. Ты – особенный человек в моей жизни. Я тебе рассказывала, как ты мне помог жить. Ты рассказывал мне, как я тебе помогла жить. И ты не исчез из моей жизни, как исчезали другие. Мы с тобой снова встретились. Начался новый виток отношений. В танце мы с тобой пара. Это всегда большая удача. Ты знаешь, как ценно иметь хорошего танцевального партнёра. Это всегда гарантия успеха. Я кивнул. Да, я это знал. - Поэтому… - она помолчала. - Поэтому можешь считать, что ты, как человек особенный, имеешь особенные права на меня в нерабочее время, - закончила она. - Эксклюзивные, - она чуть улыбнулась. - По крайней мере, до тех пор, пока я не поклялась кому-то в верности. Но что-то мне подсказывает, что это случится не скоро.

Я помолчал. Я всегда удивлялся, как точно она формирует мысль. Когда-то я завидовал этому и страстно хотел научиться сам. И учился. В основном, у неё и учился, но и в книгах тоже. - Скажи, у тебя кто-то есть? – спросил я в своей прямолинейной манере, понимая, что более удобного случая узнать об этом у меня больше не будет. – Мужчина? Любимый? Близкий человек? Она молчала, помешивая ложечкой абрикосы в чае. - Как я люблю твои вопросы в лоб, - сказала она, наконец, глядя на ложечку. - Нет, ответь, - потребовал я. – Мне нужно знать. Я должен знать. - Должен знать, – она усмехнулась. – Ты не должен знать, но хорошо, я скажу, если тебе так лучше. Да, у меня есть близкий человек. Он не здесь. И он не может быть здесь. И это не имеет к тебе никакого отношения. Это не может влиять на моё отношение к тебе. Это не муж и не отец моего ребёнка. Всё. Тебе достаточно этого. - Но клятву верности ты ему не давала, - уточнил я. - Ни тебе, ни ему, ни кому бы то ни было. Глупо давать такую клятву, если тебе не семнадцать лет, - медленно проговорила Вероника. – Клятва – это вообще очень глупо, если тебе не семнадцать лет. - То есть, мне уже поздно клясться? – хмыкнул я. - Ну, ты ещё можешь клясться лет пять, - засмеялась Вероника. – У тебя это очень мило получается. Особенно в прихожей. Даже хочется верить. И да. На всякий случай. Если ты соберёшься сделать мне предложение, я откажусь, - она улыбнулась. - У меня на первом месте дочь. - Как бы мне хотелось её увидеть, - сказал я искренне. - Пожалуйста... Она подняла с полу свою необъятную сумку, нашарила что-то в ней, раскрыла записную книжку в кожаной обложке и положила передо мной небольшое цветное фото.

Девочка лет десяти сидела на зелёном лужке, обняв голые колени. Серьёзная, в очках. Каштановые волосы, небрежно рассыпанные по плечам. Строгий взгляд. Она походила и не походила на Веронику. - Ребекка Вейзен, - сказал я, глядя на фото с непонятной грустью. – Девочка из-за океана. Она говорит по-русски? - Конечно, - Вероника бережно убрала фото обратно за обложку записной книжки. - Танцует? - И танцует, и играет в театре, и занимается фигурным катанием – у неё много великих дел. Я встал и похлопал по карманам. - Ладно. Покурю на балконе, - сказал я. – В последний раз перед своими великими делами. Да, хотел тебе сказать… Я собираюсь искать себе жильё. Ехал с этой мыслью. - Делай, как тебе лучше, - Вероника пожала плечами.

Я вышел на балкон, закурил. И вот теперь вдруг почувствовал разницу в погоде. Нет, я ошибался, и тут чувствовалась весна. Она ощущалась - лёгкостью, особенной влажностью, особенным лёгким вдохновенным ветром. Я почувствовал эту лёгкость и высоту, и моя мимолётная грусть отлетела уступая место чему-то большому и значительному. А, может, и правда, Москва такова – нет в ней места сантиментам, чувствам, романтике? Может, большие города так устроены? Они меняет людей, и мы другие теперь? И сейчас мне это, чёрт возьми, нравилось. Внизу, подо мной, неумолчно гудел и нёсся вперёд, словно морская волна, бесконечный поток машин. Рип каррент, подумал я. Возвращающее течение. И вот я вернулся. И пусть всё будет, как будет.

* * *

Из ненаписанного письма пани.

Мой князь! Или ты уже не мой? Ничего я опять не знаю. Знаю только, что коловращение московской жизни размалывает, словно тракторными гусеницами, нашу хрупкую связь. И нет больше того, что было летом. И нет того, что было зимой. Может, и правда, большие города меняют людей, и мы другие теперь? Как ты думаешь? Я так ждала тебя. Так была счастлива, когда мы нашлись. Я мечтала увидеть тебя на московских улицах – мне казалось, мы будем по-новому близки. А мы оказались другими друг для друга. Мне кажется, это просто потому, что нам негде по-человечески обняться. Мы не можем почувствовать друг друга так тесно, как было у тебя, в твоей квартире. Москва – это очень много глаз... И что нам теперь делать? Я хочу опять к тебе, в твою квартиру, из которой видны горы, в этот наш дом, где мы умели ссориться и мириться сами, где мы умудрялись быть счастливыми… Я хотела тебе написать письмо – и уже придумала его. Я ведь всё время тебе пишу письма – мысленно сочиняю. И вот я сочиняла-сочиняла, сочиняла-сочиняла, а потом мне не понравилось – и я всё мысленно почеркала. А потом вообще порвала. Тоже мысленно. Может, и правда, большие города меняют людей, и мы другие теперь? А помнишь, в том пустом номере, где мы ночевали, был журнал? Ты ещё чертил на нём схему своих временных уровней. У нас этот журнал ходил по рукам, мы все читали. Так вот, там есть рассказ «Цветок, похожий на звезду»*. Такой… фантастический, странный. И я хотела тебе рассказать, как героиня похожа на меня. И, если бы ты его прочёл - ты, может быть, меня понял бы. Но ничего я тебе опять не рассказала, опять не успела, как и многого другого не успела сделать для тебя... Я устала. Я просто хочу, чтобы этот большой город перестал нас мучить. Твоя пани.

ПАНИ

- Ну, и о чём ты там думаешь? Голову на отсечение, что не о статье!

Я вздрогнула, уставилась сначала на Татку, вопросительно глядящую на меня из-за своего пулемёта, потом на лист бумаги перед собой, на котором было написано моей рукой несколько строк. Я даже не сразу сообразила, что это за лист – так далеко улетела в своих мыслях.

- Татка, - медленно произнесла я. - Ты помнишь «Цветок, похожий на звезду?» - Ну, помню, - Татка недоумённо вздела на меня глаза из-под взбитой чёлки. Пулемёт её примолк. - Почему героиня не пошла за любовью? Она же могла уйти с любимым? - Н-ну… - Татка призадумалась. – Потому, что это мечта, - сказала она рассудительно. - Его же не было на самом деле на свете. Ей же это всё приснилось. - Нет, не приснилось! – горячо возразила я. – Там же написано: она всю ночь просидела в кухне на табуретке. - А что, кухня с табуреткой не может присниться? - Хорошо. Пусть приснилось. Но почему она не ушла с любимым хотя бы во сне? - Дура потому что, - немедленно ответствовала Татка в своей манере. – Я бы ушла. Если бы увидела, что это мой человек. - И бросила бы всё? Дом, город, друзей, подруг? - Ой, подумаешь… - она отмахнулась. - Я свой дом давно уже бросила и в городе сто лет не была. А друзьям можно позвонить, написать. Конечно, ушла бы. - Одна моя подруга с работы встречалась с курсантом, - я задумалась, вспоминая. - Они поженились. А потом его послали на Дальний Восток. И она с ним не поехала. Не смогла бросить свою жизнь. Маму, свой дом. Так они и развелись. - Она его просто не любила, - Татка пожала плечами. – Если бы любила – уехала. - А если бы у тебя была перспектива на работе? - Слушай, какая у нас тут перспектива? Я тебя умоляю. Бумажки перекладывать? - А если бы научная работа, твоя кровная? Если бы хорошая должность на кафедре? Ушла бы? - Ушла бы всё равно, - не сдалась Татка. - Провались оно всё, личное счастье дороже. - А если оно рухнет? - Кто? - Личное счастье? - С чего бы это ему рухнуть? - Ну, вдруг он тебе изменил бы? - С чего бы это ему мне изменять? - Ну, мало ли. Изменяют же мужчины. Нашёл бы в какой-то женщине то, чего в тебе нет. - Например, чего? - Татка вздела брови. - Ну... - я задумалась. - Ты живая, весёлая. А он бы скучал по тихоне. - А если он скучает по тихоне, за каким лядом он ко мне притесался? - Ну, вот он увлёкся тобой. А потом начал по тихоне скучать. - Ну, чтобы женатый мужчина начал скучать по тихоне, надо с утра до вечера быть мегерой. У меня такое не получится. - Ну, ты же не идеальная. - Ну, он же тоже не идеальный. - Ну, хорошо. А если ты влюбишься вдруг. - И что? Ну, влюблюсь, буду влюблённая ещё раз. Что такого? При чём тут кафедра? - При том, что семейное счастье не стабильно. - Ой, можно подумать, наша кафедра стабильна. Ты посмотри, что творится. Я замучилась документацию перепечатывать... Я не поняла... - Татка оглянулась на меня. - Ты что, не ушла бы за любовью? А-а, так ты думаешь насчёт Крыма, - догадливо протянула она. – Конечно, вам надо вдвоём туда! И думать нечего! Там же море! А я к тебе будут приезжать, купаться, фрукты трескать. Вот здорово будет! Подцеплю какого-нибудь морячка, - мечтательно завела она глаза, - он мне шмотки из-за кордона будет возить… - Ты ничего не поняла, - вздохнула я с досадой. – Я тебе про рассказ… - А я тебе, - настойчиво перебила Татка, - про твою личную жизнь. Прилетел твой князь? - Не знаю. - Ну так узнай! Позвони! - Не буду, - мрачно сказала я. - Ну и дура, - повторила Татка с чувством.

---------------------------------- Пасхалка самой себе и своим друзьям. Я поместила свой рассказ в номер журнала - этого не было в реальной жизни. А рассказ существует на самом деле, это моё программное произведение, в апреле я его выложу здесь.

Глава 2. В конце которой происходит уже прямо настоящая драма

– И ладно бы не любила! - не унималась Татка. - Но ведь влюблена по уши! Оба влюблены, как две собаки. Женитесь уже, пока его не увели. Уезжайте. Море, горы, жильё есть. Вот чего ещё тебе нужно? - И куда я там? Что я там? - А куда ты тут? Для одиноких, конечно, есть смысл цепляться за Москву. С перспективой обзавестись семьёй. Но если у вас любовь – да провались она, эта Москва и этот институт. Ты сама подумай: Крым, древности на каждом шагу! Дольмены, курганы, пещеры, архивы уникальные… Тебя со столичным образованием в любой музей с руками оторвут!

Я вспомнила приём в Керчи, вспомнила энтузиаста Движанского… Ведь да, права Татка, всё волшебное там рядом. Выходишь из музея – над тобой гора Митридат. Переходишь дорогу – перед глазами море до горизонта… - Не знаю, - сказала я хмуро. – Мне кажется, ты рассуждаешь, как провинциалка. Вон, Милка в Москву стремится, за Костика выходит. - Нашла, на кого равняться, - возмутилась Татка. - Милка – человек прагматичный, а ты романтик. У вас вообще всё по-своему. Короче. Подумай обо всём всерьёз. Ты же видишь, что у нас творится тут. Сейчас как всё затрещит по швам после реконструкции, как полетят головы... - Думаешь, сократят нас? - Ну, нас-то вряд ли, мы мелкие сошки. А покрупнее народ может слететь. Ну, а хоть и сократят, лично я не пропаду, – объявила она весело. - Пойду детям историю преподавать. А что, прикольно.

Я посмотрела на Татку. Правильно, не пропадёт она. В школе дети как раз таких чумовых обожают… А я? Пропала бы или в школу пошла? Интересно… О реконструкции у нас гудело весь март. Сливание, разливание. И вот теперь всё – через несколько дней, возможно, будет совсем другая жизнь. Хотя Татка и тут права: мы с ней мелкие сошки, кому мы нужны…

- Ну, а как там, движется с темой? – Татка кивнула на мой почти пустой лист. – Ответы из Крыма когда придут?

Ответы я ждала со дня на день. А ещё я ждала Юру. Он уехал домой, пока у него были свободные дни – повидать бабушку, которую выписали из больницы. Поговорить с ней об этой фотографии – вдруг она помнит Белку? Он приходил перед отъездом, и я видела по его глазам, что ему хочется позвать меня с собой. Он по-всякому – и так, и эдак - строил предложения с намёками. «Жаль, что ты не сможешь со мной поехать – тебе, как никому, было бы важно самой поговорить с очевидцами».

Но даже и это почти прямое приглашение я успешно пропустила мимо ушей. Нет, нет! Крым – это князь. Только он и больше никто.

- Вступительное слово написала? Литературу посмотрела? Татка, как всегда, задаёт кучу вопросов и слушает вполуха, но вот чудо – всегда всё слышит и всегда всё помнит. Я не успеваю отвечать, а точнее – махать головой, как лошадь. Да, я много чего сделала за эти две недели, пока была одна. Даже звонила туда, в Керченский музей, чтобы уж наверняка. И теперь сижу, как проклятая, как приговорённая, в ожидании князя. А он, может, и знать обо мне забыл. Или женился уже на другой…

Звонок. Татка хватает телефонную трубку и вдруг делает круглые весёлые глаза и машет мне рукой, весело и отчаянно. Я подхожу. - Это Нора! - сияет глазами Татка и сует мне трубку. – Тебя! Приехал, значит!

Я беру трубку и слышу уже знакомый ленивый низкий голос. У меня начинает колотиться сердце. Я сажусь, чтобы ноги вдруг не подломились.

- Ну вы долго ещё будете друг от друга морды лица воротить? Не надоело вам? Я засмеялась, всё ещё волнуясь. Нора… как у неё всё просто всегда! - Вчера прилетел. Прихожу сегодня – сумка стоит, - рассказывала тем временем Нора. – С утра на работу вышел, как огурчик. А там, между прочим, на работе у них, девок новых понашло-понаехало в проект. Ты чего ждёшь? Чтобы его на шнурки порвали менее щепетильные провинциалки? Ты вообще-то его хочешь видеть? - Х-хочу, - даже не сказалось, а икнулось где-то внутри меня. - Ну, тогда хорошо. Тогда мы что-нибудь придумаем, - сказала Нора и дала отбой. а Татка кинулась ко мне: - Ну, что? Приехал? Что сказал? Что она сказала? - Приехал, - я с трудом переводила дыхание, меня даже в жар бросило, а потом сразу в холод. - Она обещала что-то придумать. Ругалась, что мы никак... два дурака... - я взяла со стола папку, обмахнулась – и сразу замёрзла.

- Ну, и отлично! - Татка с грохотом засадила точку и глянула на часы. – Пошли чаю попьём, на тебе лица нет. До конца пары двадцать минут, успеем перекурить.

Она упорхнула за шкафы, а я с трудом поднялась со стула, словно в дурмане. Кажется, я больше испугалась, чем обрадовалась.

Электрический чайник весело запел в нашем чайном домике, Татка наскоро наделала бутербродов с маслом.

- Ешь! – вгляделась она в меня. – Знаю тебя, сейчас последний аппетит отшибёт тебе твой князь. Посмотри на себя – зелёная совсем…

Она подвинула мне полную чашку и сама размешала сахар. - И давай договоримся: больше ни слова о нём. Он приехал, очень хорошо, жив-здоров, пошёл на работу, и мы живём в рабочем режиме. Поняла?

Я молча, каменно кивнула. Да, надо что-то делать с собой. Витаминчиков каких-то попить, что ли. Только где их взять, витаминчиков этих, аптеки пустые, зелёнки, и той нет… - По кольцу нашла что-нибудь? - По кольцу... что-нибудь нашла, - чай приятно согревал меня, и я, наконец, вздохнула свободно. – И, знаешь, похоже, права была директриса музея: кольцо Саладина, действительно, могло быть некоей верительной грамотой. Судя по документам, что-то там было вручено крестоносцам. Чтобы они смогли двигаться дальше. - Что значит «что-то»? – подняла брови Татка. - Очень неясные ориентировки, - я покачала головой. – В основном, по художественной литературе, а её не так много. Плюс там переврали же всё, ты же знаешь, как в книгах бывает... Но ясно одно: Саладин, освобождая Иерусалим, снабдил крестоносцев какой-то своей охранной вещью. Она была символом его власти. Понимаешь? - Ну, положим, - кивнула Татка. – Чтобы их не перебили по дороге? - Вот именно, - сказала я. – Им был вручён какой-то предмет. Они его предъявляли, их пропускали дальше. И это не бумага, не документ, а именно вещь. Что-то ценное и узнаваемое: это "что-то" работало без слов и объяснений. - Но это не кольцо? - В том-то и дело, что никакое кольцо не упоминается. Я так поняла, что это какой-то камень. Вообще, очень мало об этом. Фраза была: «Камень Иерусалима отворял путь им». - Хм, камень Иерусалима… Интересно... А фильмы что? - Да в фильме вообще какой-то факел поднимали над головой – и им давали дорогу. Это уже не имеет отношения к истории. Просто художественный образ. - Да, я понимаю. Но всё сводится к тому, что что-то было? - Да, что-то такое было. Что сильно магическое прямо. Я в запросе попросила поточнее указать все предположения по кольцу. Откуда там ноги растут.

Татка встала, задумчиво подошла к окну, закурила. Я допила чай и подошла к ней. Мелкий снег летел на улице, тая ещё в воздухе и превращаясь в дождь. Окно было всё засеяно мелкими зеркальными брызгами. - Ну, что ж, пусть камень. Годится для рабочей версии, - сказала Татка задумчиво. - В конце концов, кольцо – это же тоже камень. - По идее да, - кивнула я. - Камень, который за счёт оправы держится на пальце. - Ну так может, так и есть? - Татка посмотрела на меня. – И надо идти от камня Иерусалима? - Я тоже так подумала, - сказала я. - Сейчас документы развезу и к Олежеку пойду - у него должны быть материалы. - Конечно, - кивнула Татка. - Пусть всё тебе найдёт по камням. И ждём ответы из Керчи, да? И Юру твоего с бабушкой. Да? Я кивнула, вздыхая. Татка покосилась на меня. - На самом-то деле, ясно, кого ты ждёшь, как манну небесную. Она опять глянула на часы и погасила сигарету. - А Нора, всё-таки, классная девка, - сказала она весело. – Что бы вы без неё делали, вот именно - два дурака. Два дурака… Князь, это мы с тобой…

К Олегу я пришла уже в конце рабочего дня, набегавшись по Москве, уставшая и промокшая. Я словно специально наматывала круги, игнорируя метро и прочий городской транспорт. Хотелось идти, долго и трудно, торопливо и одержимо – чтобы заглушить волнение.

А в «голубятне» у Олега было уютно, на столе, заваленном бумагами, ютился стакан чая, и я вдруг успокоилась. Во время своих походов мне посчастливилось ухватить пирожки с картошкой, и сейчас я радостно их извлекла из сумочки, остывшие и помятые, но всё ещё аппетитные. Олег улыбнулся и включил чайник. Чайник, как я знала, мама ему купила, зная способность своего сына находиться выше мирских забот. Сахаром нашего высоконаучного друга снабжали мы с Таткой, без нас он бы пил несладкий. Впрочем, мне всегда казалось, что он и не осознает, сладкий там у него чай или нет. - Есть новости? – он улыбнулся застенчиво. - Сейчас всё расскажу!

Я стащила сырые сапоги, сунула их под трубу, ноги положила на батарею и ощутила блаженство. Вот почему я так старательно страдала. Чтобы почувствовать счастье. И наш Олежек здесь – необходимое звено. Друг, который ни о чём не беспокоится, потому что выше всех тревог. - В общем, так, - начала я, благодарно принимая от него чашку с чаем. - Саладин, как ты помнишь, пообещал в обмен на Иерусалим сохранить его жителям жизнь. Олег кивнул. Это был исторический факт, и он не мог с этим не согласиться. Дальше шла моя собственная дикая, ненаучная версия, и мне было интересно, что он скажет. - И в качестве знака своей благородной воли вручил освобождённым особый предмет. - Кольцо? – тихо улыбнулся Олег. - Ты считаешь, это невозможно? - Ну, почему? В этом жесте есть что-то восточное, - сказал Олег невозмутимо. - Хотя логичнее предположить, что он вручил кольцо Ричарду Львиное сердце. Всё-таки, там были политические отношения, важные переговоры. Даже чуть ли не дружба. - Так, может, он и Ричарду что-то вручал, - горячо возразила я. – Мало ли у Саладина колец! - А это точно было кольцо? – Олег искоса взглянул меня. Он всегда смотрит искоса и тут же прячет глаза. Стесняется. - В том-то и дело, что не точно. В литературе фигурирует камень. Причём, условно как-то. Больше похоже на художественный образ. - Дай мне потом почитать контекст, - мягко попросил Олег. - Может быть, мы просто неправильно читаем этот художественный образ. Может быть, неточный перевод. Надо подумать, что там имеется в виду. - Да, мы с Таткой уже подумали! – я всем телом повернулась к Олегу. – Что такое кольцо? Это, в принципе, камень в оправе. Оправа – просто способ держать его на пальце. Значит, о нём можно говорить «камень». Олег согласно кивнул. Он вообще предпочитает соглашаться там, где можно не говорить. А мне лучше говорить – я так лучше думаю. - Ты только представь эту толпу, точнее, вереницу людей, бесконечно выходящую двумя шеренгами из ворот города. Рыцари, слуги, женщины, дети… И все они для мусульман – враги. Которых надо уничтожить. Кто-то мог жаждать их растерзать. Поэтому нужны были доказательства их неприкосновенности. Я не знаю, кому он вручил этот знак. Допустим, принцессе Сибилле. И, может быть, принцесса надела его и поднимала руку в нужные моменты. Ну, как вариант.

Олег с сомнением поднял бровь, но ничего не сказал. Я вздохнула и с удвоенной энергией принялась за пирожок. - Написано «камень»! – с набитым ртом сказала я. – «Камень Иерусалима отворял путь им». И, если это было кольцо, люди видели издалека прежде всего камень – и запоминали прежде всего камень. - Логично, - кивнул Олег. - Тем более, камень был особенный! – я посмотрела на Олега почти с отчаянием. Мне очень хотелось, чтобы он одобрил нашу с Таткой версию. – В этом камне удивительно преломлялся свет. Непривычно, не по-людски как-то. А оправа простая, незаметная, её издалека и не увидишь... Ну вот, смотри!

Не переставая жевать, я достала из сумки блокнот, полистала его и положила раскрытую страницу перед Олегом. - Видишь? Такую простую оправу дошкольник может из пластилина вылепить. Она больше функциональная, чем драгоценная. - Пожалуй, да, - согласился Олег. - А что значит, не по-людски? – спросил он, возвращая мне блокнот. - Понимаешь… - я прожевала последний кусок. – Всё-таки в камнях свет преломляется по-другому. Лучами. - В гранёных камнях, - кивнул Олег. – А твой камень, я так понял, не был огранён. По крайней мере, у тебя так нарисован. Поверхность была огалтована? - Да, но не похоже, чтобы вручную. Такая естественная галтовка, какую делает море, река… Ручная галтовка, всё-таки, математически точная. - Это машинная – математически точная, - поправил Олег. – Ручная как раз примерная. - Ну, не знаю… На первый взгляд, это просто камешек с дороги типа кварца. У нас таких на речке полно. Но, когда начинаешь вглядываться, видишь что-то необычное. - Что именно? – мягко, но настойчиво спросил Олег. - Какое-то странное опалесцирование. Знаешь, волнами. Это непривычно выглядит. Ведь камни светятся отражённым светом. А тут такое ощущение, что свет у камня внутри. И он светится, как ему вздумается.

Олег вздохнул. Я поняла этот вздох: в науке не место художественным образам и фантазиям. Да, я знала, но всё же, всё же… Как можно научно описать этот камень, который ты видела наяву всего несколько минут, а в основном – во сне. - Камень бесцветный? - Серый, на первый взгляд. Как дымчатый кварц. Но, если смотреть сверху, видишь тёмную глубину. И оттуда волнами идёт свечение. Ближе к краям свечение разлагается на цвета солнечного спектра, очень нежно. - То есть, ты хочешь сказать, что камень играет? - Не играет. Игра камня – это быстрые сполохи. А тут медленное движение волны изнутри. Очень завораживающе и странно. Может голова закружиться, если долго смотреть. Такое ощущение, что камень живой. Я упрямо посмотрела на Олега. - Я всё-таки спецкурс закончила, - напомнила я. – Конечно, я не крутой специалист, но мы этих камней насмотрелись – и на фотографиях, и в натуральном виде – и в Грановитую палату ходили, и в Ферсмановский музей, и в музей Востока… - Я понял, - кротко сказал Олег, – и я умолкла. - Живой… - он посидел с задумчивым видом. – Я не против, этой твоей рабочей версии, если у тебя получится всё связать. – Он опять посмотрел на меня искоса. - Камень Иерусалима, говоришь?

Он неторопливо поднялся, прошёл к полкам и завис там, пока я наливала себе новый чай. Я уже согрелась, и меня даже немного заклонило в сон. - Есть тут у нас камней Иерусалима, есть… - задумчиво бормотал Олег, перебирая бумаги. - В Иерусалиме за каждым камнем своя история...

Он вернулся к столу с коричневой папкой. - Вот здесь всякие странные камни. Парящие камни, камень Миропомазания… Чёрный камень Мекки… - Мекка – это же не Иерусалим, - напомнила я. - Не Иерусалим, - невозмутимо кивнул Олег. – Но камень Мекки – к которому, кстати, до сих пор не подпускают учёных, - в своё время был расколот по одним источникам на три части, по другим – на восемь, по третьим вообще неизвестно на сколько. - И ты считаешь… Я на миг замерла, а потом даже ноги спустила с батареи. Всю сонливость мою как ветром сдуло. – Ты считаешь, что один из этих осколков?.. Да? Да?! - Я ничего ещё не считаю, - кротко поправил меня Олег. – Я пока просто предлагаю тебе материал. - Да это вообще красивейшая версия была бы! – воскликнула я, загораясь. - Почему она мне в голову не пришла!

Я выскочила из-за стола и заметалась по крошечной аудитории. Да, конечно, проверить ничего нельзя, но в качестве предположения как шикарно бы всё сложилось! Олежка просто гений!

Я спохватилась, что бегаю в одних чулках, вернулась к столу и залезла на стул с ногами. - Надо даты сопоставить, - заторопилась я. - Там же есть даты? Тут вообще всё у тебя для этой версии? Больше нет материалов? Слушай, дай мне эту папку, а? До завтра… - Вообще-то, я не имею права, как тебе известно, - Олег вздохнул. – Работа с документами только в стенах института. - Я завтра прямо с утра тебе верну! Пожалуйста… Мне бы дома всё посмотреть. А сейчас уже и сил нет, и времени... полчаса до конца. Татка уж убежала. - А остаться не можешь немножко? Я бы посидел с тобой. Вот, доешь пирожки, пожалуйста… - Нет, Олег, устала. Честно. Полдня по Москве шаталась, карьера курьера. Не варит уже голова. И вообще я босиком сижу с мокрыми ногами… - А если завтра с утра? - А завтра с утра я прибегу и сразу убегу на весь день. На конференцию меня засылают от кафедры, хорошо хоть недалеко, в Зеленоград... Олежек, я тебе клянусь, - я умоляюще сложила руки, - завтра папка будет у тебя. Но ты мне так поможешь, так поможешь, как никто, - запричитала я. - Я дома в спокойной обстановке посижу, всё сопоставлю, перепишу, и главное, Татка, поможет. Мы с ней вдвоём быстренько, шур-шур… Пожалуйста… Сам знаешь, сейчас каждая минута дорога. А завтра на конференции я бы кое-что уже написала, хоть время даром не пропадёт. - Ну, хорошо, - сдался Олег. - Только смотри, не подведи. Конечно, материалы вряд ли кому ещё понадобятся в ближайшее время, но мало ли… Я всё-таки, за них отвечаю.

Он ещё раз перебрал своими бережными пальцами все бумаги и проверил их по списку, наклеенному на внутреннюю сторону папки. - Одиннадцать объектов, - сказал он, поднимая на меня кроткие глаза. – У тебя есть во что положить? - Сетка есть, давай… Я радостно схватила папку и засунула в свою капроновую складную сумочку. Мне уже не терпелось примчаться в нашу келью, усесться за стол и погрузиться в любимое занятие. - Всё, поскакала! Обожаю тебя. Когда-нибудь поцелую!

Я натянула ещё влажные, но уже согревшиеся сапоги. Домой!

Мой замороченный день кончался вполне хорошо. Вагон метро умиротворённо колыхался, в сумочке у меня лежало сокровище. Я прижимала папку к коленям и тихо радовалась, что удалось сесть – можно забыться, прикрыть глаза и представлять, как я найду что-то для своей версии… Вот уж будет переполох! Хотя, историков вряд ли можно чем-то сильно огорошить, в этом я уж убедилось за два месяца своей работы. Но а вдруг?.. Я не сумела справиться с искушением - открыла мешочек и вытащила папку. Особенное волнение всегда охватывало меня, когда я прикасалась к старым бумагам. Казалось, я на пороге неведомых миров, непременно волшебных – и что-то сейчас произойдёт – а что – неизвестно…

Я устроилась поудобнее, пробежала глазами список на пожелтевшей бумаге, вытянула первый лист... Парящий камень в Иерусалиме… Интересно, но мне не подойдёт. Хотя, почему не подойдёт… Ладно, потом с парящими. Дальше. Камень Миропомазания… больше всего материалов о нём, и это понятно. Но для меня мимо. Стена Плача, тоже не то… Вот оно – Чёрный камень Мекки… Первым лежал листочек кальки с отпечатанным на машинке стихотворением. И.А. Бунин, – прочла я, машинально шевеля губами. "Он драгоценной яшмой был когда-то, он был неизречённой белизны…"

Я пробежала глазами стихотворение и аккуратно переложила налево. Описание объекта… глаза мои торопливо бежали по строчкам – размеры, вес… по преданиям когда-то находился в раю… находился в раю… Вагон качнуло, я прикрыла глаза. Находился в раю…

...Синяя трава колыхнулась перед глазами, синее небо, синее солнце… я бегу через синий луг, счастливая, я бегу тебе навстречу. А ты идёшь навстречу мне, молодой бог, светлый, в белой рубахе, каким ярким, нежным солнцем залит луг, как звенит воздух, как пахнет трава...

... конечная. Поезд дальше не идёт, просьба пассажирам освободить вагоны.

Я очнулась и вздрогнула. Как поезд дальше не идёт? Я что - проехала остановку? Вагон стремительно пустел, возле меня с обоих сторон зазияли свободные места. Я хлопотливо схватилась за свои вещи – и ледяной ужас объял меня с головы до ног. Папки с документами не было. На моих коленях лежала лишь пустая, смятая капроновая сумочка...

Глава 3. Драмы усугубляются

Мне показалось – я закричала. Или закричало что-то внутри меня – как-то беззвучно - я не слышала сам крик, просто знала, что он там, в глубине.

Судорожно я рванулась к полу, под лавки. Папка - она же просто соскользнула на пол, когда я забылась! Боже мой, как я могла! Как я могла заснуть, это совершенно невероятно, господи, да какая же это остановка-то, куда я приехала?! Хотя чёрт с ней остановкой - папка! Папка!!!

Под диваном ничего не было! Я кинулась, толкая людей, к соседним сиденьям. При этом какая-то одна моя часть устремлялась вслед за выходящими пассажирами с немой мольбой – просить искать, озираться! Участвовать в моём горе! Но люди уходили равнодушно и безвозвратно, стуча и шурша каблуками. А ведь кто-то из них мог знать, видеть, заметить!

Я судорожно обшарила весь вагон, чиркая по полу висящей на плече сумочкой – пусто. Везде пусто! Невероятно. Ну, не могла же она просто раствориться! Не могла! Она тут где-то, её кто-то зацепил, когда проходил мимо!..

Я вырвалась на платформу, толкала людей, они толкали меня, я цепко вглядывалась в руки идущих мимо, за отвороты курток, а вдруг она там, у кого-то?! И, наконец, не выдержала напряжения, не выдержала молчания, закричала что было сил: Папка! Кто видел папку! Пожалуйста! Посмотрите! Пропала папка с бумагами! Коричневая папка!

Кто-то с недоумением оглядывался, машинально поворачивался в стороны. Но я уже видела – всё бесполезно.

Она упала в щель, вниз, на рельсы – внезапно догадалась я. Точно! Её зацепили за тесёмки, протащили к выходу в плотной давке, а в дверях, на выходе, давление ослабло – и она упала на пути. Вот где её надо искать!

Пол был испещрён сырыми следами, я посидела на корточках, вглядываясь в тревожную темень под платформой, потом встала на колени, на меня смотрели, как на дурочку. Из щели дуло, разглядеть ничего было невозможно. Фонарик, вот что! Бежать к машинисту за фонариком! И вообще бежать к машинисту! Сейчас двери закроют, поезд уйдёт – а вместе с ним и последние мои надежды!

Я кинулась в первый вагон. Пожилой машинист в форме, выслушал, как мне показалось, вполуха, мои сбивчивые, почти истеричные объяснения, ничего не сказал, но пошёл со мной. Было видно, что таких, как я, растяп, он не одну повидал на своём веку, он даже не стал меня утешать. - Вот здесь, здесь я сидела, - еле сдерживая слёзы рассказывала я. - Вот так открыла папку и… и всё… - Что ж вы, девушка, не умеете с документами работать, - устало попенял машинист. - Разве можно так в чужих местах? Вылетит какой листочек и поминай как звали. - Что же мне делать, что?! – причитала я, хлюпая и судорожно ища в сумке платок. - Вы вот что, - смилостивился наконец машинист. - Сходите до выхода в город, проверьте все лавочки. Знаете, как бывает: утащат хулиганы, а потом бросят, где попало. А я пока вагоны посмотрю – может зашвырнули в открытую дверь. - Но зачем, зачем же швырять? - причитала я, загораясь робкой надеждой. - Зачем, зачем, - пробурчал машинист беззлобно. - Эх, молодёжь бестолковая… Всё вокруг обшарьте, - внушительно сказал он, - все углы, все мусорницы...

Советы были дельные, я заторопилась. - Вы только не уезжайте, я вас очень прошу, - просила я, цепляясь за шершавый форменный рукав. - Мне надо пути посмотреть, подождите меня!.. - Наверху дежурный милиционер, - бросил машинист, уходя. – Может, чем поможет…

Милиционер! Как я не догадалась! Надо было мне, дуре, сразу к нему, надо же вход перекрывать, обыскивать всех, вязать, допрашивать, пытать, а теперь время ушло…

Я кинулась наверх бегом. Милиционер, молодой аккуратный парень, в отличие от машиниста, отнёсся ко мне с большим вниманием и сочувствием. Мои «документики», которые я предоставила всей кучей, включая пропуск в Ленинскую библиотеку, произвели на него впечатление. Чувствовалось, что он был рад поводу проявить власть, он посерьёзнел, и, действительно, перекрыл движение, встав перед разбухающей толпой. - Граждане, - повысил он голос. - Прошу проявить понимание в розыске, пропала важная папка с документами. Государственной ценности. - Коричневая, - подсказала я нервно. - Коричневого цвета, - послушно объявил милиционер. – Попрошу вспомнить. Кто-то из вас мог видеть, ваши сведения будут крайне полезными.

Я замерла от того, как всё организованно разворачивалось. Такой хороший, правильный мальчик. Сейчас случится чудо: кто-то выйдет из толпы и вынесет мою папочку, я прижму её к груди – это будет, будет, не может же вещь пропасть бесследно… Толпа безмолвствовала и угрожающе увеличивалась. Чуда не происходило. Милиционер посмотрел на меня сочувственно и отступил от входа. - Не имею права задерживать людей, - объяснил он. - Раз не поступило письменное заявления, не имею права действовать не по уставу. - Что же мне делать?! Господи, она же здесь где-то…

Юный милиционер предложил то же, что и бывалый машинист, и мы вдвоём обшарили все видимые углы, скамейки и урны. Сверху мне было видно, как под лестницей стоял мой поезд. Ждал меня. Я потащила парня вниз, он покорно топал громадными сапожищами рядом.

Машинист уже шёл нам навстречу по платформе. В руках он что-то нёс, но я даже обрадоваться не успела – издалека было видно, что это далеко не папка. Он приблизился и предъявил найденное: карманная книжка, несколько газет, две перчатки от разных пар и маленький самовязанный детский носок. - Когда вы обнаружили пропажу? – официально спросил дежурный, поворачиваясь ко мне. - Я… - я поникла. - Вот только здесь… Как станцию объявили… - Какая была последняя станция, которую вы запомнили? Я назвала. Мужчины посмотрели друг на друга, машинист махнул безнадёжно рукой. - Может её за пять остановок отсюда свели, - предположил он. - За три, - уточнил милиционер и нахмурился. - Что же мне делать, что? - слёзы закапали из моих глаз с новой силой, я всхлипнула. - Мне ехать пора, - сказал машинист, - из графика выбиваюсь. Сейчас поезд отгоню – посмотришь на путях, - обратился он ко мне уже по-свойски на «ты». – Только сама-то на рельсы не прыгай. А ты пригляди за ней, - посоветовал он милиционеру.

Кусая губы, я смотрела, как поезд, набирая скорость уходит в тоннель. На путях было чисто. Вообще ни одной соринки. Я стояла, окаменев. - Ваша папка, гражданка Беляева, пропала на расстоянии трёх перегонов, - официально оповестил милиционер. Я подняла на него несчастные глаза. Он смягчился. - Искать её, конечно, можно по всем станциям, - сказал он уже доверительнее, - но будет лучше, если вы напишете заявление. Тогда по факту заявления будет дан ход делу. А пока мы можем искать только в частном порядке, - разъяснил он. - И я вам лично советую первый вариант: проехать в наше отделение, которое сейчас временно на период ремонта базируется на Юго-Западной. Через час контора закроется. Вы съездите, напишите заявление, а потом можете возвращаться сюда и продолжать свои поиски хоть до закрытия метро. - Спасибо, - пробормотала я подавленно.

Милиционер посмотрел на часы и козырнул. - Вы поторопитесь, а то мало ли, вдруг там раньше уйдут на почве ремонта. Пойдёмте, я вас на поезд посажу… Я покорно дала себя увести с платформы, провести по короткому переходу. - Как вы думает, у меня есть хоть какая-то надежда? – безжизненным голосом спрашивала я, еле тащась из последних сил. - А почему же нет? – оптимистично отвечал дежурный. – Знаете, сколько всякого в метро теряют ежедневно. Варежки и книжки - это ерунда. Был случай, мешок картошки забыли. Сумки всякие. Да что сумки! Коляски оставляют. Один раз и вовсе ребёнка. Заснул ребятёнок, а папаша с другом заболтался и вышел один. Всех нашли. Со всеми разобрались. И вы разберётесь. Главное, не отчаиваться. Верьте в хорошее. Он посадил меня в вагон и опять козырнул на прощание.

Отделение милиции находилось недалеко от метро - в обычной двухкомнатной квартире на первом этаже. Я успела. За столом первой же комнаты обнаружился пожилой милиционер, которому я, опять сквозь слёзы, рассказала свою горестную историю.

Под диктовку я написала заявление. Удивления и сочувствия мне опять никакого не выказали, видно, дело было пустяковое. А, может, просто пропащее… Всё, что можно, было сделано, только радости мне это не прибавило.

Я вышла на улицу, дыхание у меня всё ещё было судорожным, от этого казалось, что не хватает воздуха. Я глубоко вздохнула, легче не стало, наоборот, вдруг оказалось, что болит голова – и, наверное, уже давно, просто я в своей панике не замечала. Новость была плохая: голова у меня болела редко, но метко, то есть, сваливала в постель, поэтому сейчас срочно нужны были меры. Теоретически, в моей сумке должны быть какие-то таблетки. Я присела на холодную скамейку – ноги меня уже не держали. В сумочке нашёлся цитрамон. Просроченный, скорее всего, но я даже смотреть не стала, и так знала, что все лекарства у меня в основном просроченные. Запивать было нечем, таблетка колом встала в горле. Вместе с таблетками нашарилась «взлётная» карамелька. Слёзы так и закипели в глазах - это была особая карамелька - нам их давали в самолёте, и я всё хранила одну, последнюю, на память… На память о счастливом лете. На память о том счастье, которого не вернуть...

Я с трудом поднялась. Господи, что же мне делать? Что завтра говорить Олегу? Татки дома нет, она и убежала пораньше, чтобы навестить тётушку. Я приду в пустую нашу келью, усну в слезах. Если усну. А завтра? Я пообещала принести папку с утра. Милиционер сказал: приходите и ищите хоть до закрытия метро. Да, съездить домой, переобуться и ехать искать до упаду... Дорога домой представилась невыносимо длинной. Переходы в метро, трамвай… А ног я уже не чувствую. До кучи обнаружилось, что мне уже пора в туалет – что значит, весь день бегать с мокрыми ногами…

Я огляделась, вспомнила, как совсем недавно именно здесь, рядом с ореховой очередью, услышала весну… Какая счастливая я была, какая несчастная сейчас…

Ореховой очереди сейчас не было, но с лотков что-то продавали, я подошла – может, удастся купить хоть яблоко, чтобы заесть эту проклятую таблетку, от которой лучше, кстати, так и не стало.

Никаких яблок на прилавках не было, продавали какую-то крупу, мыло… Девушка с полным пакетом рассчиталась с продавцом, развернулась – и мы чуть не налетели друг на друга. - Ох, ты! - каким-то ужасно знакомым голосом сказала девушка. – Вот так встреча! Ви только что из Парижа? – весело сымитировала она одесский говор. – Таки берите гречу, - она ткнула в меня пакетом. - Греча сближает. - Нора… - еле вымолвила я, и слёзы опять полились по моим щекам. Лучшего человека нельзя было и придумать сейчас. - Деньги, что ли, украли? – Нора вгляделась в меня. – А ну, пошли! Сейчас тяпнем коньячку и забудем наши беды. - Я… нет, нет, мне надо… - Куда это тебе надо? Ты вон, еле живая. Пошли-пошли! Что случилось-то? Дома что-нибудь? Ты что тут делаешь вообще? К нам ехала? - Я… я из милиции… и голова... - Из милиции? О, господи… А что с головой? Избили? - Нет... Не избили… но…

Я бормотала что-то из последних сил – голову уже знакомо и опасно стискивало обручем, я ожесточённо тёрла виски, затылок, и Нора уже больше не расспрашивала – просто тащила за собой, плотно ухватив под руку.

Когда лифт взмыл вверх – я даже закричала от боли, схватившись обеими руками за лоб. Меня замутило. С озабоченным лицом Нора вывела меня из лифта, и я так и стояла с зажмуренными глазами и прижатыми к голове руками, пока она звонила.

Дверь распахнулась, мы вошли. Сейчас мне уже было всё равно, где я и что будет. Мне важно было не упасть. Одной рукой я осторожно оперлась о стену и с трудом подняла голову.

Два человека стояли передо мной, устремив на меня изумлённые глаза. Он и она. Вероника и князь.

КНЯЗЬ

С утра всё пошло так, как предсказывала Вероника. Не успели отгромыхать восторги в честь моего возвращения, не успел я вглядеться в новые женские личики – между прочим, не без удовольствия – как меня погнали за обувью.

Вместе с вездесущим Эдиком мы приволокли с первого этажа здоровенный ящик, весь испещрённый иностранными наклейками и штемпелями. Ящик вскрыли, начался форменный переполох: охи, ахи, стоны и нечленораздельные возгласы. Со всех сторон хлынули сотрудницы, прослышавшие о заграничной обувке. Сбежались гардеробщицы, уборщицы, дежурные по этажу, охи и ахи усилились. В магазинах столько красивой обуви давно никто не видел, всем хотелось потрогать, понюхать, постучать по подмётке. Приехала Марина Ильинская – якобы на помощь нам, но на самом деле, как мне показалось, тоже поучаствовать в туфельном пиршестве.

Во избежание худшего мы затащили все двадцать четыре коробки в наш кабинет, и девчат на примерку приглашали по две – больше не умещалось. Стало более дисциплинированно, но всё равно суматошно. Шуршали крышки, шелестела папиросная бумага, в кабинете приятно запахло новой дорогой кожей и, в каком-то смысле, новой жизнью.

Я было вознамерился любоваться на голые женские ножки и прочие соблазнительные формы, но меня быстренько отправили на паркет помогать девчатам осваиваться с новой обувью. Объяснять, показывать, рассказывать о значении обуви в танце - короче, заниматься всякой фигнёй.

Я ничего против не имел. Для меня главным было другое: меня совершенно не тянуло, как до поездки, рваться поминутно к телефону. Я прямо наслаждался своей независимостью. Вот стоит телефон в двух шагах – а меня к нему не несёт неодолимой силой. Подумаешь, телефон, наплевать. Как там Нора цитировала Хемингуэя? "Чёрт с вами, женщины".

Вот именно так: чёрт с вами женщины. Тем более, что женщин вокруг было предостаточно, и все во мне нуждались, все жаждали рассказать мне, что они чувствуют в новых туфлях, где у них там жмёт, где болтается, где прямо никак не застёгивается, и я уже не один ремешок затянул на прелестной ножке, про себя тихо посмеиваясь в целях самосохранения.

У меня получалось даже поводить то одну, то другую, аккуратненько, чтобы опробовать обувь. В принципе, это было правильно и совершенно необходимо, но всё равно весь день шёл кувырком: со всех этажей продолжали тащиться любопытствующие и с умоляющими глазами просили «посмотреть туфельки». В кабинет пускали не всех, большинство оседало как раз вокруг нас, вслух обсуждая туфли, девушек и меня. И по мнению общества, выходил я хороший мальчик, внимательный ухажёр, красавец и лучший жених года.

Наконец, часа через два всё наладилось: хаос был пресечён, я отпущен, любопытные разбрелись. Вероника увела всех на сцену, и тут очень кстати явился Эдик с ценным предложением смотаться в бассейн. Наконец-то! Я давно рвался обследовать здешний расхваленный спорткомплекс: у меня с моими новенькими липовыми документами теперь были на него все права. Права были – а времени не было. И вот, теперь всё сошлось. Я оделся – и мы почесали.

Я не пожалел. Мы шикарно прогулялись по комплексу, затесались в секцию дзюдо полюбоваться на занятия, я всё осмотрел, познакомился с парнями, друзьями Эдика, живущими в общаге, и в конце концов почувствовал себя прямо совсем москвичом. Пацанские тусовки лечат от любых душевных страданий. Мы очень круто наплавались, выпили в раздевалке пивка, классно пообщались за жизнь, музыку и девочек, а потом с Эдиком ещё и отлично пообедали в студенческой столовке.

Я вернулся во дворец уже затемно, сытый, радикально счастливый, играя размятой мускулатурой и абсолютно независимый от всяких женщин и телефонов. Вообще, день получился прекрасный. По дороге домой Вероника не молчала измотанно, как обычно, а оживлённо обсуждала со мной всякие текущие дела. Оказывается, пока я отсутствовал, приехали два педагога, которых я ещё не видел, и ожидались на днях ещё люди – хореографы, режиссёры. Машина закрутилась. - У тебя будет поменьше организационной работы, и ты займёшься, наконец, своими собственными номерами и вообще собой. У меня много идей, надо будет обсудить. Мне надо будет с тобой посоветоваться. Раньше она так не говорила. "Посоветоваться". Она говорила: «Я тебе покажу. Я тебе объясню» Что-то изменилось? Или она просто подбадривает меня?

Как бы там ни было, дома мы, наскоро поужинав, расстелили на столе знаменитую миллиметровую «простыню» и углубились в её изучение. Мир неизвестных значков, цифр и букв, выставленных вдоль списка участников, начал понемногу мне открываться. Я почувствовал интерес, даже увлёкся. Особенно, когда Вероника начала показывать записи репетиций. Я понял: мне это нравится. Какой-то одной своей частью я вдруг провалился в то прошлое, когда всё начиналось – когда Вероника позвала меня танцевать с ней. Учила меня, натаскивала, направляла, а я ничего не осознавал, потому что думал о другом. Но ловил упоённо каждое её слово, дышал ей, пьянел от её голоса, движений, жестов… «Последи за той парой, я тебе потом кое-что объясню». И я следил. И если бы она предложила мне не только следить, но и ползти за какой-то парой, я бы без промедления пополз, как собака – только потому, что она это сказала… Сейчас очень похожим было чувство подъёма и азарта, но всё выглядело по-другому, мы были равны, и это было особенно красиво и захватывающе...

В общем, у меня было ощущение прекрасного дня и прекрасного наполненного вечера, когда в дверь позвонили. По идее, это была Нора - с сумками в обеих руках и ленью доставать из сумочки ключи.

Не переставая что-то обсуждать, мы дружно пошли открывать, дверь распахнулась – и я замер...

Глава 4. Драмы усугубляются ещё больше

Это был удар. Мой мир сломался в один миг, когда я увидел её в нашей прихожей. Причём, глазами я её не узнал – настолько она была на себя не похожа. Да, эта девушка была одета, как она, - та же шапочка, тот же яркий шарф, но она больше походила на сломанную куклу, чем на живую девушку – с этим мертвенно-бледным, искажённым лицом, мутным, расфокусированным взглядом, чёрными провалами глаз – я только потом понял, что это слёзы размазали тушь... Глаза мои её не узнали. А сердце узнало сразу – стукнуло где-то в горле так, что загудело в голове.

-– Чайник ставьте! - быстро скомандовала Нора, скидывая одежду и помогая ей раздеться. - Воды горячей - в таз! Ну, быстрей давай, не стой! - прикрикнула она на меня. - Ей надо спазм снять…

Я смешался. Было так странно – видеть её у нас – непривычно, почти пугающе. Пугающе – потому что в голове пронеслись какие-то совсем уже немыслимые подозрения – её били, насиловали, пытали… А иначе почему она здесь, она не может быть здесь, значит, случилось ужасное…

Что-то у меня съехало капитально в голове, но я тупо, как велели, поставил чайник и даже вытащил суп из холодильника на всякий случай. - О, молодец, разогревай! - одобрила Нора и умелась в ванную – там что-то делалось, я даже не пытался предположить – что.

А потом она тихо пришла и тихо села рядом. Уже не с таким страшным лицом, умытая, но всё ещё измученная, далёкая, чужая. Её кормили, поили сладким чаем, отпаивали лекарствами, я старался не мешать, сидел в комнате на диване совершенно потерянный.

Дальше меня согнали с дивана, я взял сигареты и вообще ушёл – покурил со своим другом-пенсионером с нижнего этажа. Мне хотелось, чтобы там всё было решено без меня.

Когда я вернулся, дверь в комнату была закрыта, а девчонки сидели в кухне и тихо переговаривались. Нора выскочила мне навстречу. - Не ходи пока туда, - предупредила она, - пусть она хоть полчаса полежит. Я сел к ним за стол. - Что у неё случилось? - Бумаги она потеряла ценные, - сказала Нора. – Из института. Растяпа. Бегала, искала, ничего не нашла. Вся промокла, продрогла, голова разболелась на нервной почве и от голода. Ничего, это пройдёт, Главное, папка. Она совсем убита этой пропажей. - У меня есть знакомые люди, - сказала Вероника, наливая мне чай. – Из ваших так называемых высоких чиновников. Могут посоветовать, что делать в таких случаях. - У меня тоже есть такие, - сказала Нора. – Я позвоню завтра с утра. - Завтра с утра она должна вернуть папку, - сказала Вероника. - Это нереально – найти её до завтра, - возразила Нора. - Что было в папке? – спросил я. - Документы какие-то. Бумаги старые. Она взяла их домой, чтобы поработать. - А что именно? Что за документы? - что-то во мне так и торкнулось. – Крымские? - Почему крымские? – нахмурилась Нора. – Ты что-то знаешь? - Ну, так… - смешался я. – Не то, чтобы… Она работу писала по обороне Севастополя. - Насколько я поняла, - сказала Вероника, - там были копии документов. - Да наверняка, всё это можно восстановить, - сказала Нора, - но она может подвести человека, - она посмотрела на меня. - Как у неё голова пройдёт, возьмёшь такси и отвезёшь домой. Одну не отпускай, свалится ещё где-нибудь… - Хорошо, - сказал я. Странно у меня было на душе. Не радость, а какое-то смятение. Машинально я выпил чай. Я всё ещё ничего не понимал. - Может быть, нам уехать? – неуверенно предложила Вероника. – Пусть она здесь отдыхает, а Чес останется с ней? Мы ведь найдём, где пристроиться? Я могла бы поехать к Марине, правда, уже 10 часов, поздновато… - Может быть, - сказала Нора. – Сейчас что-нибудь придумаем.

Но мы не успели ничего придумать – дверь открылась. Она появилась на пороге. - Я поеду, - сказала она решительно. – Спасибо вам большое, - она улыбнулась Норе. - Как поеду? – Нора нахмурилась. - Уже всё хорошо. Голова прошла, я согрелась. Поеду. Мне надо поискать ещё на других станциях. Вдруг найду… - Возьмёшь мои сапоги, твои мокрые насквозь, - объявила Нора безапелляционно. - И одну не отпущу. Только с сотрудником агентства, – она показала на меня. - Идите одевайтесь, я закажу такси. Она сделала мне знак, и я встал и послушно потопал в прихожую.

Она покорно, молча, дала усадить себя в машину – почему-то я посадил её на переднее сиденье, а сам сел сзади. Боялся сидеть рядом? Дурацкое было чувство, и оно все не проходило.

С тем же дурацким чувством замешательства я бок о бок с ней подошёл к станции метро, прикидывая, как можно действовать оперативно. Никаких лишних вопросов я не задавал. Просто спросил, какого размера и цвета папка.

Мы начали прямо с улицы – обшарили всю территорию входа, заглядывая за киоски, под заборчики. Потом вошли в метро. Коротко договорились, что она смотрит лавки, лестницы и переходы, а я занимаюсь мусорницами и эскалатором. Мало-помалу я приходил в себя. Меня всегда приводили в чувство всякие реальные дела, где надо действовать и принимать решения. Я уже понял, что за эти две недели успел выстроить внутри себя непробиваемый бастион, за который все нежные и тёплые чувства не могли пробиться – и меня это устраивало. Даже радовало весь день. А вот сейчас бастион был взорван, а нежность и теплота боязливо стояли поодаль. Я боялся…

Поиски подошли к концу. Из трёх станций, которые она проехала во сне, мы стояли на последней. Она кусала губы – видно, всё-таки, надеялась. Была она бледненькой, замученной, выглядела замёрзшей, и жалость шевельнулась у меня в сердце, захотелось обнять её, обогреть, но я не посмел. - Едем домой, - сказал я, взглянув на часы. - Полночь. Тебе завтра рано вставать. - Что я скажу Олегу, - пробормотала она беспомощно. - Мы сейчас что-нибудь придумаем по дороге, - сказал я довольно уверенно. – Поехали, пока нас тут не закрыли.

По дороге мне удалось вытянуть из неё, что завтра она уезжает на конференцию, и у меня в голове начал складываться план. Этой конференцией можно было воспользоваться, чтобы как-то обойти её обещание, постараться открутиться и хоть на день протянуть время. Опять же, девчонки обещали подключить каких-то людей, и я рассчитывал и на них тоже. Мы благополучно добрались до её общаги, я оставил на вахте свои новенькие документы, и мы поднялись на её этаж. На какое-то мгновение мне опять показалось, что коридор знаком – узость, темень, прокуренность, и я опять не глазами, а каким-то чутьём угадал её дверь – вот она. Мы подошли - и оба остановились, как вкопанные. Дверь комнаты была сорвана.

* * *

Точнее, дверь была не сорвана, а снята с петель и аккуратно прислонена обратно на своё место. Мы посмотрели друг на друга. Кажется, выражение наших глаз было одинаковым. Она нерешительно взялась за ручку - дверь угрожающе принялась падать на нас. - Куда! – заорал я. – Пришибёт! Я успел поймать дверь и придержать руками. Вгляделся – насколько позволял тусклый свет в коридоре. Видимых повреждений на двери не было, её вообще можно было снять без особенных усилий – все крепежи были не столько старые, сколько хлипкие, полотно снималось-надевалось без проблем. - И часто у вас так развлекаются? - хмуро спросил я. Она молчала. Мне показалось, она ещё больше побледнела. Стояла, кусая губы и теребя в руках не нужные больше ключи. Я осторожно сдвинул дверь в сторону – за ней было черно - и вошёл первым. На правах старого знакомого я включил свет и не удержался - выругался тихо. Пани вышла из-за моей спины и сдавленно ахнула. А было от чего ахать и материться: в комнате всё было вверх дном.

Я даже не представлял себе, что в полупустой комнате, где живут две девочки, может быть столько барахла. Кровати были разворочены до голых матрацев, все книги со стеллажа валялись на полу. Из двух письменных столов содержимое было выворочено на пол. На одной из кроватей лежал веник. Стеллаж был сдвинут со своего места, кухонная тумбочка тоже была вынесена из своей ниши в комнату и распахнута. Мда...

Моя спутница ошеломлённо замерла в дверях, и я понял, что она боится войти. Я повернулся к ней. - Заходи, нет здесь никого. Давай пальто, иди смотреть, что пропало. Я почувствовал, что чем суровее происходят события, тем легче мне удаётся общение. Я посмотрел на часы. - Милицию будем звать? - Милицию? – она недоумённо посмотрела на меня. Я понимал, что она устала и напереживалась, но надо было решать насущное. - Или ждём милицию или разбираемся своими силами. Если пропало что-то ценное, лучше милицию. - Но как? Здесь, наверное, ничего нельзя трогать… - Это если труп, ничего нельзя трогать. А тут только куча барахла. - А как же мы теперь… - она растерянно оглянулась. – Как запираться? - Ну, вот вы заперлись! - я выразительно показал вокруг и тут же пожалел: ирония вышла страшноватенькая. - Я сделаю дверь, - сказал я успокаивающе. – Не переживай. Скажи только, в каких комнатах у вас тут живут парни. А ты пока найди какую-нибудь неспящую подружку и разберитесь тут.

Когда минут через пятнадцать я вернулся с двумя пацанами и кое-каким нехитрым инструментом, комната была уже почти в божеском виде, пани застилала постели, две девочки расставляли книги на полках. - Ой, здрасте, - заулыбались они дружно при виде меня. - А вы нас не помните? А мы вас помним… Вы нам фен починили. - Работает фен? - спросил я, берясь за дверь. Девочки обрадованно закивали.

Втроём с ребятами мы в два счёта навесили полотно и, как могли, укрепили косяки. Я проверил замок – всё работало, можно было жить дальше.

Парни ушли, я обратился к девчатам. - Вы тут мимо проходили, никакой возни не видели, не слышали? - Ой, нет, мы из другого конца коридора. Мы как пришли, из комнаты не выходили. - Может, кто в кухне готовил? - предположил я. – Хоть кто-то должен был видеть, как дверь снимают. - Ой, да у нас эти двери снимают регулярно, - заговорили девочки почти разом. - Мы тут третий год живём, насмотрелись. - То есть, это у вас такие народные развлечения – двери снимать, - уточнил я, ставая на место тумбочку. - Спасибо, что только сняли, - сказала одна из девочек. - Могли бы проломить насквозь или вообще унести. Надя, - обратилась она к подруге, - помнишь, в прошлом году? С первого этажа приходят ребята, а у них вообще двери нет. - Так-так, - сказал я заинтересованно. - И что? Не нашли? - Дверь? Конечно, нет. Сняли и пропили. - Весело, - сказал я. – А эту, значит, не успели пропить. - Деньги тут искали, - уверенно объявила Надя. - Похоже на то, - сказал я. - Деньги, золото, брильянты. Непонятно только, почему мебель сдвинута. - А вот поэтому, - сказала Надя. - Там же щели под стеллажом – смотрите, как удобно можно что-то спрятать. Те, кто здесь живёт – пользуется этими тайниками. - Что ж получается, - сказал я, – это свои шмонали? - А какие тут свои? Тут половина не-своих. Проходной двор, а не общага. Бардак. - Ясно, - сказал я. – Спасибо за помощь. Чай пить будем? Я смотрю, баранки нам милостиво оставили. - Ой, нет, - засмущались девочки. - Мы пойдём, поздно…

Я запер за ними дверь, включил чайник. Оглянулся. Она сидела на кровати, устало уронив руки на колени и опустив голову. Я сел рядом с ней. Она даже не шевельнулась - поникшая, маленькая, печальная… - В первый свой приход я чинил здесь пробки, фены и электрические печки, - сказал я, глядя в стену. - В этот раз – дверь. - Как думаешь, что мне обломится в следующий раз? Может, унитаз?

Вместо ответа она тихо положила голову мне на плечо.

И меня словно волной накрыло. Я осторожно обнял её и понял, что это лучший миг за весь сегодняшний длинный день. И вообще за две последние недели. Потому что больше ничего не надо – только вот это…

Когда затарахтел чайник, она уже спала в моих руках. Я осторожно уложил её и укрыл. Оставить её одну было нельзя, надо было что-то решать. Я спустился вниз, на вахте никого не было. Без проблем я открыл ящик стола и забрал свой пропуск. «Проходной двор» - вспомнил я девочек. Да уж, точно…

Возвращаясь, я изо всех сил постарался зайти в комнату бесшумно, но она всё равно вскочила. Именно вскочила – нервно и судорожно – словно заряженная страхом. - Это я, я, – я сел к ней, взял её холодные руки в свои. - Тихо, я тут, с тобой… - У него было кольцо, - быстро сказала она, вглядываясь в меня, словно не веря, что это я. - Кто? У кого кольцо? - У этого… - она отняла у меня руки, прижала их ко лбу. – Там такие ворота… они у нас есть… В книге… в той книге ворота эти... И у него было кольцо, это оно! У нас книга с фотографиями, понимаешь? Мы посмотрели… - Тебе приснилось, - сказал я. – Ложись, я с тобой посижу. Водички принести? Чаю? - Да как ты не понимаешь, я тебе в прошлый раз не успела рассказать! – воскликнула она нервно. - Ты никогда меня не слушаешь! Ты уходишь, и всё происходит! Она дала себя уложить, но глаза продолжали возбуждённо блестеть. - А почему так холодно? – она поёжилась. - У нас что, отопление отключили? - Холодно? Да нет, - недоумённо проговорил я. И вдруг догадался. Ну, конечно же! От неё так и несло жаром, и глаза подозрительно блестели. Вот чёрт… Нора же говорила что-то про мокрые сапоги… - У вас градусник был, – быстро сказал я. - Я где-то видел в куче… - Зачем градусник? Да ты послушай, ты что, забыл про кольцо? Оно было у фараонов, я видела!..

Я кинулся по полкам. Мне точно попадался на глаза этот картонный футляр, только вот куда его теперь засунули... Она всё время порывалась встать и несла всякую чушь про фараонов, я встревожился, это походило на бред… Наконец, когда я совсем отчаялся и собрался идти по соседям, градусник нашёлся. - Ну, почему ты меня не слушаешь! – вскричала она, но я быстренько поцеловал её в лоб и уложил обратно. - Держи градусник, и как раз я буду слушать, - уверил я. – Рассказывай, я слушаю. Кольцо было у фараонов. - Я так думаю, - пробормотала она. - Он сидел с этим кольцом. На каменном троне. Я хотела тебе рассказать. Я же ничего… мы же вечно ничего толком… А потом он превратился в статую. Но на самом деле, это я превратилась… Я как-то окаменела. Знаешь, вот просто окаменела. Может, это кольцо превращает в статую? То есть, в камень? Может, там все эти статуи фараонов - может, это и были живые люди! Понимаешь?! И я тоже была сначала живой, а потом... я такой же стала... И Нефертити... понимаешь? Речь у неё становилась всё более бессвязной и лихорадочной. Я забрал градусник – тридцать девять и семь. Ёперный театр... - У вас хоть какие-то лекарства есть? - У Татки… в тумбочке… А сколько там? Я спать совершенно не хочу… - Тридцать восемь, - соврал я. – Нужен аспирин.

Я пошёл по второму кругу. У Татки в тумбочке были одни книжки и тетради. Ну, правильно: девчонки пихали, как получится, всё теперь на других местах, надо всё перерывать… Нет, всё-таки придётся идти по соседям, а время третий час ночи…

Под руку мне уже второй раз попался красный кошелёчек, а может, косметичка. Внутри было несколько купюр и крошечный футлярчик. Я открыл. На чёрном бархате поблёскивала пара серёг. Скорее всего, золотых. Я нахмурился, мне это не понравилось. Таблетки нашлись в дальнем углу ящике стола – довольно подозрительного вида таблетки, помятые и потрёпанные - но среди них, слава богам, был аспирин.

Она послушно приняла таблетку и изнеможённо закрыла глаза. – Ты опять уйдёшь, опять ничего не обсудим, - безнадёжно проговорила она. - Я никуда не уйду, клянусь, - сказал я. – А мы с Таткой рисовали-рисовали… Кольцо было сначала у нас с тобой. Потом у фараонов. Потом у Саладина. Потом попало к тебе. Когда ты был там… там… - Наверное, всё так. Интересно, где оно сейчас, – пробормотал я машинально. - Из Керчи будет ответ, - слабым голосом ответила она. – Я делала запрос… куда высланы экспонаты… той закрытой выставки… И на выставку не пришёл, я ждала-ждала... Почему, почему ты ушёл? Не уходи… - бормотала она еле слышно. – И накрой меня, холодно ужасно… Я накрыл её вторым одеялом, напоил чаем. Лимона у них, конечно, не было, но нашлось варенье. Не малиновое, но хоть какое-то. Вырубил верхний свет, включил настольную лампу, притенил её полотенцем. И сидел, держа её за руку. Поминутно я проверял рукой её лоб. Примерно через полчаса я почувствовал влагу. Она перестала метаться и бормотать и задышала спокойно. Можно было наконец выдохнуть.

Было уже четыре. Я встал, прошёлся по комнате. Красный кошелёк не давал мне покоя. Его просто невозможно было не найти, он бросался в глаза в первую очередь. Да, денег было немного, но серьги… Я терялся в догадках, но одному придумать что-то было бесполезно. Спать было пока нельзя, да и не хотелось, я был взвинчен. Книга… что она там говорила про книгу? Какие-то фотографии, историческое что-то… Я начал брать по очереди и листать книги со стеллажа - нужно было чем-то себя занять до утра. Среди книг попался номер «Уральского следопыта», и я узнал его: на его обложке я чертил тогда свои временные уровни. Точно, вот они! Цела моя схемка, кое-как начириканная от балды…

Я принёс журнал под лампу и уселся за стол. Немного порыскал вокруг в поисках бумаги и карандаша. И задумался, вспоминая. Так, уровни времени… Я нашёл карандаш, чистый лист и набросал всё заново, но крупнее и аккуратнее. Вышло что-то вроде дерева с отдельными площадками-этажами. Стволом дерева был, собственно, сам временной канал. Это было очень похоже на лифт. Поэтому я изобразил его как шахту лифта – снизу вверх. И на каждой лестничной площадке что-то происходило, разворачивались события, героями которых были мы сами. Я пронумеровал площадки. Самой нижней была та, которая больше всего снилась пани. Я написал на ней «Розовые цветы» и окружил облачком для удобства. Выше шла моя история – где я скакал на лошади и где меня хотели прикончить. Кстати, прикончили или нет, я так и не узнал. Этот этаж я озаглавил «Юстына». Дальше шёл военный пласт, и в нём были мы оба. Моя история была довольно громоздкой, я нарисовал большую площадку, подписал: «Белка». Рядом пристроил маленькое облачко с надписью «Музей» – это был сон пани, который приснился ей в Керчи. Наконец, наверху я изобразил самое большое облако с надписью "Наше время".

И в самом деле, было похоже на дерево – на громадную пушистую сосну… Я полюбовался. Мне хотелось, чтобы ей понравилось. Это была наша с ней удивительная история, наша, невероятная, ни на что не похожая, одна на двоих…

Глава 5. Спроси у Ясеня

С Деревом своим я провозился довольно долго. Исправлял, два раза перерисовывал: стирать было нечем. Сначала вспомнил про фараонов. Она говорила что-то - может быть, в полубреду, а, может, приснилось. Но к снам я с некоторых пор научился относиться всерьёз. М-да, если бы мне ещё полгода назад сказали, что я буду верить в сны и бояться подходить к старым развалинам, я бы поржал. В общем, фараоны могли понадобиться. И я сделал им на дереве персональный куст, причём, куст со знаком вопроса – чтобы не забыть обсудить это вместе. Потом вспомнил про Саладина. О нём я знал меньше всего, у нас была единственная ниточка из музея - самая ненадёжная и туманная. Но я всё-таки втиснул в крону веточку «Саладин» и тоже со знаком вопроса.

Короче, я несколько раз переделывал рисунок, чтобы было попонятнее, менял надписи на цифры, цифры на надписи, подписывал персонажей – отчасти, чтобы убить время, отчасти, чтобы сделать хоть что-то наглядное. Наконец, всё было кончено, получилось довольно логично и даже красиво. И на самом деле походило на сосну. Или на старый ясень. Хм, ясень... В своих снах я, кстати, был Ясенем. И в снах пани – тоже. Интересное кино… Я обвёл готовый вариант на просвет перед лампой - получилась копия – для пани. Свой листок сложил и спрятал в бумажник. Почему-то мне казалось, меня за всё это похвалят.

Она всё время спала, дышала ровно – я подходил несколько раз проверить и пощупать лоб. Смотрел на неё и удивлялся: она опять была другой. Беспомощной, но близкой. Поразительно – какой же разной может быть девушка. Или просто во сне все одинаково беспомощны? Я не знал… В окне тем временем забрезжило, подходило время разгребать и утрясать всякие дела, и свои – в первую очередь. Вероника вставала рано – чтобы до работы размяться - и начинать нужно было с неё. Звонить из вестибюля общаги я категорически не хотел по куче причин, значит, надо искать автоматы на улице. Значит - запирать комнату, уходить с ключами, бросать беспомощную девушку... Я немного поломал голову и в итоге написал записку: «Скоро вернусь, обо всём поговорим.» Сухо, да. Но я всё ещё не понимал наших отношений сейчас. Я очень надеялся, что она будет спать и не кинется куда-то сломя голову прямо с постели. Я уже хорошо знал: с ней надо быть начеку. Пани – не Нора и не Вероника. Она не придёт ночью пьяная в стельку и не будет обдавать официально-бесстрастным тоном. Но в голову ей может взбрести что угодно. Например, ломать запертую дверь и звать на помощь.

В общем, я очень спешил, когда в сумерках бежал к ближайшему автомату, оскальзываясь на подмороженном тротуаре. Вероника откликнулась сразу, я всё точно рассчитал. - Возможно, сильно опоздаю, - сказал я, переводя дух. – Всё не очень хорошо, надо дождаться врача. - Сожалею, - коротко ответила Вероника. – Сегодня ты как раз нужен, будут значимые люди, хотела тебя познакомить. - Я очень постараюсь быть, - уверил я. Положил трубку и искренне порадовался, что в моём близком окружении есть женщина, с которой можно договориться и на которую можно положиться.

Татке на работу звонить было рано, а это самый главный звонок – только она могла уладить сложности моей пани. Я глянул на часы – и магазины ещё закрыты, надо возвращаться. Я наддал в обратную сторону.

В комнате, со всеми предосторожностями, стараясь не шуметь, я вскипятил чайник, Пошарил в кухонной тумбочке - голяк. Немного вермишели и соль. Ни хлеба, ни сахара. В матерчатой сумке на полу нашлось несколько картошек. Как они тут живут?.. Хотя, у них же столовая неплохая и работает чуть ли не до одиннадцати ночи… Три баранки я решил оставить девчонкам. Нашёл в пакете горбушку батона и сгрыз, запивая несладким чаем. Ладно, что найду, то и куплю.

На улице рассветало, жизнь раскручивалось вовсю: дом оживал, гудел голосами, день звал на подвиги. Я добавил в записку немножко интимностей: «Запер тебя, как когда-то мечтал. Не бойся – вернусь.» Налил чашку воды и поставил поближе кровати – после жара захочет пить. Подложил под чашку записку и отправился на операцию-два.

Татка из тех женщин, что хватают трубку, опережая всех. Так оно и случилось. - Привет, - поздоровался я и быстро обрисовал ситуацию с температурой. Про потерю папки пока решил не говорить – только про то, что её невозможно вернуть. - Блин, папка какая-то, - весело зачирикала в трубке Татка. – Вообще не в курсах. Ладно, разберусь, пусть с ума-то не сходит, – посоветовала она, понижая голос. - У нас реорганизация сейчас, людям не до папок. Обстановка сложная. То нас сливают, то разливают... Короче, я скажу, чтобы её сняли с конференции, пусть не волнуется. Насчёт прийти мне пораньше, - она совсем перешла на шёпот, – чёрт его знает. Обстановка сложная, - повторила она. - Сегодня внеплановая планёрка, неизвестно, как покатится потом. В общем, лечитесь там пока… Я положил трубку. Ещё одно дело сделано. Про дверь и шмон я тоже благоразумно промолчал, пусть человек спокойно работает в своей сложной обстановке.

Теперь продовольственный марш-бросок. В аптеке, попавшейся по дороге, сверкали стерильным ледяным блеском стеклянные полки с немудрящими медикаментами. Я уставился на них в замешательстве. Знать бы, что там с моей пани приключилось. Простуда? Вирус? Нервное расстройство? Мать при высокой температуре обтирала сестрёнку уксусом, например… - Вы что хотели?! – угрожающе возвысилась откуда-то из-под прилавка голова пожилой аптекарши. Чем-то она мне напомнила тётю Машу, и я приободрился. - У человека температура сорок, – проникновенно поделился я, ввинчиваясь головой в тесное окошечко. - У вас? - Нет. У девушки. Найдите что-нибудь… - я сделал несчастное лицо. - Рецепт? - Ещё не выписали, - извинительно проговорил я и для наглядности, насколько получилось, прижал руки к груди. - Вот выпишут рецепт, тогда придёте, - отрезала аптекарша. - Мы, конечно, придём, - уверил я. - Но только завтра. А я сейчас уезжаю, она будет одна. Некому сходить за лекарствами. А надо что-то срочно, пожалуйста, спасите человека, у нас все лекарства просроченные. Секунду аптекарша смотрела на меня с подозрением. - Вера, парацетамол и эхинацею! – крикнула она, наконец, в приоткрытую дверь, и я поздравил себя с победой. - А витаминчиков можно? – залебезил я, не сбавляя тона. - Хоть каких-нибудь. Хоть немножко. Весна же, авитаминоз... А ей на занятия… Температура сорок… - Вера, аскорбинку ещё! – повысила голос аптекарша.

На прилавок передо мной шмякнулось искомое.

Я вылетел из аптеки, уверенный, что день начался счастливо. Надо было добивать успешную волну. В громадном пустом зале двухэтажного универсама клубились две оживлённые очереди. Не особо вдаваясь в подробности, я встал в одну и довольно скоро стал обладателем двух пачек клюквенного киселя. Очень кстати кисель случился, жиденького сварить для питья... Вторая очередь была больше кучей народа, чем очередью – что-то ожидалось.

Чтобы видеть картину в целом, я поднялся по лестнице и завис на площадке. Ждать пришлось недолго – из подсобки появилась девушка в голубом халате и такой же шапочке, надетой на вязаную шапку. Перед собой она толкала тележка, доверху груженную увесистыми целлофановыми упаковками, кажется это была курица – сверху я плохо видел подробности.

С птичьими криками очередь ломанулась навстречу, девушка с силой толкнула тачку в народ и проворно отступила обратно к дверям. Это с её стороны был правильный манёвр, её бы точно сшибли с ног. Тележка на полном ходу врезалась в толпу – и сразу исчезла в месиве шапок, воротников и мельтешащих рук. Девушка скрылась и больше не появлялась. Толпа через несколько секунд отхлынула – тележка была опустошена полностью. Кто-то победно нёс добычу к кассе, кто-то отошёл к стенкам – ожидать следующего раунда.

Я поразмышлял немного. Курица – это очень неплохо. А ещё лучше, две курицы – и моим девчатам тоже. О том, чтобы бороться с людской лавиной, нечего было и думать, надо было искать другие подходы. Для хорошо работающего варианта нужно было знать имена-отчества администраторов магазина. Но на поиски кабинетов и расспросы могло уйди куча драгоценного времени.

Я решил рискнуть. Приготовил деньги. Поправил на себе одежду, спустился в зал и направился к подсобке непринуждённым шагом сотрудника магазина. Дверь подсобки была приоткрыта – и я зашёл по-хозяйски запросто, с бывалым видом.

Большой светлый зал был совсем пустым, только две женщины нагружали из кара очередную тележку возле большого стола, обитого жестью. Одна из них была давешняя девушка. На меня никто не обратил внимания, я уверенно приблизился с видом страшно торопящегося человека. - Я от Сергея Ивановича – бросил я, дружелюбно кивая женщинам, как своим. – Он вам, наверное, звонил? Я достал деньги и оптимистично поднял их повыше. Дальше всё было как в цирке. Я положил деньги на стол, веером, чтобы видны были купюры и чтобы было понятно, что это сумма почти за три курицы, и, пока женщины, парализованные их видом, хлопали глазами, оперативно забрал прямо из кара две упаковки, весело кивнул и поспешил к дверям. - Спасибо! – крикнул я на бегу, вылетел вон и смешался с толпой

Оставался ещё риск попасться на кассе, и я прокрутил в голове пару запасных ходов. Но кассу я миновал беспрепятственно. Нора ещё давно научила меня этому приёму. Чтобы стать незаметным, надо отключить все внешние связи. Думать не о том, что тебя могут словить, а о чём-то своём. Уйти в себя. И я отключил и начал думать о пани, о том, как надо купить хоть каких-то фруктов и где их сейчас найти. Тут просто надо вести себя чрезвычайно уверенно. Например, считать себя сотрудником магазина. Или каким-то чиновником, проверяющим этот магазин. Эффект сработал – я спокойно прошёл мимо очереди в кассу, благополучно очутился на улице и устремился на поиски прочего. Район я практически не знал, пришлось спрашивать, шнырять по незнакомым улицам и, наконец, я набрёл на крошечный рыночек, где мне достались яблоки. Антоновка, уже порядком подвялая, но я и этому обрадовался. На обратном пути я купил у бабульки пирожков. Слава бабулькам, которые во время перестроечного кризиса спасают от голода утомлённых путников. И себя, кстати, тоже. Жрать уже хотелось изрядно, и я не удержался и уговорил по дороге один пирог. Возможно, нормально поесть мне ещё долго не получится. И галопом помчался в общагу, времени у меня было в обрез.

На этаж я взлетел настороженно: условный рефлекс сформировался за один раз. Визуально ничего угрожающего вокруг не было, дверь стояла на месте, я аккуратно открыл её и тихо вошёл. Она не спала. Смотрела на меня, не мигая. Видимо, только проснулась: в руках ещё держала мою записку, и воды из стакана было еле отпито. - Температуру мерила? - спросил я нарочито строго и нарочито деловито: что-то мне подсказывало, что всякая лирика будет сейчас только во вред. - Почему ты меня не разбудил? – спросила она тихо и хрипло, но с силой. Я подошёл к кровати. Выглядела она уже получше, но глаза были больные, тусклые. Градусник лежал на стуле, я посмотрел. Тридцать семь. Это хорошо, но нечего и думать, чтобы куда-то идти. - Где-нибудь болит? Глотать больно? В горле першит? - Почему ты меня не разбудил? - повторила она непримиримо. - Вот ведь еле живая, - сварливо сказал я. – А всё равно упрямая, строптивая... Я сел к ней на кровать. - Тебе нужно лежать, и ты будешь лежать, - сказал я, беря её за руку. - Я всё уладил. Татка тебя отмажет. Про папку и дверь не говорил. А сейчас буду тебя кормить. Температуру померь ещё раз. Если это вирусный грипп, нужен врач. - Не надо никакого врача, - сказала она возмущённо, но руку не отняла. – Никакой это не вирус. - А что это? У тебя так было? Ты меня напугала ночью. - Бывает так, - сказала она нехотя. - Вдруг подлетает температура. - Почему? Она пожала плечами. Я озабоченно помолчал. Подумал: как было бы просто, если бы мы жили у меня в Крыму. Взял бы за руку, отвёл бы к девчатам в лабораторию, сделали разом нужные анализы, и всё было бы ясно в тот же день. Хотя… попробуй отведи её за руку… - Ладно, я пошёл на кухню, - сказал я, поднимаясь. – Скоро тебе будет бульон и кисель, а пока яблочек погрызи. И вот, поразвлекайся… Тебе будет интересно. Я взял со стола приготовленный листок со своим рисунком и положил ей на нос. И сказал шутливо: - Все вопросы к Ясеню.

В кухне я поставил на газ сразу две кастрюли – слава богу, их как раз и было две, и к счастью, обе чистые, не всё плохо в нашем королевстве. Я уже был предупреждён, что кухню покидать нельзя, еда в этом доме главная ценность, за ней охотятся, её похищают, ей обмениваются, и вообще она служит основной конвертируемой валютой. Поэтому я устроился сторожить с комфортом: подтянул табуретку к окну, открыл форточку, негигиенично положил ноги на подоконник и с наслаждением закурил.

Я отдыхал. Вчерашняя гонка и бессонная ночь уже давала о себе знать, опять мне достанется от Вероники… Чёрт, как же кардинально отличается моя московская жизнь от моей домашней. Ещё два дня назад я вальяжно таскался с друганами по набережной, орал любимые песни под гитару, спал сколько хотел и с кем хотел, никуда не спешил и был сам себе хозяин. И вот сейчас, не успев приехать, уже озабочен, замотан, ввергнут в какие-то катастрофы, поминутно смотрю на часы и чувствую себя винтиком в чужом механизме… В общем, опять тебе, парень, ни поесть, ни поспать…

Чтобы совсем не скиснуть в бульонных и кисельных парах, я достал свою бумажку и начал разглядывать. Картинка мне сейчас нравилась. Была какая-то стройная логика в этой немудрящей схеме. И в неё укладывалось многое. Хотя и не всё. Например, не укладывался дом в Трубниковском переулке, куда привела меня девушка в синем. Непонятно, куда его относить, не было для него отдельного облачка на моём дереве. Моё метание по его коридорам очень сильно напоминало метание по коридорам другого дома - из сна. Во сне я попадал в тот чадный дом после выхода из катакомб. Если считать катакомбы каналом времени, то я выходил именно на какую-то площадку с этим домом. Но где находится эта площадка? В каком из миров? Ощущение этого дома я испытал после ещё дважды: в Трубниковском и вот здесь, в коридоре общаги, где я сейчас сидел.

Я встал, вышел в коридор, покрутился, прищурившись. Да, похожее ощущение – тёмные коридоры и масса дверей. Женщина во сне сказала: Белка там! И я пошёл и открыл эту дверь. И за ней была Бездна. Когда я пришёл сюда впервые, я точно знал, где дверь пани. Я так и спросил почти уверенно: Это твоя дверь? И угадал. А в следующий раз при входе в эту дверь сгорело электричество – всё погрузилось в темноту. И стало бездной. А вчера мы пришли – и двери не было вообще, она была сорвана – и за ней был бардак. А бардак – это хаос. А хаос – это тоже бездна… М-да… интересное кино. Спросить у ясеня хотелось много о чём…

Я задумчиво помешал кисель, чтобы его не затягивало плёнкой. Курица была почти готова. И архитектура домов похожа, вспомнил я. Дом в Трубниковском состоит из двух более высоких зданий, соединённых одноэтажным строением. Общежитие пани – это тоже два высоких здания, соединённых одноэтажным переходом. Да, они не соизмеримы по размерам. В Трубниковском - маленькие старые строения. Общага эта - громадный многоэтажник. Но всё равно - принцип-то один...

То есть, выходило, что существовали какие-то элементы, которые связывали эти площадки на моём дереве. Какие-то сквозные образы его пронизывали. Например, кольцо было в разных уровнях. Наверное, надо было бы собрать их в отдельный список, но у меня сейчас плохо соображала голова. В Трубниковском жила Белка, которую я любил во сне больше жизни. В общежитии живёт пани, которую я... как это назвать? С которой я на своём месте, с которой у меня ощущение родного дома, с которой тревожно, непонятно, непредсказуемо, но остро-счастливо. Это любовь? А как это называется, если не любовь? Только при чём здесь кольца, коридоры, бездны?.. Музеи, старые фотографии?.. Чёрт, вот как это всё на меня свалилось и как это раскручивать, весь этот ворох странностей и совпадений? И надо ли?.. Я оттащил в комнату горячие кастрюльки, разлил кисель по чашкам, чтобы остывал. Мне пора было бежать, я страшно спешил.

Обед у моей подопечной вышел курам на смех - она съела немножко бульона, немножко киселя, пощипала пирог и лежала с полузакрытыми глазами, может, устала, может, не хотела на меня смотреть. Опостылел я ей уже. - Наташка не сказала, когда приедет? – спросила она, когда я начал собираться. - Наташка… Наташка сказала... Я не договорил. Я вдруг вспомнил: Татка – это Наташка. А Наташа Огарёва - подруга Белки. - Как её фамилия? – спросил я на ходу. – Наташки твоей? - Есина. А на кафедре её Есениной зовут, - она слабо улыбнулась. - Почему ты спросил? - Так просто, - я снял с вешалки куртку. – Было бы странно, если бы она была Огарёва. - Огарёва? Это у неё тётка Огарёва. Ты что, знаешь их? - Тётка? Серьёзно? Я даже одеваться перестал. - Её тётка Огарёва? – переспросил я ошеломлённо. - Ну да. Тётушка, которая поддерживает нашу продовольственную программу, - она слабо улыбнулась. - Аристократка голубых кровей. Татка же из её семьи, из Огарёвых. Только они какие-то двоюродные…

Татка из семьи Огарёвых. Вот это интересное кино! Вот сейчас надо бы всё бросить, посидеть, покумекать – это же ещё один сквозной персонаж… Но я не мог, не мог, мне надо мчаться - и опять всё важное мимо… - Я должен ехать, - сказал я решительно. – Потом всё. Не потеряй картинку. Татка приедет – покажешь ей. Я заеду после работы – посмотреть, как вы тут. А сейчас слушай внимательно, - я внушительно поднял палец. - Закроешься на ключ и изнутри на защёлку. К защёлке я проволоку прикрутил и гвоздь забил вчера. Примотай эту проволоку, никого не впускай и никому не открывай. Никому, кроме Татки. Поняла? Сама не выходи тоже. Будь только в комнате. Поняла меня? Она кивнула. - Вообще никому не открывать, - повторил я. - Ни девочкам, ни мальчикам. Сделай вид, что тебя нет. Пообещай мне, иначе я буду весь день дёргаться!

Я взял с неё ещё кучу обещаний – что она съест бульон, кисель, пирожки, выпьет таблетки, витамины, она послушно кивала, потом тихонько встала меня проводить, бледная, осунувшаяся, лохматая…

Я уже стоял в дверях, но не удержался и погладил её по щеке. И сердце моё захлестнула нежность.

Глава 6. Суровые будни и опасные танцы

Во Дворец я прилетел во втором часу. Озабоченный, виноватый во всех грехах, страшно запыхавшийся. Отвык я всё-таки от ритмов Москвы за две недели.... Однако, на паркете второго этажа царила идиллия. Это только во мне грохотало, пылало и обрушивалось. А тут тихо звучала грациозная музыка, спокойно сидели на лавочках девочки. Занятия шли своим чередом - без меня, но с интересным мужчиной, которого я видел со спины. Мужчина что-то рассказывал, делал какие-то движения, очень пластичные и убедительные, девчонки пристально внимали. Все были в новых туфлях. Лепота. А это, стало быть, новый преподавать. Или кто там, хореограф? Режиссёр?

Дверь в нашу резиденцию была приоткрыта, я заглянул в кабинет и обнаружил в нём глобальные перемены и трёх прекрасных дам. Никаких обувных коробок больше не громоздилось, и вообще, комната была тщательно разобрана от всякого барахла – чувствовалась железная рука Вероники. На освободившейся стене красовалась большая магнитная доска, возле неё стояла Вероника, рядом Марина Ильинская в своём алом шарфе, а в третьей даме я узнал свою старую зарубежную знакомую Констанцию Бонасье. Не Бонасье, конечно, но у меня уже это имя к ней мысленно прилепилось. Как и в прошлый раз, она была облачена в неорганизованную хламиду с какими-то кистями и цветами. Она тоже узнала меня, оживлённо залопотала и заулыбалась своей заученной улыбкой. - А вот и наш герой! – с энтузиазмом объявила Ильинская.

Я поздоровался. Веронику без церемоний поцеловал в щёку, и, хоть она и сделала на миг строгие глаза, было видно, что ей приятно. Мне было велено сесть и внимать. Я с удовольствием покорился – было приятно посидеть после гонки по Москве. Скоро я понял, что на магнитной доске разыгрывалось всё, что планировалось представлять на сцене. Обе женщины с увлечением двигали фигурки и обсуждали направления, навигацию, расстояния... В принципе, это было интересно, но в голове у меня вертелись обрывки последних событий. Измученная пани, потерянная папка, взломанная дверь, красный кошелёк… И в эту мешанину почему-то вплывало на фоне заснеженного леса чужое и одновременно знакомое лицо, окружённое волчьим мехом шапки… Человек, который хотел меня убить. Или это я хотел его убить?

- Чес, это ты! - объявила Вероника, и я вздрогнул. Треугольный кусочек пластика, наполовину красный, наполовину белый. Это я, стало быть. Ну ладно. Всё, хватит, хватит отвлекаться. Я на работе. Мне за это деньги платят. Это мои рабочие будни.

Мои суровые рабочие будни. Мелькают на магнитной доске-сцене треугольнички, кружочки, звёздочки – оранжевые, сиреневые, полосатые… Я уже успел привыкнуть, что красно-белый треугольник с буквами В.Р. – это я. Мне в пару подставляют то зелёный кружок, то розовую звёздочку, буковки так и мелькают. Всё это хорошо, и красиво, и интересно, но почему не взяли деньги из красного кошелька? Всё перевернули, а деньги не нашли? Надо будет спросить у девчонок, где был это чёртов кошелёк… Денег там немного, но золотые серёжки… Чьи они вообще? И надо будет заставить девчат ещё раз всё проверить. Татка дотошная, она всё перероет до последнего листочка…

- О-о, какое здесь общество! А вот и я! Я оглянулся – и обомлел. В кабинет входила головокружительная красотка.

То есть, нет, нет, не красотка, но она вошла так ослепительно и победно, что я машинально встал. Я даже немного опешил от такого откровенно красивого тела, практически обнажённого, затянутого лишь в чёрное с серебром трико. Я всегда считал, что среди всех красивых женщин самое идеальное сложение у Вероники. Похоже, вошедшая девушка могла с ней поспорить. Мой намётанный глаз сходу оценил стать и поступь, и высокий подъём ноги, и красивый разворот бёдер, и тонкую талию… И ни капли грима на лице. Сияющая улыбка, лучистые глаза, лёгкие брови – и ни грамма косметики. Даже ресницы не накрашены. Как-то это даже и не по-русски. А может она и не русская? Причёска самая простецкая – волосы схвачены в хвост. И чем-то она походила на пани. Чем-то неуловимым, как Аня. И почему-то мне это не понравилось. То, что Аня походила – нравилось, а вот тут – категорически нет, и я внутренне набычился.

Девушка, конечно, заметила мой исключительно мужской взгляд, которого я даже не скрывал, и ресницы её дрогнули смехом. - Синти, - представилась она и сразу нацелила в меня палец. – А ты Вячеслав? Угадала? - Да, иногда на мне бывает написано, что я Вячеслав, - отпарировал я не очень любезно.

- Юля, не пугай нашего героя, - разулыбалась Ильинская, явно за нами наблюдавшая. Они все трое за нами наблюдали, каждая со своим выражением. - А он ещё и герой? - подняла бровь девушка. – Сейчас проверим. Посмотрим, кого мне назначают в пару.

Ах, вот оно что, это моя возможная партнёрша… Наконец-то... Мечты сбываются.

- Знакомься, Чес, это Юлия Синицына, - подала голос Вероника. – Наш новый сотрудник. Хореограф, инструктор по стрип-дансу. Красавица. Спортсменка. Воздушная гимнастка.

Вероника еле заметно улыбалась, и я решил - для собственного комфорта, в основном - что про воздушную гимнастку - это такие шуточки. Ну, потому что красавица, инструктор, танцы-шманцы - это для моего самолюбия не удар. Но вот воздушная гимнастика - это уже слишком... Ладно, посмотрим. - Очень приятно, Юлия Синицына, - буркнул я и не удержался от от колкости: - А Синти – это кто?

Девушка опять спрятала улыбку в углах губ. - А Чес – это кто? – вопросом ответила она.

Умная. Ладно, разберёмся в процессе. И вообще, хватит бодаться, глупо это… - А об этом знает наш главный начальник, - сказал я вроде бы в шутку, но одновременно давая понять, кто в моей рабочей жизни правит балом. Не воздушные гимнастки всякие залётные правят тут балом, и надо это помнить. И я покосился на Веронику - она смотрела с одобрением, значит, правильно я расставил позиции.

- Ну, если вы обо всём договорились, прошу на паркет, - сказала Вероника.

И иронию в её голосе уловил только я.

Мы вышли в коридор. Он уже опустел – новый преподаватель увёл девушек в актовый зал. Романа тоже не было видно – либо ушёл с ними, либо на обед. При воспоминании об обеде в желудке у меня затосковало. Четвёртый час – а я с одним пирожком на бегу и парой чашек чаю. В принципе, не ужасно, но с учётом бессонной ночи…

Вероника села у аппаратуры и кивнула нам. Ильинская и мадам Бонасье устроились у окна – это был наш грозный суд. Их мнения будут учтены и обсуждены. Сейчас ещё нянечки и буфетчицы набегут, прослышав музыку.

Музыка. Мои суровые рабочие будни. Я по всем правилам встаю перед своей партнёршей. Чёрт, так не вовремя эта Синтия Синицына… Совершенно нет ни сил, ни настроения на знакомство, бодания, узнавания, притирку… вообще на танцы сил нет… Сейчас бы навернуть горячего борща, а потом поваляться на диване или просто на полу, и чтобы девушка перебирала мне волосы своими пальцами… Интересно, почувствует она моё состояние? Хорошая партнёрша чувствует. Начинает вести сама, заводит, заполняет силой, раскручивает вдохновение… Это миф, что в танго ведёт мужчина. Нет, конечно, он ведёт, направляет, оберегает, предлагает – всё так. Но настоящая ведущая - женщина.

Ведущая. Ведунья. Ведьма. Музыка. Мы делаем шаг друг к другу. Ого. Сразу близкое объятие. Никакого осторожного узнавания, привыкания – сразу плотное, уверенное, несмущённое близкое объятие, прямо очень близкое, грудь в грудь, глаза в глаза – она словно надела на меня своё тело, но при этом не повисла, а словно растворилась во мне, и так красиво, вольно, победоносно положила на моё плечо руку – да, у неё сильная партия. Это профессионал. Тело гибкое, невероятно послушное, тёплое сквозь бархатистую ткань комбинезона. Не Вероника, нет. Вероника родная. А это совершенно незнакомая девушка, но тем она и захватывает. Потому что хочется её узнать. И - конечно - сделать своей. Ну, что ж, Синти Синицына, первое объятие впечатляет.

Я подхватил её, слегка взволнованный – и она отдалась сразу, уверенно, почти дерзко. Нас понесло по кругу. Я почувствовал лёгкость. Я уже отвык от профессионального танца – только иногда отдыхал с Вероникой от неумелых, натужных шагов наших девчат. С девочками я работал, а с Вероникой именно отдыхал - она была знакомой, близкой, я мог расслабиться, обнимая её, а потом опять возвращался к неловким объятиям, жёстким телам, учебным элементам… В общем, я уже начал забывать, что такое настоящее танго. Сколько в нём страсти, интриги, огня, новизны. И вот сейчас всё хлынуло – как тогда, в шестнадцать лет. Я вдруг забыл, что голоден. Что не спал ночь. Что только что фырчал и досадовал – всё улетело. Моё тело словно проснулось, сбросило тяжкое одеяло, стало невесомым. Мы поймали друг друга, вошли в один поток, между нами раскручивалось самое острое и захватывающее – импровизация. Этот молниеносный диалог, едва осознаваемый - почти не осознаваемый - зато мгновенно угадываемый: - Да? – Нет! - А, может, всё-таки, да? – Ты уверен? – Да! - Ну, хорошо, пусть будет да! - Да! Да! Да!..

И мы раскручивали, взвинчивали это рискованное, ликующее «Да!» - и круто вперёд, и резко назад, и стремительно и быстро вокруг себя, и вот так широко, плавно и проникновенно… И острые ганчо из дежурного упражнения превращались в новый дразнящий диалог, и становились высокими, рискованными, хлещущими и зажигали мне кровь по-настоящему. Она, действительно, подходила мне. Вероника, как всегда, угадала точно. Я забыл, что что-то нельзя – с ней всё было можно. Даже опасную волькаду, строго-настрого мне запрещённую, было можно – потому что, когда я спросил её взглядом: «Да?», она мгновенно ответила «Да!» - с ней везде было «Да!», только «Да!», и это было божественно круто - и мы с ней вышли на эту плавную, томительно-изысканную волькаду, действительно очень сложную для новичков - но с ней всё было легко, всё… Когда мы закончили под аплодисменты эффектной сентадой, мне хотелось её расцеловать. Конечно, она прочитала это по моему размягчённому, благодарному взгляду, но мне уже было всё равно.

Чувство было, как после любви – опустошённая, хмельная лёгкость. Собственно, так и должно быть после настоящего танго, и у меня и было так – с Вероникой. Когда-то…

Нам всё хлопали – и строгое жюри, и набежавшие из кабинетов методистки и уборщицы, толпу которых я заметил только сейчас, - это было приятно, но мне остро хотелось побыть одному. Я элегантно подвёл свою партнёршу к нашему триумвирату и быстро откланялся.

Меня никто не остановил – Вероника, очевидно, поняла моё состояние. Я немножко пометался мыслями, где отсидеться и спокойно перекурить в одиночестве. Не в туалете же скрываться после такого танца. Зашёл за сцену, где мы когда-то в первые дни ютились с Вероникой, опустился на лавку и закрыл глаза. Меня ещё качала музыка…

Вероника нашла меня, когда я уже пришёл в себя и уже опять захотел есть. Глянула на меня и всё поняла без расспросов. - Мы с девочками идём заниматься теорией до вечера, - сказала она, - а ты свободен. Все впечатления дома. - В смысле «свободен»? – я посмотрел удивлённо. - Всё, можешь ехать отдыхать. Ты же опять ночь не спал. - Не спал, - кивнул я. – Но не то, что ты думаешь. У человека была температура сорок. - Я ничего не думаю, - сказала Вероника. – И ничего не знаю. Вот как раз съездишь и выяснишь, как там всё. Насчёт папки я поговорила с Мариной, - добавила она. – Она вышла с официальным запросом в стол находок метрополитена. Мы дали туда наши телефоны. Будем теперь ждать. - Спасибо, - кивнул я. – А мы не догадались. - Поешь и отоспись сегодня, - заторопилась Вероника. - И купи Нике что-нибудь полезное по дороге. Деньги возьми… - она расстегнула поясной кошелёк. - У меня есть, - возразил я. - Нет, возьми, - требовательно сказала Вероника, кладя деньги на лавку. - От меня что-нибудь купишь. Я хочу помочь. Поищи фруктов хороших на рынке, не скупись… Всё, я побежала, - она протянула руку и поерошила мне волосы – прямо как я сегодня мечтал.

Я поймал её за руку притянул к себе, и, когда она наклонилась, тепло поцеловал в губы. - Спасибо тебе, - сказал я искренне. – Ты такая хорошая, что я сам себе завидую, что ты у меня есть.

Она засмеялась, махнула рукой и пошла от меня по коридору, а я смотрел, как она уходит – лёгкой торопливой походкой, в развевающейся юбке - той самой, которую я чуть не разорвал тогда в её номере… Я с тех пор особенно любил на ней эту юбку, бежевую, с редкими синими цветочками… А они, наверное, там обсуждали всей кучей, на сколько я сдал экзамен. Ладно, потом узнаю. А сейчас бы борща горяченького или супчика с потрошками…

Я встал и со вкусом потянулся. Пора, парень. Тебя ждут великие дела, не подкачай. Тем более, такие классные женщины тебя окружают, дурака такого…

Глава 7. Разборки и примирения

В общагу я приехал уже по темноте – прямо с рынка. С апельсинами, лимонами, хорошими яблоками, двумя громадными шершавыми гранатами – дорогущими. Побегав там по прилавкам, набрал ещё зелени и орехов – всё по коммерческим ценам, и тут очень пригодились деньги Вероники. Уже на выходе купил у бабки маленькую баночку мёда. Осталась мелочь на метро. Нормально, не в первый раз.

В комнату меня впустили не сразу, а только после серии контрольных расспросов. Впечатлили-таки мои нравоучения и запугивания. Смешно, но я порадовался: хоть какие-то меры приняты.

Я успел перекусить и даже немного вздремнул в метро, поэтому чувствовал себя отдохнувшим и сходу развил бешеную деятельность. Вывалил гостинцы, включил чайник, подождал, пока утихнут Таткины восторги по поводу мои приношений, и сел за стол так, чтобы видеть обоих. - У меня час времени, - объявил я. – Поэтому оперативно пьём чай и решаем наши проблемы. Больная, – я покосился на пани, которая по-прежнему была в постели, но уже выглядела немного повеселевшей и видно было, что обрадовалась мне, - больная пьёт с лимоном и медом. - А мы с вареньем! – торжественно провозгласила Татка, вытаскивая непочатую тяжёлую банку и тарелку с пирожками. - Значит, вопрос первый, внимание, - я постучал ложечкой по чашке. – Чей красный кошелёк?

Ответом была гробовая тишина, поэтому я добавил: - Только не говорите мне, что не знаете, что это за красный кошелёк. - А что это за красный кошелёк? – немедленно спросила Татка. Я пальцем показал на тумбочку. Татка молниеносно нырнула в неё и вынырнула обратно с кошельком и округлившимися глазами. - Ну, это... это моя косметичка, - сказала она недоуменно. – А что такое? И почему она здесь? - А где она должна быть? – быстро спросил я. - В чемодане. - Сколько денег было? Смотри – всё цело? - Вроде всё… - Татка перебрала немудрящее содержимое. – Тут денег-то… Общак небольшой - за комнату заплатить в следующем месяце и так, на хозяйство… Полочку хотели в ванную купить. Да, всё цело... - Серьги чьи? – спросил я. - Мои. То есть, мамины, - пробормотала она растерянно. - А ты чемодан проверила? – спросил я у неё строго. - Да нет ещё! Я вообще ничего не успела, - воскликнула Татка. - Я вот только недавно приехала, и всё это время слушала нескончаемые рассказы о сногсшибательных ночных приключениях. Прямо вся онемевшая сижу… - Давай, лезь в чемодан и проверяй добро, - распорядился я.

Татка полезла под кровать, а я разлил чай, открыл мёд и поставил поближе к пани. На минуту мы встретились глазами, я ободряюще улыбнулся. Мне хотелось похвалить её за предусмотрительность. Сидели, придумывали контрольные пароли, авантюристки… Но вместо этого я строго спросил: - Лекарства пила? - Может, уже не надо? - несмело сказала она. - Я тебе сейчас дам «не надо» - пригрозил я. – Не будешь пить – я тебя уксусом оботру. Она фыркнула и взяла таблетку. Двумя пальцами, как ягодку. Я даже засмотрелся на этот жест.

- Бельё! Белья нет! – заголосила внезапно Татка за нашими спинами не своим голосом. – Бельё украли, собаки! - Бельё? – я вытаращил глаза. - Ну да! В прошлом году за реферат со мной расплатились. Импортное, красивущее. Новое! Вот собаки! - Да цело твоё бельё, – подала голос пани. – Когда Надя с Таней помогали, твой чемодан собирала я, а девчонки увидели бельё и попросили посмотреть. Ну, посмотрели, а потом, видно, в шкаф сунули, посмотри в шкафу.

Татка метнулась к шкафу и через секунду с торжествующим видом вымахнула с полок хрустящий пакет с чем-то синим, красивым и кружевным. - Вон оно! Не украли! – она удовлетворённо потрясла пакетом. – Целёхонько! Но каково! – воскликнула она с возмущением. – Такое бельё – и не украсть! Почему? Как думаете? – она повернулась к нам. - Может, трусы не понравились? Вообще, что-то с ними не так. Они шортиками сделаны, мне лично прямо ужасно велики. Что-то с ними всё-таки не так… - Девушки, сейчас со мной что-нибудь будет не так, - сказал я обречённо, глядя на часы. – Давайте с трусами потом.

Татка послушно уселась с пакетом на коленях. Пани тихо хохотала, закрыв лицо ладонями.

- Послушайте меня сейчас, - просительно сказал я. - И пожалуйста, посерьёзнее. Понимаете, проверить ваше хозяйство можете только вы. В связи с этим вопрос вопросов: что у вас пропало? И, если совсем ничего, второй вопрос вопросов: зачем был шмон? Поймите простую вещь. Если не взяли деньги и ценности, значит, искали не их. Но что? Надо выяснить, что пропало. Нужно разобраться, в чём дело. - А если ничего не пропало? - Это хуже, - сказал я. – Когда не понимаешь логику противника, это всегда плохо. И ещё момент: к вам вломились в тот день, когда пропала папка. - Наташка! – на этот раз заголосила пани, заполошно привскочив на кровати. – Наташка! Ты что сказала Олежке? - Успокойся, сказала, что ты заболела, а я тебя не видела. - А завтра… Завтра что говорить? - Ничего. Завтра его не будет. Ильич его с собой забирает по делам реорганизации, сегодня на планёрке объявили. - А послезавтра? А потом? - А потом мы чего-нибудь придумаем, - оптимистично объявила Татка. – Не бойся, выкрутимся. - Значит, Олега вашего завтра не будет? – уточнил я. - И начальства тоже? Точно? - Ага, - Татка кивнула. – Очень кстати для нас. Без них никто на кафедре не будет устраивать проверку каких-то бумаг. - Документы могут кому-то из студентов понадобиться, - возразила пани. - Я тебя умоляю, - махнула рукой Татка. – Не помрут твои студенты пару дней. Да им без Олега ничего и не дадут. - Олег – это кто? Замдиректора? – поинтересовался я. - Нет, - Татка покачала головой. – У нас нет такой должности, есть завкафедрой, а Олег – ассистент. Но на самом деле, он, действительно, по факту правая рука директора. - Значит, вредный? – уточнил я. - Ой, да ты что! – Татка опять замахала руками. – Наоборот, хороший парень. Самый лучший на фоне остальных. И вообще, настоящий учёный. - Он нам очень помогает, - вставила пани. – Поэтому мне перед ним неудобно. - Короче, - подытожил я, - проблема с папкой не решена, но отодвинута ещё на один день. У нас ещё один шанс. Сегодня мои сотрудники сделали запрос в стол находок метрополитена. Ждём до завтра. Есть ещё идеи по документам? Как они могли пропасть? - Рассуждаем логически, - объявила Татка с энтузиазмом. – Папка не могла раствориться в воздухе. Она была в чьих-то руках, это ясно. И этих рук только два варианта: либо заинтересованные личности, либо варвары. - А если она просто выскользнула и упала? – предположила пани. - Но ведь ты её не нашла на полу. Значит, подобрали. Смотри первый пункт. Или интеллектуальный интерес или вандализм. Или изучить, или надругаться. - А надругаться - это что? – не удержался я. - Да что угодно, - Татка пожала плечами. - Раздербанили на мелкие кусочки, развеяли по ветру. Разожгли ей костёр. В туалет с ней сходили. Сама папка приглянулась кому-то. Тогда бумаги выбросили, как улики. - Мы предусмотрели этот вариант, - сказал я. – Обшарили все мусорницы и закоулки. - Ну, раз не выбросили – значит, взяли домой почитать. - Украсть непонятную папку, чтобы почитать непонятные бумаги? Какой-то дегенеративный подход, - сказала пани. - Можно подумать, на свете мало дегенератов, – напомнила Татка. - Девушки, - сказал я предупредительно, - если мы будем ориентироваться на дегенератов, мы до завтра не закончим. Меня больше интересует первый вариант, - я повернулся к Татке. - Ты сказала: специфическая цель. Что за цель такая? - Цель – заполучить бумаги как информацию. - Нет, это маловероятно, - не согласилась пани. - Почему? – я повернулся к ней. - Ну, бессмысленно похищать бумаги, о содержании которых нет ни малейшего представления! - воскликнула она. - Это не облигации, не акции, не выигрышные билеты в спортлото. Просто старые документы. Для этого варианта не подходит просто человек. Историк какой-то нужен заинтересованный. Причём, случиться он должен именно возле меня. Представляете уровень вероятности? Я сажусь в давке, в метро в час пик, а рядом со мной совершенно случайно – крайне заинтересованный историк. - Причём, историк с криминальными наклонностями, - добавила Татка. – Которому не пришли в голову цивилизованные способы - поговорить, договориться. - Историк-карманник, - сказал я задумчиво, и девчонки рассмеялись. - Конечно, это маловероятно, - став серьёзной, сказала Татка. – Чтобы украсть папку из-за содержимого, нужно знать это содержимое. - Значит, за мной следили, - сказала пани. - Точно, - сказала Татка. - Ты выходишь с сумкой, а в кустах уже кто-то нервно курит. И потом так и крадётся, так и крадётся по следам... А в кармане – шприц со снотворным… - А почему обязательно историк? – прервал я очередной всплеск веселья. - Просто любой человек. Стоит, держится за поручень, нависает сверху – я встал, чтобы продемонстрировать эту картинку. – И видит: о-о, что ж там такое девушка интересное читает… - Да нет, Ника права, это очень странно, - сказала Татка. - Если какому-то любому человеку интересна чужая незнакомая папка до такой степени, что он её крадёт, то это очень странная ситуация. - А вот это не странно? - я взял рисунок своего дерева со стула и помахал им. – Это не странная ситуация? - Ой, слушай… - тихо ойкнула пани. - Я же хотела тебе рассказать... Ты понимаешь, ты сделал то же самое, что мы с Таткой. Только немножко по-другому. У тебя принцип изображения другой. Ты свёл всё в одну картинку, а у нас были отдельные карточки. Мы целый вечер сидели… Я хотела сравнить, но эти бумажки не нашла. Наташ, мы их куда положили? – она обернулась к Татке. - В ящик. Сейчас! Татка вскочила и принялась перерывать бумаги в ящике стола. - Здесь чёрт ногу сломит! - объявила она через минуту возмущённо. – Всё переворочено, ничего на месте нет. Не знаю, где теперь искать. - А что это было? – спросил я. - Да та же самая систематизация это была! - воскликнула пани. - Но по другому принципу. Но что интересно: если наши бумажки разложить вот в таком же порядке – снизу вверх - то выйдет твоё дерево! Ты рисовал ветки с кронами, а мы всё это нанесли на карточки. Но у тебя лучше вышло, - добавила она задумчиво. - Нагляднее. Мне, конечно, сразу захотелось сравнить. - Ничего не нашла, - с досадой проговорила Татка, закрывая второй ящик. - Тут теперь три дня надо разбираться… Господи, да я сейчас всё заново напишу, я всё помню! - заявила она. - Не надо, - сказал я. – Не успеем. Мне уже пора. Но вообще бумажки ищите, мне тоже интересно сравнить. А сейчас внимание – момент истины.

Я встал, сходил к вешалке и вернулся с небольшим свёртком. - Сейчас, прежде чем уйти, я поставлю вам на дверь нормальный засов. Потому что вот этот ваш крючочек, девушки, - я кивнул на дверь, - это не запор на ночь, это порнография. - А у тебя засов есть? – Татка с интересом сунула нос в свёрточек. – Ой, правда! - заверещала она. – А откуда? Вам что, на работе засовы выдают? Вместо зарплаты?

В каком-то смысле Татка была права – задвижку я раздобыл именно на работе, у нашего незаменимого Эдика. Она была сразу с шурупами, так что я заподозрил, что он её снял где-то прямо у нас во дворце, прознав о моей нужде. Но было это то, что надо - задвижка вполне новая и крепкая. И не задорого. - Если вы мне дадите хороший ножик, я буду за вас спокоен какое-то время, - сказал я. - Я сейчас отвёртку принесу! – взметнулась Татка. – Я знаю, где взять. Вы пока поворкуйте. Я ещё порасспрашиваю кое-кого кое о чём. На вахту схожу. Может, видели, заметили кого-то постороннего у нас. Я сейчас!

Она молниеносно исчезла. А я остался стоять посреди комнаты, смущённо крутя задвижку в руке. Татка убежала и унесла с собой непринуждённость. Я молчал, и моя пани молчала. Сидела, прислонившись к стене, глядя вниз и наматывая на палец кончик платка. Мы молчали, а сказать нужно было, и что-то важное сказать. И прямо сейчас, пока не вернулась Татка, сообразительно дав нам возможность поговорить наедине несколько минут.

Нора и Вики учили меня: если девушка плачет – никогда не задавай ей вопросов. Просто говори что угодно – она всё равно всё это слышит вполуха, но звук твоего голоса будет успокаивать. А вот что делать, если девушка не плачет, но и на тебя не смотрит и молчит. Не спросил, дурак. И сейчас надо было действовать на свой страх и риск. - Я не знаю, что сказать, - сказал я честно. – Просить у тебя прощения бесполезно. Это вообще дурацкое дело – просто просить прощения. Сначала, наверное, надо всё выяснить, а потом просить прощения? Ведь так?

Я посмотрел на неё. Она по-прежнему молча крутила платок, но закусила губы. Хоть какая-то реакция. - Я дурак, что ушёл, - сказал я. – Я понимаю. Но было обидно. Я мечтал улететь с тобой к морю… - Я тоже – быстро сказала она. - Но я пришёл с билетами, - упрямо сказал я. – А у вас тут всё решено. Я понял, что лишний. И план мой лишний, и сам я лишний.

Я бросил свой свёрток на стол, и он тяжело звякнул. - Ну, я же не знала, - прошептала пани. Она подняла голову к потолку – и я вдруг увидел, как мгновенно её глаза наполняются слезами. Она зажмурилась – слёзы полились по лицу.

Я кинулся к ней, она резко опустила голову и зажала лицо ладонями. Посидела немного, замерев, а потом судорожно всхлипнула. - Ну ты сейчас-то чего плачешь? – спросил я, страдая и не смея её коснуться. - Что вот так всё получилось, - пробормотала она, всхлипывая. – Я так мечтала... и так всё ужасно получилось… и теперь ничего обратно не вернуть… - И всё? Ты из-за этого и плачешь? Из-за того, что ничего не получилось? - спросил я, неуверенно касаясь её волос. Она молча, усиленно закивала, не переставая горестно всхлипывать. Слёзы лились сквозь пальцы безостановочно, а я вдруг вспомнил, как она вот так же неудержимо плакала, сидя посреди набережной. Мне вдруг стало смешно, я обнял её и привлёк к себе.

- Ну, что ж так убиваться-то, - растроганно пробормотал я. – Мы что, последний день живём? Полетим мы ещё с тобой... Мы ещё сто раз полетим… - Нет, нет, - прорыдала она горько, мотая головой. - Всё теперь, больше не получится, это были свободные дни, а теперь работа… и весна уйдёт, и я больше никогда это не вижу, никогда, что здесь снег – а где-то там весна…

Она зарыдала ещё горше. А мне стало легче – вот теперь я точно знал, что делать. Я обнял её крепче. - Господи, ну что ты несёшь… - забормотал я прижимая её к себе и с наслаждением вдыхая знакомый запах её тёплых встрёпанных волос. - Ну почему никогда? Мы с тобой в любое время слетаем. Ну, хочешь, завтра полетим? То есть, не завтра, конечно, а когда поправишься. Как поправишься, так и полетим. Хочешь? Хочешь? - Но как? Как? Это же сложно… У меня работа, у тебя тоже… Тогда в кои-то веки всё сложилось, можно было слета-ать, и вот теперь ничего-о… теперь сложно всё-о…

Последние слова она прорыдала совсем уже сдавленным голосом, и я понял, что нащупал правильную тему успокоения. - Да какое там сложно! - почти закричал я. – Ничего это не сложно! Ну, с чего ты взяла? Ты посмотри на Нору – она всю зиму моталась туда-сюда, иногда буквально на два дня. Это тебе так кажется, что сложно! Мы с тобой обязательно полетим вместе, я тебе клянусь. Я закажу билеты. На любой день, какой захочешь. Ну? Ты мне веришь? Ты поправишься, и папку мы твою найдём. И полетим вместе к морю. Веришь? - Не знаю… - прошептала она, и меня отлегло от сердца. Я уже готов был расцеловать её куда попало, но всё ещё не смел, всё ещё боялся спугнуть наш хрупкий мир. Дверь стукнула – я оглянулся. Татка входила в комнату с отвёрткой и молотком. - А, вы тут ещё плачете, - воскликнула она жизнерадостно. - Я, наверное, рано пришла? Я тогда пойду? - Нет, - сказал я, вставая и облегчённо вздыхая, словно сам плакал. – Нет. У нас всё уже хорошо. Давай сюда молоток. Я взял молоток за тёплую ручку и взвесил в руке. - Хороший инструмент. Оставьте пока у себя. Мало ли. И будет чем орехи колоть. - Мы дверью будем колоть - объявила Татка. - Вот только не дверью! - повысил я голос, и все понимающе рассмеялись.

Глава 8. В созвездии "Волосы Вероники" всё спокойно

Вечером дома никого не было. Вероника, понятное дело, засиделась во дворце с проектом, как это часто бывало. А Нора периодически продолжала вести ночную жизнь, и со мной подробностями не делилась. И я у неё ни о чём не спрашивал.

В общем, у меня образовалось неожиданное свободное время, и я вдруг порадовался, что один. Набрал ванну и с удовольствием бухнулся в воду, в очередной раз радуясь этой шикарной столичной возможности пользоваться горячей водой в любой момент. За месяц жизни здесь я так и не успел привыкнуть к этой роскоши, а за две недели дома и окончательно от неё отвык. Так что сейчас я блаженствовал. Правда, недолго. Что-то во мне засвербило минут через десять. Я поднялся из воды, вытащил мокрыми руками из кармана рубашки свой рисунок и опять улёгся, держа листок перед глазами. Как там сказала пани? Они с Таткой нарисовали то же самое… Да, интересно было бы сейчас сравнить... жутко некстати этот шмон у них в комнате, из-за которого потерялась их версия...

Я прилепил листок к кафелю, нырнул в воду с головой, вынырнул и опять уставился в рисунок. Мы его так и не обсудили вместе, и сейчас я пытался смотреть на схему свежим взглядом. Потому что нарисовать-то я нарисовал, но осмыслить так и не успел. Например, где я был один, а где не был вообще – на какой ветке, на каком этаже? А где мы были вместе? Скажем, мир, который я условно назвал «Розовые цветы». У пани про этот мир была связная история, там развивалось какое-то сложное действо, сюжет довольно интересный, даже драматичный. У меня же на эту тему были только смутные образы. Синяя трава, синее небо, девушка, чувство... Кстати, и сами-то эти розовые цветы я помнил довольно смутно, это больше она про них рассказывала… Сразу за цветами шли Саладин и фараоны, и это вообще было мимо меня. Надо хоть разузнать поподробнее про этого Саладина. Всё, что я помнил про него – это то, что был такой крутой азиатский военачальник, которой воевал с крестоносцами. И, кажется, их разбил на своей территории.

С фараонами было чуть более внятно, но тоже изрядно вдалеке. Где я и где Древний Египет? В общем, обе эти истории были не моими. Зато меня много было в мире Юстыны. Целая любовная история, а точнее целых две любовных истории, сначала с Рутой, которую я, оказывается, давно знал, ну и ну… Самой реалистичной из всех площадок была военная тема. И запомнил я её во всех подробностях. И впечатления она на меня произвела сильнее всего. Я и сейчас ещё при имени "Белка" испытывал нежное, тревожное волнение. А дом в Трубниковском? У меня даже под ложечкой начинало ныть, словно падал я в какой-то вихрь и летел, не успевая перевести дыхание… Надо сходить туда, съездить ещё раз. Вместе или одному. Лучше, конечно, вместе. Или, наоборот одному – чтобы разобраться. Что за тайна там, в этом доме, чёрт бы её побрал…

Мокнуть вдруг надоело. Я вылез, накинул на себя жёлтый купальный халат Норы – он еле сходился у меня на груди. Вышел задумчиво в кухню, машинально открыл холодильник, узрел большую кастрюлю и вытащил её на свет. Ого! Боржч! Ну, Норхен, чтоб тебе жениха найти хорошего! Явно же для меня. Эх, везёт же тебе на подруг, Чеслав Радивилов

Я навернул две глубокие тарелки борща, и меня вырубило в считанные минуты. Что значит, не спать ночь. Я даже раскладушку свою не в силах был поставить – еле добрёл до дивана в комнате и рухнул, как был, в пушистом цыплячьем халате. Только и успел подумать: «пани» - это было последнее чувство – сладкая радость, что мы нашлись, что помирились – и я стремительно провалился в заснеженный лес, в колкие кусты, на хрусткий валежник…

… Я поднялся. Голову немного кружило, и больно было повести шеей. Человек, что напал на меня, лежал на снегу неподвижно. Волчья шапка сползла с головы в снег, явив сумрачному угасающему свету дня молодое лицо и гриву тёмных спутанных волос. Я не помнил, что сделал с ним и как. Может, в последнем нечеловеческом усилии сумел свалить с себя и опрокинуть на снег. Может, мы боролись. А, может, Провидение помогло мне. Некогда было раздумывать, надо было спешить, меня с минуты на минуты могли застать здесь, и с четырьмя я бы уже не справился.

Скинув меховые рукавицы, на ходу вытаскивая из-за голенища нож, я метнулся к привязанным коням. Хр-разс! – скрежетнул под острым лезвием ножа тёплый от лошадиного брюха ремень подпруги. Конь с любопытством повернул ко мне свою морду, но я уже был у второй лошади. Хр-разс! Хр-разс! И ещё раз, и ещё!.. А голоса всё слышнее, охотники на меня всё ближе, они сходятся вместе с разных сторон, сближаются, и бог весть что придёт им в головы ещё, надо убегать, тихо, прытко, по своим же следам, которые уже тонут в сумраке…

Под склон я скатывался уже по траве – выдуло напрочь тут снег, и это было мне на руку – не будет здесь, на склоне, моих следов. Одно только мучило меня – вдруг кто вышел на лощину и увёл коня – тогда точно конец мне, но не может, не может матерь божия так подвести, не должны силы небесные встать поперёк моего пути, потому что не обо мне речь, не об моей мелкой, почти ничтожной жизни, которую не жалко и отдать за великое дело – не во мне дело, кольцо - вот что важно, кольцо должен я доставить во что бы то ни стало, даже ценой последнего дыхания своего… А они, должно быть, уже подобрались к поляне, и ещё несколько минут пройдёт, пока окажется, что не на чем им дальше скакать… Сколько времени у меня в запасе? Мало… надо успеть…

Вихрем, не чуя ног, вломился я в заросли кустов, покрывающих лощину, ветки захлестали по лицу – и вот он - слава всем богам - вот он, мой орёлик, цел и невредим – и осталось мне только вскинуться в седло и мчаться, уже почти и не таясь – пока там они разберутся с подпругами, пока починят ремни, пока выберутся через кусты к дороге… Они в лесу ещё, а я уже здесь, на твёрдом пути, и только бешеный перестук копыт подо мной, и только сердце стучит ликующе в помятом горле, и птицей летит вперёд мой отдохнувший конь, и ветер морозный и колкий режет лицо и руки, и только запоздалой мыслью полоснуло сожаление: рукавицы-то, рукавицы тёплые забыл на той поляне… ах, чёрт… сколько ещё скакать придётся на ледяном ветру, надо бы остановиться, обмотать чем-нибудь руки, но не сейчас, потом, потом, сейчас нельзя терять драгоценное время, надо лететь вперёд, лететь, лететь вперёд… всё дальше, всё дальше на юг…

…Кто-то тепло и ласково перебирает мне волосы, проводит по щеке, такие тёплые ладони, как же хорошо, что тепло… Нет ни ветра в лицо, ни колкого снега. Я в тепле, в доме, и какая-то женщина со мной…

Я открываю глаза. Полумрак, уютные подушки, розовая луна мягко светит со стены, Вероника сидит рядом, улыбается и треплет мне волосы. Я вернулся домой… - Ты замёрз? – тихо шепчет Вероника. – Руки ледяные совсем… Что тебе снилось? - Снилось…

Я сел, истово растёр ладонями лицо. Озноб медленно проходил, я потёр руки, чтобы разогнать кровь. Вероника знает эту реакцию, она у меня с детства. Если я сильно волнуюсь, леденеют руки. И пани тоже знает. И вот теперь, похоже, становится ясно, в чём дело. Интересное кино... Я, может, таки отморозил себе руки в той гонке, чёрт его знает...

- Тебе что-то плохое снилось? - Вики…

Она сидела рядом, с распущенными, расчёсанными на ночь волосами, была родной, понятной. И захотелось вдруг ей рассказать эту странную мою, почти дикую историю. Длинную, запутанную и бесконечную. Нужно, чтобы на неё посмотрели со стороны. Пани не тот человек. То есть, пани может помочь разобраться, именно она сможет разобраться лучше всех, но она тоже ввергнута в эту жизнь, она тоже в ней, она часть её. А нужен человек совсем со стороны, совсем чуждый всей этой фантасмагории.

Нора была таким человеком со стороны. Единственная из всех моих близких, с кем я немного поделился. Она честно сидела со мной, слушала. И все мои сны и видения она очень классно разобрала с точки зрения марксизма-ленинизма. Камня на камне не оставила от всей мистики. И я ей был благодарен за это. Где-то была цела её бумажка с записями, я её привёз с собой, надо найти и приобщить к документам - этот взгляд трезвого человека. А у Вероники какой взгляд? И почему бы ей не рассказать – она ведь тоже была там. Внутри той жизни…

- Мне снилась ты, - сказал я, глядя в чудные тёмные глаза. – И уже не в первый раз. Тебя звали Рута. Тебе ничего не напоминает это имя? - Рута? Это прибалтийское имя, - сказала Вероника. - А не польское? - Возможно, и польское, - кивнула Вероника. – Возможно, и украинское. - Украинское – это цветок, - сказал я. – Червона рута. - Червона рута – это мифический цветок, - возразила Вероника. – А просто рута – обычный цветок. Хотя, возможно, не совсем обычный, ему же приписываются какие-то магические силы. Но это реальное растение, жёлтеньким таким цветёт. - Красивый? - Да никакой особенной красоты. Такой даже невзрачный. В поле его полно. - Магические силы? А ты откуда знаешь об этом? - Не знаю, - она пожала плечами и улыбнулась. – Просто из каких-то книг. Зачем тебе? - Хочу разобраться, - сказал я. – Просто хочу разобраться. Мне снится какая-то женщина, и эта женщина – ты. И её зовут Рута. - И кто я там, во сне? – улыбнулась Вероника. - Во сне ты… очень красивая женщина и одновременно кто-то вроде ангела-хранителя. Но я очень любил тебя во сне. - Кажется, тебе снилась явь, но какая-то давняя, когда ты был совсем юным. Разве не так? Ты не раз мне говорил, что я твой ангел-хранитель, - она опять улыбнулась. - Слушай, - прошептал я потрясённо. – А вероника – это ведь тоже какой-то цветок? Или я путаю? - Не путаешь. Есть такой цветок, - кивнула Вероника. – Синенький такой… - Синенький? – изумлённо переспросил я. - Да, синие цветочки такие мелкие. Светло-синие, тёмно-синие… Я же тебе рассказывала, меня назвали Вероникой, потому что я родилась с синими глазами. Это потом они потемнели. - Совершенно не помню этого твоего рассказа, - сказал я. - Но это потрясающе. То есть, рута – это цветок, и вероника – это цветок, - пробормотал я поражённо. - И цветок был её лицом… - Что? – засмеялась Вероника. – Каким лицом? - Пустяки, не обращай внимания, - сказал я. – Я хотел разобраться, но кажется, ещё больше запутался. Значит, Вероника - это цветок. - И созвездие ещё есть, - напомнила она. – Волосы Вероники. - Волосы Вероники, да, - я протянул руку, чтобы коснуться её волос. – Такие волосы достойны созвездия… волосы Вероники… Может, это всё там и было? - Где, спросила Веронка очень вним ательно и очень вежливо. - В созвездии "Волосы Вероники" - сказал я. - Ну, если не на Земле. Я взвесил на руке тяжёлую густую массу, она стекла с моих пальцев, словно живая. Вероника повела головой и засмеялась, отбрасывая волосы. - Чес, дорогой, - обернулась она ко мне, - всё это, конечно, очень мило, но лучше бы мы обсудили твой танец. Сейчас это важнее. Юля тебя хвалила. Сказала, что ты отличный партнёр. Эмпатичный, лёгкий. Если у тебя аналогичные впечатления, я закрепляю вашу пару официально. Я как раз и хотела это обсудить. - Да, конечно, - сказал я. - Мы сейчас всё обсудим, просто…

…Просто у меня есть другая жизнь, - подумал я. А может, и не одна. Несколько других жизней. Почему-то выплеснувшихся в мою сегодняшнюю. И что со всем этим делать, совершенно непонятно… - Ладно, - сказал я, деловито хмурясь. - Пока я опять не отрубился, пойдём попьём чаю и обсудим наши суровые рабочие будни.

Глава 9. Всё только начинается?

Утро получилось знаковым. Мы с Вероникой уже одевались в прихожей, когда прозвенел звонок. Вероника в одних чулках убежала к телефону и почти сразу из комнаты послышалось восклицание, а потом она громко подозвала меня. Она была весёлой и совала мне трубку, закрывая её ладонью. - Папку вашу нашли! – оживлённо шепнула она. – Поговори с дежурной. Она требует описание. Я вытаращил глаза, обалдело взял трубку и целых пять минут общался с дотошной дежурной, описывая подобности папки, которую и в глаза не видел. Конечно, проще всего было бы переадресовать разговор пани, но я знал, с каким трудом можно дозвониться в общежитие и отогнал мысль. Хорошо, накануне детально выспросил все подробности, сейчас пригодились эти познания. Я даже знал, что внутри, на крышке папки, имеется листок с описью документов и что там одиннадцать пунктов. Правда, я не знал цвета тесёмок папки. И уже приготовился выкручиваться как-то невразумительно, но дежурная, наконец, удовлетворилась и про тесёмки не спросила. - Приходите с паспортом и забирайте в любое время, – строго объявила она, наконец.

Я положил трубку и сделал несколько ликующих прыжков по комнате. Победа! Это была победа!

По дороге мы немного пообсуждали ситуацию. У Вероники версия была самая тривиальная. - Девочка устала, замёрзла, промокла, - говорила она. – В тепле её разморило, укачало. Я не вижу ничего удивительного, что у спящего человека можно что-то стащить из-под носа. На мой вопрос «зачем?» Вероника пожала плечами. На её взгляд, это было совершенно несущественно. - Она кому-то могла просто понравиться, - сказала она. - Какому-то весёлому дяденьке. В общем, по её мнению, когда пани заснула, какой-то весельчак, которому она «просто понравилась», тупо стащил у неё папку. Потом, сделав пересадку на другую линию, полистал бумажки, ничего интересного не нашёл и так же тупо оставил папку на сиденье. Дальше всё ещё проще: или сердобольные пассажиры, впечатлённые серьёзностью бумаг, донесли до стола находок, либо уборщики, либо сам машинист после досмотра поезда. - Хорошо, что мы туда позвонили, – закончила Вероника.

В моём понимании вести себя описанным образом могли только конченые тринадцатилетние придурки, но Вероника возразила, что раз всё теперь хорошо, тему можно закрыть и предложила переключиться на насущное. Скрепя сердце, я согласился. Конечно, царапало меня что-то в этой истории, но я решил, что это исключительно из-за совпадения с погромом у девочек. Странным мне всё-таки казалось это совпадение…

* * *

Из Дворца первым делом, едва раздевшись, я позвонил Татке. Не терпелось спросить важное и сообщить важное. Татка откликнулась сразу. У неё уже шла первая пара, она сидела одинёшенька, так что обрадованно бросилась рассказывать подробности вчерашнего вечера. Оказалось, девчонки весь вечер разглядывали и обсуждали мой рисунок и до самой ночи искали свои бумажки, чтобы разложить в том порядке, в каком было выстроено моё дерево. Обе страшно жаждали аналитического процесса. Но ничего у них не вышло, бумажки пропали бесследно. Я с удовольствием выслушал темпераментный и живописный рассказ о том, как искались бумаги: что нашлось в процессе поисков и какой теперь у них в комнате идеальный порядок – самим противно. - И нету вообще ничего, нигде, представляешь! Перерыли всё до последней квитанции! – горячим, таинственным шёпотом поведывала Татка. – И я вот сейчас шарю, как дурак, по всем столам на работе – может, мы их сюда привезли, чтобы в перерывах делом заниматься, но и тут нет ни черта! Как корова языком! Хорошо хоть какие-то записи остались, можно всё восстановить. Обидно вель до смерти: целый вечер сидели, собирали, ещё разными цветами раскрасили, чтобы понагляднее. И всё к чёрту! Всё в прорву! - Зато... я, выдержав эффектную паузу. - Зато нашлась папка.

На том конце провода на миг замерло, а потом, судя по звукам, произошёл небольшой снежный обвал в горах с криками о помощи – Татка отреагировала на новость.

Я тихо посмеялся, продиктовал ей телефон стола находок и отслушал ещё один акустический обвал. И подумал, что по эмоциям Татка окупает сразу двух моих подруг – сдержанную Веронику и ироничную Нору. - В общем, новости не дают нам заскучать, - пошутил я. - Ой, а главная-то новость! – заполошно воскликнула на это Татка. – У меня же тут тоже событие! Пришёл же ответ из Керчи! Сегодня с почтой принесли! Мы так ждали, так ждали! Письмо, конечно, я прочитала – его же надо зарегистрировать. Короче! Там так интересно! Придёшь сегодня? Приходи вечером, приезжай! Мы будем ждать! Вместе это письмо прочтём! - А что там в общих чертах? – заинтересовался я. – Про что письмо? - Так про кольцо же! Откуда взялось, куда делось. Оно же сюда в Москву с экспозицией приехало. Но куда именно? В какую структуру? Нам же нужно было знать! Чтобы тут его разыскать, выйти на специалистов, разузнать все подробности! - И где же оно? - Представляешь, какая жуть?! Экспозицию направили в распоряжение исторического музея! - А что ж тут жуткого? – не удержался от удивления я. - Да как же! Исторический музей, он же наш! Это ж наше кровное учреждение, мы там свои! И оно под боком! То есть, это кольцо всё это время находилось у нас под носом, а мы, две дуры, не допетрили! Мы бы его уже сто раз перемерили! Нет, я не могу! – не унималась трубка. – Это надо быть таким дурам! У нас же там девчонка знакомая работает, Люська, наша однокурсница. Она нам всё досконально рассказала бы. Но теперь всё, считай, это кольцо у нас вот где! Ой, ну, ё-моё, - в очередной раз полились на меня сокрушения, - до Исторического рукой подать, на перемене можно добежать! А мы, две кулёмы, ушами хлопали! - Побежишь сейчас? – спросил я, подождав, пока иссякнет поток. - Ой, нет, это пусть Ничка сама, - запела трубка. - Это она всё затеяла, и пусть сама лавры собирает. А я за папкой сбегаю в обед. Ой, она ж ещё и не знает ничего про папку! Как принесу ей – она же упадёт от счастья! Она ж вообще сидит там, ничегошеньки не зная. А как расскажу про письмо – она вообще рухнет! Ой, слушай, а может ты сам ей привезёшь папку? Это же ты придумал! Это же с твоей помощью её нашли! Как преподнесёшь ей – она прямо умрёт на месте! - Ну, не знаю, - сказал я с сомнением. – Даже не представляю, во сколько освобожусь. Так что лучше ты сама, это вернее будет. - Ну ладно! – звенела трубка. – Тогда папку я сама, а ты тогда с нами в музей. Ничка поправится – у неё сегодня уже температуры нет – и тогда все вместе махнём. Ага? Пойдёшь с нами в музей? - Как ты смешно её зовёшь – Ничка, - сказал я. - Так её все подружки у нас так звали. Вероничка-Ничка. Ну ладно, у меня первый час кончается, могут преподы набежать. Пока-пока! Ой, я не могу, вот это круто с папкой вышло, ну всё, я сейчас полечу! Вечером ждём!

Я положил трубку и немного посидел в пустом кабинете, переваривая информацию и автоматически улыбаясь, вспоминая Таткины возгласы. Всегда любил таких ажиотажных девчонок, они, как правило, хорошие подруги, в любой момент готовы на всякие безумства и совершенно не умеют врать. Эх, сейчас бы покурить где-нибудь в одиночестве, подумать, посмотреть ещё раз на своё «Древо», которое я так и носил с собой в нагрудном кармане… Но увы. Уединяться и задумываться тут некогда. А на курение моё на рабочем месте смотрят крайне косо. «Накуришься – а потом пойдёшь с девочками танго танцевать?" – безапелляционно высказалась Вероника. – "Да они сами, как паровозы, дымят," - огрызнулся было я, но меня не услышали.

Ладно. Права она – я должен быть примером, раз уж вхожу в команду руководителей проекта. Я встал, переоделся в танцевальные брюки и туфли. Пока я гулял в Крыму, Вероника перевезла моё концертное барахло сюда и развесила в шкафу, теперь у меня тут полный порядок, и Нора больше не гудит, что ей в своём доме невозможно найти собственные трусы.

Я причесался перед большим зеркалом, которое повесили в кабинете тоже по настоянию Вероники. Я смутно подозревал, что и зеркало повешено в воспитательных целях – поскольку Вероника прекрасно осведомлена о моей любви явиться на люди в чём бог послал. Воспитание на каждом шагу. А патлы уже прилично отросли. Скоро будем косы заплетать. Но девочкам нравится, а девочки у нас решают всё. Потому что девочек вокруг меня вечно больше, чем надо бы… Я в последний раз оглядел себя со всех сторон – Вероника требует безупречности. К пацанам тебе надо, дамский любимчик, - сказал я своему отражению. – В суровую, спартанскую, мужскую обстановку. К крутым парням, курящим, пьющим и матерящимся от души. Вот это точно была бы польза. А пока - шагай и танцуй... Я отдал себе честь и вышел из кабинета. И чуть не споткнулся на ровном месте от прекрасного видения.

Дива шла мне навстречу по коридору, осиянная ореолом солнечной дымки из окон. Тонко, воздушно себя несла, победно, сияюще улыбалась, и волосы светились над головой словно перламутровый нимб. Сегодня поверх чёрного трико на ней была прозрачная туника - до колен с одной стороны и почти до щиколоток с другой – туника колыхалась, светилась на солнце, сквозь тонкий шифон сквозили стройные напружиненные ноги. Я вздохнул насупленно и сунул руки в карманы. Ну, вот такая у тебя тут жизнь, парень. Подойдя, девушка не переставая сиять улыбкой, подняла руку и легко и задорно стукнула меня по плечу. - Доброе утро, мой партнёр! - произнесла она картинно подняв брови. - Гуд монинг, - буркнул я не очень приветливо.

На миг меня окатила волна тёплого, волнующего воздуха с тонким медовым запахом липы. Не переставая улыбаться, девушка прошла мимо. Я не выдержал, повернулся вокруг себя и посмотрел, как она идёт. Она не обернулась, но видно было: знает, что я смотрю ей вслед. Стройная победоносная спина, твёрдые ягодицы, гибкие, певучие линии рук… Туника цвета шампанского в последний раз колыхнулась на углу – и видение пропало.

А я постоял, раскачиваясь в своих танцевальных туфлях с пятки на носок и усиленно хмурясь. Мои суровые рабочие будни. Держись, Чеслав Радивилов...

* * *

Девчонки меня ждали. В комнате вкусно пахло едой, на столе стояли мои вчерашние фрукты и блюдо с гренками. Во время нашей жизни в Крыму к обоюдному удовольствию было установлено, что мы с пани оба любим гренки, правда, разной степени прожаренности, она – золотистые, а я крепко пережаренные. Обугленные – как она определила. И вот сейчас такие обугленные гренки я увидел на блюде и восторженно заорал, чем приятно повеселил девчат. Меня немедленно усадили и начали подчевать лапшой и даже настоящим кофе, который они раздобыли неизвестно где и сварили в кастрюльке. От лапши я наотрез отказался, и мы дружно взялись за кофе.

В общем, меня ждали. И это, чёрт возьми, было приятно. И она была рядом, порозовевшая, похорошевшая, мне всё время хотелось взять её за руку, или просто притронуться, сесть близко. Наверное, это было заметно, потому что она то и дело смотрела застенчиво и старательно придерживалась дистанции. Папка торжественно возлежала на письменном столе, и было видно, что вокруг неё крутилось всё внимание до моего прихода. - Передай Веронике огромную благодарность от меня, - сказала пани. – Я уже потеряла всякую надежду – и вдруг… А мы-то… - она посмотрела на меня виновато. – Бегали по всем станциям, и мне ни на миг не пришёл в голову стол находок. А должен был прийти… - Это всё Марина, - сказал я. – Марина Ильинская, наш куратор от Министерства культуры. Это она делала официальный запрос. Сказала, что это важные государственные документы. Нажала на все кнопки, там сразу все забегали. Дайте хоть посмотреть, что за артефакт. Я три дня о нём слышу.

Папка была самая обыкновенная, дермантиновая, ничего особенного. Кому-то нужно было иметь чертовски развитое воображенпие, чтобы украсть такую и наделать нам переполоху. - Здесь собрана информация о всяких загадочных камнях, - сказала пани. - Мне так не терпелось всё это перечитать. Завтра папку надо будет отдать, а сегодня я должна всё изучить… - Я тебе помогу! – воскликнула Татка. – Мы всё успеем. - Это всё оригиналы? – поинтересовался я, перебирая листки.

Некоторые бумажки были пожелтевшими, некоторые совсем новыми, какие-то были обёрнуты в прозрачную кальку; какая-то карта, раскрашенная, как мне показалось, от руки, лежала в целлофановом пакете. - Есть оригиналы, есть ксерокопии, - наперебой объясняли девочки. - А вот эта «синька» совсем старая. А это – перепечатки из научно-популярных журналов… В чёрных пакетах – фотографии. В общем, разного возраста документы, папка же пополнялась из года в год постепенно. - А свои бумажки так и не нашли? Обе дружно замотали головами. - Я сегодня весь день искала, пока сидела дома, - вздохнула пани. - Я кое-что на работе сделала, - сказала Татка. – На машинке отпечатала – вот. - Она кинула на стол несколько листов. - Начальства весь день не было, все занимались своей личной жизнью, и я тоже. Надо будет разрезать и на картонки наклеить. - И держать в сейфе, - сказала пани. - И не ездить в метро, - закончила Татка. - Так, люди, давайте сначала, - я отодвинул чашку. – Самое главное: кольцо существует. Так? - Ну, конечно! – вскричала пани. – Я же видела его. В запертой витрине в запертой комнате. - А почему тебе его показали? - А потому что это был не простой день, а какой-то городской праздник. Какой-то слёт. Со всего Керченского полуострова кто-то съехался, может, нефтяники какие-то. - Нефтяники - это в Баку, - быстро уточнила Татка. - Ну, неважно! - отмахнулась пани. - Может, виноделы. Там все гостиницы были заняты, поэтому мне и предложили комнатку в музее. - Ну, хорошо, - сказал я, - Съехались бакинские виноделы, дальше. - А наша Ничка выглядела там, как особо важный бакинский винодел, - подхватила Татка. - Ну да, - кивнула пани. – Мне, как гостье из Москвы, имеющей профильный научный интерес, показали эту экспозицию, что тут странного? Кольцо я в руки не брала, конечно, в руках я его держала только во сне. - Ясно, - сказал я, - дальше. - Всё, - сказала пани. – Ночью мне приснилось, что я в музее хочу проверить чемодан с особо драгоценными экспонатами, пошла искать дверь, а вместо двери наткнулась на стену. Испугалась, закричала, проснулась… - Что за чемодан такой? – спросил я. – Он существовал на самом деле? - Стоп! Вот на этой ноте стоп! - торжествующе воскликнула Татка. – Про чемодан – это в письме! Да, он существовал! Вот сейчас все замрите, я буду читать. Она положила перед собой несколько листов с перепечатанным текстом и значительно оглядела нас. Мы затихли.

Из письма следовало, что кольцо было обнаружено рабочими кооператива «Тамань», которые проводили земляные работы под строительство пригородных дач. Экскаватор вывернул пласт земли, и вместе с ней какую-то полуистлевшую тряпицу с несколькими замшелыми железками. После работы найденное отнесли в местную школу, где находка была при свидетелях и в присутствии участкового милиционера Завьялова М.И. положена в сейф директора школы. Далее из отпуска был специально вызван учитель истории Арташенко В.А, который предположил, что «железки» - не простые, а экспонаты Керченского музея, считавшиеся утерянными в начале войны при эвакуации их с полуострова. Арташенко созвонился с Керченским музеем и описал подробно предметы. Через несколько дней из Керчи прибыли официальные представители от горкома партии, отдела культуры керченского городского совета народных депутатов и специалист-археолог. - В общем, - завершила Татка, - приехала куча народа, забрали найденный клад и доставили с надлежащей охраной в распоряжение Керченского исторического музея. И уже там было подтверждено, что эти несколько вещей, включая кольцо, входили в список экспонатов так называемого «Золотого чемодана», который вместе со всем своим содержимым пропал бесследно осенью 1941 года во время транспортировки его на Большую землю. - Золотой чемодан, - повторил я задумчиво. - А вы можете узнать про него? Проверить, что там было? - Конечно, - пожала плечами Татки. - Когда это было? – спросил я? – Когда нашли этот клад в Тамани? Давно? - Да в прошлом году… - Таткин палец заскользил по строчкам. - Сейчас точно скажу... Значит, найден клад был девятого июля 1990 года. - Как интересно, - сказала пани. - Как раз в этот день мы с Милкой прилетели на юг. - А в Керчь когда привезли? – спросил я, подумав. - А в Керчь привезли… вот - двенадцатого июля. - Двенадцатого июля? – хором переспросили мы с пани одновременно. - Да, вот можете сами посмотреть. А что такого? - Просто… - пани смотрела то на меня, то на Татку во все глаза, - просто мы в этот день с ним встретились...

Глава 10. Любовь, зачем ты мучаешь меня...

Мы немного посидели, глядя друг на друга. Татка опомнилась первая. - Ну, подумаешь, - сказала она легкомысленно, – совпадение. - Два совпадения, - возразила пани. – Клад находят в день моего появления в Крыму. Клад возвращается в музей в день нашей встречи. - Ну, что? - я усмехнулся и обвёл глазами обоих девочек. - Остался ещё один момент истины. Барабанная дробь. Когда экспозицию отправили в Москву? - я посмотрел на Татку. - Есть дата? - Всё тут есть, - пробормотала Татка, водя пальцем по листкам. - Вот, пожалуйста: восемнадцатого января. А ты когда улетела домой? – она посмотрела на пани. - Двадцать первого января, - сказала пани. - А вот и не сходится! - воскликнула Татка. - Сходится, - сказал я медленно и задумчиво. - Что сходится? - спросила Татка, нахмурившись. – С чем сходится? - Со мной сходится, - сказал я. – На этот раз сходится со мной. Восемнадцатого января рано утром меня нашли в районе промзоны после того, как я четыре для был неизвестно где.

Мы опять замолчали. Татка взяла ручку и на обороте одного из листков набросала несколько строк. Она уже не валяла дурака, была серьёзной и сосредоточенной. - А когда кольцо приехало в Москву? – спросил я. – Есть дата? - Есть, вот. Двадцать второго января. - Двадцать второго января я вышла на работу к нам на кафедру, - тихо сказала пани. - У кого есть ещё вопросы? – я посмотрел на притихших девочек. – Или это опять совпадение? Кольцо уезжает в тот день, когда меня выкидывает с того света на этот. Кольцо приезжает в Москву в тот день, когда вот эта прекрасная девушка приступает к новой работе. И что характерно - эта новая работа располагается в двух шагах от самого кольца.

Я обратился к пани: - А когда ты получила предложение работать в Москве? - Ой, это давно. Наверное, за месяц до Нового года… - Это я её сюда перетащила, - вставила Татка. - А ты почему перетащила? – я повернулся к Татке. - Какая причина была её звать? - Так я её всегда хотела перетащить, – сказала Татка. – А чего она там сидела целый год в провинции без всякой перспективы? И вообще мне тут без неё скучно. - Понятно, - сказал я. - Кто-то там на работу не вышел, - напомнила пани. - А, ну да, - вспомнила Татка. - Это место держали одной пригретой девочке, но девочка резко вышла замуж, собралась рожать и вообще уехала из города. Ну, и я подсуетилась. Очень удобно всё сложилось. - И у меня всё так удобно сложилось, - глядя на меня во все глаза, проговорила пани. - И со сроками. И с заменой. И так удачно выпало время, чтобы мне уехать в Крым. В общем, о таком сценарии можно было только мечтать. - Можно мечтать, - эхом откликнулся я. - Значит, что у нас есть? Ты приезжаешь в Крым - и в тот день в Тамани находится кольцо. Кольцо приезжает в Крым - и в этот день мы встречаемся. Кольцо покидает Крым - и в этот день нахожусь я. Кольцо прибывает в Москву - и ты в этот день прибываешь в Москву. Причём, пригретая девочка убирается, чтобы ты заняла её место. Понимаете? - И что это значит? - сказала пани недоверчиво. - Это значит, что кольцо связано с вами, - торжественно заключила Татка и обвела нас обоих широким жестом. - Ну, или с одним из вас. - Да ну, фантастика, - сказала пани. - Это может быть, но только в фантастических романах. - Какая же это фантастика! - воскликнула Татка. - Когда вот, факты. Я же всё записала! - Мы что-нибудь напутали, - сказала пани. - Ладно, - сказал я. – Девятый час. Вам надо с документами работать. Если хотите, останусь вам помогать. Но что-то мне подсказывает, что я вам буду только мешать.

Я посмотрел на пани. Она вздохнула и встала. - Я тебя провожу, - сказала она. – Заодно договорим.

Ничего мы не договорили. Мы начали целоваться, едва отошли от нашей двери. Я начал, а она протащила меня за руку из коридора на лестничную площадку – здесь было темнее – и мы в один миг забыли про всё. Всё вылетело из головы: папки, взломы, потерянные бумаги, клады, кольца – всё унеслось, едва мы коснулись друг друга, стало мелким, рассыпалось в пыль. Я, как любил всегда, трогал губами её губы, прохладные снаружи и горячие изнутри, и смеялся от счастья, захватившего меня с головой.

Ветреный вечер смотрел через стекло к нам на полутёмную площадку, кто-то шёл мимо по лестнице – мы ничего не видели, не замечали… - Пойдём распишемся завтра, - бормотал я, плохо слыша себя. - Невозможно так дальше жить… - Дурак ты, - шептала она, обдавая моё лицо тёплым земляничным запахом. – Ну, распишемся, а дальше что? - Я что-нибудь придумаю, - обещал я, пьянея от её тепла. - Хорошо, придумай... - шептала она в ответ. - Я придумаю... - бормотал я, не слыша себя.

Но единственное, что мы могли придумать - это, практически не разнимая объятий, спуститься кое-как на первый этаж и забиться в неосвещённый торец коридора. Она слабела под моими руками - у неё всегда кружилась голова от поцелуев, и мою голову это сносило сильнее самих поцелуев; я опирался одной рукой о стену, стараясь удержать равновесие - и в какой-то момент стена вдруг подалась под моей ладонью, оказавшись дверью, мы впали в пустую, тёмную комнату - это я понял каким-то шестым чувством, что она пуста, и дальше было делом техники - подцепить первый попавшийся стул и загнать его в ручку двери, чтобы уже совсем отделиться от мира, который нам мешал... А он нам мешал, страшно мешал...

- Я не буду... на чужой постели... нет, нет... - сбивчиво бормотала она в последнем сопротивлении. - Хорошо, просто сядь ко мне на колени... Тебе можно?.. Не бойся, сюда никто не придёт... тебе можно?

Летний халатик был на ней такой удобный, без пуговиц, с одним только пояском, завязанным на бант, распустить который было делом одной секунды, и этот невесомый халатик и этот еле завязанный бант придали мне сил и уверенности, потому что в затуманенной голове мелькнуло, что она оделась так специально, и значит, всё можно, всё...

И всё было можно, и я тонул в её теплой невесомой тяжести, в её земляничном запахе, и только ждал того момента, который всегда любил и который всегда меня поражал: когда она откинет прочь, наконец, свою застенчивость и про всё забудет - про чужие постели и про чужие комнаты, и будет не просто пылкой, будет страстной, сильной, свободной, совсем свободной, даже более свободной, чем я сам... А потом словно умрёт на моём плече, и даже, кажется, перестанет дышать, и каждый раз в этот момент я обливался ледяным ужасом от мысли, что это правда: она перестала дышать - и теперь всё... Но потом она вздыхала, медленно, длинно, и оживала, тоже медленно, долго, неуверенно, словно возвращаясь с другой планеты, и какое-то время словно не узнавала меня, смотрела мимо моего лица неуверенно, немо, беспомощно, и я в этот момент любил её в тысячу раз сильнее, если только это было возможным…

В дверь внезапно торкнуло. Она испуганно вздрогнула и сразу судорожно напряглась. Я сжал её в своих объятиях сильнее и прошептал на ухо еле слышно: не бойся, не бойся ничего, они сейчас уйдут… не бойся...

Дверь толкнули ещё пару раз, уже не так смело - и, действительно, наверное, ушли, потому что опять наступила тишина. Но мир нашей любви уже был вспугнут и разорён.

В бледном свете из окна лицо её было маленьким и беззащитным, взгляд растерянным, она судорожно стискивала на груди халат, и у меня не было сил на это смотреть.

- Не бойся, - успокоил я в десятый раз. - Всё нормально. Никто сюда не придёт до тех пор, пока не увидят распахнутую дверь. Мы сейчас выйдем и откроем дверь. - Откуда ты знаешь, - прошелестела она всё ещё испуганно. - Опыт пацанский, - усмехнулся я. - У мальчиков есть свои неписаные законы насчёт запертых дверей. Иди сюда...

Я разнял её судорожные руки, запахнул аккуратно халатик на ней, завязал поясок, одновременно целуя всё, что попадалось мне под руку - косточки на запястьях, стиснутые кулачки, и нежную грудь под тонкой материей, и мягкую ладонь, раскрывающуюся под моими губами... Я бы так мог перецеловать каждую клеточку её тела, но нам, действительно, надо было уходить - в основном, потому, что она очень волновалась.

Медленно, словно во сне, я вывел её из комнаты, благополучно завёл обратно в конец коридора и закрыл собой, чтобы она пришла в себя. - Здесь никого нет, видишь? - бормотал я, бросая взгляды через плечо. - Пойдём, я тебя провожу до комнаты? - Нет, я тебя провожу, - шептала она. - Ты уже не боишься? - шептал я. - Я с тобой ничего не боюсь... Я не хочу, чтобы ты уходил... - Я тоже не хочу... - Что же нам делать, князь?..

Она поднимала на меня умоляющие глаза, но я молчал. Я тоже не знал, что нам делать...

И только на улице холодный ветер, рванувшись за воротник, привёл меня в чувство. Машинально я оглянулся – и увидел её силуэт в огромном, до пола, окне вестибюля. Она не ушла. Стояла и смотрела…

ПАНИ

Он ушёл. Надо было возвращаться в свою жизнь, но я стояла перед окном в переходе, всё ещё охваченная чувством, желанием и острым, больным чувством разъединения. Смотрела, кусая губы, на уже пустую тропинку, по которой он только что шёл к трамвайной остановке. Он должен был остаться. Или я должна была пойти с ним. В метро, к нему домой, в подворотню – куда угодно, лишь бы вместе. Невозможно же так…

Я представила, как бросаюсь в комнату, накидываю пальто, рвусь следом. Бегу бегом. Ещё догоню его, если бегом. Буду звать - он услышит. Обернётся, побежит ко мне.

Просто обняться - и больше ничего. Пусть он распахнёт моё пальто. Пусть. Превратиться в него, забыть себя – какое счастье… У меня всё ещё билось сердце, горело лицо, я всё ещё чувствовала жар его тела и его губы…

Я вернулась в коридор, попыталась подняться по ступенькам – но остановилась через два шага. Куда? Зачем? Всё потеряло смысл, потеряло жизнь, стало пустым. Мне не нужно ничего сейчас, раз он ушёл... Мне надо с ним... Ну, почему так, почему… Медленно, словно больная, я пробрела по лестнице до нашего этажа, свернула в открытую дверь кухни. Накуриться – вот что. Ещё лучше напиться - но я не умею. Я застыла, держать за дверные косяки. Я что – правда не хочу жить без него? Не могу? Разучилась?

В кухне было пусто, нежно трепетал над одной из плит голубой газовый венчик, пахло дымом – кто-то забегал покурить. Надо идти в комнату за сигаретами, но страшно было подумать об этом – двигаться по коридору, передвигать ноги… Я пошарила за плитами, вытащила консервную «хрустальную вазу», заваленную окурками, съехала по стене на пол и замерла. До чего докатилась – бычки собираю…

По коридору затопали шаги, и на пороге появилась Татка со сковородкой. - Ты тут? – воскликнула она. - А чего на полу? Опять поругались? Я тупо покачала головой. - А это что? – она вырвала из моих рук банку и вытряхнула в мусорку. - Совсем уже рехнулась? Сейчас принесу, с ума-то не сходи…

Она вернулась быстро с сигаретами и тоже села рядом со мной на корточки. Я тихо остывала, придерживая голову рукой. - Точно не поссорились? – пытливо спросила Татка. - Нет. Просто не могу без него, - пробормотала я, и слёзы закапали из моих глаз. - Ну, ёлки зелёные, оставила бы его у нас, я бы к тётке уехала ночевать! – воскликнула Татка. - Нет, - я сглотнула слёзы. - Завтра папку отдавать, сегодня надо все бумаги пересмотреть. А с ним невозможно. С ним – это только с ним. - А ревёшь-то чего? - Не знаю, - я отречённо покачала головой. – Я не знаю. Когда с ним – всё время слёзы... Как на войну провожаю… - Да чёрт бы с ней, с этой папкой! – возмущённо воскликнула Татка. – Если так, осталась бы дома ещё на один день, я бы тебя отмазала завтра, делов-то. - Не додумалась, - я всхлипнула. - Такая вот дура, что работа у меня на первом месте… Да, нужно было его оставить… мы бы хоть помирились по-человечески… а я вместо этого о работе думаю, и доклад скоро сдавать, а у меня там только-только всё наклёвывается… одно вступление, и ничего не получается вообще…

Я бросила едва начатую сигарету и закрыла лицо руками.

- Ну, положим, с твоим докладом проблем гораздо меньше, чем с твоим князем, - заметила Татка. – Но, если честно, не знаю, что вас так трясёт. Нормальный малый. Красивый, сильный. Хоть и танцует, но мужик, а не слюнтяй. Вон, дверь поставил враз, задвижку сделал, заботливый, по магазинам бегал, кормил-поил-лечил. Радоваться надо, а не рыдать. - Да, - еле прошептала я. – Всё так. Только почему-то сердце разрывается каждый раз. У меня никогда не было, чтобы вот так при расставании - словно тебя расстреляли… Ладно, всё, ты права. Надо радоваться...

Я прерывисто вздохнула, встала, умылась под краном и опять села на пол. Мокрыми пальцами взяла сигарету. - Ну так что? – Татка посмотрела на меня. – Ехать мне к тётке? - Нет, - я покачала головой. – Всё уже. Спасибо. Что мозги вправила. - Ну и отлично, - сказала Татка. - Ещё наобнимаетесь, весна только началась. А я, между прочим, пока вы тут лизались, документы посмотрела. - И что? - спросила я уже почти нормальным голосом. - Камень Каабы по преданиям находился в раю, - сказала Татка торжественно. - Но камень Каабы в Мекке, а не в Иерусалиме, - возразила я машинально. - Но это единственный камень, о котором никто ничего не знает, к которому до сих пор не подпускают учёных и который был расколот на несколько кусков. - Да. Олежек то же самое говорил, – я повернулась к ней. – Предположил, что кольцо может быть осколком. - Как версия, - Татка пожала плечами. - А "камень Иерусалима" - это может быть про нахождение перстня, а не камня. Был просто камень из Мекки. А когда его оправили в металл – он стал перстнем, и его нахождение было в Иерусалиме. - Камень был в раю… - я задумалась. - А мои сны про розовые цветы, между прочим, – единственные из всех сюжетов, которые ни с какой эпохой не синхронизируются. И там чертовщина, фантастика… - Хочешь сказать, тебе снился рай? - Не знаю, - сказала я, - никто не знает, как выглядит рай и что там происходит. Но получается, камни там точно есть. - Тебе зачем сейчас-то этот рай? – Татка поднялась, взяла банку и села на подоконник. - Ну, должна же у нас быть точка отсчёта, – я тоже встала и подошла к окну. - Иначе мы ни одной версии не построим. - Слушай, - Татка стряхнула пепел и повернулась ко мне. - У тебя конкретная тема: история московской девушки, застрявшей в Крыму в начале войны. Кольцо - это уже другая история, отдельная, это не нужно сейчас. Сейчас у нас пятьдесят лет с начала войны. Девушка оказывается в Крыму как раз в начале войны. Судьба человека, обрушенная фашистским нашествием. Одна песчинка в этой молотиловке. Не разбрасывайся. Через три дня апрель. Когда тебе сдавать черновик? - Десятого. - Вот. Закончи эту тему. Ты ведь нашла какого-то человека. - Да. В военных корреспонденциях было упоминание подполковника Белича. Москвич. У него была дочь, которая пропала без вести в сорок втором году. Всё сходится. Кроме фамилии. Но фамилия очень похожа. Белич, Бельченко... Надо делать запросы в архив в военкомат по месту жительства на предполагаемый адрес в Трубниковском. - И ещё бы туда нам съездить, в Трубниковский, - сказала Татка. – Может найдутся старожилы. Короче, копай это. Сдашь доклад - будем заниматься кольцом. - Да, ты права, - сказала я, гася сигарету. - Закончу как раз перед своим днём рождения. Милка приедет. Собралась заодно знакомиться с родителями своего Костика. - Круто, - сказала Татка. – Милка приедет. Пирог привезёт. - И не только пирог, - усмехнулась я. - И мы хоть пожрём, - закончила Татка оптимистично. - А что там в сковородке-то? - спросила я с проблеском аппетита. - Хотела яичницу с гренками на ужин. - Ну, давай делать. И я потом засяду на всю ночь…

Глава 11. Непростая папка

К Олегу я попала только в обед. С утра его голубятня была заперта, а меня ждала моя кровная куча писем, которая за два дня моей болезни выросла до размеров горы Попокатепетль в Мексике. Так что в обед, даже не попив чаю, я, прижимая папку к груди, как драгоценность, устремилась на четвёртый этаж.

Олег встретил меня привычной улыбкой, папку взял в руки, бережно полистал, покивал. - Ты меня так выручил, а я вот свалилась с температурой, а ты рисковал, - бормотала я искренне. - Рад, что выручил. - Олег аккуратно поставил папку в шкаф на место. - Я не против давать тебе документы на вынос, - он вернулся к столу и сел. – Но в следующий раз, когда захочешь взять бумаги из моего кабинета, просто черкани записку. - В каком смысле, записку? – я уже приготовилась бежать, но остановилась, как вкопанная. – Я же при тебе взяла папку. Ты мне своими руками отдал. - Я говорю про второй раз, - мягко поправил меня Олег. - Какой второй раз? – я захлопала глазами. – Я к тебе только первый иду. Тебя утром не было, а у меня там писем гора, и вот только сейчас освободи… - Я понял, - мягко сказал Олег. – Но, может быть, ты послала Наташу, и она забрала папку. У неё есть ключи от кабинетов, и я думал… - Ты про какую папку-то говоришь? - совершенно сбитая с толку спросила я. - Вот эту. Вы вчера её вернули, потом забрали. - Вернули? Вот эту папку? - Я так понял, Наташа принесла её в мой кабинет…

Несколько секунд я смотрела на него в замешательство, чувствуя, как кровь отливает от моих щёк. Я уже открыла рот, чтобы поспорить, но вдруг спохватилась. Может, я, правда, чего-то не знаю? - Я не в курсе, - сказала я мягко, - но спрошу. Говоришь, кто-то принёс папку? - Папка лежала на столе, я поставил в шкаф, а сегодня хотел проверить, но… её не было на месте. - Но это более чем странно, - не удержалась я. - Принести папку, потом унести… какой-то детский сад… - Почему детский сад? – Олег чуть пожал плечами. - Что-то не досмотрел человек в первый раз. Отнёс, потом спохватился, вернулся. Да ничего страшного, я рад, что вам пригодилось…

Я выскочила в коридор обескураженная. Значит, что же получается? Татка привезла папку из стола находок и сначала вернула её Олежеку? Потом передумала, сходила в его кабинет, забрала папку обратно и привезла мне? Ну да, она же знала, что мне надо с ней поработать. Но хоть бы слово мне сказала, мартышка такая... Я влетела в преподавательскую и кинулась к Татке. - Ты хоть бы сказала, что папку относила Олегу. А то я стою, как дура, не знаю, что думать… - Чего? – Татка, не переставая печатать, вытаращила на меня глаза из-под взбитой чёлки. - Папка, - сердито напомнила я. - Ты же ему сначала отдала? - Чего? Она перестала стучать и уставилась на меня. - Олег сказал, что ты приносила папку, - сказала я членораздельно. - Чего-чего? – в третий раз повторила Татка. – Он уж совсем офонарел на своей научной должности? Их не было вчера с Ильичом весь день… - А он сказал, ты папку приносила. - Я? Прямо вот я? - Ну, не то, чтобы прямо ты, - усомнилась я. - Просто больше некому же. У тебя же ключи. - Ну, ключи. Но я ему никаких папок не носила! - Ты не относила ему папку? – в свою очередь воскликнула я. - Не относила! – закричала Татка, и тут же зажала рот ладонью и посмотрела на дверь. - А кто относил? - не сдавалась я. - Ты всё время была на месте? - Конечно. Даже в туалет не ходила, - ядовито отозвалась Татка. - Получается, пока ты ходила в туалет, кто-то забрал у тебя папку, ключи и отнёс Олежке. - А потом всё обратно мне принёс? – не без ехидства спросила Татка. - Мне кажется, у тебя опять температура.

Она встала, выволокла с полок нераспечатанную пачку машинной бумаги и плюхнула на стол. Сердито разодрала упаковку и принялась заправлять машинку. - Во сколько, ты сказала, приехали Олег с Ильичом? - сосредоточенно переспросила я. - Да ничего я не сказала, хрен их знает! - воскликнула Татка шёпотом. - Вчера все на радостях раньше времени разбежались, и я в пятом часу ушла. Не было никого, я кабинет сама запирала. - Тогда я ничего не понимаю, - я с размаху села на стул. – Ты ушла до того, как они приехали, а как тогда папка очутилась на столе в закрытом кабинете? - Слушай, иди в баню! - воскликнула Татка с сердцем. – Вы там вдвоём с ума сходите, а у меня вот! - она потрясла двумя стопками документов. – Ильич вчера привёз по реорганизации, умри, но сделай, Наталья Есина. Всё! Ильич на броневике, я - за пулемёт. И ты делом займись, пока нам не влетело…

Я тяжело вздохнула. Татка, конечно, была права: надо было делом заниматься. Я постояла немного перед окном, глядя на весёлую капель и собираясь с мыслями.

Папка цела, всё на месте, кроме наших записок, но Татка почти всё восстановила – и надо дальше жить и не морочить себе голову. Сдать доклад, а потом заниматься мистикой. Совпадениями, домами, дольменами…

Я села за стол и вытащила свои бумаги. - И не забудь, - сказала Татка, как всегда, одним глазом видя всё происходящее. – Раз тебе черновик сдавать десятого, то, как минимум, восьмого ты должна мне его сдать на перепечатку. - Понял, шеф, есть, - бодро отрапортовала я и погрузилась в документы.

Мне было над чем подумать и без мистики. Например, обнаружение подполковника Белича в военных корреспонденциях. Мне бросилась в глаза эта фамилия, заставив внимательно пересмотреть и перечитать бумаги. Что-то зацепило меня в нескольких строчках, словно я наткнулась на знакомого. И какое-то время не отпускало ощущение дежавю. Да, да, по версии князя фамилия немного другая - Бельченко. Но сны – даже такие странно-последовательные, необычно затяжные, логичные – всё-таки всего лишь сны. Во сне Белич может выглядеть, как Бельченко. Мы с князем об этом говорили, и Татка сразу сказала, что все имена и фамилии, привидевшиеся во сне, надо брать на подозрение. И это правильно: наш хитрый мозг умеет услужливо додумывать за нас всё, что нам хочется…

Но доклад мой, естественно, не может основываться на снах, у меня должны быть чёткие документальные подтверждения.

Итак, подполковник Белич А.З. Значит, Белкина фамилия тоже Белич. Белич Нинель. В пользу имени Нинель говорила целая сцена, которую рассказал князь и которая была записана у меня в блокноте: сцена в лесу с её словами: "Прочти моё имя наоборот". Это, конечно, очень сильно работало на подтверждение.

Значит, пока оставляем имя Нинель, как наиболее убедительную версию... Дальше простой алгоритм: запрос в военкомат о поиске личного дела офицера и в военкомат по месту жительства о поиске учётно-послужной карточки офицера – там тоже должны быть сведения о семье и адрес. В идеале всё должно совпасть. На деле же идеальные результаты – редкое явление. Если военкоматы ничего не подтвердят, нужно будет работать через адресные столы и домоуправления…

Значит, где у меня слабое место? Слабое место – фамилия. Вообще ФИО. В Москве десятки кадровых военных с фамилией, созвучных Бельченко. Слабое место – возраст. Значит, будем скрупулёзно проверять. И есть ещё весомый фигурант – севастопольская тётка. Тётя Оля. Значит, Ольга Белич. Раз одинаковые фамилии, значит, Ольга – сестра отца. А, может быть, отец сам севастопольский? Учился в военном училище. Потом его перевели в Москву. Может, он и женился там, в Севастополе? Почему я решила, что он коренной москвич?

Надо звонить в Севастополь. Именно звонить, письмо уже не успеет.

Я сделала звонок в адресный стол Севастополя и оформила запрос. Как же всё-таки хорошо и удобно работать в столичном учреждении – всё, что от тебя исходит, наполнено особенным значением. Москва, Москва же на проводе! Сразу все бюрократические инстанции настраиваются на срочное исполнение. Да, Москва – не то что мой районный город, который на карте надо с лупой искать – помнится, у себя на работе я ждала ответов по месяцу. А тут один звонок – и сразу вежливый, деловой ответ: информация будет получена в ближайшие дни. Отлично!

Тихо в нашей преподавательской, если не считать перестука машинки. С хрустом переворачиваются страницы. Всё прекрасно. Собственно, охаю я больше для красоты слога – доклад мой вполне хорош, и даже в таком виде – без подтверждений фамилий, выглядит вполне убедительно и даже в чём-то эффектно. Особенно, если привязать к нему факты из письма, присланного из Керчи - об истории нахождения клада, о пропаже Золотого чемодана… И что-то может на днях привезти Юра. Да, я жду его. Он обещал разузнать у бабушки обо всех, кто остался в тот жаркий день на старой фотографии. И это было очень-очень важно сейчас…

И отчество… отчество Белки. Вдруг оно тоже мелькало во сне, вдруг князь его помнит, вспомнит? Надо позвонить, вот что. Краем сознания я понимаю, что хитрю. Просто хочу услышать его голос. Ну и что? Да, хочу, что в этом плохого? Я уже соскучилась! Я, правда, соскучилась!.. Подхожу к телефону, набираю номер. "Пусть он подойдёт!" – в нервном порыве прошу неизвестно кого.

- Да, слушаю вас! Официальный, отстранённый чужой женский голос. Не Вероника. - Здравствуйте, могу я услышать… - А кто его спрашивает? - Вам звонят с кафедры документоведения, - я называю свой институт и прямо не могу нарадоваться на свой исключительно официальный тон. - Секунду! - Секунда тянется вечностью. Я успеваю за эту вечность замереть, отмереть, оледенеть, запылать и вообразить, что он: 1. страшно занят 2. заболел 3. уехал домой 4. ушёл на обед 5. улетел в Крым 6. женился

Наконец трубка оживает. - Белка! Как мало человеку нужно для счастья! Чтобы тебя назвали каким-то дурацким именем… - Как ты узнал? Почему решил, что это я? - Ну, а кто мне ещё может звонить из такого научного места? Как ты? Температуры нет? Голова не кружится? И я замираю, плывя в счастливом защитном облаке любви, тепла, заботы. Обо мне думают, обо мне тревожатся… - Что-нибудь случилось у тебя? - Нет. Да! – тороплюсь я. - Я хотела… в общем, мне нужны уточнения… Я нашла следы человека, который предположительно мог бы быть отцом Белки.

В трубке тишина. Может, замер, боясь пропустить хоть слово. А может ему неинтересно. Оторвала его от дел… дура такая… - И кто этот человек? - Это пока мои предположения, – опять тороплюсь я. - Фамилия не совсем та, что у тебя. Поэтому хотела уточнить. Я тебя не очень отрываю. Ты занят? - Я на сцене был. Спрашивай. Мне тоже важно. - Я правильно поняла, что её отец – военный? - Как я понял, кадровый военный. Я помню, как она сказала: я – дочь командира. - Вот, когда будет время, обкатай фамилию Белич. Сопоставь с Бельченко, подумай, может быть, тебе так отразилось во сне? Просто я нашла подполковника Белича… - Я понял. Я подумаю. - А ты случайно не помнишь отчества? - Не помню, чтобы было отчество. Если и было, то не отложилось. - Всё-таки, когда будет время, постарайся вспомнить. - Хорошо, постараюсь. Ты хочешь проверить, точно ли он отец? А как зовут этого Белича? - Пока только инициалы. Но если бы и знала - не сказала бы. Для чистоты эксперимента. А то знаешь, можно вспомнить то, чего не было на самом деле. - Подтасовка, понимаю, - сказал в трубке князь, и я обрадованно улыбнулась. Я всегда была счастливой, когда нам удавалось легко понять друг друга. - Будет сделано, - пообещал князь. – Ещё что-то нужно от меня?

«Да!» - выкрикивает всё моё существо. Да, надо! Чтобы ты меня обнял! Поцеловал крепко! Прижался тесно и смело. Растворил в себе. Тогда я буду совсем счастлива… Кладу трубку и прерывисто, как после слёз, вздыхаю.

- Лю-ю-бо-овь, - коварно разливается Татка "Собакой на сене", не переставая стучать. – Зачем ты мучаешь меня-а… - Я вообще-то по делу звонила, - говорю я, сомнамбулически улыбаясь и не чувствуя этого. - Оно и видно, - фыркает Татка. – У тебя прямо на лице написана куча дел. Прямо издалека видно, какая деловая девушка сидит – того гляди забудет, как её зовут….

Я не слышу ни слова. Тихо опускаюсь на свой стул в счастливой прострации. Его голос ещё трепещет во мне, ещё звучит в ушах озабоченное: Температуры нет? Голова не кружится?

Кружится, кружится голова, ах, кружится… Ещё до твоего голоса начинает кружиться, уже от одного только воспоминания…

Нет, всё. Хватит! Надо работать… Подполковник Белич… подполковник…

В чайном домике мы сошлись через пару часов. Татка сразу кинулась курить к форточке, объявив, что у неё лопается голова от пулемётного треска, а я разлила чай и открыла общественную банку с вареньем.

По негласно установленному правилу на чайный стол сотрудники приносили каждый что может. Мы с Таткой традиционно таскали белый-чёрный хлеб и пирожки – больше ничего у нас не было, и самым простым и удобным вариантом было забежать по дороге в булочную, а на улице набрать у бабушек пирожков. Все остальные были таким раскладом вполне довольны: отпадала головная боль о хлебе насущном. Что касается более сложного закусона, наши научные дамы были весьма хозяйственными, так что на столе у нас вдруг появлялись то домашний сыр, то селёдочка, а то и свекольный салат и колбаска с чьего-то праздничного стола, и даже какие-то рукодельные тортики из печенья и творога.

- Сахар положила? – Татка плюхнулась за стол и схватила пирог. - А то мои интеллектуальные способности совсем на нуле. Так что там с папкой? - Олег решил, что это ты принесла, потому что у тебя ключи. - Положим, ключи не только у меня, - сказала Татка с набитым ртом. - Но папка-то только у нас, - возразила я резонно. - Это да. И как там было - они приехали, а папка на столе, и дверь заперта? Чушь: я к их приезду уже ушла. С папкой. Может, всё-таки как-то не так было? - А как, например? - Ну, например, – Татка затолкала в рот остатки пирожка. – Олег приехал не позже, а раньше, чем я ушла. Только я об этом не знала. Слушай, я сейчас у Ильича спрошу. Понесу ему бумаги на подпись – и точно узнаю. - А он ничего не заподозрит? – усомнилась я. - Не беспокойся, - Татка вытерла руки и махнула полотенцем. – Я так обтяпаю - комар носа не подточит.

Татка исчезла и вернулась через пять минут. - В семь часов они были в институте! - громким шёпотом оповестила она. - Я в это время с папкой уже дома была. В семь часов твой князь у нас уже сидел, если помнишь. И эту папку в руках держал. - Очень странно. Ты что-нибудь понимаешь? – спросила я ошарашенно. - Нет. Если только Олежик наш ничего не перепутал, в чём я сильно не убеждена. Поскольку он умный до заумности. И я иногда даже подозреваю, что он умеет трансмутировать и вообще размываться по Вселенной. Но мне уже некогда думать о вечном, – она посмотрела на часики, висящие у неё на цепочке на груди. - Надо сегодня отстреляться, так что я за пулемёт. - Может, правда, напутал? - задумалась я, собирая чашки к раковине. – Может, среди дня заезжал. Допустим, его Ильич за чем-то посылал. Сейчас сбегаю к нему и узнаю. - Делать тебе нечего, - пробурчала Татка. - Ну, беги.

Глава 12. У папки есть двойник?

Делать мне было чего, но странности не давали покоя. Я быстренько перевернула чашки на чистое полотенце – чтобы обсыхали. Наскоро погляделась в зеркало, схватила со стола пирожок, завернула в какой-то черновик и помчалась в голубятню. Просто, как обычно, отнесу гостинчик, только и всего, Олег ничего не подумает. И не должен подумать. Пусть так и считает, что я вдумчивый историк, а не растяпа бестолковая, которая сдуру ума в общественном месте теряет ценные бумаги...

- С капустой, - сказала я, кладя свой свёрточек на стол Олегу. - Дача взятки официальному лицу, - тихо улыбнулся Олег. - Научному руководителю, - со значением подтвердила я. - Ну, какой я там научный руководитель, - смущённо отмахнулся Олег. – Так, советчик… Рассказывай, как дела движутся. Я подробно пересказала содержание письма: раскопки под строительство, клад и Золотой чемодан. Аккуратно утаивая совпадения по датам. Даты ещё сто раз проверить надо, мало ли, что в письме написано, могли переврать, перепутать. И вообще: совпадения эти – это моя личная история, а не профессиональная деятельность. - Интересно с кладом, - сказал Олег, внимательно выслушав. – Тебя можно поздравить, важное направление обнаружила. У тебя получается, я рад. - Ну, не всё получается, - заскромничала я. – Только вот-вот всё закрутилось. Кое-что может и не выясниться до сдачи доклада. - Ничего страшного, - сказал Олег. – Если даже что-то найдётся в последнюю минуту, доскажешь после выступления. Поиски иногда складываются совершенно непредсказуемо. Закончишь доклад, а потом всех огорошишь. Скажешь: а теперь… - Дискотека! – жизнерадостно вставила я. - Ну, не дискотека, но у тебя получится всё непринуждённо. Я бы скучно сказал: В заключение своего доклада я должен сделать важное дополнение. Некоторые факты удалось обнаружить в последние часы… и так далее. А по той фотографии что-то есть? Всё-таки, это самый главный документ. - По фотографии я жду сведения со дня на день. Разведка должна донести. Ищу отца этой девушки. - Я вот тут подумал… - Олег взглянул на меня почти виновато. - А если эта девушка окажется не той, кого ты ищешь? Она может быть просто сотрудницей. Родственницей сотрудницы. Соседкой, живущей рядом с музеем. Или просто прибежала сфотографироваться. Кто-то из этих людей позвал её – всё-таки по тем временам фотосъёмка была событием. - Всё может быть, - сказала я. - Не хочу тебя разочаровывать, - сказал Олег, - просто напоминаю, что ветви расследования бывают и тупиковыми, и надо быть к этому готовым. - Да знаю я, - отмахнулась я. – Я готова, не волнуйся. Если девушка не имеет отношения, просто озвучу версии. Там даже версии интересные. И вообще, история не кончается на фотографии, там ещё много загадочного. - Согласен, - Олег покивал. - Но папка-то тебе помогла? - Папка… - я навострилась, потому что Олег сам подвёл к теме, ради которой я, собственно, и пришла. – Ну, сама-то папка к теперешней теме войны отношения не имеет, но она имеет отношение к дальнейшему расследованию. Понимаешь, история этой девушки переплетается с судьбой Золотого чемодана, пропавшего в первый год войны. А в этом чемодане – кольцо, которое я видела в экспозиции. Я потом просто буду искать следы этого кольца. - И это будет ещё одна сногсшибательная тема, – улыбнулся Олен. - Вполне может быть, - сказала я серьёзно. - А папка… Я посмотрела все документы в ней, и да, ближе всего камень Каабы. Ты же сам говорил об осколках. В общем, буду искать именно эти материалы. И ты тоже, если найдёшь – говори. - По камню Каабы, боюсь, ничего не найдёшь, - Олег покачал головой. - Наука не сотрудничает с религией. Религия не сотрудничает с наукой. Там очень зоркие сторожа. Никто так и не смог получить доступа для изучения. А учёные предполагали, что это метеорит. - Да, я видела эти предположения. Кстати, папку тебе не Наташа приносила. Кто-то другой, интересно, кто? - сказала я вскользь вполне равнодушно. – Во сколько ты её нашёл на своём столе? Наташка уже ушла. Не помнишь, когда вы приехали? - Часов в семь мы приехали с Андреем Ильичом. Он хотел завезти документацию с заседания, чтобы не тащить это всё домой. Мы и заехали. - Ну, логично, - я кивнула. - Нормальный человек дома отдыхает, а не любуется на рабочие бумаги. А ты случайно среди дня сюда не заезжал? - Среди дня? – Олег удивлённо поднял глаза. – Зачем? Мы и с утра здесь не были. Андрей Ильич за мной домой заехал. Катались по Москве весь день, как белые люди, на машине с шофёром. - А ты один не заезжал? Шеф тебя ни за чем не посылал? Просто кто-то говорил, что тебя здесь днём видели, – быстро выкрутилась я, стараясь, чтобы мои расспросы выглядели непринуждённой трепотнёй. - Я просто подумала, может, Ильич тебя за чем-нибудь послал, за каким-то документом, и ты... - А, - внезапно расцвёл Олег. – Конечно, да, совсем забыл! - он хлопнул себя по лбу. - Но это же… это не по делу. Вообще другое… - Ну, вот видишь! - преувеличенно возмущённо воскликнула я. - А говоришь нет. Так ты был среди дня? - Да, я действительно был, заходил в кабинет, - закивал Олег. - Забрал кое-что. Слайды для демонстрации. Знакомый Андрея Ильича из министерства попросил для своей дочки. У них там в школе викторина какая-то по истории. Короче я забегал в кабинет и обратно. Ильич в машине ждал. - Утаиваете от коллеги свои передвижения, - сварливо сказала я, вставая. - Это же не по работе, - улыбнулся Олег. - Вот в голове и не отложилось. - Ладно, я поскакала, - решительно объявила я. – Пирожок съесть не забудь. И если что есть или будет по Золотому чемодану – прямо волоки ко мне немедленно.

Я вышла из кабинета и зацокала по коридору. Ну, вот половина тайны раскрыта. Конечно же, Олег перепутал. Приехал среди дня – увидел папку на столе, засунул в шкаф машинально. Он же торопился. Может, они эти слайды спешили отвести прямо на викторину. Вот и было всё наскоро. Короче, с временным континуумом всё было ясно, осталась вторая половина тайны. Кто уносил папку. И приносил обратно. Хотя... почему тайна? Никакая не тайна! Всё же вполне объяснимо! Надо только сейчас у Татки уточнить. Сейчас всё будет ясно! Я вихрем ворвалась в кабинет, кинулась к Татка и нависла над её рабочим полем. - Даже и не начинай! – не глядя на меня, воскликнула Татка предостерегающе поднимая верх простёртую ладонь. – Иначе меня уволят без выходного пособия. Вон – садись за свой стол и работай дальше. Всё – потом.

Я покорно вздохнула. Конечно, мне не терпелось добить историю до конца, но теперь, когда почти всё объяснено и ничего постороннего в голове не скворчит, можно и поработать спокойно.

Я взяла рабочий календарик. Первое апреля – понедельник. Очень удобно считать с первого и с понедельника. Восьмого доклад должен быть готов и отдан Татке на перепечатку – я обвела число синим фломастером. Девятого я вычитываю текст и исправляю ошибки – я обвела синим девятое. Десятого сдаю на рецензирование - десятое я обвела красным кружочком. Двенадцатого приезжает на мой день рождения Милка с пирогами, чтобы потом отправиться к своему мальчику из самолёта Костику знакомиться с родителями. А вот тринадцатого, в субботу, или четырнадцатого – как договоримся - мы с девчонками поедем на репетицию к князю. С Таткой, с Милкой, все вместе... Я заранее улыбнулась, предвкушая Милкины строгие замечания. В общем, будет весело. В воскресенье мы все проводим вечером Милку. И… и с пятнадцатого по двадцать третье - ура, у меня будет неделя свободной жизни. Наконец-то свободной. То есть, будет князь. Будем гулять по вечерам. Пойдём в кино. Или в театр. Сходим, наконец, посмотрим вместе этот дом в Трубниковском. Зайдём внутрь. Нет, дом нужно раньше – на вот этой бы неделе. Дальше до 30-го я занимаюсь окончательной правкой доклада после рецензии – и… первое мая – опять ура! Первое, второе, третье – гуляем! Надо будет, конечно, принимать участие в демонстрации, но это всё фигня – главное, это будет уже весна! Главное – мой любимый май - сразу после моего любимого апреля...

Я отложила календарь, взяла свой запрос и понесла Татке. - Отпечатай. Прямо сейчас сбегаю отошлю заодно. Татка взяла мой листочек и забубнила: Прошу вас проверить, не призывался ли в годы Великой Отечественной войны… житель города Москвы… так, Белич А.З., предположительно проживающий по адресу... Трубниковский переулок... так… Предположительно 1893-1900 гг рождения… - А.З. Александр, Алексей, - сказала она полувопросительно. - Андрей, - сказала я, - Анатолий. Антон. - Ну, Антон больше для гуманитария, а не для военного, - усомнилась Татка, стуча по клавишам. - Это так кажется, потому что Чехов, – сказала я. - Не нравится ей Антон, - пробурчала Татка. – Ну, тогда Антиной. - Или Антоний, - добавила я. Мы обе фыркнули. - Антоний Марк Великий триумвир, - торжественно провозгласила Татка. - А у нас «З». «З» - это точно? Внятная была печать? - Два раза повторялось имя в этой публикации. Именно А.З. Зиновий. Захар. Александр Захарович. Кто ещё на З? Зосима. - Зураб, - сказала Татка. - Зураб – это какое-то армянское. - А может, там дед армянин, - не сдалась Татка. - Зейнаб. - Зейнаб - это, по-моему, женское, - усомнилась я. - Зигфрид, Зигмунд. - Заратустра - закончила Татка. - Всё! Бери! Я прямо из машинки выхватила письмо, быстро запечатала в уже подписанный конверт и положила в общую кучу, которая меня уже дожидалась. Посмотрела на часы и побежала за шкафы одеваться. - Так что там ты узнала-то у Олежки? – прокричала Татка вслед.

В накинутом пальто, натягивая со лба на затылок чёрную свою шапочку, вышитую Милкой, я вышла к Татке и встала посреди кабинета. - Ты оказалась права, - объявила я торжественно. – Олежек именно заезжал посреди дня. То есть, папку он видел не вечером, а днём. Спешил и запихнул её в шкаф машинально и даже не проверив содержимое. Он понял, что это от меня. Ну, а вечером её уже не было, поэтому он о ней и не вспомнил. И не проверил – стоит она в шкафу или нет. Вот так! - Принято, - кивнула Татка. Она вынула очередной лист из машинки, виртуозно помахала им в воздухе, бросила на стол и сладко потянулась. – А кто папку-то ему приносил? - А вот это сейчас будешь вспоминать, - я взяла пачку писем со стола и уложила в сумку. – Потому что моя рабочая версия такова: некто увидел на твоём столе папку, подумал, что непорядок, и отнёс Олежеку. А потом, вернувшись, из разговора понял, что она нужна по делу. Спохватился, вернулся в голубятню, забрал папку и незаметно подложил её обратно. - Конгениально! - воскликнула Татка, мотая кудлатой головой. – А я значит, и в первый, и во второй раз просидела в туалете, знать не зная о жизни на родной кафедре? У меня из-под носа папку уводят туда-сюда, а я, блин, всё в туалете заседаю! Очень правдоподобно! - Я ж говорю: вспоминай. Всё, я – на почтамт. Я послала воздушный поцелуй и вышла из кабинета.

На ходу запахиваясь, я спустилась в вестибюль, подбежала на минуту к зеркалу, поправила шапочку. Звон капели ласкал слух уже из-за двери. Весна... Уже возле самой двери я наклонилась, чтобы застегнуть нижнюю пуговицу – и так и застыла: из мусорницы, из-под кипы бумаг, торчал уголок знакомой коричневой папки.

Я оглянулась. В вестибюле было пусто, вахтёрша на меня не смотрела, уткнувшись в вязанье. Я опасливо уцепила папку за кончик, пошатала её в мусорке, чтобы соседние бумажки не вылетели на пол, и аккуратно извлекла на свет. Мне показалось, папка была та же самая. Поклясться, конечно, я бы не смогла: этикетка с неё была отодрана. Но с того же самого места отодрана. И всё остальное было таким же. Или это только так казалось? Мне теперь уже вообще на каждом шагу казалось всякое. После всех моих историй… Дольше стоять возле дверей было подозрительно. Я непринуждённо положила папку в сумку с мыслью разобраться в спокойной обстановке и вышла из здания.

Звонкий весенний воздух радостно встретил меня, едва я открыла дверь, подхватил и словно приподнял на ступеньках крыльца. И сразу всё вылетело из моей головы. С крыш капало. Синее предвечернее небо отражалось в большой луже перед входом, дворник аккуратно сметал синеву в сторону, а она не сметалась, откатывалась назад. Мне стало весело. Всё вокруг звенело близким апрелем, моим месяцем, любимым, шальным… Я аккуратно обошла синие осколки неба под ногами. А, наплевать, что мне кажется! Та ли это папка, не та ли это папка – какая разница! Главное вот это – громадная, неумолимая весна, и её уже невозможно повернуть, она идёт…

До почтамта быстрее доехать, но я пошла пешком - мне хотелось шагать, двигаться весело вперёд в живой густой толпе, дышать радостно, обновлённо… Площади и тротуары уже чисты и высушены солнцем, уже почти совсем тепло, уже пора скидывать зимние одёжки, шапки, шарфы… Я стянула шапку и спрятала в сумку. Хорошо! И правильно я придумала идти пешком – шагать, шагать, и в такт шагам бормотать: «Беспутного марта открытую книгу читаю, а что я ищу в ней, не знаю, а что я ищу в ней, не знаю…» Нет, знаю, знаю! Тебя я ищу. Ищу и нахожу. А ты находишь меня. И как же прекрасно жить, зная, что ты есть на свете, что ты - мой… А зима кончится. Беспутного марта закроется книга и станет опять невидимкой… Кончится плохое. И ты больше не будешь хлопать дверью, не убежишь от меня в даль тёмного коридора, словно в катакомбу, а будешь рядом. Ты ведь придёшь ко мне, мой князь? Не можешь ты не прийти в мой день рождения, потому что этот день будет больше для тебя, чем для меня. Для того, чтобы я, наконец-то, увидела тебя среди моих друзей. И всё пройдёт – холод, одиночество. Ворвётся пленительный ветер апреля, страницы последние перевернёт, беспутного марта закроется книга и станет опять невидимкой, и станет мелодия дымкой… И всё будет хорошо. А сейчас я просто скучаю по тебе. Думаю о тебе. И знаю: ты тоже думаешь обо мне.

Глава 13. Чувства весенние, будни рабочие...

ПАНИ

И я не выдержала. Вышла из толчеи почтамта, нашла в сумке две копейки и забралась в телефонную будку. Да, глупо, да, недавно только звонила, и в принципе, уж и сказать особенно нечего - но… но… Но весна так волшебно хлынула, едва я вышла на улицу, так молодо и победительно, ну, невозможно же быть одной посреди весны…

Он откликнулся сразу, словно сидел возле телефона и ждал. - Я тебя опять, наверное, отрываю, - забормотала я счастливо, - просто хотела рассказать, что запросила в Севастополе информацию сразу на обе предполагаемые фамилии. Бельченко Ольга и Белич Ольга. - Здорово! Ты у меня умница, - улыбнулось тепло в трубке. Я закрыла глаза, по-дурацки улыбаясь. Его голос зажигал во мне искры, в глубине души цветные огоньки включались и светились. - Но ты не уверен, что её фамилия Бельченко? - Нет, не уверен. С тех пор, как я встретил тебя, я вообще ни в чём не уверен. Иногда, в какие-то моменты мне кажется, что и Москва мне только снится. Он замолчал. Весна в синем вечернем платье заглядывала в мою тесную конуру, в сердце звенела капель, сияли огоньки… - Да, конечно, во сне всё зыбко, - сказала я, не слыша себя. - Даже люди выглядят по-разному, да? Перетекают друг в друга, превращаются друг в друга. Ты понимаешь, о чём я? - Да, конечно, - теплел голос в трубке. – И сам я перетекал и превращался. Травница эта… она была то Богорадой, то Норой, то молодой, то старой. Имена эти... я не могу поручиться, что они были именно такими. Потом лес этот… Нет на Керченском полуострове лесов. Это был типичный лес побережья Крыма, я его хорошо знаю. Я думаю, нет смысла цепляться за сны. - Извини, что отрываю по пустякам, – грустно сказала я. – Просто мы вечно не можем поговорить. А столько всего надо обсудить… - Ты знаешь, я тоже не думал, что Москва – это город, который разъединяет, - сказал он. – Я сюда летел к тебе. Надеялся. Я, видно, просто провинциальный дурак. - Нет. Это я – провинциальная дурочка, - подхватила я грустно. – А ты… ты князь…

КНЯЗЬ

- Таня, Саша и Лиля, спасибо, до завтра. Девочки с подтанцовки, можете идти на танго. Перерыв пять минут. Вероника откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня. - Забирай девчат. - Есть! – я поднялся с кресла

Я теперь то и дело сижу на «больших» репетициях - во втором ряду партера. Это идея Вероники – чтобы я присутствовал на общих прогонах для понимания картины в целом. Пока никакой целой картины я не вижу – несмотря на модные магнитные доски и сидение на режиссёрском месте. Вижу отдельные куски. Неплохие, кстати. Мне интересно, хотя я чувствую себя в такие минуты немного бездельником и немного самозванцем. И отчаянно завидую Веронике, которая не ведает сомнений.

Танго-класс, который мы продолжаем вести в качестве бартера, Вероника полностью поручила мне, а сама целиком погрузилась в проект. Вокруг неё уже сколотился приличный коллектив. Кроме Юли-Синти, приехали ещё два хореографа – строгий и молчаливый, словно сфинкс, Виктор Оттович и молодой смазливый Валера. Они здесь всего несколько дней, мои девочки к ним ещё не привыкли, дичатся новых преподавателей, и поэтому ужасно радуются, когда с ними я. - Если будут новенькие, поводишь их побольше, - Вероника смотрит на часы. - Окей, леди, - говорю я и отдаю двумя пальцами честь.

Окей, леди. Я готов водить девочек до скончания века. Вероника шутит: ты их не столько водишь, сколько разводишь.

Она права. На наши занятия сбегаются смотреть. Наверное, это действительно, небывалое: в Москве, посреди унылых пустых полок и унылых километровых очередей – вдруг настоящее аргентинское танго, невиданное и неслыханное. Горячее, самозабвенное. Смелое, нежное. Дышащее неведомыми странами, далёкими берегами, океанским простором. Даже здесь, в крупнейшем дворце культуры, где, казалось бы, сотрудники привыкли ко всякому, это выглядит экзотикой. А что говорить о девчонках, приехавших в Москву из глубинок, из деревень? Там цветные телевизоры ещё в диковинку. И к нам сбегаются. Смотрят заворожённо. Хотят быть похожими. Так что я, действительно, развожу девушек с космической быстротой.

Наши суровые рабочие будни… - Колено в сторону, - вполголоса говорю я, удерживая Аню на весу. Я почти не прилагаю усилий в поддержках с ней, настолько она бестелесна. С таким же успехом я мог бы удерживать веник. Хотя, конечно, девушку сравнивать с веником не комильфо. Ну, тогда пусть будет букет роз. Большой букет роз, наших, крымских. Примерно такого же он веса. И такой же колючий. - Что? – глаза у Ани полны чёрных подозрений. - Колено ниже опусти, - более внушительно говорю я. - Сейчас я тебя буду разворачивать, и ты меня ударишь, куда не надо. Не хотелось бы. Она, наконец, понимает и медленно заливается краской. Почему-то с шеи. Меняет позу, опускает свою девчоночью острую коленочку, теряется, делается неуклюжей, но я тем не менее легко поворачиваю её – и…

И всё бы ничего, но она забывает, что там потом, и останавливается. Я сбил её с толку своим замечанием, и видно, что она об этом продолжает думать и краснеет ещё больше. Ничего. Она уже большая девочка.

- Всё хорошо, идём дальше, - говорю я ободряюще, не разнимая объятий, но она не верит, что всё хорошо. Краснеет уже до корней волос, жёстко освобождается и отходит к окну. Стоит там непримиримо одна, переживает своё нравственное падение. Ох, уж эти сероглазые девушки-гордячки...

Подхожу, сажусь перед ней на низкий подоконник и беру обеими руками её запястья. Запястья тонюсенькие, как у цыплёнка. Страшно сжимать такие цыплячьи ручки, и я не сжимаю, просто держу. - Устала? Я тебя обидел?

Это Вероника давно ещё меня научила: никогда не говори девушкам: «Ты обиделась?» Спрашивай: «Я тебя обидел?» И это всегда срабатывало и сейчас срабатывает, она переводит дыхание, с трудом поднимает глаза.

И по этим глазам, с уже чуточку поплывшей подводкой, видно, как ей досадно за своё неумение и как ей хочется быть такой, как Вероника. Такой же победительной, соблазнительной. Она так этого хотела, своих великих побед, так старалась - и вот в очередной раз ясно, что не получается у неё! И не получится никогда! Потому что где-то внутри у неё не так, как надо. А почему - она не знает. И как надо – не знает. И поэтому злые слёзы отчаяния кипят в глазах. И видно, что она умрёт, но ни в чём не сознается.

Но рук не отнимает, это хорошо, значит, надежда есть. - Хочешь, я останусь, и мы с тобой позанимаемся? Одни, вдвоём? Молчит. Гордая. Как пани. Понятно. Я аккуратно отпускаю её лапки и дружески похлопываю по плечу. - Ладно. Отдыхай. А сам иду к пульту, к Веронике, немного раздосадованный. - Тебе зачем нужна Аня? – спрашиваю я без вступлений, опершись на стол и загородив собой от всех остальных. - В каком смысле? – хмурится Вероника. Она занята и не любит отвлекающих разговоров в процессе работы. - Ты же видишь, она не тангера, - сощуриваюсь я. - Она не тангера, - говорит Вероника. – Но она племянница Марины. - Что? Ма… Какой Марины? Ильинской? - Я таращу глаза. - Впервые слышу, я ничего не знал. - А зачем тебе это нужно знать? - хладнокровно говорит Вероника. - Девочка хочет научиться танцевать танго. Этого достаточно. Она хочет научиться, ты должен научить. Вот иди и учи. Она отворачивается. Аудиенция закончена.

М-да, а чего я ещё ждал? Я семь лет знаю эту женщину, прекрасную, как сама сказка. Знал, как она реагирует и как разруливает проблемы. Она не будет запальчиво кричать и сверкать глазами, как пани. Она не надаёт по морде и не срежет солёным словцом, как Нора. Она прикроет глаза, словно ей скучно. Но силы в этом «скучно» столько, что хочется отдать честь и потом провалиться сквозь землю. А я чего ждал? Возомнил себя великим руководителем? - Понял, - я делаю дурашливую физиономию и ещё более раздражённый выхожу в центр. Периодически я жалею, что в это ввязался….

- Томчик, иди ко мне! – зову я чуть ли не с ненавистью. Томчик с готовностью спархивает с лавочки, где девчата чирикают, отдыхая. И сразу становится передо мной правильно, и руку правильно заносит, и спина отличная. И лукавые глаза узко и весело блестят зелёным. Тут всё с разбуженностью прекрасно. Вот Томчик меня не боится. Она вообще ничего не боится – ни поддержки, ни энтрады, не боится моих рук на своём теле, не боится прижаться грудью в близком объятии или дерзко чиркнуть меня носочком ноги по штанине – я уже научил их этим «поцелуйчикам». Правда, она постарше и танцевальная подготовка есть. Но как же легко с такими девчонками, которые не делают проблем на пустом месте и сами что-то могут.

Мы отлично проходим круг – с чувством взаимной приязни. Всё простенько, но легко и изящно. - Молоток! - хвалю я искренне. - Нравится? – Томчик кокетливо поднимает тонкую бровь и длинно улыбается. - Нравится! - я смеюсь. - Тогда давай ещё круг? – она тоже смеётся. - Давай! Девуленьки! – кричу я девчатам с воодушевлением. – Смотрим Томчику на ноги! И мы даём ещё круг. Томчику, конечно, до нашей Аллочки далеко, но она так же весела, легка, задорна… Нет, всё-таки не зря я тут…

Девочки воодушевлённо аплодируют. А я ловлю случайный взгляд Вероники. Она всегда вскользь наблюдает за мной. Даже вот Аня заметила. Я понимаю её. В каком-то смысле, я её детище. Но нет, нет… при всей прекрасности надо эту пуповину перегрызать…

И я её перегрызу. Но это я решу потом. А сейчас – суровые рабочие будни.

У нас всё ещё идёт набор. Сегодня три новенькие девушки. Держатся поодаль, стайкой, привыкают. Понять, кто на что способен – моя обязанность. Уже сегодня вечером с моих слов Вероника занесёт этих девушек в свою громадную простыню на миллиметровой бумаге – и будет у каждой своё место в громадной схеме, и свои значки, свои таинственные цифры... Девушки заполняют анкеты. Место работы, хореографическое образование, возраст, рост, вес. Размер одежды и обуви. Любимая музыка, любимые книги... Шушукаются между собой. - А можно написать любимого поэта? - Конечно, можно, - великодушно разрешаю я.

Галя, Света, Диана... Я должен всех помнить по именам, чтобы с первого момента тёплые отношения помогали раскрепощению. - Девчонки, рассказывайте о себе, вы подруги? Откуда узнали о проекте?

Три пары глаз сияют и смотрят на меня со скромной надеждой.

- Вот у Светы здесь написано, - говорю я, листая бумажки, – бальные танцы, вальс... Света, позвольте вас пригласить на тур вальса.

Вероника чутко слышит каждое слово вверенного ей мира, легко кивает в сторону аппаратуры, Роман нажимает волшебную кнопку, и этаж наполняется упоительной мелодией. Уборщицы и кладовщица, уже занятые своими делами в галерее, возвращаются и усаживаются на свободные стулья.

Магия вальса – такая магия, она заставляет притихнуть, мягко грустить, вспоминать молодость… На нас любуются… Наши рабочие будни продолжаются…

ПАНИ - Спорим на четыре рубля шестьдесят три копейки, что ты с князем своим опять разговаривала, - встретила меня Татка загадочно. - Почему именно на эту сумму? – я засмеялась. - А потому что у меня больше нет. А ты сияешь, как три копейки. Нет, как шестьдесят три копейки!

Я села, стянула с шеи шарф. Мне тоже можно было не заглядывать в кошелёк, я уже сто раз пересчитала наличность, стоя в очереди на почтамте. - У меня пять с мелочью, - отчиталась я. - Но послезавтра же аванс. - Да щас! - воскликнула Татка. – Разбежалась. Фигу тебе, а не аванс. - Как? – я уставилась на Татку. - Опять? Не может быть! - А вот представь себе, - Татка вытащила последний лист, посмотрела на него, прищурившись, бросила в стопку и откинулась на спинку стула. – Ильич сейчас обрадовал. - Это из-за реорганизации? - Не только. Из-за всего. - Ясно, - я помолчала, неприятно удивлённая. - Что делать будем? - На панель пойдём, - бодро откликнулась Татка. - То есть, у нас десятка на двоих на две недели, - задумчиво подытожила я. - А я своим сказала, что не приеду, надо работать над докладом. - Не дотянем, да, - согласилась Татка. - Может, перехватить у твоего князя? - Ты с ума сошла! - вскинулась я, - Даже и не думай! Он и так на меня кучу денег угрохал. - А если у Норы? Она же, как я поняла, денежная девка. - Нет, не буду я ничего у неё просить, - я насупилась. - Не настолько мы близки, чтобы деньги занимать. Лучше домой съезжу. Сегодня перебьёмся, а завтра вечером смотаюсь. Обратно с первой электричкой. Что-нибудь привезу, денег возьму… - Ещё чего! – возмутилась Татка. - Домой она поедет. Чтобы потом опять с температурой свалиться? Нет уж, ты нам нужна живая. Что-нибудь придумаем, я к тётушке наеду ещё разок. Уберу ей квартиру, постираю что-нибудь. - А что у нас дома из провизии? - Хлеб, кисель твоего князя. По дороге, может, кефира купим. - Ой, только не кефир, - поморщилась я. – От него только есть хочется. Может, поужинаем в столовой? - Тогда не хватит даже на неделю, - сказала Татка. – Там к вечеру только самое дорогое остаётся. У нас рису есть с полкило. А, да! – она живо повернулась ко мне. - Я же бульонные кубики купила! - Да ты что? – встрепенулась я. - Где нашла? - Не поверишь, в Детском мире. - А зачем тебя понесло в Детский мир? – я вытаращила глаза. - Так за кубиками! Девчонки наши рассказали, заочницы. Я папку забрала из стола находок и прямо туда помчалась на крыльях любви. - То есть, ты с папкой ездила в Детский мир? - А что, только тебе можно рассекать по Москве с секретными документами? – немедленно отпарировала Татка. – Нет бы, спасибо сказала. В очереди стояла на четвёртом этаже, в духоте, чуть от жажды не померла. Боялась отойти попить. Зато теперь будем суп есть каждый день.

Я встала, с чувством обняла остренькие Таткины плечи. - Спасительница ты наша, - сказала я с умилением. – Сколько там кубиков этих? - Тридцать шесть, представляешь? Даже если по два каждый день – это на целых восемнадцать дней! А если найдём геркулес и яйцо, можно будет тёткины котлеты замутить. - Живём! – я чмокнула Татку в висок. – Только день рождения мой горит ясным пламенем. Я же надеялась на аванс. Хотела покараулить по магазинам что-нибудь вкусненькое… - Значку нашу возьмём, если что, - решительно сказала Татка. - Подумаешь, полочка в ванную, жили без полочки и дальше проживём. - Полочка ладно, но мыло уже кончается, - сказала я задумчиво. – И стирать уже совершенно нечем. Мамина пачка порошка на донышке. - А мыла и так нет нигде, - напомнила Татка. – Но чем стирать, я достану. Дочка одной из тётушкиных подруг работает на фабрике, где делают костный клей, а потом из него варят хозяйственное мыло. И им иногда зарплату выдают вермишелью. Ей отлично стирать, я у тётки пробовала. - Вермишелью? – я вытаращила глаза. – Стирать? - Да не вермишелью, - отмахнулась Татка. – Это они так называют мыльную стружку. Она, правда, похожа на вермишель. Короче, привезу – увидишь. В общем, со стиркой вопрос решён. А ты Юру позовёшь на день рождения? Он ведь уже приедет к этому времени. - Должен приехать на днях, - я кивнула. – Я не могу его не пригласить. Это будет нечестно. Он мне помогает. - Это да, - согласилась Татка. – Только может быть опять огнеопасно. - Не знаю, - я тяжело вздохнула. – Я попытаюсь их как-то примирить с друг с другом… - У меня дельное предложение, - сказала Татка серьёзно. - Давай, возьму огонь на себя? Сделаю вид, что Юра – это мой интерес. А я – естественно – его интерес. - А получится? – усомнилась я. - У меня получится, - уверенно объявила Татка. – У него – не знаю, но за себя поручусь. - Гениально, - сказала я. - Ты всех спасёшь. Ты настоящий друг. - А когда я отказывалась влезть в какие-то авантюры? – весело фыркнула Татка и со вкусом потянулась на стуле.

- А что же всё-таки было с папкой? – сказала я, помолчав. - Не понимаю. Ильич с Олегом приехали вечером. Олег увидел на столе папку. Было поздно, они спешили. Он поставил её на полку. И даже не сомневался, что она от меня. - Значит, другая папка на столе была, похожего цвета, - сказала Татка. - Кто-то из студентов брал что-то для реферата. Ну, и принёс в его отсутствие. Или оставил тут, в преподавательской, а наши отнесли. - Тогда бы ты её видела. Или тебе самой и отдали бы. - Да, верно. Может, с другой кафедры? Хотя маловероятно… Скорее всего, кто-то засиделся вечером – заочник или первокурсник. Очнулся – никого нет, свет гасят. Побежал к Олегу, там заперто, одна тётя Катя полы моет. Увидела бедного студента, открыла ему, добрая душа, голубятню. Он папку кинул на стол и убежал, а тётя Катя обратно голубятню заперла. Вот тебе и вся таинственная история. - Правдоподобно, - сказала я. – Осталось найти тётю Катю. - Можно, - сказала Татка. – Но лично я устала, как собака. - А что ты на это скажешь, собака моя? – я эффектно вынула из сумки папку и положила перед Таткой на стол.

Какое-то время Татка глазела на папку, потом повертела в руках. - Я нашла это в мусорке у входа, - сказала я. - Дожили, - сказала Татка удручённо. – По мусоркам шаримся. Скоро под забором начнём спать. Ну, папка. Не нужна, вот и выбросили. - Открой – видишь, слева отодрано. - Ну так они все одинаково оформлены и промаркированы. Список документации. На одном и том же месте – на передней крышке внутри. - Но почему отодрали? Именно все опознавательные знаки уничтожили. Ты понимаешь? Ну, не нужна папка – выбросили бы как есть. - Не, - Татка покачала головой. – Сразу ниточки потянутся – откуда, почему. Это они правильно сделали – лишили папку всех регистрационных отличий. - Но выбросили почему? - Ну, на новую заменили, – не очень уверенно предположила Татка. - А эта чем плоха? Не новая, да. Но вполне же крепкая. Смотри – завязки хорошие. Зачем хорошую папку выбрасывать? Канцелярка сейчас на вес золота. Сама знаешь. - Это да, – Татка помолчала. – Кстати, за них отчитываются, когда списывают. - Вот именно, - сказала я. – И никогда списанные папки по одной по мусоркам не валяются. Не знаю, как у вас, но у нас ни один хранитель музея, ни одна уборщица ни одного листка не выкинет, не то что целую папку. Потому что из зарплаты у кого-то вычтут. Это вот если спишут – другое дело. Но у нас списывали такое барахло, что только на растопку весной в костёр. - Ну да, - кивнула головой Татка. – Теоретически списывается совсем барахло. Хотя… всякие случаи бывают… пересортица какая-то… - Всё равно, вот так ничего не разбрасывается. Но зато всё сходится к одному: у нашей папки есть двойник. - Двойник у папки! О нет, нет! Это выше моих сил! – закричала Татка. – Всё, я уже не могу думать, башка не варит, я сдаюсь! Слушай, хорош, пошли домой! Я тут весь день за пулемётом, в дыму. Хочу в нашу роскошную обитель. К нашей роскошной лапше на кубике. Эх, как наварим сейчас полную кастрюлю… - мечтательно протянула она и вскочила со стула. - Вставай, поскакали! Нас ждут великие дела!

Глава 14. Удивительные приключения американки в России

Великие дела не заставили себя ждать. Мимо третьего этажа нам с Таткой пройти не удалось. Кто-то там, в его глубинах, надрывно рыдал, кто-то что-то восклицал, какие-то толпы бежали по коридору то в одну, то в другую сторону. В общем, там кого-то спасали. Мы, не сговариваясь, свернули в кухню третьего этажа - и всё стало ясно. Страсти клубились вокруг американки Кимберли*, жительницы нашего семнадцатиэтажного рая. И клубились уже не впервые.

Американка Кимберли была настоящей американкой, приехавшей в Москву учиться в МГУ. Она была хорошая: добрая, участливая, необидчивая. И, несмотря на громадный рост, даже красивая – блондинка с нежным лицом и ясными глазами. Поэтому с ней дружили, её любили, живо принимали к сердцу её проблемы и звали её просто Кирой. А проблем у Киры-Кимберли было две: одна американская, зарубежная, другая местная, советская. Американская заключалась в чернокожем бойфренде Шоне. Шон отличался исключительной ветреностью и в отсутствии любимой отнюдь не скучал, о чём подруги Киры регулярно сообщали ей в письмах. Кира читала письма и плакала в подушку. Или, чтобы не мешать девочкам, по ночам в кухне. Тогда просыпался и сбегался весь этаж.

Местная проблема была не менее сложной: замечательная Кира одевалась, как бомж. Такой она приехала из Америки и долго не понимала, чем не хороша в своих мешковатых майках, грандиозных бесформенных джинсах и стоптанных замшевых валенках. Из хорошего и качественного у неё были только лекарства и фотоаппарат. Одежда же вся была редкостным отстоем.

Первое время думали, что она взяла с собой дранье, потому что считала, что едет в советский союз, то есть, в глухую дыру, где и вот так сойдёт. Задружившись поближе, с ней начали аккуратное просвещение: почему она такая привлекательная девица, одевается, как у нас уж и в колхоз не ездят. Выяснилось невероятное. Оказывается, у них так принято одеваться - и не только студентам, а вообще всем. Всем пофиг на одежду. - У нас так ходят, я взяла с собой свои обычные вещи, – растерянно объясняла Кира.

В итоге, прежде чем повезти Киру в гости – а в гости в русские семьи она ездила с радостью – её наряжали всей общагой. Тащили со всех этажей кофты, шарфики, модные «косухи», чтобы Кира представала в чужом доме достойно. Одеть её было сложно: она носила пятьдесят второй размер, а средний размер по общаге был сорок шесть с половиной. В ход шли мамы, тёти. Девочки привозили что-то от родительских гардеробов. Конечно, Кира осознала свою отсталость на фоне современных девушек, и, видимо, сумела это донести до своих американских родителей, которые в начале зимы приезжали её навещать. А, может, и сами они увидели, как их дочь выглядит на фоне московских красоток. Которые, вертясь изо всех сил, выглядели, как фотомодели. Во всяком случае, вскоре Кира получила из дома большую посылку с вещами посимпатичнее.

И вот сейчас разгоралась очередная гардеробная драма. Киру пригласили в Большой театр. Молодой человек. Москвич. Крутой. Сын дипломата. И, конечно же, у Киры для Большого театра у не было ничего, ни тут, ни дома...

Залитая слезами, одетая в красную байковую клетчатую ковбойку, Кира сидела в кухне, а вокруг неё, живописно окутанные дымом, расположились человек двенадцать участвующих в её судьбе девочек во главе с председателем нашего студсовета Ирусей. В центре, как и положено на форумах, стоял стол, на столе красовалась «хрустальная ваза» для окурков, почти новая, из-под «Завтрака туриста».

- Она в этих своих говнотопах на «Лебединое озеро» собралась! – не стесняясь в выражениях, закричали наши утончённые девочки при виде нас, размахивая дымящимися сигаретами. - Туфли ищем по всей общаге. У неё сорок первый размер, это нормально? У тебя какой? – подступили они к нам сходу. - А у тебя? - Тридцать шестой, - сказала я виновато, а Татка только руками развела. - Она вот в этой рубахе собралась на балет! – не смолкал возмущённый девичий гомон.

Кира всхлипывала, подвернув под табуретку свои потрясающие баскетбольные ноги в мужских тапочках – женских на её ноги в наших магазинах не нашлось, а из дома она не привезла – у них там ходят весь день в обуви до самой ночи. Она и тут по своим обычаям вознамерилась было ложиться на постель в своих громадных кроссовках, но её быстро привели в чувство и приучили к порядку. Девочки в её комнате были деревенские, правил строгих, бедная Кира покорялась им с первого слова. Но и они за неё стояли горой, учили хорошим манерам, не появляться на людях с обломанными ногтями и правильно обращаться с мужчинами. То есть, «забыть этого козла Шона, пусть катится к своим проституткам».

Топоча, как стадо слонов, в кухню ворвались запаренные гонцы. - Сапоги нашли на каблуках! Кира, давай ногу! Кира, всхлипывая, скинула тапки, её всадили в сапоги, заставили прогуляться по кухне. - Как-то очень высоко, - подбирая обплаканные буйные волосы, сомневалась Кира. - Мне высоко… - А он сам-то какой? Высокий? - допытывались девчонки. Зарёванная Кира молча кивала.

Вторая группа гонцов затопала по коридору. - Завтра после обеда привезут меховое полупальто и шарф через плечо! – радостно возвестили они с порога. - Пальто? – пролепетала Кира? – Пальто тоже?.. - А ты думала? - загомонили девочки. – На балет в драной «аляске» своей? - Надо посмотреть, как платье с сапогами пойдёт, - озабоченно объявила Ируся, и я разглядела у неё на руке что-то бархатное и фиолетовое. – Если не пойдёт, будем искать красивую кофту с удлинённой юбкой. Бижутерию сегодня подберём. - Осталось бельё, - напомнили девчонки. Кира немедленно залилась слезами вновь. - В её белье только сено косить, - пояснили девочки. - Ей же прислали, - напомнила я. - Что там прислали-то! – закричали Кирины сожительницы. – В тех трусах только на сенокос! У нас такое пенсионеры не наденут. - Это очень удобно, - попыталась запротестовать Кира. – Бесшовное бельё. Это комфорт. - Нашла чем мужика удивить, комфортом, - с негодованием загудела кухня. - Запомни: о комфорте будешь думать, когда на пенсию пойдёшь. - А у них что, должен быть интим? – поинтересовалась Татка. - Никто не знает, - за всех ответила Ируся. – Но, если будет бельё – будет и интим. - Ясно, - кивнула Татка, погасила сигарету в «хрустальной вазе» и подхватила Киру под руку. – Вставай, пошли к нам. Будет тебе интим.

Зарёванную Киру привели в нашу комнату. Не раздеваясь, Татка выметнула из шкафа заветный хрустящий пакет, вытряхнула бельё и эффектно продемонстрировала со всех сторон. - Давай, меряй, – скомандовала она обомлевшей Кире. – Если подойдёт – значит, твоё. Киру препроводили в ванную. Кворум, увязавшийся следом за нами, втиснулся в комнату и расселся кто куда в ожидательно-наблюдательной позе.

Когда Кира вышла из ванной – мы ахнули. Что значит, красивое бельё на высокой девушке с белоснежной кожей! Комплект был тёмно-синий с серебристыми кружевами. Кире шло умопомрачительно, и, хотя она и показывала руками, что ей где-то тесно, все хором убедили, что приличное бельё должно быть внатяг.

Примчались остальные девчонки с блузками и колготками, увидели Киру, восторженно заверещали. Татка вытащила тётушкину кофту с плечами, ходоки забрали Киру вместе с вещами и отправились доодевать. - Завтра в институт не пойдёшь, мы тебя с утра накрасим, волосы завьём, будешь красоткой, - приговаривали они, уходя. - И наплюй ты на этого Шона, мы тебя сфотографируем такую красивую, пошлёшь ему, и пусть там локти кусает, козёл такой... - А трусики не надевай сразу, ты их с собой в сумочке возьми… - донеслось до нас сакральное уже из коридора, и мы с

Таткой посмотрели друг на друга и дружно расхохотались. - Ну, всё, развратят Кирку наши скромницы, - простонала Татка, валясь на свою кровать и размахивая от чувств руками. - Ох, развратят...

Я тоже опустилась на кровать. Потом легла, с наслаждением чувствуя лёгкость и отдых во всём теле. Всё-таки, не совсем я ещё была в форме, быстро уставала, быстро становилась голодной… Надо встать, суп хоть сварить, что-то там Татка говорила про бульонные кубики… - Тат… - М? - Твоя тётка Огарёва по мужу? - М-г. - То есть, за Огарёва вышла замуж и вошла в семью Огарёвых? - Ага. Прадед был Огарёв, дед был Огарёв. Тётя Маня замуж вышла за дядю Фиру, стала тоже Огарева. А что? - А Наташи в семье не было? - Ну, я Наташа. - А ещё? Тебя в честь кого-то назвали? Мама твоя не рассказывала? - Не помню. А тебе зачем? - Понимаешь… Во сне у… в том сне, который… Я запнулась. Я всегда запиналась, когда надо было как-то назвать князя для кого-то ещё. Для меня он был только князь, и по-другому его мой язык не поворачивался назвать. Но это ведь только для меня. Для других нужно было нормальное имя. И даже с Таткой, хоть она и была сто раз своя, я иногда чувствовала затруднённость. Когда говорила о личном – не чувствовала. А вот когда о деле, как сейчас… Я пропустила имя и продолжила: - В том сне про Белку, военном. Помнишь? Там у неё была подруга. Которая ушла на фронт. Её звали Наташа Огарёва. - Это точно не я, - Татка сладко потянулась и поднялась с кровати. - Подожди. Может у вас в семье кто-то был на фронте? Ты не знаешь? - Слушай, у нас родословная дико пространная, - Татка зевнула и опять потянулась. - Дядя Фира ещё в испанской войне участвовал. - Как бы это выяснить? Ты можешь у тёти спросить? - А зачем тебе? - Да ты не слышишь меня, что ли! – я сердито вскочила тоже. – Ты понимаешь или нет? У Белки была подруга, Наташа Огарёва. А у меня подруга - ты. - Наташа Есина, - ухмыльнулась Татка, направляясь к нашей «кухне». - Но ты же из семьи Огарёвых! - я повернулась к ней. - Ну, что ты придуриваешься… Разве твоя мама не Огарёва? - Мама Бузинцева. Но да, перед ней в роду Огарёвы. Которых я не застала. - Нужна родословная, - сказала непреклонно. - Это надо тётку спрашивать, она прямее в роду. - Вот и спроси. - Знаешь чего, давай вместе, - сказала Татка, сидя на корточках перед кухонной тумбочкой и шаря в её глубинах. – Я тебя привезу, посажу с ней и сидите хоть до утра. А я уже не могу это слушать. - Ты же историк, - попробовала я вразумить подругу. - Вот именно! – воскликнула Татка, поднимаясь с пола с пакетом вермишели. – Вот именно: историк. Мне на работе по уши хватает этих родословных от царя Гороха. Бери кастрюлю, пошли...

Кира появилась у нас уже ближе к ночи, когда мы сидели на кроватях и расчёсывали волосы ко сну. Была она успокоенная, почти счастливая. Молча подошла к столу и положила на него двадцать пять рублей. - Ой, не надо, да ты что, я тебе так отдала, - заупрямилась Татка, сгребая деньги и суя обратно в руки Кире. – Я тебе дарю! - Нет, нет! - отмахивалась Кира. - Мне это не годится, - вразумляля Татка. - И всем нашим велико. Оно тут у меня целый год лежало и ещё столько пролежит… - Нет, нет, нет! - сияя, отнекивалась Кира. - Мне все сказали: так хорошо. Девочки сказали, он позовёт меня к себе. - А ты хочешь? Чтобы позвал? Кира молча зажмурилась. - Ну так и забирай это себе! - Нет, нет, - Кира открыла глаза и распахнула во всю ширь. - Я хочу купить, ты обязана взять! Мне прислали денег, у меня есть. Мне ещё пришлют. А эти… так красивое, это будет моё, так красивое... Татка предприняла было попытку вернуть обратно хотя бы пятёрку, но Кира решительно замахала руками и умчалась, сияя. Мы с Таткой посмотрели друг на друга. - Ну, что ж, - сказала Татка, картинно беря деньги со стола. – Раз я обязана взять, то и возьму! - Она посмотрела на меня весело. - Должна сообщить благородному собранию, что наши финансовые проблемы с этой минуты решены. Теперь и день рождения справим!

И она с удальством хлопнула купюрами о свою ладонь.

Глава 15. Странные странности числа "22" и особенные особенности стрип-данса.

Опять я искала тебя во сне и не находила. Вот только что на вечерней улице ты доигрывал с друзьями в волейбол, и в сумерках мелькали твои знакомые черты. Теплом обдало моё сердце. Я завела машину в гараж и, замирая, побежала обратно. На том месте, где ты только что был, – никого… Но голос твой где-то звучал - ты разговаривал, смеялся – и сердце моё летело вслед... Ты не любил меня во сне? Обижался? Почему я ищу и не нахожу тебя во сне?

Торопливо я поднялась на свой этаж, на ходу расстёгивая куртку. Стараясь не цокать, шла по коридору и вспоминала сон. Шла пара, вокруг царила тишина. только стрёкот Таткиного пулемёта был слышен издалека. Здесь всё как всегда: бумаги, дела. Будни продолжаются, а тревожное мучение в душе не проходит.

- Представляешь, Нора звонила! – сходу ошарашила меня Татка. - Знаешь, что сказала?

Я внутренне замерла. Что-то с князем. Вся кровь отлила от моего лица – значит, недаром он мне снился так...

- Буквально цитирую, - продолжила Татка. - Берите все свои деньги и бегите покупайте продукты – все, какие увидите. Вообще – все. - Что? - я медленно села на стул. - Что за чушь? - Вот именно, чушь. - Она, наверное, нас разыграть хотела, - предположила я самое логичное. - Я так и подумала, – не поднимая головы от машинки, ответила Татка. – Я ей тоже говорю: С первым апреля! А она мне: делайте, что говорю. Прямо вот сейчас поднимайтесь и идите в поход за товарами первой необходимости. Особенно продукты. Даже просто хлеб. Иначе останетесь без денег. - Без денег? Странно… - я озабоченно задумалась. – Как-то не похоже на первоапрельский розыгрыш. И больше ничего не сказала? - Нет. Она очень спешила. Я вообще удивилась, что она сюда позвонила. Ты ей давала телефон? Она может про твой день рождение знала? Ты её приглашала? - Нет ещё… - Тогда не знаю, к чему этот спич. Может, она что-то знает, но по телефону не стала говорить? Татка вытащила бумагу, ловко перебрала листы, извлекая копирку, посмотрела на меня. - В любом случае, совет не лишний. У нас на двоих тридцать пять рублей, и надо, действительно, затариться. Слушай, давай смоемся пораньше? Ильича нет, свобода нас встретит радостно у входа... А ты что такая опрокинутая? - Так… Представляешь, я во сне машину водила. - Делов-то. Я наяву водила. - И как? - Круто. Мне понравилось. А у тебя как с докладом? - Хорошо. Жду Юру, жду ответы на запросы. Жду Крым. В общем, жду информацию.

Звонок раскатисто разрезал тишину – и мы замолчали. - Не удивлюсь, если это она! Твоя информация! – торжественно воскликнула Татка, снимая трубку. Глаза её моментально округлились, она замахала свободной рукой. - Точно, накаркали, – весело зашептала она. – Севастополь на проводе! Архив адресного стола!

Оперативно она схватила лист бумаги, подсунула мне вместе с ручкой и замерла рядом, преданно глядя в глаза. Волнуясь, переспрашивая, я нацарапала несколько строчек, рассыпалась в благодарностях и тоже застыла - с гудящей трубкой в руках. Татка сама взяла её из моих рук и положила на место. - Ну, что?

Я ошалело смотрела на лист бумаги, где моим, сейчас не очень разборчивым почерком было написано: По запросу «Ольга Бельченко» адресат в указанном временном промежутке не обнаружен. Найден адресат Бельченко Ольга Ивановна 1949 года рождения и Бельченко Ольга Викторовна, 1977 года рождения. По запросу «Ольга Белич» адресат не обнаружен. По запросу «Белич О.З.» в указанном временном промежутке найден адресат – Белич Елена Зиновьевна, 1898 года рождения, проживала по адресу… Татка подняла от бумажки глаза – мы озадаченно посмотрели друг на друга. - Ещё одна сестра? – предположила Татка, помолчав. - Считаешь, это правдоподобно? – не сразу ответила я. - Но всё же сходится, - Татка развела руками. – И возраст, и отчество. - Да, - сказала я медленно. – Всё сходится. Кроме имени.

Мы опять замолчали. - Самое невероятное другое, - сказала наконец Татка. – То, что это вообще обнаружилось. Я не верила ни минуты. Пошли-ка, подруга, покурим.

Это было дельным предложением. Я достала свою «Камею», мы зашли за шкафы, открыли форточку. Я подумала и приоткрыла всю створку – уже было совсем по-весеннему тепло. В кустах внизу чирикали птицы. - Надо связываться с горкомом партии или горсоветом Севастополя, - сказала Татка. - С красными следопытами города, - сказала я. - Точно. Если придёт подтверждение, придётся признать, что это тот самый человек, - сказала Татка. - Чувство странное, - сказала я. – Кто-то неведомый снится, причём даже не тебе, кому-то другому, а тебе просто рассказывают. И вдруг оказывается, что всё это было на самом деле. Невероятно. - Может, ещё и не правда. Может, совпадение, - сказала Татка. - Тем более что имя не сходится. Снилась Ольга, а тут Елена. - Князь сказал, что не может поручиться за имена. Поэтому тётя Оля во сне могла просто почудиться. Вместо тёти Лены. Ему же не снилась эта тётя Оля сама. Ему снилась Белка, которая о ней рассказывала. Если уж он не может поручиться за имена тех, кого он сам видел, то уж тем более не поручится за имена тех, кого не видел вообще. - Тогда всё отлично, - сказала Татка. – Ты же не собираешься рассказывать на конференции свои сны? - Не собираюсь, - сказала я. - Вот. Рассказывать ты будешь о реальном. А реальный человек у тебя теперь есть, вот он. Осталось выяснить, где он был во время войны, что делал и куда делся. Ну, - она весело подтолкнула меня локтем. – Чего грустим? - Да не грущу я, - тихо сказала я и вздохнула. – Странно мне просто. - Странно – это не значит, плохо, - сказала Татка. – Странно – это значит, интересно. И вопрос был решён.

Мы накупили хлеба и пирожков у бабушек на три дня вперёд. У бабушек же мы набрали три десятка яиц. Дотошная Татка завела расследования насчёт откуда в Москве домашние яйца, неужели эти бабушки кур водят на балконе – и успокоилась, когда разузнала, что яйца привозят родственники из деревень. - Почему у нас нет родственников в деревнях? – разглагольствовала она, осторожно неся хрупкую ношу. – Везли бы бы нам яйца, молоко доили, масло сбивали… А вот, спрашивается, что мы можем купить по мнению Норы? Голяк кругом. - Может, она промтовары имела в виду? - Кстати, да. Товары первой необходимости. Мыло, пасту… - Тогда пошли в аптеку! В аптеке мы купили зубной пасты и два куска страшного хозяйственного мыла – больше ничего не было. Зато туалетное мыло нашлось в киоске «Союзпечать» и рядом - зубной порошок «Мятный». Купили и мыло, и порошок. - Окно мыть, - распорядилась Татка. – Хоть к твоему дню рождения отчистим. Ой, а соль-то! А спички! – спохватилась она. - А сигареты! Бежим в гастроном! В нашем двухэтажном гастрономе, в большом, пустом зале змеилась длинная толпа. Татка сбегала на разведку и доложилась: Макароны! По килограмму в руки. Уже развешено, движется быстро! Сейчас возьмём два кило, нам надолго хватит. - С яйцом можно как раз, - сказала я. - Яйца надо приберечь до твоего дня рождения. У тётушки соседка делает домашний майонез. Ей нужно отдать для этого четыре яйца и бутылку масла. Она два яйца себе берёт за работу и немножко масла отливает. А из остального получается семьсот грамм майонеза. Только масло нужно без запаха. - Попробуй его достань, – сказала я. - Будем думать. Через полчаса мы вышли из гастронома со спичками и макаронами, немедленно вытащили из пакета по макаронине и принялись грызть. - Может, до универмага дойдём? - Нет, сначала отнесём, а то всё побьём и рассыплем. - Вообще-то темно уже… и есть хочется… Может, завтра? - Можно и завтра, но Нора твоя сказала «сегодня». - Ну, что там до завтра-то случится? - Слушай, в нашем государстве всё может случиться и завтра, и через час. Как бабахнет. Забыла, что было в январе? Вот так же все думали «завтра», а завтра утром встали – а денег нет, фьють… Забыла? - Обмен, - кивнула я. – Не забыла, но у меня и денег таких не было никогда. Чтобы одной бумажкой пятьдесят или сто рублей. - Ну, это у нас с тобой не было. А у людей было. - Да, это был переполох, - вспомнила я. – Как раз на второй день моей работы. Прихожу и глаза таращу. Шум, крик, все возмущаются, рассказывают, кто как обменивал чуть ли не ночью… - Вот именно что ночью – сказала Татка. – Я свидетель. У тётушки-то в чулке есть кое-то. Сберкассе она не доверяет, дома держит. Так вот её племянник, как это всё услышал в программе «Время», кинулся в кассы дальнего следования заказывать билеты. И на трёх вокзалах разменял до двенадцати ночи тёткины сбережения. - Как? С трёх вокзалов ехать? Что ли в разные дни? - Да, никуда он не поехал. И не собирался. Через неделю пришёл, билеты сдал, деньги тёткины вернул. Она, конечно, ему отстегнула за помощь. А то бы пропало всё. - Вот комбинатор, - я усмехнулась. – Я бы не додумалась. Да я и не знала ничего. У брата телевизора нету, я наутро, как дурочка была, кругом паника, а я ничего не понимаю. Сижу и глазами хлопаю. - А ты вообще всегда во что-то попадаешь. Вспомни, что было с кольцом. Это надо - в один день с кольцом появиться, потом в один день уехать. Потом в один день приехать… Это же нарочно не придумаешь… Татка трещала, а я примолкла. Молча жуя макаронину, вошла в дверь общаги, молча поднялась по лестнице. Татка, уже перед самой дверью умолкла и вопросительно посмотрела на меня. - Устала? Сейчас макарошки сварим... - Подожди… Я оставила сумки под дверью, не раздеваясь, кинулась к письменному столу. Где ж мои записи, блокнот мой… вот он! Я полистала страницы и зависла над столом. Вот - две строчки рядом: «22 января. Мой первый рабочий день в Москве. 22 января – экспозиция с кольцом прибыла из Керчи в Москву в распоряжение Исторического музея» Татка выкладывала покупки на стол. Я повернулась к ней. - Слушай, когда был объявлен этот обмен? Я-то уже видела последствия, а когда было начало? - Накануне и было, - сказала Татка. – Ты двадцать второго вышла, вот в этот день и было объявлено. - А почему на следующий дней всё обсуждалось? - Так объявили-то вечером. По «Времени». Я ж тебе рассказываю: дядя Вася, племянник. Он сразу сообразил. Прямо из-под телевизора выскочил и побежал деньги менять. Надо ж было до двенадцати ночи успеть, иначе всё. У людей два-три часа на всё было. - То есть, двадцать второго… Я уселась, как была одетая, на стул и уставилась в одну точку. - А что случилось? – спросила Татка. - Ничего… Просто думаю… Я взяла из стаканчика ручку и подписала в блокнот третьей строкой: 22 января 1991 года – денежная реформа, обмен. Подумала и приписала: «паника»…

КНЯЗЬ

- Ну, и что же такое стрип-данс? - позвякивая ключами, спросил я эпически, когда мы выдвинулись вдвоём из кабинета. И тут же пожалел. - Это искусство красиво раздеться, - прозвучало в ответ. - Буду учить ваших девочек красиво раздеваться.

Она стояла рядом в своей облегающей коже и в своей воздушной тунике, улыбалась своей сияющей улыбкой, смотрела на меня открыто и лукаво и, кажется, забавлялась. Мы вместе собирались идти на сцену репетировать, и я в принципе был не прочь поболтать по дороге и даже немного пофлиртовать, но внезапно почувствовал злость. Она явно хотела меня смутить и ждала моего замешательства. И было видно, что от неё не ускользнет ни одно моё движение, даже движение глаз, – всё она увидит и всё прочтет правильно. Я у неё как на ладони.

- Иди, я сейчас приду, - коротко бросил я, довольно правдоподобно останавливаясь. - Мне надо позвонить, забыл совсем. Не глядя, я кивнул ей и быстро вернулся в кабинет. И глупо притворил за собой дверь. Глупо, да. Подошёл к столу, снял трубку и сел на стол с деловым видом спиной к двери. И сердито замер. Никуда мне не надо было звонить.

Просто есть такие девушки, на которых страшно приятно смотреть, приятно обнимать и при случае целоваться, но с которыми почти не хочется общаться. Получается, Синтия Синицына как раз из таких… жаль… Хотя чего там, я же сразу понял это, с первой же минуты, как увидел. По походке, по осанке. Всё тело её кричало: я тут красавица и всё про тебя понимаю, от меня не уйдёшь. От таких девушек дружбы не жди. Тёплых отношений будет ноль целых хрен десятых. Настроение испортилось. Я повертел трубку в руках. Позвонить пани. Вдруг повезёт и она подойдёт. Она как ручей – смывает всю грязь. Забавно – она даёт мне силу. И независимость. А что даю ей я? Я набрал номер, ни на что не надеясь. И вдруг повезло – она взяла трубку. И словно солнцем озарило нашу комнатушку, я даже тихо засмеялся – так здорово и легко сразу стало. Однако, голос у неё был, к моей неожиданности, не радостный, скорее, растерянный. - Слушай, как это вышло? Нора позвонила, мы ничего не поняли. Но послушались, пошли, купили, что смогли... Хотя что там купишь-то, все полки пустые… А вчера посмотрели на цены – это же ужас… - Я сам хотел тебе звонить, - извиняющим тоном сказал я, - но не смог, закрутился до вечера. Нора обещала вам передать. Она и нам домой позвонила. Своей матери, в Крым. Попросила и моим тоже передать. Не знаю, что они там успели за день. - А ты что, тоже знал? - воскликнула она удивлённо. - Но откуда? Я не понимаю! А мы почему не знали? - Я тоже не зна, это Нора всё, - сказал я. - Но она нам ничего не объяснила! - Ну, - я усмехнулся. – Норхен хорошо знает, что можно говорить по телефону, а что нельзя. - Ой, у нас вся кафедра гудит. Да что кафедра – весь институт в шоке. Буханка хлеба шестьдесят копеек, а была двадцать… Молоко тоже в три раза... - Ну, вы хоть хлеба-то купили? – сочувственно спросил я. - Да, но… - голос у неё был грустный. – Пропал теперь мой день рождения. Мы хотели в центр съездить, по магазинам побегать, поискать что-то вкусненькое… А теперь всё… - Не выдумывай, - сказал я. – Ничего он не пропал. Всё будет хорошо. Клянусь. И вообще, - я понизил голос, хотя был в кабинете один, – и вообще, я страшно соскучился. Звоню, чтобы это сообщить. Я. Страшно. Соскучился.

Она молчала, и я непроизвольно улыбнулся. Она всегда немного терялась, когда я открыто заявлял о своих чувствах. В ней была какая-то чарующая застенчивость, которая совершенно не вязалась с её храбрым и самостоятельным нравом. И мне безумно это нравилось и буквально сносило голову. - Я зря позвонил? - я перешёл на интимный полушёпот. - Ой, нет, что ты, это здорово, что ты позвонил! – голос у неё оживился. - У нас тут такие новости! Такие новости! Севастополь откликнулся по тёте Оле! Представляешь? - Да ты что? Правда? И что ты узнала?

Я даже со стола слез и сел нормально на стул. Вся блажь вылетела мгновенно из моей головы. - Представляешь, она оказалась не тётя Оля, а тётя Лена! – журчала трубка. - Всё остальное сходится! Фамилия, отчество! Она именно Зиновьевна. И возраст подходит! Я уже передала запрос в Севастопольский горком партии, чтобы искали среди бывших сотрудников. Ты представляешь! – звенел торжествующе её голос. – Она на самом деле была! Это невероятно! - И что теперь дальше? – спросил я, тоже поражённый. - Дальше должен прийти ответ. Подтверждающий, что такая сотрудница была. - А ты думаешь, она жива в таком возрасте? Ей уже за девяносто… - Не знаю. Но вдруг? В любом случае должны быть знакомые, соседи, младшие родственники... В общем, надо работать с адресом и местными жителями. Здорово было бы поехать туда самим, всё разузнать, порасспрашивать… - Поедем! - немедленно загорелся я. – Полетим! И всё сами узнаем! Давай! - Нет, - она вздохнула. – Мне надо в сроки уложиться. Десятого сдавать на рецензию. Восьмого печатаем. То есть, до седьмого я пашу и пашу. Всё-таки, это очень ответственно. У нас торжественная конференция. Так что если полетим, то потом. А сейчас буду задействовать местных поисковиков, красных следопытов. Это быстрее и оперативнее. Собственно, я уже это сделала. - Ты связалась с севастопольскими следопытами? – удивился я. - Ну да. Не с самими ребятами, конечно, а с председателем клуба. Ребята должны пойти по адресу и искать соседей, родственников, очевидцев. Они знают, как. Я покачал головой. Всегда удивлялся, как точно и грамотно она строит свою работу. Не то что я… - Что-нибудь от меня нужно? – заторопился я. - Чем тебе помочь? - От тебя… Она замолчала, а я замер. Вообще забыл, что меня ждут, что пора идти. Ждал ответа и волновался, как школьник. - От тебя нужно… звонить мне… потому что я тоже скучаю, - тихо сказала она, и я счастливо выдохнул. - Когда же мы увидимся? - спросил я почти жалобно. - Скоро уже, - сказала она тоже совсем тихо. – Как только отдам на рецензию. Куратор, кстати, Олежка наш. В общем, десятого всё отдаю, и уже вечером мы увидимся. А потом, уже после моего дня рождения, с пятнадцатого по двадцать третье у меня будет целая свободная неделя. У нас с тобой будет целая неделя! Представляешь? - А что будет двадцать третьего? - С двадцать третьего я опять с докладом вожусь, дорабатываю с учётом замечаний. И возможно за это время подгонятся ещё какие-то факты. Их надо будет вводить, обосновывать… - Как сложно и долго, - сказал я. - Просто это очень ответственно, - повторила она. – Но я очень рада, потому что мне такое доверие вдруг, хотя я даже не ассистент, а всего лишь лаборант на кафедре. - Я понял, - сказал я. – Я понял всю важность и жду, стиснув зубы, десятого числа. Сегодня второе. Время пошло. Я стискиваю зубы. - Веди себя хорошо, - многозначительно сказала она, и я обрадованно заржал.

Из кабинета я вышел возрождённым – независимым, счастливым и сильным. От полноты жизни я даже прошёлся колесом по коридору, до смерти напугав уборщицу, мирно выходящую с ведром из-за угла.

Радостным галопом я промчался по коридорам, влетел в зрительный зал и тут только притормозил. На сцене происходило действо. Группа наших девчат была выстроена в шахматном порядке, руководила ими непривычно – вместо Вероники – Синтия. Видно, не стала меня ждать и решила провести занятие. Стоя ко мне спиной, она меня не замечала.

- Тянемся-тянемся-тянемся, - командовала она увлечённо и тянулась сама гибкой змейкой. - Влево бёдрами пошли, попочку подтянули, всю её в себя вобрали – ягодички свои почувствуйте, вбирайте в себя… теперь вправо тянем попочки, поплыли медленно, тянемся…

Я нерешительно встал в проходе, покачиваясь с пятки на носок. Теперь за кулисы не пройдёшь. Можно, конечно, пройти через фойе, но девочки так сладко тянули попочки, и вообще занятия были так не похожи на наши разминки, что я невольно засмотрелся.

- Желудочком рисуем кружочек… а теперь овал рисуем желудочком… Молодцы, хорошо… - неслось со сцены. – А теперь посутулимся. Начиная с шеи, горбимся, горбимся, делаем спину круглой и волной её выгибаем красиво… Девчат на сцене было человек пятнадцать, все послушно рисовали желудочком кружочки. Я подумал и сел в первый ряд.

- Красиво себя показываем… - диктовала Синтия. - Заботитимся о красивых линиях… движения медленные, представьте, что на вас смотрит мужчина…

На сцене заплескались весёлые смешки, ряды девчат дрогнули, кто-то откровенно расхохотался: ясно было, что они увидели меня. Синтия оглянулась. - У нас мужчина в зале, - не растерялась она. – Девочки, мы позволим ему остаться или попросим уйти? Я было встал с кресла, чтобы, воспользовавшись суматохой, проскользнуть за кулисы, но на сцене поднялся переполох. - Славочка, Слава, не уходи! Останься! – дружно заверещали все. - Славочка, сиди, будешь смотреть на нас! Потом скажешь нам – как? - Славчик, на меня, посмотри, пожалуйста, красиво? - Славчик, а вот так красиво? - Супер, - оценил я всех сразу, поднимая оба больших пальца и не зная, куда деваться от избытка внимания. - Две минуты, и мы закончим, - объявила Синтия и похлопала в ладоши.

Она, действительно, быстро завершила занятия и отпустила девчат. Легко спустилась ко мне вниз и села рядом, лучезарно улыбаясь - Тестовый урок провела, - сказала она. - Нравится? - Ничего, - буркнул я, пожимая плечами. Она засмеялась – конечно, она видела, что я впечатлён. - Придёшь на занятия? - Я? К тебе? – я вытаращил глаза. - Ну да, ко мне, - она смотрела смело.

Она всё время мне напоминала пани смелостью и прямотой, но мне это сходство сразу не понравилось, а теперь нравилось ещё меньше. У пани эта смелость была ясной, озорной и понятной. А здесь я всё время чуял подвох и уставал от напряжения. - А надо прийти? Я очень старался не выглядеть грубым – грубить, это уж совсем по-пацански, курам на смех. - Ну, почему бы и нет, - улыбнулась она почти дружески. - Спасибо, - сказал я. – Я подумаю. Но я не умею рисовать желудочком. И попочка у меня не та. - Попочка у тебя не та, - спокойно согласилась она. – Но она то, что нужно. Поверь моему опыту. - Поверю, - согласился я, чтобы не обострять ситуацию и встал. – Идём? Она осталась сидеть. Всё так же улыбалась и беззастенчиво окидывала взглядом меня с ног до головы. - У тебя отличное сложение. Редкое, – она смеривала меня взглядом профессионально хладнокровно. – Природный атлет. Узкие бёдра при широких плечах.Тебя можно вешать на дверь мужских туалетов. - Что? – я нахмурился? - Не рычи, - она расхохоталась. – Картиночки помнишь на туалетах? Треугольник вершиной вниз, треугольник вершиной вверх. Вот у тебя такой треугольник. В танце отлично смотришься. Можно залюбоваться.

Она встала и близко подняла ко мне улыбающееся лицо. На секунду мы оба замерли. - Любуйтесь, - милостиво кивнул я, отстраняясь, и первым взбежал по ступенькам на сцену.

Глава 15. Женщины наступают - и...

Я конечно, погорячился, оценивая внешние достоинства своей новой партнёрши. Видимо, первое впечатление было слишком сильным. Теперь, присмотревшись, я видел, что она, конечно, не конкурентка Веронике. При всем её чудесном сложении для аргентинского танго ей всё-таки не хватало нескольких килограммов. Для меня-то это было удобным, но у неё отнимало такую необходимую для танго весомость и величавость.

Конечно, она не была такой бестелесной, как Аня, но всё-таки в ней было больше балетного, чем танцевального: маленькая грудь, суховатые суставы, жестковатые плечи. Но это были, конечно, мелочи, которые, кроме меня, мало кто мог заметить. В целом она была прекрасна - со своей потрясающей осанкой, поставленной спиной, гордой поступью. И в танце она была очень хороша - легка, гибка, уверенна. С этим редким умением вдохновлять партнёра и зажигать ему кровь. Наверное, лучшей партнёрши мне нечего было и желать. И я очень старался выгнать из души всякие дурные, они же дурацкие, мысли и чувства. Вдобавок, я узнал от Вероники, что она год прозанималась в цирковом училище воздушной гимнастикой, и не мог не проникнуться к этому с уважением.

Мы хорошо разогрелись с ней, поджидая остальных. Прошли от и до несколько раз всю небольшую партию, которую накануне для нас расписала Вероника и обкатала со мной на учебной сцене. Эпизод был красивый, не очень сложный, специально подобранный, чтобы быстро подготовить и посмотреть, что у нас вдвоём получится. Пока всё было отлично, и, как всегда, в такие моменты я чувствовал подъём. Что ни говори, а хороший партнёр – это девяносто процентов успеха и сто пятьдесят удовольствия.

К часу подтянулись остальные участники, и я немного посмотрел, как репетирует свои массовки наш новый хореограф Валера. Валера мне нравился с самого начала. Располагающий, учтивый, улыбчивый. Он дружелюбно и охотно любезничал с нашими уборщицами, буфетчицами и прочим старшим персоналом, за что те его уже успели прозвать "Валерун-балерун". Но дело своё Валерун знал круто. На сцене был хорош: сам летал – и все у него летали тоже. Девочки мои с ним были намного смелее и раскованнее, чем с официально-строгим Виктором Оттовичем.

К моему удивлению, в паре с Валерой прекрасно смотрелась Аня. Я её прямо не узнавал в последние дни, куда-то пропадала её вечная деревянная колючесть, когда она выходила на паркет. Она становилась неожиданно мягкой, неожиданно нежной, я даже начинал ей любоваться.

Улучив момент в минутку передышки я подошёл к ней и поздравил с успехами. - Скоро станешь примой, - пообещал я с подъёмом. - Да ну! - отмахнулась она, но от меня не ускользнул тайный взгляд, брошенный в глубину сцены. Я машинально посмотрел туда же. Ах, вот оно что… А я-то голову ломал, откуда такое море женственности. Ларчик просто открывался: Валера-Валерун… Надо же! Ну-ну…

Я посмотрел на неё дурашливо и уличающе, и она вспыхнула и смутилась. Я засмеялся и приложил палец к губам. Что ж, это лучшее, что может случиться с человеком – влюбиться в своего учителя танцев. Я знал это лучше других здесь. Я уже собрался объяснить ей всё это со знанием дела, но бодрый Валерун свистком разогнал всех по местам, и моя Аня полетела к своему кумиру.

Валеру сменил Виктор Оттович, который занимался сольными выходами. Атмосфера разительно поменялась. Исчезли взрывы смеха и вообще все посторонние звуки. Ушла часть подтанцовок, сцена почти опустела. Я смотрел с интересом – я впервые видел прогон готовых эпизодов и был поражён. Одна пара была мне совсем незнакома, но танцевали очень здорово. Мне показалось, это были артисты балета.

Я удивился, как много уже было сделано и как отточенно всё выглядит. В который раз уже я удивлялся этой типично театральной метаморфозе, когда внезапно весь репетиционный бардак – вся эта балаганная невнятица, ругань, бесконечные повторы, окрики, проклятия, даже слёзы - всё это низкое, ожесточённое, неблагородное месиво вдруг превращается в тишине зрительного зала во что-то точное, законченное и прекрасное.

Собственно, я знал это ещё со школы, но одно дело наблюдать это среди знакомых физиономий и видеть во всём игру, и совсем другое - здесь, где всё всерьёз... Вероника говорила когда-то: ты даже не представляешь себе, как грандиозно и величественно выглядит настоящее шоу. Сейчас я понимал, как она была права: даже в этих коротких фрагментах уже ощущался какой-то, захватывающий размах… С Оттовичем мы прошли нашу партию еще раз. Под музыку она была ещё красивее. И я в очередной раз оценил во время поддержек Юлину лёгкость, её безупречную пластику и особенную парящую воздушность. С чувством хорошо сделанной работы я уходил со сцены.

Мы оба спешили к Веронике, торопились в душ, только Юля, идущая впереди, забежала в каптёрку за своими вещами. Я двинулся дальше один, но не успел выйти в коридор, как до меня донёсся её вскрик. Кулисы, закулисные помещения всегда таят в себе кучу опасностей. Можно зацепить провод, налететь на лестницу, можно споткнуться о декорацию, уронить на себя всё, что угодно – и вообще, всё, что угодно может произойти в темноте и тесноте. Я встревоженно ринулся на крик.

Рывком отмахнул хлипкую дверцу, за которой пряталась Юля.

Она стояла босая, в одном белье. Смеясь, она с трудом удерживала руками и головой громадный ворох прозрачной ткани, рухнувший на неё сверху, с антресолей. - Сумку мою кто-то засунул на полку, хотела снять и вот… подпрыгнула и нечаянно зацепила... Помоги, пожалуйста, у меня не хватит роста запихнуть обратно.

Я шагнул в каморку, лихо подхватил рыхлый ворох и немедленно запутался сам. Упругая лёгкая ткань, словно живая, клубилась, увеличиваясь в объёме. Я попытался одним махом поднять всю массу наверх – она тут же ухнула обратно, накрывая нас душной синтетической паутиной. Я попробовал снова - и опять облом. - Чёрт... что же это такое тут было, - я отплёвывался и отмахивался. - Облака, что ли, какие-то делали… Сколько тут этого, чёрт… метров пятьдесят, наверное… В очередной раз я забросил пухлый тюк наверх, и он опять свалился нам под ноги, я обречённо взвыл, Юля засмеялась. - Ты стоишь на нём, - одёрнул я её, наклоняясь, - отойди-ка… Она отшагнула – не от меня, а ко мне, - стройные загорелые босые ноги оказались прямо перед моими глазами, я ткнулся лицом в голые колени. Поднял голову – она смотрела на меня сверху, улыбаясь. - Ленты никакой нет? – спросил я, игнорируя её пассы. – Пояс, верёвка... Надо скрутить и завязать, иначе будем бороться с этим монстром до утра. - А ты бы отказался? – спросила она лукаво. Я поднялся. - Отказался. Нас ждут, - напомнил я. Она медленно, картинно сняла с волос шнурок, волосы рассыпались по плечам. - Проволока ещё за твоей спиной, - усмехнувшись, кивнула она на стену. Я оглянулся – какой-то провод болтался на крючке, как же я сразу не догадался…

Через две минуты всё было кончено. Пухлый увесистый тюк был скручен, связан и забит к самой стенке. Юля смотрела на меня. - А ты ведь в начале был настроен против меня, - сказала она задумчиво. - А сейчас? Спрашиваю, потому, что у нас тоже спросят. - Нормально, - сказал я сдержанно. – Можно работать. - Только работать?

Она шагнула ко мне, я близко увидел её улыбающиеся губы. - Можно ещё дружить, - великодушно отозвался я, повернулся к антресолям, снял с верхней полки её сумку и почувствовал в этот миг тёплое тело совсем близко. Я повернулся, готовый ко всему. - Только дружить? – спросила она тихо.

Спокойно прислонилась щекой, как в танце и положила руку мне на пах. Я замер. Я ожидал любых шагов с её стороны, но не таких смелых. Какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза. - Синтия Синицына, - сказал я, наконец, следя, насколько мог, за интонациями. - Я с тобой только танцую. - И? – она даже не смутилась. И руку не убирала. Я сам поднял её кисть и потряс, имитируя рукопожатие. - А, - поправил я. – А сплю я с другими женщинами. Повесил сумку на её плечо и повернулся к выходу. - С Вероникой Вейзен, - романтично продекламировала она мне в спину. Я остановился. Медленно оглянулся. Она по-прежнему сияюще улыбалась - И? – дурашливо передразнил я, поставив руки на бедра. – Дальше что? - Ничего. Точный выбор.

Меня раздражала её улыбка. Это со сцены она смотрелась волшебно, а в жизни… если такая улыбка по любому поводу не сходит с лица, совершенно непонятно, что на самом деле думает человек. - А хоть бы и так, - сказал я с вызовом, – Синтия Синицына не должна волноваться по этому поводу.

Наконец-то она замешалась с ответом. Наверное, подыскивала точные сова. Я не стал дожидаться продолжения дискуссии, повернулся и вышел, даже не задев за косяк. С чем себя и поздравил. - Жду в кабинете на разбор полётов! - крикнул я уже из коридора.

Она таки добилась своего – вывела меня из равновесия. И холодный душ был как нельзя кстати. От злости я чуть не полез под воду прямо в одежде.

В кабинет я явился мрачный, лохматый и мокрый. - Садись, - кивнула Вероника дружелюбно и посмотрела ласково.

Я плюхнулся на стул и съехал по нему на самый край, сунул руки в карманы и вытянул как можно дальше ноги – поза независимой непримиримости. Поза, которую не выносила ни одна взрослая женщина моего окружения и на которую совершенно не реагировала пани. - Как тебе партнёрша? - А ничего другого нет? – грубовато спросил я. - Дерзкая? – понимающе улыбнулась Вероника. - Нормальная, - буркнул я сердито. - А что не нравится? - Что за моей спиной перемывают мне кости мои же друзья, - огрызнулся я. Вероника помолчала. - За твоей спиной я могу что-то сказать, конечно, – сказала она серьёзно. - Но исключительно по делу. А ты что имеешь в виду? - Личное.

Вероника вздохнула и принялась перекладывать на столе бумаги. - Понимаешь, она очень подходит тебе, - сказала она примирительно. - Во-первых, профессионал. Во-вторых, идеальна для тебя по весу и росту. Вы сейчас притираетесь, это нормально. Она с характером, да. Интересничает, проверяет свои чары, это пустяки. Ты же знаешь.

Я тяжело вздохнул, но позу не сменил, даже съехал ещё ниже, Вероника едва приметно улыбнулась. Чёрт бы их побрал, эти всезнающие женские улыбочки, от которых чувствуешь себя дураком... - Я так радовалась, когда её нашла, - продолжила Вероника. - У неё и режим работы подходит, удобный график. Мы ждали, когда она вернётся с курсов. Вот, дождались. - И где она работает? – с проблеском интереса спросил я. - Ведёт балетный кружок в одном из Домов культуры и спортивные танцы в ДСШ. Так что случилось? Почему ты думаешь, что я откровенничала с посторонним? - Ну, откровенничала же ты с Норой. Мне надоело. Быть объектом бабских пересудов. Дай мне телефон Ильинской. - Ты, полагаешь, от этого будет меньше пересудов? - Она предлагала помочь с жильём. - Хорошо, я поговорю с ней, - сухо сказала Вероника. - Нет, - сказал я с нажимом. - Я сам. Просто дай телефон. - Хорошо. Дома. А сейчас давай о деле. И сядь, пожалуйста, нормально. Если ты всё сказал.

Сказал я не всё, но Вероника была права. Не жаловаться же, в самом деле, своей руководительнице, что девушка залезает тебе в штаны. Да и не это меня волновало на самом деле. Я подобрал ноги, взял карандаш и принялся выводить на листочке страшные рожи.

Дверь за моей спиной скрипнула: Синтия тихо вошла в кабинет, неслышно прошла по полу, неслышно села напротив. Она переоделась, выглядела просто и сдержанно – неброская длинная юбка, тёмный свитер с высоким воротом, скромная серая сумочка. Волосы гладко подобраны. Школьная учительница. Я хмуро покосился на неё - разве скажешь, что она может лапать мужика за здорово живёшь. В жизни не подумаешь...

- Ну, ребята, могу вас поздравить, - сказала Вероника, глядя на нас весело. - Виктор вас хвалил. Это дорого стоит. И ещё значит, что вы хорошо подготовились. И ещё значит, что у вас сложилось партнёрство.

Я не выдержал, поднял глаза, посмотрел девушке в лицо. Она сидела по-прежнему скромной паинькой. Заметила мой взгляд, улыбнулась спокойно - официально и невинно. - В мае в Европе будет проходить танцевальный марафон. Страна уточняется, - сказала Вероника. - Чехословакия или Болгария. Я вам позже скажу. Кто-то от нас поедет.

Я промолчал. Мне, действительно, было сейчас всё равно. Почему-то перед глазами вставала другая сторожка, такая же тесная - та, у моря, на старом волнорезе... И там тоже была игра с тканями... Только, совсем по-другому... Она закрывала себя, сводя эти шёлковые отрезы на груди, а я медленно снимал их, каждый раз волнуясь и видя отчаянные и мучительно-застенчивые глаза... Там всё было настоящим...

Юля спросила: - Значит ли это, что мы поедем в паре? - Нет, пока не значит, - ответила Вероника. - Но у вас обоих есть серьёзные шансы.

Она внимательно посмотрела на Юлю, потом на меня. Я смотрел в стол. У меня всё ещё шумело море в ушах, даже дыхание захватило... - Чес? Я поднял глаза. Вероника смотрела на меня ожидающе. - Я понял, - сказал я. - Если на сегодня всё, я пошёл.

Не дожидаясь ответа, поднялся и потопал к двери. И вышел. Пусть думают, что хотят.

Глава 16. Стил, конкрет энд гласс

У Эдика пиво всегда. И всегда кто-нибудь сидит. Пьёт пиво. В этот раз сидел наш постановщик трюков Миша с девушкой. К Эдику часто водят знакомых девушек порыться в его несметных сокровищах – шарфах, кошельках и купальниках, умело спрятанных среди электроаппаратуры. Пока женщины, забыв обо всём, копаются в необъятных Эдиковых баулах, мужчины пьют пиво и говорят о вечном.

Мы уговорили по бутылке на брата, прежде чем мои сценические и кабинетные эпизоды подёрнулись дымкой и я вспомнил, зачем пришёл. - Старик, нужен подарок девушке, - поделился я проблемой. - Оригинальный, ценный и красивый. Не духи. И не тёмные очки. - Джинсы, - немедленно сказал Эдик. – Вранглер, Леви Страус. Размер? Рост? К какому числу? - К двенадцатому, - сказал я. – Но не джинсы. - Понял, - сказал Эдик. - Часы. - Нет, - я допил пиво. – Часы - это скучно и строго. - Смотря какие часы, - не согласился Эдик. – Если кулон на цепочке, знаешь, такой… с камешками… Я знал. Видел такие часики у Татки. Я представил пани с такими часами. На цепочке и с камешками. Красиво, конечно, но… как-то не символично. - Не символично, - сказал я. - Ах, не символично, - сказал Эдик. – Ну, если ты хочешь символизма, тогда кольцо. Но это чревато последствиями.

Я было собрался сходу отмести и это предложение, но что-то вдруг во мне торкнулось. Кольцо. Что-то в этом было. И красивое, и близкое нам обоим. Кольцо, действительно же! У неё должно быть кольцо от меня. Не то, что она нашла в пыли под диваном и которое я носил в честь другой женщины. Это должно быть кольцо для неё. Потому что мы уже накрепко повязаны этим кольцом. Это наша история. - А что за последствия? – уточнил я. - Ну, как что? Потеря свободы. Если девушке парень дарит кольцо, считай, он уже почти женился на ней. - Я не против, - сказал я. - Тогда не вопрос, - сказал Эдик. – Сразу и предложение сделаешь. Но это не ко мне. Это в ювелирторг. Только не перепутай, обручальные – это на свадьбу. - Разберусь. Где ближайший? – спросил я, решительно вставая. - Лучше в центр, - сказал Эдик. – Столешников знаешь? - Слышал, - сказал я с сомнением. - Метро Театральная, - объяснил Эдик, выходя за мной в коридор. - Идёшь мимо Большого и Цума. Там спросишь. - Мимо Большого театра? - Ну да. И опять торкнуло во мне. Вторично. Большой театр, девушка в синем… я буду ждать тебя… Нет, всё, хорош! Я решительно отмахнулся. Надо просто пройти мимо этого Большого и не смотреть по сторонам. Ни на какие лавочки. Кто бы там ни сидел.

Разумеется, я не прошёл мимо. Разумеется, я не только посмотрел на лавочки, а вообще свернул с дороги и прошёл скверик насквозь. Погода была хорошая, светило солнышко, на лавочках в основном сидели гуляющие с детьми мамы и бабушки. Я постоял, полюбовался на четвёрку коней, чувствуя себя приобщённым к великому искусству. Ещё раз пошарил глазами вокруг. Нет. Девушка в синем сегодня меня не ждала.

Ювелирный я нашёл без труда: переулок Столешников был людный, весь забитый очередями, спросить было у кого. Не скажу, что я не оробел, войдя. Зал был не очень большим, но солидным, с подсвеченными, как в музее, витринами. Я впервые был в ювелирном салоне, да ещё в столичном, все мои знания о кольцах кончались в лавочке гравёра на нашей набережной. Поэтому я немного смешался, когда в глаза мне брызнуло с чёрного бархата сияние золота и камней. Молоденькая продавщица тоже сияла - глазами, щеками, золотыми серёжками и даже волосами. - Вы что-то хотели? - Да. Кольцо, - сказал я, стараясь не теряться. - Вам обручальное? У вас есть приглашение из салона новобрачных? - Нет, не обручальное. - Тогда здесь, - девушка указала на витрину. – Вам мужское? Вот мужские печатки. - Женское. - Женские кольца дальше, - она провела меня вдоль витрин. - Выбирайте. Уже много лет популярностью пользуется «чалма», вот, посмотрите… - Мне нужно с камнем, - сказал я. - С камнями очень много моделей. Вот здесь.

Я пробежал глазами по чёрному бархату. Кольца сверкали, кололи бликами света, в глазах у меня зарябило, я сощурился. Ничего похожего. Всё было очень красивым и… холодным. Далёким от того, что я представлял. Далёким от нас. - Вы знаете размер? - Размер?

Всё оказывалось ещё более сложным, чем я представлял. И более сложным, чем в прошлый раз с духами. Размер… Чёрт, ведь пальцы-то у всех разные! Да и вообще - все пальцы разные. Есть средние, есть безымянные... То есть, мало того, что кольцо должно быть каким-то особенным, оно должно же ещё на определённый палец налезть! Остолоп… что я затеял…

Я тяжело вздохнул. Надо было сначала с Норой посоветоваться. - Какой вы хотели бы камень? – улыбалась продавщица. - Вот это фианит, искусственный бриллиант, разработка Академии Наук СССР, - солидно представила она. – А вас что именно интересует? Рубин? Аметист? Хризопраз? Традиционная форма? Фантазийная? - Я… я сейчас покажу. Я решился и вытащил листок с набросанным шариковой ручкой кольцом, как я его помнил. Я нарисовал его по памяти в последний момент во дворце, практически уже на выходе - когда окончательно понял, что хочу подарить пани кольцо Саладина.

Девушка вежливо глянула листок, и глаза её стали удивлёнными. - Такой крупный камень, - протянула она неуверенно. - И он… - теперь смешалась она. - Но это… нет, такого похожего у нас вы не найдёте.

- Молодой человек! Что вы хотели? Рядом с девушкой возникла дама постарше, но такая же сияющая и с голубыми веками. - Вот, - засуетилась продавщица, показывая ей бумажку, - молодой человек ищет такое кольцо…

Дама высокомерно чиркнула взглядом по моему рисуночку – он сразу показался мне жалким – и возвела на меня голубые веки. - Таких моделей у нас в продаже нет, - с достоинством объявила она. - А… вы не подскажете, где можно найти что-то похожее? - Это кустарная работа. Это вам к художникам надо идти, к ремесленникам, – с лёгким превосходством дама подняла брови, а девушка посмотрела виновато. - А в других каких-то салонах… - начал было я. - В государственных ювелирных салонах вот этого вы не найдёте, - отрезала дама и даже головой с высокой причёской покачала, всем видом демонстрируя несуразность моих запросов. - Спасибо.

Я забрал свою бумажку и потопал к выходу.

На улице я наконец-то выдохнул. Да, это однозначно посложнее, чем духи. Ладно, отрицательный вариант – тоже вариант… Я немножко потолкался среди людей, не очень понимая, куда и зачем иду, и наконец совсем уже завяз в густой очереди, змеящейся вдоль тротуара. - Что дают? - машинально спросил я у кучки парней. - «Мальборо» выкинули.

«Мальборо», интересное кино... Я поднял глаза, ища вывеску. Ага, вот оно что: «Табак». Так это, похоже, тот легендарный магазин, откуда Нора таскала мне «БТ». Ну и отлично. Время есть постоять, и я, наконец, смогу отдать ей хотя бы эти долги. А то как какой-то гогочка всю дорогу в Москве курю на халяву, позор для мужика.

Я ностальгически вздохнул. Да, это тебе не дом, парень, где все каналы были у тебя в кармане. Где ты знал, к кому идти за сигаретами, у кого искать конфеты и апельсины, у кого – настоящие американские джинсы, а у кого – розовые ракушки. Хорошо хоть Эдик выручает, прямо повезло, надо сказать, тут с Эдиком. Но в целом, это, парень, конечно, не Крым, тут ты будешь киснуть в очередях и ещё радоваться, что есть за чем… Ладно, постою. Возьму блок «Мальборо». Больше, скорее всего, не дадут. И для девчонок – «Камею», тоже блок, чтобы им не бегать по Москве. Пани сейчас точно не до беготни, ей сдавать доклад через несколько дней. А потом они собирались разыскивать кольцо через какую-то знакомую…

Я опять достал бумажку, вгляделся в рисунок. Да, крупный камень, но простое же кольцо. И оправа тоже не самая замысловатая: просто широкая возле камня и шишечки на ней. Зернь, как сказала пани. Всё-то она знает, моя пани, всё обо всём…

И я вдруг тревожно задумался. А ведь ты, парень, боишься её потерять, - ядовито прошипел внутри меня внутренний голос. И в первую очередь именно поэтому. Потому что она образованнее тебя, грамотнее тебя и явно начитаннее тебя. И вообще… Потому и боишься…

Что там ещё «вообще» я не знал, но настроение у меня ещё больше испортилось. Юра ещё этот... Я постарался отогнал мысли о Юре, но они не отгонялись. Главное, тоже с Крыма… Нет, не главное – шелестел внутренний голос, - главное, что у него образование и блестящее будущее. Перспективный жених... Но кого же он мне, чёрт возьми, всё-таки, напоминает… Такое чувство, что я уже видел похожее лицо. Но где? Ладно, бес с ним. Надеюсь, я с ним больше не увижусь. Но почему каким-то боком, глубоко внутри, не пропадает ощущение, что он как-то связан с кольцом. Наверное, потому, что он помогал пани в поисках.

А кольцо… Я снова воззрился на свой рисуночек. Собственно, дело кольца близилось к завершению. Оставалось немного. Если верить последним документам из Крыма, оно находилось в Историческом музее. Где этот музей находится, я понятия не имел, но по словам девчат – от них в двух шагах. Интересно, что им там скажут… Только сначала я должен найти любой ценой что-то похожее. Найдётся ли настоящее кольцо – нет ли, но память о нём должна остаться. Слишком много было его в нашей общей жизни…

Я сунул бумажку в карман, в нём уже было битком всякой дряни, надо хоть выбросить, билеты старые, обёртки от «Ригли спирминт»… Я подошёл к урне, выгреб из кармана всё, что было. Среди скомканного бумажного хлама лежал уже довольно затёртый сложенные втрое железнодорожный билет. И сердце моё дрогнуло. Я развернул его. Вдоль всего обрывка скорым, но разборчивым почерком пани было крупно написано три слова: Я тебя жду.

Поразительно, как какие-то простые слова могут в одну секунду перевернуть душу… Я тебя жду. Значит: Я – твоя… И нечего, нечего тут прибедняться, тебя она ждала и и больше никого. И сейчас тебя ждёт, дурака…

Я бросил мусор, билет аккуратно сложил по старым сгибам и бережно положил в нагрудный карман. Поближе к сердцу. Пусть греет.

* * * - Кой тебя чёрт понёс в ювелирные, - выговаривала мне на следующий день Нора, когда я рассказал всё и пожаловался на неудачу. – Там же барахло, ширпотреб. - Как барахло? Там золото, бриллианты, всё такое. Мне сказали, надо искать ремесленников каких-то… - Ну, ты слушай больше всяких клуш.

Она лежала на диване в своей любимой позе, положив ноги на спинку и курила – к моему удовольствию – притащенный мной «Мальборо». - Там штамповка для колхозниц. Для передовиков на доску почёта. Ни уму, ни сердцу. Хотя… твоей принцессе вполне пошли бы маленькие серёжки с жемчугом, – задумчиво предположила она. - Тогда, может, серёжки? – с надеждой спросил я - А у неё уши-то проколоты?

Я ошарашенно задумался. Я понятия не имел, что там у моей пани с ушами. Знал, что они маленькие и хорошенькие. - Вот то-то и оно, - сказала Нора, наглядевшись на мою озадаченную физиономию. – Ладно, не страдай. Я тебе покажу некоторые места. Но учти, придётся по всей Москве колесить. - Я готов колесить, - сказал я обрадованно. - Примерно представляешь, что нужно? - Примерно - да.

Я вытащил свою многострадальную бумажку, показал Норе. Она хмыкнула. - Вроде, незамысловатое. Возможно, и найдём, - сказала она. – Хорошо, что заранее спохватился. Поищем. Съездим на Вернисаж, в музей Востока. Я знаю несколько антикварных магазинов. Кое-кого ещё поспрашиваю. Но в один день не уложимся. - Я могу отпроситься на полдня, - горячо заверил я. - Ну, тогда завтра и начнём? Поедешь? Со мной и с моим клиентом? - С твоим клиентом? Что за клиент? – я воззрился на неё с удивлением. - Американец. Я его как раз вожу по злачным местам. Вот и покатаемся заодно. - Американец? – я задумался. - По-русски понимает? - Ни бельмеса. - А он что, на своей машине? - С какой стати? Нет, конечно. Он же не работник посольства, просто турист. Тачку возьмём, обычное дело. Расходы оплачены, не волнуйся. - А так можно? Тебе не нагорит? - Испугал кота сосиской, – ответствовала Нора, и вопрос был решён.

* * *

Американец мне понравился. Он оказался симпатичным, вполне ещё молодым, подтянутым, белозубым и чем-то похожим на Дина Рида. Возможно, причёской. Впрочем, большинство американцев, на мой взгляд, походили или на Дина Рида, или на Роберта Кеннеди. Когда-то я сказал об этом Норе, и она очень веселилась.

Нашего Дина Рида звали Кевин. При виде меня он необычайно оживился, разразился ослепительной улыбкой, восторженно закурлыкал – слишком восторженно и слишком признательно, чем полагалось бы при простом знакомстве. Я вспомнил утренний телефонный разговор Норы, который она провела исключительно по-английски, и в душе моей зашевелились чёрные подозрения.

- Что ты ему про меня сказала? – улучив момент, спросил я у неё, понизив голос. - Что ты известная знаменитость. Звезда московской сцены. - Что-о? Ты в своём уме? – обалдел я. - Успокойся, - отмахнулась Нора на ходу. - Дашь ему автограф. Расскажешь что-нибудь про танго. А лучше ничего не говори, муркай что-нибудь английское общеупотребительное и кивай, я сама всё расскажу. - Ну, Норхен, - я только головой помотал. – Всё-таки, я тебя когда-нибудь прибью, - тихо пообещал я. - Слушай, - Нора хмурясь, доставала из сумочки какие-то листочки. - Ты хочешь кольцо своей принцессе? – она посмотрела на меня. – Хочешь. Вот, заткнись и иди в машину. Шат ап.

Я закатил глаза и пошёл к машине. Из окна посмотрел, как она стоит в своём развевающемся сногсшибательном пальто со значком «Интурист» на лацкане, окружённая официальными мужчинами в тёмном – словно хризантема посреди обугленных сучьев – и всё это на фоне гостиницы «Метрополь». И пожалел, что у меня нет фотоаппарата. Картина, достойная пера.

- Значит, так, - сказала мне Нора по-русски, когда мы уселись и помчались. - Согласно маршруту, заезжаем в два комка. Я тебя свожу с администрацией, а сама делаю обзорную экскурсию. Если ничего не находится, сворачиваемся и едем дальше, в музей народов Востока. Понял? - Понял, - кивнул я. – Только я размера не знаю. Там размер нужен. - Пятнадцать с половиной, – быстро сказала Нора. - Что? – я воззрился на неё с изумлением. - Пятнадцать с половиной размер у неё, - повторила Нора скороговоркой. – На безымянный палец. На средний - шестнадцать. Если шинка узкая. Если широкая – шестнадцать с половиной.

Некоторое время я переваривал информацию. Расспрашивать подробности, было, конечно, при госте не с руки, но я всё-таки рискнул, понизив голос, переспросить: - Шинка – это что? - Ободок кольца, - сквозь зубы ответила Нора, не переставая улыбаться и общаться со спутником. – Отвали и не мешай. - Есть, - шёпотом сказал я и тоже исключительно жизнерадостно улыбнулся Кевину.

В очередной раз я оценил возможности и колоссальную помощь Норы и в очередной раз возблагодарил судьбу за такую подругу.

Она просто показывала удостоверение, и всё приходило в неописуемое движение. Из невидимых дверей, из самых недр, выплывал в торговый зал учтивый заведующий, раскланивался, улыбался, как родному, нашему американцу, улыбался, как родному, мне, меня почтительно консультировали и готовы были прямо на всё, мне было даже неловко.

Да, атмосфера здесь была совсем не та, что ослепила меня в ювелирном. Здесь даже запах был другой. Дух древности витал над витринами, застревал в витушках старинных канделябров, реял под потолком, тихо трогая хрустальные слёзы старинных люстр… И, пожалуй, здесь, среди позеленевшей бронзы и потёртых кожаных кисетов, среди старинных медальонов, крошечных рюмочек, чеканных кубков и драгоценных эмалевых шкатулочек – здесь, действительно, можно было найти что-то подходящее. Теперь я понимал, почему Нора назвала золотые украшения в ювелирном магазине «ширпотреб». И уже начинал даже к чему-то присматриваться, но Нора оба раза, пошептавшись с людьми, уводила меня без церемоний.

- Мы даже толком ничего не посмотрели, - недоумевал я. - Но ты ведь понял, что тебе нужно? – спросила Нора уже на улице, когда мы покинули второй магазин. - Ну, понял, да. Кажется. Но мы же не успели… - И не надо. - Но почему? - Потому что это комки. Комиссионки. - Ну и что? - Значит, все эти кольца – ношеные. И ношеные неизвестно кем. - Ношеные? - я замолчал. Об этом я, конечно, не подумал. И не додумался бы. Кольца они и кольца… - Конечно, ношеные. У них хозяйки были. Поэтому никогда не дари своей девушке кольца, серьги и вообще украшения из комиссионок. Одежда, посуда – туда-сюда. Это отмывается, отстирывается. А вот украшения – никогда. Только новое. - Зачем же мы тогда приезжали? - Во-первых, по дороге, я это внесла в маршрут, во-вторых, там бывают иногда новые вещи, прямо с ценниками, но в этот раз не было ничего. В-третьих, просто тебе посмотреть. А то сидишь, как дундук, в Москве третий месяц, ничего не видя, кроме столовок. Твоя прекрасная деловая леди тебя не будет по таким местам водить. А тебе надо узнавать Москву, учиться ориентироваться. Вот сейчас ты ведь понял, что надо искать?

Я молча кивнул. - Ну и отлично. Сейчас едем на Арбат. Никитский бульвар! - скомандовала она шофёру, когда мы уселись, и оживлённо повернулась к своему спутнику: - The Old Arbat is a picturesque pedestrian street in Moscow, - полилось воркующим потоком за моей спиной. - The Old Arbat has the reputation of being Moscow's most touristy street.

Я впервые видел Нору за работой и не мог не отметить с невольным уважением её лёгкость владения языком, приятный тембр голоса и весь её уверенный, столичный шарм. Молодец она всё-таки. Шпарит, как по учебнику…

Пару минут я бездумно вслушивался, машинально улавливая смысл: It is distinct from the New Arbat, a street running parallel to it and lined with Soviet skyscrapers made of steel, concrete, and glass... Старый Арбат, старейшая московская улица… пользуется популярностью у туристов… расположена параллельно Новому Арбату… советские небоскрёбы из стали, бетона и стекла… steel, concrete, and glass...

…Арбат, Арбат… Она говорила там в лесу: я выросла на Арбате… Нет, не так она говорила, но это было про Арбат… да, точно она сказала: я арбатская девчонка… И про Александровский сад рассказывала… значит, это как-то рядом – и Большой театр, и Александровский сад - надо будет узнать… И архитектор Мельников… Дом Мельникова, два обручальных кольца… да, надо срочно поточнее обо всём этом расспросить…

Конечно, Нора права. Сижу в четырёх стенах своей работы или в четырёх стенах крошечной квартирки черт-те где над землёй. Или в метро, черт-те где под землёй… Разве это Москва?

Да, вырывался иногда на свободу, но что это была за свобода: то как очумелый искал какого-то пацана, не видя ничего вокруг, то разругался с пани и опять толком ничего не видел. Единственный раз посмотрел на легендарную квадригу над Большим театром осмысленным взглядом, да и то озирался на девушку в синем… Дурак! Люди едут со всего мира – я покосился на нашего Кевина - а я? Очереди за сигаретами, куры из-под прилавка – вот моя Москва… И это рядом с Норой, которая за семь лет умудрилась узнать тут всё, как свои пять пальцев. И пани, наверное, тоже может проводить экскурсии по Москве, она же училась тут… Нет, надо кончать с этой тупой провинцией. Хоть в окно смотреть в оба глаза и что-то запоминать. Хотя, что тут запомнишь на ходу...

Глава 17. Измайлово. Вернисаж. Не ищите кольцо Саладина

Мы выбрались перед явно не современным, но респектабельным зданием, - Ну что, господа. Мы прибыли в музей народов Востока, – объявила Нора и обратилась к Кевину: We arrived at the State Museum of the Peoples of the East. The Museum is dedicated to the art of the peoples of the Far and Near East, Central Asia, the Caucasus... Я сосредоточенно озирался, пытаясь прикинуть, откуда мы вынырнули и нет ли поблизости ещё чего-нибудь знакомого – успех с небоскрёбами меня чрезвычайно окрылил. Ничего знакомого я больше не встретил, да и не дали мне особенно глазеть по сторонам. Нора, куда-то на несколько минут пропавшая из виду вместе с Кевином, появилась, деловито подхватила меня под руку, и мы вместе с ней, как мне показалось, рухнули куда-то вниз. Видимо, в преисподнюю. - А где Кевин? – только и успел я удивиться. - Кевин в надёжных руках экскурсовода, так что у тебя почти час времени, - ответствовала Нора, проталкивая меня в дверь, в какое-то явно неземное, золотисто-пурпурное пространство.

Я очарованно замер. Это был другой мир. Вся современная Москва, весь этот стилл, канкред энд гласс исчезли, как их и не было. Еле слышно звучали томительные восточные мелодии, курились сладкие дымы, неторопливо двигались перед нами, словно в аквариуме, два-три посетителя, словно утонувшие в экзотическом мареве… Я сходу чуть ли не наткнулся на манекен в чалме, взгляд мой запутался в цветах и птицах какого-то кимоно висящего прямо посреди маленького зальчика и плавно переходящего в цветы и птицы шёлковой раздвижной ширмы, а дальше во всю стену был распахнут громадный, прямо-таки гигантский веер, расписанный цветущей сакурой, под ним ютились несколько вееров поменьше… - Это что такое? – шёпотом спросил я, слегка оробев. - Проходи-проходи, будь как дома. Это магазин. Точнее, художественный салон. Вот тут реально можно найти что-то уникальное, сюда художники свои работы сдают. Как раз те, к которым тебя посылали ювелирные тётки. Да, это будет новодел, но очень хороший новодел. Практически произведения искусства. Я здесь покупала свои кафаси. Помнишь мои кафаси с кораллами и бирюзой? - Кафаси – это что? – тихо переспросил я, не переставая коситься во все стороны. - Серьги. Бестолочь. - А, вот эти вот… - я покрутил пальцами. - Такими… шапочками? - Ну да. В общем, я тебя тут оставлю с надёжным человечком, а сама побегу – не имею права клиента бросать. И смотри – без меня ничего не покупай! Понял? Слышишь? Выбирать можешь, что хочешь, любоваться можешь, но ничего не оплачивай, меня дождись непременно! Для убедительности она ткнула меня чувствительно в бок, и я машинально кивнул. Мой глаз уже успел зацепился за что-то прекрасное в витрине. Но это было отнюдь не кольцо. Я не знал, что это такое. Медальон - нет, кулон - нет. Больше всего это походило на драгоценный крошечный пузырёк из-под духов - необыкновенно изысканный, изящно украшенной серебряной сеткой, какими-то бусинками, подвесками, бисером... Всё это сказочное великолепие крепилось на цепочку и располагаться должно было, как я подозревал, у девушки на груди. Наверное. А, может, в сумочке. Во всяком случае, я мысленно примерил это на пани и понял, что это совершенно её вещь. Я успел поразглядывать два или три таких флакончика, когда душистый воздух вокруг меня пришёл в движение, и учтивый женский голос спросил: - Вы что-нибудь уже выбрали? Я поднял голову и удивился: голос был глубокий, даже какой-то королевский, а девчушка ко мне подходила маленькая, незаметненькая, почти невзрачная - замухортенькая, как говорила моя бабушка. У меня даже оробеть не получилось. - Да, вот это, такое красивое на цепочках... Это что? - Это аромакулоны, - сказала девочка. - Ручная работа. И тут, совсем вблизи, я, наконец, увидел, что никакая это не девочка. Наоборот - совсем пожилая женщина, меня обманула хрупкость фигуры и маленький рост. - Меня зовут Клара, - сказала она, тихо улыбаясь. - Элечка просила помочь вам выбрать кольцо.

Клара оказалась совершенно бесценным консультантом: внимательным и потрясающе образованным. С ней мы пересмотрели все кольца, что были на витрине, и даже те, которые ещё не были оформлены, как товар. Каждое кольцо скрупулёзно сравнивалось с моей бумажкой, на которой она своим бисерным почерком выписала нужные размеры. Я всё ещё недоумевал, откуда у Норы такие точные сведения о размерах пальчиков пани. Но мне некогда было об этом думать. Я внимал. Тихим, но внушительным голосом, с которым невозможно спорить, а которому можно только именно почтительно внимать, Клара представляла мне каждое кольцо: поведывала о значении камня, о свойствах металлов, перечисляла элементы отделки, особенности стиля, упоминала автора… После рассказов и объяснений мне понравилось решительно всё. Была бы моя воля, я бы скупил всю витрину. Но Клара каждый раз своим негромким, внушающим уважение голосом экскурсовода объясняла мне всякие тонкости, которые я не успевал мотать на ус. - Вы просто представьте это у девушки на руке, - говорила она, беря по-особенному бережно очередное кольцо и поворачивая его так, чтобы я увидел игру света и теней. - Куда она с ним пойдёт? Что она наденет к этому кольцу? Насколько ей будет удобно его носить? В перчатке, в варежке, на обнажённой руке… Она так и говорила: «на обнажённой руке». Словно это что-то особенное и интимное в образе женщины, и у меня даже сердце немного замирало – словно я вспоминал что-то давно забытое. - А что она будет нести в руках? – так же интригующе продолжала Клара. - Какая будет сумочка? Какого цвета, какого назначения? Сумочка всегда в руках, значит, кольцо будет на виду каждый раз, когда девушка будет своей сумочкой заниматься. И здесь тоже должна быть гармония. - Гармония с сумкой? – робко спрашивал я. - Конечно. И с сумкой, и со всем ансамблем. Ещё важная вещь: насколько вообще женщина носит в своей жизни что-то тяжёлое. Есть женщины, которые всю жизнь носят громадные сумки с продуктами. Есть женщины, которые носят только маленькие сумочки. Вы понимаете, вы сейчас купите кольцо, а его потом некуда будет носить...

И мои мозги, и моё воображение кипели от неразрешённых вопросов. Сумочка? Я совершенно не знал, какие ещё у пани сумочки, кроме той, с которой она приезжала ко мне. Кстати, что там лежит, я прекрасно знал – потому что не раз опрокидывал её над столом, устав наблюдать затяжные поиски какого-то карандаша, платка или пилочки для ногтей. Не было в её сумочке ничего тяжёлого, но барахла, на мой взгляд было полно: куча косметики, зеркальце, ножнички, несколько расчёсок, сигареты с зажигалкой, маленькие блокнотики, коллекция носовых платочков, какие-то таблетки, какие-то шарфики, куча карамелек во всех отделениях... Однажды я спросил, почему во всех углах сумочки конфеты, и она объяснила: чтобы не искать и не рыться. А вот прямо наобум засунул руку и сразу поймал конфетку в любом кармашке. И я подивился простому, но эффективному способу. Так могут придумать только девочки…

Моим камнем Клара очень заинтересовалась. Несколько раз попросила повторить описание, задавала вопросы, понимающе кивала... - Это очень похож на лабрадорит. Я сейчас покажу несколько кабошонов. По описанию очень похожая иризация… Она выносила из подсобки и бережно выкладывала на стеклянную витрину горстку овальных, ярко отсвечивающих, очень красивых камешков, похожих на разноцветные стекляшки, обкатанные морем. В их глубине словно переливался цветной шёлк. - Нет, - я качал головой. - Очень похоже, но слишком нарядные. Яркие. Тот камень был совсем простой, тёмно-серый или светло-серый. - Лабрадорит бывает очень разный, - уверяла меня Клара. – Есть даже розовые, розово-сиреневые оттенки… Но вот с такой иризацией, которую вы описываете, не так много видов камней. - Иризация – это… - робко лепетал я. - Вот это радужное мерцание, эти переливы при поворотах камня. Вот ещё, посмотрите ярко выраженную иризацию. Кошачий глаз, тигровый глаз…

Камни были потрясающе красивые, особенно кошачий глаз, цветом напоминающий зелёный виноград, пронизанный солнцем. Очень было похоже на глаза Норы, и я немедленно захотел купить для неё, но это были просто камни, и куда их девать, кроме как просто любоваться, я представления не имел. Да и вообще, надо было себя урезонить и не распыляться. - Хотелось бы что-то похожее, - бормотал я, в сотый раз тыча пальцем в свою бумажку. - Это кольцо, оно для нас особенное... - Вам не кажется, что это мужское кольцо? - внимательно вглядываясь в мой простенький рисунок, говорила Клара. Мужское… Вот это мне тоже в голову не приходило. Конечно. Раз это кольцо Саладина, значит, оно изначально было на мужскую руку. Клара права. Что значит, специалист… - Возможно, - кивнул я, - есть предположение, что оно принадлежало Саладину. Это известный полководец, - заторопился я, спохватившись, но Клара мановением руки остановила мои объяснения. - Я хорошо знаю, кто такой Салах-ад-Дин, - сказала она. – Не забывайте, мы находимся в музее Востока. Она улыбнулась, а я почувствовал неловкость. Я, действительно, забыл. - Ну, что ж, - подытожила наконец Клара. – У нас три кольца вашего типа. Два не подходят по размеру, второе по цвету камня. Если в ближайшие дни у нас обнаружится что-то подходящее, я вам позвоню. Договорились?

Я всё-таки купил этот миниатюрный бисерный флакончик, не дождавшись Норы. Во-первых, мне хотелось отблагодарить крошечную королеву Клару, королеву эльфов, как я её мысленно окрестил. Во-вторых, эта бесполезная штучка страшно мне понравилась с первого взгляда. От неё веяло какой-то бесконечной и бесспорной женственностью – чем-то беззащитным, укромным и одновременно повелительным – возможно, тем, что я искал в женщинах, сам не осознавая – но зная, что это есть... И потом - почему бесполезная? К приходу Норы я выслушал целую лекцию об аромафлаконах, аромакулонах и вообще об ароматах, и понял, что без этой красивой безделушки практически невозможно жить уважающей себя женщине.

Магия Востока кончилась сразу за дверью. Мы вышли на улицу, как в другой мир - вокруг нас вновь загудела весенняя деловитая Москва. Возле машины нас ждал Кевин, усиленно фотографируя окрестности. - Меня ждут к пяти, - я глянул на часы, думая, что там, в недрах салона, я совершенно забыл о времени. - Спасибо тебе, Снегурочка, - я обнял Нору и чмокнул в щёку. - Я был в раю. Разговаривал с богиней. - Это же Клара, - подняла брови Нора. – Ты понял, что она не просто продавщица? - Не меньше, чем директор, - сказал я. - Не директор, - покачала головой Нора. - Но очень известный искусствовед. Работала в молодости в реставрационной мастерской. Сейчас картины к ней везут на оценку со всех концов страны. И не только нашей. Я оглянулся, чтобы запомнить место. «Галерея Шон» - гласила выписанная витиеватая арабской вязью вывеска над незаметной дверью. - Смотри-смотри, - поддакнула Нора. – Понадобится. Праздников ещё много в жизни. А кулончик красивый выбрал, - похвалила она, - но больше не торопись. Впереди – вернисажи. Их два – как раз на два выходных. Сначала – Измайловский. Отпрашивайся на субботу. И не ленись – не пожалеешь.

* * *

Я не пожалел. Опять я был в другом мире. Галерея была интимной, укромной, а тут передо мной раскинулась громадная, громогласная, бесчинствующая ярмарка. И я снова поначалу растерялся – наверное, потому, что слово «вернисаж» ассоциировалось у меня с закрытым помещением. Тут же всё бушевало под открытым небом - звенело, звучало, завораживало цыганской дикой пестротой и свободой… Сходство с цыганским табором усиливали раскинутые по заборам цветастые ковры – при ближайшем рассмотрении они оказались не коврами, а лоскутными покрывалами. "Пэчворк" – произнесла Нора смутно знакомое слово… На цыганок походили и большинство женщин, прохаживающих по аллеям между прилавками. Правда, они были в тёмных очках и лопотали не по-русски. В остальном сходство было разительным - долгополые басурманские хламиды, клетчатые платки на плечах и такие же басурманские цыганские громадные торбы через плечо, в которые можно засунуть газовую плиту. "Чтобы поместилась картина" - догадался я. Меня захватило. Светило солнце, лилась музыка, словно на демонстрации, таял накануне выпавший снег. Весёлые бородатые продавцы пили водку, закусывали шашлыками, дурашливо гомонили, зазывали покупателей. - Ну, как тебе? – спросила Нора, когда моё первое ошеломление прошло. - Видал, художники балуются? – она кивнула на двух неприличных снеговиков, явно Адама с Евой, вылепленных со всей тщательностью анатомических подробностей и украшенных прошлогодней травкой в надлежащих местах. Снеговики медленно таяли на солнце, оплывая солидными формами, народ, хохоча, фотографировался рядом с ними. Наш Кевин тоже попросил Нору сфотографировать себя рядом с ними и потом ещё долго снимал их отдельно - тщательно, с разных сторон. Что касается меня, я, начиная от самых ворот, заметался по прилавкам. Мне хотелось купить всё, что бросалось в глаза, а в глаза бросалось многое. Фарфоровые чайники в виде домиков с окошками и котами на крышечках. Кожаные индейские цацки с бахромой и бисерными кистями, замшевые хипповые сумки с заклёпками. Горы, километры деревянных бус и отдельных бусин, терпко и свежо пахнущих пихтой и сандалом. К одному прилавку я прилип надолго - это был колокольчиковый стол. Начиная с самого махонького, с ноготь, кончая огромным колоколом, поднимать который нужно было двумя руками. Кевин тоже сильно заинтересовался экспозицией и в итоге купил красивый синий колокольчик с золотой надписью "Валдай". Потом меня заворожили расписные доски - море досок, где на карминных, золотых, лазурных лугах жар-птицы распускали свои грандиозные хвосты, чёрные и белые сверхстройные коняшки с крутыми шеями били копытами оземь, а под их ногами цвели диковинной красоты и громадности синие и красные городецкие розаны… Маме бы вот такую доску на её кухоньку, над столом, а тётке - колокольчик в её кабинет, для красоты и оживления, а Валюхе - чайник с котом, а Тане... - Ничего не покупай, - одёргивала меня Нора. – Просто запоминай столы. Или бери визитку у продавца. Понял? Теперь смотри сюда: вот в этих рядах камни и ювелирка. И палехские шкатулки напротив. Иди вот так до конца, через час встречаемся возле лестницы. - А вы куда? - А мы за русскими сувенирами, - подняла Нора значительно брови. - Матрёшки, куклы, советские значки, медали… - И медали здесь есть? – удивился я. - Здесь всё есть. Вон в той стороне блошиный рынок. Они ушли. Я остался один на один с ярмарочным бесчинством. Гремела музыка, обольстительно пахло шашлыками и беляшами. Курлыкала иностранная речь, и я даже различал некоторые английские слова. Всем и каждому здесь было весело и отвязно. Это был реально отдельный, мощный, страшно жизнеспособный мир, далёкий от голых прилавков, унылых лиц в метро и длинных обречённых очередей в пустынных магазинах. Он жил и веселился в то время, как остальная Москва тихо умирала. Умирала, но не верила в это... Указанные Норой ряды я прошёл до самого забора и купил хорошенькую лаковую шкатулочку, красиво расписанную цветами по чёрному фону. Добуду ли кольцо - неизвестно, а бисерный флакончик уже можно будет положить в эту шкатулочку - и будет классно. И женственно. И уже без ажиотажа, со знанием дела, не выпуская из рук своей бумажки, я двигался от прилавка к прилавку. - Ищем кольцо Саладина? В первый миг я доверительно улыбнулся на знакомые слова, повернулся на говорящего, но уже в следующую секунду холод обдал меня с головы до ног. Это был вообще не продавец. Это был... неизвестно кто. - Что? - севшим голосом спросил я, упираясь взглядом в незнакомое, незаметное, какое-то стёртое и бледное лицо, наполовину скрытое надвинутым козырьком кепки. - Я вам не советую его искать, - сказал мужчина, не глядя на меня, но вежливо улыбаясь уголком холодного рта. - Очень не советую. Дотронулся до козырька и быстро отступил в густую толпу.

Глава 18. Другая Москва

Я окаменел только на миг. В следующее мгновение меня кинуло сквозь толпу. И сразу показалось, что я увидел его – впереди мелькнула кепка. Я наддал, догнал, схватил за рукав – человек оглянулся – это был не он... Наскоро извинившись, я кинулся обратно. Толпа придавала мне смелости, мельком я подумал, что, если бы это случилось в тёмном безлюдном переулке, вряд ли я пустился в погоню. Слишком дико это было. Слишком ненормально. «Словно в лицо мне расхохоталась кошка» - вспомнил я из какой-то книги. Что за книга, вспоминать было некогда*, но именно такое чувство было у меня в тот момент.

Что это? Кто? - лихорадочно стучало в голове, - Почему назвал кольцо? Ладно бы на моей злосчастной бумажке, которой я размахивал направо и налево и даже уже и в карман не убирал, значились бы эти слова. Но не было, не было там ничего о Саладине! Не было ни слова! Только размер кольца. Откуда тогда?! Как?! Значит, стоя за моим плечом, он узнал кольцо по рисунку? Одним взглядом узнал по моим каракулям? Художник? Сотрудник музея? Конечно, такого народу тут много должно околачиваться… это понятно. Да нет же, - кричало что-то внутри меня почти в ужасе. - Ничего это не понятно. Полная дичь! Что значит, «не советую» искать? Почему чёрт возьми, не искать?! И где мы могли говорить так, прямо вот такими словами "Кольцо Саладина"? Так, чтобы нас слышал кто-то? С кем, когда?!

С Кларой, в «Шоне» вчера… А он там сидел под столом и подслушивал… За шторой у окна стоял… И пистолет наготове… Дичь, дичь… И такой неприметный! Но кепка! Кепка! Ага, вон же она, кепка эта! Я рванулся вперёд – и завяз в очередном людском потоке. Вытянул шею, даже подпрыгнул пару раз.

- А вот куколки хорошие! – взвизгнул рядом женский голос. Я обмер. На меня, надвигался сноп мелких, абсолютно одинаковых белых личиков. В воздухе болтались марионеточные паучьи ножки. – Берём куколки, подходим, покупаем!.. Куклы были дикие, странно одетые, словно наскоро - в платья наизнанку, лица были ещё более странные - кое-как намалёванные синей шариковой ручкой. Для отвода глаз, – мелькнуло совсем уже немыслимое в голове. - Не бывает таких ненормальных кукол, сляпанных на коленках, кому они нужны такие… Это же декорация! Это специально, это для меня! Чёрт, кому же это я так нужен… или наоборот, мешаю…

Куклы буквально наплыли на меня, я только что не ткнулся в них носом. Безжизненные, бессмысленно улыбающиеся белые лица обступили со всех сторон, мне стало не по себе. Я рванулся в сторону от торговки, опять столкнулся с людьми. Загнанно оглянулся. К куклам подлетела стайка иностранок в очках, я услышал цену и не поверил своим ушам. Миг – и продавщица осталась с пустыми руками. Я похолодел. Иностранки тоже выглядели угрожающими. Ну потому что невозможно нормальному человек покупать вот это за такие деньги, да ещё с таким ажиотажем. Явно подставные лица, чтобы сбить меня с толку…

Я глубоко вздохнул, стиснул до боли кулаки, стараясь отогнать неконтролируемый страх. Отошёл подальше за ларьки, сгрёб с пустого прилавка оставшийся снег, умылся. Отчётливо подумал: Это паранойя. Надо что-то делать. Интересно - что? Вики всегда говорила: когда что-то странное происходит, никогда не оценивай ситуации сразу. А Нора говорила... Нора говорила... И тут я, наконец вспомнил, что здесь не один. Схватился за часы – как за спасательный круг. Пора было возвращаться к условленному месту. Только вот куда меня чёрт занёс… Я поискал глазами ориентиры. Справа у меня в тот раз были бусы. Значит, сейчас они должны быть слева… Слева никаких бус не было. Я быстро прошёл ряд до конца – всё было благополучно, никаких кепок, только бус я так и не встретил. Пришлось расспрашивать у продавцов, я обратил внимание, что рефлекс выработался за один раз: я поворачивался к прилавкам, спиной к толпе – и сразу чувствовал, что кто-то стоит за плечом.

И всё быстро разрешилось: оказывается, я крутился совсем рядом. Через две минуты к своему огромному облегчению я увидел сладкую парочку, Нору с Кевином, мирно попивающих чай с беляшами возле перил лестнички. Всё было хорошо в этом мире, мне протянули бумажный стаканчик, и я благодарно выхлебал горячий чай и сжевал беляш. Стало полегче. - Ничего не нашёл? – спросила Нора безмятежно. - Нет. Не знаю, - невпопад ответил я, не глядя на неё. – Что-то было, но… - Главное, что пригляделся, - сказала Нора. - Не переживай, они здесь и в рабочие дни. Дорогу теперь знаешь, сам приедешь. Столы запомнил? Визитки взял? Я молчал. Нора тоже помолчала. - Что случилось? – наконец спросила она. Я вздохнул. - Деньги? – тихо спросила она. Я с недоумением взглянул на неё и тут же вспомнил её советы не держать деньги во внешних карманах. Порежут. Машинально провёл ладонью по груди, нашупал твёрдый прямоугольник шкатулки. - Нет, всё нормально, - сказал я. - Ну, я же вижу, - сказала Нора настойчиво. - Просто немножко заблудился, - попытался выкрутиться я. - Потом расскажу. Как тебе вот это? Я вытащил шкатулку, и на душе у меня посветлело. Здесь, вдали от кучи своих одинаковых собратьев, она выглядела ещё красивее. Нора взяла в руки, открыла ладную крышечку. - Отлично. Сам выбрал? - Сам. - Делаешь успехи. Цветы - не самый традиционный сюжет. Там же всегда тройки, девушки и стены Кремля. Я задумался, вспоминая. На шкатулках, действительно преобладали сценки, но почему-то я их сразу отмёл. Не подходили они пани. А вот цветы эти яблоневые подходили… - Но это не Палех, - сказала Нора, прищуриваясь. - Это под Палех. - Чего? - я сердито забрал шкатулку. - А ты откуда знаешь? Палех, не Палех… - А сколько я сюда народу перевозила? – откликнулась она. – Легионы. Я тут каждую собаку знаю. Я заметил: она, действительно, часто кивала продавцами, как знакомым. - Прямо всех знаешь? - Ну, не всех, конечно. Но самогонку пили со многими тут мои иностранцы не раз. Знаешь, как тут закрытие проходит после выходных? С водкой, с баяном. Песни орут, набуханных под руки ведут. Люди искусства, - философски заключила она. Я усмехнулся. Наверное, сейчас, после инцидента с кепкой, вот это было самым правильным лекарством: водка, баян… Русскую душу только так и успокоишь. Я вспомнил высокомерную продавщицу в ювелирном салоне. "Вам надо к художникам", – было сказано с почти презрением. Да… Точно - два мира, две системы… - В общем, так, - Нора оглянулась на Кевина, который безостановочно фотографировал всё подряд. - Раз ты всё просканировал, давайте-ка рванём в ЦДХ, ещё успеем. Сегодня отделаемся, а завтрашний день будет в резерве. - ЦДХ – это что? – спросил я. - Центральный дом Художника на Крымской набережной. - Где?! – закричал я. – На набережной? На Крымской? - Что ты орёшь? Выставочный центр, улица Крымский вал. - Крымский вал? – закричал я опять изумлённо. – Такое здесь есть? И ты молчала? И что, там тоже вот это всё? – я повёл рукой вокруг. - Да, на набережной кое-какая торговля. Поскромнее, конечно. Картины в основном. Но и камешки есть. - Едем, - решительно сказал я. - Это родное. Там обязательно что-нибудь будет. Сердцем чую. Правда, мне голову оторвут, если сегодня не приду на репетицию. - Позвоним твоей фрау из автомата, отмажу тебя, - сказала Нора. – И как раз там в "Шоколаднице" поедим, как белые люди. Ты ведь не был в Шоколаднице? Я покачал головой. - А надо, - сказала Нора. «Шоколадница» на Октябрьской - легендарная достопримечательность Москвы. Ну, как, согласен? - Я полностью доверяю своему гиду, - кротко сказал я. И получил дружеский тычок в бок.

--------------------------------------- *А.Б.Стругацкие, "Гадкие лебеди"

* * *

Первым делом я ринулся к набережной, поближе к воде. Конечно, я был готов к тому, что это река, а не море, но мне безумно хотелось постоять над водой - хоть немного побыть в родной атмосфере, по которой я всё-таки тосковал - надо было в этом признаваться честно.

Конечно же, всё было не так. Глаз мой, легко перелетев узкую ленточку реки, сразу уткнулся в берег. Воды для меня было убийственно мало, текла она не привычно к берегу, а мимо, и была вовсе не величественной, а после зимы непрезентабельной, мутной, тащила на себе остатки грязного городского льда и мелкого, городского же мусора. Но всё равно было красиво и как-то душевно просторно. Я сделал вывод, что морские набережные – это место, где любуются морем. А речные – место, где любуются берегами. И виды, действительно, здесь были живописны, особенно на этом берегу было на что посмотреть. Вдоль всей набережной тянулся импровизированный выставочный зал – сплошь картины всех размеров и жанров, в рамах и без рам, под стеклом и без стекла, писанные акварелью, маслом, пастелью, углём, темперой, сангиной и бог знает ещё чем. Мы медленно прошли вдоль всего иконостаса, причём Кевин проявил к здешней живописи огромный интерес. То и дело останавливался то перед одной, то перед другой картинами, заводил беседы, задавал вопросы, расспрашивал, Нора без устали переводила.

В одном месте мы застряли основательно, разглядывая натюрморты, которые мне на первый взгляд показались одинаковыми: бутылка водки, стакан, селёдка на газете. Потом я понял, что картины разные. Прежде всего, сам горячительный напиток был приятно разнообразен: я насчитал несколько видов спиртного. Разумеется, царила знаменитая «Столичная», она-то и бросалась в глаза в первую очередь, затмевая остальную композицию. Также имела место «Московская особая» со знакомой с детства зелёненькой этикеткой. Представлены были и «Перцовка», и «Зубровка», и даже модное «Золотое кольцо». Теперь я уже видел, что картины далеко не одинаковы: композиция нигде не повторялась. На одних полотнах бутылка и стакан стояли в центре, на других справа или слева. Закуска соответственно – наоборот. А если ещё присмотреться, можно было заметить, что и с рыбой всё непросто. Где-то это была селёдка, а где-то копчёная скумбрия. Ещё на одни столы была небрежно брошена коробка спичек фабрики «Гигант», на других к спичкам присовокуплялась пачка «Беломора», где-то была пристроена пепельница с окурками… Все походило на игру «Найди десять отличий», и теперь я уже и сам заинтересовался и быстро обнаружил, что и газета была разной: то «Труд», то «Комсомольская правда», то «Вечерняя Москва». Причём, название картины соответствовало именно названию газеты, а не названию на бутылке. И следовало признать, что выглядел этот художественный приём дерзко и злободневно. Да и вообще, всё было изображено довольно правдоподобно и аппетитно, мне даже остро захотелось селёдочки, да и от водки я не отказался бы сейчас: день был хоть и солнечный, но ветреный.

Наконец, Нора оторвала меня от этого в высшей степени мужского созерцания и велела времени не терять, Кевина не ждать, а идти к ювелирным и каменным развалам.

Я двинулся дальше - к прилавкам. Да, здесь было по-другому: не так пышно, как в Измайлово, не так буйно и бурно. Без шашлыков, без водки, без ярмарочного гомона. И без эротических снежных баб – собственно, хотя бы уже потому, что снег растаял почти полностью. И без подозрительных кепок – я почему-то сразу это ощутил. Поэтому чувствовал себя легко. А может, набережная за моей спиной придавала мне сил, кто знает. Крымская набережная, ну надо же... Интересно, откуда такое название, надо у Норы спросить.

Камень я увидел сразу. Он лежал с краю, в кучке других, но бросился мне в глаза первым. Конечно, это был другой камень, не тот, что во сне. Но очень похожий - такой же неровный, наскоро огалтованный. Досадно, что не кольцо. Если бы этот камень был в оправе, искать лучше уже и не надо. Насмотревшись, я взял его в руки. Да, похож: и неровно-удлинённой формой, и размером. Туманный, бесцветный, но при этом с глубиной. Только, не с трагической глубиной, как тот камень во сне. Не было в нём ничего мистического и таинственного, а была просто утренняя дымка на восходе солнца, когда свет уже есть, а солнце ещё не взошло. Я вдруг понял, что и не хочу ничего таинственного для пани. Хватит нам с ней уже тайн, нахлебались мы достаточно всякой мистики. А вот так правильно и хорошо: просто дымка. Очень похоже на пани – свет, лёгкость, утро погожего дня. - Халцедон? – спросил я у продавца, любуясь камнем. - Опаловый халцедон облачный, - кивнул продавец. – Разбираешься? - Не то чтобы, - сказал я честно. – Но на Карадаге бывал. - Он как раз оттуда и есть, - хмыкнул продавец. – Коктебельский. Теперь-то это редкость. Испоганили там все пляжи, уроды… - Коктебельский! – восхитился я. Теперь камень нравился мне ещё больше. – Земляк, значит... - С Планерского, что ли? – поинтересовался продавец. - Не совсем, - сказал я. – Но с ЮБК. Так что камешки тамошние знаю. - То-то я и смотрю, и говор тамошний, - заметил продавец. - Ну, куда ж его деть, говор-то, - усмехнулся я. – Ладно. Жаль, конечно. Очень похоже на то, что мне нужно. Но я ищу кольцо. - Кольца дальше, – махнул рукой продавец. – Ищи.

Ювелирный развал здесь был совсем небольшой, я прошёл его быстро, ничего не нашёл и повернул обратно. Нора и Кевин уже шли мне навстречу. Оба были с дымящимися сигаретами, а Кевин ещё и с картиной. Её кое-как завернули в какие-то обрывки почтовой бумаги, завязали проволочкой, сквозь клоки бумаги сквозила бессмертная живопись – я увидел, что Кевин выбрал «Вечернюю Москву» со «Столичной». Ну, ожидаемо: слово «Москва» знают на всех континентах. И водку, разумеется, тоже. Так что будет всем понятно. А вот скрытый сарказм газет «Труд» или «Комсомолки» иностранец, конечно, не просечёт, это только советский человек оценит юмор и тихо поржёт… - С покупкой, - поздравил я, забывшись, по-русски, и Нора немедленно перевела, и Кевин заблистал голливудской улыбкой. - У нас всё окей, - оповестила Нора. - Устали, как собаки. А у тебя? - Камень один нашёл, но… Просто отдельный камень. Но очень похож. Жаль. - Покажи, - потребовала Нора. Мы вернулись к прилавку. Нора повертела камень, примерила его на тыльную сторону ладони. - Красивый халцедон, - она тоже сразу узнала камень в лицо. - Смотри, как отлично на пальце. И что? Действительно, очень похож? Лучшее из всего? Ну-ка, дай бумажку! Я вытащил уже затрапезный клочок, разгладил. Продавец тоже заинтересовался, подошёл посмотреть. Нора покатала камень на ладони, ещё раз приложила к фалангам пальцев - на левой, потом на правой руке. На руке, и правда, выглядело потрясающе, я тяжело вздохнул. - Бери камень, - решительно сказала Нора, поднимая на меня глаза. - В смысле? - я недоуменно уставился на неё. - В смысле, покупай. - И зачем? Кольцо же нужно… - Бери-бери. Будет тебе кольцо, - сказала Нора уверенно. – Причём именно с нужным размером. Надо было мне сразу сообразить... Ну да ладно, ничего. Сейчас всё сделаем. Расплачивайся – и пошли. Пожав плечами, я послушно купил халцедон и потопал за Норой, ничего не понимая.

Однако, через пять минут всё стало ясно. А через десять дело моё было и вовсе кончено. Я даже опомниться не успел. Молодой длинноволосый парень за прилавком на краю развала покрутил тонкими, тёмными пальцами сначала камень, потом мой рисунок и невозмутимо произнёс одно слово: вторник. Я всё ещё плохо соображал, поэтому Нора толкнула меня локтем. - Чеслав, тебя устраивает? Кольцо твоё будет готово во вторник. Точно такое, как ты хочешь. Приедешь сюда, на это место, – терпеливо объяснила она. - И уже будет готово кольцо? – по-дурацки переспросил я. Я всё ещё не верил в удачу. – Вот прямо такое? - Будет, будет, тебе же говорят… Гриня, – обернулась Нора к парню, - сделай, пожалуйста, безразмерную шинку. Сможешь? Чтобы носить и на безымянный палец, и на средний. - Без проблем, - так же невозмутимо сказал парень. - Деньги! – отмер, наконец, я и полез в карман куртки. Парень протестующе поднял руку. - Потом. - А… - тут, я наконец, вспомнил, что должен спросить: в голове внезапно всплыли уроки Клары. – А какой металл? - Серебро, - сказал парень, как о само собой разумеющемся. - Не чистое, конечно, раз кольцо разъёмное. Девятьсот двадцать пятое будет на основе. Чернёное. А зернь… - парень мазнул взглядом по рисунку. - Шарики эти можно и из чистого. - Не волнуйся, всё будет хорошо, - уверила меня Нора. - Я знаю мастеров. Дальше я шёл с ощущением циркового фокуса. Всё прекрасно, но очень уж неожиданно, и я никак не мог поверить, что всё решилось наилучшим образом. Москва, оказывается, уже успела приучить меня к тому, что здесь у меня ничего не получается. И только уловив в воздухе вкусный запах еды, я наконец, вздохнул облегчённо.

Глава 19. Немного о полезных связях

Очередь на улице под вывеской «Кафе Шоколадница» я увидел тоже издалека, и, имея столичный опыт, послушно было отправился пристраиваться в хвост. Однако, я ошибся в прогнозах. Нора не дала мне покорно слиться с народом - уцепила за рукав и потащила прямо к входу. Профессионально непринуждённо она утвердилась на ступенях и обратилась к Кевину.

- Cafe "Shokoladnitsa" is a legendary landmark of Moscow. The opening took place in 1964… «...Легендарное кафе... открыто в 1964 году» - автоматически перевёл я. Посмотрел на вывеску - ничего особенного. Народ вокруг безмолвствовал, видимо привык к подобному. Не прерывая рассказа, Нора одним взглядом потеснила очередь – и мы благополучно очутились внутри.

В фойе было почти роскошно – зеркала, модные напольные керамические вазы чуть не в мой рост, купеческие пальмы в кадках, журчала умиротворяющая музыка, под пальмами курили надменные стильные девчонки. И даже сквозь дым запахи яств витали потрясающие.

- Запоминай маршрут, - быстро говорила мне Нора, раздеваясь, забирая номерки и не забывая чирикать Кельвину что-то милое и ободряющее. - Место намоленное, будешь сюда свою принцессу водить. Здесь ещё можно нормально поесть и даже выпить.

В отличие от помпезности фойе, зал кафе был оборудован самой обычной, вполне рабоче-крестьянской линией самооблуживания. Народу и здесь было битком, но по волшебному удостоверению Норы нас и тут обслужили без очереди. Я только диву давался, как уверенной скороговоркой Нора привычно перечисляла: бульон с ватрушками, цыплята, блинчики «Шоколадница», кофе-гляссе – всё три раза.

С полными подносами мы обрушились, наконец, на мягкие вишнёвые диванчики. Стол наш весь оказался заставлен тарелками и тарелочками. Курица пахла умопомрачительно. На гарнир к ней полагалось что-то вроде консервированных слив и яблок.

- Запоминай, - быстро инструктировала меня Нора. - Здесь фирменные жареные цыплята и фирменные блинчики с шоколадной подливкой, - это надо брать без вариантов. Девчонки эти блинчики обожают, - она показала на тарелку с румяными трубочками и крошечным белым соусничком, наполненным шоколадом. – Да, кстати, – она подвинула мне вторую пиалу, – это я тебе два бульона взяла, наедайся по-людски. - Хорошо, что ты меня отмазала, - искренне порадовался я. – Я после такого обеда не только танцевать, ходить не смогу. - Наслаждайся последним оплотом советского общепита, - сказала Нора. - Единственное место, где всё ещё прилично кормят. Видимо, уже из последних сил. Но скоро и тут всё обнищает. Света, Света! – она вдруг замахала рукой девушке, забирающей со стола грязную посуду. Девушка оглянулась, заулыбалась, подошла. - Орешки есть ещё? – понизив голос спросила Нора. Она быстро вытащила из сумочки пустой полиэтиленовый пакетик и сунула девушке вместе с купюрой. Девушка кивнула и ушла, а через несколько минут вернулась и отдала в пакетике что-то коричневое. Нора молниеносно спрятала пакет и подмигнула мне. - Твоя леди такое не ест, а мы с тобой вечером чаю попьем, - сказала она. - Слушай, ты тут всех, что ли, знаешь? – не выдержал я. – Куда ни приди – везде полезные связи. Она засмеялась. - Это просто я тебя вожу по таким местам, где у меня полезные связи. А так-то в Москве есть куча мест, где у меня нет никаких связей. - Она помолчала, глядя в тарелку. - Зато есть места, где связи исключительно вредные… Она вдруг стала серьёзной, даже померкла лицом. Но я был полностью поглощён яствами я справедливо решил, что расспрашивать о чём-то сейчас не время и не место.

Расспросы у нас начались уже дома, вечером - после чая с «орешками», подпольно умыкнутыми Норой из «Шоколадницы». На самом деле это были не орешки, а такие особенные пирожные в виде сладких колобочков. Довольно вкусными были эти колобочки, и я сразу подумал, что они понравятся пани – она любила питаться вот такой фигнёй вместо обеда. - Там, в кафе, их подают со взбитыми сливками или с вареньем, - рассказывала Нора. - Убойная еда, если брать на десерт. Их мало кто доедает – очень сытные. Так что, если надо кого-то хорошо накормить, заказывай. А как тебе фирменные блинчики? - Начинка у них какая-то знакомая, - сказал я. - По-моему, у нас что-то похожее есть. Мама делала. - Конечно, есть. Орехи, изюм, курага перемалываются… Все наши мамы это делают.

Мы курили на балконе, наслаждаясь тёплым вечером. От утреннего неожиданного снега не осталось и следа, к вечеру резко потеплело, и небо, и земля тоже казались тёплыми и мягкими, словно уютные перины. Весна шествовала триумфально и неотвратимо. - А что это за Гриня? – спросил я. - Ты сказала, что знаешь его. - Знаю и его, и отца, они мне ремонтировали кое-что из украшений, - кивнула Нора. – И нашим девчонкам-гидам тоже. Да к ним, мне кажется, пол-Москвы бегает... На самом-то деле он не Гриня, родное его имя не выговоришь. Он дагестанец. Потомственный художник по металлу. И отец, и дед чеканили. Так что сделано будет хорошо, не переживай. Он-то сам уже москвич, тут родился… Кстати, о москвичах, - она повернулась ко мне. - Что там было у тебя на Вернисаже. Я же видела. Рассказывай. - Глупость какая-то, - сказал я, понимая, что утаивать и отнекиваться бессмысленно. Коротко рассказал про странного незнакомца. Нора молчала. - Чего сразу не сказал? – наконец поинтересовалась она. - Побежала бы искать? – усмехнулся я. - По крайней мере можно было бы по горячим следам порасспрашивать народ. Знаешь, продавцы там остроглазые, приметливые. Психологи все, даром что гуляки. Можно было попробовать взять след. - Ах, взять след, - я усмехнулся. – Ещё одно детективное агентство. И дальше что? Ну, скажут нам: да, отирался тут один, в кепочке. И что это даст? - Если подойти всерьёз, много чего даст, - возразила Нора. - Что-нибудь вообще помнишь особенного? - Мало что. Кепка эта не вязалась к нему. Ни к лицу, ни к голосу. - Поподробнее можешь? – спросила Нора. – Рост, возраст. Опиши его. - Не коротышка, - я задумался. - Не коренастый, точно помню. Скорее худощавый. Но не тощий, жилистый. Чуть ниже меня. - Сто семьдесят пять – сто семьдесят семь, - сказала Нора, сбрасывая пепел. - Может быть, - я прищурился, вспоминая. – Возраст… Ну, не мальчик и даже не моложавый, какое-то стёртое лицо, которое не узнаешь, если потом увидишь. Единственно, что могу сказать точно – кепка к этому лицу совершенно не шла. Такое лицо должно быть при шляпе. Шляпа тут была бы прямо родной. - Значит, запомнил черты лица, раз считаешь, что шляпа была родной, - заметила Нора. - Да не то чтобы запомнил, просто было ощущение, что кепка ему не подходит. Кепка, она простецкая. А тут… - А тут что? – спросила Нора. - А тут непросто как-то. Рот такой сухой. Но выразительный. Интеллигентное что-то было. Ну, не знаю. Ты понимаешь, это был миг. Причём, такой дикий, что я опешил. Первая мысль, что за тобой следят. - Ещё не хватало, - проворчала Нора. - Тем не менее. И следующий кадр – человек ускользает. Что можно разглядеть? Ну, комплекция незаметная, но видно, что взрослый мужчина. Сухощавый. И одновременно в нём было что-то… - я поискал слово и не нашёл. – Что-то… какое-то поэтическое. - Чего? – Нора повернулась ко мне и воззрилась с изумлением. – В каком смысле? - Ощущение было странное. Чувство, что это… чужой. - Чужой? Нора какое-то время смотрела на меня молча, потом покачала головой. - А поэзия-то при чём? - Чёрт его знает, - я потушил сигарету. - Ну, не поэзия, наверное, это я слово не могу найти. Понимаешь, что-то книжное во всём это было. Что-то киношное. Как будто это всё не с тобой. Как в другой мир провалился вмиг. В общем, если бы на нём была не кепка, а шляпа, ему больше всего пошло бы слово «агент». - Агент? – Нора с подозрением хмыкнула. – А что сказал этот агент, повтори точно. - Он сказал: «Ищете кольцо Саладина? Не советую», – процитировал я слово в слово. Мы помолчали. - Слушай, а что это за кольцо-то там у вас? – спросила, наконец, Нора. - Можешь рассказать? Только пошли уже домой, чай допивать.

Мы опять уселись в кухне за стол, Нора подогрела чайник, и я всё рассказал. Всю реальную историю кольца. Опуская подробности о том, что видел кольцо во сне и остальные странные совпадения. С одной стороны - не хотелось говорить о всяких мистических глупостях, с другой стороны - не хотелось их все вспоминать, Нора, разумеется, их обхает и обсмеёт. - То есть, - подытожила Нора. - Кольцо нашли, как ценный клад, экспонировали в музее среди ценных экспонатов, твоя принцесса его видела, узнала, что есть предположения о том, что оно принадлежало Саладину. И теперь кольцо в Москве. Правильно я поняла? - Я кивнул. - А зачем вы его ищете? – спросила Нора.

Хороший был вопрос. Лично я просто хотел его увидеть наяву. Слишком много напоказывали мне в разное время в связи с этим кольцом. Но Нору не хотелось посвящать в тонкости своих снов. Бессмысленно. Она их все отметёт и по-своему развеет. - Девчонки хотят что-то там с исторической точки зрения выяснить, - выкрутился я. – Я им помогаю, чем могу. - Допомогался, - пробурчала Нора, подливая мне чай. - Да фигня, - отмахнулся я, понимая, что в тот момент это было точно не фигня. - Ну, ладно, - сказала Нора. – А где оно, всё-таки, сейчас? - Девчата сказали – в историческом музее. - В экспозиции? Я пожал плечами. - Если оно в экспозиции, я могу что-то узнать тоже, - сказала Нора. - У тебя и там полезные знакомства? - усмехнулся я. - Исторический музей входит в круг моих экскурсий. - А ты прямо и по музею водишь? – удивился я. Всё-таки Нора не переставала меня изумлять. - Ну, нет, конечно, там свои экскурсоводы. Моё дело толмачить. Но когда раз десять одно и то же послушаешь, уже сам готов водить. - Слушай… ты столько уже всего знаешь о Москве, - сказал я не без зависти. - И вообще обо всём. - Толку-то от этих музейных знаний, - сказала Нора спокойно и иронично. – Толку от этого в жизни – ноль без палочки.

ПАНИ - Ура-а! Всё! Всё готово, финита! Держи! Я доставила последнюю запятую в последнем предложении и торжественно преподнесла всю свою кучу листочков Татке. - Та-да-а-ам! – радостно заголосила Татка на всю комнату.

Сегодня можно было ликовать во всё горло – шеф был на очередном совещании по реорганизации. Я тоже ликовала. Долгая моя работа моя была закончена, и во мне звенела радость освобождения. Ура! Ура! Ура! Сегодня – первый за долгое время свободный вечер, и… и… и значит, будет князь. Наконец-то счастье!

Мы обе дружно сорвались места и промчались вокруг наших столов восторженным аллюром, восклицая что-то победное, правда, шёпотом: хоть шеф и в отсутствии, но шла предпоследняя пара, и в здании традиционно и неукоснительно соблюдался режим благоговейной научной тишины.

Наконец, мы утихли и рухнули в изнеможении на стулья. - Теперь слушай план, - заговорщицки сказала Татка, укладывая ровненько мои листочки, разлетевшиеся во время нашего галопирования. – Печатать будем завтра, тут всё-таки, не так много, я за день всё сделаю. А сегодня мы с тобой смываемся на последней паре и идём к Люське в музей насчёт кольца. - К Люське? А она, ты думаешь, в курсе? – удивилась я. - Я уже созвонилась и в общих чертах ей всё доложила, она всё записала и обещала проверить к нашему приходу. Она сегодня работает, велела подходить. Нашим скажем сейчас, что нам нужно по работе в Исторический. Хоть никому уже и дела не будет, сами все без шефа на радостях поразбегутся. Но старшей надо отчитаться, а то будет потом фу-фу-фу, дышать духами и туманами…Тут Татка очень похоже изобразила нашу Татьяну Ивановну Гроховскую. После чего поставила на меня весёлые вытаращенные глаза. - Ура? Ты рада? - Гениально, - сказала я искренне. – Это хорошо, когда есть полезные связи. А вечером у меня свидание. Та-даа-аам! - Уже договорились? – живо спросила Татка. - Почти. Я ещё позвоню ближе к вечеру. Он пока не знает, когда закончит. У него там новая партнёрша, а у неё какой-то специфический график, они в разное время с ней репетируют. Так что всё непонятно. - Новая партнёрша, - Татка навострилась. – Ух ты? Интересно кто? - Понятия не имею. - И ты так спокойна? - А как надо? – спросила я с удивлением. - Ну… - Татка завела глаза. - Я бы помчалась на неё смотреть. Что это там за новые дамы вращаются вокруг моего молодого человека. - Мы помчимся на неё смотреть все вместе, - засмеялась я. – Нас усиленно звали. Вот Милка приедет, и в субботу или в воскресенье мы туда все и нагрянем на репетицию. В качестве дополнительного подарка к моему дню рождения. - Ой, супер! – воскликнула Татка. – Я больше всего на свете обожаю нагрянуть куда-нибудь на репетицию! И особенно с твоей Милкой. Ой, как она видит всех насквозь, как она всех анализирует – это что-то гениальное! Я специально с ней рядом сяду – чтобы не пропустить не единого слова. Буду балдеть!

Я фыркнула. У каждой из моих подруг свои специфические особенности, и поэтому с каждой из них интересно заниматься чем-то особенным, своим. С Таткой, например, интересно влипать в истории. Искать кольца, дома, клады, пускаться на поиски и наматывать приключения на свою шею. Она авантюристка и храбрец по жизни. А вот Милка ни за что на свете не кинется на поиски кольца. Но зато она эксперт по дотошному анализу. Всего, что попадается ей на глаза. И слушать этот анализ, глядя с ней телевизор или сидя на какой-нибудь репетиции – отдельное развлечение. И ещё с ней интересно заниматься красивыми мирными делами – украшать дом, стряпать, рисовать, вышивать… Так что, если бы мы организовали детективное агентство, то Татка была бы оперативником, а Милка – криминалистом и ответственным за изысканную атмосферу. А следователями мы бы могли работать все трое. Господи, о чём я думаю… - Главное, что она приедет с пирогами, - напомнила я. - О, да, - воскликнула Татка. – И будет у нас роскошно-обжирательная жизнь. Ну? У нас двадцать минут до звонка, бежим хлебнём чайку и - в музей!

Люська прибежала почти сразу. Присела к нам на диванчик в коридоре, где мы с Таткой устроились, зайдя в музей по-свойски, со служебного входа - и сразу посмотрела на часы. Потом строго на нас - через очки. В руках она держала листок бумаги. - Узнала? – спросили мы с Таткой в один голос. - Узнала, - Люська кивнула. Она заглянула в свою бумажку, и я поняла, что на ней она записывала то, что Татка диктовала по телефону. - Ну, в общем, девки, не знаю, зачем вам это надо, - начала Люська, - но, как вы просили, я проверила все даты. Всё тут правильно у вас, всё так и было. Экспозиция прибыла из Керчи двадцать второго января. - А во сколько часов, не знаешь? - спросила я. - Что «во сколько часов»? - Люська поправила очки. - Ну, во сколько часов её привезли к вам? - загорячилась Татка. - Подожди, - остановила её Люська. – К нам её привезли двадцать третьего. Это в Москву она прибыла двадцать второго. Девки, это ж дело не минутное. Пока для передачи экспертную комиссию составили, пока машину нашли, пока охрану по Москве обеспечили… Короче, наутро двадцать третьего привезли. - Ну так это всё у вас сейчас? - нетерпеливо спросила Татка. - Как можно посмотреть это? Можешь нам устроить? - Посмотреть теоретически можно будет. В конце апреля планируется выставка, и в ней будут участвовать экспонаты из Керченской коллекции. - Да нам не нужна вся коллекция, нам нужно кольцо. Одно-единственное, - сказала я. - И хорошо бы не ждать выставки, - гнула свою линию Татка. - Кольцо? – Люська опять поправила очки и посмотрела сначала на Татку, потом на меня. - А какое кольцо? Кольца там никакого нет.

Глава 20. Боги смеются

Сначала мы с Таткой замерли, потом ошеломлённо посмотрели с друг на друга. Потом дружно повернулись к Люське. - Как это нет?! – хором воскликнули мы. - Ну, нет там никакого кольца, - развела руками Люся. - Я всю накладную просмотрела. - А ты точно всю просмотрела? Ты хорошо проверяла? – закричали мы почти одновременно и наперебой. - А там точно должно быть кольцо? – спросила Люся. - Может, оно в другой экспозиции?

Я с молчаливым укором взяла из её рук листок и ручку и быстро нарисовала уже привычными штрихами знакомый образ.

Люся повертела листочек и пожала плечами. - Ничего не могу сказать, - объявила она. – Не владею такой информацией. Не мой профиль. - Ну, ты можешь узнать, в чём дело? – Татка повернулась к ней. – Прямо сейчас? Было ли оно и, если было, то куда делось. Нам очень срочно надо. - А что случилось-то? - Мы просто ищем это кольцо, - внушительно сказала Татка. - Ничка работу пишет. Нужно посмотреть на него воочию. Кто у вас принимал коллекцию? Там же документация, списки, накладные... - Девчонки, - Люся сокрушённое покачала головой и опять посмотрела на часы. – Где я, и где это кольцо? Я в отделе старинных рукописей, а вот этим всем, - она постучала пальцем по моему рисунку, - занимается фонд экспозиций. Ну, ладно, попробую. Но это... это же такой геморрой. Это мне надо искать прикреплённого научного сотрудника. А, может, и бухгалтера. Это мне по всем этажам бегать. Да у нас сейчас ещё такой бардак в связи с ремонтом… Будете ждать? - Так, Сергиевская! – Татка подняла голос и даже слегка надвинулась на коротенькую Люську. – Иди ищи! У всех сейчас бардак. Скажешь, что из историко-архивного пришли. Ищи давай! Если не выйдет, оформим официальный запрос! - крикнула она уже в спину суетливо удаляющейся фигуре и повернулась ко мне. - Ты что-нибудь понимаешь? - Пока нет. Подождём Люсю, - я помолчала. - Ты ей что вообще передавала по телефону? - Просто попросила проверить даты. Соответствуют ли они тем, что у нас имеются. То есть, двадцать второе и остальное всякое там. У тебя ж всё записано. - Записано, да. Сейчас, минуту…

Я достала из сумочки блокнот, полистала, нашла нужные страницы. Вот они, все эти числа и события. В сущности – просто совпадения. Много совпадений. Странных совпадений. Ну и что такого? В конце концов, наша жизнь – это тоже вереница всяких совпадений. И странных среди них полным-полно. Особенно, если послушаешь рассказы о том, кто как устраивался на работу, сдавал экзамены и встречал свою драгоценную половинку. На фоне всех этих совпадений наши выглядели вполне дежурными… - А ну, дай-ка! Татка забрала у меня блокнот и энергично забубнила над записями: - Кольцо найдено… так… Кольцо привезено в Керчь… так… Найдено в день вашего приезда в Крым, а доставлено в Керчь в день вашей встречи с князем. Так? Я кивнула. - Дальше. Кольцо отправлено из Керчи в Москву в тот день, когда нашёлся князь. Так? Я опять кивнула утвердительно. - Дальше вы с кольцом приехали в Москву в один день. Просто невероятно вообще-то… Так, а что это тут у тебя подписано? Денежная реформа? Я кивнула в третий раз. - Ещё не легче, - покачала головой Татка. - Но это же факт, - напомнила я. - Да я понимаю... Но не бывает столько совпадений. - Но они же есть!

Мы ещё какое-то время посидела сосредоточенно молчаливо. Мимо нас по коридору рабочие протащили невероятно длинную лестницу, Татка задумчиво посмотрела ей вслед. - Знаешь, что надо выяснить, - сказала она. – Когда был принят план строительства. - Что? – я изумлённо повернулась к ней. - Вот смотри: на стадии событий всё совпадает. А интересно, что на стадии проектирования. Копать так копать. Не хочешь сопоставить эти даты? - Зачем? - Ну просто интересно. Вдруг фаза планирования тоже совпадает? Там планы, у вас с Милкой планы… Понимаешь, ты и твой князь медленно, но верно приближались друг к другу. Но есть третий участник – кольцо. Оно тоже как бы к вам приближалось. - Кольцо не приближалось, - возразила я. – Кольцо просто двигалось само по себе. Это мы с князем шли навстречу друг другу. А у кольца какая-то своя траектория. Если бы оно двигалось из Антарктиды сюда, то да – приближалось. Или с Луны к Земле.

Я сказала и запнулась. С Луны к Земле. С луны... В своих снах я занималась лунами. Подписывала луну. Какие-то чёрные луны там были, синие луны… А камень в кольце, как мы предположили, мог быть осколком камня Мекки. А камень Мекки, пришёл по преданиям из рая, то есть, как раз с неба на землю… Если, конечно, предположить, что это не земной Эдем... который был где-то на земле у нас... Интересные цепочки… - Ну а кольцо-то где нашли? В земле и нашли! – воскликнула Татка над ухом, и все мои цепочки развалились. - Его же в земле нашли при строительстве, - не унималась Татка. - Поэтому я и говорю: надо выяснить, когда был принят план строительства. И сопоставить его с вашим планом приехать на море. - У меня никакого плана не было, - сказала я. – Я тогда была пустой оболочкой, не способной мыслить и строить планы. Это у Милки были планы. - А я так и знала, что это Милка твоя всё устроила, колдунья такая, - Татка потрясла пальцем. - Хорошо, что не накосячила, парня хорошего наколдовала. Такой князь на дороге не валяется.

Князь… И сразу забыты и чёрные луны, и синие луны, и странные кольца, и вообще всё – и только горячее тепло бьётся в сердце, словно морской прибой, от берега к берегу, от берега к берегу, тук-тук… тук-тук… нет, это не волны, это сердце бьётся где-то высоко и взволнованно… Князь, мы сегодня вечером вместе... наконец-то!.. - Если отказаться от материалистического мировоззрения, - гнула своё Татка, - то напрашивается вывод, что кольцо притягивает вас друг к другу. Понимаешь? Как только кольцо откопали, вас начало сводить друг с другом. - А реформа каким боком? - Вот реформа никаким боком. Тут, думаю, именно случайное совпадение. А кольцо сводит вас. Оно появилось, вы сошлись в пространстве и времени. Кольцо уехало в Москву, и ты тоже. А князь потом присоединился. - По зову кольца, - саркастически сказала я. – Ты сама-то в это веришь? - Нет, конечно, – сказала Татка. – А вон, вон, Люська бежит!

Мы вскочили. Люся подбежала запыхавшаяся и оживлённая. - В общем, так, - обстоятельно заговорила она. – Кольцо было. Показала ваш рисунок, его сразу узнали, - она кивнула мне. – Но сейчас его нет. - А где оно? - опять хором спросили мы.

Люся выразительно помолчала, строго поджав губы, а потом так же выразительно подняла палец наверх. - Где? - переспросила я с недоумением. - В Кремле, - сделав торжественное лицо и понизив голос, объявила Люся.

-----------------------------------

На фото: Москва, Государственный исторический музей на Красной площади.

Такого поворота дела мы ждали меньше всего. Делать в музее было больше нечего. Не говоря друг другу ни слова, мы пересекли внутренний двор музея, вышли на Красную площадь и вдохнули особенно свежий после запахов ремонта весенний воздух. - И что ты по этому поводу думаешь? - осведомилась Татка после молчания. - Я думаю, надо домой, по дороге обсудим, - сказала я.

Мне, действительно, уже хотелось домой. Времени оставалось поужинать и без спешки собраться на свидание. Можно было даже успеть вымыть голову и высушить Таткиным стареньким феном. Но у Татки была своя стратегия. И отказываться от неё она не собиралась. - Мы сейчас что-нибудь придумаем, - мнообещающе проговорила она. - Кто у нас работает в Кремле? - Дворником? – иронически спросила я. - Толик! – страшным голосом объявила вдруг Татка и даже остановилась посреди дороги. - Толик Полянский! Он в Алмазном фонде же! Его же сразу туда папаша запихнул. Ты вспомни! - А ты думаешь… Я хотела было что-то возразить, но Татка уже тащила меня вперёд. - Давай-давай, быстрей, пятый час, они там все должны ещё быть на местах. Ну а где ещё можно кольцо уникальное держать? Не на столе же у президента. Конечно, оно в Оружейной палате, больше негде. Или в экспозиции, или ждёт экспозиции. Скорее всего, забрали на экспертизу. Музей музеем, а в Кремле свои эксперты, лучшие специалисты страны. Только бы Толик был на месте. Между прочим, - она оживилась, - он ко мне на третьем курсе клинья подбивал. Но, конечно же, женился на какой-то ценной дочке какого-то ценного начальника… - Да чёрт с ней, с дочкой! – упиралась я, думая уже о другом. – Едем домой. Всё ясно уже с кольцом. - Что там ясно?! - упиралась Татка. - Вот именно что ничего не ясно. САмое интересное только начинается. Мы же рядом уже совсем. И вообще, ты историк или нет? – вразумляла Татка. – Хотя… ты влюблённый историк. Эх... Ладно, вон телефон, беги, звони своему князю, предупреди, что можешь опоздать. И угомонись уже.

Проклиная все кольца на свете, я помчалась к телефону.

В Оружейной палате, несмотря на наши книжечки, пришлось проходить на входе полный фейс-контроль. Наконец, нас впустили внутрь в сопровождении одного из милиционеров. Дежурная строго посмотрела на нас, позвонила по внутреннему телефону и через минуту доложила, что Полянский Анатолий Романович находится в настоящее время на международном историческом симпозиуме. Я с облегчением готова была дунуть на свободу, но Татка нависла над дежурной. - А мы могли бы поговорить ещё с кем-то из сотрудников? – льстиво застрекотала она. - Нам очень нужна информация. - По какому вопросу? Как мне доложить? - По вопросу керченской коллекции.

Дежурная снова взяла трубку, а я жестом показала Татке, что она дура. Татка в ответ скроила рожу. - Сейчас выйдут к вам, ожидайте, - строго объявила дежурная.

Мы отошли к окну и зашушукались. - Зачем это надо? Ты что дальше собираешься делать? – сердито выговаривала я, раздосадованная задержкой. – Ну, скажут тебе: "Кольцо у нас, не суйтесь свиным рылом, куда не надо". - Вот когда скажут, тогда будем думать, - оптимистично объявила Татка. - Думать надо сначала, а потом делать! - не соглашалась я возмущённо. - Хорошо, думай! - шипела Татка. - А что тут думать? - шипела я. - Ясно же, что кольцо существует. И ясно, где оно находится. - Вот именно, что ничего не ясно!

- Это вы по вопросу керченской коллекции? Мы бросили шептаться и шипеть и резко повернулись.

Перед нами стоял типичный чиновник – в костюме и с непроницаемым лицом, на котором двигались одни глаза. Он мне не понравился сразу. Впрочем, после звонка князю, после его голоса и его искреннего разочарования отсрочкой нашей встречи мне вполне мог не нравиться весь мир, если бы он встал между нами. - Керченская коллекция находится в ведении государственного Исторического музея, – оповестил костюм. - Мы знаем, - быстро сказала Татка. - Но там отсутствует экспонат, который нас интересует. - Какой именно экспонат? - проскрипел костюм. - Кольцо, предположительно относящееся к Марфинскому кладу, - сказала я.

Костюм какое-то время смотрел на меня безо всякого выражения. - Почему вас интересует именно это кольцо? - Я пишу работу, которая связана с историей этого клада, - быстро сказала я. - Кто вам порекомендовал именно эту работу?

Меня начали раздражать эти вопросы. Мне страшно хотелось покончить с этой историей и кинуться домой. - Видите ли, - сказала подчёркнуто вежливо, - в силу своего образования я имею право на свободный выбор темы.

Костюм пожевал губами, но не сдался. - Так что же повлияло на ваш выбор? - Мне нравятся украшения, - потеряв терпение, сказала я почти дерзко. Костюм не устрашился. - Экспонат, интересующий вас, в настоящий момент проходит штатную экспертизу, - проскрипел он. - Экспонат примет участие в плановой выставке, будем рады вас видеть.

- Ну и экспонат! – возмущалась Татка, спеша за мной к метро. – Ну и гад. Робот. Шкаф с глазами. Но ты его срезала, молодец. Мы не сдадимся. Мы это чёртово кольцо откопаем...

Я уже не вникала в новые планы, после звонка князю я уже ничего не хотела, кроме одного – быстрей домой, успеть привести себя в порядок, приготовиться и мчаться, мчаться к нему… Он уже был дома, он ждал моего звонка, его волшебный голос по телефону сразу поставил меня с ног на голову. Что-то там, оказывается, отменили у него, и я теперь была сердита на Татку, из-за которой мы в Оружейной потеряли время зря. Я уже успела наобещать ему в трубку всяких сногсшибательных новостей. Кажется, и у него были сногсшибательные новости – так мне показалось. Мы договорились на семь часов. Поэтому надо было нестись, и я неслась. И всё внутри меня неслось. Вместе с вагоном метро, вместе с трамваем. Татка едва поспевала за мной. - А где вы будете? Куда пойдёте? - Не знаю. Погода хорошая. Погуляем где-нибудь. Мы ещё ни разу не гуляли по Москве, как нормальные люди. - Может, придёте сюда потом? Придумаем что-нибудь с ночёвкой? - Не знаю ничего…

Мы ворвались в двери общежития, и я первой устремилась к лестнице.

- А вот она! – услышала я за своей спиной и автоматически оглянулась на голос. Молодой человек шёл к мне со стороны вахты. Он улыбался. И я замерла. Я узнала его. - Юра… - пробормотала я упавшим голосом. Юра. Именно в тот момент, когда я меньше всего хотела гостей. Но гость появился. Боги сегодня смеялись надо мной...

- Я так спешил, - подойдя, заговорил он торопливо и радостно. – Но, наверное, опоздал уже со своей информацией. Твой доклад уже готов? - Ничего, - непослушными губами вымолвила я упавшим голосом. - Ещё есть время его отредактировать, если появится необходимость. - Возможно, появится необходимость, - сказал Юра. - Мне удалось, наконец, расспросить бабушку и даже записать её рассказ на диктофон. Что-то мы сразу о деле… - он помолчал, глядя на меня с нежностью. - Здравствуй.

Глава 21. Боги посмеиваются.

Слов, чтобы описать моё состояние в эти минуты, на свете не существовало. Душа судорожно рванулась в одну сторону, потом в другую и – окаменела. Это была катастрофа…

Варианты в такой ситуации исключены – надо улыбаться и вести дорогого гостя в терем. Но когда кто-то встаёт на моём пути, когда мне мешают, во мне просыпается мегера. А воспитанная интеллигентка пытается её урезонить. Поэтому внутри я мечусь в разные стороны и очень мечтаю побить где-нибудь стёкла. Я беспомощно посмотрела на Татку – кажется, она тоже остолбенела. - Ой, а мы… - я изо всех сил пыталась усмирить мегеру. - Здравствуй, конечно, но… я… мы тут… - Вы уходите? – догадался Юра. – А я прямо с поезда сюда. Спешил. Хорошо, что застал. Я мысленно стиснула зубы. Досада клокотала у меня прямо в горле. - Ну в общем… - я тщетно старалась изобразить два взаимоисключающих чувства: спешку и радость встречи. – Мы тут напланировали… у меня сегодня долгожданный выходной, и вот мы...

Татка пришла в себя первая. - Ой, ты прямо с поезда? Так тебе, наверное, отдохнуть надо. Давай, может, завтра? И у нас как раз будет куча времени. - Увы, у меня как раз завтра не будет времени вообще, - Юра развёл руками. - Я уезжаю утром на место практики, а я и так уже задержался из-за болезни бабушки, откладывать больше нельзя. Но я совсем ненадолго. Передам всё, что собрал, объясню что-то, я же обещал… - Ну и отлично, - весело защебетала Татка. – У нас есть полчасика как раз или даже сорок минут. Бежим к нам быстрей пить чай, - весело распорядилась она, - и ты нам как раз за чаем всё и расскажешь. Ага?

Она молниеносно подцепила нашего незваного гостя под руку и поскакала вверх по лестнице. Я двинулась за ними. Меня немного отпустило после Таткиного вмешательства, в сердце стукнула надежда на быстрое выпроваживание гостя, и бить стёкла уже не так хотелось. - Я понимаю, я не предупредил, - оправдывался Юра на ходу, пытаясь оглянуться на меня, но Татка усиленно волокла его вверх и со своей стороны тоже успевала оглядываться на меня и ободряюще подмигивать.

В комнате Татка усадила Юру за стол, подхватила чайник, вытолкнула меня, едва успевшую снять куртку, в коридор и повлекла за собой в сторону кухни. - Сейчас садись с ним и обсуждай оперативно всё, - на ходу инструктировала она таинственно, - а я побегу звонить твоему князю, что ты опоздаешь. На обратном пути захвачу чайник. Не переживай. На сколько откладываем? Мы влетели в кухню. Я в сотый раз за сегодняшний вечер посмотрела на часы. - Наверное, на восемь теперь уже... Только не говори про Юру, я тебя прошу, - взмолилась я. - Это будет конец. - Ну, он же по делу, я скажу, что по делу. Важные сведения привёз. - Ни в коем случае! - почти закричала я. – Даже не думай! Имя ни в коем случае не упоминай! Не дай бог! - Ну хорошо. А что скажем? - Придумай что-нибудь по работе. - Так я и скажу, как было на самом деле, - Татка бухнула на плиту полный чайник. - Сначала были в Историческом, а потом в Оружейной. В связи с докладом. И пришлось задержаться. - Точно! – я чиркнула спичкой, под чайником заполыхал голубой венчик. - А что мы Юре скажем? - А Юре мы скажем, что нас ждут… Нас ждут бывшие однокурсники, сходу сочинила Татка. - Сто лет не виделись, и мы договорились о встрече. - Придётся нам тогда вместе выходить из дома. - Ну, конечно. Вместе выйдем, а я потом домой вернусь. Или не вернусь. Поеду с тобой на свидание. С князем твоим поеду обниматься, - она подмигнула мне. Я засмеялась и вернулась в комнату уже совсем с лёгким сердцем. Всё кое-как устроилось. А Татка всё-таки гений.

Юра при виде меня встал из-за стола. Я прямо так и увидела его порыв подойти ко мне близко, обнять, может поцеловать, но я быстренько плюхнулась за стол, опередив все его порывы и очень правдоподобно - радушно и заинтересованно - кивнула ему. - Садись-садись, рассказывай, я тебя слушаю. - Я привёз тебе запись с бабушкиными воспоминаниями, - начал Юра, бережно доставая из сумки что-то, тщательно запакованное в бумагу и плёнку. Он развернул обёртку - на свет появился прибор, похожий на маленький магнитофон. - Это диктофон, - сказал он. - Я видела это, у нас на кафедре есть, - кивнула я. - Я оставлю тебе. Когда у тебя будет время – послушаешь всё внимательно. Ты там, возможно, найдёшь что-то важное, какие-то мелочи, о которых я даже не подозреваю. Я поэтому и записал всё… специально. - Какой ты молодец. Спасибо тебе, - с признательностью сказала я, и Юра просиял. Он каждый раз поднимал на меня ищущий взгляд, окрашенный нежностью, и каждый раз я старательно гасила его, отворачиваясь в сторону и спрашивая что-то деловитое. - Как это всё включать? - Я сейчас покажу, как всё это работает, - с готовностью сказал Юра. - Вот на эту клавишу нужно нажимать, посмотри, пожалуйста…

Татка, явившаяся с горячим чайником, застала нас увлечённо склонившимися над диктофоном. Она живо наплескала в чашки чай, вымахнула на стол булку, варенье и пристроилась к нам. - Ой, какая штука отличная! – немедленно защебетала она. – И ты нам это оставишь, да? Прямо совсем оставишь? Ой, а можно мы тут сами что-нибудь позаписываем? - Ну, конечно, можно. - Ой, мы тогда побалуемся тут с девчонками. Ладно? Чай давайте, разбирайте! А он сейчас включен? И что, он нас записывает сейчас? Да? Записывает? А дашь послушать, что там?

Я решительно отпихнула Татку, смотала шнур и спрятала драгоценный прибор в стол. - Потом послушаем всё хорошенько на свежую голову, - решительно объявила я. - Ну, ты нам расскажи словами-то, - не отставала Татка от Юры. - А то мы ж умрём от любопытства. Держи варенье! Тебе положить в чай, может? Узнала кого-то бабушка? Мы тут знаешь сколько времени головы ломали… Всё-таки расскажи! - Сейчас всё расскажу. Я же ещё и от руки записал, чтобы не забыть… - О, тебе надо у нас на кафедре работать, у нас такой подход уважают! – восхитилась Татка.

Юра достал из сумки аккуратную общую тетрадь, из тетради фото – оказывается, он и себе оставил экземпляр – открыл нужную страницу, и мы, забыв о чае, опять тесно сдвинулись головами над маленьким картонным прямоугольничком. - Бабушка помнит эту девочку с косами, о ней говорили, что она из Москвы, - начал Юра, и я вдруг почувствовала, как холод пошёл у меня по позвоночнику. Я отошла к письменном столу и встала там спиной к окну , глядя в пол. Почему-то не могла сейчас ни на кого смотреть, а сама совершенно обратилась в слух - замерла и внутри, и снаружи. Как перед оглашением приговора, - мелькнуло у меня в голове. - Её так и называли «москвичкой», - продолжил Юра, оглядываясь на меня. - Но у бабушки в памяти осталось, что она жила у какой-то родственницы, а в музей просто приходила помогать. Или её знакомый какой-то работал в музее, а девушка приходила помогать. Бабушка тут не очень точно помнит… Он снова оглянулся на меня. Я упорно смотрела в пол. - Я сделал всё так, как ты советовала, - сказал Юра, обращаясь теперь исключительно ко мне, и я вынуждена была поднять на него глаза. – Я сначала расспрашивал, стараясь всё вызвать в памяти, и только потом делал наводящие вопросы, очень аккуратно, не нажимая. Я кивнула. Именно так я и советовала: не сообщая никаких фактов, просто поднять из памяти всё, что можно, и только потом наводящими вопросами откорректировать. Сообщать какие-то факты в начале опроса нельзя – можно сбить собственные воспоминания, человеку будет казаться, что он помнит именно то, на что его навели.

Я глубоко вздохнула, взглядом попросила продолжать. - Бабушка тогда несколько раз была в музее, и девушку эту встречала, но не интересовалась подробностями её жизни, - продолжил Юра. - Они в основном говорили о деле, решали организационные вопросы. Бабушка сказала, что тогда было не до расспросов, живы – и слава богу. Она заметила, что вот сейчас, в своём пожилом возрасте, она бы, конечно, отнеслась по-другому, возможно, участвовала даже в её жизни, пыталась бы помочь, а тогда все были молодые, враг наступал, думали только о деле, были мобилизованы на спасение государственных ценностей, было не до житейских мелочей, надо было всеми силами помогать стране. А тут появились лишние руки, появилась помощница, грамотная, из Москвы, ответственная – и очень хорошо. Бабушка помнит, что её, вроде бы, поставили на довольствие и оформили продуктовые карточки. - Она узнала её по фото? – спросила я и удивилась своему голосу, он стал звучать по-другому. - Да, она сказала, что, похоже, это она и есть, - Юра опять посмотрел на меня. Кажется, его смущал мой сосредоточенно-окаменевший вид. - Как её звали, бабушка не помнит точно, но имя было какое-то простое – то ли Шура, то ли Лёля. А что касается вот этой девушки, стоящей рядом с москвичкой, - Юра оживился, - о ней она сказала совершенно точно. Это Надя Подгорецкая. Бабушка её отлично помнит и хорошо знала, она была местная.

Я даже могла не смотреть на фотографию – я знала её наизусть. Рядом с девушкой с косами стояла предполагаемая Вера. Надя Подгорецкая... С безнадёжностью я подняла глаза на Юру - он аккуратно повёл пальцем по страницам, отыскивая нужную запись. - Вот… Надя была комсомольской активисткой в школе, потом вступила в партию и училась в партшколе. Сразу после школы стала сотрудницей исторического музея, училась заочно и работала в музее, но перед самой войной её перевели в местный горком партии, в отдел агитации и пропаганды. С музеем она связи не теряла и в начале войны, действительно, принимала активное участие в подготовке экспонатов музея к эвакуации. Где сейчас Надя, бабушка не знает. Кажется, куда-то эвакуировалась. - А разве они не вместе работали? – спросила Татка. - Нет, бабушка работала в структуре горсовета, а Надя – в структуре горкома партии.

Я уже плохо слышала и Юру, и Татку. Острое разочарование захлестывало меня, словно плетью. Ничего не подтвердилось! Оказывается, как ни старалась я готовить себя к тому, что поиски могут быть тупиковыми, полученный сейчас результат я восприняла, как крах. Нахмурившись, кусая губы, я чертила носком сапога по полу. Надя Подгорецкая... Но как же так… Ведь всё остальное совпадает. Абсолютно совпадает. Более чем странно. Все факты жизни Нади, что сейчас перечислил Юра - они же о Вере… Они о Вере! - А у Нади не было сестры? – спросила я, всё ещё не желая мириться с тем, что услышала. Юра беспомощно развёл руками. У меня нет такой информации, - сказал он извиняющимся тоном.

И вдруг словно кадр мелькнул в голове: мы с князем примерно в такой же ситуации: ищем, вспоминаем, сопоставляем. Князь лежит на диване, курит, сбрасывая, не глядя, пепел на тетрадь, валяющуюся на полу… А Юра никогда не будет сбрасывать пепел на тетрадь, - подумала я. Даже на ненужную. Да он и вообще не курит. А вообще-то, он делает хоть когда-нибудь хоть что-нибудь не так, как надо? Видение князя, валяющегося на диване с сигаретой словно вытолкнуло меня из реальности, потащило в сторону – к себе, в свой мир, неправильный, беспорядочный, но яркий, живой и волнующий - но я нахмурилась и выбросила картинку из головы. Вдруг стало ясно, что я не хочу гулять. Пропал куда-то это запал, это вдохновение и яростное желание... Погасло всё. Вместо этого мне хотелось кинуться в бумаги, зарыться в эти драгоценные записи, проверить что-то, подумать о чём-то, додуматься до чего-то… И только потом вспоминать обо всём остальном...

КНЯЗЬ

До восьми часов я толком не жил. Слонялся по квартире, пытался смотреть по телеку всякую муру, мешал своим трёпом Веронике работать и то и дело кидался на балкон курить. Как назло, сегодня мы освободились раньше, чем планировали, и отсрочку свидания я воспринял, как удар под самую печёнку. Тем более, что отзвонилась не пани, а чумовая Татка, которая, запыхавшись, частила так, что я мало что понял, кроме самого убийственного: судьба у нас крадёт час времени. Драгоценного. Долгожданного.

Что можно сделать за час, - хмуро рассуждал я, пытаясь успокоить разбушевавшуюся досаду. - Умереть можно за час. Причём, не один раз, много-много раз. Можно написать любовное письмо. Жениться. Сварить борщ. Нет, борщ не выйдет, на борщ у меня уходило три часа, и даже у Норы – два, а мама вообще возилась полдня. При воспоминании о борще я мрачно отправился в кухню и с горя в третий раз за вечер поел, нашарив в холодильнике всё, что смог.

- Правильная стратегия, - заметила вскользь Вероника, сидевшая со своими бумагами в уголке диванчика. – Тебе не хватает четырёх килограммов. Лучше, конечно бы, семь для устойчивости, но столько ты не наберёшь за такое время, не успеешь. Хотя бы три-четыре.

Я немного навострился. О моём недостаточном весе Вероника сокрушалась периодически. Я и сам знал, что бурные события последних месяцев – и крымские, и московские - унесли с моего бренного тела почти десять килограммов. Вероника, беспрестанно пеняя за неправильный образ жизни, выпаивала меня специальными забугорными белковыми смесями, которые держала и дома, и на работе. Смеси были противными, я отлынивал, но признавал, что работали они хорошо и от голода в трудные дни вполне спасали. В общем, тема была не нова. Но сейчас вскользь брошенное замечание зацепило вот этим: «за такое время».

- И за какое такое время? – поинтересовался я, наливая вторую чашку чая. – Ты что-то имеешь в виду? Грядёт конец света? Я встречу его с недостаточным весом и пролечу мимо очей господних? - Именно пролетишь мимо очей, - объявила Вероника, не отрываясь от бумаг. – Мимо очей комиссии. И вот тогда точно будет конец света. Почему я всё время должна напоминать тебе о главном? - она подняла на меня глаза. - Я понимаю, у тебя роман, но комиссия уже в этом месяце. Три танца должны быть готовы. Один – со мной – практически отработан. Второй – с Юлей – едва начат. Третьего вообще нет. Так что сегодня у тебя последний свободный вечер. Четырнадцатого сделаем предварительный прогон, на воскресенье ничего не планируй. - Я уже вообще ничего в своей жизни не могу планировать, - недовольно буркнул я. - Дорогой мой, - Вероника постучала ручкой по столу. - Ты десять дней прогулял дома в Крыму, и тебе слова никто не сказал. Ни в одной стране, где я танцевала, участники проектов так себя не вели. Если бы хоть кто-нибудь отлучился самовольно хоть на день, его бы немедленно уволили. Везде на службе жёсткая дисциплина. Только у вас здесь бардак. - Это не бардак. Это загадочная русская душа, - объявил я, поднимая палец. - Давай закроем прения, - Вероника снова погрузилась в бумаги. - Фестиваль в мае. Если ты мне его сорвёшь, я тебя никогда не прощу. - Это запрещённый приём! - возмутился я. – Это шантаж и манипуляж. - Именно так, - спокойно отозвалась Вероника. – С тобой дозволенные приёмы не работают. А мне важно вывести вас на международный уровень. Это престижно, когда в проекте - участники крупных соревнований. - Ладно, - я сгреб посуду со стола и бухнул в мойку. – Мучительница безжалостная. Стисну зубы, соглашусь на строгие меры. Без десерта, без выпивки, без курева, без девочек. А этот фестиваль сколько продлится? - Вместе с дорогой, официальными церемониями и уличными программами в общей сложности дней десять. Может быть, двенадцать. - Десять дней?! – ахнул я. – Двенадцать?! Это в мае мне надо будет уехать на столько?!

Сердце моё сжалось. Рушились наши планы на май – наши общие, тайно выношенные в редких встречах и обрывках телефонных разговорах - вырваться куда-то вдвоём. И, конечно же, мы грезили о Крыме. Потому что та несостоявшаяся поездка так и пробороздила нас обоих неизбывной горькой болью...

Я уставился в пол и тяжело задумался. Всё моё приподнятое балагурное настроение улетучилось вмиг. Новость была скверной. Честно сказать, про фестиваль я почти забыл. Точнее, он представлялся мне необременительной, почти увеселительной прогулкой дня на два-три, из которой я вернусь с кучей впечатлений и сувениров. А тут вон что… Официальные церемонии, твою мать… Ну да, правильно, открытие-закрытие, награждение-банкеты, пьянки-гулянки… Двенадцать дней… И я должен буду сейчас об этом сообщить моей пани и отравить всю долгожданную встречу. Неминуемо придётся рассказывать и о новой партнёрше. И неизвестно, чем все эти рассказы кончатся. Потому что я так и не научился, что можно говорить, а что нельзя. Ну, сроду у меня не было дипломатических талантов. Чёрт, зачем я затеял этот разговор... Теперь вместо чистой радости придётся объясняться, думать над каждым словом… Дурак. Четырежды дурак. «Фильтруй свой базар» – ругалась на меня Нора. Но это и было самым сложным. Не умел я его фильтровать. Я умел просто молчать. За что и ценили меня близкие друзья.

По дороге я всё-таки кое-что придумал. Лучшее, что можно сделать в такой ситуации – выкинуть на время встречи всё из головы. И никакой похоронной физиономии, иначе она всё по ней прочтёт. Радоваться и заниматься чувствами. А потом, при расставании, сказать. И честно объяснить: утаил, потому что не хотел портить встречу. Я немного прибодрился.

Но всё вышло совсем не так, как я планировал.

Глава 22. Бесконечный бардак под названием "жизнь".

ПАНИ - Ты что – на свидание не хочешь идти?! Татка изумлённо хлопала глазами. Я сидела на кровати, опершись головой на руки и смотрела на кончики своих сапог. Я их так и не сняла после улицы. А зачем? Я всей душой уже была с князем, там, под весенним ночным небом. Думала: сейчас быстренько переговорим, чаю глотнём – и как сорвусь, как полечу!.. Только всё это было час назад. А теперь… Я медленно подняла голову.

Юра ушёл. Татка его выпроводила объявив, что нам надо собраться «на встречу с друзьями». Уже ничего не мешает сорваться и полететь. А я всё сижу и глупо страдаю. Ну, глупости же! Подумаешь, не совпало имя. Самое главное же подтверждено: Белка была на самом деле! Она была! Она была… И мне сейчас страстно хотелось в ту жизнь, в которую я уже попадала. Ту, звуки и запахи которой уже ощущала наяву. Окунуться туда снова, найти что-то не найденное. Догадаться о чём-то. Разобраться с этой Верой-Надей...

- Я всё-таки не понимаю, - упрямо спросила я, - почему моя Вера оказалась в жизни Надей? Как это так? - Какая Надя? – воскликнула Татка. – Ты чего сидишь-то? Он же тебя ждёт! Я не понимаю! Ты что, не пойдёшь?! - Да, пойду я, пойду, - отмахнулась я, продолжая сидеть и думать.

Значит, мы напутали. Что-то мы напутали... Что-то князь забыл? Или это я перепутала имена? Я вскочила, не обращая внимания на Таткины квохтанья, лихорадочно нашарила блокнот, нашла нужные записи. Нет, всё правильно: везде Вера... Предположительно Вера Кашко. А она на самом деле - Надя Подгорецкая. А кто тогда Кашко? Нет, надо садиться и слушать запись… хорошенько вслушиваясь в каждое слово. Юра сказал, там почти на час...

Я посмотрела на часы, в нервном замешательстве постучала каблуком об пол.

- Нет, ты всё-таки, сумасшедшая! – воскликнула Татка. - Да что случилось-то? А я и сама не знаю, что случилось. Словно переключили что-то во мне. Одно чувство выключили, а другое включили. А вдруг работа для меня важнее любви? Господи, не хватало ещё превратиться в синий чулок. У нас на курсе были барышни, которые ничего вокруг себя не видели, кроме науки, страдальческое зрелище…

Я бросила блокнот, метнулась к зеркалу. Красила губы, почти панически ища на себе приметы синего чулка, господи, ну и дура… Только нельзя будет показывать это моё оцепенение. Потому что надо будет объясняться, а значит, рассказывать о Юре. А рассказывать о Юре – значит… Ох, это значит - всё испортить. Всю встречу.

И Татка, словно угадав мои мысли, немедленно спросила: - Значит, не будешь рассказывать, что Белка нашлась?

И я застыла с пудреницей в руке. И отражение моё в зеркале замерло, ожидая, что скажу. - Это совершенно невозможно, - я твёрдо покачала головой. - Белка - это крайне важная информация, и он её тоже ждёт. Она ему так же важна, как мне. - То есть, ты ему расскажешь, что задержалась из-за Юры? А ему мы всё наврали?

«Это не мы, это ты наврала», - хотела было сказать я, но это была явная несправедливость по отношению к Татке. Я помолчала, угрюмо задумавшись, тяжело вздохнула и наконец вымолвила: - Скажу, что задержалась по делу. - Это ты так думаешь. А он – по-другому чувствует. - Но это общее наше дело! – воскликнула я. – Как он может чувствова ть как-то по-другому?! - Ну, например, подумает, что это важное дело ты делаешь не вместе с ним, а с посторонним человеком, который ему неприятен. Это будет ему отравлять чувства. Он будет подозревать что-то несуществующее, бороться с этим подозрением, испортит себе всю встречу.

Да, уж, разложила всё Татка по полочкам. Я спрятала пудру в сумочку, покусала губы. Татка высказала то, что сидело в глубине меня. Я сама подозревала, что от моих новостей будет только хуже.

Вот я попала в дурацкую ситуацию. Что делать, совершенно непонятно. Не говорить нельзя. Во-первых, подло, во-вторых, невозможно. Это крайне важное открытие! Наиважнейшее! Надо бежать сломя голову с такой потрясающей новостью! Увидеть во сне человека, о существовании которого даже не подозреваешь, а он есть, есть на самом деле - немыслимо! Но из-за Юры теперь совершенно непонятно, как быть...

- И что на день рождения Юру пригласила, тоже скажешь? - Ну, а как не сказать? – виновато и сбивчиво заговорила я, вставая и собирая сумку. – Как? Разве здесь можно не сказать? Он же придёт, они оба придут, окажется, что я не предупредила. А почему не предупредила? Значит, утаить собралась. А почему хотела утаить? Значит, было что утаивать. Значит, между мной и Юрой что-то есть. Простая логика... - Конечно, - согласилась Татка. – Поэтому надо всё продумать. Как сказать, в какой момент, с какой интонацией. Вот сейчас поедешь – и думай, как подобрать правильные слова. - Я не могу его обманывать, понимаешь? – я одевалась уже в совершенном отчаянии и то и дело прижимала руки к груди. – Я не должна ему врать… между нами должно быть всё честно... - Конечно, не можешь. Конечно, не должна, - утешала Татка, провожая меня по коридору. - Конечно, должна быть честность. Поэтому всё продумай до последнего слова…

С тяжёлым сердцем я выходила из корпуса и шла к остановке. Всё это уже было, – думала я. В Крыму, у князя. Из-за этих дурацких туфель. Только всё было наоборот. Это он был в трудном положении. Не знал, что сказать, не знал, как сказать. А я мучила его, призывала к правде, доказывала, что правда – превыше всего. И верила в это истово… А он был ни в чем не виноват. Он просто хотел спасти наши чувства, боялся меня ранить, боялся меня потерять… А я – дура, дура… И вот сейчас сама в это попала… Точно так же боюсь сказать лишнее, чтобы не ранить, чтобы спасти… Что же делать, что? Нужна правда или нет? Получается не нужна? Получается, чтобы жить счастливо, надо обманывать? Но как же жить без правды?

Погружённая в свои мысли, я даже не разглядела его издалека, шла и шла, ничего не видя вокруг и буквально уткнулась в него. Подняла глаза, увидела его - и все мысли и все мои придуманные правильные слова растерялись. А ведь хотела сделать лицо, надеть маску специальную… И ничего не получилось! А он тоже совсем не радостный, какой-то озабоченный, почти подавленный…

- Что-нибудь случилось? Это сказали мы оба. Почти одновременно. И замолчали, глядя друг на друга одинаково горестно. - Прости меня, пожалуйста!

Это сказала я одна. Совсем я это не придумывала. Не планировала. Это выплеснулось само, ломая все мои заготовленные фразы. А вместо задуманного выражения лица к глазам горячо подобрались слёзы. Сейчас он спросит: «За что?» - и что я скажу? Мне полчаса надо объяснять – за что меня прощать. С самого начала. С первой встречи…

Но он молчит, смотрит сочувственно, печально. В своей весенней, памятной мне по Крыму курточке, он кажется сейчас особенно худеньким, потерянным в этом огромном городе, и острая жалость сжимает моё сердце. Мне хочется сказать, глядя в его чудесные мягкие глаза: Я тебя люблю. Я очень тебя люблю. Прости меня… Но я говорю только часть фразы. Повторяю снова и снова: Прости меня… пожалуйста, прости… пожалуйста… А он не спрашивает ни о чём, просто прижимает к себе своими волшебными руками - руками, в которых мне всегда уютно, всегда тепло, всегда я дома, всегда я – это я…

Мы стоим посреди дороги, люди нас обходят, оглядываются, наверное, дивятся, – всё это уже было – там, на набережной… В тот самый день, когда мы мирились, ели землянику из пакета и целовались у каждого фонаря, и наши поцелуи пахли земляникой, и вот так же оцепенело мы замерли, обнявшись, и люди нас обтекали, словно живой памятник влюблённым всей земли… Слёзы уже текут неудержимо. Это я-то, стойкий оловянный солдатик. Да нет, никакой я больше не стойкий, совсем ты меня изменил, я пугающе незнакома самой себе… Совсем ты меня разломал и заново склеил какую-то другую, мой князь…

- Я тебе сейчас всё расскажу, - бормочу я, всхлипывая. - Всё честно-честно расскажу. Правда…Только надо куда-нибудь нам сесть… Он серьёзно кивнул, худенький, длинноволосый звёздный мальчик, тихо спросил: - В кафе? - Нет, - я замотала головой, - там люди. - В метро? - Нет, там поезда. - И нельзя курить, - кивнул он. – Если бы мы были у нас, я бы повёл тебя в нашу беседку. Там совершалось всегда всё самое честное. И можно было курить. - Или на старый волнорез, - сквозь слёзы улыбнулась я. - Или на старый волнорез, - без улыбки подтвердил он. – Только на старый волнорез ходят не за правдой. Туда ходят за любовью.

И мы опять смотрим безмолвно друг на друга – и вспоминаем оба одно: неумолчное, живое море, бархатная ночь, наши следы рядом на песке… Там была правда. Потому что там была любовь. И ничего не надо было объяснять, всё было и так понятно без слов… Я глубоко вздохнула, бережно отодвинулась. - Но мы не у тебя, мы у меня. Пойдём, я знаю, куда идти. Решительно взяла его за руку и повела от тротуара в сторону жилых домов. - Мы идём к кому-то в гости? – кротко поинтересовался князь, послушно следуя за мной по узеньким истёртым тротуарчикам. - Да, в гости к моему детству.

Район я совершенно не знала, но чутьё и логика не обманули: в первом же дворе обнаружилась отличная детская площадка с домиком, раскрашенным под теремок. Мы забрались в теремок – здесь было уютно, укромно, обманчиво теплее, чем на улице. Особенно когда в темноте тихо зажглись огоньки наших сигарет.

И я всё рассказала. Как рвалась к нему весь день. Как злилась на Татку, что она не дала мне сбежать домой, а потащила на поиски кольца. Как Юра сорвал наши планы, и я мучилась из-за того, что пришлось выискивать какие-то дурацкие объяснения вместо того, чтобы сказать всё, как есть. И самое главное – как я его поняла. Поняла, что он чувствовал, когда мы ссорились из-за туфель. И как теперь совершенно не знаю, нужна ли правда или нет. Получается, что без правды лучше, и значит, он был прав.

Он ни слова не проронил во время моего нервного, длинного монолога. Молча курил и смотрел то в пол, то, сощурившись, в открытую дверцу домика. И это тоже напомнило мне старый волнорез: мы, оглушённые любовью, молча сидим в домике, курим, и он молча смотрит в открытую дверь, а из двери молча смотрит на нас ночь… Всё время, всё время память возвращает меня туда, где всё у нас началось – так остро и коротко, так ярко и больно. Меня словно водит по кольцу – бесконечному кольцу, замкнутому на старом волнорезе… Интересно, у него так же или нет? - Кольцо Саладина, - пробормотала я, кусая губы. - Что? – он встрепенулся. - Так… А ты о чём сейчас думал? – тихо спросила я. Он усмехнулся. - Вспомнил, как мы были в том домике на старом волнорезе. И слёзы опять полились по моему лицу.

Он повернулся ко мне. - Что-нибудь всё-таки ещё случилось, кроме того, что ты рассказала? Почему ты плачешь? - Потому что, - я отмахивала слёзы, вздыхала. – Всё ужасно. Всё так легко было на юге, так беззаботно. Почему сейчас не так? Я всё время хожу по какому-то кольцу. Всё время натыкаюсь на старое. Всё время у меня в памяти та наша встреча, где всё было чисто, понятно. А теперь… Тебе не нравится Юра… но ты пойми, я не могла его не позвать... Он так много сделал для меня. Ты теперь не придёшь ко мне? – я посмотрела на князя сквозь слёзы. - Ну, почему, - сказал он. – Это же твой день, твои друзья. Конечно, мне хотелось бы быть только с тобой, но так уж бывает на день рождения, что вокруг куча друзей. Это же хорошо… Конечно же, я приду. - Приходите с Норой. Если получится, я ей позвоню, но ты сам передай от меня.

Он кивнул, тихо привлёк к себе, всё ещё шмыгающую, поцеловал в мокрый висок. - Правду за правду, - сказал он, коротко вздохнув. – Я тоже боялся тебе сказать. В мае фестиваль, я уезжаю на десять дней. И я тоже не могу отказать человеку. Который много для меня сделал. И давай мы сейчас, пока не ушли из этого домика, всё это переживём здесь. А потом будем жить дальше. - Какого числа ты уезжаешь? – ошеломлённо пробормотала я. - Дело даже не в этом, - сказал он. - А в том, что я буду жутко занят. С четырнадцатого ежедневные репетиции. Нужно готовить три танца. Конечно, я буду вырываться, буду стараться, но… Он не договорил и тяжело вздохнул. - Мы что-нибудь придумаем, - решительно сказала я, поворачиваясь к нему. – Это судьба нас испытывает. Надо не поддаваться. Да? - Наверное, - усмехнулся он. – Так что там про кольцо Саладина? Расскажи поподробнее. Что вы узнали? - Ой, мы бегали-бегали, - я шмыгнула в последний раз, переключаясь на насущные дела. – Кольцо находится сейчас так высоко, что выше уже не бывает. Его готовят к выставке. Тогда мы его увидим. Дядька очень противный вышел, шкаф с глазами. Типичный чиновник, отвечает заученными фразами. Но хотя бы отвечает. - Выставка тоже в Кремле? – спросил князь. - Да. В Алмазном фонде, скорее всего. А может, в соборе Василия Блаженного. Мы это узнаем потом точно. Я тебе всё скажу. С кольцом проще всего. А вот остальные загадки… они только сгущаются. - А какие ещё загадки? Я рассказала всё, что успела узнать от Юры и замолчала. - То есть, имени бабушка не вспомнила, - уточнил князь, тоже помолчав. - Она помнит, что имя было простое. И всё. А это как раз очень похоже! - горячо заговорила я. – Она же могла не знать её паспортное имя. Вряд ли кто-то в обычном разговоре звал её Нинель. Ты сам узнал это не сразу. А Нина – это, действительно, простое имя. - Понятно, - кивнул князь. - В общем, с Белкой складывается всё почти совсем хорошо, - подытожила я. - Но вот с Верой… Это невероятно. Ужас. Всё совпадает, кроме имени. - Может быть, я плохо помню имя, - сказал князь задумчиво. – Всё-таки, это рассказывала Белка. Сам я не видел этих людей, не разговаривал с ними. Только слушал о них. - Но мне же тоже снилась Вера! – напомнила я. - Но она же тебе снилась после моего рассказа. - Да, правда, - я вздохнула. – Главное, имена совсем разные. Ладно были бы Вера и… Нора. Хоть какое-то созвучие. А Вера и Надя совершенно по-разному звучат. - По-разному, - кивнул князь. – Но лично для меня это как одно имя. - Как одно имя? – я воззрилась на него с изумлением. – Почему одно? - Ну, вот так, - Князь пожал плечами. – Я могу их перепутать. - Как это? – я вытаращила глаза. - Они же не похожи. Все буквы разные, ударные разные. И вообще... Одно имеет полную форму, второе – нет. Я произнесла вслух несколько раз: Вера, Надежда… Вера, Надежда… Посмотрела на князя недоверчиво. - А ты разве не путаешь имена? – спросил он. - Я - часто. Особенно женские. Могу перепутать Тоню с Любой, например. - Нет, я не путаю, - возразила я уверенно и тут же осеклась. – Женские не путаю, - поправилась я. - А мужские… - я задумалась. - Слушай, а правда. Могу перепутать Максима и Антона. Интересно, в чём дело? Ведь не в звучании? - Не знаю, - князь усмехнулся. – Не в звучании, да. - Послушай! – я встрепенулась, повернулась к нему, охваченная почти озарением. – Но если это у тебя так, тогда, получается, проблема решена? Значит, твоя Вера – это просто твоя версия имени Надя? Это же совсем другое дело! Я сейчас пойду, - я вскочила, - и всё заново перечитаю и переслушаю. С этим новым именем! Ты понимаешь! Это же… это же открытие! Ты знаешь, Татка как чувствовала, не стала печатать доклад сегодня. То есть, я успею до завтра внести изменения! Я, может быть даже успею проверить что-то, пока доклад будет на утверждении!

Все мои печали разом улеглись, зато волной нахлынуло вдохновение. Князь вслед за мной выбрался из домика. В отличие от меня, он оставался задумчивым, и я оживлённое тормошила его всё время, пока мы возвращались от дворов к метро. На какой-то миг мне показалось, что он совсем далеко, и я развернула его под фонарём и заглянула в глаза. - А ты… почему такой грустный? Тебе не хочется ехать выступать? Что-нибудь ещё случилось? - Ничего особенного не случилось, - он усмехнулся. – Просто жизнь. Опять нам расставаться. А мы даже толком не встретились.

Да, опять. Опять нас разводит этот большой и безжалостный город. А сейчас бы вместе зайти в общий дом, выпить горячего чаю, залезть вместе в горячую ванну… И потом уснуть вместе под одним одеялом, чувствуя безоблачное и бессовестное счастье… Я тяжело вздохнула. - Я тебе обещаю, - сказала я жалобно. – Завтра отдаю доклад на рецензию – и всё, больше никуда и ни с кем. Мы сразу встречаемся и вместе едем смотреть дом. Я хочу увидеть его вместе с тобой. Давай? Вместе. Ты мне веришь? - Тебе верю, - сказал он всё так же грустно. – Судьбе иногда не верю. Последнее время она исполняет план, который называется «Развести подальше друг от друга вот этих двух идиотов». - Какие-то тёмные силы всё время рядом, - я кивнула. - Вот они нас разводят. Какие-то нежизненные силы. - Нежизненные? - он умехнулся. - Именно не жизненные. Потому что жизнь – это радость. - Да? - он поднял бровь и посмотрел на меня с юмором. - А мне кажется, жизнь - это такой бесконечный бардак.

Глава 23. В которой запросто можно сойти с ума

КНЯЗЬ - Почему грустный? – встретила меня вопросом Нора. Она полулежала на диване в излюбленной позе, на столике возле красовался початый коньяк, синие рюмки и сломанная плитка шоколада. - Твоя принцесса Белка не отвечает на твои чувства?

Ну, вот, всем я сегодня кажусь грустным. Я повертел в руках бутылку – коньяк был французский – поставил обратно и принялся нарезать круги по комнате, не в силах выйти из воспоминаний о встрече. Всё вышло не так, как я придумал. Всё она смяла сразу - своими сбивчивыми словами, глазами, слезами. И я понял, что не могу притворяться. И сказать ничего не сумел. Просто стоял, прижимая её к себе, как драгоценность, ничего не видя вокруг. И так и не рассказал ничего про Вернисаж. А как я мог? Пришлось бы объяснять, почему я там оказался. Значит, раскрывать тайну подарка… - Отвечает, - хмуро ответил я – И, кстати, зовет тебя на день рождения двенадцатого. - Двенадцатого у меня группа до вечера, - лаконично отозвалась Нора. - Но подарок от меня будет. Только попозже. Через недельку. - Интригуете, леди, - хмыкнул я. - Тебе тоже понравится, - обронила Нора. - Мне? Я-то при чём? - Вам обоим понравится. Сядь, не мечись и не рычи. Вы обсудили этого чудика в кепке? - Я ей даже ничего не сказал, - сознался я. – Она мне всё рассказала, всё, что у неё наболело на душе. А я… ничего… - И потому такой трагизм во взоре? Да сядь ты, наконец! Выпьешь? – она плеснула мне коньяк и взглядом предложила взять рюмку. Я взял и хмуро чокнулся. - Ну так что? – спросила Нора, - Переживаешь, что не высказался? - Нет. Потом ей всё расскажу. Просто не понимаю, что со мной происходит. - С тобой ничего особенного не происходит. Пить надо меньше, - убеждённо сказала Нора, делая хороший глоток из рюмки. - Хочешь сказать, что мне всё это примерещилось на Вернисаже? Этот чудик в кепке, эти куклы? - Куклы? – Нора подняла бровь. – Что ещё за куклы? - Знаешь, идиотское чувство было, – я погонял в рюмке коньяк. - Словно весь мир встал против тебя. И кепка не случайна, и куклы не случайны в толпе, и сама толпа специально собрана, и даже все продавцы зазывают покупателей исключительно чтобы тебя запутать. - Опять? – Нора повернулась ко мне. – Мы же проходили всё с тобой уже. Проверили тогда возле беседки у нас дома. - И ты серьёзно считаешь, что мне всё приснилось спьяну? – мрачно спросил я. - А где я был несколько дней? Почему оказался около проходной? - Да, господи, почему он оказался возле проходной! - Нора всплеснула руками. – Да выпал из машины – и всё. А может, твои бандерлоги сами выкинули тебя к едрене-фене. Видят, не просыпаешься, перепугались. Вдруг помер. Ну и сбросили от греха. На кой ты им сдался в таком виде? С ментами разбираться из-за тебя? А потом ещё, не дай бог, сидеть?

Версия было правдоподобной, я задумался. - Почему тогда не в лесу бросили? - Ну… не совсем ещё, значит, отморозки. - Ясно. И вот такую кучу событий я по-твоему не помню? - А хрен знает, чем там тебя наквасили. Спасибо, что не насмерть. - И поэтому я неделю спал? - Подумаешь, неделю. Люди годами в коме лежат. Кинь сигаретку…

Я прикурил и передал сигарету и только тут спохватился: - А Вероника? Не достанется нам? - Ну, раз я бухаю в открытую и курю в собственной квартире не на балконе, а на диване, значит, Вероники нету, - философски объявила Нора, выпуская аккуратные колечки дыма. – Уехала к какой-то своей балерине. Ну, - она посмотрела на меня сквозь стекло рюмки, - я тебя утешила? - А кепка? А куклы? - Да что за куклы-то? Можешь рассказать по-людски?

Я рассказал. Нора пожала плечами. - Ничего загадочного. Обычная распродажа. Снизили цены, народ набежал, разобрал. - Снизили цены? Норхен, два доллара! - Ну и что? - Как ну и что? Ты бы видела эти куклы! Таким нельзя торговать. У них лица кое-как намалёваны ручкой шариковой! Синей! - И что? Знаю я этих кукол. Примитивки, иностранцы на них падки. - Норхен, два доллара! Вот эта хрень, кое-как одетая. И толпа народа их в один миг расхватала – это нормально? - Абсолютно. - Ну, тогда, значит, я совсем идиот, - нахмурился я. - Я что, кукол не видел? Мы с тобой покупали Веруське. Пани тоже привезла ей куклу. Локоны, реснички, кружевные платьица. А тут наизнанку платья у них… Это тоже нормально? Слепые их шили? - Это специально, - невозмутимо сказала Нора. - Это не платья наизнанку. Это ткань шьётся изнанкой вверх. Чтобы одежда выглядела состаренной, как бы выгоревшей. Пожившие такие куколки, полежавшие в чёрной курной избе… - она демонстративно выдохнула дым. - Художественный приём. Ты мальчик, тебе не понять. - И вот за эту курную избу два доллара? - Да что такое американцам два доллара? Это для нас бешеные деньги. А у тебя паранойя и мания величия, если ты считаешь, что кукол нашили ради того, чтобы тебе в физию натыкать.

У неё всё объяснялось просто и правдоподобно. Я шумно вдохнул носом, мне действительно стало полегче. Может, и от коньяка. Чёрт его знает… - Хорошо, ладно, - согласился я, закуривая. – Но кепка? - Вот кепка – это интересно, - кивнула Нора, принимаясь вновь разливать коньяк. – Если тебе ничего не померещилось со страху. Вот за кепку надо подумать. Ходили девчонки в музей? - Ходили. Нет там кольца. - Нет? – Нора живо повернулась ко мне. - Нет. Кремль забрал. Некоторое время Нора смотрела на меня, подняв бровь, потом молча затянулась. - Круто, - обронила она. - Алмазный фонд забрал? - Вроде, да. - Значит, на экспертизу специалистам, - она помолчала. – Я могу попробовать разузнать по своим каналам. У меня в Алмазном свои люди. - К ним там выходил какой-то шкаф с глазами, - вспомнил я. - Буровил невнятное, как я понял. - Ну, а то, - хмыкнула Нора. – Место-то какое. Намоленное. Все многоуровневые чиновничьи бастионы стойко стоят на страже государственных ценностей, принадлежащих исключительно народу. Это тебе не галерея «Шон», - она стряхнула пепел и посмотрела на меня. - Кстати, не забудь завтра забрать кольцо.

* * * Я всё-таки купил для Норы эти зелёные камешки. Вторник у меня выдался особенный, практически свободный, Вероника поехала по делам, партнёрша моя повезла своих спортивных детей на соревнования, и я, страшно раздосадованный, что пани опять занята и моё редкое свободное время проходит зря, решил колесить по Москве. Проверять, как я запоминаю город. И, может быть, немножко мечтать.

Оказалось – дорогу я запомнил. Без приключений добрался до "Шона", где королева эльфов Клара встретила меня тепло, как родного. - Вы меня помните? – застенчиво спросил я, когда она появилась возле меня – так же незаметно и неслышно, как в прошлый раз – не вышла, а возникла, сгустилась из сумрака зала. - Ну, как же мне не помнить такого великолепного молодого человека, - заговорила она, сияя маленькими и одновременно большими глубоко запавшими глазами. - Такого вежливого, такого красивого. Такого, конечно же, талантливого молодого человека. Чем вам могу помочь? - Да, я как раз к вам, - заторопился я. – В прошлый раз я видел здесь камешки... Я помнил название «кошачий глаз» и попытался кое-как объяснить свои сомнения. - Я понимаю, это просто камни отдельные, их некуда деть… То есть, я совершенно не представляю, куда их можно деть, но они такие красивые… И если они ещё есть у вас… - Как это некуда деть! – всплеснула Клара тонкими сухими руками в белоснежных манжетах. – Как некуда деть? Очень даже можно их деть. Пара таких камней – это серьги! Три таких камня – серьги и перстень. Четыре – серьги, перстень, кулон… Их именно есть куда деть, и женщина прекрасно умеет их деть, уж поверьте мне!

Я обрадованно слушал. Конечно же, камни надо превращать в украшения, почему я сам не догадался, мы ведь именно так и сделали для пани… Ну, я и дурень. Всё оказывается просто. Ну, и отлично.

Мы вдвоём склонились над столиком, и я опять залюбовался лучистым зелёным сиянием. Конечно же, это серьги!.. - Очень подходят под глаза, - машинально пробормотал я, осторожно, почти благоговейно трогая камни. - Кажется, я даже знаю, чьи прекрасные глаза вы имеете в виду, - таинственно улыбнулась Клара, и я засмеялся. – Элеонора – замечательный человек. - Да, это для неё. Она мой старый друг, - кивнул я, с теплотой взглянув на Клару. - Она сумеет носить эти камни, - с убеждением сказала Клара и подняла сухой палец. - Сейчас я найду вам красивую коробочку. На чёрном бархате коробочки камни были ещё эффектнее. Я рассыпался в благодарностях и вышел на улицу совершенно воодушевлённый. Нет, не совсем уж безжалостен этот город. Просто он очень большой. И всё в нём есть. И доброта тоже…

А вот кольцо мне отдали без всякой помпезности. Парень, едва завидев меня, нырнул под прилавок и небрежно положил поверх своего товара маленький прозрачный пакетик. Я выкатил кольцо на ладонь. Да, мастер угадал мои сбивчивые пожелания. По крайней мере, рисунок был повторен практически точно. Ободок кольца был разъёмным, как мы и просили, со стороны ладони свободные края заканчивались маленькими завитушками с шишечками. Всё было просто и элегантно. И даже вполне по-женски. Я расплатился – кольцо, к моему удивлению, даже вместе с камнем оказалось дешевле, чем «кошачьи глаза» для Норы. Но я не жалел. Мне давно хотелось отблагодарить Нору за приют и вообще за многое в жизни.

И уже через минуту я оказался посреди Москвы с драгоценностями в нагрудном кармане и с кучей свободного времени. Как заправский москвич я с шиком пообедал в «Шоколаднице» - а на самом деле, проверил, как справлюсь один. Всё вышло блестяще. Правда, денег осталось на донышке – только покататься на метро.

И тогда я неожиданно поехал туда. Опять всё произошло по наитию. Снова я ничего не планировал. То есть, как раз наоборот - мы именно запланировали поехать к этому дому. Только вдвоём, вместе. А я вдруг взял и поехал один. Возможно, потянуло туда от тоски - чтобы забить пустоту в сердце от того, что мы опять врозь. А мы опять врозь… Несмотря на то, что нашлись. Несмотря на весну. Может, быть, тайна в этом чёртовом доме? И вот сейчас, пока свет дня ещё не померк, почему бы мне не попробовать эту тайну разгадать?

Дом выглядел вполне обычным. Сначала я постоял перед ним, потом обошёл с двух сторон с обеих улиц, вглядываясь в каждую мелочь, словно в расчёте увидеть что-то необычное, например, ещё один этаж. Затем, очень внимательно глядя по сторонам, вошёл через ворота во двор. Вот здесь я тогда упал. Точнее, не упал, а очнулся. Упал я, возможно, совсем в другом месте. Только где?

Странная вещь: в обоих случаях я не помнил, как очутился на месте, где меня нашли. То есть, провал в памяти начинается не здесь. Я словно исчезаю в одном месте, а потом появляюсь в другом. Причем, незаметно так исчезаю, плавненько. Реальность словно трансформируется вокруг меня – только сам переход остаётся без моего контроля. А почему без контроля? Потому что чем-то я занят другим, башка моя занята другим, и у меня словно не хватает сил контролировать происходящее. То есть, что – я пьяный какой-то в этот момент, что ли? Но не был же я настолько пьяным ни в первый, ни во второй раз. Тогда что? Почему? И главное - выкидывает в полном беспамятстве. И совсем в другом месте. Решительно невозможно и противоречит всем законам физики.

Собственно, сегодня я готов был уже поверить Норе, всем её объяснениям. Они были простыми, понятными и успокаивающими. Если бы не этот вот двор, где я сейчас стоял. Если бы не этот дом перед моими глазами. Да, вот она, пожалуй истинная причина, почему меня сейчас понесло сюда. Мне очень хотелось поверить Норе. Очень. Я почти поверил. И вот сейчас дом мешал это сделать.

Я внимательно оглядел место, где в прошлый раз меня нашли две тётки. Они утверждали, что, когда они проходили мимо, двор был пуст. То есть, меня на этом месте не было. Правильно, я в это время был в доме. Искал девушку в синем, вслед за которой сюда пришёл. Значит, я появился за то время, пока они были в подъезде. Сколько времени нужно, чтобы две пожилые женщины прошли двор, вошли в дом, забрали на первом этаже почту и пошли обратно. От пяти до десяти минут с учётом покалякать возле ящиков.

А я вот сейчас возьму и засеку, - подумал я не без мстительности. - Следственный эксперимент по всем правилам.

Я отошёл обратно к воротам, посмотрел на часы и двинулся через двор, стараясь сохранять неторопливый прогулочный шаг. Итак, они идут. Меня пока во дворе нет. Вот так они проходят двор, вот так приближаются к дому, поднимаются по стареньким каменным ступеням, открывают дверь…

Я протянул руку, чтобы открыть дверь, но не успел даже схватиться за ручку – за дверью послышалось движение и шаги: кто-то собирался выйти наружу. Я отдернул руку и инстинктивно посторонился. Дверь распахнулась. Передо мной стояла Вероника.

Мне показалось, что я сошёл с ума. А что я ещё мог почувствовать в свете событий моей жизни в последние месяцы? Тошнотненький, вязкенький страх молниеносно сдавил желудок, потом голову. Я автоматически оглянулся, словно призывая в свидетели окружающий мир. Окружающий мир был на месте – двор, соседние дома – всё было незыблемым. Захотелось как-то совместиться с этой незыблемостью, хотя бы просто прислониться к стене.

Но я не успел и шага шагнуть в сторону - за спиной Вероники раздались лёгкие торопливые шаги по ступенькам, и на крыльце возникла стройная блондинка, озабоченная и в незастёгнутом пальто. Теперь нас было трое. Обе девушки смотрели на меня с любопытством.

- Леночка, - наконец, сказала Вероника, не сводя с меня глаз. - Ты, наверное, можешь вернуться к бабушке. Кажется, у меня теперь есть провожатый. - Точно? - с недоверием спросила блондинка. Судя по её взгляду, как провожатый я внушал ей мало доверия. - Доберётесь сами? - уточнила она. - Ну, смотрите. Но если что - я здесь.

Она кивнула Веронике и исчезла, оставив у меня смутное чувство знакомого лица. Именно смутное. Потому что отчётливо думать решительно не было сил.

Я всё-таки отошёл к стенке и прислонился к ней. Вероника так и не двинулась с места. - Что ты здесь делаешь? - спросила она, помолчав. Я поднял голову. - А ты? - Я, вообще-то, работаю. Тебе Марина сказала, что я здесь? Я не нашёлся, что ответить. Всё оказывалось сложнее, но, возможно, проще. Вероника сошла с крыльца, подошла ближе и вгляделась в меня. - Ты что - следишь за мной?

Стенка, как ни странно, на самом деле привела меня в чувство. А может, слово "работаю". А может, всё вместе. Дурацкий страх прошёл, я потёр лицо ладонями и хорошенько взлохматил волосы. Стало ещё лучше. - Конечно, я слежу за вами, леди, - сказал я почти сердито. - И сдаю отчёты в ЦРУ.

Вероника опять помолчала, потом посмотрела на часы и решительно взяла меня под руку. - Пойдём-ка... Я так понимаю, ты знаешь дорогу к метро. - А я так понимаю, леди, вы прилетели сюда на метле, - всё ещё сердито сказал я. - Чес, не бузи, - примирительно сказала Вероника. - Мне, конечно, приятно, что ты обо мне беспокоишься, но это совершенно ни к чему. Всё хорошо со мной. Ты, наверное, приехал во Дворец, увидел, что меня нет, - продолжала она. - Да плюс тебе наговорили ещё, наверное, всякого... уж не знаю чего... Я, правда, здесь впервые и не знаю дороги.

Я благоразумно промолчал и на этот раз. Вероника считает, будто я приехал сюда из-за неё. Ладно, и пусть считает. - Просто всё сложилось неожиданно. Помнишь Силезину? Она сразу посоветовала мне обращаться к Софье Головкиной, известной балерине Большого театра.* Софья Николаевна сейчас, несмотря на преклонный возраст - директор Московского хореографического училища. Я заочно с ней была знакома, представь себе. По её инициативе в Америке открылась летняя балетная школа - прямо вот недавно, в прошлом году. И я очень хотела с ней лично познакомиться. И вот, наконец сегодня она любезно согласилась встретиться со мной. - Вероника посмотрела на меня. - Чес, у меня много разъездов по организации, не всё же я могу решать из нашего кабинета. - Понял, - сказал я, окончательно почувствовав твёрдую почву. - Но всё-таки мне бы хотелось быть больше информированным. Я понимаю, ты делаешь свои великие дела, а я мелкая сошка в этой махине, но раз мы живём под одной крышей... - Ну, хорошо, - мягко сказала Вероника, сжимая мой локоть. - Я согласна, ты прав. Я постараюсь держать тебе в курсе. А сейчас мы едем во Дворец и до вечера работаем. Ты обедал? - Представь себе, да. - Отлично. Значит, всё хорошо. Очень даже хорошо, что мы встретились.

Всё хорошо, эхом повторил я про себя. Всё очень даже хорошо. Только почему-то так много всякого странного крутится вокруг каких-то мест. Либо вообще на одном месте топчется и топчется подозрительно...

- Как её зовут, ты сказала? Софья... - Софья Николаевна. - И она живёт в том доме, где ты сейчас была? - Она живёт в большом, пятиэтажном. - Но ты же выходила из трёхэтажного. - Да, я потом туда заходила, к Лене Кальницкой. Точнее, к её бабушке. В этом трёхэтажном доме живёт бабушка Лены. А бабушка Лены дружила с Софьей Николаевной. А Леночка сама - ученица Софьи, она балетмейстер. Она и договорилась о сегодняшней встрече и позвонила мне. И вот мне нужно было быстро-быстро обернуться, чтобы везде успеть. Марина довезла меня сюда на своей машине, а обратно Леночка должна была проводить и показать дорогу до метро. Теперь всё тебе понятно?

Да, всё оказалось до безобразия прозаично. Именно, как я любил: прозрачно и понятно. Без всякой мистики. - Понятно, - сказал я с лёгким сердцем. - Марина водит машину? - Да. И это очень удобно, что она с нами дружит. Правда? Я так рада, что у нас так хорошо складывается и много получается. А ты? - Вероника заглянула мне в лицо. - Ну, я-то вообще просто до смерти рад, - сказал я с пафосом. - Просто нет слов описать мою радость.

И моей иронии Вероника, кажется, не заметила. И слава богу.

Но только в метро до меня наконец, дошло, кто такая могла быть Леночка Кальницкая. Скорее всего это и была моя Синяя Девушка. Потому и показалась она мне смутно знакомой… ------------------------------------------- *С.Н Головкина, артистка балета, педагог, директор Московского институтра хореографии, действительно, какое-то время проживала по этому адресу в пятиэтажном строении.

Глава 24. Сегодня ты - колдунья...

ПАНИ

Юрину запись я прослушала раз десять. Ну, так мне показалось. На самом деле, я просто то и дело останавливала её, возвращалась и по нескольку раз повторяла отдельные фрагменты, чтобы записать в блокнот. Вслушивалась в медленную речь, в неожиданно звучный, хотя и слегка надтреснутый голос. Пыталась проникнуть в какие-то тайные смыслы слов, что-то вытащить из интонаций: уверенная интонация, неуверенная? По сути, Юра рассказал мне всё самое главное, но я надеялась на какие-то новые скрытые слои подсознания. Иногда в молчании кроется больше информации, чем в словах. И я вслушивалась в молчание. И ничего, ничего нового...

- Слушай, а может, Надя Подгорецкая сама по себе, а Вера Кашко - сама по себе? - В смысле? - Татка грозно глядит на меня из под-своей копны. Её можно понять: она уже кучу листов перепечатала из-за моих поправок, а я опять тут со своими сомнениями и порывами всё переписать заново. - Слушай, дорогая, - объявляет Татка. - Я тебе скажу, как следователь следователю: мы не можем пришить к делу сомнения. К делу можно пришить только факты. Вот сейчас надо думать не о том, что уже есть, а о том, чего у нас нет. Думай, чего у нас нет. - У нас нет до сих пор сведений из военкомата. - Почему? - Не сохранились. - А центральный архив? - Требуют специальное разрешение. - Ну, так возьми у Ильича. - А я его много видела за это время? Вон, его и сейчас нет... - Ладно, у тебя ещё месяц впереди для уточнений. Конференция седьмого мая. - Мы хотели с князем вместе съездить в этот дом и поспрашивать жильцов. Может быть, там старожилы целы. Могут же в доме жить люди, которые никуда не переехали за это время. - Или люди, которые знают, куда кто переехал. - Вот именно... вот именно...

И я задумчиво стою перед окном, задумчиво смотрю в него сверху на наш институтский двор. За окном весна в который раз борется с остатками зимы и побеждает. Дороги уже совсем сухие, можно в туфельках ходить, но утрами ещё холодно, и мы ещё топчемся по сухому асфальту в сапожках. У меня красивые осенние сапожки на каблучках - благодаря Милке, точнее, благодаря её девочкам с работы, которые без конца что-то перепродают. Тёмно-синие тугие, немножко перламутровые. И всё бы прекрасно. Только носить их совершенно не с чем. Моя синяя куртка, в которой я ездила в Крым, уже становится слишком тепла.

- Мне носить нечего, - горестно говорю я. - А плащ? - напоминает Татка. - Он к сапогам не подходит. - Почему это не подходит? Какой у тебя плащ? - Да тот, старый, - с досадой говорю я, глядя в окно. - Институтский. Помнишь? С пряжками. - Такой защитного цвета, - кивает Татка. - Помню. Да, не подходит. Можно как-то обыграть цвет. Синюю сумочку какую-нибудь подобрать. - И где я её возьму, эту синюю сумочку? За ней надо неделю бегать по всей Москве. - Можно на Рижский рынок съездить, там с машин торгуют кооператоры всяким барахлом. Или пакет какой-нибудь синий красивый. О! Пусть твой князь попросит своего Эдика, чтобы он нам красивых пакетов продал. - Нет уж, сама его проси, - говорю я сердито. - И спрошу, - грозит Татка и через минуту весело салютует обеими поднятыми руками. - Всё! Всё! Готово!

Она вытаскивает лист, вынимает копирку и торжественно вручает мне всю распечатку. - Получайте, герр профессор! Копии сама разберёшь. Пошли чай пить!

Мы идём за шкафы. День тихо, солнечно угасает. В нашем чайном домике душисто пахнет чайная заварка с травкой. Собственно, чая там практически нет, одна трава с дач наших научных дам - зверобой, мята, смородиновый лист... Но это всё-таки лучше, чем нынешний чай - вместо которого пыль и немного трухи, пахнущей мокрым картоном... - Сейчас оттащишь доклад Олежке, - говорит Татка, - и махнём по магазинам. - Денег у нас мало осталось? - Мало. Но если будет что-то вкусное для стола, возьмём. Консервы, например. Вообще, надо съездить на окраину. Куда-нибудь, в глушь. В Ясенево, в Чертаново... - В деревню, в глушь, в Саратов, - задумчивым эхом вторю я.

Мне грустно. Вру сама себе, что это от того, что денег нет и неизвестно когда будут. Но на самом деле, конечно же, из-за князя. К тому, что денег нет, и даже к тому, что нечего есть, можно привыкнуть. А вот к тому, что мы опять врозь, что опять всё рушится у нас, растаскивает нас в разные стороны... Как можно к этому привыкнуть? Но живут же некоторые женщины. Жёны моряков. Жёны геологов... Значит, я не рождена быть женой моряка и геолога... А чьей женой я рождена быть?

Думать обо всём этом совсем уже тоскливо, лучше уж - про будущий день рождения. Хотя тоже радостного мало. С нынешними ценами даже страшно представить, как накрывать праздничный стол. Всё, что у нас есть на сегодняшний день - банка варенья, десяток яиц, несколько морковок, которые мы усиленно берегли, чтобы сделать из них салат, и бессменная тётушкина капуста "Белая гвардия".

- Хоть бы курицу какую-то где-то ухватить, - ловит Татка мои мысли. - На курицу у нас хватит. Если она рубля по четыре. Если курицу не встретим, купим сыру, что делать. Сыр по шесть рублей российский сейчас. Но нам же не нужен килограмм. - Мама с Милкой что-то передаст, - сказала я вздыхая. - Мама не подведёт. Обещала сухую колбасу - у них на работе была в продуктовых заказах. И банку огурцов. - Сейчас бы я огурчика хряпнула, - мечтает Татка. - Надо поискать по кулинарийкам свёклу. Если найдём - сделаем винегрет. Но кажется, она и сама не верит в этот план. Да уж, при всем нашем с Таткой бытовом разгильдяйстве невозможно не видеть этот беспредел в ценах, начавшийся в феврале. Даже стол нашего "чайного домика" только за один апрель поменялся радикально. Например, вот сейчас из еды к вечеру только хлеб с остатками плавленого сырка "Волна" - по два кусочка на бутерброд без масла. Все остальное подъедено сотрудниками за день. Но опять, опять не это важно...

- Значит, ничего нового в записи не было? - спрашивает Татка, захлёбывая чаем скромную еду. Я качаю головой. - Ничего, - утешает она оптимистично. - Сейчас у тебя мозги проветрятся, и ты что-нибудь нашаришь. Осенит тебя. Или нас вместе осенит. Кстати, выставка открывается четырнадцатого. Люська звонила сегодня. Хорошо бы нам всем вместе туда завалиться. - Не получится, - говорю я. - Четырнадцатого мы все идём на прогон, а вечером - Милку провожать. - Тогда в понедельник. Можно даже с работы удрать. Слушай, а у тебя с собой блокнот? Пошли ещё раз посмотрим эти все твои совпадения? Просто хочу вспомнить. Глазами посмотреть.

Мы споласкиваем чашки, я несу из сумочки блокнот. "Все эти" совпадения у меня выписаны на отдельной странице. Больше всего строчек досталось числу 22. Целых шесть. 22 июня - начало войны. 22 сентября - князь попал в рип. 22 сентября - я в тот же день получила травму в спортзале на гимнастике. 22 января - я вышла на новую работу. 22 января в один день со мной кольцо приехало в Москву. 22 января в тот же день началась денежная реформа.

Татка наклоняет голову к моей голове и повторяет строчку за строчкой, шевеля губами. - На самом-то деле совпадений только два, - говорит она. - Вы с князем одновременно получили какую-то травматическую ситуацию, и вы с кольцом появились в Москве в день реформы. - Знаешь, на самом деле, это тоже ни о чём не говорит, - говорю я. - В этот же день в Москву могла приехать куча народу. И даже выйти впервые на работу. Татка смотрит на список задумчиво. - А вот, интересно, - говорит она. - Вам ведь тоже по двадцать два года - и ему, и тебе. - Ну... да, - тоже задумчиво говорю я. - Но это тоже не совпадение. Тем более, что князю, когда мы встретились, было двадцать один. А мне сейчас уже исполняется двадцать три. - Вот именно, - говорит Татка. - Что двадцать один и двадцать три. А не восемнадцать и тридцать пять. Где-то она права. Всё-таки, нам, действительно, по двадцать два года. В среднем. - Ну, разве что в среднем, - усмехаюсь я. - Если в среднем, то принято. - Слушай, - Татка заинтересованно поворачивается ко мне. - А какого числа ты позвонила князю? - В какой именно раз? - Ну, в самый первый, когда вы наконец узнали друг друга. - Когда я его ракушку увидела? Когда из Загорска приехала, из своей командировки? В тот вечер? - Да нет. Когда ты увидела ракушку, ты же с ним не стала разговаривать, всё стояла и слушала его голос. Нет, я имею в виду, когда вы с ним, наконец, поговорили. То есть, встретились наконец в Москве, только по телефону. Помнишь день? - Ну, конечно. Как не помнить. Я как раз в тот вечер уезжала домой, к папе на день рождения. А весь день мы с тобой по магазинам бегали к мужскому празднику. - Так какое это было число? - Ну, накануне двадцать третьего это было, - говорю я и замираю на полуслове. И мы долго смотрим друг на друга молча. - Двадцать второго - говорю я еле слышно упавшим голосом...

* * *

Синяя сумочка лежала посреди стола, красиво прислонённая к синей Милкиной вазе. В вазе царила одинокая элегантная роза.

Не отрывая головы от подушки, я похлопала глазами – сон, нет? Если сон, то он про мой день рождения. И надо будет Татке рассказать, как мне приснилась синяя сумочка, по которой я страдала ещё позавчера.

И тут зазвенел будильник. Ну, всё, сумка сейчас исчезнет, надо хоть её пощупать...

Я вылезла из-под одеяла. Да нет, вовсе это и не сон. Наша комната. В ванной шумит вода. Всё как положено. А синяя сумочка не исчезла!

С детским новогодним чувством я взяла её в руки. Надо же, почти такого же цвета, как сапожки мои... Лицо моё помимо воли расплылось в растроганную улыбку. Я открыла сумку – внутри был свёрнутый пакет, тоже синий, с каким-то английским возгласом. Татка… где ж она это всё раздобыла, подружка моя верная… Главное, и пакет в тон! Это ж надо было на рынок ехать… или куда там… В сумочке лежал ещё большой красивый новый блокнот с твёрдыми корочками. Ну, это явно уже из запасов кафедры утащено. Правильно, из моего уже начали сыпаться листки, я ж везде его с собой таскаю… Шум воды прекратился, и Татка вывалилась из ванной. И заверещала, замахала руками, подхватила, закричала, заобнимала, запела на всю комнату: «Твой день сегодня, только твой день! Сегодня ты колдунья, ты колдунья, ты, никто другой!»

Мой день начался. - Спасибо, спасибо, Наташка моя любимая, - бормотала я, чуть не плача. - Слушай, где ж ты её купила… И так скоро нашла? За один день? Да? Не понимаю! Как это? - Я тебе открою страшную тайну, - таращила весёлые глаза Татка. - Когда ты жаловалась, что тебе нечего носить с сапогами, она у меня уже была! - Да ты что? - Ну, я смотрю, весна началась, а у тебя сумки подходящей нет, а тут вдруг подвернулась. А я знаешь, где её прятала? На работе! - То есть, ты меня там, на работе, специально разводила? - Ну, конечно, специально! - Ох… спасибо… Наташка моя… Мой день сегодня, только мой день!..

И такой он особенно весенний и солнечный, и на работе так мило и трогательно меня поздравили и вручили подарок и денежки – как принято тут. Кстати, это первый служебный день рождения при мне - и он мой! Конечно, Татка и тут постаралась, нашушукала – и мне преподнесли красивущий альбом. Шёлковый, сиреневый. Тоже где-то постарались раздобыть. Теперь я все Юрины фотографии могу достойно содержать в порядке, а то они у меня кучей засунуты в пакет, никакой презентабельности. А теперь их можно красиво расположить, и красиво показывать, и красиво разглядывать... И все сегодня со мной особенно милые, и шеф отдельно руку пожимал и выражал уверенность в моём успешном научном будущем. И даже Олежек отдельный подарок застенчиво преподнёс: «Я подумал… тебе это должно быть интересно… собрал тебе… подумал, может, пригодится…» Новенькую папочку с кучей ксерокопий всяких важных публикаций по моей теме. Я от полноты чувств расцеловала его, и он страшно смутился и сразу сбежал.

Ах, мой день сегодня, только мой день!.

Кладу деньги в новую сумку, весна так и сияет в сердце солнечными зайчиками. Сегодня меня, как именинницу, отпустят пораньше, и Татку тоже, поэтому она в спешном порядке делает свои делишки, вокруг неё все горит, кипит и испаряется, а я в блаженном расслаблении – слегка немножко даже неадекватная. Очень уж мне много внимания, даже непривычно. И братец подбегал с утра, и тоже денежки передал от себя и от родителей. И князь уже звонил и шептал в трубку всякие интимности о том, как он скучает и какая я прекрасная, и от его голоса я совсем уже окончательно потеряла голову и расплавилась. Наверное, со стороны решительно выгляжу дурочкой.

Я счастливая? Да, я счастливая. Счастливая дурочка. И ещё и богатая, как никогда, дурочка. И сегодня вечером все мои любимые друзья будут вместе со мной, сегодня я колдунья, я колдунья, я - никто другой… Смотрю на часы: ещё часик невменяемости – и мы помчимся встречать Милку. А пока листаю роскошный альбом и мечтаю, как я всё в нём оформлю...

Милка приехала с четырьмя сумками. Одна была у неё на плече, вторую и третью мы забрали с подножки электрички, четвёртую – с возгласом «С днём рождения!» - она выволокла сама и тут же поставила на перрон - чтобы кинуться мне на шею. Пока мы обнимались и расцеловывались, Татка, качая головой, взвешивала сумки. Пронести это добро через турникет в метро мы не рискнули, прошли сбоку, и на нас смотрели косо, а мы тихо прыскали – всем было весело.

- Колись, там у тебя собрание сочинений Льва Толстого? – спросила Татка, когда мы, наконец, плюхнулись на свободный диван, и вагон тронулся. . - Ну, конечно, я его всегда с собой вожу, - засмеялась Милка, охорашиваясь. - Сейчас я вам всё расскажу про сумки, - обстоятельно начала она. - Значит, смотрите: вот здесь – всякие гостинцы для Костика и его мамы. - Вот Костик-то пусть бы и пёр сам свои гостинцы, - не удержалась Татка. - Нет-нет, нельзя, - запротестовала Милка. – Вы что, я не готова его встретить! Я с дороги, запыханная, лохматая. Я даже не сказала ему, во сколько приеду. Сейчас приедем, и я ему позвоню. Когда буду готова. - Костику одну сумку, – дотошно приставала Татка. - А эти две? Неужели всё ей? – она кивнула на меня. - Да, вот эту, Вавка, всю тебе, самую большую. Самую тяжёлую. Там три банки – с огурцами, с компотом и с вареньем. А в этой – всякие вещи для меня. Ну, я же в гости еду, надо много с собой взять... - Вот это вот на два дня? Всё будешь носить? – таращилась Татка на сумку. – Там что, бальные платья с кринолином? - Ну, не с кринолином, но… два полотенца, зубная щётка, домашние тапочки, пижама… Ну да, и платье красивое, я же всё-таки на день рождения приехала к подруге, не сидеть же Золушкой… А потом у Костика. Я же не могу у него за столом быть в вызывающем платье, нужна другая одежда. - То есть, у нас ты будешь в вызывающем платье? – не унималась Татка. - Ну да, - сделала глазки Милка. - У нас же молодёжная компания. А там будут взрослые. Другой стиль, другой взгляд. Первый раз нужно прилично выглядеть. Я у него за стол надену другое платье. - Застольное, - уточнила Татка. – А в чём приехала – нельзя за стол? - Я же приехала в дорожном, - воскликнула возмущённо Милка. – В дорожном нельзя за стол. Ну, вот и получается уже третья перемены одежды. Ну и так, на всякий случай, вдруг куда-то пойдём… - А почему в дорожном за стол нельзя? - не отставала вредная Татка. - Потому что пропитано пылью дорог, – не выдержала я. - Вот именно, - Милка даже не улыбнулась. - Нечего тут иронизировать. Дорожное – это другая энергетика. В дорожном человек не сольётся с аурой дома. Он как бы на минутку зашёл, посидел за столом и должен скоро уходить. А вот если человек меняет одежду на другую, то он как бы совмещается с домом. Тема дороги уже исчезла, и он уже свой. Понимаете? – она значительно посмотрела на всех нас. - Милка хочет у Кости навеки поселиться, что тут непонятного, – пояснила я Татке. - Да, лучше бы ты у нас навеки поселилась, - сказала Татка с нескрываемой завистью. – Порядок был бы везде, кастрюльки чистые. Вот это был бы подарок судьбы. - Ой, девочки, я вам и так подарок везу, - засияла Милка. – Такую красоту… - Я чувствую, эта красота была в моей сумке, - немедленно сказала Татка. – Мешок картошки. - Нет, - засмеялась Милка, - не мешок, но мы сейчас будем этим заниматься и надо быстрей, пока не пришли гости. Когда наша станция? - Станция скоро, - сказала Татка, - но ещё на троллейбусе ехать. - Ой, как вы далеко живёте! - удивилась Милка. – Так непривычно. То ли дело у нас: семь минут – и я уже на работе. - Вот выйдешь замуж за своего Костика, будешь тут жить, тоже побегаешь по Москве, как гончая псина…

С шутками и прибаутками, хотя и не без чертыханий, мы доволокли сумки, наконец, до дома, но радоваться было рано. Нас припахали сразу, едва мы ввалились в комнату. Занавески! Как же я могла о них забыть! Милка окучивала эту идею, как только узнала о том, что мы живём с голыми окнами. По её мнению, девушкам нельзя жить без занавесок, это совершенно неприлично.

Татку откомандировали на поиски утюга. Мне было велено застилать столы мягким. Гладить занавески Милка нам не доверила, поэтому нас бросили на продукты – извлекать из сумок и приводить в надлежащий вид.

Я разрыла поклажу и повеселела. Кроме солений, компота и майонеза, мама прислала ожидаемую колбасу и сыр – о котором мы с Таткой только подумали, но, конечно, так и не купили. Ещё было важное – уже готовое картофельное пюре, которое нужно было только немного погреть. И уже готовый салат с горошком, который нужно было только выложить из банки. Дальше шли два пирога - с капустой от Милки, и сладкий - от мамы.

С каждым свёртком я кричала на всю комнату «девчонки, ура!». Милка, теперь уже без суматохи, с торжественным выражением на лице подарила красивые стаканы, пожелала, чтобы они не пустели, и сообщила, что они уже помыты с содой и можно ими сервировать стол. Я спешно кинулась в ванную – оттирать тарелки с мылом. Татка остервенело чистила сбережённую морковку. Жизнь кипела.

Потом, разувшись, мы втроём забрались на наш письменный стол и дружно повесили шторы. Наконец-то! Наконец-то наш дом стал похож на дом... Милка отвела нас подальше от окна к стеллажу и велела любоваться. - Вот теперь у вас всё, как положено.

Ткань я узнала сразу – она была из того же бабушкиного сундука, откуда получил путёвку в жизнь мой синий сарафан. Я её отлично помнила - прочная шторная ткань в полоску по кремовому фону. Её было неимоверно много – два дома можно было обвешать шторами, и Милка сломала всю голову, куда бы её пристроить. Хорошо подвернулись мы с Таткой – бесхозные, бездомные, не имеющие понятия о том, как прилично должны жить молодые девы.

- Сразу другой вид, - мечтательно сказала Милка, оглядывая результаты труда. - Теперь в этой комнате есть где сфотографироваться. Ты говорила, у тебя есть знакомый мальчик с фотоаппаратом. Он придёт? Вот будет нас сегодня фотографировать. Мы все сядем на стол, а сзади будет красивый фон.

Мы с Таткой быстро переглянулись через Милкину голову. Мой взгляд был просительный: я волнуюсь, ты знаешь, ты обещала. А Таткин - успокаивающий: не волнуйся, я всё помню. И я глубоко, облегчённо вздохнула, вновь любуясь убранной комнатой. Да, Милка права – если встать туда, к столу, или даже влезть на стол с ногами, очень удобно будет фотографироваться. Только не мальчика с фотоаппаратом я так взволнованно, с замиранием сердца, ждала сегодня. Нет, не его…

Глава 25. В которой счастье и веселье бьёт ключом

И вот наконец-то. Сто пятьдесят лет ожидания, нервного, мучительного, и - наконец-то условный стук в дверь, на который я лечу, едва живая от волнения. И мы вдвоём стоим в нашей тесной, похожей на шкаф прихожей - глупо растерянные, с дурацкими полуулыбками, разделённые букетом роз, забывшие все слова, не в силах отвести друг от друга глаз.

Он, как всегда, приходит в себя первым. Бросает короткий взгляд в комнату и крепко берёт за руку. - Мне надо тебя поздравить, - шепчет он. - И чтобы никто не видел. Подхватывает меня, разворачивает молниеносно - и буквально вносит в распахнутую дверь ванной. Щёлкает задвижка. Всё. Мы одни. - Куда можно целовать? Я поднимаю обе руки в мольбе: - Я только что накрасилась, старалась, старалась… - Куда можно? Сюда?.. И его беспокойные губы на шее, на волосах, на плечах - нет, это конец, я сейчас умру здесь, в ванной, превращусь в розовый куст, в воду, в звезду… Как всегда, рядом с ним стены ломаются, потолки взлетают, меня поднимает ветер, я боюсь упасть… - Ты такая красивая… С днём рождения… Белка моя сероглазая… Ну, всё, сейчас расплавлюсь совсем и не будет меня, я поднимаю умоляющие глаза: - Сейчас ребята придут… надо идти… - Как придут? Разве никого нет? - Милка пошла встречать Костика… - лепечу я, - Привести сюда... Татка побежала… - Ах, никого нет! - шёпотом восхищается он. - Так это ж замечательно, что никого нет, значит, мы тут совсем одни… И опять меня накрывает волна, и опять несёт поток... - Татка побежала… искать чашку… - я безуспешно отгоняю головокружение. - Мы пока убирались, чашку разбили… - Это к счастью. К твоему счастью. - У нас так красиво… пойдём… посмотришь. - Это ты красивая, я лучше на тебя буду смотреть. Ты самая красивая… какое счастье, что ты у меня есть…. И снова я про всё забыла, и только одного хочу: чтобы это никогда не кончалось… Улечься в эту ванную и больше не вставать - вот и всё. - Я тебе должен подарить… Открой глаза! Открываю глаза, ещё не вполне протрезвевшая. Хорошенькая сверкающая шкатулочка передо мной. - Это мне? – спрашиваю недоверчиво. – Ой, какая... - Открывай. Там что-то для тебя есть. Осторожно присаживаюсь на край ванны. С замиранием сердца открываю гладкую лаковую крышечку. Какая-то красивая маленькая штучка… на цепочке. Кулон? Нет, не кулон… - Что это? – заворожённо шепчу я, поднимая на него глаза. - Это ответ на твой медальон. Ты мне свой подарила, а это тебе от меня. - А что это? – повторяю я. – Ах, это для ароматов, наверное, да?.. Да?.. Осторожно извлекаю крошечную амфорку, всю усеянную блёстками бисеринок. Какая красота… боже мой... И я держу эту красоту на цепочке перед глазами и таю от восхищения. - Дай надену! Повернись. Он застёгивает на моей шее замочек, и я тщетно пытаюсь разглядеть себя в наше так называемое зеркало. Красота какая… господи, как это он нашёл? Где? Наверное, Нора ему помогла… - Это Нора тебе подсказала? - Вот ещё! Сам выбирал. Нравится? Я поднимаю на него сияющие глаза. - Ты ещё спрашиваешь. У меня такого никогда в жизни не было… Какой… какая хорошенькая… И вот туда духи капать, да? - Духи, масла. Пусть твои любимые ароматы будут с тобой. Но это ещё не всё, вот теперь закрой глаза и приготовься ко всему. - Ко всему – к чему? Я никуда не упаду? – с опаской спрашиваю я. - Упадёшь. Прямо в мои объятия. Не подсматривай. Он берёт мою руку. Что-то скользит по моему пальцу. - Венчается раба божья Эсмеральда рабу божьему Раздивиллу… Я улыбаюсь с закрытыми глазами. Это было уже – там на юге. Угадай, что я принёс? – Яблоко? Персик? – На букву Л. – Луна? Ломтик луны? И вот так же, такими же словами он нас венчал на старом волнорезе – колечком от ключика. "Это ключ от моего сердца…" Сейчас тоже какой-то ключ? Или мы уже совсем женимся? Тут, в ванной? - Открывай! Моя рука сжата в кулак. С любопытством я смотрю на тыльную сторону – мой средний палец схвачен серебряным обручиком с завитушечками на концах. Интересно… Кольцо, наверное. Только оно внутри, спрятано в ладошке, я его чувствую там, в своём кулаке… - Разжимай пальцы. Я медленно разжимаю пальцы – и вся кровь кидается мне в лицо. Мне вдруг становится холодно, а лицу – жарко. Я поднимаю ошеломлённые глаза. - Это… ты откуда это взял? У меня, наверное, дикий вид, он начинает смеяться, потом снова целует меня. - Саладина ограбил, - беззаботно сообщает он. До меня в следующую секунду доходит, что это просто очень похожее кольцо, но первое впечатление было совершенно оглушительным. У меня даже сердце застучало. - Боже мой, где ты это взял? Он наслаждается моей растерянностью и моим ошеломлением. Стоит, прислонившись к косяку, весь синий и джинсовый, и любуется на моё остолбенение. А я всё ещё не пришла в себя. Моё сердце всё ещё стучит. И даже не знаю, как реагировать. Взять и повернуть камень… И?.. И что?..

- Эй, вы! Куда дели именинницу?! - в нашу укромность вламывается Таткин голос. - Затворнички! Эй! А чьи розы на вешалке валяются? А это что за сумка, полная добра? Розы? Да, да, ведь были же розы, точно были… - А что за сумка? - неуверенно улыбаюсь я. - Девчонки тебе прислали гостинцев. Надо выходить, пошли, - улыбается князь. Я нервно оглядываю себя в зеркальный осколок, бездумно поправляю волосы. Лицо сейчас ведь выдаст меня со всеми потрохами. Глубоко вздыхаю. Князь открывает задвижку и торжественно выводит меня в прихожую. - Мы наряжали именинницу, - непринуждённо сообщает он Татке.

Я надеюсь, у меня не очень виноватое лицо. Ну, а князь, как всегда, молодцом – по нему никогда ничего не угадаешь, у него вечно невозмутимое лицо разведчика. Слава богу, что он послушал меня и не размазал помаду… Ах, вот же они, розы! Он просто «повесил» букет на вешалку. И когда только успел? Нет, всё-таки, он ужасно предусмотрительный, настоящий разведчик. А я-то про них совсем забыла. А сумку и вовсе не заметила!.. И мы входим в комнату: немного смущённая я, настоящий разведчик князь и розы, которые мне вручили вторично, сняв с крючка.

Ох, и ничего себе! Все уже оказывается, собрались, пока мы там интимничали… И Костя, и Юра - все уже здесь. С днём-ро-ждень-я!!! – орут все по слогам. - Космическое ур-ра!!! Ну да, меня ж угораздило родиться родиться в День космонавтики, и это всегда упоминается моими друзьями в тостах, иногда совершенно уморительных. Но сегодня здесь Юра - и всё приобретает какую-то интересную символику. Татка вымахивает вверх что-то маленькое – раздаётся оглушительный выстрел. Сразу за ним – второй! Нас всех чем-то осыпает, пахнет порохом, вином... Ах, так это ж хлопушка, которую Татка приберегла с Нового года! А второй выстрел – шампанское, которое открыл Юра. И все срочно сдвигают Милкины бокалы!

Начинается весёлая неразбериха, меня опять, теперь уже всей компанией, поздравляют, вручают ещё два букета – от Костика, от Юры, ещё какие-то подарки... Забегают поздравить наши знакомые девочки Надя с Леной с «того» конца коридора. Они помнят князя, который им чинил фен после замыкания, радостно с ним здороваются, и он немедленно пускается за ними ухаживать – наливать, угощать. Я с некоторым удивлением вижу, как он свободно держится, как весело общается, он вообще, оказывается, умеет быть душой компании - веселит, шутит, балагурит, все вокруг покатываются, и я чувствую - особенно сейчас, после шампанского – что влюбляюсь в него ещё больше. И украдкой любуюсь им - как он легко, пласатично движется, и ему так идёт эта светло-синяя рубашка под цвет глаз, а отросшие светлые волосы придают прямо совсем заграничный шарм...

А мне опять наливают, в стакане у меня опять шипит, я с каждым глотком становлюсь всё счастливее, а князь - всё красивее… И вообще – такие красивые мальчики у нас, все трое, каждый по-своему хорош, Костя из всех троих самый изящный, он пониже ростом и вообще - тициановский мальчик со своим тонким лицом и руками пианиста, а князь и Юра – друг другу под стать - рослые, плечистые, спортивные парни… Вообще всё хорошо, и стол хорош - а я ещё несколько дней назад отчаивалась, что нечем чем кормить гостей. А тарелки пустеют, красиво разложенный Милкин пирог редеет... Я вспоминаю про сумку - там же ещё что-то! Бегу в прихожую, тащу сумку в комнату. Ого, сверху громоздится торт! Под ним - нереально красивые рыночные фрукты, окорок в пергаменте, ещё сыр, ещё сухая колбаса, и всё уже аккуратно нарезано... Все, дружно загудев, начинают обновлять закуски, а я улучаю момент и сбегаю в ванную. Осторожно снимаю с пальца кольцо, бережно укладываю его в шкатулочку и опускаю в карман моего халата, висящего в ванной. Через секунду передумываю, забираю шкатулку и, стараясь проделать это незаметно от остальных, прячу её в сумку, а сумку – в кухонную нишу. Почему-то не могу сейчас быть с этим кольцом на пальце. Потом, когда все уйдут, когда буду одна – налюбуюсь спокойно…

А потом стою возле стеллажа, смотрю, что творится за столом. Надя с Леной уже ушли, князь вернулся, проводив их по коридору, а моим девочкам была дана задача занимать Юру так, чтобы он ни минуты не скучал и вообще обо мне забыл. И тут всё идёт по плану. Татка, помня своё обещание изображать собой его девушку, с самого начала сидит рядом, кокетничает, ухаживает, заваливает вопросами. Милка кинула на Юру своего Костика - тот сразу нашёл с ним общий язык, у них уже завязался какой-то глубокий разговор о программировании, и Юра уже просит листок бумажки, и рисует какие-то схемы. Всё замечательно, только князь одинокий и грустный.

Я тихо делаю знак Милке и передаю ей свой новый альбом с фотографиями. Разложить их, конечно, не успела, просто насыпала между страницами. Милка всё поняла с полувзгляда, успокаивающе кивнула. И устремилась взглядом на беседующих, деликатно ожидая паузы. Теперь всё отлично: когда разговор иссякнет, она выступит на сцену с альбомом, умильными улыбками и сияющими своими глазками. А я тихо подсаживаюсь рядом с князем и шёпотом зову: - Ваша светлость… Он сразу оживает улыбкой, поворачивается ко мне широким жестом, почти обнимает. - Что, милая?

Как он говорит это "милая…" Так нежно и тепло, у меня сразу замирает сердце, я никак не привыкну, что это слово относится ко мне, что это меня так называют. Такое особенное, мягкое, бережное слово, я молча впитываю его в себя, не веря самой себе, я живу с ним в сердце - и ничего больше мне не надо...

Я смотрю на него, и вдруг понимаю, что хочу, чтобы все разошлись. Чтобы мы остались наконец вдвоём. Это так и будет, мы договорились: Милка уйдёт пораньше, ей неудобно приходить в дом Костика очень поздно, Татка с Юрой пойдут их провожать, Татка поедет ночевать к тётке, мы останемся вместе. Совсем немного надо подождать… - Ты грустишь? - почти неслышно спрашиваю я. - Нет, просто задумался, - отвечает он. - О чём? Он смотрит сверху вниз взглядом часового – взглядом, по которому ничего не поймёшь. - О пустяках, - успокаивающе говорит он, хочет положить свою руку на мою – и сразу убирает. Холодная рука. Что-то его волнует. От него пахнет сигаретным дымом – значит, курил, когда девочек провожал. Что-то случилось у него. - Скажи, ты давно его знаешь? Он кивает на остальных, но смотрит на меня. - Костю? – удивлённо спрашиваю я. – Мы с ним в самолёте летели обратно. Я тебе рассказывала, даже писала… ты не помнишь?

Я против воли улыбаюсь, потому что с Костей связана наша с князем история. Как мы прощались, как мучительно расставались, как я летела в самолёте, сначала в ужасе, что перепутали адрес, потому счастливая, с надеждой, что всё утрясётся… - Нет, не Костю. - Юру? Шведова? Он молчит. Опускает глаза, потом снова поднимает. - Скажи, кто такой Юрий Скороходов? - Юрий Скороходов? – я растерянно смотрю на князя. – Н-не знаю. Кто это такой?

Вообще, что-то знакомое в этом звучит, но сейчас моя одурманенная голова решительного не в силах думать. Но что-то знакомое, да. Юрий Скороходов… очень знакомое…

- Эй, люди! Все-все-все! Собираемся на фотосессию! Я оглядываюсь на вопль. Ага, ясно: Милка прониклась моими фотографиями и срочно собирает народ. - Юрочка, я тебя очень прошу! - умильно сложив ладошки, умоляет она. - У нас ни одной, ни одной фотографии вдвоём с Костиком! Мне нечего послать родственникам! Они все просят: покажи своего жениха! А у тебя такие изумительные портреты... - Мне тоже нечего послать родственникам! – радостно буянит Татка и теребит Юру с другой стороны. – Ты оглянись, посмотри, какой фон! Какой обзор! Ты посмотри, какие шторы! Мы их что, зря вешали с риском для жизни?! В комнате поднимается переполох. Юра достаёт аппаратуру, двигает на письменном столе книжки и тетради, расставляет цветы. Обе мои подружки дружно кидаются в ванную наводить марафет. Я поворачиваюсь к князю. - У нас с тобой тоже нет ни одной фотографии, чтобы мы вместе... И смотрю на него умоляющими Милкиными глазами. - Князь... ну, пожалуйста! - Да я как-то… не люблю фотографироваться, - он виновато улыбается. - Ну ладно, хорошо. Сегодня твой день. И я обрадованно вскакиваю. Ура! Сегодня мой день, мой день, сегодня я колдунья!

С упоением я организую с мальчишками место для съёмок - мы громоздим стул на стол, включаем настольную лампу, направляем её в правильные места - наша комната становится похожа на фотостудию. Внутри меня так и прыгает веселье. - Меня первую! – кричит появившаяся Милка, вскакивает на стол и облокачивается картинно на стул. Ох, ты, она уже и волосы распустила, и уже даже босиком. Успела, значит, пока прихорашивалась, стянуть колготки. Ну, ясное дело, увидела моё фото, где я босиком сижу в кресле, и теперь тоже жаждет так. Все хохочут, всем весело, кто-то уже предлагает фотографироваться со стаканом на голове. - Нет, с вазой с цветами на голове! – веселится Милка, а Татка советует в обнимку с утюгом или с чайником. А Костя - с пирогом в зубах. И показывает – как надо держать пирог. - Я пойду покурю, - говорит князь мне на ухо среди этого балагана. И тихо исчезает. Я порываюсь было за ним, но не успеваю сделать и шага: девчонки с визгами втаскивают меня на стол. - Танцевать на столе – право именинницы! - бушует Милка. – Мы поставим бутылки – и ты будешь сшибать их ногами! - Костя, обрати внимание, какая буйная жена тебе достаётся! - Она не буйная, она пьяная! - Пьяная, а зато красивая! - А давайте сфотографируемся, как три грации! - То есть, без одежды? Я –за! - Так, этому столу больше не наливать! - Ой, налейте, налейте мне, я хочу с бокалом сниматься! - Имениннице дайте в руки розы! - Не надо розы, они колючие! - Тогда рядом ставь, вон туда! - Ой, не надо сюда, они мне ноги закроют! - Мы твои ноги отдельно снимем! Держите хризантемы! Посмеиваясь, Юра руководит нашим шабашом. Очень профессионально, деликатно. Серьёзно вглядывается, советует повернуться, наклониться, придвинуться. Наконец, композиция из трёх граций готова. Нас ослепляет вспышка, Милка ойкает и роняет хризантему. - Ой, Юра, Юра! Вот так сними! Чтобы у нас цветок лежал в ногах! Мы же грации! - А я хочу верхом на стуле и вот так голову положить? Только я хочу с розой! - Ты в зубы возьми розу! - А я и возьму в зубы! - Юра, а как мне ноги поставить? - А давайте без всяких ног, просто лица и цветы! С высоты стола я вижу, как в комнату входит князь и останавливается у стеллажа, наблюдая и улыбаясь. - Юра, а вот так меня сними – как будто я лечу! Я парю, парю! Ой, быстрей, а то упаду!.. - А теперь с мальчиками! Мальчишки, быстрей сюда, взбирайтесь к нам! - Нет, вы лучше внизу стойте, а мы будем вас вверху украшать, как будто с облаков! - А мы, как будто музы, будем парить! - А мы им, как музы, рожки сделаем! Вот!

Через полчаса, замученные хохотом, взлохмаченные и перебесившиеся, мы сползлись к чайному столу. Костя с Юрой немедленно опять углубились в обсуждения, на этот раз – в марки фотоаппаратов, и опять уже что-то начали чертить.

- Твоему Костику – дополнительный кусок за отвлекающие манёвры, - смеясь, шепчу я Милке, раскладывающей по тарелкам торт. Торт прекрасен, явно куплен где-то в ресторане. Наверное, Нора хлопотала. Жаль, что её нет. Я на минуту представила её в нашей шайке, спокойную, небрежную. Интересно, стала бы она с нами беситься? Скорее всего, нет, сидела бы в сторонке, курила бы молча, подняв бровь… А торт тает на глазах, тает во рту, у одного князя нетронутый кусок. Да что ж такое… Ладно, сейчас останемся одни – и я всё выясню…

- Ой, девчонки, – возбуждённо шепчет Милка, - на нас всю плёнку извели, тридцать шесть кадров! Представляете? А вы знаете, у нас будет много карточек! Прямо много-много! Костя пообещал фотобумагу достать, у них на работе есть просроченная, уже им ненужная, но она ещё вполне хорошая, он нам её всю отдаёт, представляете? Ура? Она дохлёбывает на ходу чай и бежит в ванную. Смывать лихой макияж, переодеваться из легкомысленного платья в серьёзное. Лепить из себя безупречность. Появляется через пять минут, скромно одетая и гладко причёсанная. - Костик, пора! Скоро девять, а нам ещё ехать.

Костик с сожалением поднимается. Он и рад бы ещё посидеть, пообсуждать «Зениты» и «Никоны», но Милка непреклонна. И я её понимаю. Это у Костика его дом – просто дом, а ей представать пред взыскательные очи, вручать пироги, быть милой, скромной, приличной, мелодичной…

Глава 26. В которой несчастье бьёт ключом

Ещё немного сумбурных сборов, прощаний, восклицаний – и комната наша стихает и пустеет. Мы, наконец, одни. И прямо у двери князь берёт меня за плечи. - Белка, прости… - Что? Кого? – я всё ещё продолжаю по инерции улыбаться. Ещё оживление праздника и прощальные шуточки клубятся во мне, что я такое должна простить? - Прости меня… Черт.. язык не поворачивается… - Да что случилось? - Я не могу остаться сегодня. - Как? – я замираю. - Почему? А как же… - я всё ещё не очень верю, не хочу верить. – Подожди… все же специально ушли, ты разве не понял? Чтобы мы вместе… И что, я теперь одна остаюсь? Но как же… Подожди, ты куда?!

Почему-то он бросился вон из комнаты? Как был, не одетый… Я ничего не понимаю, стою ошеломлённая. Как же так? Мне одной оставаться в пустой квартире? Да, что-то случилось у него. Он весь вечер был подавленный. Господи, надо было хоть выйти с ним, расспросить, растормошить… А я валяла дурака со всеми… Дура! Когда я уже научусь правильно читать ситуации!.. И вот сейчас - почему я тут стою – надо же бежать за ним! Куда он кинулся? Надо бежать, искать его!

Я распахиваю дверь – и едва не сталкиваюсь с ним. Вернулся! - Иди сюда… Он решительно за руку ведёт меня в комнату, сажает на стул, садится рядом. У него виноватое лицо. Нет – страдающее. - Пожалуйста, послушай. Я не могу остаться до утра. Очень глупо, да, я понимаю. Возможно, жестоко. Но я вынужден. Я не могу сейчас, так получилось, я обещал. - Обещал? – я смотрю на него изумлённо. - Кому? - Ну… своему руководству. - Что ты бросишь меня в мой день рождения? - Нет, конечно. Другое. Что буду… чёрт, глупо звучит. В общем, в прошлый раз, во время выступления… Понимаешь, нужно быть собранным перед сценой, нужно быть в хорошей форме… - А мой день рождения, значит, мешает тебе быть в хорошей форме? – оскорблённо спрашиваю я. - Ну, пожалуйста, пойми меня! – он почти кричит шёпотом. - Но день рождения – это единственный день в году! – тоже почти кричу я. - Ну, вот так совпало!.. - Но я же не виновата! - Хорошо, - он долго, расстроенно молчит. - Я могу остаться. Только будут проблемы. Если бы они были только у меня, я бы на всё наплевал. Пойми! – он поднимает голову. – Если бы всё касалось только меня! К сожалению, это касается и других. Просто в воскресенье очень важный прогон. Тот, на который вы придёте. Будет комиссия, будет телевидение, будет отборочный просмотр. Очень важный, решающий. И завтра - последняя репетиция перед этим днём. Я не имею права её проваливать. - А если ты останешься у меня, ты её провалишь?

Я уже всё поняла, всё уже обледенело во мне от горя, но невыносимо, невыносимо с этим смириться… - Нет, не факт, что обязательно провалю. Но если что-то случится, то… по моей вине. И… и уже так было однажды, когда по моей вине пострадал человек. И после этого я дал слово. Всё, он всё сказал. Больше он не скажет ничего - я вижу по глазам. И молчу. Ни о чём не расспрашиваю – просто привыкаю к удару. В горле у меня ком. - У тебя совсем нет ни капельки времени? Ты сейчас уйдёшь? – деревянно спрашиваю я сквозь острую боль разочарования. - У меня есть немножко времени. Часа два… с половиной... - Хорошо, - подавленно говорю я. - Это всё, из-за чего ты был сам не свой? - Нет. Скажи, кто такой Юрий Скороходов? - Господи, ну вот зачем тут… откуда этот Скороходов ещё? - Он у тебя в блокноте. Там, где Керчь. Пожалуйста, посмотри. - У меня в блокноте?!

Я немо смотрю на него. Может, хорошо, что я пьяная, и голова плохо соображает? Но он смотрит так требовательно, так встревоженно… Я встаю, словно автомат, ищу блокнот, открываю, листаю, листаю… А сама чуть не плачу. - Где ты это видел, ну, где? И замираю на одной из страниц. Аккуратный разборчивый мой почерк: «Юрий Скороходов». Вот оно что… Всё ясно. Я всё вспомнила. Сердито кидаю блокнот на стол. - Ну да, это он. И что? Что такого? - У него же другая фамилия! – настойчиво говорит князь. - В клубе его назвали Шведов. И в общежитии он Шведов. - А ты что, был в клубе? В общежитии? И вообще – почему мы сейчас должны говорить об этом? Он подвигается ко мне и берёт за руки. - Послушай, я не знаю, что у вас за отношения… - Да нет у нас никаких отношений! – я отдёргиваю руки. - Что ты пристал к… этому?.. - Я просто тебя прошу: не доверяй этому человеку. - Хорошо, - самолюбиво говорю я. – Раз тебя так волнует. Хорошо. Если меня с ним пошлют в разведку, я откажусь. - Да, наверное, это смешно, - с трудом говорит он, помолчав. – Ладно, потом. Ты права. Давай не будем портить этот вечер. - А он уже испорчен! Почему ты сразу не сказал? - Тогда бы был испорчен ведь твой день. Белка… ну будь сейчас со мной… Тебе не понравилось моё кольцо? – он смотрит почти с отчаянием. - Ты его выбросила? Ну, хочешь, я поеду к твоим родителям и официально попрошу твоей руки? - Тебе не отдадут, - бурчу я, но встаю, чтобы принести кольцо. - Тогда я тебя украду! – кричит князь.

Я возвращаюсь, открываю перед ним шкатулочку. - Просто я хотела, чтобы мы вместе... не при всех… А ты… гад ты всё-таки, - говорю я сердито и протягиваю ему руку. Он сначала её целует, потом бережно надевает на мой палец кольцо, поднимает взгляд – тёплый, извиняющийся… - Иди ко мне… - Подожди… Я вдруг вспоминаю то, что каждый раз забывала, когда мы встречались. А это важно. Я ведь это берегла именно для встреч с ним. Вытаскиваю из дальнего угла своей тумбочки мелкий небрежный свёрточек и становлюсь перед князем. - Угадай, что у меня в руках? Какое-то время он смотрит, сдвинув брови. - Я бы сказал: «ключ от твоего сердца» но не смею, потому что не достоин такого подарка. Я медленно снимаю бумагу и кладу на стол небольшой огарок свечи. Он смотрит с недоумением, потом поднимает на меня вмиг засветившиеся глаза. - Не может быть. Старый волнорез? И я киваю и вздыхаю: - Старый волнорез… Утащила тогда, увезла. Сберегла. Хотела на свой день рождения... Зажигай. И улыбаюсь – всё ещё горько, но уже нежно...

…И опять мы стоим у дверей, и опять он держит меня за плечи, и опять говорит мне «прости»… Наш громадный дом ещё не спит, хотя уже полночь. Мы идём по коридору, спускаемся по лестнице, и я опять думаю о том, что всегда хочу спросить его о чём-то важном, но всегда это важное оказывается несущественным. А неважное становится важным. И я спрашиваю неважное. - Когда мы теперь увидимся? - Послезавтра на просмотре. - Это на людях. А когда вместе? - Ты собственница, Вероника Беляева, - он останавливается посреди площадки и обнимает меня. - Я постараюсь вырваться. Но увы, у меня начинаются суровые рабочие будни. - Знаешь, - медленно говорю я, - иногда мне хочется, чтобы ты работал просто на заводе. Пусть простым токарем. Но приходил бы зато каждый вечер, а я бы тебя ждала… - Ты не поверишь: иногда мне самому хочется быть простым токарем на заводе. Приходить домой чумазым, и чтобы ты меня ждала и жарила яичницу. - Мелкое мещанское счастье, - говорю я с горькой иронией. - Даже этого мы не достойны…

Наш просторный вестибюль, полный сквозняков, пустынен, на вахте – никого. Дежурная, наверное, прикорнула на диванчике в углу под пальмой: кто-то там укрыт клетчатым одеялом. Сквозь громадные стеклянные окна перехода смотрит весна. Сейчас она разделит нас. А должна – соединить. - И всё-таки, - настойчиво говорит князь уже в дверях, – не доверяй этому Скороходу. - Ты просто ревнуешь, - говорю я грустно, стараясь не заплакать. Он обнимает меня в последний раз и долго смотрит в глаза. - Может быть, - говорит он коротко, быстро целует в губы и уходит во тьму. Несколько секунд я смотрю через стекло, как ночь и весна растворяют его широкоплечую фигуру, его размашистую походку. Всё. День рожденья кончился - и опять я не сказала: «Я тебя люблю». И сейчас опять я одна на всём белом свете…

- Ну? Всё? Уже можно идти доедать торт? Я сильно вздрогнула, хотя это был вполне себе знакомый голос. Обернулась – передо мной стояло привидение - закутанная в клетчатое одеяло Татка. - А ты как… - обалдело выговорила я, - ты что тут?.. - Здрасьте, я тут уж давно. Жду конца рандеву, чтобы пойти в родной дом. - Ничего не понимаю, - искренне пробормотала я, и это было правдой, я и правда ничего не понимала, кроме одного: я ошиблась, совсем я не одна на всём белом свете. - А чего тут понимать? – Татка сложила одеяло и кинула его на диван. – Твой князь меня догнал на лестнице и попросил вернуться домой. Чтобы ты не куковала одна в свой день рождения. Ну, я со всеми помоталась по метро и приехала сюда. Устала, как собака. - И вот тут сидела и ждала? - Сначала сидела, потом лежала. Чуть не уснула - А как ты поняла, тут он или нет? - Вот сразу видно, что историки страшно далеки от народа. Проверила пропуск на вахте – пропуск лежит. Ну, я и устроилась тут, тётя Клава одеялку дала. Пошли чай пить, тортику хочется… Или вы всё сожрали?

Торта осталось как раз два куска: один так и не тронутый - князя, другой - на общей тарелке – оставшийся по закону последнего пирожка. Татка радостно заурчала и кинулась греть чайник, а я села на свою кровать, тихо обводя глазами комнату…

Новый виток моей жизни начался здесь. С этими красивыми занавесками. С этим весёлым, засыпанным конфетти полом. С этим красивым - посреди нашей голодной жизни - столом. С этим хохотом и дурацкими фотографиями. С этой моей смятой постелью, которую мы даже не разобрали… Я наклонилась к подушке. Нет, не пахнет морем… пахнет моими духами только. Точнее, его духами, которые он мне подарил, я специально ими надушилась… А на тумбочке, на перламутровом блюде ракушки, тихо лежат рядышком голубовато-зеленоватый крошечный кувшинчик на цепочке и кольцо Саладина. Князь поснимал всё с меня своими бережными руками… Сколько всего он мне уже подарил… А я ведь опять забыла про те перчатки, так они и лежат с конфетами «золотой ключик» в каждом пальце… А уже скоро лето, перчатки некуда носить… В глазах у меня защипало. Ну, дура безголовая и всё… А как он позаботился, когда понял, что останусь брошенной, кинулся догонять, предупреждать… Я взяла в руки ракушку – и тихо, горько захлюпала...

- Эй-эй!- Татка подлетела, выхватила ракушку, поставила обратно. - Испортишь исторические драгоценности своими дурацкими слезами. Не хватало ещё и эту разбить. Всё, кончай хлюпать. Давай торт доедать и колечко смотреть.

Мои подружки меня утешают по-разному. Милка сочувствует, жалеет, обнимает, делает умильные глазки и даже может поплакать за компанию. Милка поддерживает ценность моих печалей. Татка никогда не плачет, она просто встряхивает меня, как мешок со сменкой, показывая, что мои печали выеденного яйца не стоят. Татка мои печали обесценивает. Не знаю, что лучше. Наверное, оба способа хороши, особенно, если оба под боком. Милка сейчас тоже под боком. Завтра мы с ней увидимся и поплачем вместе. А сейчас Татка права. Нечего лить слёзы в свой день рождения… Мы допили чай, быстро убрали посуду и вдвоём нависли над кольцом, которое я положила посреди стола рядом с раскрытым блокнотом.

- Фантастика, - сказала Татка восхищённо. – Не знаю, что ты видела в музее, но на рисунок очень похоже. А ты что подумала? - В первую секунду подумала, что это то самое кольцо. Даже мороз по коже пошёл. Мелькнула сумасшедшая мысль, что он ограбил Исторический музей. - Я бы не удивилась, - вставила Татка. - Слушай, значит, вот этим самым ты подписывала Луну? - Нет, кольцо было у князя. Кольцо Вадо, как я запомнила... И когда я всё делала правильно, камень вспыхивал. Это означало «Код инициации завершён». - То есть, это значит, твоя Луна признавалась годной? - Что-то вроде того. Что она готова исполнять свои миссии. Что она создана и создана правильно. - Похоже на программирование, - сказала Татка задумчиво. – Ты ведь писала какие-то значки? - Да, похожие на математические символы. Там был значок тангрии какой-то... Что-то вроде корня квадратного, но другой. - Как интересно... Значит, смотри! – Татка молниеносно достала наши карточки и веером раскинула по столу, словно карты. – Смотри. Значит, вот этот мир у нас фантастический. Ну, он же не похож на землю. И там, в этом мире, кольцо было просто рабочим инструментом. Ну, безусловно очень крутым, сложным, раз его не всем выдавали и работать на нём учили. Так? То есть, ты в этом нулевом мире была ученицей. Я кивнула. - А потом, ты видела его в Древнем Египте, - продолжила Татка. - Да. Оно было на пальце у фараона. Только я совершенно не знаю, кто я там была и что делала. - Ну, ты как себя там чувствовала – служанкой или госпожой?

Я задумалась. Сон был короткий, обрывочный. И какой-то больной. И кончался совершенно кошмарно. Я превращалась в каменную статую. - Не была я служанкой. Я там ходила в красивых кожаных сандалиях. - Сандалии там ценились, - поддакнула Татка. – Кожаные – только у знати. - Значит, я была знатью. Но знаешь... какой-то не очень знатной знатью. - А тогда что ты делала во дворце фараона? - Хороший вопрос, - сказала я. – Какие-то странные были ощущения. Словно у меня нет прав. Но я точно не была служанка. Да, я боялась фараона, но боялась как-то не как служанка. У служанки же обязанности, а я просто так гуляла. И при этом ещё и ослушалась, убежала в город, к реке… - Служанка, которая не служанка, - Татка задумалась, потом быстро повернулась ко мне. - Так, может, ты просто была дочерью ещё не взрослой? - Ты гений, - медленно сказала я и подняла на Татку глаза от стола. – Так оно и было, скорее всего! Я была девочкой. Поэтому такие ощущения, что тебе сейчас влетит. Точно! Лет одиннадцать-двенадцать. Правда, я там успела заинтересоваться молодым воином. - И у вас что-то там было? - строго спросила Татка. - Ничего не было, просто я на него заглядывалась. - Ну, в двенадцать лет заглядываться уже можно, - великодушно разрешила Татка, - там уже в двенадцать лет замуж выдавали. Ещё бы узнать, какой это век, - сказала она задумчиво. - А что нам это даст? - возразила я. - Нам показали главное – это кольцо Вадо было у фараонов. - Хорошо. Значит, так, - Татка опять нырнула в бумажки. - Сначала оно в нулевом мире. Потом – у фараонов. Получается, твой нулевой мир – на земле? Ну, потому что не может же кольцо свалиться на землю просто так и упасть посреди Древнего Египта. - А может быть, его пронесли с собой те, кто свалились просто так? - Ты хочешь сказать, что дочка фараона свалилась с неба? - Не дочка, а сам фараон. Когда-то же свалился на землю первый фараон. Недаром его считали богом. Сыном Неба. - Ага, - сказала Татка ехидно. – Сын Неба свалился с кольцом на пальце и вообще с чемоданом барахла. - Ну, свалился же Сын Неба в «Аэлите». Целых два Сына Неба и оба с каким-то барахлом. - Да ещё с каким барахлом, - покачала головой Татка. - С гранатой аж... Ну, хорошо, есть версия, что первые фараоны были инопланетянами. Пусть первая версия у нас будет ненаучной. Итак, первый фараон-инопланетянин пришёл на землю вместе с кольцом, который он прихватил из нулевого мира. Так? - Допустим, - сказала я. - Дальше. Кольцо у фараонов, потом их династии угасают - и тут приходит Саладин. В тысяча сто каком-то не помню году. Начинается его Египетский период, и значит, вероятность того, что он как-то овладевает кольцом. Так? Например, фараон ему его подарил. - Или Саладин его украл, - сказала Татка. - Не может быть, он благородный курд, - не согласилась я. - Не идеализируй Саладина, - сказала Татка. – Короче, он им завладел как-то там, неважно как. Следующая страница – освобождение пленников Иерусалима. Кольцо Саладина как охранная грамота двадцатитысячной толпе христиан. Кому-то из крестоносцев оно передано и кто-то из них им владел. Дальше крестоносцы возвращаются домой, и вместе с ними кольцо попадает в Европу. - Быстрее всего, по Францию, - сказала я. - Почему? - Логичнее всего ему осесть в каком-то монашеском ордене, - сказала я. - У них всегда все драгоценности концентрировались. И хорошо охранялись - Госпитальеры, - предположила Татка. - Например, - кивнула я. – Тамплиеры. Хотя... госпитальеры их пережили. Значит, госпитальеры. А дальше… - А дальше по логике вещей оно у нас должно попасть в Польшу, - продолжила Татка. - Точнее, не в Польшу, а на территорию Речи Посполитой. Надо посмотреть точно, какие были сражения, - сказала Татка. - Ты хочешь сказать, что кольцо Саладина завалялось в кармане у какого-то рыцаря и выпало во время сражения? - Я не удивлюсь, - сказала Татка. – И тогда всё. История кольца закончена. - Как это закончена? - возразила я. – История только в разгаре. Некая хозяйка Мирского замка в 1655 году передаёт кольцо некоему гонцу. Хозяевами Мирского замка на тот момент были Радзивиллы. И тут всё логично. Потому что именно в Мирском замке по дошедшим до нас сведениям хранилось всё их богатство. - То есть, наша рабочая версия, - Татка взяла карандаш и придвинула одну из бумажек, - что именно Радзивиллы подобрали на поле боя кольцо, которое выпало из кармана рыцаря тамплиерского ордена. Она застрочила по бумажке. - Скорее всего, было подарено, - сказала я задумчиво. - Или выкуплено. Или обменено. У Радзивиллов были какие-то древние отношения с иезуитами. Мы с Олежиком накопали. - Ну ведь не с госпитальерами, - сказала Татка. - Хотя иезуиты за столько времени вполне могли и ограбить госпитальеров... - Иезуиты не могли, - возразила я. - Они просветители. - Не идеализируй иезуитов, - сказала Татка. - А в общем, надо всё проверить, и тогда всё сходится отлично, - Татка откинулась на стуле. - Между исходом христиан из Иерусалима и Богданом Хмельницким несколько веков. Вполне допускаю, что всё это время кольцо было у рыцарей. Передавалось от ордена к ордену почему-то. Или, как я уже сказала, банально грабилось. - Она сладко потянулась. - Так куда скачет наш славный всадник с кольцом? - Наш славный всадник с кольцом скачет на юг. - Логично, - сказала Татка. - Как раз война со Швецией. До Швеции вполне за столько времени могли докатиться слухи о какой-то древней реликвии, и она вполне могла возжелать засадить эту реликвию себе в корону. - Вполне правдоподобно, - сказала я. - Кольцо надо убрать из Мирского замка, поскольку вот-вот нагрянут шведы. И того гляди нагрянут русские. Потому что Мирский замок сначала захватили наши, а шведы уже после нас доразорили... - Так от кого пряталось кольцо? - Татка посмотрела на меня. - от России или от Швеции? - Ну, если предположить, что за кольцом охотилась Швеция, почему бы не предположить, что за кольцом охотилась и Россия? - Интересный поворот, - одобрила Татка. - Что значит, день рождения у человека. Что дальше? – она постучала карандашом по столу. - Дальше провал, – сказала я. - Дальше ему не приснилось. И кольцо выплывает только в августе 1941 года как экспонат Керченского музея. Всё. - Тоже приличный такой провал, - сказала Татка. - Приличный, - я кивнула. - Триста лет. Вот где оно было? - Где оно было, где оно было... - пропела Татка и сладко зевнула. - Час ночи. Предлагаю лечь спать и может быть, нам во сне покажут, где оно было. - То есть, версий у тебя нет, - сказала я, беря в руки кольцо и любуясь им. - Версий нет, - сказала Татка. - Давай сначала на него вживую посмотрим. В понедельник, не забудь. Посмотрим на него хорошенько. Может быть, оно нам что-то и скажет...

Глава 27. Тайны танго и просто тайны

Скороход… Сон этот не выходил у меня из головы несколько дней. Точнее, это был не сон, а кусок сна. Так звали того, в волчьей шапке, который держал меня за горло в лесу на валежнике. Здесь он был молодцеватый, красивый, статный – и всё они были статные и сильные, эти пятеро молодцев, когда громили подворье, и выводили лошадей из стойл, и протыкали саблями сеновалы… И она вышла на снег гордо, в своей синей беличьей шубке, подняла голову, прищурив смелые серые глаза, а за её спиной с криками разлетались, роняя перья, домашние птицы, лаяли собаки, и лежали тёмные тела на подтаявшем снегу, и расплывались вокруг них багровые пятна… Нет, он её не ударил, не толкнул, даже не схватил грубо. Просто поднял руку и сдвинул её кунью шапочку - чуть-чуть сдвинул, она даже с головы не упала, но волосы рассыпались по плечу волной, и он тронул их ладонью… И меня словно ударило, я ринулся к ней, рванулся, словно был спутан, - а я и был спутан как-то там во сне, и надо было оборвать эти путы. Нечеловеческим усилием их надо было оборвать, и я уже понял, что они рвутся, сейчас порвутся – и я буду рядом с ней – всемогущий и великий, один на пятерых – и что мне они, эти пятеро…

И ничего у меня не вышло. Никаких пут я не порвал, кроме пут сна. Вот и всё моё могущество. Просто очнулся с тяжёлой головой и именем – Скороход… А где я был в этот момент? Откуда я всё это видел, словно как бы сверху? Почему? Только как всё это понять, если это был всего лишь сон. Точнее, всего лишь кусочек сна…

А потом я увидел его в жизни. Когда мы вошли в комнату с ней вместе, рядышком, парой, улыбающиеся, с цветами, словно жених и невеста, обвенчанные кольцом Саладина. И я увидел его. И встретился взглядом. Хорошо, что в этот момент поднялись крики, визг, хлопки... Иначе мы бы точно обожглись друг о друга. Но все кричали, смеялись, поздравляли – и я первый отвёл глаза. И сразу вспомнил, где видел эту подпись – в блокноте у пани, в ту ночь, что мы провели тогда в пустой комнате. Но опять меня захватила праздничная суета, звон бокалов, её счастливое лицо… Конечно, я ей ничего не сказал. Это ведь был только сон. Даже кусочек сна…

Я ожесточённо потёр ладонями лицо. Привстал, нацедил из электрического чайника воды. У меня был полуторачасовой перерыв после обеда, и нужно было хорошо отдохнуть за это время, потому что репетировать мы планировали до одиннадцати ночи. - Слава… Поводишь меня? Я оглянулся и с изумлением воззрился на Аню. Вот это да. Обвал в горах. Чтобы Аня вдруг сама попросилась на ведение, интересное кино…

Она стояла передо мной в своих танго-туфельках, о которых всем рассказывала, что их достала тётя. И, в общем-то, оно так и было, но история этих туфель была несколько другой, и я её знал: Марина собралась их выкупить для племянницы. Вероника не позволила. Просто подарила. Они при мне эти туфельки выбирали, у Ани золушкина ножка, тридцать пятый неликвидный размер, поэтому три пары так и лежали в кабинете без хозяек. И сейчас она была в этих вишнёвых туфельках и в новом платье, которое ей специально сшили для танцев, красивое, удлинённое, - и про это платье я тоже знал, потому что оно при мне обсуждалось Вероникой и Мариной, и я даже знал то, что мне знать не полагалось, например, как хотелось Ане высокий разрез на бедре, но обе наши наставницы категорически сошлись, что раз платье для репетиций, а не для сцены, то никаких излишеств. Платье сшили в театральном ателье, но даже без излишеств оно было эффектным на фоне простеньких одеяний наших девчат. И вот она стояла в этом новом лиловом платье и новых туфельках и хотела, чтобы я её поводил.

Если бы я не так устал. Но сегодня я устал. Сидел в кабинете, в свой законный отдых и лениво размешивал отвратительный белковый порошок, безвкусный, но с запахом гадостных тропических фруктов. Мне даже говорить было лень. Я подцепил ногой соседний стул и подтащил к ней поближе. – Садись. Поговорим.

Она села, на краешек, настороженно. За те три месяца, что я её знал, она изменилась. Стала мягче, взрослее. И теперь ещё больше походила на пани. Ростом, сложением, сероглазостью. Манерой закалывать волосы на макушке - так, чтобы ручейки волос вились вдоль лица. - Тебе ведь восемнадцать исполнилось? - На прошлой неделе. "И день рождения в одно время", - мелькнуло у меня в голове. - Десятого? – наобум спросил я. - Девятого. - С прошедшим, - кивнул я. - Так вот, разговариваем тогда, как взрослые люди. Танго - танец взрослый. Чтобы правильно танцевать танго, женщина должна уметь отдаться.

Я не стал подбирать слова. Но и прогнать её не мог. Я надеялся, что она по обыкновению испугается «взрослых» слов, зажмётся и уйдёт сама. А я в оставшееся время, может быть, даже немножко усну. - В широком смысле, - всё-таки поправил я себя для очистки совести. - Перестать сопротивляться партнёру. Кто у нас партнёр? Мужчина. Я глотнул коктейль, поставил мутный стакан на стол и запил травяным чаем из стоящей рядом фляжки Вероники. Ещё одна гадость. Посмотрел на Аню. – Значит, что? Значит, ты должна уметь отдаться мужчине. Нет, не в постель к нему прыгать, а отдаться внутри. Довериться. Положиться. Поняла? Пока ты ему не научишься доверять, бесполезно мне тебя водить. Каким-то десятым чувством я понимал, что сейчас могу говорить с ней жёстко. Что-то изменилось в ней, помимо туфель и юбок. Я пока не понимал – что, но чувствовал. - Просто реши вопрос: нужен ли тебе этот танец. - Да, - быстро сказала она. - Очень хорошо, - сказал я, пристраивая голову так, чтобы отдыхала шея. - Второй вопрос: почему ты меня боишься? Сомневаешься в моём профессионализме? Считаешь, что сделаю что-то не так? Толкну тебя? Сделаю больно? Тебе что-то просто не нравится? Моя рубашка? Мой нос? Моя двухдневная щетина? - Нет, - сказала она, помолчав. - Ты извини, - сказал я, не меняя расслабленной позы. – Я у тебя ничего не выспрашиваю. Но ты сама пришла, я это уважаю. И надо всерьёз разобраться, что делать. Мне тоже не очень приятно обнимать девушку, которая едва жива от отвращения. - Я не тебя... - сказала она с трудом и не глядя на меня. - Ну, в общем, дело не в тебе. - То есть, я на кого-то похож, - заключил я. - Ну... нет... не похож... но...

Я так и подозревал. В принципе, мне стало всё ясно. Где-то ещё прижали. Напугали. Какая-то сволочь. Или какие-то. И она это не может забыть. - А тебе мама не говорила, что девочкам опасно ходить по тёмным переулкам? – задал я риторический вопрос, чтобы хоть что-то сказать. - Это в магазине было, - сказала она, глядя в сторону. - Днём. В очереди. Полно народу. А он… - Не надо мне рассказывать, - я сморщился. - Тебе это надо? Мне нет. Ничего нового в этих историях нету, они все одинаковые. Со всеми девочками это бывает.

Я конечно, врал. Я знал, что не со всеми, но мне надо было сейчас что-то сказать – именно сейчас, пока она вся находилась там, в этой тесной очереди рядом с этим сволочным придурком, которого я бы своими руками не пожалел придавить, как клопа.

- В общем, так, - сказал я. - Понимаешь, каждый человек проходит через какую-нибудь гадость. Каждому свою гадость судьба преподносит. Мальчикам свои, девочкам свои. Мне примерно в том же возрасте пришлось драться одному против пятерых. Ты вот в очереди была, в магазине, где полно народу, могла поднять шум, позвать на помощь. А мне некого было звать. А их пятеро было, и все старше меня. - Как же ты? – спросила она, поднимая глаза, и голос её вдруг дрогнул. - Ну вот так, - я мрачно помолчал. – Девчонка знакомая прибежала и разогнала их. Я из-за неё дрался. - Девчонка? Разогнала? – она смотрела во все глаза, и было видно, что ей в голову не приходило, что просто девочка может вот так взять и разогнать банду. - Женщина много может, - сказал я. – Ты многое можешь. Ты или остаёшься девочкой в очереди, которая боится затеять скандал, или перешагиваешь через этого придурка и живёшь дальше. Свободно и красиво.

Я подождал. Она молчала, опустив глаза. А я вспомнил Лёлика Капуджи. - Этого придурка больше нет в твоей жизни, - сказал я. - Его, может, давно уже вороны расклевали, а ты всё оглядываешься. Ты просто реши. Тебе со мной приятно быть в паре или нет. Если нет, расходимся без обид, и ты ищешь себя другого учителя. Вон, Оттович, Валерун, Чезаре… С ними, возможно, тебе безопаснее. Она всё молчала, только вздохнула неприметно, когда я назвал Валеруна. - У тебя три минуты на размышление, - сказал я. – Походи, подумай.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Расслабиться хоть на три минуты. Через час – сцена. Приедет Юля. Ещё одна королева красоты. И с ней тоже надо что-то решать. Господи, что ж так с женщинами сложно-то… «Разберись со своими женщинами» - вспомнил я Нору. Я часто это вспоминал. Попробуй тут с ними разберись…

- Идём, - сказала Аня. - Куда идём? – я открыл один глаз. - Танцевать.

Я тяжело вздохнул, встал чуть ли не кряхтя, выгнулся, расправляя спину. Потом жестом пригласил её в зал. Вышел вслед за ней. Включил музыку. Мы встали перед сценой.

- Идём без всяких эскапад, - сказал я. - Просто прогулка. Каминада. И я тебя очень прошу: если тебе захочется сопротивляться – не мучайся, уходи. У меня просто нет сил сейчас кого-то таскать. Меня бы самого кто-нибудь поводил. Завтра – страшно ответственный день, сегодня до ночи страшное погонялово. Сейчас у меня час отдыха, и мне хочется танцевать с хорошей партнёршей. Чтобы ни о чем не думать. Никого не учить. А просто слушать, как хорошо вдвоём. Поэтому, давай договоримся – если что-то не так, просто честно уйди. И я пойду допивать свой постылый коктейль.

Она кивнула и ожидающе выпрямилась, даже на носочки ещё чуть-чуть поднялась в своих туфельках, насколько позволили каблуки.

Я внутренне напрягся, готовясь встретить её привычную жёсткость, знакомую зажатость. Её привычную колючесть. Занёс руки, обнял невесомую фигурку. И… ничего этого не обнаружил. Не было ничего - ни зажатости, ни агрессивной колкости. Она шагнула вдруг нежно и мягко и послушно, и я даже замер внутри, даже не поверил сначала. Мы прошли первые шаги, и мне всё казалось, что это какая-то случайность, и сейчас в моих руках опять окажется колючая вязанка хвороста, а не юная девушка. Но секунды проходили, а мои опасения всё были напрасны, она оставалась послушной, женственной, согласной быть со мной сейчас...

И мы простенько, но мягко и лирично прошли полкруга, а я всё пытался привычно начать знакомую борьбу с её упрямством и обидой – и ничего, ничего не встречал – ни упрямства, ни обид, ни подозрений... И я вдруг услышал музыку. Почувствовал, как она заполнила нас и повелительно позвала за собой. Это был особый знак, и я опять поразился. По-настоящему я слышал музыку только с Вероникой, когда можно было забыться, не думая о том, правильно ли выполнен шаг и туда ли шагнула парнёрша. Чаще всего со своими девочками, особенно начинающими, я не слышал музыку вообще. Словно звучало не проникновенное танго, а надоедливые учебные гаммы. А сейчас была музыка. Но я всё ждал подвоха, всё ждал, а потом вдруг понял, что мне надоело ждать, что мне хочется именно того, что я объявил с самого начала: танцевать с хорошей чуткой партнёршей и отдыхать. И я перестал ждать и отпустил себя. И стало совсем хорошо и легко. В какой-то момент мне даже захотелось прикоснуться к её щеке своей щекой – так было хорошо. Но, конечно, я побоялся её спугнуть. Просто удивился, что захотел этого не с Вероникой, а с своей собственной ученицей. Причём, с самой проблемной.

Когда музыка кончилась, я посмотрел на неё благодарно и растроганно. Хотел поцеловать ей хотя бы руку, но опять побоялся. - Слава, - сказала она совсем тихо. – А скажи. Как это можно. Расстаться после танго?

Вот оно. Я мысленно стукнул себя по лбу. Вот почему всё. Всё ясно теперь. Он просто не смотрит на неё, как на женщину. Вот оно, в чём дело... - Как же это можно? - недоумённо повторяла она. - Как можно? - повторил я. - Пошли, я тебе расскажу. Ты меня сейчас порадовала и доставила кучу удовольствия. Поэтому я твой должник. Пойдём в кабинет, я допью своё мерзопакостное пойло и расскажу тебе, как можно расстаться после танго. И вообще – после всего. Только и ты мне тоже что-нибудь расскажешь. Договорились? И она серьёзно кивнула.

- Ну, рассказывай теперь ты, - сказал я после того, как по полочкам были разобраны азы философии танго. – Колись. - В чём колоться? - неуверенно улыбнулась Аня.

Улыбающаяся Аня – за эту картину можно было заплатить своим отдыхом. Впрочем, у меня было ощущение, что я как раз отдохнул, пока мы танцевали. - А можно тебе задать интимный вопрос? Не убежишь? - Не знаю, - она всё продолжала улыбаться. - Ты когда-нибудь вообще в жизни целовалась? По-настоящему? - А это имеет отношение к танго? – она подняла брови. Видно было, как она старается быть надменной и как это плохо получается. Я решил не обращать внимания. - Представь себе, имеет. Меняет ощущения. А для танго нужна палитра ощущений. Ну, так что у нас там с поцелуями? - Ну так, - она небрежно повела плечом. – В пятом классе... И так… на катке… - В девятом, - закончил я. - Всё самое главное происходит в девятом классе, - доверительно пояснил я и усмехнулся.

Мне понравилось, что она почти не смутилась – видимо, и для неё наш танец не прошел даром, настроил на откровенность. - Ясно всё с тобой, - я кивнул. - Тогда объясни мне, почему ты меня сначала боялась, а теперь разбоялась. Может, тебе моя туалетная вода не нравилась? Некоторые девушки на запахи реагируют обострённо. - Нет, запахи ни при чём. Просто... – она задумалась. - Ты такой был… властный. Очень властный. - Чего? – я воззрился на Аню с изумлением. – Я? Властный? Хочешь сказать, что я вас держал в чёрном теле? Не выпускал в туалет? - Нет. Ты хороший, - убеждённо сказала Аня, явно подыскивая слова. - Просто ты так ходишь… У тебя походка, движения такие уверенные. Сильные. В тебе очень много какого-то, - она замялась, - такого… - Какого? - Я не знаю, - сказала она беспомощно. – Чего-то очень сильного. - Это что, плохо? - От этого бывает не по себе. Мешает танцевать.

Меня вдруг накрыло дежавю. Примерно то же самое говорила мне моя пани. Тогда, летом. И тоже был разговор о танцах. Она сказала: «Я вижу за тобой бездну. Она пугает и мешает танцевать.» И сейчас опять девушка говорит похожее. Девушка, похожая на пани, сказала похожее… Что ж такое-то они там видят во мне? Пани, Ани… Вот чёрт их разберёт, что они там чувствуют. С пани мы так и не выяснили.

- Мешает танцевать, а сейчас не мешало? Что изменилось? - Всё куда-то делось, - Аня пожала плечами. - Ты уставший был, сказал, у тебя завтра трудный день. Простой стал, понятный. Сказал: «меня бы кто-нибудь поводил». И ещё эта история... Как тебя девочка спасла от драки. Я подумала… - Что подумала? - Подумала, что должна тебе помочь, раз ты устал. - Помочь в чём? - Чтобы ты отдохнул… чтобы тебе со мной было легче. - То есть, ты стала слушать ведение, чтобы мне стало легче? Я сказал, что устал – и ты мне доверилась? - Ну… да. - Но это же абсурд, - сказал я. – Когда ты видела во мне силу, ты мне не могла довериться, а когда увидела слабость – доверилась? - Почему слабость? Ты не слабым стал, а понятным. Ты был неприступный. Такой крутее всех, не человек. - Чего? – я опять вытаращил глаза. - Не человек? А кто? Господь бог? - Ну, не бог, но… какой-то могущество было. Нечеловеческое.

«Там нет жизни» - опять вспомнил я. Пани так сказала тогда, и я был потрясён. И ещё она сказала: «Хочется встать перед этим на колени». Вот так вот. - Бездна, - машинально сказал я вслух. - Да, бездна какая-то, - охотно подхватила Аня. - Ты раньше был там где-то, – она показала на потолок, и мы оба посмотрели вверх. - А когда пожаловался, стал понятный, живой. Свой. - То есть, чтобы стать своим, я должен был тебе поплакаться? – нахмурился я. - Получается, что так, - она неуверенно пожала плечами. - Ладно, - сказал я, мрачно. – За твою улыбку я готов рвать тебе душу каждый день. Ну, хорошо, - я посмотрел на часы. – Будем считать, разбор наших чувств закончен. Меня уже сейчас умыкнут на сцену. До новых встреч?

Она кивнула и встала послушно. - Я рад, что ты меня больше не боишься, - искренне сказал я. - Я, честно, девушек не ем. Так что обращайся в любой момент. - За чем обращаться? – она оглянулась с улыбкой. - Ну, мало ли, - я великодушно развёл руками. - Разобраться в танго. Морду кому-нибудь набить. Поцеловаться, - я всё-таки не смог удержаться от озорства. - Что? – она уже пошла к дверям и так и замерла на полдороге. - Поцеловаться, - повторил я, наслаждаясь её замешательством. – По-взрослому, а не как в пятом классе. Я засмеялся, а она вспыхнула и толкнула дверь кабинета. - Ань! – крикнул я ей в спину. Она осторожно оглянулась. Всё-таки она смутилась, щёки у неё порозовели. - Я пошутил, - сказал я. - Я хотел сказать: завтра телевидение приедет, будь такая же красивая. Она кивнула скромно и шагнула за порог. - Ань! – заорал я вторично. Она опять неуверенно повернулась – всё ещё смущённо разрумянившаяся. - Классное платье, - я поднял вверх большой палец. – Очень тебе идёт. Завтра в нём приходи.

Глава 28. Этот магический мир кино или как попасть в обезьянник

ПАНИ

В воскресенье появилась Милка и подняла нас для выходного дня чём свет. Уже в десять утра она бегала по нашей комнате, кипятила чайник, стряпала бутерброды и распекала нас за бездеятельность. - Костя в одиннадцать заедет на машине, а у вас ещё конь не валялся! - А почему в такую рань-то переться, просмотр в два часа, - зевая, возмущалась Татка. - А туфли переобуть? А причесаться? Я безмолвствовала, потому что знала: с Милкой спорить бесполезно. - Ещё туфли какие-то переобувать… – досадовала Татка, вылезая из постели. - Обязательно! На улице сыро, что же мы, в нарядной одежде и в грязных сапогах? Нет уж! Надо заранее прийти, туалет разыскать, чтобы не бегать в поисках зеркала, я в этом здании ни разу не была... - Мы там были, всё найдём, – обещала авторитетно Татка. - А я не уверена, что найдём, - спорила Милка. – Вавка никогда не знает, где туалет. Давайте, шевелитесь! Мы же там можем попасть в камеру! И нас покажут по телевизору в «Новостях»! - В камеру точно попадём, прямо в обезьянник... – мрачно иронизировала Татка, тащась в ванную. - Ой, что это? – восклицала она, спотыкаясь в тесном тамбуре. - Это моё! – Милка неслась в прихожую, тащила оттуда объёмистую сумку. - Я буду переодеваться. А вы – вы даже одежду не продумали! Вавка! – кидалась она ко мне. - Смотри - у тебя теперь сумка красивая – будешь держать её вот так, на коленях. Поняла? Свитер красный наденешь. Где он? - Ты бы хоть рассказала про смотрины, - пыталась я урезонить Милкину активность. - Потом! – Милка отмахивалась. - Успею ещё. Сейчас надо собраться. А ты в чём пойдёшь? – накидывалась она на Татку. - Вавка будет в красно-синем, я в серебряном, а тебе надо чёрное. Или белое. - Белое, - кивала Татка. - Свадебное. И фату, - Татка ухмылялась, таращила глаза на легендарный Милкин комбинезон, доставаемый спешно из сумки. - Я правильно поняла, что телевидение приедет снимать тебя, а не танцоров? - Утюг ещё не отдали? Дайте быстрей утюг! - Милка не реагировала на иронию, бросала на письменный стол покрывало, спешно кидалась гладить, не переставая инструктировать. – Слушайте меня! Надо попасть в кадр! Если мы будем ярко одеты, то бросимся в глаза, и нас снимут как зрителей. И мы себя узнаем по одежде. Нам надо будет рядышком сидеть, чтобы броситься в глаза. - Может, надеть противогаз, чтобы броситься в глаза? - фыркала Татка, но послушно делала всё, что велено – красилась, причёсывалась. А у меня так и подмывала под ложечкой. Как всегда, перед свиданием с ним…

Милка оказалась права. Во Дворце, действительно пришлось побегать. Сначала побежали не туда – я всех повлекла в зал. Первая дверь в зал была заперта, и мы бросились ко второй. Вторая дверь была тоже на замке. У меня упало сердце. Если бы сегодняшнее число не было названо в присутствии свидетелей, я бы начала думать, что перепутала дни. Но подруги не дали пасть духом, подтвердили: всё правильно, это сегодня. Если не отменили. Побежали искать техничек, гардеробщиц – хоть кого-нибудь - по дороге вспоминая, что сегодня воскресенье, и может быть, и не найдём никого вообще. В фойе на стене вдруг увидели объявление про малую сцену. Милка рвалась на поиски туалета, Татка её не пускала, резонно полагая, что, если просмотр отменён, то и туфли надевать смысла нет. Наконец, совершенно очумевшие, перепутав лестницы, мы пролетели какой-то незнакомый коридор с окнами в пол и, кажется, очутились на месте.

Вот, значит, она какая, эта малая сцена. Просто обширный паркет между колоннами и уютный подиум, высотой в одну ступеньку, с распахнутым занавесом и большой институтской эмблемой на заднике. Здесь царила своя атмосфера. Живая, но одновременно спокойная. Никто никуда не мчался в запарке, кучкой стояли возле окна мирно беседующие люди, по паркету прохаживались нарядные девушки в красивых туфлях на каблуках, садились картинно на край сцены, позволяя себя сфотографировать. Поодаль стояли несколько мужчин в концертных одеждах. Солидно, Несуетно. Мы неуверенно встали у колонны. Татка кивнула было в сторону нескольких рядов стульев, примостившихся поодаль, но Милка потянула её обратно в коридор. «Туалет не нашли» - услышала я её отчаянный шёпот.

Но я даже не посмотрела им вслед. Я увидела его. Он бросался в глаза со своими длинными светлыми волосами и в белой рубашке с распахнутым воротом и широкими рукавами. Стоял спокойно вместе с другими у окна и был единым целом со всеми остальными. Со всем этим странным, немного фантасмагоричным, но каким-то прочным, уравновешенным миром. Чужим, совершенно чужим мне миром…

Я вдруг остро ощутила своё одиночество, свою неуместность. Тихонько прокралась к стульям и села, осторожно оглядываясь.

Ах, вот почему у окна собрался народ – там берут интервью. Я узнала Веронику – изящно причёсанную, в красивом чёрном платье с переплетённой решёточкой на открытой спине. Рядом с ней стояла эффектная дама в элегантном и - даже отсюда было видно - дорогом костюме серо-сиреневого цвета. Мелкие искорки мягко и благородно вспыхивали золотом в ушах, на груди, на руках. Она что-то говорила в микрофон. Не простая дама. И явно не танцовщица – комплекция не танцевальная, но стать сановитая, уверенная. Ближе к князю стояла совсем молоденькая, маленькая девушка, тоненькая тростиночка, в броском, немного взрослом для неё платье. Вот она, должно быть, танцовщица. Может быть, партнёрша? Князь говорил, что у него новая партнёрша. Девушка была чем-то непонятно, но тревожаще знакома. Я почувствовала волнение. Князь был там, с ними. Непривычный, далёкий. Странное это было чувство. Словно он и не мой вовсе, мой князь. Словно часть декорации, персонаж на сцене. И я смотрю на него из зала – восторженно и немо влюблённая в своего кумира. Принца из сказки…

А принц вдруг ищуще повёл глазами вокруг и – увидел меня. И сердце моё радостно ухнуло вниз. И сразу он перестал быть персонажем. Засиял неудержимо, отделился от группы, сделал несколько шагов, но не подошёл, а знаками и мимикой показал, что не может, ну, никак не может сейчас покинуть эту кучу людей, хотя и хочет этого больше всего на свете. Я улыбнулась ему и тихонько, успокаивающе помахала. А он страдальчески поднял брови и показал, как ему хочется сейчас повеситься. А я развела руками. И он тоже развёл руками и показал, как ему хочется ко мне... И бог знает, сколько ещё продолжался бы этот наш театр мимики и жестов, но рядом со мной зацокало, задвигалось оживлённо, запахло свежо духами, и мои девчонки, опять разгорячённые беготнёй, плюхнулись на соседние со мной стулья. - Телевидение приехало! – тараща глаза почти с ужасом, объявила Милка. – Ой, что там творится внизу! Народищу! Софиты тащут, кабели всякие разматывают… Ой, сейчас все тут будут! Ой, что будет!..

Через десять минут малую сцену было не узнать. Зазмеились по полу толстые шнуры, покатились камеры на колёсиках, забегали люди, зазвучали властные команды. Чужой мир, деловой и жёсткий, ворвался, наехал, сломал нежную, ленивую утончённость артистической паузы. Поднялась суматоха. Народу сразу стало больше – видимо, пришли из-за сцены и коридоров. Возле двери материализовалась музыкальная аппаратура, за пульт уселся молодой человек, полились неорганизованные обрывки мелодий. Мужчина с косичкой, плотный, но живой и упругий, как мяч, собрал девушек перед сценой, принялся расставлять их в каком-то особенном порядке, пластично помахивая руками. В первом ряду стульев деловито расположились две в высшей степени официальные дамы. К ним присоединилась дама в сиреневом, что бросилась мне в глаза у окна. Судя по всему, это была высокая комиссия. Вмиг туда подкатили маленький журнальный столик с графином. В руках у всех замелькали бумаги, блокноты, ручки…

Милка, пользуясь кутерьмой, перетащила нас поближе к действу и усадила прямо за комиссией. «Жюри будут снимать – и нас снимут, – объяснила она авторитетно. – А ещё можно прислушиваться». Татка только глаза закатывала. Князя в суете я потеряла, зато увидела Веронику, которую опять не сразу узнала – она была уже не в своём красивом платье с решёточкой на спине, а в чёрном трико с открытыми плечами и прозрачной юбке поверх – как балерина на репетиции. Ещё одна девушка в похожем трико живописно стояла на сцене. Две другие сидели на подоконниках, вытянув ноги; кто-то устроился на полу, по-балетному скрестив ноги, – эту группу уже снимали операторы. - Вот она там главная, – горячо зашептала Милка, указывая на стриженую под ёжик женщину в кожаных брюках. - Режиссёр с телевидения. У них сначала здесь будет съёмка репетиции, а потом все пойдём на большую сцену. - Это ты всё в туалете узнала? - не выдержала я, но Милка и бровью не повела, сидела с прямой спиной, уже готовая попасть в новости.

А жизнь вокруг била ключом. В коридоре несколько окон приоткрыли, и раздольный весенний ветер колыхал серебристые занавески. Рябило в глазах от женских фигур, залитых солнцем, мелькал среди них небольшой красивый мальчик с чудесной осанкой. Появился в этой толпе князь, тоже слегка преображённый: красивые широкие рукава закатали ему до локтей. И он сразу перестал быть похожим на принца, стал похож на дворового парня – только в пристеночек играть, в расшибаловку… Наверное, я не смогла при виде его удержать нейтральное лицо, Татка покосилась на меня и наклонила свою голову к моей. - Хорош, - она кивнула на сцену. – Но девочка на него глаз положила, имей в виду. Я не успела спросить, какая именно девочка – возле него было их две: одна в трико, с дерзким лицом, вторая – та самая тростиночка во взрослом платье. Тростиночка повернулась лицом к залу, и Татка оживлённо шепнула мне: «На тебя чем-то похожа» Сцену на миг загородил оператор с камерой, а когда отошёл, князь уже поднимал девушку в трико, как пёрышко, вверх, на вытянутых руках – у меня даже дух захватило, словно это меня подняли. Дама в кожаных штанах широко зашагала с блокнотом к сцене, принялась что-то объяснять, девушка и князь, наклонившись к ней, послушно внимали. Дама в штанах махнула одной рукой оператору, другой рукой - сцене, и всё повторилось снова: красивая поддержка, а потом ещё одна, потом ещё... Я сидела затаив дыхание. - Наверное, им рабочие моменты нужны, - пробормотала Татка с заинтересованным видом. Дерзкая девушка тем временем отошла вглубь сцены, а рядом с князем встала тростиночка в платье. - Вавка, смотри, эта девчонка прямо вылитая ты, - толкнула меня Милка. – Ты такая в старших классах была. Даже причёска одинаковая.

Вот откуда это тревожащая похожесть. А я не распознала в суматохе. Наверное, почувствовала свои черты, но не поняла, в чём дело… - А посмотри, посмотри, - затеребила меня Милка, кивая в другую сторону, - вон у той, у окна, какие ступни длинные. Вот ужас-то… - А какие должны быть? – заинтересовалась Татка. - Ну, тридцать шестой размер для такого роста. А у этой наверняка тридцать восемь. А то и все тридцать девять. - Зато туфли красивые, - дипломатично хмыкнула Татка. - А что толку от туфель на таких лыжах? Вон, у этой девочки на сцене, - не отставала Милка, - какие аккуратные ножки, сразу видно женские. А вон у той, в голубом, шеи совершенно нет. Не понимаю, как можно идти в танцы с такой короткой шеей? - А куда деваться, если шеи нет? - заинтересовалась Татка. - Да мало ли дел на свете? Почему надо на сцену выходить? - Ну, танцевать-то хочется, - резонно заметила Татка. - Ну так некрасиво же! На фоне других девушек. В зеркало-то надо на себя смотреть, - возмущённо сказала Милка. Она сидела с прямой спиной и непримиримым видом, и было ясно, что она-то уж смотрится в зеркало раз по пятьдесят в день. Я не удержалась и фыркнула, и Милка немедленно опять толкнула меня локтем. - Слушай-слушай! На тебя вон тот дядька смотрит, возле камеры, кудрявый.

Кудрявый дядька возле камеры, действительно, смотрел на меня и, более того, даже закивал, когда я встретилась с ним взглядом. А потом показал на свои часы. Дядька был совершенно незнакомый, и я смутилась. - Он у тебя просит несколько минут, - догадливо расшифровала Милка. – Поговорить хочет. - Что? – я вытаращила глаза. – Я его в первый раз вижу. - Он тебя зовёт на интервью. Я с тобой пойду, ладно? Мы втроём пойдём, пусть втроём нас снимает, - горячо зашептала Милка, а Татка опять закатилась.

А на сцене князь танцевал с тростиночкой. Совсем по-другому, без всяких трюков, медленно и плавно. И так же медленно и плавно катилась по их следу камера. На стульях перед нами комиссия переговаривалась. Музыка кончилась, к дамам подсел импозантный седой мужчина, Милка предупредительно подняла палец и подалась вперёд. До меня донеслось: - Очень пластичный танцор, сильный, красивый... очень интересный… - Уверенная хореография, да... красивый шаг… - Пластика замечательная, такая животная, в хорошем смысле, конечно, Мариночка, где вы его взяли? - Мне кажется, высоковат… танго… - Ну, там же не только танго… для сцены нормально… это просто девочка маленького роста…

Князь… Это же о нём! Я панически обшарила глазами сцену, зал – нет, никто больше не танцевал, только он. - Сейчас посмотрим, что они представят на конкурс, - сказала дама впереди. - Какой у него рост? «Сто восемьдесят два!» - чуть не выкрикнула я и даже губы сжала, чтобы молчать. - То есть, Бобровскому - нет? – уточнили впереди. - Сколько можно Бобровского, надо давать дорогу молодым. Откуда он? Какое училище? - Это ученик Вероники Васильевны… - В каком смысле? Он что, не из Москвы?

Это о нём, да. Мне вдруг вся кровь бросилась в лицо, я, как Милка, подобралась и села прямо. Глубоко вздохнула, откинула волосы. Что-то я волноваться начала по всяким пустякам. И ещё дядька этот… Я взглянула в его сторону - кудрявый дядька шёл прямиком к нам, продолжая улыбаться мне, как старой знакомой. - Девушка, можно вас на минутку? Вблизи он оказался старше, но глаза горели весело, молодо, и я совсем оробела и растерянно оглянулась на девчат. - Меня? - Вас, вас. Не бойтесь, я вас не украду. То есть, как раз украду. Но потом опять верну. Я нерешительно встала, ещё раз оглянулась и послушно отошла к окнам. Визитёр мой с деловым видом захлопал по карманам, а я внезапно увидела: князь со сцены смотрит на меня. И всё вспыхнуло у меня внутри. Я невольно улыбнулась, и он улыбнулся и погрозил мне пальцем. Я засмеялась, чувствуя румянец на щеках и счастье, неудержимо хлынувшее в сердце. - Знакомый ваш? – непринуждённо спросил кудрявый, вытаскивая из кармана блокнот. - Вы здесь работаете? - Я? – изумлённо переспросила я, и вдруг осознала, что веду себя по-идиотски. Таю от любви, переспрашиваю глупо… - Нет, я здесь не работаю, - я глубоко, строго вздохнула и взяла себя в руки. - Просто приглашена на просмотр. - Ну, неважно, - сказал мой собеседник, распахивая передо мной блокнот. - Скажите, это вы?

Я остолбенела. Передо мной в чужом блокноте, затиснутое в прозрачный кармашек, красовалось моё фото. То самое, которое сделал Юра. То самое, которое стояло в рамке на моей тумбочке. Портрет в высоком ключе…

Глава 29. В которой на героиню обрушивается всякое

- Да, это моя фотография, - изумлённо сказала я. - Откуда у вас? В голове моей замелькали обрывки разговоров с Юрой. Кажется, он хотел опубликовать мой портрет. Не то в газете, не то в журнале. Значит, опубликовал? А я опять ничего не знаю? Хотя не похоже, что это вырезано из газеты. В журнале? И мне ни слова? Да нет, и на журнал не похоже - просто фотография... - Откуда… Почему это у вас?.. - Ловкость рук и никакого мошенства, - засмеялся дяденька. – Значит, профессиональный взгляд меня не обманул, - объявил он удовлетворенно и принялся засовывать блокнот в карман. - А я сначала засомневался. Всё-таки, с портретом большая разница. - То есть, я не похожа? - Похожа-похожа, - опять засмеялся он. - Собственно, я вас искал всё это время. Поэтому и фото ношу. Вы не хотели бы сняться в кино? - Что? – мне показалось, что я ослышалась. - Мы ищем актрису на роль в телефильме, - буднично объяснил дяденька. - Увидел ваш портрет в витрине, начал искать оригинал. И вот – повезло. Сам не верю. Но значит – судьба. Соглашайтесь? У меня даже плечи поднялись от недоумения. Актриса? Я? - Но я никогда не снималась, я... не знаю, как... - Да ничего страшного, - успокоил дяденька. - Не снимались, и не надо. Все когда-то сначала никогда не снимаются, - доверительно поделился он. - Не снимаются-не снимаются, а потом как начнут сниматься. - И что я теперь должна делать? - растерянно спросила я. - Проснуться знаменитой, - весело посоветовал дяденька. - Приходите на пробы. Завтра можете? - Я работаю, - неуверенно возразила я. – И завтра, и вообще я работаю… - И работайте на здоровье, - разрешили мне великодушно. – Мы подстроимся. Кстати, где работаете? Где работают такие прекрасные девушки? Я назвала институт. Он уважительно поднял брови. - А я чуял, чуял интеллектуальный фон, - он покрутил головой. – Я ещё там, в фотоателье, почуял. - Так это вы были в фотоателье? - внезапно догадалась я, и вся загадочная картина с моим фото, наконец, встала на место. - Представьте себе - кивнул он. - Шёл-шёл себе - вдруг вижу: в окне моя героиня. Захожу, спрашиваю адрес, думаю, сейчас найду, бухнусь в ноги. Ан нет. Таинственная история. Кто снимал, кто такая - никто не знает. Обещали узнать. Звоню через два дня – опять никто не знает. Приезжаю через два дня - опля, портрета вообще нет. Куда делся, тоже никто не знает. Хорошо успел щёлкнуть вас прямо в витрине, режиссёру показать. Да, я вам не представился. Я второй режиссёр. Слышали про такую должность? У нас первый режиссёр, вообразите себе, совершенно лысый, а второй - как видите - наоборот, - он взлохматил свою гриву. - Ну так как? Соглашаетесь? - Н-не знаю, - растерянно пробормотала я, сражённая его располагающим трёпом. - А что за роль? - Прекрасная, - уверил второй режиссёр. - Скромная, но красивая библиотекарша в маленькой поселковой библиотеке. В неё влюблён главный герой. Она - предмет его любви.

При слове "герой" сердце моё немедленно устремилась к князю - просто потому, что никого на этом месте я не могла себе представить. Взгляд мой невольно скользнул на сцену. Она была пуста, и я неприметно вздохнула. - Я не знаю, - сказала я честно и твёрдо. Но второй режиссёр обрадовался. - Я в вас не ошибся. - В каком смысле? - нахмурилась я. Мне не очень нравилось, что мой собеседник не терял своей непринуждённой уверенности. Словно заранее знал, что я не откажусь, а значит, сейчас просто набиваю себе цену. Я нахмурилась ещё больше. - Героиня такая же, - доверительно поделился режиссёр. - Как вы. Неподкупная. - А как её зовут? - Героиню? Нина. Вы случайно не Нина? - Нет, я Вероника. - Отлично, - сказал режиссёр. – Я вас жду, Вероника. Держите мою визитку и звоните завтра. Всё ещё растерянно я посмотрела на картонный прямоугольничек в своей руке - буквы на нём категорически не складывались в слова. - А можно, я не одна приду? - Можно. Мальчика своего хотите взять? - Что? – обмерла я. - Мальчика, - спокойно повторил второй режиссёр и кивнул на пустую сцену. – Красивый парень. Фактурный. Приводите. Мы его снимем где-нибудь тоже. - Почему это вы так решили?.. – спросила я почти возмущённо. Он засмеялся и дружески похлопал меня по плечу. - Я за вами наблюдал, - сказал он таинственным шёпотом. – Видел, как вы на него смотрели. Но ведь угадал? Я промолчала и опустила глаза, делая вид, что разглядываю визитку. - Угадал, - опять засмеялся он. – Не сердитесь. Мне по должности положено быть хорошим психологом. Если бы я не угадывал, кто в кого влюблён, я бы на этом месте двадцать лет не проработал. Но я никому не скажу, не бойтесь, - заверил он и посмотрел мимо меня куда-то вдаль. - Ага, надо нам бежать. Все, кажется, устремляются в зал. Пойдёмте. Там сейчас самое главное должно произойти.

Может быть, самое главное и должно было происходить сейчас здесь, в большом зале, но лично для меня самое главное уже произошло. Во-первых, я увидела князя, а он – меня. Во-вторых, я убедилась, что он по-прежнему мой и скучает по мне. В-третьих, меня позвали сниматься в кино.

Я сидела в прострации, и вид поэтому имела окаменевший. Мысли разбегались. Милка уже раз десять пристрастно перечитала визитку, каждый раз озабоченно переворачивая её на обратную сторону, словно надеясь, что там вдруг проявятся какие-то тайные письмена. Но на обороте было пусто, и она только вздыхала. - Что ты будешь делать? – допытывалась она у меня. – Пойдёшь? - Не знаю. Позвоню в понедельник. - А тебе надо что-то учить? - Понятия не имею. - А в чём пойдёшь? В малиновой кофточке? Я пожимала плечами.

Я правда ничего не знала. Больше всего мне хотелось рассказать обо всём князю, но князь был за сценой, и неизвестно когда было его ждать. Лишь на минуту он догнал меня на лестнице, когда я вместе со всеми спускалась в большой зал - легко подхватил и чуть ли не снёс на руках вниз. - Я тебя ждал, - шепнул он. – Так рад, что ты здесь. Хотя ты и ушла к другому, - он весело подмигнул мне. - Я тебе потом всё объясню, - заторопилась я, но он не слушал. - Мне надо бежать. Увидимся после выступления. Не уходи без меня! - Я тебе желаю… выиграть, – торопливо пожелала я и тут же смутилась, фраза прозвучала по-детски. Он засмеялся: - Я уже выиграл. Разве ты ещё не поняла? Тебя. Буду танцевать для тебя. Всё, побежал на грим и одеваться! Он коротко чмокнул меня и умчался. И сейчас, сидя в зале, я всё ещё чувствовала на щеке след его поцелуя. И неудержимую полуулыбку на своём лице – совершенно дурацкую... Какая проба, какая малиновая кофточка?.. Хорошо, что девчонки не обращали на меня внимания, занятые сценой.

А на сцене между тем творилось действо, звучала музыка, умолкала музыка, вспыхивало красивое освещение, гасло красивое освещение, выбегали танцоры, убегали за кулисы, я же сидела, замерев в ожидании имени, которое должны были объявить по громкой связи. Зато девчонки щебетали вовсю. До меня доносилось: «Мне всё-таки не нравится танго, как-то обнимаются не возвышенно…» «А возвышенно обниматься – это как?» «Как в вальсе. В вальсе достойно обнимаются, а тут какой-то животный подтекст.» «Ну, сексуальный, да. Это плохо?» - «Если вот так напоказ – плохо. Надо чтобы в подтексте читалось, а тут он её хватает за все места без подтекста» - «А балет – не животный подтекст? Там тоже хватают за все места?» - «В балете музыка классическая, возвышенная. И женщина так себя не ведёт. А в танго… посмотри, она же прямо вешается на мужика со своими толстыми щиколотками» - «Балет тоже разный. Я смотрела современные постановки, там вообще ногу держали под прямым углом» - «Как это под прямым, покажи! Ой... ой, ужас какой, нет тонкие должны быть щиколотки, это аристократично.» - «А у тебя как со щиколотками?» - «У меня почти тонкие. Но самые тонкие щиколотки и запястья у нашей Вавки. У нас девочки в классе мерялись. Ниточкой. Но Вавка вообще была в классе самой тоненькой… Короче, нет, вальс всё-таки, лучше, возвышеннее…»

Вальс… Он мне тогда летом сказал: Может быть, тебе лучше танцевать вальс? И я сразу отказалась. А сейчас, насмотревшись танцев, даже больше была согласна с Милкой: танго – всё-таки очень интимно. Или это только на сцене так выглядит? У них с Вероникой танго спрятано внутри танца, только на миг приоткрывается и потом деликатно растворяется… красиво так… Но может быть, я ошибаюсь. Надо будет у него спросить. Но где же он? Когда же он?..

- Виктор Марнауз, Юлия Синицына! Я тоскливо вздохнула и откинулась на спинку кресла - устала ждать. И есть уже хотелось, и пить, и жарко было от юпитеров, под которые нас усадила упорная Милка со своей неугасимой идеей «попасть в новости». Я автоматически смотрела, как на сцене танцуют, а мысли бежали в разные стороны. Завтра понедельник, мы должны удрать с работы пораньше - на выставку. Кольцо - это сейчас главное. И как же нужно, чтобы с нами пошёл и князь. Нужно, чтобы они с Таткой увидели это кольцо вместе со мной. Они оба столько о нём слышали. А может быть, нам позволят его взять в руки? По нашим с Таткой документам? А вдруг там совсем другое кольцо? Ведь так может быть! И что тогда? Я буду думать, а было ли оно вообще. Может, мне приснилось всё? Вообще всё? Керчь, музей, Движанский... Закрытая экспозиция в отдельном запаснике тоже приснилась? А может, и князь мне тоже приснился – от начала и до конца? Я невольно провела рукой по щеке. Кто поцеловал меня сегодня?

- Вячеслав Радивилов, Вероника Вейзен! Я встрепенулась и выпрямилась. Наконец-то! Да, это был тот же самый танец, что мы с Таткой видели, я узнала его по музыке и по чёрно-красным костюмам. И это было так же красиво - а может быть даже ещё красивее, потому что в прошлый раз мы видели только репетицию, а сейчас были отборочные выступления. Я забылась. Как только увидела его – забыла про выставку, про кольцо, про кино – смотрела заворожённо, любуясь грацией и красотой движений. Смотрела и не верила, что это тот самый мальчик с побережья, которого я в первый вечер всё пыталась поднять на смех и иногда у меня это получалось – и поднять на смех, и посмотреть покровительственно сверху вниз… А теперь впору меня поднимать на смех, потому что забыла себя совсем, и дыхание замирает, и в горле пересыхает при взгляде на его сильное тело… Это вот он? Что-то величественное и могучее сквозило в его фигуре на сцене, залитой огнями. В моём воображении замелькали какие-то греческие скульптуры, юноши с конями на Аничковом мосту… Свободное, откровенно красивое тело - князь, это ты? Открытый, весёлый, нрав, горячность, упрямство, бесшабашность… нежность… князь, это всё ты?

И я всё смотрела и смотрела, пронзённая музыкой и странной грустью, смотрела, стараясь отогнать уколы ревности, когда видела, как его светлые волосы смешиваются с её чёрными, как привычно она умещается в его объятиях, как легко вскакивает ему на колено, наступает на его ладонь… А музыка всё ворожила, и танец раскручивал свою томительную магическую пружину, и платье вспыхивало на крутых поворотах то чёрной розой, то красной хризантемой…

- Красиво… - вздохнула Милка, когда всё кончилось. Я покосилась на неё. Значит, действительно красиво, раз она забыла про толстые щиколотки и короткие шеи, которые видела повсеместно. - Молодцы, - сказала Татка тихо и тоже с какой-то грустью. – Знаешь, - она повернулась ко мне, - когда я вот такое вижу, мне жалко, что я не танцую, мне хочется самой учиться танцевать. - Давай? - провокационно предложила я. – Учитель уже есть. Будем сюда к нему ездить, всё равно он тут до ночи. Идея мне неожиданно понравилась. Приезжать вместе с Таткой – чтобы не чувствовать себя одинокой. И хоть немножко ещё быть с ним. Хоть посмотреть лишний раз, а то, действительно, начинаешь думать, что он приснился… - Почему бы и нет? – задумчиво промолвила Татка. – Вполне можно. Ты хоть перестанешь метаться. А мы бы тут после работы в столовке пожрали, здесь фабрика-кухня недалеко. - Тогда давай сегодня договоримся? - А нас точно пустят? - Ну, ты скажешь, что хочешь ходить на уроки. А меня приглашали давно ещё. Вероника приглашала, предлагала подружек звать... - Красивая она, - задумчиво проговорила Татка, и даже Милка, наступив, видимо, на все свои критические чувства, сделала губки бантиком и милостиво одобрила: - Красивая женщина.

- Вячеслав Радивилов, Юлия Синицына! Они эффектно вышли – он вынес её на сцену на плече и развернул к залу посреди сцены. Миг – и она вспорхнула на оба его плеча. А потом выпрямилась стрелочкой и медленно-медленно подняла руки вверх. И замерла. Они оба замерли, ярко освещённые, словно на пьедестале. И музыка вдруг оборвалась. И я почувствовала, как и зал с немногочисленными зрителями тоже замер в предчувствии. В одно мгновение в голове у меня мелькнула картинка – чёрный вечер, девушка стоит на перилах моста, миг - и она срывается вниз. Наверное, и все тоже представили это, потому что в зале стало очень тихо. И в этой зависшей тишине она вдруг стала падать с высоты его плеча. Вот так, с вытянутыми руками, как пловец с вышки в воду, чётко и неотвратимо – вниз, в бездну. Я ахнула – и услышала, как одновременно ахнули все вокруг. Я не успела зажмуриться. Собралась, но не успела - всё было кончено, он поймал её у самого пола, подбросил, и она свечечкой опять взлетела вверх, а потом плавно и мягко скользнула по его телу и застыла у его ног, сжавшись в отчаяный, звериный комочек. Выжила. Но не хочет жить… И он медленно, очень, очень медленно, но сильно и властно, за руки поднял её с пола, распрямляя её поднимая с земли, вверх, к жизни, к небу... И вот она снова у него на плече и медленно поднимает голову вверх... Я прерывисто вздохнула, вдруг захотелось закрыть лицо руками и заплакать. Даже слёзы на глазах выступили. Нет. Нельзя так. Докатилась. Татка скажет: Надо лечиться электричеством. А он… ну, какой же он молодец. Конечно, ему нужно ехать на этот фестиваль, пусть едет, его увидят, оценят. Он хоть перестанет себя глупо чувствовать, поймёт, в чём его сила…, - Красивые какие поддержки, – шепнула мне Татка. Да, это был совсем другой танец, не танец-любовь, а танец-страсть, танец-спор, даже танец-скандал. И чем-то он мне вдруг напомнил нас с князем – я вдруг увидела нас со стороны: это мы вспыхиваем вдруг, спорим, скандалим, расстаёмся, а потом страдаем и горюем, почти умирая, и это я там стою на мосту, одна, это я гляжу в чёрную воду и боюсь и не боюсь упасть…

* * * - Ой, ну вы и дали с этим номером! Ну, мы просто остолбенели всё… - Это Вероника придумала. Нужно было быстро сочинить что-то эффектное и в то же время простое, чтобы несложно разучить. - Ничего себе не сложно! Это же очень опасно! - Татка с беспокойством заглядывала князю в глаза. - А если бы ты её не поймал? Она же прямо в пол летела. И никакой страховки. - Так и было рассчитано на этот эффект. Там всё сто раз проверено. У нас крутые постановщики трюков, они на этом собаку съели. А Синти… то есть, Юля, она профессионал. Она немножко воздушная гимнастка, училась год в цирковом училище. Тут даже Милка повернулась с первого сиденья и воззрилась за князя. - Воздушная гимнастка? Она? В цирковом училище? Да ты что? - Ну да. Вот там без страховки – действительно опасно, когда под тобой двадцать метров до арены. - Ой, я бы не смогла ни за что, ни за что… - Милка изо всех сил качает головой. - Я и заглянуть-то с такой высоты боюсь… - А я бы смогла! - кричит Татка. - Я с парашютом один раз прыгала. - Мы тоже в школе все прыгали по три раза, - сказал князь. - Всё? И девчонки? - ужасается Милка - И девчонки с парашютом прыгали? - Конечно. Девчонки трещат, князь в центре внимания. Все благополучно не потерялись, и теперь Костик мчит нас на вокзал провожать Милку. Мне сейчас наконец хорошо и счастливо. В тесноте салона уютно и покойно, моя голова лежит на плече у князя, его дыхание щекочет мне лицо… Светлый апрельский день кончается, солнце собирается садиться куда-то за Москву, на край света... - Да, она очень крутая, - качает головой Татка. – А как ты её удерживал, прямо удивительно. Ты её крутил, как пушинку, выжимал прямо на руках… - Она лёгкая. Сорок три килограмма... - Сколько? – Милка опять с изумлением поворачивается. – Не может быть! У меня пятьдесят пять, я что, такая толстая? - Ты не толстая, - авторитетно заявляет Татка. – Ты увесистая. Все покатываются, а Милка возмущённо спорит: - А Вавка? Вавка разве увесистая? У неё пятьдесят. - Да я вашу Вавку, - князь прижимает меня плотнее к себе, - на одной руке вообще подниму. Вот придёте - и мы попробуем. - А меня? - Татка складывает ладошки? - Маэстро? А меня? У меня пятьдесят один... - Леди, не толпитесь. Встаньте в очередь... Все хохочут. Я блаженно улыбаюсь. Мы обо всём договорились, напросились с Таткой на репетиции, и теперь можем приезжать и присутствовать. И, наконец-то мы будем видеться чаще...

А завтра мы все вместе – на выставку, князя отпустили до пяти часов. Он отоспится - и поедет с нами. И наконец-то, наконец-то мы увидим кольцо! Интересно, что скажет князь. Ведь он видел его много раз в своих снах-миражах. Завтра он увидит его наяву. Интересно, что он скажет...

Глава 30. Пустые хлопоты, а глобус всё крутится-вертится

- Да, интересное кино, - сказал князь и покачался с пятки на носок, глядя вокруг созерцательно. Он один из нас не был остро разочарован. Впрочем, его можно было понять: человек впервые в Оружейной палате. Я бы на его месте вообще забыла про какое-то там кольцо, хоть бы и трижды приснившееся во сне.

Мы стояли кучкой в стороне, смотрели друг на друга и пока не знали, что делать. Кольца в экспозиции не было.

Мы уже дотошно обшарили всю выставку дважды, проглядели все витрины и прощупали глазами каждый сантиметр тёмно-лилового бархата. Керченская коллекция в экспозиции была. Красиво оформленная, подробно описанная, эффектно разложенная под стеклом. Только кольца в ней не было.

Я кусала губы, Татка хмурилась и грызла ноготь. Это был удар.

- Стойте тут. Пойду выяснять, - решительно сказала Татка и, на ходу доставая удостоверение, направилась к выходу. Я тяжело вздохнула. - Может, погуляем по залам? – спросила я князя без всякого энтузиазма. – Шапка Мономаха, яйца Фаберже, царские экипажи… Хочешь посмотреть? Он посмотрел на меня, наклонив голову. - Наверное, нет, - сказал он. – Татку потеряем ещё. И вообще… чтобы всё тут рассматривать, надо отдельно приходить. И с другим настроением. Ты ведь расстроена? - А ты? - Не-а, - сказал он и засмеялся. - Но почему? - удивилась я. - Было какое-то предчувствие, - спокойно сказал он. – Ну и потом, мы же вместе. Есть кольцо, нет его, какая разница. Я с тобой, ты со мной. Я не историк. Это тебе важно кольцо. - Но оно же наше! – с тихим отчаянием проговорила я. – Оно нас связывает! Столько с ним совпадений, я со счёту сбилась. Да, я расстроена. Нечестно как-то. Ничего не получается. То кольца нет, то мы в разлуке. - Но сейчас-то мы вместе, - возразил он. - Сейчас да. А завтра? А через час? - А через час… - князь посмотрел на часы. – Через час, если вы с Таткой не найдете ещё приключений на свою шею, я вас поведу кормить. В ресторан какой-нибудь. Вы же голодные. Ты завтракала? - Вроде, да… Я опять вздохнула. Я всё ещё не могла оправиться от потрясения. Сегодняшнее утро казалось чем-то далёким и ненастоящим. Был завтрак, не было завтрака, какая разница … – На работе чай пили в одиннадцать часов, - расстроенно сказала я. - С овсяным печеньем. Представляешь, оно в два раза подорожало. Какое-то несчастное овсяное печенье, я его в детстве терпеть не могла… Князь смотрел на меня с сочувствием, и мне захотелось заплакать.

Подбежала запыхавшаяся Татка, озабоченно зачастила: - Кольца на реставрации не было, и никто не знает, где оно. У меня сложилось впечатление, что какая-то часть сотрудников, действительно, ничего не знает вообще, а часть темнят. Не понимаю. Кольцо не может не пройти регистрационную процедуру, - пояснила она князю. - У него для участия в выставке должен быть паспорт, регистрационный номер, индекс. Должно быть официальное заключение экспертной комиссии. - Может, оно прошло комиссию в музее? – предположила я. - Одно-единственное из всей коллекции? - А может, его забраковали? Может, оно вовсе не из этой коллекции? - Может, оно вообще из коллекции жены того экскаваторщика, что землю рыл? – съязвила Татка. - А что, уронили нечаянно кольцо из галантереи и прямо в мешок с кладом. - А если наоборот, - я покусала губы. – Если оно ранжируется на порядки выше, чем всё остальное? Почему нет? - Если это высокоранговый экспонат, то за ним будут стоять особые инстанции, - Татка выразительно подняла палец к потолку.

Все мы послушно посмотрели наверх, на потолочную лепнину с росписью, потом опустили глаза и упёрлись друг в друга взглядами.

- Я вам могу чем-нибудь помочь? – невинно спросил князь. – Может, морду кому-то набить? - Как бы нам самим не получить по морде, - покачала головой Татка. – Короче, план такой. Сейчас бежим в Исторический к Люське, у неё могут быть какие-то наводки. А потом… - А потом мы пойдём обедать, - сказал князь. - Нас приглашают в ресторан, – пояснила я. - Ух ты! - восхитилась Татка. – Именно в ресторан? А если в кафешку? - В ресторане можно спокойно посидеть и поговорить, - возразил князь. - Логично. Только бабки для этого немеряные нужны. - У меня есть, - отозвался князь, и Татка хмыкнула: - Ну, тогда вперёд. Обсудим по дороге. Помчались!

Мы помчались. - Далеко этот ваш исторический? – спросил князь, оглядываясь на ходу. – Может, доедем, я мотор возьму? - Да вон он, вон, отсюда видно. Рукой подать через Красную площадь, - сказала Татка. - А я раньше думал, что Красная Площадь – это и есть Кремль, - сказал князь. - И я в детстве так думала, - засмеялась Татка. - И я тоже, - сказала я. - Многие так думают. А она сбоку. Но да, обычно это объединяется в один ансамбль. А на самом деле территория Кремля отдельно. Вот мы сейчас вышли с территории – и вот она, Красная площадь. И прямо с неё, - Татка показала рукой, - идёт улица Горького, самая главная, бывшая Тверская. - Как мне везёт, - засмеялся князь. – Все девушки, кого я знаю в Москве – экскурсоводы. А далеко отсюда Александровский сад? - Близко, - Татка махнула рукой назад. - А он тебе зачем? Знаешь его? - Нет, не знаю. Белка рассказывала. Они гуляли тут с отцом тут. - Понятно. Кстати, надо будет пройти по Белкиным местам, - деловито предложила Татка. – Составить экскурсию. О чём она ещё говорила? Что упоминала? - Дом Мельникова, - сказала я. - Это Арбат. Это в ту сторону. – Я показала князю направление. – Арбат вот так идёт лучеобразно с улицей Горького. - Вы хорошо знаете Москву, – не без зависти сказал князь. - И Нора отлично знает. - И Нора ведь тоже где-то здесь, - подхватила я. – "Интурист" в той стороне. "Метрополь" – в нашу сторону, к Большому театру. А мы вон там, во-он, за Историческим. Тут везде можно пешком добежать. - Ты здесь недалеко работаешь? – удивился князь. - Ну да, мы и учились здесь, и работаем здесь. Это наша кровная территория. И представляешь – здесь кольцо. Во всей громадной Москве – именно здесь. И Нора где-то здесь, и кольцо где-то здесь. Вот как к этому можно спокойно относиться? А ты так спокоен, даже не удивляешься. - Я же князь, мне по штату положено быть суровым, - засмеялся князь, обнимая меня. И посмотрел на меня так, что я смутилась.

Люська, как всегда, пребывала в спешке, но князя тем не менее осмотрела профессионально: сначала поверх очков, потом сквозь них – как экспонат. Он, действительно, выглядел весьма экзотично и иностранно в скромной полутьме служебного входа со своими длинными светлыми волосами, в светлых штанах, ярко-красной новой куртке и красно-белой бейсболке. - Свой-свой, - засмеялась Татка и сходу взялась за дело: - Люсьен, нужна документация на кольцо. - Девки, вы с ума сошли! – немедленно возмутилась Люся. – Я с вами в тюрьму сяду. Вы ещё попросите это кольцо поносить до завтра. На свиданку сбегать. - Ты пойми: оно пропало, - заговорили мы, перебивая друг друга. - Нет его на стенде! А если его украли? - Если бы украли, нам бы поступила информация. - С какой стати? Вы его передали в ведомство Кремля – всё, оно вам больше не подчиняется. - Тогда я вам тем более не помогу. Чего вы прибежали? - Люсь, в Кремле среди бела дня пропадает кольцо! – Господи! Да в Кремле среди бела дня люди пропадали, - зашипела Люська, оглядываясь. - Если вы ещё помните историю. А тут кольцо. Что вы к нему пристали? - Это мое кольцо, - внезапно сказал князь. Это было неожиданно, мы замолчали и изумлённо уставились на него. Более странного заявления нельзя было и предположить. Однако эффект не замедлил сказаться: Люся покачала головой, буркнула примирительно «ладно, попробую» и умелась в свои покои, а мы посмотрели друг на друга и тихо расхохотались. - Ой, ты умничка, – восхищалась Татка, давясь от смеха. - Мы тебя на деловые переговоры теперь будем брать. Ты в определённые моменты будешь произносить что-нибудь ужасное… - Ещё планы будут? – осведомился князь невозмутимо. – У меня есть три часа, и я хотел бы вас в «Шоколаднице» покормить. Там вкусно. - Вкусно-то вкусно, - кивнула Татка. – Но очередища на час. А жрать уже хочется. Может, поближе куда-нибудь? - А поближе есть приличное? - А поехали в "Лабиринт", - осенило Татку. – Как раз ресторан. И не какой-нибудь привокзальный, а самый лучший в Москве. - Это же "Арбат", - испугалась я. - Ты представляешь, какие там цены? - Днём нормальные, - авторитетно заявила Татка. – Там рядом, в Гипроцветмете, моя одноклассница работает, они туда ходят в перерыв. Днём комплексные обеды недорогие и хорошие. И посидеть можно. А в «Шоколаднице» фигу посидишь, тебе там на голову лягут голодные соотечественники. А ты правда угощаешь? – она воззрилась на князя. - Истинная правда, – сказал князь. - Тогда всё, едем в "Лабиринт", - решила за всех Татка. - А вот и Люсьена пылит. - Значит, так, - начала подбежавшая Люся, не без подозрения косясь на князя. – Наша документация в порядке. И вообще, наше дело тут маленькое: принял-сдал. Но я нарыла один канал. Вот, - она подала бумажку. - Это подруга моей начальницы. Она в тамошней структуре работает очень давно. А это значит, у неё много личных связей. И по этим цепочкам можно будет что-то прояснить. В общем, звоните, может, нароете что-нибудь. И она опять смерила князя с ног до головы скептическим взглядом.

…Когда рядом любимый человек, мир в любую погоду ясен и прекрасен. А сегодня ещё и погода была волшебной: весенний ветер, чистое небо, мягкое апрельское солнышко… И какое невероятное это счастье: идти – практически лететь - сквозь весну, чувствуя рядом сильную руку, готовность оберегать, защищать… А потом стоять в покачивающемся вагоне метро, глядя со счастливым щенячьим чувством на отражение в чёрном окне: двое рядом, близко, вместе, навсегда… Мы вышли на Смоленской и дружно запрыгали по деревянному тротуару с хлипкими поручнями.

- Я, кажется, уже здесь был. Зимой. Помню эти городушки, - сказал князь, заботливо пропуская меня вперёд и придерживая за руку. – Искал отсюда Трубниковский. У девушки дорогу спросил. Она сказала: идите до Калининского. Я шёл и думал, что это такое - «Калининский»? Универмаг? Кинотеатр? Ресторан? - А на самом деле это проспект, - засмеялась Татка. – А ресторан – вон он. Глобус видишь? Вот туда нам. А ты здесь зимой был? И мы тоже были зимой. И тоже в Трубниковский шли по этим деревяшкам обледенелым.

То, что князь ходил смотреть дом Белки, я знала - в общих чертах, без подробностей. Обиделась тогда, что он пошёл один, не дождавшись меня. А он, кажется, обиделся, что я ходила без него. Но вот сейчас-то мы все вместе. Почему бы и нет? - А давайте после обеда сходим туда? Мы же всего в двух шагах. Когда ещё соберёмся? - Я за, - быстро сказал князь. – У меня ещё есть время. - А у нас вообще куча времени, - сказала Татка. – Я уверена, что сейчас этот дом окажется другим – при свете солнца. А тогда в темноте, брр… - Татка поёжилась. - Стою одна, темно, холодно, замёрзла совсем… А вот эта твоя пани, – она кивнула на меня, – не идёт и не идёт. Я себя всю изругала, что с ней не пошла. И вдруг парень какой-то топает оттуда. И так подозрительно на меня смотрит. У меня мороз по коже. Я думаю: а вдруг бандит. Сейчас накинется. И начинаю прикидывать, кто меня услышит, если я заору. А там же пусто кругом. Сзади скверик, дальше церковь… - Да, там как-то пустынно, - сказал князь. - Тоже заметил. Никого нет, вдали церковь еле светится – Ни души. Только одна девушка стояла. - Ни души? Одна только девушка? Какая девушка? Что за девушка? – мы с Таткой это произнесли вместе. - Когда я возвращался с Трубниковского, - пояснил князь, - девушка стояла там одна посреди дороги. Я ещё посмотрел на неё. Подумал, ждёт кого-то. Даже оглядывался: дождётся или нет.

Мы с Таткой, как по команде пошли медленное, а потом остановились. Князь тоже остановился и задрал голову, разглядывая величественный глобус над крышей ресторана. - Ну и что дальше? - спросила я и подёргала его за рукав. - В смысле? – князь оторвал взгляд от глобуса и посмотрел на нас. - Дождалась девушка или нет? – нетерпеливо спросила Татка. - А! Да, девушка дождалась. Другую девушку. - В смысле – другую девушку? - Ну, другая девушка к ней подошла, - объяснил князь, – и больше я не оглядывался. - А ты не помнишь, в чём была эта девушка одинокая? - медленно спросила Татка. - Нет, - засмеялся князь. – Ну так, в пальто, в шапочке… Хотя нет, вроде, не в шапочке. Она замерзла, капюшон надвинула. Точно был капюшон... И она ногами стучала, чтобы согреться. Холодно было. Я как раз после этого дня заболел...

Мы с Таткой молча смотрели друг на друга. - Ну, ладно, пошли, - опомнилась первой Татка. – У нас кажется, есть первая тема для застольной беседы.

* * *

Татка оказалась права, комплексный обед был шикарный: салат из огурчиков со сметаной, борщ с фасолью, фрикадельки с рисом в сливочном соусе и кисель с мороженым. Я уже и забыла, когда такое ела даже дома.

- Заседание продолжается, - князь постучал ложечкой по стакану и придвинул борщ. – Что там дальше на повестке дня? Мы можем считать доказанным, что к дому Белки пришли одновременно? Или кто-то ещё сомневается?

Пока нам несли обед, мы все дотошно вспоминали тот день. Я точно знала, что это было воскресенье. Днём я ездила к Юре на студию и фотографировалась там. И сейчас благоразумно об этом промолчала. Воскресенье – и всё. А Татка чуть не проболталась, вспоминая мои рассказы по дороге – про мои веера и шляпы. Я пнула её под столом, и она сообразительно зачирикала на другую тему. Князь ничего не заметил, а мне стало противно. Ну, нельзя так жить. Сначала глупости скрываем, потом будем вообще замалчивать свой каждый шаг, чтобы уберечь душевный мир друг друга от ужасных потрясений... Неправильно это…

Я хмурилась, настроение у меня портилось, синхронно портился и аппетит.

- Уже в третий раз судьба сводит нас нос к носу, но не даёт встретиться, - с обидой сказала я. - Первый раз – на набережной, второй раз в метро, и вот сейчас опять… Не нравится мне это.

- А борщ нравится? – спросил князь, мирно жуя. - Твой лучше, - сказала я сердито. - Это ты мамин не пробовала, - заметил князь. – Вот поедем с тобой, мама нас накормит своим борщом.

Я вздохнула. Где-то был этот мир, где мы с князем были вместе, и никто нас не разлучал. Там была мама, которой я могла понравиться, и она нас за это кормила борщом. И море шумело. Где-то всё это было. Далеко и не со мной.

- Не хочу вам портить впечатление от борща, - продолжал князь, - но у меня для вас есть ещё более непонятная история. - Рассказывай, - велела Татка, аппетит которой испортить было сложно. - Рассказываю. На Вернисаже в Измайлове ко мне приблизился незнакомый человек в кепке и посоветовал не искать кольцо Саладина.

Мы обе, как по команде, перестали есть.

- Именно вот такими словами? – ошеломлённо переспросила я. - Именно вот такими. - Не может быть, - не поверила я. – Нет на свете людей, которые так говорят. Это мы так назвали кольцо. - Значит, не только мы, - сказал князь. - Подожди, а вот та женщина в музее, в Керчи, - напомнила Татка. – Она как сказала про кольцо? - Она не сказала прямо вот в такой форме «Кольцо Саладина», - возразила я. - Она сказала, что есть предположение, что кольцо имеет отношение к Саладину, как-то так. - А что ты ответил? – Татка повернулась к князю, который со вкусом дохлёбывал борщ. - Ничего. Эта кепка исчезла в толпе, я погнался следом, но сразу потерял. - Это уже третья странная история, - сказала я. – Которой мы не находим объяснения. - А ещё две какие? - спросил князь. - Первая - пропажа папки. Вторая – выбитая дверь и погром у нас в комнате. - Между прочим, - подхватила Татка. - Обе как раз имеют вполне реальные объяснения. Папку ты просто потеряла. Кто-то её подобрал и сдал в стол находок. Увидел, что там важные бумаги. - А та папка, что я в мусорке нашла? - Ты что-то нашла в мусорке? – воззрился князь на меня. - Она нашла в нашей институтской урне пустую папку и думает, что это та самая, - опередила меня Татка. - А где же документы, если она пустая? - резонно полюбопытствовал князь. - Дело в том, что вот в этом происшествии фигурировали, скорее всего, две папки, - пустилась я объяснять. - Одна с документами, вторая пустая. Точнее, не пустая, а с подложными какими-то документами, а, скорее всего, просто с бумажками ненужными. И вот эта подложная папка в определённый моменты подменяла настоящую. Которую украли. А потом её выбросили в урну. - Фантастика, - сказал князь, качая головой. – Это вы сами придумали? - Иначе же никак не получается! – воскликнула я. – Я же разбиралась! Пока нашей папки не было на месте, пока она пребывала в столе находок, какая-то папка играла её роль в нашем институте. Князь посмотрел на меня исподлобья. - Ешь, - сказал он спокойно, но внушительно. - Слушай, доешь за меня? – я подвинула ему борщ. - Не могу больше. Я лучше сейчас это всё запишу, пока мы не забыли… Я вытащила из сумки блокнот. - Нет, - князь забрал у меня блокнот и сел на него. – Второе ешь, давай.

Я засмеялась против воли. Мне нравилось, как он распоряжался и командовал мной. С ним я узнала, что быть свободной и делать что хочешь – вовсе не самое главное счастье. Большее счастье, оказывается, когда любимый заботится о тебе решительнее, чем ты сама. Интересно, согласится со мной Милка? А Татка?

Я посмотрела на тарелку. Вид у второго блюда был аппетитный, в подливке нарядно мелькала морковочка.

- Вкуснятина, - ободряюще кивнула мне Татка. – Я же говорила, здесь вкусно. А шмон у нас в комнате вполне объясним бардаком в общаге. У нас регулярно шмонают. - Почему тогда целы деньги и твои золотые серёжки? – напомнила я, принимаясь за еду. - На самом виду лежали. И почему пропали те бумажки, на которых была история кольца? - Мы их сами куда-нибудь засунули, - сказала Татка. - Куда? Куда можно у нас засунуть? Мы всё три раза перевернули. - Значит, просто потеряли. Ты целую папку потеряла. А тут бумажки отдельные. Вылетели куда-то. - В форточку, - усмехнулась я. – Ветром унесло. Мистралем. - Почему мистралем? – поинтересовался князь. - Это она Хемингуэя цитирует, - фыркнула Татка. – За неимением строгих научных доводов. - Так, девушки, - князь поднял голову. – У нас только два выбора: считаться с мистикой или не считаться. Мы либо учитываем мистику, либо полностью исключаем. - Это правильно, но неправильно, - сказала Татка. – Надо начать всё с самого начала. - Если бы точно знать, где начинается это начало, - сказала я. - Я думаю, начало здесь, - князь достал из кармана сложенную бумажку, расправил и положил на стол. Я узнала рисунок – он нарисовал его, когда сторожил мой сон.

--------------------------------- На фото - легендарный глобус над легендарным рестораном "Арбат" на Калининсклом проспекте - ст. М Смоленская. Этот самый глобус и разглядывает князь. Герои отправятся обедать в нижний зал ресторана, называемый в народе "Лабиринтом" из-за специфически изогнутых модерновых стен. Справа на фото - не менее легендарное здание МИД СССР. Как и положено - в тумане ))

Глава 31. Как потерять номерок и немного о слесаре Бельмондо

- Дерево, - кивнула Татка. – В этом что-то есть. - Да, это аналогия с мировым древом, - подтвердила я. - Это с которого Ева съела яблоко? – спросил князь. - Этих деревьев на самом деле было до чёртиков, - сказала Татка. - В каждой мифологии своё. Но да, библейское было в раю. - И что интересно, камень тоже был в раю, - добавила я. - Пока не очень понятно, - заметил князь, с любопытством разглядывая кисель. - Если ты о киселе, то это очень вкусно, - развеселилась Татка. - Даже с растаявшим мороженым. А если ты о дереве, то это просто образ. - Девочки, - сказал князь, подвигая мне свой нетронутой стакан и взглядом предлагая мне его съесть, - а давайте я закажу кофе, а вы мне расскажете о своих высоконаучных догадках. Какие будете пирожные? - Подожди. Тут всё просто, - Татка, отставила пустые тарелки и достала сигареты. – Древо жизни – это такой сакральный образ. Архетип мироздания. Корни – предки, высший мир – вверху, а мы все на стволе. Мы проходили на первом курсе это вселенское древо, – добавила она. - Надо у Олежика поискать, - сказала я. – Этой литературы должно быть много. - Но я-то рисовал не мировое дерево, - возразил князь. - Это просто моя схема. Дерево случайно получилось. - Все великие открытия случаются случайно, - сказала Татка, закуривая и разгоняя рукой дым. - Хорошо, - сказал князь, - то есть, вы считаете это началом? - А у нас просто больше ничего другого нет, - сказала я. - Мне лично поперёк горла эта религия, но если вы настаиваете… Итак, всё началось в раю? - Никто не знает, как выглядит рай, - сказала Татка. – Но надо же как-то это назвать. - Нулёвка, – предложил князь. - Какие пирожные будете? - Я «картошку», - сказала Татка. – Здесь свежая. Нулёвка мне нравится. Мы сами называли это нулевым уровнем, помнишь? - она обернулась ко мне, и я кивнула. - Мне корзиночку с кремом, - попросила я. – И дай мне уже блокнот, негодяй. Князь подал блокнот, и я открыла чистый лист. - «Меморандум Путь кольца» - объявила я и записала это название крупными буквами.

Принесли кофе. Бодряще, шоколадно-сладко запахло десертом. - Пункт первый, - объявила я, косясь на «корзиночку». – Нулевой мир. Пишу: Кольцо инструмент. Вопрос: откуда оно взялось, кто его создатель. У нас есть предположение, что оно изготовлено из минерала, находившегося по преданиям в раю. Именно поэтому это можно считать началом. - А откуда в раю взялся какой-то минерал? – спросил князь. - А почему бы в раю не взяться минералу? Деревья там были. Звери там были. Гады ползучие были. Там всё было, - уверенно сказала я. - Ты сам сказал – нулёвка. Может этот минерал там и синтезировали. - И насинтезировали столько, - подхватила Татка, - что лишнее свалилось потом на землю в Мекку. Я засмеялась, князь промолчал: наш исторический юмор был ему пока не близок. - Если предположить, что рай был на земле, - продолжила я, - а есть версия, что это так и было где-то в восточных областях типа Палестины, но наличие минералов становится совсем правдоподобным. - Пункт два, - напомнила Татка. - Пункт два. Кольцо у фараонов, – продолжила я. - Это логично: фараоны - наместники богов на земле, так что все крутые артефакты должны быть у них. Все согласны? Все промолчали: Татка потому что была уверена, князь - потому что доверял нам. - Пункт три, - оповестила я, помечая в блокноте. - Кольцо у Саладина. - Это как? – удивился князь. - Он ограбил банк фараонов? - Наш человек, - прыснула Татка, указывая на князя. - Саладин проходил службу в Египте, - быстро пояснила она ему. – Возможно, получил его в дар. - Пункт четыре. Иерусалим, - провозгласила я. - Кольцо вручается освобождаемым крестоносцам в качестве охранной грамоты. И с теми, кто выжил по дороге из Иерусалима, оказывается в Европе. Оседает в каком-то ордене. Тамплиеров. Госпитальеров. Масонов. Иезуитов. Нам это предстоит уточнить. Скорее всего, о его возможностях на земле не знают. Иначе нас бы всех давно уже не было. Но что-то такое важное об этом кольце известно, иначе оно бы утонуло в реке времени. - Дальше, - сказал князь, он слушал очень внимательно. - А дальше оно всплывает в Речи Посполитой в период войны России со Швецией. - Если оно само не было причиной этой войны, - вставила Татка, и я кивнула. - И некий отважный рыцарь, польский шляхтич, участвует в спасении кольца, - я улыбнулась князю. – Теперь отважному шляхтичу надо вспомнить, куда он отвёз кольцо. И довёз ли, и кому передал. - А дальше что могло быть? – спросил князь. - А дальше громадная лакуна во времени, - сказала я. – Кольцо всплывает в Керченском музее предположительно в составе Марфовского клада. - А что это за клад? Марфа нашла? - Нет, крестьянин один. Деревня Марфово, у вас в Крыму, в самом центре Керченского полуострова. Довольно известный клад, сплошное золото. В двадцатых годах раскопали там местные древний курган, обнаружили богатое готское захоронение. - А поподробнее можно? – спросил князь. - Подробнее, наверное, нет. За подробностями надо к специалистам. Это к археологам надо, - сказала Татка. - У нас только исторические сведения и документы, а тут клад. Раскопки.

Я молчала. Я прекрасно знала, к какому такому специалисту нужно обращаться. Я знала его лично. И вот теперь нужно было, чтобы простодушная Татка не ляпнула радостно: Ой, а это тебе надо к своему Вадиму идти на поклон! И кажется, она уже прямо и собиралась вот это произнести, повернувшись ко мне. Мне показалось, что у неё и глаза загорелись догадкой. Я нервно дёрнулась, и вскочила. И сама воскликнула "Ой!" – оживлённее, чем было нужно. - Ой, слушайте, мы же совсем затрепались! У нас же времени мало совсем! Мы ведь хотели пойти к дому Белки! Наверное, уже пора! Давайте уже собираться, а по дороге договорим.

И чтобы уже все совсем забыли про Марфовский клад, я преувеличенно оживлённо подхватила со спинки дивана свою сумку. Сумка соскользнула, зацепила номерок, лежащий рядом, и он на моих глазах изящно и легко проскользнул в узкую щель между диваном и стеной.

Это было лучшее, что я могла натворить: клад моментально забылся. Некоторое время мы все молчали, оценивая масштаб событий. - Кажется, мы никуда не идём? – невинно поинтересовалась Татка. - Чей это был номерок?

Князь встал, похлопал по карманам, нашарил свой. Я схватилась за сумочку. - Можешь не искать, - подала голос Татка, поднимая свой номерок вверх, как мандат. Я вздохнула и обречённо развела руками.

- Ничего страшного, - сказал мне князь успокаивающе. - Сейчас всё достанем. Не волнуйся. Он взялся за красную спинку диванчика, попытался отодвинуть от стены - и… ничего не произошло. Он покачала головой, сделал ещё одну попытку – тщетно. - Привинчен к стене, – князь нахмурился и присел на корточки. - И к полу, - добавил он. Я не поверила, подёргала в одном месте, в другом. Диван держался намертво, щёлка у стены была как раз толщиной с пластиковый номерок. - Может, он тут где-то застрял? – я приникла к щелке, там царила темь. – Надо чем-то подцепить, - я оглянулась по сторонам. - Кочергой, - посоветовала вредная Татка. - Кочерга не пройдёт, - серьёзно сказал князь. – Нужен клинок. Шпага. Дайте шпагу, сто чертей в глотку! Татка фыркнула, я вздохнула. Издеваются, приколисты. Я ещё раз подергала спинку. - Может, сиденье оторвать? – предложила Татка. Князь попробовал оторвать сиденье. - На совесть сделано, – покачал он головой. - Советское – значит, отличное, - напомнила Татка. - Ну, ладно, - сдался князь. - Допиваем кофе, сейчас решим, что делать.

Мы уселись. Я принялась за корзиночку, которая меня немного утешила: тесто было несладкое, крем – жирный, а донышко пропитано ромом. Давно я таких не ела... - А это точно твой номерок? – спросила Татка. - Вы их между собой не перепутали? Я посмотрела на князя, вспоминая. - Ты взял мой плащ и сдал вместе со своей курткой. Номерки нам положили рядом. Я взяла один. - Если это мой, - сказал князь успокаивающе, - ничего страшного, я раздетый пойду. Сейчас тепло. - Ещё чего не хватало! – возмутилась я. – Даже и не думай. Они обязаны отдать чужую вещь. - Такую куртку клёвую тут бросать за здорово живёшь, - поддержала меня Татка. – Ты где вообще эти куртки берёшь? Я таких даже не видела. - Нора где-то достаёт, - князь пожал плечами. – У фарцовщиков своих. - А она джинсы не может достать? – заинтересовалась Татка. - Слушайте. Давайте потом про джинсы, у нас времени мало, - напомнила я. - А мне непонятно, - немедленно переключилась Татка, - ты почему не спрятала его в сумку, а положила на спинку? - Чтобы быстрее найти, - сказала я мрачно. – Время хотела сэкономить. Оба моих друга немедленно закатились, а я сердито вздохнула. - Чем больше стремишься сэкономить время, тем меньше его получаешь, - провозглазила Татка и вытерла руки салфеткой. - Поскакали в гардероб. Сейчас будет ясно, чья одёжка под арестом.

В гардеробе меня ничего хорошего не ожидало. Номерок под диваном был, конечно, мой. И к вешалкам меня не пустили, хотя я и узнала свой оливковый плащик издалека. - Мало ли, что узнала, - встала насмерть гардеробщица. – Номерка нет – не имею права. У нас тут иностранные гости. Откуда я знаю, что это ваша вещь. - А чья она ещё? Я этот плащ три года ношу. - А меня не волнует, сколько его носят. Придёт владелец, а вещи нет. - Так это я, я владелец! - А я почём знаю? - У меня там платок в кармане лежит! Такой розовенький с цветочками… вы можете посмотреть… - Вы будете номерки терять, а я по вашим карманам шарить, платки собирать, - гордо отреклась гардеробщица. - Ищите номер, у меня его из зарплаты вычтут. - Мы вам заплатим, – князь полез в карман. - А как я отчитываться буду? – гардеробщица смерила князя высокомерно. – Деньги твои начальству понесу? - А что же нам делать?! – в полном отчаянии воскликнула я. - Слесаря зовите. Пусть диван отвинчивает. - Как отвинчивает диван? Всё ломать? Да вы что? Откуда ж мы слесаря возьмём? - Мы сами отвинтим, - решительно сказал князь. – Где у вас инструменты? - А я за инструменты не отвечаю, - ещё более гордо объявила гардеробщица. Ей нравилось проявлять власть.

Князь, интимно вздыхая, достал рубль, накрыл его ладонью и придвинул гардеробщице. - Это вам за беспокойство, - сказал он, проникновенно понизив голос. – И помогите нам найти слесаря. - В подвал ступайте через служебный выход, - смилостивилась гардеробщица, принимая мзду. - В подвале сидят слесаря.

С топотом мы помчались по коридору к служебному выходу. Подвал оказался вполне обустроенным помещением, в котором после некоторого метания мы обнаружили дверь с надписью «техническое помещение». Дверь была заперта, но рядом были другие, в которые мы принялись незамедлительно ломиться. Одна из них не выдержала нашего молодого напора – мы ввалились в крошечное помещение, где обнаружился дяденька на топчане. Подниматься навстречу непрошенным гостям дяденька не торопился. - Сейчас Димон придёт, - не очень убедительно пообещал он в ответ на наши экспансивные жалобы. Князь вынул из кармана очередной рубль. - Слышь, начальник, - он доверительно помахал купюрой. – Нужно, чтобы Димон пришёл как можно скорее. Дядька заинтересованно потянулся к денежному знаку, но князь поднял руку повыше. - Сначала Димон, - предупредил он, и дядька сдался. - Ладно, - он начал подниматься с топчана, демонстрируя всем видом исключительное человеколюбие, - идите на своё место и ждите, сейчас придём. Мы посмотрели друг на друга и сразу после этого на часы. Время утекало безжалостно, но делать было нечего.

Мы вернулись за свой, уже прибранный стол. Князь обречённо вытащил сигареты. Я – так же обречённо - блокнот. - Заседание продолжается? – оптимистично предложила Татка как ни в чём не бывало. - Что у нас на сегодняшний момент из новенького? Кепка и исчезновение кольца. - И некая Валентина, - я извлекла Люськину бумажку. – Валентина Викторовна Балашова. Которая нам чем-то может помочь. Может быть. Телефон есть. Сейчас выйдем отсюда – если выйдем – и позвоним. - У нас есть ещё канал "Толик", - напомнила Татка. – Он будет на днях, я узнавала. Ему тоже надо нанести визит. Запиши там! Я открыла заднюю чистую страницу в блокноте, где набрасывала планы и записала: 1. Балашова ВВ. 2. Толик Полянский - Итак, - я подняла глаза на друзей, - за кольцом в эпоху Речи Посполитой уже шла охота. Когда эта охота отчётливо началась? У нас нет данных и пока не может быть. Есть только туманные догадки насчёт монашеских орденов. - Надо шерстить материалы по орденам, - сказала Татка. – Скорее всего, в иерусалимскую эпоху кольцо уже имело значимость, иначе Саладин его не вручил бы. Уже оно было не просто драгоценностью, а известной драгоценностью, какой-то прославленной драгоценностью. Уникальной. Давайте предполагать, что значимость кольца обнаружена именно к этому времени? Как считаете? - А если мы ошибаемся? – спросил князь. - Если это ошибка, потом сдвинемся по времени, - сказала Татка. – Ничего страшного. Сейчас нам нужна точка отсчёта. Пусть она будет перед Иерусалимом. Я написала в планы после Толика «Материалы по орденам у Олега», вернулась в начало блокнота и сделала пометку: одиннадцатый-двенадцатый век – время осознавания ценности кольца. И посмотрела на надпись, кусая губы. Конечно, это было натяжкой, но больше ничего мы не знали. - Скорее всего, фараоны знали о кольце, - заметила Татка. - Скорее всего, - кивнула я, - они были истинными владельцами кольца. Или хранителями. - Ну, нам-то нужны не фараонские тайны и реликвии, нам нужна значимость кольца в мире вообще, - сказала Татка. - Вот именно, - согласилась я и уже решительно подчеркнула надпись «Х11 век». – Теперь насчёт кепки, - я подняла глаза на князя. – Если человек произнёс «Кольцо Саладина», то объяснение только одно: в каких-то кругах оно точно известно. Вот у нас, например, по поводу кольца одни сомнения и предположения, а где-то никаких сомнений насчёт его принадлежности нет. Кто-то располагает точными сведениями относительно этого кольца. - Точные сведения могут быть только в среде историков, - сказала Татка, и я кивнула. – И это хорошо сочетается с пропажей папки. Похитить папку мог только историк. - Папку мог похитить кто угодно, - возразил князь. - Кто-то, кому понравилась девушка. Он посмотрел на меня, и я собралась смутиться, но не успела. - Ну, вот ты бы похитил? – спросила его в лоб Татка. - Конечно, - сказал князь. - Не ври, - сказала я. – Ты бы начал балагурить: Ой, девушка, что это у вас за папка, ой, дайте посмотреть, ой, а расскажите, что это такое… - Ну, да, - ухмыльнулся князь. - Я бы так и себя и вёл. Но если бы я был застенчивым, я бы именно утащил папку. Чтобы потом иметь предлог познакомиться. - Но ведь с ней-то потом никто не знакомился, - напомнила Татка. – Значит, никакого застенчивого героя не было. А был, как мы в прошлый раз установили, историк с криминальными наклонностями. - Знаете что, историки, всё-таки, больше конспираторы и авантюристы, чем уголовники, - с сомнением сказала я. - Конспиратор и авантюрист, - сказал князь, – это практически и есть уголовник. Татка немедленно закатилась, а я тяжело вздохнула. - Тогда, значит, эта кепка и взломала нашу дверь, – сказала я. – Это один и тот же человек. Украл папку, взломал дверь и наехал на князя на Вернисаже. - Или одна и та же структура, - сказал князь. И мы одновременно подняли на него глаза. Потом посмотрели друг на друга, потом - опять на князя. - А какие же цели она преследовала? – спросила Татка. - Охота за кольцом, - спокойно сказал князь. – Если оно сверхценное – а вы только об этом и говорите – значит, охота неизбежна. Мы помолчали. Вывод был вполне логичный, странно, что раньше он не пришёл нам в голову в такой формулировке. - А походила эта кепка на историка? – спросила Татка. - Кстати, походила, - кивнул к моему удивлению князь. – Что-то в человеке было ненормальное. - Дикий взгляд, - предположила Татка. – Отличительная черта всех историков. - За всех историков не скажу, но... например, бегающий взгляд – отличительная черта всех слесарей, - заметил князь, глядя куда-то поверх наших голов. Мы с Таткой одновременно оглянулись – по узкому, криволинейно изогнутому, обтянутому гобеленами проходу «Лабиринта» двигались двое с чемоданчиком. Давешний наш дяденька и Жан-Поль Бельмондо. Я остолбенела. Парочка приблизилась. - Это здесь номерок уронили? – спросил Бельмондо по-русски. Он поставил чемоданчик, открыл его и достал нечто длинное. Наш знакомый дяденька уселся за стол и без церемоний угостился сигаретой из князевой пачки. - Ну, Димон, давай! - скомандовал он. Димон Бельмондо дал. В руках его завыло, затрещало, задёргалось и, как мне показалось, даже изрыгнулось пламя. Я зажмурилась, потому что визг пронзил меня насквозь. Когда я отожмурилась, мой номерок уже лежал на столе, Бельмондо прикручивал диван обратно, а дядька получал из рук князя честно заработанный рубль.

Вздохнув, я покосилась на часы. Идти к дому Белки времени уже не было.

------------------------------------------- На фото - кусочек зала "Лабиринта", расположенного в цокольном этаже ресторана "Арбат". Диванчики возле стены - те самые, за спинку которого уронила номерок пани. История с номерком взята из жизни.

Глава 32. Древо Иггдрасиль и другие ужасные расстройства

- Есть простая истина, - сказала вечером Татка, после того, как я, грустно пощипав ужин, пригорюнилась на своей кровати. – Надо радоваться тому, что есть. А ты сейчас живёшь наоборот. - Это как? – я подняла голову. Расставание с князем далось мне, как всегда, тяжело. Когда, благополучно покинув "Лабиринт", мы вышли под вечереющее небо, у меня уже начало сжиматься сердце. Он ещё был рядом, ещё заглядывал мне в лицо, а сердце уже холодело от разлуки. Вот сейчас он сверкнёт своей невероятной улыбкой на прощанье, повернётся, и я увижу лишь его спину – весёлую ярко-красную независимую спину человека, которому всё нипочём. Он не сразу потеряется из виду, ещё будет сиять пленительным огнём издалека, пока не сольётся с толпой. А из меня тихо будет уходить жизнь, а потом тяжёлая мгла накроет душу…

- Ты страдаешь по тому, чего нет, а это неправильно. - сказала Татка. - Ну, нет рядом твоего князя. Живи тем, что есть. Ты вспомни, как ты совсем недавно даже на свидание идти не хотела – так была захвачена своими расследованиями. - Тогда впереди была встреча… Знаешь, - грустно пожаловалась я, - как расстаюсь с ним – словно часть жизни с ним уходит. Половина меня пропадает. - А ты не можешь эту половину оставить у себя? – практично поинтересовалась Татка. - А как? - Ну… - Татка задумалась. – Сказать ей: ку-уда пошла? А, ну, брысь на место! Я засмеялась против воли, а Татка села рядом со мной, уютно, с ногами. - Слушай, - спросила она заинтересованно. – А у тебя так всегда было? Прямо с первого взгляда? - Нет, конечно. Когда я его увидела, я просто очаровалась как-то. Мне стало пятнадцать лет. Мне пятнадцать, я на школьном вечере, мальчик на меня смотрит. И тень от ёлки на стене. - Красиво, - тихо сказала Татка. - Да, очень. - А потом? - А потом мы пошли танцевать. Я почувствовала власть. Силу, нежность, тепло. Поняла, что он прекрасно танцует. И подумала: господи, как хорошо. Провались всё пропадом. Татка засмеялась. - То есть, сначала ты не тосковала? - Нет, не с чего было. - Вот! – значительно сказала Татка. – Не с чего было. Надо найти, с чего ты начала тосковать. Ищи момент – когда это началось, что ты начала терять себя? - Потом мы гуляли, - послушно начала вспоминать я. – Я была сама собой. Иронизировала, дурачилась. Как бы отдыхала от своих проблем. Чувствовала свою силу. Он был просто мальчиком, покорным мне. В танце я была ему покорна, а в общении – он мне. - Да, уж, в общении с мальчиками лучше с тобой не состязаться, - заметила Татка, – голову вмиг откусишь. - Он мне тоже сказал: Ты умеешь жалить умным словом. - Ещё как умеешь. Ну, а дальше? - Дальше… - я запнулась. - Дальше мы подрались в подъезде. Ну, вот, наверное, после этого. Началась другая жизнь, где я себя не узнавала. Я всё время о нём думала. - Ну, вот и момент истины, - сказала Татка. – Теперь думай, что произошло в подъезде. - Дрались и целовались, - сказала я хмуро. – Я сломала каблук. И в какой-то момент попала в другой мир. - Короче, - сказала Татка. – Он тебя поцеловал – и всё изменилось. Так? - Ну… да, - я задумалась. - Я словно проснулась. До этого всё было тускло, только я этого не понимала, а тут поняла. Он разбудил меня и ушел, а я проснулась и осталась одна. И что теперь делать одной без него в этом другом мире - непонятно. Ещё похоже на стереокартинки. Вот ты смотришь обычные картинки – и думаешь: ой, красота. А потом надеваешь стереоочки – и понимаешь: не было раньше никакой красоты, красота-то – вот она, оказывается. И у меня было так: настоящая полноценная жизнь – вот она. С ним. Его нет – картинки обычные, хоть и красивые. Он появляется – и вот настоящая красота. И как теперь без этого? Возвращаться в обычный плоский мир? В эту рутину после праздника? - Это нормально для жизни: возвращаться в рутину после праздника, - рассудительно сказала Татка. – Тут единственный выход – раскрасить рутину. Кстати, я тебе сейчас как раз раскрашу. Она соскочила с кровати и пустилась рыться в своей тумбочке. А я положила голову на руки и очутилась в темноте подъезда. Тёплое, щекочущее чувство охватило меня с головы до ног. Тепло – вот что было тогда. Что-то большое, тёплое, уверенное вокруг тебя, и ты в нём, как котёнок за пазухой… Но и это не главное. Главное в губах. И они тоже теплы. И сильны, и повелительны… И это нужно ежеминутно… А Милка... Уехала так спокойно. Мы деликатно отошли от них на вокзале, чтобы они простились. Я подумала: обнимутся и замрут. И будут так стоять. Нет. Клюнули друг друга наскоро, и Милка прыгнула в вагон. А могла бы ещё стоять и стоять. Получается, ей не нужно это? Тёплое, сильное, повелительное - не нужно?.. Ясень… Когда я назвала его так? Он мне рассказал, что его так звала Белка. А Белке сказала та колдунья Богорада. Придёт Ясень ясный… Да нет, нет! Это я сначала его звала так во сне… В том сне, где был камень. Ясень… князь… Ясень…

- Вот! – победно объявила Татка, плюхаясь обратно ко мне на постель с общей тетрадкой. - Нашла! Здесь про мировые деревья. Брала к экзаменам готовиться у третьекурсников да и не вернула, с первого курса лежит, когда мы мифы изучали. Тут и рисунки есть.

Рисунки были и большие, во всю страницу, и маленькие, просто шариковой ручкой и цветными карандашами, чрезвычайно детальные и аккуратные, явно перерисованные с книжных иллюстраций. Мы сдвинули головы над распахнутой тетрадью. - Древо Эдема… - бормотала Татка, медленно листая страницы. - Кстати, ты знаешь, что до сих пор нет вывода про древо жизни и древо познания добра и зла? Это два дерева или одно? Описано в Библии, как два, но упоминается только одно. Та-ак, древо жизни у славян… находится на острове Буяне, в центре мироздания… связь с предками, внизу тёмное царство, Чернобог, Марена… ясно… Изображали в виде разных пород… дуб, вишня, сосна… - У него как раз сосна и получилась, – я полезла за своим блокнотом, вытащила рисунок. - Сосна получилась, да, - Татка кивнула. - И принцип такой же: предки внизу, мир богов наверху. Я же говорю: всё одинаково, – Татка перевернула страницу. - Так… Иудейское древо… Каббала… интересно, не столько дерево, сколько схема мира. Десять сфирот. Сфер, наверное... Ладно, потом посмотрим. Что тут ещё… двадцать два пути… - Что-что? – я повернулась к Татке? – Сколько? - Двадцать две линии символизируют двадцать два пути между сфиротами. Сефиротами, тьфу ты, господи… - И что они означают? - Они означают… так… сейчас... Ага, вот! Пути – это символ духовного преобразования. Пути соответствуют буквам еврейского алфавита. 22 буквы, 22 аркана в картах таро. Вот. - Ничего не понятно, но интересное совпадение, - оживилась я. - Подожди, я запишу!

Я полистала блокнот, нашла страничку с большой цифрой 22 наверху, подписала внизу: пути в Каббале – 22 аркана. - Дальше кельтские мифы, - объявила Татка. - Древо Иггдрасиль… исполинский ясень… - Что?! Я почти крикнула это, Татка даже примолкла удивлённо. - Ты сказала: ясень? – я смотрела на неё во все глаза. - Точно ясень?! Не может быть! Покажи!

Я схватила тетрадь, прочитала, шевеля губами, с трудом разбирая мелкий бисерный почерк: "Иггрдрасиль – ясень в скандинавской мифологии, гигантский ясень… образ Вселенной… мировой ясень… Нет, невероятно же! Я сунула тетрадь Татке. Вскочила, нашла сигарету, зажигалку. Села слушать, но мне не сиделось. Было странное чувство. Словно тебя разыгрывают и смеются исподтишка. Смотрят, как я себя поведу. - Ясень имеет три корня, - читала дальше Татка. – Один корень ведёт в бездну… - Что? – я опять подскочила. – В бездну? Так и написано? - Так и написано. На, смотри! Что ты дёргаешься? - Ну, просто невероятно... Слушай, это невероятно! Ладно, читай. - Второй корень… у второго корня живёт богиня Норна… - Норна?! - я даже закашлялась. Чувство, что над тобой смеются из-за угла, охватило меня ещё сильнее. - Не веришь? На, сама читай! – обиделась Татка. - Пожалуйста. - Я не могу это разобрать, очень мелкий почерк, - сердито отмахнулась я. - Тогда сиди и не дёргайся! Значит, дальше слушай. Корни ясеня грызёт дракон. Ничего себе, драматургия… Так… на вершине сидит орёл, господи, сколько ж там живности… По ветвям ясеня скачет белка… - Ты что, издеваешься?! Я не выдержала. Вскочила и изо всех сил размахнулась подушкой. Татка ойкнула, отшатнулась, отмахнулась руками и ногами, тетрадь полетела на пол. - Ты что?! С ума сошла?! - А ты не издевайся! – со слезами выкрикнула я, схватила сигареты и вылетела из комнаты.

Куда я кинулась, не чуя ног? Сама не помнила от обиды. Влетела в кухню – там кто-то что-то варил, кухня была наполнена чадом, паром, меня замутило, я кинулась вон, к дальнему окну в коридоре. Распахнула створку. Чиркнула зажигалкой в трясущейся руке, ветер из окна немедленно погасил огонёк. Я бросила сигарету на подоконник и заплакала навзрыд. Да, вот так лучше всего. Разрыдаться как следует, обидевшись на весь мир. Но зачем она так… лучше бы просто открыто поутешала, зачем вот так дразнить, зачем… Конечно, она свободна, она не влюблена, она не понимает, как можно заболеть от любви, от тоски… И Милка такая же… ничего не понимают, ничего не чувствуют, прагматички твердолобые… Слёзы всё лились безудержно, жгли веки, щёки, кажется всё моё существо было обожжено обидой, болью и несправедливостью… Всхлипывая, я дошла по коридору до туалета, умылась, повздыхала судорожно, подумала – и залилась слезами опять, забившись в холодную щель у окна и изо всех сил стискивая лицо ладонями…

Кто-то входил, выходил, не видя меня, скрытую сломанной дверью последней кабинки. Наконец, очередной посетитель прошлёпал и остановился совсем близко. Я замерла. Знакомый голос горестно проговорил за моей спиной: ну, прости, заразу такую. Я шмыгнула носом, оглянулась. Татка стояла рядом в накинутой куртке с моим плащом на плече. Я ещё раз шмыгнула, с обидой, не глядя, спросила: - Вот зачем ты так?.. Подруга называется… - Я тебе клянусь! – немедленно заговорила Татка. – Я клянусь, ни слова не придумала! - И там было написано «белка»? - Клянусь! И не один раз. У этой белки даже имя есть. Дурацкое какое-то. А ты подумала: я нарочно? - Да, - сказала я, всё ещё чувствуя горечь обиды. - Ну и дура. Пошли отсюда, - Татка потянула меня за руку. – Пойдём чай пить. И ты сама всё почитаешь. А лучше всего - завтра у Олега найдёшь литературу и сама всё проверишь по книжкам. Пошли. Забилась тут, как моль…

Я медленно выползла из своего угла. Сопя, двинулась к двери. - Плащ-то зачем принесла? – буркнула на ходу. - Принесла... Я с ним по улице бегала. Думала, ты на улицу рванула, искала тебя там по кустам… чучу такую... Пошли спать. Завтра у Олега всё раскопаешь.

* * *

- То есть, ты считаешь, что информацию о самом первом древе мы не найдём? - спросила я. - Думаю, нет, - мягко, почти извиняясь, сказал Олег. – Она утонула в веках. Может быть, её и не было вообще. Потому что самого древа на самом деле нет. Это просто элементарное представление о мироздании. Я помолчала, стоя перед окном «голубятни» и глядя вниз на наш институтский дворик. Отсюда, с высоты, он казался совсем игрушечным и как бы таял в сегодняшнем светлом, весеннем дождике. Всё было логично. Следовало успокоиться и двигаться дальше. Но успокоиться я как раз не могла. И Олегу не могла всё сказать. Не рассказывать же, в самом деле, про князя. Князь Ясень был только мой и только для меня. В общем, пора было мне отправляться в свою резиденцию, я и так уж сидела тут с утра, закопавшись в бумаги по уши. - То есть, представления о мироздании трансформировались вот в этот рисунок древа, - задумчиво сказала я. - Да, конечно. Оформились в понятный и привычный образ, который всегда перед глазами. - Ну, хорошо, – я вернулась к столу, заваленному книгами и журналами. – Оформились в образ. Но в этом Иггдрасиле целый зоопарк. Ладно, пусть три богини у него. В этом есть логика: прошлое, настоящее и будущее. Но ещё змеи, дракон какой-то корни грызёт. Орёл наверху. Белка. Белка тоже только в кельтском варианте, больше нигде её нет. Я извлекла большую книгу из-под бумаг, нашла нужное место и прочитала вслух: - «Белка Рататоск бегает по стволу мирового ясеня, передавая орлу слова дракона». Или вот ещё, смотри, - я подвинула к себе журнал. - «Белка передает послания от орла к дракону и обратно, которые никогда друг друга не видели. Специально превращает их слова в обидные ругательства, а потом радуется ссоре двух гигантов».

Я подняла голову и посмотрела на Олега. Он сидел, задумчиво постукивая по столу кончиком ручки. - О чём это, как ты думаешь? Что за ссора двух гигантов? - Белка, как она тут описана – это, похоже, носитель, - сказал Олег. - Передатчик информации. Связистка. - Что? Как ты сказал? – я изумлённо уставилась на Олега. - Связистка. Белка – связная, - пояснил Олег буднично. - Связное звено между мирами. - Белка – связная... - заворожённое повторила я. Я даже глаза закрыла. Боже мой… Белка – связистка, связная! Надо найти в записях! Как там написано про Белку? И кто именно это сказал?! И какими словами? Я торопливо откопала в бумагах свой блокнот, лихорадочно залистала страницы. Вот о Белке! Увы - совсем мало... - Белка – партизанская связная, - прочитала я вслух. - Связь между подпольем и партизанами... - Ты ищешь аналоги? – спросил Олег тихо. - Они сами приходят, - пробормотала я ошеломлённо. - Тогда должен быть и Ясень, - улыбнулся Олег. – У тебя есть подходящая кандидатура? «Есть!» – чуть не выкрикнула я, но только выругала себя за несдержанность и покусала губы. - А что нового по кольцу? – кротко спросил Олег, не замечая моего волнения. - Кольцо потерялось окончательно, - удручённо пожаловалась я. – Пытаемся искать по разным каналам. Но оно пропало! Кольцо пропало! Понимаешь? Мы потеряли его след! - Пропало и потеряли след – разные вещи, - мягко возразил Олег. – Больше нет новостей? - Только плохие, - грустно усмехнулась я. – Всё или запуталось или пришло в тупик. - В тупик – это с кольцом. А что запуталось? - Да всё! – сердито сказала я. – Вместо Веры – Надя. Вместо Ольги – Елена… - Но ведь человек есть, - возразил Олег. – Они существуют, эти женщины? Ищут их? Сделала официальный запрос? - Я выходила на красных следопытов Севастополя. - Знаешь, красные следопыты – это даже лучше, - серьёзно сказал Олег. - Ребята умеют работать без бюрократии – в отличие от госструктур. Они просто тщательно ищут. Потом долго пишут. Потом письмо долго идёт. Не расстраивайся. Что по Беличу? - Тоже ноль. Военный архив требует бумагу, я ловлю Ильича, Ильич занимается реорганизацией. - Да, - Олег кивнул. – Его и сегодня нет. - Да его вообще невозможно застать! – вспыхнула я сердито. - Хорошо, я тебе помогу с запросом. Возьму на себя. Но имей в виду, в архиве далеко не все сведения. Огромное количество документации пропало во время войны. - Я понимаю. Есть ещё вариант действовать через соседей. Мы вчера практически хотели это сделать, но… «Но одна дурында посеяла номерок и сорвала все планы» - сказал внутри меня чей-то противный голос. Я вздохнула. Конечно же, можно было с Таткой вдвоём добежать до Трубниковского. Побегать по квартирам, что-то нарыть. Но нет, я решила лучше умереть от одиночества, чем заняться делом. И потом, мне показалось, что идти туда без князя – предательство. Учёный, понимаете ли… Грош мне цена вообще-то… - Спасибо тебе, если организуешь запрос! – искренне поблагодарил я, тяжелёхонько вздыхая. - А то всё прямо зависло. - Да ничего не зависло. Всё идёт, как положено, - улыбнулся Олег. – Ты же знаешь, историки работают по крупицам, по молекулам. Не спеши. Просто делай своё дело. Всё так. Ильич нас всегда так и учил. Не спешить, не ждать. Просто делать своё дело. - Ладно, - я встала. Всё-таки, Олег меня немного успокоил. Мне уже не терпелось бежать к Татке с новыми открытиями. – Значит, связная между двумя мирами? - Ну, должна же быть связь, - сказал Олег успокоительно. - Иначе рассыплется всё. А всё должно быть единым. - Но почему ругаются-то? Низ ругается с верхом. О чём? - Под руганью, наверное, подразумеваются противоречия, необходимые для развития. – Конфликты, отрицание. Единство и борьба противоположностей. Это нормально. В земном мире это, например, противоречия между поколениями. Между новым и старым. Между отживающим и нарождающимся. Всё, как обычно. - То есть, ссора – это хорошо, - удовлетворённо сделала я полезный вывод и принялась собирать книги.

К моему удивлению, Татка отнеслась к совпадениям философски. - Знаешь, - сказала она мне, когда мы уединились на перекур за шкафы. – Я уже ничему не удивляюсь. У нас куча дел впереди. Давай их сначала провернём, а потом будем удивляться. Если мы будем учитывать всякие совпадения, мы ничего не успеем. - Просто эти совпадения на каждом шагу. Белка – связная… Ты только представь! - Господи, на свете всегда чёртова уйма всяких совпадений… - А это ещё не всё. Представляешь, у этого Иггдрасиля три женщины. - Чего? – Татка вытаращила на меня глаза. - Представь себе. Три богини. Вот эти три норны. Прошлое, настоящее и будущее. Они живут у корней ясеня и поливают его из источника. Чтобы он не погиб. - Ну и что ты хочешь сказать? - А ты не замечаешь? Вокруг НЕГО тоже три женщины! Нора, Вероника, я... Разве не так? - Тебе надо лечиться электричеством, - Татка погасила сигарету в бумажном кулёчке, который я держала в руках. – Ещё скажи: Вероника прошлое, Нора – настоящее, а ты – будущее? - Ну, похоже, - сказала я хмуро. - Ты плохо считаешь, - Татка забрала мой окурок и выбросила кулёчек в урну. – На просмотре вокруг него крутились примерно тридцать три женщины. И крутились страшно активно - имей в виду. Если считаешь себя будущим, то будь внимательна и не проморгай настоящее. Пошли. Нас ждут великие дела.

Первым великим делом был визит к Толику Полянскому. Мы спешили и поймали его уже на выходе. Толик лучился зарубежьем. В шикарном длиннополом плаще, в сверкающих туфлях и весь овеянный мужским парфюмом. - Девчонки! – лучезарно заулыбался он нам, гостеприимно простирая руки. – Как я рад! Пошли, где-нибудь посидим, я вам такого расскажу… Европа – это что-то! Это – отпад! Кстати, обмоем моё новое назначение, я теперь помощник начальника отдела! - Толик, мы по делу, - хором объявили мы. Мы оттащили новоиспечённого помощника начальника отдела к окну и оперативно выложили суть дела и просьбу. - Девчонки, ну… я конечно, где-то могу что-то, - затоптался Толик, - но выставка без меня готовилась, я ж две недели в Лувре, в Прадо… Слушайте, а какие в Германии библиотеки, это нечто! - Толик, фу, - быстро остановила его Татка. – Сначала стулья. Ты что-то можешь узнать прямо сейчас? Толик глянул на часы, тяжко вздохнул. - Надо выходить на экспертный совет. Поздновато, конечно… и я ничего не обещаю… - Мы подождём, - хором заверили мы, - иди, давай!

- Как думаешь, нароет что-то? – озабоченно спросила я, глядя на удаляющегося Толика. - Может нарыть, если ему доверяют, - задумчиво сказала Татка. - Так-то он, конечно, карьерист и конформист, но такие как раз и ходят в гору. Например, твой Вадим. Не забыла, что тебе к нему идти? Я насупилась. Идти к Вадиму на поклон не хотелось страшно. Но это был самый быстрый канал. - Подумаю об этом завтра, - недовольно сказала я, и Татка понимающе хмыкнула.

Толик вернулся озабоченный. - А вам зачем этот экспонат? – начал он вопросом. - У меня доклад, это моя тема, - горячо заторопилась я. - Я с ним вожусь уже несколько месяцев. Мне хотя бы увидеть людей, которые с ним работали. - В общем, кольцо стандартную комиссию не проходило, им занимался лично Пётр Сергеевич Ашурков, наш главный эксперт. - И что? – тревожно спросила я. - Как с ним связаться? - Никак. Мне недвусмысленно посоветовали заняться другой темой. - В каком смысле «посоветовали»? - Ну, я взял всю ответственность на себя, сказал, что заинтересован экспонатом и хочу разрабатывать материал. Вызвал удивление и кучу вопросов, на которые не смог ответить. Пришлось ретироваться ни с чем. Вам прямо позарез нужно кольцо? Было видно, что Толик раздосадован. Похоже, помогая нам, он вредил своему имиджу. - Позарез, - я кивнула. - Может быть, фотографии есть? Они же должны быть. Фото, результаты спектрального анализа? Где это всё? Толик только руками развёл.

- Это какой-то замкнутый круг, - ругалась я, топая рядом с Таткой по мокрой брусчатке Красной площади. - Ладно, отрицательный результат тоже нужен, - успокаивала меня Татка. - Сейчас быстренько на Баррикадную, к этой Валентине Балашовой, а потом всё из головы вон – и бегом на танцы. А завтра у тебя проба в Останкино. Хоть развеешься.

В ухоженной квартирке на Баррикадной нас встретила аккуратная седая женщина с внимательным взглядом. - Мне сказали: придут две девочки с каким-то важным вопросом. Пойдёмте, я вас чаем напою. - Ой, нет-нет, нам некогда! Перебивая друг друга, мы кое-как изложили свой важный вопрос. - Даже не знаю, чем смогу помочь, - покачала головой хозяйка. – Должность у меня самая скромная. Заведую ручками, карандашами, блокнотами… - Вы же давно там работаете, многих знаете, может быть, какие-то слухи были. Нам не нужно даже само кольцо, нам хотя бы просто выйти на людей! - Я мало что могу, - разводила руками Валентина Викторовна. – С людьми поговорю, но мне кажется, девочки, это совсем не наше ведомство… - Но ведь оно где-то есть, это кольцо, - втолковывали мы. - Оно же было! И вдруг пропало. - Но так может быть. Вещь может, уйти, например, в качестве дипломатического презента. - Презента? – мы растерянно переглянулись. - Ну да. Обмен ценными правительственными подарками. Даже в нашей структуре производятся на заказ памятные вещи. Ручки юбилейные с золотыми перьями, например. Это обычная дипломатическая практика. Какие-то копии драгоценностей могут быть. Или даже сами оригиналы. Но я вам ничего не говорила, - она погрозила пальцем. – Это только моё предположение.

- Получается, наше кольцо могли взять и подарить, - опустошённо сказала Татка Мы были расстроенные и уставшие. Даже вечно неунывающая Татка нахохлилась и примолкла, и её можно было понять. Меня хоть окрыляла встреча с князем. Сейчас расскажу ему про Белку-связную. Я предвкушала его лицо, его изумлённые глаза. Это же была его история, он будет поражён совпадением… Но меня ждал очередной удар. - А Слава уехал домой! – объявила мне красивая рыжая девочка в ответ на мои робкие расспросы. - Как домой? Именно домой? - Ну, может не домой, - не смутилась девочка. - Но они там ругались с Вероникой Васильевной, а потом он дверью хлопнул и ушёл. А вы ему позвоните. Может, он дома всё-таки. Мы позвонили из вестибюля дворца по автомату. Телефон молчал.

Глава 33. О вредности традиционной ориентации

КНЯЗЬ

Очень глупые это были ссоры. С моей стороны дурацкие и детские. Но что-то на меня нашло ещё после выступления. Удачного, как мне все сказали. Возможно, я заболел звёздной болезнью. Это было самым простым объяснением, но, когда Вероника мне это высказала напрямую, на меня накатило ещё больше. Дома я метался по нашей малахитовой шкатулке, кипел, испарялся и мечтал что-нибудь побить. Вероника же, как всегда, была спокойной и саркастичной. - Посмотрите на него, это же великий танцор. Полюбуйся, Элен. Он всё хватает на лету. Поэтому не считает нужным отрабатывать элементы. - Это неправда! – прищуривался я. - Я могу работать до упаду! Ты знаешь! Но только в том случае, если вижу целесообразность. Ты понимаешь? Если это целесообразно! - А кто у нас решает вопросы целесообразности? - Тот, кто отвечает за танец! - Очень хорошо. А кто отвечает за танец? - Мы его ставили с тобой вместе! Так что и отвечаем вместе! И не спорь! - Элен, ты посмотри, как он со мной разговаривает. Ты слышишь? - Это он ещё посуду не бьёт, - философски заметила Нора, собирая чай. - Ах, посуду бьёт? Вот как? Серьёзно? - Вероника иронически оглядела меня. – Друг мой, я, оказывается, не знала о тебе много интересного. Но я бы предпочла другие сведения о твоих достижениях. - Вики, тебя хочется меня унизить? У тебя это не получится! Имей в виду! - Унизить тебя? Ты льстишь себе. Имей в виду. Она повернулась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. - Круто, - сказала Нора, с интересом оглянувшись на дверь. Она закурила и выдохнула дым в потолок. – Круто. Как в театре побывала. И часто вы так репетируете? - Последние два дня, как собака с кошкой, - буркнул я сердито, плюхаясь за стол. - Что случилось? - Ничего не случилось! - Ошибаешься, мон ами, – Нора посмотрела на меня сквозь дым. - За последнее время случилось очень даже особенное. Твоя принцесса появилась в непосредственной близости. Ваши отношения окончательно легализировались. - И что? Из-за этого всё? - Ну, а почему нет? Возможно, она ревнует. - Да бред! - отмахнулся я. – У неё… она… - но я не смог найти подходящего слова и опять рухнул в свои обиды. - Смотрит на меня, как на мальчика. Ставит перед девчатами, представляет, как учителя. Специалист, профессионал, все дела. А потом мы с ней начинаем работать, и я сразу – никудышное чмо, собственного мнения не имею и должен жить по команде, по щелчку. А я не могу жить по щелчку. И не буду. - Всё? – спросила Нора, выслушав. - Норхен, у меня может быть своё мнение? - Спрячь его себе в задницу, - хладнокровно посоветовала Нора. - Она руководитель проекта, ты обязан подчиняться. Пей чай и спать ложись. Кекс бери, у нас в буфет сегодня завезли, лимонный, – Нора подвинула мне тарелочку. - Задолбало уже одно и то же! - я всё ещё был зол, даже чай в горло не лез. – Уже все разошлись, одни мы, как дураки. И погода такая… как назло… - Вон что, - усмехнулась Нора. – Так бы и говорил: к принцессе своей хочу. - У неё сейчас свободное время, - промямлил я. - А я в этих четырёх стенах. Главное, танец этот грёбаный уже отработан сто раз. Я думал, хоть сегодня смоюсь в восемь часов… - Ладно, не ной. Помнишь, говорила: подарок за мной? Вот, в выходные ничего не планируй. И не дёргай Вику. Она вас тащит за рубеж, человеками делает. - К пацанам надо уходить, - остывая, пробормотал я. - Эдик, вон, зовёт, в общагу… Я взял кусочек кекса, понюхал. Пахло, действительно, лимоном. - А больше ничего нет? – с пробудившимся интересом спросил я. - Гречка с тушёнкой. - Давай! - Ну, вот это другое дело, мон шер... Нора встала к плите, загремела посудой, запахло вкусно. Через минуту передо мной стояла дымящаяся тарелка. Я взял ложку. - Уже ведь закидывал удочку насчёт жилья, Марина пообещала подумать, - с набитым ртом пожаловался я. - Так она отговорила, – я кивнул в сторону комнаты. - Попросила не уходить до фестиваля. Кормить, говорит, тебя некому будет. - Ну, она ж права, - сказала Нора примирительно. – Ей важно, чтобы ты дошёл до фестиваля живой и здоровый. И сытый. Поэтому лучше всего, если ты побудешь пока в женских руках.

В общем, уснул я, кое-как умащенный Норой, а с утра моё сердце грела мысль, что вечером пани придёт танцевать. И тут уже плевать мне будет на все четыре стены и на все сверхурочные репетиции – она будет со мной. Будет на меня смотреть, я буду на неё смотреть и, может быть – с ней танцевать. Ради этого можно было потерпеть все измывательства над моей свободолюбивой натурой. Однако никаких особенных измывательств до обеда не приключилось. Вероника словно бы забыла обо мне, а, может, сделала вид, что забыла, а, может, просто в очередной раз пожалела, во всяком случае, она безвылазно работала в кабинете. Я без приключений и даже воодушевлённо отвел свои кровные два часа – полтора на занятия, полчаса на трепотню и сдал вахту Валере. Сбегал в душ и теперь, сидя на подоконнике со своим гадостным коктейлем, почти отдыхал. Почти – потому что поминутно смотрел на часы: должна была вот-вот появиться Синтия, а с ней, с моей прекрасной партнёршей, было не расслабиться. Ни на паркете, ни на сцене, ни просто в общении. И это всегда слегка отравляло мне репетиции. На моё категорическое – как мне казалось – заявление о том, что у меня есть невеста, она только руками развела, дурашливо закатив глаза. Весь её вид говорил: а чего ещё можно ожидать от такого провинциального лоха, ну, невеста, подумаешь, да ради бога, хоть сто невест – примерно такой у неё был вид. Помнится, я разозлился на себя ещё больше. Вместо решительного мужского отказа вышел балаган. Но, видимо, всё-таки, эти слова возымели действие, она бросила свои поминутные попытки соблазнить меня и даже задирать стала меньше. Может быть, чувствовала серьёзность грядущих планов. В отличие от меня. Короче, всё моё рабочее окружение в последние дни приносило кучу негатива. Но сегодняшний день был особый, и сейчас я с удовольствием смотрел на работу Валеры, откровенно любуясь его лёгкостью и пластикой и немного завидуя его мастерству. Конечно, если подходить строго, Вероника права. У нас работали профессионалы высокого уровня. И Марнауз, которого мои девочки за глаза звали Оттовичем, и Валера пришли сюда с серьёзным образованием, и на их фоне я иногда ощущал себя случайным самозванцем. Вероника, возможно, чувствуя это, уже не раз заводила разговор о том, как мне необходимо учиться по специальности. Я отшучивался, уверяя, что у меня и так лучший в мире учитель, но было видно, что она не разделяет моего легкомыслия. И я не без оснований подозревал, что после того, как шоу будет поставлено, от меня полетят перья. И я уже не отверчусь. Хотел ли я этого? Сейчас я не знал. Я просто считал часы до вечера.

Валера закончил занятие эффектной фигурой, и девочки захлопали. Я тоже не выдержал, встал с подоконника и пошёл к нему, не сдерживая восхищения. Он нравился мне. Лёгкий, неунывающий, контактный, безупречно учтивый со всем нашим персоналом старшего возраста и бесспорно талантливый. Я уже издалека выразительно поднимал руку, чтобы дружески хлопнуть ладонью о ладонь. Хлопнул, хотел отнять руку, но не смог – вдруг почувствовал, как он её удержал. - Может, станцуем? – он заглянул мне в глаза. - Что? – не сразу поверил я услышанному. В моей голове мгновенно пронеслось всё, что я знал о танго: что в Аргентине существовала практика чисто мужских пар, что это было что-то вроде подготовки к инициации – первым выходом на милонгу. Наверное, он хотел это показать девочкам… Я смешался. Я никогда не танцевал танго в паре с мужчиной – знал только, что один из мужчин выполняет женские техники. Наверное, это будет Валера, поскольку он профи, да и ростом ниже меня… И сейчас он, наверное, объявит о своей идее… Но он всё ещё держал мягко мою руку и всё ещё странно смотрел в глаза, и вдруг я всё понял. Я обомлел. Какое-то время я тоже смотрел на него, потом взял себя в руки и почти весело кивнул. - А надо? - спросил я очень непринуждённо. - Девчатам и так не хватает партнёров мужского пола... Я кивнул на журчащую у окна стайку - оттуда уже неслись к нам любопытные взгляды - освободил, наконец, свою руку, располагающе протянул её в сторону девушек и, не дожидаясь ответа, отошёл.

Теперь мне срочно нужна была Вероника. Я знал, что она в кабинете одна: Ильинская, жалуясь на работу в выходные, взяла отгул. Отлично… Я был почти взбешен, когда ввалился в кабинет и встал перед ней столбом, уперев руки в бёдра. Она даже головы не подняла от записей, просто увидела мои широко расставленные ноги, как правило, не предвещавшие ничего хорошего. Секунду она смотрела на мои штанины, потом подняла глаза. И по её взгляду мне стало ясно, что она всё поняла. - Это что? – всё-таки спросил я, с трудом удерживаясь от того, чтобы зловеще не закачаться с пятки на носок. - Чес, не начинай, - мягко попросила она. – Остынь, мы потом поговорим. Дома. - Ах, дома? – напряжённо переспросил я. - Дома, - спокойно подтвердила она. – Сейчас я работаю. - Хорошо, - сказал я, сощуриваясь. - Я только одно хочу спросить: ты о чём думала, когда вот это, - я кивнул в сторону двери, - приглашала сюда? Глаза у неё потемнели, она выпрямилась. - Выбирай, пожалуйста, выражения, - сказала она очень тихо. - Я как раз выбираю, – тоже очень тихо сказал я. - А ты не заметила? Секунду мы буравили друг друга взглядом. Потом она встала, упершись кончиками пальцев в стол. - Послушай. И запомни, пожалуйста. Здесь, в Москве, я – художественный руководитель. И я сама буду решать, кого приглашать. Потому что беру на себя всю ответственность. И я имею полное право не отчитываться перед участниками. Я ждал, что после этой тирады она вернётся опять к своей писанине, но она продолжала стоять и смотреть на меня. - Понял, не дурак, - сказал я, тщетно пытаясь быть спокойным. – Только я тоже скажу. Здесь, в Москве, я всего лишь участник. Но я человек, а не подопытный кролик. И я тоже буду сам решать, как мне к чему относиться. Я ухожу из проекта. Я шагнул от стола, сдёрнул по дороге со стула свою куртку, стул упал с грохотом, что-то ещё зазвенело, упав. Но я уже кидал куртку через плечо и шагал через порог. Кажется, мне крикнули в спину что-то. Кажется. Я уже не слышал. С ледяным, как мне казалось, спокойствием я спустился по лестнице и вышел вон.

Я опомнился не скоро. Немного меня отпустило, только когда впереди замаячили пряничные домики Рижского вокзала. Это ж сколько я отмахал? Километр? Два?.. А неплохо было бы сейчас уехать в Ригу. С пани вместе. В Ригу. В Италию. К чёрту на кулички... Но вместе, вдвоём. И всё вот это забыть. Я огляделся. Станция метро было недалеко. Надо было что-то решать. Я забрался в телефонную будку и достал из нагрудного кармана записную книжку. Тоже чисто московское новшество в моей жизни, сроду я ничего не записывал, все стрелки знал в своём городе наизусть. Нора заставила, и я был ей за это благодарен. Трубку сняли быстро. - Да, слушаю вас. Журчащий, благожелательный голос. Я сразу узнал его, и это придало мне сил. - Марина… Германовна? Это Радивилов. Мне очень нужно с вами поговорить.

Почему-то я приготовился пилить через всю Москву, но оказалось, что Марина живёт совсем недалеко. Я немного потоптался, разглядывая прочные, какие-то неколебимые на вид, значительные дома. Марина сказала по телефону: «Увидите сталинки вдоль проспекта…» Слово было знакомое, но в своём оглушённом состоянии я его совершенно не осознал, и, пока ехал, размышлял, что это может быть. Деревья? Какая-то декоративная порода? От слова «сталь»? Может, какие-то стальные конструкции? Стальные цветочницы?

Размышления отвлекли меня от сегодняшних событий. Я даже успокоился и теперь жалел, что разъярился не по делу. Чёрт с ним, с Валеруном, дело не в нём. Мне просто не нравится этот мир. Мир, где тебя на каждом шагу могут раздавить, соблазнить, причём, представители обоего пола, мир, где некому даже руку пожать с чистым доверием.

Мир Дворца - не мой мир. И я теперь понял, что подспудно это чувствовал ещё давно, дома, когда Вероника в течение нескольких дней уговаривала меня работать в проекте. Лежала рядом, нагая, прекрасная и желанная, и говорила о том, что нужно делать дело. Я даже зажмурился от этого воспоминания. Дурак. Ей просто нужен хороший партнёр. Послушный, управляемый, всё ещё влюблённый щенок. Который сделает всё, что она планирует. Кулаки мои непроизвольно сжались. Н-да… Махать после драки кулаками – это очень умно. Но ведь я ехал к пани! Я приехал сюда, чтобы найти её. И я её нашёл! Всё не зря! Только вот, запутался, как в паутине…

Ладно, черт с ними и с этим чуждым мне миром, где трава закатана в асфальт, а деревья в железо и где обман на каждом шагу. Чёрт с ней, с этой змеино-скользкой Синтией. И чёрт с ним, с Валеруном. Он просто стал последней каплей. Валерун, стройный до изящества, лёгкий до воздушности, Валерун-балерун, красивый той красотой, которую называют смазливостью... И вот что теперь ожидает мою Аню, влюблённую в него? Такую окрылённую сейчас? Окрылённую им, повзрослевшую из-за него… Тоже обман? Удар - когда всё выяснится? И как это выяснится? Откуда, почему? Или не выяснится вообще? Или кто-то ей откроет глаза? А может, я? Я даже зубы стиснул от этой мысли и опять зажмурился. Море мне было сейчас нужно. Быть рядом с ним. Постоять, посидеть, побродить по берегу, подышать его простором, его спасительным равновесием. Слышать мерный шум волн, переживших века. Понять, как быть. Понять, как жить. Вот почему у Норы записи с шумом моря. Она тоже нуждается в этом. Здесь, в этом чужом мире… Но моря не было. А были эти уверенные в своей силе, неотразимые здания. Я постоял, вглядываясь в них. Эпоха стояла за ними. Крепкая. Могучая. Никем не победимая. Сталин! – вдруг осенило меня. – Вот осёл, не понял сразу! Ну, конечно же, вот они какие здесь, эти «сталинки»… совсем не то, что у нас… мощные, не вычурные, но какие-то богатые… И Марина Ильинская им под стать. Ну, что ж, идём на рандеву ещё в один незнакомый мир.

Глава 34. Сталинская жизнь

Войдя в подъезд дома, я немного оторопел – здесь было просторно, нарядно и ослепительно чисто. В глаза бросились массивные узорчатые перила, а лестница вообще показалась мраморной. Я покосился на сетчатую кабину лифта, тоже монументальную, почти угрожающую - и решительно потопал на третий этаж пешком, разглядывая загогулины на перилах и лепнину на потолке. Пол на лестничных площадках был выложен красивой узорной плиткой, на одной из стен даже висела какая-то картина. На подоконниках, на полу стояли ухоженные цветы. «Вполне здесь можно жить, - подумал я, вспоминая свои знакомые обшарпанные подъезды. - Поставить раскладушку и жить.» Например, мне. Сейчас, когда я совершенно окончательно решил уходить от Норы…

Несмелый мой звонок отозвался в глубинах птичьей трелью. Солидная, красиво обитая кожей дверь распахнулась. Передо мной уверенно стояла статная девушка с двумя кудрявыми косами поверх синего платья. Я смешался. Сначала мне показалось, что это дочь Ильинской, потом молнией сверкнуло осознание, что Марина Ильинская слишком молода для такой дочери. Сестра? Ещё одна племянница? Я ничего не знал о её личной жизни. Летел сюда, ослеплённый своей яростью, и только сейчас понял, что глупо не подготовился к встрече. Наверное, надо было прийти с цветами… С другой стороны, она могла бы подумать, что я пытаюсь её подкупить. И вообще, цветы – это совсем другая тональность, почти интим. А я… я по делу… Только кто эта улыбающаяся девушка с косами? Опять, опять косы поверх синего платья. Какое-то наваждение…

В общем, я был полностью деморализован, когда тупо, как истукан, переступил порог, тупо, как истукан, поздоровался и, как идиот, едва не шарахнулся в сторону, увидев нас двоих в огромном, в пол, зеркале – мне показалось, что в прихожей много людей. Это было даже не зеркало, а зеркальная стена, которую я мог предположить разве что где-то в кафе, но никак не в жилой квартире. Да, собственно, это и не квартирой мне показалось, а чуть ли не ещё одним дворцом – с высоченными потолками, лепными карнизами… В глубину от прихожей шёл длинный – как мне показалось, бесконечный - коридор, теряющийся в каких-то экзотических зелёных зарослях, напоённых светом… Нет, не бывает таких квартир…

- Можно не переобуваться, просто ноги вытирайте, - непринуждённо сказала хозяйка знакомым, располагающим, воркующим голосом. И я понял, наконец: это Марина. Наверное, мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к её совершенно новому образу, и, похоже, она это поняла, рассмеялась. - Устроила себе выходной, так что по-домашнему вас встречаю. Не возражаете? А вы молодец, быстро меня нашли, - располагающе приговаривала она, проворно заводя меня в одну из ближних дверей. – Сейчас мы с вами чаю попьём и всё обсудим…

Из-за обилия зелёных растений на окнах и стенах я не сразу признал кухню. Перед моими глазами пестрела красивая керамика на полочках, колыхалась тонкая элегантная штора, солидно поблёскивала дорогим деревом массивная столешница… И только украдкой оглянувшись, я обнаружил за своей спиной газовую плиту и раковину, совершенно незаметную укромном уголке. Даже громадный холодильник не бросался в глаза, спрятанный за воздушной этажерочкой с цветами.

- Нет-нет, я ненадолго, извините, - попытался я протестовать. Мне в самом деле стало неудобно. – Я просто на два слова, просто объясню ситуацию… Я на минутку... - Вот сейчас за чаем и расскажете свои два слова, - решительно возразила Марина. - Я вам забыла предложить руки помыть, пойдёмте со мной, я покажу, вы тут без меня заблудитесь…

Она была безапелляционна, я покорился и куда-то пошёл вслед за хозяйкой – тараща глаза по сторонам. Зелень в конце коридора оказалась настоящей зеленью – множеством растений в красивых горшках и лепных кадках. Солнечный свет лился с балкона, создавая полную иллюзию зимнего сада. Я бы не удивился, если бы услышал чириканье птиц. Но птицы не чирикали, зато нежно позванивали разнообразные медные, керамические и стеклянные колокольчики, во множестве свисавшие с потолка. Где-то там, за зарослями, в открытой двери, мелькнул вишнёвый шёлк покрывала на большой кровати, и я быстро отвёл глаза.

- Какая удивительная квартира у вас, - не выдержал я. – Так... необычно… И правда, можно заблудиться. - А вы приходите почаще, вот и не заблудитесь. Да, квартира большая, от дедушки осталась, дедушка занимал большой пост. Ильинская подвела меня, наконец, к нужной двери и заботливо распахнула её. – Располагайтесь, а я пока соберу чай.

Я остался один в ванной и тут, наконец, очухался. Плеснул в лицо холодной водой, покосился на чистейшее полотенце в тон стенам, поискал глазами мыло. Никакого мыла не было, даже мыльницы не было, стоял красивый флакон возле раковины – и всё. Я не сразу догадался, что в нём - жидкое мыло. Как кухня была мало похожа на кухню, так же мало походила на ванную и это помещение. Никаких пузырьков, расчёсок, ковшиков, тазиков, никаких полураздавленных тюбиков с зубной пастой и прочих лезущих в глаза привычных мелочей. Прохладная чистота, прохладная пустота, блеск золочёных ручек на кремовых шкафчиках, блеск чистых плиток, блеск большого, в полстены, зеркала… Полупрозрачная кремовая занавеска скрывала ванную. Всё. Лишь две большие красивые раковины на красивой полочке.

Раковины внезапно отозвались во мне родиной. Знак? Я взял одну с полки, поднёс к уху. Она молчала. Тоже знак? Я подержал раковину в руках, осторожно положил обратно, опустился на резную белую табуреточку. Да, это лучше всего – побыть несколько минут в одиночестве, совсем одному, и чтобы вокруг сияло сдержанно, светло и бесстрастно. Я посидел, глядя на ракушки, всего пару минут, но понял, что должен сказать и сделать. Встал, посмотрелся в зеркало – неплохо, но лохмато. Расчёска осталась в куртке, поэтому я расчесался пятернёй. Потрогал на прощанье раковину на полочке – словно талисман, на удачу. И, почти не плутая в коридорах, вернулся в кухню.

Меня ждали. Стол уже был накрыт – обильно, нарядно. Богато. Красная игра, молодые зелёные огурчики, сервелат, какой-то аппетитный салат в маленькой хрустальной вазочке. Пахло свежестью, укропчиком – запахи для бедной весенней котлетно-макаронной Москвы совершенно немыслимые. Я сглотнул, вспоминая, что кроме своего гадкого белкового пойла, успел утром только сгрызть чёрствый хлеб с маслом. Наверное, больше, чем нужно, я таращился на стол, Марина засмеялась. - Возможно, надо предлагать вам вино, но я решила, что это непедагогично. Так что пьём чай, - она жестом пригласила садиться. - У нас праздник? – не очень вежливо полюбопытствовал я, глядя как мне подвигают всю салатницу. - Это модный салат с черносливом, - сказала Марина. – Сыр настоящий швейцарский. Это оливки. Вы любите? Кстати, да, был праздник, угадали. Семейный. Я хоть и одинокая женщина, но вполне семейная. Много родственных связей, племянников двоюродных и троюродных... Это наш клан, род, дедушка его хранил, пока был жив, а мы поддерживаем. Здесь была большая семья до войны, потом все разлетелись, и мы с мужем тоже, а теперь тут я одна. Вернула себе и квартиру, и фамилию… - она помолчала. - А дедушкин кабинет мы оставили в неприкосновенности. Я вам потом покажу. Там книги, модели… он был авиаконструктором. Был знаком с Королёвым… Голос её журчал умиротворённо, располагающе, я не заметил сам, как умёл все изысканные угощения, и только потом опомнился, что она-то сама ничего не ела, просто сидела с едва отпитой чашкой чая. Я опять немного смутился, но Марина спокойно и бесшумно убрала лишнюю посуду и долила мне чай. Ну, рассказывайте, - предложила она просто.

Вот к этому я был готов хорошо. - Вы когда-то предлагали мне помочь с жильём, - начал я. – Этот момент сейчас настал. Я согласен на любой вариант. Даже просто на койку в коридоре. Сказал - и увидел по её глазам, что фраза получилась двусмысленной: её можно было прочитать, как намёк на её большую квартиру. На долю секунды представил раскладушку в её зеркальной прихожей - смешался, но тоже только на миг. - Просто в любом углу на работе, - поправился я. – Мне не нужны удобства. Мне сейчас просто необходимо отселиться. Мне надо подумать. Одному. - Подумать? – со значением повторила Марина. – Это достойно уважения. Кстати, здесь можно курить. Вы ведь курите? Она отклонилась на стуле, взяла с полочки позади себя курительные принадлежности и поставила между нами серебряную пепельницу на ножках. Достала из портсигара тонкий чёрный мундштук и тонкую коричневую сигарету. Я чиркнул своей зажигалкой, помог прикурить. В голове мелькнуло то, что мелькало каждый раз, когда я давал женщине прикуривать: это похоже на поцелуй. Мысль была совершенно неуместной сейчас, и я отогнал её. Но заметил, как необычно моя собеседница держит сигарету – на свободно изогнутой руке, над ладонью, едва касаясь несколькими пальцами. Она и в этом ни на кого не похожа. Я так и не мог понять её возраста. Сейчас, с этими кудрявыми косичками, она выглядела не старше Норы, лет на двадцать пять…

- Я хочу вам сказать следующее, - сказала она, серьёзно глядя на меня. – Вы для нашего проекта достаточно важный участник. Я в хореографии не профессионал, но верю профессионалам. И нашим, и зарубежным. Они дали довольно высокую оценку вашим способностям и возможностям, хотя и отметили необходимость дальнейшего обучения. Но дальнейшее обучение – это ваш личный выбор, и я могу в этом вам способствовать. А проект нужно завершать. Если вы уйдёте, будет очень жаль. - А почему вы решили, что я уйду из проекта? – удивлённо спросил я. И вдруг понял. Ну, конечно же, Вероника сразу позвонила! Как я сам-то не дотумкал! Что-то вроде: наш мальчик опять психанул, что будем делать? - У вас неплохая школа, - продолжала Марина, игнорируя мой вопрос. - Хорошие наработки здесь, в Москве. С вами сложились перспективные пары. Вы очень харизматичный танцор, красивый и сильный. Единственный ваш недостаток на сегодняшний день – это ваше упрямство. Я вас уговаривать не буду. Не нравится работать – мы никого не держим. Да, ваш уход создаст нам проблемы. Но мы их решим. Пусть даже в ущерб каким-то планам, но решим. Поэтому… поэтому я соглашусь с вами – вам, действительно необходимо подумать. И если для этого следует отселиться, я, конечно, помогу. У вас будет место в общежитии, я могу пообещать. Но не завтра. И не послезавтра. Придётся подождать нужного человека. - Да я и на вокзале могу спокойно... - начал было я воодушевлённо, но Марина протестующе подняла ладонь. - Ещё не хватало нам бомжевать по вокзалам, - улыбнулась она и посмотрела на меня внимательно. – Вы не хотите ждать? Совсем, нисколько? Даже неделю? - Не хочу, - нахмурился я. - Хорошо, - Марина спокойно смотрела на меня. - Во Дворце есть подсобка для ночных сторожей, пока побудете там. Но с условием, - она элегантно возвела вверх мундштук с дымящейся сигаретой. - Услуга за услугу – идёт? - Конечно! – вскинулся я. - Тогда в обмен пообещайте мне, как настоящий мужчина, что не бросите проект и будете участвовать в фестивале танго. Мы просто хотим быть спокойными за наши кадры. Это не про личную жизнь, - засмеялась она. – Это про ответственность. Хотелось бы верить, что ваша личная жизнь не будет мешать вашей ответственности.

Она так смотрела, что я не выдержал, опустил глаза. Да уж, ей наверняка известно, как я рванул домой в Крым, поссорившись с пани... Безответственно болтался там две недели, пока тут все вкалывали... - Так можно на вас надеяться? - настойчиво спросила она без улыбки. - Можно, - сказал я твёрдо, хотя и не поднимая глаз. - Ну, отлично, - сказала Марина легко. – Завтра я начну заниматься вашим обустройством. - Спасибо. А сегодня я спокойно переночую на вокзале, - твёрдо сказал я.

Она опять посмотрела на меня внимательно. Затянулась, не отводя от меня взгляда. - Вы и правда, упрямец, каких мало, - обронила она. Опять полуобернулась, сняла трубку с незаметного среди цветов телефона, погасила сигарету и набрала номер.

- Катенька, это Марина. Здравствуй, моя дорогая, я по делу. Сейчас к тебе подойдёт прекрасный молодой человек Вячеслав, ты его знаешь. Отдашь ему ключи от старой подсобки. И пошли туда Дусю, пусть приберёт. Она положила трубку и посмотрела на меня с улыбкой. - Вот так всё происходит, когда тебя помнит родной коллектив. - Вы там работали? – догадался я, сообразив, что Катенька - это директор Дворца. - Представьте себе, - кивнула Марина. - Удобно было - недалеко от дома. Сразу после института стала замдиректора, потом директором. Сама набирала штат. Все верные люди… Видите, как всё в наших схемах налажено. Не ломайте нам ничего, хорошо, Слава? – вдруг почти попросила она, и в душе у меня что-то дрогнуло. - А сейчас идите, пока Екатерина Дмитриевна не ушла домой, - она поднялась из-за стола. - Располагайтесь в этой каморке и думайте, сколько вам заблагорассудится. А если будут трудности – приходите, поговорим. Например, о ваших непримиримых убеждениях.

Она смотрела так, что я опять вспыхнул. Неужели Вероника и о Валеруне успела рассказать… Чёрт его знает, я не стал уточнять. В принципе, мой вопрос был решён. И я сам его решал. Наконец-то - сам.

На улице я глубоко вдохнул весенний воздух.

...Когда-нибудь. Когда-нибудь, через много лет она скажет Веронике со смехом: Мне так хотелось тогда оставить его у себя на эту ночь... А, может быть, не скажет никогда. Это её право - молчать. А может быть, не когда-нибудь и не через много лет. Может быть, прямо завтра расскажет это Веронике, смеясь. А Вероника расскажет мне - через много лет. Или не расскажет никогда. Это её право - молчать…

Я в последний раз оглянулся на величественные «сталинки». Они красиво золотились в лучах заходящего солнца. Потом повернулся и быстро пошагал к метро. Я всё ещё чувствовал в своей руке шероховатость молчащей раковины…

Глава 35. Синема, синема, от тебя я без ума

ПАНИ

Телефон молчал до позднего вечера. Я металась по комнате подбитой птицей. Татка, как могла, утешала. - Ты же знаешь, - внушала она, – они иногда до одиннадцати репетируют. Значит, дома после двенадцати будут. - Это поздно, - маялась я, - Неудобно уже звонить людям. Что делать? Что случилось?! Он же знал, что мы придём! Что я приду! Он меня ждал, понимаешь? Что-то случилось там!.. - Ну, поругался, видать, крепко, - не сдавала свои житейские позиции Татка. - Развернулся и ушёл. А то ты не знаешь князя своего. Я и то его знаю. Покипит и вернётся. - А если не вернётся? - А куда он денется? - Как куда? Это же Москва! Он не знает города! - Ой, божечки! Вот горе! Заблудится дитятко в метро, будет одиноко плакать на лавочке… - Ничего смешного, - я утыкалась лбом в сцепленные пальцы, сжимала виски, у меня по-настоящему разболелась голова. – Голодный, наверное, бегает там, а может, он домой опять кинулся, улетел… Что делать? - О, гос-споди… - Татка рылась по нашим закромам, выискивая таблетки. – Ну, давай теперь вешаться, что мальчик пропал. Завтра. Завтра увидишь его, мы же пойдём танцевать. - Да не пойдём мы завтра танцевать! Мне завтра на просмотр! - Вот! – подхватывала обрадованно Татка. – Ты лучше думай об этом. Эх, Милки нет, она бы тебя заставила весь твой гардероб перемерить и всю общагу бы обошла в поисках каких-нибудь нежно-розоватых бусиков с нежно-перламутровым отливом. Она очень похоже передразнила Милку: вкрадчивые интонации и жесты щепоточкой пальцев. Но мне и это было не смешно. - Нам же прямо с работы ехать, - долбила Татка. - Иди вон, в шкаф и думай, что надеть. Голову, ступай, помой. Вообще окатись холодной водой, у тебя крыша скоро съедет. Думай про завтра. Нас ждут мушкетёры и кринолины прямо на улицах. - Но он же не звонит! – кричала я в отчаянии. - Значит, двушки нет. - Он может у кого-то разменять, попросить! - Значит, в метро едет. Сама говорила, он любит кататься на метро.

На какое-то время я поддавалась голосу разума, открывала шкаф, пыталась что-то выбрать, померить, но через пять минут панически хваталась за часы, потом за сигареты - и всё начиналось сначала.

В двенадцатом часу ночи, в тюрбане из полотенца на мокрых волосах я сидела, глядя в одну точку, в полном отчаянии. Голова моя прошла от трёх таблеток, но лучше бы она болела – не так убийственно было бы на душе.

- Пойду, позвоню в последний раз, - решительно сказала Татка, скорбно посмотрев на меня. - Я не такая щепетильная, как ты, могу и среди ночи людей поднять. Раз человек пропал. А ты сиди тут, нечего демонстрировать всему миру свои обмирания по мальчику. А пуще всего сам мальчик этого не должен знать.

Татка вернулась через пятнадцать минут, и у меня отлегло от сердца от одного взгляда на её довольную физиономию. - Спим спокойно, дорогая подруга, - весело объявила она, валясь на свою кровать. - Цел и невредим твой князь. - Да? Да? – я вскочила с места. - Ты с ним говорила? Что он сказал? - С Вероникой общались, она только что пришла. Я же говорила: они до ночи работали. - Но где он был? Что с ним? Почему ушёл? Мы же договорились! - Цитирую дословно, - сказала Татка. – «Ему было необходимо отъехать, чтобы решить вопрос с проживанием, ему обещали место в общежитии». - То есть, они не ссорились? - Об этих пикантных подробностях мне не доложили, - Татка взбила подушку и уютно улеглась. – Это ты уж сама у своего князя выпытывай. А я только вот это купила. Что он будет съезжать с их квартиры. - Значит, он уехал, а мы приехали, - задумчиво вывела я вердикт. – Мы ушли, а он вернулся. - Способность мыслить логически пациент не потерял, - с удовольствием провозгласила Татка, но я даже не улыбнулась. - А почему он не подошёл на звонок? – спросила я с тенью ревности. - Господи! Ну, в туалете был. Ты угомонишься наконец? - теряя терпение, простонала Татка, и я сердито вздохнула. Ну, правда же, хватит. Ну, не подошёл. Может, на самом деле, был в ванной. Я размотала тюрбан, встряхнула головой, распушила волосы руками. Подошла к шкафу, посмотрела на приготовленную к утру новую малиновую кофточку, мамин подарок ко дню рождения. Все сказали, что это мой цвет. И князь сказал. А я и сама знаю. А на шею я накину розово-серый шарфик. Способность трезво думать стремительно возвращалась в мою встрёпанную голову. Конечно, всё просто объясняется. Его отозвали, он надеялся быстро обернуться, поэтому ничего не просил мне передать. А почему тогда девочка сказала, что он ругался? Ну, наверное, спорил, как всегда. Всё объяснимо. А я дура и истеричка. Надо травок попить. Только где их взять? Зелёнки – и той нет. Бинтов нет, ваты нет… Всё кончилось у нас аптечное, и таблетки я последние выпила. Если зуб заболит – чем лечить? Господи, о чём я думаю. Всё хорошо у нас. Всё хорошо… А завтра вообще будет интересный день…

* * * Вопреки мнению Милки, которая считала, что меня будут «снимать» на Останкинской башне, ехать пришлось на ВДНХ, на киностудию Горького. Всё было буднично. Спросили паспорт, пропустили в проходной, потом мы шли по территории, шныряя глазами по сторонам. Никакие мушкетёры и кринолины нам не встретились. Пробежали какие-то пионеры с горнами, и много-много раз встретились рабочие с поклажами – фанерные щиты, какие-то колонны и просто лестницы. - Это же детская киностудия, - рассуждала Татка. - Вот и нет кринолинов. - Вообще-то мне не говорили, что это детское кино, - возражала я. - Сейчас всё узнаем, - успокаивала Татка. Мы потоптались вокруг нескольких фальшивых замков, одной фальшивой избушки и одной фальшивой конюшни с настоящим сеном. Попались ещё несколько пионеров с горнами, но теперь гипсовых. «Как оперативно здесь превращают в памятники, - зловеще произнесла Татка. – Мы тоже здесь будем так стоять после твоих проб»

Наконец, нужный павильон нашёлся, вход в него был совершенно непрезентабельный, даже немного страшный – с железными громадными воротами. В глубину вёл затрапезный, полутёмный коридор. Татка с сомнением оглядела вход, посмотрела на меня. Мы неуверенно сделали несколько шагов. Ничего не изменилось - было так же пусто, гулко, затрапезно и заброшенно. Моё праздничное настроение совсем уже растаяло, когда из тьмы навстречу нам вышла группа людей – обыкновенных, без кринолинов. И в одном из них я узнала своего давешнего знакомого – кудрявого второго режиссёра. Он был, как и в прошлый раз, воодушевлён и полон дружелюбности. - А вот и наша звезда! - мгновенно узнал он меня даже в тёмных катакомбах. - Этуаль! Ждём-ждём вас, надеемся и верим. Пошли знакомиться с главным режиссером. Нас с Таткой могуче объяли и повлекли в нужном направлении. - Всё будет в лучшем виде, - успокаивающе приговаривал наш спутник, - Дадим вам текстик, обомнём, отработаем, вы, главное, не тушуйтесь. У вас замечательный типаж, - ободрял он меня, - и оделись вы правильно. Сюда-сюда, - ловко заворачивал он нас в узких фьордах, где я не без страха озиралась, боясь обрушения шатких на вид лестниц и помостов. Лестницы и помосты угрожающе вздымались к потолку, который маячил где-то на высоте циркового купола. - Стоп, пришли.

Я огляделась. Здесь тоже было довольно сумрачно и тоже нас обступали всякие странные конструкции. Я предполагала, что попаду в какой-то кабинет, но не было даже стола, а был единственный стул, на котором устало сидел лысый человек в сером свитере и с кислым лицом. Не меняя выражения, он воззрился на меня. Я стеснённо поздоровалась. - Вероника, – представил меня второй режиссёр, демонстрируя замечательную память. - Та самая. Этуаль. - Э-э, - сморщившись, ответил лысый, протянул руку куда-то в сторону и затряс ею зовуще-раздражённо. Тотчас из полутьмы материализовалась девушка с большим распахнутым альбомом. Лысый покосился в альбом, потом на меня. Я поняла, что перед ним моя фотография – та самая, с витрины. На которой я почти не похожа на себя. Сейчас выгонит. Увидит, что я не я – и выгонит. Ну, и ладно. - А это детское будет кино? – невинно спросила Татка. Я подумала, что, если бы это спросила я, то вопрос выглядел бы глупо, а вот у Татки всё получается очень мило, она вообще талантливо разряжает атмосферу. - Самое что ни на есть взрослое, - уверил второй режиссёр. - А мы подумали: раз на детской киностудии… - не унималась Татка. - Мы здесь павильон арендуем, у нас это практикуется, - объяснил второй. А я с ужасом поняла, что начисто забыла его имя и отчество, хотя и читала сто раз на визитке. Какое-то просто имя, но одновременно сложное. Лысый в кресле продолжал смотреть на меня исключительно кисло, и мне стало неловко. - Гарик где? – спросил он, наконец, не спуская с меня хмурого взгляда. Я смутилась окончательно. Никакого Гарика я знать не знала и в первый момент подумала, что меня спрашивают о князе, просто имя перепутали. Ведь мне его предлагали «взять с собой». Может, его тут ждали? А я Татку привела… - С партикабля снимает панораму, - непонятно ответила девушка из темноты. - Позвать? - Нет, забыть о нём навек! – рявкнул главный режиссёр, и я внутренне сжалась, мне показалось, закричали на меня. – А Туся где? Грим нужен! Где Туся? И мне анальгин принесут когда-нибудь, чёрт побери! - Туся за анальгином побежала, - отозвалась девушка всё из той же тьмы, и лысый измученно прикрыл глаза и, кажется, умер. Я уже собралась бежать к нему, спасать, но возле нас возник милый молодой человек с волосами до плеч и большим фотоаппаратом в руках, который он держал аккуратно и нежно, как ребёнка. И на меня он тоже посмотрел с нежностью. Мне стало полегче. - Володя, бери девушку, - слабым голосом проговорил умирающий, и я, наконец, вспомнила имя с визитки: Владимир Далисович. - Идите с Гариком на фотопробы пока без грима. Туся придёт – отправлю к вам. - Есть, - жизнерадостно ответил второй режиссёр. Нас опять куда-то повели. - Какой у вас начальник строгий, - сказала Татка с уважением. - Ужасть, - согласился второй режиссёр. – Тиран. Тиранозавр. Но гений. Гениальный тиранозавр. Ничего, сейчас его полечат, - он почему-то засмеялся. - Приведут в чувство. А мы с вами поработаем пока. Вот за этой волшебной дверцей поработаем с вами...

Наконец-то я очутилась в месте, которое не выглядело угрожающим, здесь даже был нормальный потолок, а не железные балки на громадной высоте. Меня усадили в кресло, вспыхнули софиты, какие-то экраны, второй режиссёр уселся напротив, а Гарик принялся блуждать вокруг меня, ласково целясь объективом чуть ли не в самый нос. - Мне нужно стихи читать? – спросила я о самом сокровенном. - Стихи… Ничего читать не надо, смотрим сюда, - второй режиссёр пощёлкал пальцами слева от себя и стал похож на дрессировщика. - Значит, так. Нам нужно несколько выражений. Отражение эмоций и чувств на лице. Я понятно излагаю? Я кивнула. - Представляйте, вы библиотекарь, сидите на стуле, как сейчас. В дверь входит посетитель. Он от двери поздоровается. А вы на него смотрите. Вот как вы на него посмотрите? - Это зависит от того, кто вошёл, - сказала я. - Умница, - сказал режиссёр. – Вошёл среднестатистический посетитель среднестатистического возраста. - Просто приветливо улыбнусь, - сказала я. - Гарик, готовность, - сосредоточенно скомандовал режиссёр. - Среднестатистический посетитель - это я. Вот я вошёл. Я взглянула. Гарик защёлкал. - Молодец, - похвалил второй режиссёр. - А теперь заходит особенный человек, которого вы любите и ждёте. Поехали! Я представила князя и, наверное, у меня получилось – меня опять похвалили. Игра мне начинала нравиться. Мне давали задание – я пыталась выполнить. В воображаемую дверь входили разные люди. Один раз вошла соперница. И... я представила Веронику. Представила - и даже сама испугалась себя. Совершенно я не ожидала, что так отреагирую. Но вот так вышло. И наверное, опять у меня получилось, потому что меня в очередной раз похвалили. Пришла Туся, рыжая, неприступная, молчаливая, принесла чемодан. Чемодан раскрыли, меня чем-то намазали, потом напудрили, причесали, волосы подобрали гладко, закрутили гулю на затылке. Шарфик мой убрали, сделали сессию без шарфика. Татка подрядилась помогать – держать отражатель, потом махала на меня опахалом, имитируя ветер. Я начала уставать, захотелось пить. Захотелось встать с кресла, размяться. Я спросила, много ли ещё народу придёт в библиотеку, уже должны по идее кончиться грамотные жители этого посёлка. Режиссёр посмеялся. Он вообще охотно смеялся и нравился мне всё больше. Наконец, посетители библиотеки иссякли, меня отпустили, Гарик ушёл проявлять материал. - Ну, теперь пошли на камеру, - радостно скомандовал мой дрессировщик. - Что?! – закричали мы с Таткой вдвоём. – Ещё? - Не ещё, а снова, - весело объявил режиссёр. – Снова-здорово. Всё то же самое, но теперь уже на кинокамеру и со словами. Тиранозавр ждёт. - А у вас попить как-то можно? – жалобно попросила я. - Ну если только как-то, - серьёзно сказал режиссёр. - Шучу, - объявил он строго. – Пошли. Напою чаем. С баранками. Баранки не простые, кинематографические. - В смысле, они в кино снимались? – засмеялась Татка. - Угадала, - сказал режиссёр. - Снимались. И не раз. - А есть-то их теперь можно? – спросила Татка. - Это ж реликвия. - Не реликвия. Уже религия. Если зубы хорошие - можно, - сказал режиссёр. - Многие наши пробовали. Не все, конечно, уцелели. Но некоторые выжили.

* * *

- Ты прости меня, пожалуйста. Я дурак. Правда, ужасно всё получилось. Я виноват. Вы меня ждали, а я свои вопросы решал… - Ну, ты их решил? - Да. - А почему к телефону вечером не подошёл? - А ты звонила? Мы сидели, обнявшись, на самой дальней, самой укромной скамеечке за сценой и тихо шептались, как два заговорщика. - Ну, конечно, звонила. Ещё как звонила. Поминутно. Мы с Таткой телефон обрывали весь вечер до ночи. - О, господи… Меня ж не было, я не дома ночевал. - Как? Ты всё-таки поссорился? Ушёл из дома? Опять? А где ты был? Где ты ночевал? - Где может ночевать князь? Разумеется, во дворце, где же ещё? - Смеёшься, морда, а я чуть с ума не сошла. Пропал человек, никто ничего не знает…

Я вспыхнула пережитым, замолчала. Он обнял меня крепче, тихо смеясь. - Ну, здесь я ночевал, здесь, во Дворце. Мне нашли тут комнатёнку на время. Потом в общагу уйду к ребятам. Я молчала, не зная – радоваться или расстраиваться. С одной стороны – что-то, видно, плохое случилось у него, раз он всё так резко порвал. С другой… значит, он теперь не с Вероникой в одном доме? - Значит, у тебя сейчас своё какое-то жильё? - всё ещё не веря, пробормотала я. - Какое-то, да. В высшей степени какое-то. И не совсем моё. Точнее, совсем не моё. Но да, я теперь свободная личность в смысле крыши над головой. - А я могу к тебе прийти? – робко спросила я. – В гости? - Можешь даже переночевать. Представь себе, постель вполне широкая. Я отлично выспался сегодня. Лучше, чем дома на раскладушке. Дурак, надо было раньше уходить. В общем, перебирайся ко мне. - Ты шутишь? Разве так можно? – я смотрела на князя во все глаза. Он засмеялся. - А почему нет? Только не сегодня. Обещал вечером помочь Веронике напоследок. И вещи надо собрать, чтобы перевезти сюда. Так что сегодня нет. Завтра. - Завтра я не могу, - с сожалением сказала я. – Наверное. Завтра мне на киностудию. Это допоздна. Я бы пришла, но Татка будет со мной, я не могу её бросить. Она моя группа поддержки на съёмках. - Я понимаю. Ничего страшного. Съёмка - так смешно. Ты стала актрисой… - Ещё не стала. Пока только пробы. Но мне и самой смешно. Я тебе потом всё расскажу. Но когда же мы встретимся теперь? - В субботу. Сможешь уйти пораньше? Тебе будет сюрприз. Подарок от Норы. - Сюрприз от Норы? А что это? - Увидишь. - Скажи! Я буду мучиться! – оскорблённо воскликнула я. - Мучайся, - сказал князь, чмокая меня в нос. - А сейчас прости. Я должен идти. Перерыв кончается. - Должен… какое слово противное… - Ужасно противное. Но оно мужчинское. Мужчина должен. И не всегда может выбирать. Меня уже ждут на сцене. - А мы как? Мы с Таткой боимся. И у нас нет костюмов. - Не надо бояться. И костюмов никаких не надо, вы же начинающие. Я договорюсь с Марнаузом, он с вами часик позанимается. Достаточно для впечатлений. - Марнауз – это кто такой? - Виктор Оттович, наш второй хореограф. Его выписали из Латвии. - Это такой строгий, да? А ещё кто-нибудь есть? Попроще? А то этот Марнауз очень официальный. Мы видели. Там у вас ещё мальчик есть, красивый такой. - Мальчик… Князь вдруг нахмурился, встал, не выпуская моих рук из своих. - Ладно. Я посмотрю, кто там посвободнее. В общем, идите на малую сцену, вас там найдут. У меня ещё есть две начинающие девочки, Алёна и Валя, будете с ними. А я потом за тобой забегу, покажу, как найти мою берлогу. Он быстро наклонился, щекоча длинными волосами, тёплые губы снова коснулись моего лица, я вздохнула, закрывая глаза – меня, как всегда, словно накрыло волной. Руки наши расцепились – и… опять я одна… Даже под одной крышей мы не вместе, даже в одном доме. Только какие-то несколько минут рядом, несколько счастливых минут, наполненных, как сама жизнь. И вот – последний летучий поцелуй – и всё, и я лишь смотрю в его спину, весёлую, прямую и гордую. Не сбавляя шага, он полуобернулся и махнул мне, а я только тихо вздохнула. Он ушёл – и солнце зашло. Наверное, так нельзя. Наверное, солнце должно быть всегда со мной. Татка говорила: ты растворилась в своём князе. Милка говорила: подумаешь, какой-то мальчик с побережья. Девочки говорили: нельзя быть кошкой.

Нельзя быть кошкой… - Ты такая красивая обнажённая... как кошка... - Как кошка? Разве это хорошо? - Это потрясающе. Кошки - самые грациозные животные. - Значит, если женщина похожа на кошку - это хорошо? - Это потрясающе... - А мужчина? - Мужчине нужно быть собакой. Лежать у ног женщины верным псом.

Никогда ты не лежал у моих ног. Ни верным псом, ни кем-то ещё. Это я за тобой бегала. Это я готова была выпрыгнуть к тебе из самолёта. Это я ехала к тебе долгим поездом, умирая от волнения. Это я догоняла тебя по лестнице, сходя с ума от мысли, что ты исчезнешь. А однажды, в самую первую встречу, я сказала в сердцах: Чтоб ты пропал! И ты... пропал. А я потом изводилась два дня, ища тебя. А ещё однажды, уже в Москве, я не побежала за тобой, проявила дурацкое самолюбие. И потеряла тебя на две недели. Которые еле пережила. Потому что ты уехал и увез с собой моё сердце. Нельзя быть кошкой... А кем надо быть? Как тебя любить?

- Ничка! Ну ты что сидишь-то! Забилась опять, как моль, я тебя еле нашла! Бегом скорей, мы тебя ждём! Там ещё девочки пришли в начинающий класс. Такие же лохушки, как мы, ничего не умеют… Пошли-пошли-пошли…

Я встала и послушно побрела за Таткой. Очень чётко понимая, что не хочется мне никаких танцев.

Ничего мне не хочется без тебя…

Глава 36. В которой начинаются какие-то сказки

В пятницу я вновь сидела, робея, перед режиссёрским креслом и не знала, куда девать руки. «Всё замечательно у вас получилось. Вы у нас звезда. Этуаль» - успокаивал меня в прошлый раз лохматый второй режиссёр Владимир, провожая нас по территории к выходу. Отчество его мы так и не выучили, и Татка уже звала его запросто по имени, а я стеснялась. Я вообще тут стеснялась. И сейчас стеснённо сидела на стуле, и то откидывалась на спинку, то, боясь, что это выглядит развязно, выпрямлялась по-школьному, то спохватывалась, что это слишком наигранно-скромно, и опять откидывалась.

Главный режиссёр был сегодня не таким страшным, как в прошлый раз. Но свою манеру разговаривать с одним человеком, глядя в этот момент на другого, он не оставил, и это тоже постоянно сбивало меня с толку. Вообще, у меня было чувство, что я попала в чужой мир, с которым у меня нет ничего общего. В таком вот раздрызге я пребывала после пробы, и Татка уже не раз допытывалась, что это такое со мной.

- Чего ты так переживаешь? – недоумевала она. – Это что – мечта твоей жизни? Ты им навязывалась? Это они в тебе заинтересованы. Ну скажут, тебе: не нужна, вали отсюда, ну и слава богу, наплевать на это кино, пойдёшь к своему князю. Всё было так, Татка была права, но противненькое волнение всё-таки заставляло меня теребить сумочку, и я с огромным трудом преодолевала желание открыть её и начать в ней копаться, как делала всегда, когда чувствовала себя не в своей тарелке.

Второй режиссёр Володя, очевидно чувствовал моё настроение, кружил вокруг, смешил, балагурил, но это мало помогало. Несмотря на его славную непринуждённость, он для меня был всё-таки слишком взрослым. Лишь с фотографом Гариком мне было легко, наверное, потому, что он был таким же молодым, как и мы, а возможно потому, что в моей жизни уже был человек с фотоаппаратом, Юра - и это меня ободряло. - Лучше бы Наташа, - сказал кому-то главный режиссёр, в своей манере, глядя на меня. Я почти испуганно покосилась на Татку. Она тоже будет пробоваться? - Наташа старше героини, - непонятно возразил Владимир, и у меня отлегло от сердца: значит, реплика адресована не мне. - Наташа – профессионал, - возразил Главный, и тут я, наконец, догадалась, что речь идёт о какой-то актрисе. Которая лучше меня и старше. Но почему-то её нет, видимо, отказалась от такой дурацкой роли. - Ничего страшного, - успокоил Второй, - она у нас тоже будет профессионалом. - Ладно, - Главный хлопнул ладонью по локотнику кресла. – Работаем. Сейчас вас немножко переоденут, - тут он неожиданно попал: реплика адресовалась мне и смотрел он тоже на меня. - Идите на костюм. - А мне не нужно читать сценарий? – осмелилась спросить я. - Сценарий, - глубоко задумался Главный и даже подпёр лоб ладонью озадаченно, словно я спросила что-то сверхсложное. – Почему ж не прочитать сценарий, - наконец, решил он великодушно. - Как только вас утвердят на роль, почитаете и сценарий. А пока поработаем с диалогами на камеру.

Меня отвели за ширму. Здесь была стойка, как в магазине готовой одежды, только в магазинах длинные, а здесь стояла совсем коротенькая. На ней, повешенные на плечики, висели отглаженные женские платья и блузки. - Это у нас Ниночка? – приветливо спросила меня пожилая женщина, и я не сразу сообразила, что это спрашивают обо мне. Женщина сидела возле складного столика и спокойно пила чай. На столе рядом с маленьким чайничком стояла пластиковая корзинка с баранками. Я сразу узнала и чайник, и баранки – в прошлый раз мы с этим всем чаёвничали с Володей. - Здравствуйте, - сказала я застенчиво. – Да. Я пробуюсь на Нину. - Вот такую кофточку вам надо надеть. Зеркало здесь. Вам помочь? Слава богу, что я пришла не в платье, а в юбке. Я торопливо накинула блузку, посмотрелась. Никогда я не любила белые кофточки. Я вообще недолюбливала блузки, мне нравилось надевать всё через голову, а белые блузки я считала носят от недостатка фантазии. Эта же блузочка было вообще верхом скромности. Воротничок школьный, пуговички… Примчалась Татка, чувствующая себя в павильонах, как рыба в воде. - Гений асексуальности, - прыснула она, увидев меня и расстегнула мне вторую пуговицу под воротничком. – Вот так ещё ладно, - она осмотрела моё отражение критическим взором. – Ещё бы завязать на животе. Явилась молчаливая Туся, накрыла меня пеньюаром. Опять мне закрутили волосы в гладкий монашеский узелок. Татка умчалась докладывать Владимиру о моей гениальной асексуальности, прибежала через минуту с листочками. - Диалоги тебе. Ты пока сиди, а я почитаю. Она зачастила: Входит Прохоров. Нина: Здравствуйте. Прохоров: почему на «Вы». Нина (опуская глаза в формуляры) я на работе. Прохоров: я тоже на работе. Слушай, Прохоров – это твой бойфренд или соперник бойфренда? - Не знаю, сказала я. - По фамилии почему-то. А, это, наверное, председатель колхоза. Или бригадир. Как думаешь? Я понятия не имела. С каждой минутой мне всё меньше нравилась эта история, куда меня занесло судьбой. Но главный остался доволен, увидев меня в асексуальном образе. Пуговицы велел застегнуть наглухо, в меня нацелились камерой. Мне опять велели здороваться с разными людьми. - Хорошо, - сказал Главный хмуро. - Мне сказали, вы стихи хотели читать. Я хотела возразить, но он не слушал. - Читайте. Что будете читать? - Цветаеву, - сказала я почти сердито, но главный и ухом не повёл - Замечательно. Вы в деревенском клубе на празднике читаете Цветаеву. В зале человек, которого вы любите и который вас предал. Читайте. - Вчера ещё в глаза глядел, а нынче всё косится в сторону, - начала я, представляя в зале Вадима, - Вчера ещё до птиц сидел. Все жаворонки нынче – вороны… - Хорошо! Отлично! А теперь скажите это мне, это я вас предал. Если честно, у меня к главному набралось много претензий за это время, и я с радостью выложила их в стихах. Главному опять всё понравилось. - А теперь читайте дальше так, словно стараетесь меня в чём-то убедить. «Быть потактичнее, - подумала я. – Сейчас ему выложу всё, что чувствую, и пусть меня выгоняет, и замечательно!" - Я глупая, а ты умён! Живой, а я остолбенелая! - сказала я мстительно, в упор глядя главному в лицо почти с ненавистью. - Отлично! - сказал Главный. – Володя, утверждаем.

* * *

В субботу я с замиранием сердца летела после работы к Большому театру - там мы встречались с князем. Уже только одно это меня окрыляло и возносило в небо, а ведь меня ещё ждал какой-то обещанный Норой сюрприз, и я ломала голову, что это может быть. Что? Какая-то вещь? Если она не передала её с князем на мой день рождения, значит, этой вещи на тот момент ещё не было? Что-то везли из-за границы по заказу Норы? Сапоги? Увидела она зимой, как мои сапоги каши просят и решила преподнести? Вот ужас... Хотя нет, не похожа Нора на человека, который будет интриговать какими-то сапогами. Билеты на концерт? Это было бы здорово. На концертах я не была давно - или билетов нет, или денег нет. Билеты в театр? Ещё лучше. На всякий случай я оделась понаряднее.

Полная счастливого предвкушения, я вылетела в сквер перед Большим театром, ещё издалека узнала ярко-красную куртку князя и затормозила, не в силах сдерживать ликующую улыбку. Он спокойно стоял среди легендарных колонн, сунув руки в карманы. И даже здесь, в суете пешеходов и полном отсутствии горизонта умудрялся смотреть куда-то вдаль.

Я встала так, чтобы не бросаться в глаза, затаённо любуясь им и чувствуя тепло и счастье в груди. Наверное, я всё-таки не до конца верю, что этот красивый парень – мой. Что он пришёл сюда ради встречи со мной и ждёт меня. Что вообще имеет ко мне какое-то отношение. Наверное, это неправильно для девушки. У Милки наверняка всё по-другому, без этих глупостей. Но у меня вот так…

Большой театр очень ему шёл. И сразу вспомнилась Белка: «Я буду ждать тебя возле Большого театра в синем платье». Как же жаль, что сейчас я не в синем! Сапожки и сумка всё-таки не в счёт. А было бы эффектно сидеть и ждать его в синем. Надо привезти свой синий сарафан, тем более, скоро лето. Назначить ему свидание и ждать на лавочке… Нет, сарафан он уже знает. И вообще сарафан – это не то. Надо сшить синее платье, вот что! Обычное простое синее платье. Надо спросить у Милки, не осталось ли в бабушкином сундуке той синей материи. Милка ухватится за эту идею. И скамеечку выбрать такую, чтобы он видел издалека. Вот ту, например… Я стрельнула глазами, выбирая себе будущую скамеечку и тут же испуганно кинулась взглядом обратно к колоннам – а вдруг исчезнет! Нет! Не исчез! Но посмотрите на него: стоит так безразлично, словно и не ждёт никого, совершенно, совершенно не похож на сгорающего от нетерпения влюблённого! Не мечется, не нервничает, не смотрит на часы поминутно. А обязан вертеть шеей, нервно прогуливаться, вглядываться в девушек…

Я вышла из своего укрытия и двинулась по дорожке. Ах, нет! Нет же! Ничего он не безразличный, сразу преобразился, увидев меня, и бросился навстречу! И я, больше уже не таясь, тоже побежала бегом. Чтобы влететь в его раскрытые объятия, как когда-то у моря – ап!

Какое же это счастье – идти в обнимку по весенней оживлённой Москве! Наконец-то я чувствую ту безмятежную лёгкость, с которой мы гуляли по набережной. Как я скучала без этой безмятежности, думала, уже не вернётся никогда - столько мы уже вместе пережили. А она вернулась! И можно быть полной дурочкой, смеяться без повода, вертеть головой по сторонам. Он, кстати, тоже внимательно смотрит по сторонам. - А мы куда идём? - Куда-то идём. - А если заблудимся? – веселилась я. - Ты же города не знаешь! - Разве тебе не хочется заблудиться со мной в весеннем городе? – интимно осведомлялся князь. - Я бы, например, с удовольствием. - Я тоже с удовольствием. Но всё-таки, куда мы идём? - Увидишь. - А откуда ты знаешь, в какую сторону идти? - Кто тебе сказал, что я знаю? Я понятия не имею, в какую сторону идти. Князь останавливался и, сосредоточенно щурясь, вглядывался в дома, явно в поисках ориентиров. - Это ведь почтамт? - Да. - А там театр? - Там два театра. Там и там. - Тогда мы правильно идём.

Я бастовала, обижалась, жаловалась на произвол, требовала разъяснений – всё было тщетно. Наконец, в районе Елисеевского князь сдался: - Идём к памятнику Пушкина. - О, это уже скоро! То есть, сюрприз там? Да? Там? - Там. - Билеты в театр? - Не знаю.

Больше ничего добиться не удалось, и принципе, мне было всё равно. Я предавалась безмятежному счастью. - А тебе больше не надо сегодня на работу? Ура! Давай гулять весь вечер и всю ночь. Мне столько нужно тебе рассказать! Столько всего! - Мне тоже нужно тебе много рассказать. Но насчёт гулять не знаю, похоже, дождь собирается.

Я смотрела на небо. Сумерки сгущали тучи над городом. Мне всё было нипочём. - Тогда будем в метро гулять! Ты же любишь метро? - Люблю. Особенно целоваться на эскалаторе. - Ах-ах! - деланно возмущалась я. - Тебе кто-то научил целоваться на эскалаторе? Ах вот оно что! - Научил, - усмехался он. - Есть тут одна такая сумасшедшая девушка. Её зовут пани, ты её не знаешь.

Он обнимал меня крепче, чмокал в висок, а я только вздыхала счастливо. Всё, что я хотела рассказать, как обычно, при встрече с ним, вылетало со свистом в трубу. Главное, что мы рядом…

На Пушкинской нас, действительно, ждал сюрприз. От толпившихся вокруг памятника людей отделилась и направилась к нам яркая даже в сумерках фигура. Нора! Я ахнула, увидев её в светлой, зеркально-блестящей курточке в талию, серебряных сапожках, с распущенными по плечам волосами. - Слава богу, добрались, - сказала Нора вместо приветствия. - Я уж и не чаяла. Ну, сам дорогу нашёл или ты подсказала? – она подозрительно посмотрела на меня. - Нет! – воскликнула я. – Он всё сам! Он сам меня вел от Большого театра по Горькому. - Я сдал зачет по ориентации на местности, - важно объявил князь. – Она всю жизнь меня дрессирует, - он кивнул на Нору. - Молодец, - сказала Нора. – Награду заслужили. Пошли! - В театр? – спросила я. - Ну… - подняла бровь Нора, - можно сказать, что в каком-то смысле и в театр. Давайте быстрей, пока дождь не разошёлся, это недалеко.

Становилось всё интересней. Я смотрела на князя, пытаясь понять, что он думает, но он явно тоже понятия не имел, куда нас ведут. Нора уверенно вышагивала рядом. Микроскопический дождик, посеребрил густую гриву её волос под кожаным кепи. Проходящие мимо мужчины бросали на неё взгляды. - Ещё далеко? – осведомился князь, с беспокойством оглядывая меня. – Принцесса намокнет. - Уже пришли, - сказала Нора, заводя нас от театра Ермоловой с тротуара направо.

Князь задрал голову. Я – тоже. Строгий, геометрически правильный параллелепипед здания легко и величественно вздымался над нами ввысь, словно гигантский парус. - Ой, - растерянно ойкнула я. – Это же… это… - Гостиница «Интурист», - закончила Нора. - Одно из престижных зданий Москвы. И место работы вашей покорной слуги Элеоноры Исаевой. - Стил энд гласс, - произнёс князь, явно кого-то цитируя. - Вот именно, - подтвердила Нора. – Нам туда, внутрь, в самый вертеп. Пошли. - На экскурсию? – спросила я глупо. - Да, экскурсия тут не помешала бы, - усмехнулась чему-то своему Нора, увлекая нас по длинным ступеням и пропуская в стеклянные двери мимо внушительного швейцара.

Я с любопытством оглядывала холл гостиницы, чем-то похожий на зал ожидания. Колонны, стеклянные стены, красиво подсвеченная смальта... Кругом приглушённо курлыкала иностранная речь. Интересно.

- О, Элен, чао! – возникла рядом высокая, накрашенная до бровей красотка с розовыми волсами. - А это кто с тобой? – бесцеремонно поинтересовалась она, с любопытством разглядывая нас. – Симпа-атичный мальчик, - она оценивающе смерила князя с ног до головы. - А это новенькая, что ли? – кивнула она на меня. - А что ты её, как чучундру, вырядила? - Ляля, отвали! – спокойно посоветовала Нора, и та по-кошачьи на меня фыркнув, действительно, отвалила.

Я была так ошарашена, что не удержалась и посмотрела ей вслед. Красавица была в исключительно короткой мини-юбке, моя бабушка называет такие «без-юбки». Она отошла к стайке девушек у окна, одетых примерно одинаково: крошечные юбочки, широкие лаковые пояса, высокие каблуки.

Решительно пресекая мой интерес, Нора подхватила нас под руки и завела за колонну. - Слушайте внимательно, - сказала она. - Вы сейчас получите ключ от номера. Зайдёте. Там все удобства. Есть электрический чайник и даже шампунь. Этот номер на сутки ваш, вас никто не тронет до завтрашнего вечера. Ясно? Я на секунду замерла, потом ахнула, зажмурилась и обняла Нору за шею. - Это подарок? Да? Тот самый сюрприз? Это он? - Да, он, - Нора улыбалась, глядя на меня. - Прямо ко дню рождению не получилось, а жаль. Вы же с ним в один день родились, было бы символично. - С кем в один день? - Ну, вот с ним? – Нора обвела вокруг рукой. - С этим зданием? Его в мой день рождения построили? – я вытаращила глаза. - Нет, - Нора засмеялась. - Не здание. Весь "Интурист". Двенадцатого апреля тысяча девятьсот двадцать девятого года года в СССР было создано Государственное акционерное общество по иностранному туризму, – скороговоркой отчиталась на. - Как ты хорошо знаешь историю, - удивилась я. - Это моя работа, мне за неё деньги платят, - сказала Нора, и улыбка её погасла. – Ладно, вы всё поняли? В номере есть холодильник, и он даже не совсем пустой. Но кое-какую жратву надо взять с собой. - Ой, надо было купить по дороге! - спохватилась я, но Нора жестом остановила мои порывы. – Всё нормально. Подожди тут минут десять. Мы в бар смотаемся и всё принесём. Чеслав, пошли, деньги взял? А ты покури пока вон там, на диванчике, - Нора кивнула в сторону. - И да, ни с кем не разговаривай тут. Кто будет приставать из наших, посылай прямо матом, не стесняйся. Поняла? - Как матом? – изумилась я. - Как обычно, на три буквы. Иначе не отвяжутся, я эту публику знаю. Если иностранцы будут клеиться, тоже посылай на три буквы. Мы быстро. Князь нежно чмокнула меня в щёку – и парочка исчезла.

---------------------------------------------- На фото - здание советской гостиницы "Интурист" в Москве на ули Горького (ныне Тверская). Построено в 1970 году. 22 наземных и 2 подземных этажа, 436 номеров. Место работы моей героини Элеоноры Исаевой. Здание было демонтировано в начале нулевых, на его месте сейчас располагается отель "Ritz-Carlton", открытый в 2007 году.

Глава 37. В которой сказки продолжаются и сразу же заканчиваются, чтобы началась новая книга

Я немного посидела просто так, осваиваясь, потом осмелела, достала сигареты, положила ногу на ногу. Смешно. Сотрудница кафедры документоведения сидит, курит в холле гостиницы «Интурист». Но закурить я не успела. Моя красноречивая поза немедленно привлекла внимание - возле меня возникла фигура. - Девушка, джинсы нужны? Левис. Я подняла голову. Симпатичный бравый парень со спортивной сумкой через плечо. Мне стало весело. - Нужны, - сказала я. - Тогда пошли. - Куда? – удивилась я. - В лифт, - спокойно сказал парень. - В лифте примерите. - В лифте? – удивилась я еще больше. – А если кто-то войдёт? - Не войдёт, - уверенно сказал парень. - Как это не войдёт? – не поверила я. – Люди, вон, в очереди стоят. Куда же они денутся? - Девушка, - терпеливо сказал парень, - вам нужны джинсы или как я управляю лифтовой кабиной так, чтобы посторонние не зашли? - Я подумаю, - сказала я, стараясь не прыснуть. – Спасибо. Парень ушёл, но мне даже не дали открыть пачку сигарет - появился второй. - Резинки с ароматами, - доверительно поделился он, наклоняясь к моему уху. - Что? - отшатнулась я. Парень отвернула полу пиджака, демонстрируя подкладку. Она вся была усеяна мелкими квадратными упаковками. - А… - я неуверенно собралась что-то спросить и в следующую минуту догадалась, что это такое. Я смутилась. - Спасибо, нет. - Деревня, - определил парень, запахнул полу и вальяжно удалился к выходу. На этот раз мне удалось вытащить сигарету, но я не успела найти в сумку зажигалку. На лавочку подсела девица с красными волосами. - Новенькая, что ли? Ты на точке? - На запятой, - сказала я сердито, роясь в сумочке. Девица фыркнула. - А чё оделась так? - Как? – растерянно посмотрела я на неё. - Как в филармонию, - скривилась девица. Была она хорошенькая, с носиком-пуговкой, молоденькая, совсем пацанка. Юбка на ней была крошечная, и ноги в ажурных колготках демонстрировались во всей ослепительной красе. - Тебе чем филармония-то не угодила? - не удержалась я, и девица, ещё раз фыркнув, удалилась. Я предприняла ещё одну попытку найти в сумке зажигалку, но у меня опять ничего не вышло: от стайки девушек отделилась и приблизилась ко мне очередная разведывательная экспедиция. На этот раз это была наиболее элегантно одетая и наименее раскрашенная молодая дама. Я почувствовала запах дорогих духов. - Ты что, с Элеонорой пришла? Я молчала, справедливо полагая, что нет смысла подтверждать очевидное. - Работать будешь? – не отставала дама. - Я вообще-то уже работаю, - решила я отделаться общими фразами. - Работаешь? – с недоверием переспросила девица. – Вот в этом работаешь? – она, подняв брови, кивнула на мой плащик. - Нет, на работе я это снимаю, - с вызовом сказала я. - А крышует тебя кто? - Что? - Крышует кто?.. Я с огромным облегчением увидела князя и Нору, спешащих ко мне с сумками. Бросила так и не зажжённую сигарету в сумку, вскочила с диванчика и устремилась к ним. - Пока вы там бегали, меня в ночные бабочки записали, - пожаловалась я, когда мы зашли в лифт. - И ещё предлагали джинсы вот здесь, прямо в лифте, мерять. - Мерять в лифте джинсы и лифчики - это здесь в порядке вещей, - усмехнулась Нора. – Здоровый такой красавчик, да? Это Паша, наш гид-переводчик. Кстати, джинсы хорошие у него. - А он, правда, делает так, что пассажиры не могут зайти? - спросила я. - Ну так профессионал, - пожала плечами Нора. - Фирма лохов не держит. Выходим, ребята.

Мы вышагнули в коридор одиннадцатого этажа и, не сговариваясь, припали к окнам. Вечерняя Москва лежала внизу в стеклянном блеске дождя. Горели звёзды кремлёвских башен, плескались мокрые деревья, тускло поблёскивала вдали еле различимым пятном брусчатка Красной площади. Это была сказка. И сказка ждала нас впереди. И мы шли сквозь сказку. Тихо-тихо шелестел за окнами дождик. Стайка темнокожих мужчин с чалмами на головах стояла у поворота. Чёрные и белые чалмы синхронно повернулись в нашу сторону, нас молча проводили взглядами. Неслышно меряя коридор длинными ногами прошёл очень высокий человек с квадратным подбородком Джека Лондона и вьющимся чубом надо лбом. Мне показались знакомыми и этот мягкий чуб, и этот мягкий взгляд... Я посмотрела ему вслед. - Кустурица, - обронила Нора. - Да? Правда? Это он?! Я снова оглянулась, но высокая фигура уже исчезла из вида. Я схватилась за князя. - Кустурица! Представляешь? Мы его изучали на истории искусств. Нам «Гернику» привозили для закрытого показа… - Он иногда здесь на гитаре играет, - сказала Нора. - Здесь много каких известностей можно увидеть невзначай. Но не рекомендую вам шастать по злачным местам. На шведский стол, впрочем, можете сходить пожрать.

Она остановилась и отперла дверь одного из номеров. - Ваши апартаменты. Она вошла первой, зажгла свет и подала князю большой ключ с деревянной гостиничной грушей вместо брелока. - Не обессудьте, у нас простенько, рабоче-крестьянски, зеркалов на потолках не имеем. Мы посмеялись. Я очень хотела оставить её поужинать с нами, но она подняла обе руки. - У меня работа, я желаю вам счастья и убегаю. Она махнула нам и исчезла за дверью. А мы с князем повернулись друг к другу.

Дождь тихо шелестел за окном. А с нами что-то случилось, когда мы остались одни и посмотрели друг на друга. Моя весёлость пропала вдруг. Я перестала смеяться, неуверенно села в зелёное кресло, а ты подошел и поднял меня на руки. Покрывало на кровати тоже было зелёное и бархатистое на ощупь, мы не стали его снимать, просто не подумали об этом. Ни о чём мы не подумали. Сумки с продуктами остались стоять посреди номера.

...Далеко в мире шелестел над Москвой весенний дождь. За стенами жили своей жизнью люди. Поднимались и спускались в лифте чёрные и белые индусские чалмы. Отбрасывая со лба мягкий свой курчавый чуб, играл на гитаре Эмир Кустурица. Кто-то шёл под дождём на ночную смену, кто-то спешил в семью. А нам важно было чувствовать друг друга, просто чувствовать всем телом наше общее тепло, потому что именно в этом был смысл жизни и тайна жизни. И было в этом маленьком тепле что-то громадное и важное, что невозможно понять – только почувствовать. И одежде не было места в этом маленьком громадном тепле – ненужной она была, лишней, оскорбительной она была, и нужно было освободиться от неё, бросить, забыть её совсем…

И мы забыли о ней, и что-то высокое и сильное повлекло меня, подняло над городом, над дождём. Что-то случилось - и вдруг мы вдвоём парим над Москвой, как на картинах Шагала, а весь мир внизу, и может быть, только музыканты рядом с нами, вдохновенные музыканты с полузакрытыми глазами, растворённые в своих скрипках... Скрипки слышатся в дожде, на нашем одиннадцатом этаже распахиваются стены. Я зажмуриваюсь, утыкаюсь в твою тёплую грудь, и вижу сквозь тебя далеко-далеко – простор, горизонт, и садится солнце, и черные птицы летят через красное небо, через жёлтое поле. И маленький всадник скачет, и скачет, и скачет вдаль, стремясь уйти от погони…

Ещё один наш дом – огромный, крошечный. Наконец-то сбылась моя давняя, моя смешная мечта – мы вдвоём под одним душем, мне хочется плакать, как всегда после близости с тобой, вода то холодна, то тепла, ты не отпускаешь меня, ты всегда меня так крепко держишь, и мне это нужно. Превратиться в тебя, стать единым богом, могучим, бесстрашным… Мои слёзы смешиваются с бегущей по лицу водой, и опять я не вижу стен. Никакой это не номер, никакой это не дом, это морская вода, черная под чёрным небом, обнимает нас, и пенится, и смывает всю боль… А ты – ты научился молчать, обнимая меня, ни единое слово не мешает нашей спрятанной внутри музыке. Тишина. Шум воды, как шум прибоя. И шелест дождя за окном.

В холодильнике мы обнаружили две бутылки шампанского с надетыми на горлышки бумажными стаканчиками, яблоки, мандарины и коробку шоколадных конфет. Завернувшись в белые гостиничные полотенца, мы сели на пол, на ковёр. Князь почти беззвучно открыл шампанское, я почистила мандаринки, запахло Новым годом, и я вспомнила наш старый Новый год в Крыму – мы так же сидели на полу, чистили мандарины, а потом бегали по ночной набережной друг за другом, смешиваясь с весёлой мохнатой метелью. А потом… А потом всё было грустно. Нет, не грустно – ужасно было. Страшно было. Я внутренне содрогаюсь и тяжело вздыхаю совсем не к месту. Князь смотрит на меня, потом решительно подтаскивает к себе и обнимает. - Что у тебя за духи? Ты всегда так пахнешь земляникой… - Ты же сам мне их подарил, - улыбаюсь я. - Я тебе ещё всякое подарю, - обещает он. – Много всего. Чего ты хочешь? Я с тобой такой счастливый. Такой вообще дурак… Он кладёт голову мне на колени, и я, глядя, как с блаженной улыбкой закрываются его глаза с девчоночьими загнутыми ресницами, сама улыбаюсь в первый раз за всё это время. После душа у него совсем юное, почти детское лицо. Сейчас откроет глаза и будет пить шампанское из горла. Ужасный ребёнок. Анфан терибль. Он открывает глаза, приподнимается и пьёт шампанское из горла. Я смеюсь.

- Я тебя сейчас буду кормить! – спохватывается он. - Там Нора наложила всякого… Он вытаскивает из сумки свертки - маленькие пакетики с чаем, сахаром и солью, чайные ложечки, нарезанную ветчину, свежий хлеб, тоже порезанный, какое-то заливное в ресторанных формочках из фольги, бутерброды с сёмгой, молодые огурчики, салат оливье в полиэтиленовом пакете. Всё это дивно пахнет, во мне вдруг просыпается аппетит. А со дна сумки появляется на свет алюминиевый бачок, ещё тёплый. - Фирменные пельмени «Интурист»! – провозглашает князь. – И это надо есть в первую очередь, пока не остыли! Чтобы вкусить всю радость жизни. Так говорила Элеонора Исаева, доставая эти пельмени из-под полы буфетчика. Он оперативно подкатывает ко мне журнальный столик, оглядывает пиршество и щёлкает пальцами: - Вилки забыли взять! Придётся считать, что мы на Востоке. Там едят руками.

Мы едим сногсшибательно вкусные пельмени, запивая их бульоном прямо через край из судка, черпаем чайными ложечками оливье из пакета, закусываем бутербродами... - Тебе нравится? – заботливо спрашивает князь? - Тебе вкусно? А мне рядом с тобой всё вкусно. - А знаешь, за что я любил танго, сам того не понимая? За то, что в этот момент тебе принадлежит женщина. И ты за неё отвечаешь, ты о ней заботишься, она в твоих руках, ты можешь сделать её счастливой. Я это понял, когда встретился с тобой. - Я же не танцую танго. - А это не про танго. Это про меня. - То есть, твоё призвание – заботиться о женщинах? – я засмеялась. - Призвание… Не знаю я, где моё призвание. Внутри я – солдат. - Солдат? – я даже есть перестала. - В каком смысле солдат? - В прямом. Я просто чувствую, что это моё место. В строю. Когда я был в армии, я всё время чувствовал, что это моё место. - Но войны же нет! - воскликнула я. - Это неправда, - сказал он помолчав. – Война есть всегда. Где-то она всегда есть. - Так не может быть, - сказала я, и внутри у меня все онемело. - Что ты такое говоришь? Войны кончаются. Мы уже пятьдесят лет живём без войны. И все люди мечтают так жить. Все люди на земле. - Значит, я солдат каких-то других миров, - спокойно сказал он. Разлил остатки шампанского в стаканчики и протянул мне. - За мирную жизнь, - сказал он, усмехнувшись.

Я выпила шампанское, в голове зашумело. Я встала, подошла к окну. Повернулась, глядя на наш уединённый мир и не видя его. Я хочу твоего повторения - внезапно подумала я. - Мне мало тебя одного. Я хочу, чтобы тебя было много. Чтобы заглянуть в лицо этого «много». Я всё время боюсь, что ты исчезнешь. Не бывает так хорошо всегда. Что-то должно случиться. Ты исчезнешь, я останусь одна. Возможно, со своей бедой. Не знаю, с какой именно. Мне нужно, чтобы ты повторился - хотя бы один раз. Такой маленький ты. Заглянуть в лицо маленькому тебе, взять его на ручки. Понести его по улице. Быть с ним в поле, в роще, дома. Слушать топот его ног… Слёзы опять побежали у меня из глаз.

- Да что ж такое? Ты опять плачешь? Он встал и подошёл. Поднял моё лицо своими ладонями. - Ну, почему, почему? Скажи! - Я боюсь, что ты исчезнешь, - срывающимся голосом сказала я. - Такое чувство всегда, что ты исчезнешь. С самой первой встречи. - Чёрт, опять! – он закрыл глаза, потом закатил их в потолок. – Я уже не могу это слушать. У тебя паспорт с собой? Завтра пойдём и распишемся. - Надо ждать месяц, – подавленно сказала я. - Ну, значит, будем ждать месяц! - Это что-то изменит? - Может быть, тогда ты перестанешь меня оплакивать. - Мне сон плохой приснился, - сказала я, помолчав. - Я потеряла свою дочь. Я опять помолчала, борясь со спазмами в горле. - Дом такой… много лестниц, чёрный, чадный. Я бегу по этим лестницам, ищу её, она должна быть в этом доме. Я её оставила на чужих людей, и вдруг спохватилась. У всех спрашиваю, кричу, никто не знает. - А что за дом? – спросил он, нахмурившись. - Старый, но крепкий. Несколько этажей, много квартир мелких, словно общежитие… - Словно общежитие, - повторил он. – Так. Он отошёл за сигаретами, закурил и сел на пол, глядя на меня снизу. - Дальше что? - Дальше я металась, спрашивала у людей. Но там не люди, там тени… Одна тень говорит: она здесь. Я так обрадовалась, кинулась к этой двери, такое было счастье, открываю дверь, а там… - Что там? – быстро спросил он. - Ничего. Пустота. Бездна. - Мне снился такой же сон, - сказал он, сбрасывая пепел в тарелку. - Как? – удивлённо воскликнула я. – Ты тоже искал свою дочь? - Я искал тебя, - коротко сказал он. - Тоже лестницы и люди. Я тормошу всех, ору. Тебя нет. Потом мне говорят: Белка здесь. Подхожу, открываю дверь – там пустота. Бездна. Один раз я в неё шагнул. - Тебе не раз такой сон снился? – поразилась я. - Несколько раз. - Ты шагнул – и что? – замирая от предчувствия, спросила я. - Ничего, проснулся. Я села к нему на пол, взяла него сигарету, затянулась, вернула обратно. - Тебе не нравится этот сон? - Дело не в сне. Мне не нравится всё это, - он быстро глянул на меня. – Я не люблю загадок. Мне казалось, что в Москве будет по-другому. Другая жизнь. Другая жизнь началась, но правильно говорят: от себя не убежишь. Весь этот идиотизм переселился сюда. Я не люблю, когда чего-то не понимаю. Я люблю, когда всё ясно. Когда вокруг слишком много непонятного, люди попадают в психушку. Какие-то идиотские совпадения. Какие-то идиотские кепки. Идиотские кольца. Этот твой знакомый… репортёр… Почему у него две фамилии? - Ой, я тебе сейчас всё объясню, - я встряхнулась, заторопилась. – Я у него спросила, он же звонил… - я осеклась и быстро поправилась: – Один раз, по делу он звонил на работу. И он мне всё объяснил! Это всё просто. Шведов – его паспортная фамилия. Но он мне написал фамилию своей бабушки. Специально. - Зачем? – спросил князь хмуро. - Ну, чтобы было проще его в записной книжке опознать. Я же пришла к его бабушке. Бабушка – Скороходова. И я эту фамилию знала и запомнила. А его собственная фамилия могла мне ничего не сказать, потеряться в списках. Он просто позаботился, чтобы я… чтобы быстрее запись нашлась... - Какой заботливый, - непримиримо сказал князь. – Он мог двойную фамилию написать. - Ну, он, наверное, спешил, - неуверенно предположила я. – И, возможно, не хотел быть… напыщенным… Всё-таки двойные фамилии носили какие-то известные деятели. Сергеев-Ценский, Мельников-Печорский, Голенищев-Кутузов… А он довольно скромный… - То есть, ты его так хорошо знаешь? Какой он скромный? - Князь… - я вздохнула. – Ну, ты же понимаешь. Ты бы все равно стал придираться, почему него двойная фамилия. Даже если бы он поставил просто крестик, ты бы придирался, почему крестик. Ну, не надо ревновать! - Почему это не надо? – сердито сказал князь. - Я мужчина, и я всегда буду ревновать тебя ко всяким… ко всяким… - Он сощурился, помолчал. - Ладно, скажу. Ты конечно, будешь говорить, что я дурак, но я и так знаю. Помнишь мои сны, как я уходит от погони, скакал на коне? Вот один из преследователей был он. У нас была схватка в лесу. - Но это логично, - сказала я. – Тебе он не понравился, и во сне он предстал врагом. - Не сходится, - сказал князь быстро. – Сначала был сон. Потом – встреча с ним. Все наоборот. - Да ничего не наоборот, - заспорила я. – Ты увидел тревожный сон, ты во сне чувствовал врага. Потом пришёл ко мне. Увидел человека, к которому испытывал ревность. По сути, увидел врага. И у тебя в воображении два образа соединились. Не потому, что лицо похоже. А потому что чувство похоже. Не глядя на меня, он тяжело вздохнул. - Хорошо, - сказал он наконец. – Пускай будет так. Но это ничего не меняет. Когда на тебя сыплются всякие идиотские совпадения... - Ой, ты знаешь, - перебила я его, - я же ещё одно совпадение нашла. Помнишь, у нас крутится число двадцать два? Так вот, я оказывается, в первый раз вышла на работу после окончания института тоже двадцать второго. Двадцать второго августа я пришла в музей. - Куда пришла? - вдруг насторожился князь. - На свою первую работу в музей. Ты забыл, я же у себя в городе работала в музее. Он странно смотрел на меня, и я осеклась. И я поняла: он думает о Белке. Белка тоже очутилась в музее. И если прикинуть время - тоже где-то в августе. Я закусила губу, не отрывая от него взгляд. -Ты пришла в музей в августе, - сказал князь сосредоточенно. - Что было потом? - Потом... - я задумалась. - Работала, разумеется. Потом заболела... - Почему ты заболела? - быстро спросил он. - Расскажи подробности. - У нас не топили долго, а осень была холодная... Я простыла, но на больничный не ушла, мне совестно было, ходила на работу с температурой, мерзла, кашляла...

Он все продолжал смотреть на меня странно, сосредоточенно, и я замолчала. Перед моими глазами словно замелькали страницы моего блокнота. Белка заболела осенью. В музее было холодно, топить было нечем, она простудилась. Есть было нечего, лечиться было нечем, она почти слегла, потом её забрала к себе Богорада...

Князь подошел к окну и встал возле него молча. Я подошла и тоже встала рядом - так, чтобы чувствовать его тепло. Не отрывая взгляда от окна, он обнял меня, и я облегчённо вздохнула. Какое-то время мы молчали. Здесь, у окна, шелест дождя быть отчётливее, Москву заливало весенним дождиком прозрачно, молодо, и мокрыми были красные рубиновые звёзды, и мокрой была брусчатка Красной площади, и мокрыми были древние кремлёвские стены… Мир за окном жил тихо, сладко и нежно, мир за окном умывался после зимней спячки. До конца старой жизни оставалось четыре месяца. И мало кто об этом догадывался. Может быть – никто...

- У меня предложение, - сказал князь, обнимая меня крепче. - Все эти разговоры про совпадения, все эти разборки и сногсшибательные новости – всё завтра. У нас всё время какие-то считанные часы, чтобы побыть вместе. Пускай этот вечер будет абсолютно счастливый. Помнишь – как в первые дни, у моря? - он посмотрел на меня и тихо чмокнул в висок. - Когда мы только встретились, когда мы танцевали на берегу, и ничего между нами не стояло, никаких колец, никаких совпадений. Мы просто были счастливы. И лучше этого ничего на свете не было. Хочешь так?

И я зажмурилась и быстро-быстро закивала.

---------------------------------------------------------------------

Конец третьей части "Портрет в высоком ключе". Продолжение следует, часть четвертая, финальная, "Последнее воскресенье". Она вышла огромная, практически отдельный роман.