Колокол Гримменау

Глава 1.

— Пиво есть?

— Есть, господин, есть. И пиво есть, и брага есть, только брага мутная, я вам брагу не советую, с нее головы болят, вчера возчик пил и потом на дворе лежал, Господь свидетель, лежал и поднялся только к обеду.

— Пиво давай. А из еды что?

— Похлебка гороховая, сало, капуста квашеная, яйца есть шесть штук, хлеб вчерашний, есть сыр, только он старый уже и сухой, сыр я вам не советую, а к ночи баба хлеб испечет свежий.

— Сало почем?

— Сало два крейцера фунт. Вы, господин, если ночевать думаете, так у меня наверху господа второй день, шумно будет.

— Какие господа?

— А кто ж их знает. Молодые. С вечера приехали в среду, и вот.

— Два крейцера за сало дорого.

— Так осень, господин, осенью всегда так. Зимой по три будет, вот увидите, по три и будет, а то и по четыре, коли снег ляжет рано. У нас тут прошлый год снег лег на святого Мартина, так к Рождеству сало стало по пять, и то не всякому давали.

— Похлебку давай. И капусты.

— И правильно, господин, капуста у меня добрая.

Солдат сел к стене, спиной к бревнам, лицом к двери, снял капюшон.

Трактир назывался «Три подковы» и стоял на развилке, в полумиле от вассерфуртских ворот. Изба была большая, стропила черные от копоти, у дальней стены очаг, у окна три стола, в углу лестница на второй ярус. Пахло дымом, луком и псиной. Собак Мартин не видел, но пахло. Дождь шел с утра, и от каждого, кто входил, тянуло холодом и мокрым сукном.

Трактирщик принес миску, миску поменьше с капустой, поставил справа кружку и положил рядом хлеб. Хлеб и вправду был вчерашний. Мартин переставил кружку налево.

Мартин Грау ел левой рукой. Правая лежала на колене ладонью вверх.

Год назад, под Морбахом, ему разрубили предплечье. Алебардой, сверху, наискось, в свалке, когда баталия уже рассыпалась. Рука срослась и работала. Работала недолго. Хватало ее на то, чтоб оседлать коня, а на второго уже не хватало. Потом немела, и пальцы отказывали по одному, начиная с мизинца. На погоду она ныла. Погода стояла такая, что ныла всю осень.

Двенадцать лет он простоял в третьем ряду с пикой, потом четыре года был ротным писарем и казначеем, а после сержантом. Из роты его списали в июне: дали четыре талера, бумагу с печатью и доброго слова на дорогу, а в бумаге мальчишка, помощник писаря, написал его имя с ошибкой, и спорить Мартин не стал, потому что переписывать пришлось бы в канцелярии, а в канцелярии сидел человек, который за всякую бумагу брал крейцер, и человека этого Мартин знал.

Он ел и считал. Считать он умел лучше многих из тех, кто его нанимал. В кошеле лежало одиннадцать талеров и семь крейцеров: на одиннадцать талеров можно было купить полдома в предместье или прожить две зимы, если не пить и не болеть. Пить Мартин не собирался. А хворать — как Бог даст.

Через залу прошел коробейник, мокрый, с коробом на животе. Он обошел столы, никому ничего не продал и остановился у стены.

— Господин, ленты не надо? Гребни есть. Иголки есть, добрые, конбрийские.

— Не надо.

— Мазь есть.

— Не надо.

— Мазь хорошая, господин, от ломоты. У вас рука-то, я вижу, не служит… — Коробейник протянул руку и тронул его за правое предплечье. — Вот тут ведь болит, тут?

Мартин взял его левой за ворот и подтянул к себе.

— Убери руку.

— Убрал, господин, убрал.

— Пошел вон, — сказал Мартин и отпустил.

— Иду, иду, Господь с вами.

— И мазь свою не забудь. У меня от ломоты другое средство есть.

— Какое, господин?

— Меч.

Коробейник пошел к двери и больше не оглядывался. Трактирщик глядел в пол и делал вид, что ничего не произошло.

Мартин снова взялся за ложку. Стыдно ему не было, а неприятно было.

Дверь хлопнула, и в залу вошел здоровенный парень.

Он был молод, рыж и широк в плечах так, что косяк ему пришлось пройти боком. Рубаха на нем была прожжена в четырех местах, а руки до локтя в черных точках. Окалина. Парень оглядел залу, увидел, что свободных столов нет, и пошел к столу, за которым сидел Мартин.

— Тут свободно?

— Садись.

Он сел, и лавка под ним затрещала.

— Хозяин! Похлебки давай, и хлеба давай.

— Сколько хлеба?

— Два круга целых.

— Не осталось со вчера. Только половина есть.

— Тогда полхлеба.

— Полхлеба крейцер.

— Чего это крейцер? Хлеб же вчерашний?

— Вчерашний.

— Вчерашний по полкрейцера идет, — сказал парень. — В городе на рынке вчерашний по полкрейцера беру. Круглый хлеб восемнадцать фунтов, полкруга девять, девять фунтов вчерашнего — это полкрейцера и еще сдача.

— Так то в городе.

— А тут что, другая мука?

— Тут дорога, — сказал трактирщик.

— Дорога, — согласился парень и подумал. — Ладно, давай за крейцер. И похлебки полную миску. Чтобы до краев.

Трактирщик принес, и парень стал есть. Ел он молча и быстро, и Мартин с интересом смотрел, как в человеке помещается столько похлебки.

— Кузнец?

— Ученик.

— У кого?

Парень не ответил. Дожевал, поглядел на Мартина, на кольчугу, на меч.

— А вам зачем?

— Кузню ищу, подкову перебить.

— А-а. — Парень снова принялся за похлебку. — У Рауха. За мостом, с зелеными воротами.

— Восьмой год?

— Чего восьмой?

— Руки у тебя в окалине по локоть, а по лицу тебе лет не много. Значит, взяли мальчишкой.

— Восьмой, — неохотно согласился парень.

— Звать как?

— Рольф.

— Мартин.

Больше парень ничего не сказал — ел дальше.

Наверху, на втором ярусе, гуляли. Мартин слышал их с той минуты, как вошел. Ходили и двигали лавки, и с потолка при каждом шаге сыпалась труха — прямо Мартину в капусту. Голосов было шесть или семь.

— А вот я говорю, что доеду! — крикнул кто-то наверху. — Ставлю талер, что доеду!

Наверху засмеялись и стали спорить о чем-то, чего внизу было не разобрать.

Вскоре они спустились.

Их было семеро. Все молодые. Спускались они долго, и на лестнице кто-то упал, и внизу этому смеялись.

Мартин сперва поглядел, кто при оружии. Мечи были у двоих. У остальных на поясах висели одни кинжалы.

Впереди шел невысокий тонкий юноша в синем, и шнур на вороте у него был распущен.

Последним, не торопясь, сошел человек постарше, лет двадцати восьми, в темном и без цветов, и сел отдельно, у окна. К нему сразу поспешил трактирщик:

— Пива, ваша милость?

— Воды.

«Двадцать два, может, двадцать три, — отметил про себя Мартин о юноше в синем. — Камзол талеров на восемь, сапоги талера на три, меч дорогой и по руке. Не вояка, но учили его хорошо и долго».

А потом поглядел на того, что сел у окна, и подумал иначе: «А вот этот вояка».

Юноша в синем махнул рукой:

— Хозяин! Еще вина!

— Кончилось вино, ваша милость.

— Как это кончилось?

— Так вы все и выпили.

Трактирщик засмеялся. У окна сидел отец Йост, деревенский поп, ждавший телеги в Зельберг. Юноша подошел к нему.

— Отче, а отчего у тебя нос красный?

— От ветра, ваша милость.

— От ветра! Господа, вы слыхали? От ветра. Отче, а сколько же тебе надо ветра, чтобы так надуло?

— Я, ваша милость, четвертый десяток по дорогам хожу. Ветра, слава Богу, хватало.

— А приход богатый?

— Небогатый, ваша милость. Двадцать два двора, из них восемь нищих, а в этом году и двор старосты к нищим пойдет: у него корова пала и жена померла.

— Ах ты Господи, — сказал юноша. — Слышите, фон Аймер? У него жена померла.

Человек у окна не обернулся и ничего не ответил.

Юноша подождал. Все шестеро поглядели не на попа, а на того, кого звали фон Аймером.

— Хозяин, налей отцу пива за мой счет и запиши на меня, — сказал юноша наконец. — Отче, выпей за мое здоровье.

— Выпью, ваша милость. Дай вам Бог здоровья и долгих лет.

Тут господа засмеялись, и засмеялись громко.

Юноша пошел дальше. Постоял над возчиком, который спал за столом, потрогал его за ухо и сказал, что тот похож на мешок. Возчик не проснулся. Потом юноша дошел до стены.

Мартин смотрел на него прямо, не отводя глаз.

— А это у нас кто?

— Солдат, ваша милость, — сказал трактирщик.

— Вижу, что солдат. Кольчуга солдатская, меч солдатский, — он наклонился и заглянул Мартину в лицо, дыша ему в лицо. — А чей?

— Ничей, — спокойно ответил Мартин.

— Как это ничей? Всякий солдат чей-нибудь.

— Списан.

— За что же тебя списали? Пил? Крал?

— За руку.

— За руку! Господа, за руку. Покажи руку.

Мартин не пошевелился.

— Да он ее под столом держит, — сказал кто-то сзади. — Дитер, он ее прячет.

Тот, кого назвали Дитером, обошел стол и увидел. Правая кисть лежала на колене ладонью вверх, пальцы полусогнуты и неподвижны.

— Ах ты Господи, — сказал он с настоящей жалостью. — Так ты, стало быть, и ложку левой держишь?

Мартин молчал.

— И меч?

Мартин кивнул.

— Левой? — Дитер засмеялся и обернулся к окну. — Фон Аймер, он левша. Вы говорили, что левши неудобны в строю, — вот вам левша. Поглядите.

Человек у окна поднял глаза, поглядел на Мартина через залу, недолго, и опять отвернулся.

— Оставь его, — сказал он.

Дитер обернулся к своим и засмеялся, но засмеялся один.

— Ну и Бог с тобой, служивый. Ну и сиди.

Человек, который пьет и не отвечает, скучен, и юноша повернулся к парню, который все это время продолжал есть.

— А это что за чурбан?

— Ученик кузнецкий, ваша милость.

— Здоровый какой. Наверное много съел.

— Много, ваша милость. Две похлебки и полхлеба, и за хлеб торговался.

— А ты, кузнец, нас рассуди: если человек побился об заклад на талер, что доедет, а не доехал — он кто?

Парень дожевал и подумал.

— Должник, господин.

— Да не про то! Он кто — трус или не трус?

— А куда ехал?

— Да не важно куда!

— Важно, — сказал парень. — Если близко и не доехал, так ленивый. А если далеко, так, может, конь пал. А талер он все одно должен.

Кто-то за спиной Дитера засмеялся.

— Ты меня не понял.

— Не понял, господин, — согласился парень и опять взялся за ложку.

Дитер постоял над ним.

— Я фон Штауф.

Парень кивнул и продолжил есть.

— Я говорю: я фон Штауф.

— Слыхал я, господин, — сказал парень. — Вы уж второй раз это говорите.

Сзади фыркнули. Дитер обернулся, и там перестали.

— Встань, когда с тобой говорят.

Парень поглядел на свою миску, потом на него.

— Так я ем.

Мартин отодвинул свою миску от края стола.

Дитер фон Штауф ударил парня по лицу. Ударил открытой ладонью, наотмашь.

В зале стало тихо. Стало слышно, как на дворе льет с крыши.

Парень поднимался долго. Стол мешал, и он сперва отодвинул стол.

Мартин отставил кружку и встал.

Парень схватил Дитера, поднял и бросил на стол. Стол сложился внутрь, и Дитер сел в кашу из досок, черепков и капусты. Потом Дитер попытался встать, но не смог, потому что руки соскальзывали по мокрым доскам.

— Он господина бьет! — заорал кто-то.

Лампа была одна, и ее сшибли первой.

На парня навалились сразу трое.

Первый повис у него на плече и стал бить в ухо, коротко и часто. Второй обхватил сзади за пояс и потащил назад, упираясь каблуками. Третий зашел спереди и ударил ногой в живот.

Но парень стоял.

Он стоял и не падал, и Мартин подумал, что парень-то, пожалуй, даже еще крепче, чем кажется. Потом Рольф повел плечом, и тот, который висел, ушел спиной в лестницу и остался у лестницы сидеть. Тогда парень взялся за руки того, который держал его сзади, разжал их и, не оборачиваясь, ударил локтем назад. Третий отскочил, поскользнулся на капусте и упал сам.

Мартин пошел к двери.

На него бросились двое.

Первый шел с размаху, открыто, замахиваясь от плеча, и Мартин просто шагнул ему навстречу и встретил левой, коротко, снизу, в челюсть. Зубы у того щелкнули. Он сел на пол и стал шарить руками по доскам.

Второй заходил справа, и с этим было хуже.

Мартин не мог ударить его правой, а повернуться к нему левым боком в тесноте было некуда: сзади стена, слева лавка, под ногами обломки. Поэтому он сделал то, чего не делал уже год, — подставил под удар правое предплечье.

Ударили по нему крепко.

Рука отозвалась так, что в глазах побелело, а в локте что-то дернуло и потянуло вверх, к плечу. Мартин зарычал, повернулся всем телом и ударил локтем в лицо. Ударил не сильно, не в переносицу, а ниже: так, чтобы разбить нос и не сломать кости. Это и было труднее всего — бить и следить, чтобы не покалечить, потому что за покалеченного дворянина могут и повесить.

Третий выхватил кинжал.

Он был пьян и держал кинжал острием вниз. Мартин взял его за запястье левой, шагнул вбок и вывернул руку внутрь, к его же животу, а после ткнул его плечом в грудь, и тот сел. Кинжал остался у Мартина. Он кинул его в очаг.

— Рольф, уходим! — крикнул Грау.

Парень не услышал.

Он стоял в углу, держал одного господина за шиворот и бил его лбом о стену. Господин уже не отбивался. Трактирщик стоял на четвереньках под лавкой и кричал оттуда, чтобы прекратили, ради Господа нашего, прекратили.

— Эй, Рольф! Уходим!

Тут он услышал. Поглядел на свою руку с зажатым в ней воротом и разжал пальцы. Господин сполз по стене.

У окна сидел Альбрехт фон Аймер.

Он не встал и не двинулся за всю драку. Перед ним стояла кружка, и он придерживал ее рукой, чтоб не опрокинули, и глядел на них через залу спокойно и внимательно.

Мартин встретился с ним глазами, потом взял Рольфа за плечо и вывел во двор.

Дождь шел по-прежнему. Мальчишка, державший господских коней, стоял под навесом и глядел на дверь. Кони переступали и косились на трактир, а конь Мартина, стоявший поодаль, задрал голову и всхрапнул.

— Господин, а чего там?

— Ничего. Господа веселятся.

— А они посуду бьют?

— Бьют.

— Хозяин их заставит платить, — сказал мальчишка с надеждой.

— Не заставит, — ответил Мартин и сунул ему три крейцера. — Хозяину отдашь. За похлебку.

Рольф отвязал от коновязи крайнего коня и сел. Мальчишка глядел на крейцеры в ладони и этого не видел.

Дверь трактира отворилась, и на крыльцо вышел фон Аймер.

Он вышел без плаща и без шапки, встал под самым навесом, где не капало, и стал смотреть, как они садятся.

Рольф оглянулся на него дважды, пока выезжали со двора.

— Господин, а чего он стоит?

— Смотрит.

— А чего смотрит?

— Запоминает.

Они поехали на север, потому что в город обоим было теперь нельзя. За спиной, в трактире, все еще кричали.

Правая рука ныла с полудня, а теперь к ней прибавилась тупая тянущая боль от локтя к плечу. Мартин ехал и щупал левой предплечье через рукав кольчуги, и то, что он нащупывал, ему не нравилось.

Он ехал шагом и считал. Выходило плохо: одиннадцать талеров и четыре крейцера, ни дома, ни службы, ни бумаги, которую стоило бы кому-нибудь показать. Зато нажил семерых врагов. И все благородные.

— Ну и дурак ты, Мартин, — сказал он вслух.

— Чего? — не понял Рольф.

— Ничего.

Через час стали на ночлег под выворотнем, и парень разложил огонь и достал хлеб, который прихватил со стола. Мартин взял свой кусок правой рукой и уронил его в траву.

Он поглядел на пальцы. Пальцы были на месте и шевелились, только держать ими было нечего.

— Ну вот, — сказал он сам себе.

Поднял хлеб левой и стал есть.

Глава 2.

— Ты хоть знаешь, чей он?

— Кто?

— Конь.

— Не знаю. Крайний стоял.

Утром, прежде чем трогаться, Мартин обошел коня кругом. Вчера он видел, как Рольф отвязывал его от коновязи, и ничего не сказал: пешими от семерых было не уйти. А теперь, при свете, разглядел. Конь был пяти лет, гнедой, с белой звездочкой, и сбруя на нем была с медью.

Мартин поднял ему губу, посмотрел зубы, потом поднял копыто.

— Подкова новая. Гляди.

Рольф нагнулся и поглядел.

— Наш лист, — сказал он и почесал в затылке. — Рауховский. Господи.

— Вот и «Господи». Подкову твой хозяин ковал, клеймо его, конь господский, а сидит на нем беглый ученик. Тебя по этому коню от Вассерфурта до моря найдут, и меня заодно.

— Так что ж теперь?

— Бросать.

— Как бросать? Он же талеров двадцать стоит.

— Двадцать пять, — сказал Мартин. — Кто пять талеров украл, того секут. А за двадцать пять вешают.

Рольф стоял, держал коня в поводу и не отпускал.

— А если сбрую снять?

— Конь останется.

— А если гриву подстричь?

— Рольф.

— А если его продать? Тут деревни есть, мужик за пятнадцать возьмет и не спросит.

— Мужик за пятнадцать не возьмет, у мужика таких денег нет. А у кого есть, тот спросит.

— Ну хоть седло возьмем? Седло не клейменое.

— Седло возьмем, — согласился Мартин.

Они сняли седло и потник, отвели коня на сотню шагов в сторону от дороги, к лугу, и там Мартин снял с него уздечку и хлопнул по крупу. Конь отошел шагов на двадцать, остановился и стал щипать траву.

— А он домой не придет?

— Придет. Дня через три к трактиру выйдет.

— Так они ж поймут, где мы были.

— Не поймут. Конь говорить не умеет.

Рольф взвалил седло на плечо и пошел пешком.

Дождь перестал к полудню и в полдень пошел снова, и так было три раза. Дорога забирала на север вдоль реки, и река шла справа, за ольшаником, и слышно ее было все время.

Рольф говорил не переставая.

— У него две кузни, — говорил он. — Своя и та, что от тестя, за рекой. В той Клаас работает.

— Ну и что Клаас?

— Уголь ворует.

— Много?

— Мешков пять в месяц. Может, шесть.

— А хозяин что?

— А хозяин не видит. Он же возами считает.

— А надо как?

— Мешками надо, — сказал Рольф и сплюнул. — В возу сорок два мешка, если ровно грузить. А Раух принимает воз и пишет: воз. А сколько в том возу, не глядит. Вот Клаас с каждого воза по мешку и берет.

— А ты хозяину говорил?

— Говорил.

— А он?

— А он сказал: ты мне не считай, ты мне куй.

— Ну и правильно сказал.

— Чего ж правильного?

— А того, что кому охота слышать от мальчишки, что он дурак.

Рольф подумал.

— Я ж не говорил, что он дурак.

— Не говорил. Ты ему по мешкам показал. Я вот тоже в роте капитану по бочкам показывал, сколько вина у маркитанта пропало.

— И что?

— И год потом в обозе ходил.

Дорога шла низиной, и в низине стояла вода, и шагов пятьсот они шли по воде.

— А сестра его вдовая, — сказал Рольф ни с того ни с сего.

— Чья сестра?

— Рауха.

— И что?

— Он меня к ней приставить хочет. Контракт, говорит, спишу, женишься.

— Сколько ей лет?

— Тридцать четыре.

— Молодая, — сказал Мартин. — Мне бы кто такую сватал.

— Так и сватайтесь. Она хорошая. Только у ней детей четверо.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно, — сказал Рольф. — Я б и женился, может. Только это не женитьба. Он меня к ней приставит, и буду я до смерти при ее детях да при его кузне. Он мне так и сказал: куда ты денешься.

— А ты и делся.

— А я и делся.

Мартин ехал шагом и слушал вполуха. Правая рука со вчерашнего не отошла. Он попробовал взять повод правой, подержал и переложил обратно.

— Господин.

— Ну.

— А куда мы едем-то?

— На север.

— Это я понял. А дальше?

— А дальше не знаю.

— Как это не знаете?

— Так и не знаю. Дойдем, где север кончается, там и подумаем.

Рольф подумал над этим и остался недоволен.

— Я вот думаю, в Реннингене цех есть. Может, там возьмут?

— Спросят про контракт.

— А я скажу, что вольный.

— Спросят, откуда вольный.

— Ну, скажу, что из Мерхайма.

— А мерхаймское наречие знаешь?

Рольф замолчал.

У брода с их дорогой сходилась другая, восточная: она переходила реку от Хорнбаха, и дальше обе шли одной. На восточной, у самой воды, были свежие следы: проехал один верховой, недавно, и подковы у коня были крупные.

Мили через полторы за поворотом в канаве лежала лошадь.

Мартин увидел ее раньше Рольфа: из канавы, поперек, торчали ноги. Лошадь была крупная, темная, и лежала она в воде наполовину.

— Стой, — сказал Мартин.

— Чего там?

— Конь дохлый.

— Так и что? Мало ли.

Мартин не ответил. Он смотрел на ноги, торчащие из канавы, и считал.

Лошадь была не мужицкая. Мужицкая мельче, и у мужицкой не бывает таких бабок. Лежала она у самого края дороги, а не в стороне, стало быть, упала сразу, на ходу. И никто ее не разделал, хотя мяса в ней было на три двора, а кругом деревни.

— Давно лежит? — спросил Рольф.

— Недавно. Кровь не запеклась.

— А чего никто не взял?

— Вот и я думаю.

Он тронул коня и поехал дальше шагом.

За поворотом дорога шла в низину, и там, на обочине, стояли трое.

Стояли они над чем-то, что лежало в траве, и один сидел на корточках, а двое стояли, и у того, что сидел, на коленях была раскрытая дорожная сумка. Рядом на траве были разложены вещи.

Они услышали копыта и обернулись все трое сразу.

Мартин остановил коня шагах в сорока.

— Бог в помощь, — сказал он.

— И вам, — ответил тот, что сидел, и стал подниматься.

Они были одеты по-мужицки, в сером, и на ногах у них были деревянные башмаки. Ни кольчуг, ни шлемов. А мечи были у всех троих, и мечи были добрые, и висели они не на поясах, а на перевязях через плечо.

«Мужик с мечом на перевязи, — подумал Мартин, — это либо солдат, переодетый мужиком, либо мужик, которому меч дали вчера».

— Что там у вас? — спросил он.

— Да ничего. Человек помер.

— Помер?

— Помер. Мы вот идем, а он лежит.

— Отчего помер?

— А кто ж его знает. Лежит и лежит.

— А вы сами чьи?

— Здешние.

— Здешние откуда?

— Да тут, недалеко.

Тот, что сидел, поднялся совсем, и сумка соскользнула у него с колен, и из нее выпала на траву сложенная бумага.

Он наклонился и поднял ее быстро. Слишком быстро для мужика, который нашел на дороге покойника.

— Рольф, — сказал Мартин, не оборачиваясь. — Стой где стоишь.

— Чего?

— Стой.

Трое пошли к нему. Шли они не быстро и врозь, забирая один левее, другой правее, и это тоже было не по-мужицки.

— Господин, вы бы ехали, — сказал средний. — Тут не на что глядеть.

— Поеду.

— Ну так и поезжайте.

Они шли и говорили, и за разговором прошли половину. Мартин считал.

Ускакать он мог. Только Рольф стоял шагах в восьмидесяти позади, пеший, с седлом на плече, и до Рольфа эти трое дошли бы раньше, чем тот сообразит его бросить. А верхом Мартину было не драться: меч в левой, а повод правой до конца не удержишь.

Значит, пешим.

— Поеду, — сказал он еще раз, перекинул ногу и слез, так что конь оказался между ним и правым.

— Вы чего это, господин?

— Подпруга ослабла.

Правый не поверил. Он обошел коня спереди и схватил его под уздцы, и конь, не любивший чужих рук, вскинулся и потащил его за собой. Правый повис на поводе и заорал.

Левый уже бежал.

Мартин выдернул меч левой и встретил его, и встретил неудачно: удар прошел, но прошел по руке у локтя, а не по шее, и левый только взвыл и отскочил.

Дальше стало плохо.

Против него было двое, оба с мечами, и даже раненый был моложе и целее его. Мартин отступал. Отступал, как учили, боком, забирая влево, чтобы держать обоих на одной линии, меч нес в левой низко, у бедра, и не бил, а только не подпускал.

Бить у него не выходило.

Из трех ударов левой выходил один, и на каждый приходилось разворачиваться всем корпусом, а на третьем развороте он уже задыхался. Правая висела и мешала.

Средний это увидел.

— Он однорукий! — крикнул он. — Заходи справа!

И они стали заходить справа, а справа отбиваться ему было нечем.

Он попятился, сорвался в канаву и, выбираясь, увидел дорогу.

Рольф стоял там же, где его оставили, и клал седло в грязь, аккуратно, набок, чтоб не залило.

«Ну и дурак», — успел подумать Мартин.

Средний сделал длинный шаг и ударил в живот. Мартин ушел вбок, но не весь, и острие прошло по кольчуге, и кольчуга выдержала, а дыхание вышибло. Он сел на колено.

Второй уже замахнулся сверху, когда ему прилетело сзади.

Рольф ухватил чужой меч обеими руками, как кувалду, и ударил плашмя, по загривку. Человека сложило, и он упал лицом в грязь.

Меч был убитого. Он лежал в траве вместе с прочим добром, за ним-то Рольф и ходил.

Средний обернулся.

Этот был проворнее: успел развернуться и поднять меч. Только меч ему не помог. Рольф не фехтовал, он рубил — сверху вниз, коротко и часто, обеими руками. Средний отбил раз, отбил другой, а на третий у него подломились руки, и Рольф попал ему плашмя по кисти. Меч выпал. Средний схватился за руку и сел в грязь.

Рольф стоял над ним, подняв меч, и не бил.

Мартин поднялся.

Тот, которого сложило, уже шевелился и подбирал под себя руки. Мартин подошел и рубанул сверху, в шею, а попал в лопатку. Рубанул еще и попал по затылку, да плашмя: кисть не довернулась. Тот замычал и пополз. Тогда Мартин наступил ему на спину, перехватил меч острием вниз и ткнул — коротко, всем весом. Попал с третьего раза.

Потом он подошел к среднему.

Тот сидел в грязи, держал руку и смотрел на него снизу.

— Отойди, — сказал Мартин Рольфу.

Рольф отошел.

С этим вышло с первого раза.

Он постоял, отдышался.

Третий, который висел на поводе, уже бежал по дороге дальше, на север. Бежал он плохо: в одном башмаке и припадая на ногу, которую ему отдавил конь. Мартин поймал своего коня, сел и догнал его шагов через двести.

Он не стал его бить. Он просто поехал рядом, и тот пробежал еще немного и сел в грязь.

— Не убивайте.

— Не буду.

— Христом Богом.

— Не буду, — повторил Мартин. — Кто платил?

Тот молчал и дышал.

— Гляди, — сказал Мартин. — Убивать я тебя не стану, я сказал. А промолчишь — свяжу и отвезу в Вассерфурт, к судье. Там тебя спросят по-другому, а потом все одно повесят.

— Приказчик, — сказал тот.

— Чей приказчик?

— Не знаю. Он к нам в Нижний все лето ездил, шерсть скупал.

— Что велел?

— Велел ждать на дороге проезжего с востока. Одного, конного, при сумке. Сумку взять, и бумаги, какие при нем, — все до одной.

— А коня, а меч?

— Про это не говорил.

— А сколько дал?

— По талеру.

— По талеру на человека?

— На человека, — сказал тот и заплакал. — Господин, а мы ж не хотели его убивать. Мы хотели сумку взять и все. А он за меч схватился.

— Нашли бумаги?

— Одну нашли. А приказчик велел, чтоб все.

— Давай.

Тот полез за пазуху, достал сложенный лист, мокрый, и отдал.

— А деньги приказчик свои давал?

— Чего?

— Деньги, говорю, чьи были? Он их из кошеля брал или из мешочка?

Тот подумал.

— Из мешочка, — сказал он. — Мешочек полотняный, завязанный. Он его при нас развязывал.

— Понятно. Иди.

Тот встал и заковылял по дороге, в одном башмаке, и все оглядывался. Мартин смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом, потом повернул коня назад.

Рольф стоял там, куда отошел, и все еще держал меч, и Рольфа трясло.

— Брось, — сказал Мартин.

— Чего?

— Меч положи. Все уже.

Рольф положил меч в траву и сел рядом с ним на корточки.

— Господин.

— Ну.

— Я его не смог.

— Видел.

— Он же сидел. За руку держался.

Мартин ничего не ответил.

— А что теперь будет? — спросил Рольф.

— Ничего не будет. — Мартин слез с коня. — Вставай, помогай. Темнеет.

Человек лежал в траве шагах в десяти от дороги.

Он был немолод, за сорок, крепкий, седоватый. Одет был в дорожное, но дорожное доброе: сапоги с пряжками, камзол с подкладкой, плащ с меховым воротом. Рубаха на нем была разодрана, и в боку было три раны, одна к одной. Хватило бы и первой.

Кольчуги на нем не было. Кольчуга лежала рядом, свернутая, как ее возят за седлом.

— Он ее вез, — сказал Мартин. — А не надел.

— А чего не надел?

— Дорога спокойная. Вот и не надел.

Мартин расстегнул на нем камзол. Под камзолом, на ремне через плечо, висела плоская кожаная сумка, с застежками и с печатью на клапане. Печать была цела.

— Вот чего они искали, — сказал Мартин.

— А глядеть будете?

— Ночью погляжу.

Он сунул сумку под плащ, не открывая.

Остальное лежало на траве: кошель с двадцатью двумя талерами, перстень с чернью, нож, огниво, сверток с рубахой, гребень, ложка, полкруга колбасы и сухари в тряпице. Мартин взял все.

Кольчугу Рольф свернул туже и понес, а чужой меч сунул под мышку. Мартин вытер о траву свой.

— Седло с коня сними, — сказал Мартин. — Оно конбрийское.

— А наше?

— Наше в реку.

— Жалко. Доброе же.

— Тут оставим — господа свое седло узнают. Скажут, что и этого мы.

Рольф подумал и понес седло к реке.

Хоронить не стали. Стемнело уже совсем, копать было нечем, и земля кругом была мокрая и тяжелая. Мартин накрыл человека его же плащом и придавил плащ по углам камнями, чтоб не унесло.

— Господи, помилуй раба Твоего… — сказал он и остановился.

— Мы ж не знаем как.

— Вот и я говорю. Помилуй раба Твоего. Он его знает.

Двоих в траве трогать не стали вовсе.

Отошли назад, к броду, мили на две и стали в ольшанике, подальше от дороги. Рольф нес седло, кольчугу и меч и не жаловался.

Огонь разложили маленький, в яме, и парень все оглядывался и все прислушивался.

— Господин.

— Ну.

— А если тот прибежит и приведет?

— Не приведет. Ему теперь самому в петлю.

— Ага, — сказал Рольф и все равно оглядывался.

Ели молча. Хлеб кончился, и ели колбасу убитого. Колбаса была добрая, копченая, такую берут, когда едут издалека.

Рольф сперва не брал.

— Бери, — сказал Мартин. — Ему уже не надо.

Рольф взял.

Далеко за рекой ударили три раза, медленно, с долгим промежутком, и звук шел по воде глухо. Потом стало тихо.

Рольф перестал жевать.

— Колокол. К вечерне, что ли? — спросил он.

— Поздно для вечерни.

Мартин послушал. Больше не звонили.

— Спать ложись, — сказал он. — Встанем затемно.

Рольф лег и скоро засопел. Мартин посидел у огня, потом вытянул из-под плаща сумку и стал расстегивать застежки.

Глава 3.

Застежки были тугие, новой кожи, и одной рукой Мартин провозился с ними долго. Потом взялся за печать.

Печать была красного воска, большая, с гербом, и герб этот он знал: такой висел над дверью вельденской канцелярии, где он четыре года получал на роту жалованье. Ломать ее было жалко. Он поддел ее ножом снизу, по краю, как делают писари, и она отошла от кожи целая. Зачем он так сделал, он и сам не знал. Привычка.

Внутри было три бумаги. Одна на пергаменте, с вислой печатью на шнурке, и две на простой бумаге, сложенные вчетверо.

Пергамент он развернул первым. Пергамент был свернут давно и разворачиваться не хотел: отпустишь край — и он скатывается обратно. Мартин прижал верх коленом, а низ придавил плоским камнем с края ямы, теплым, и повернул лист к огню.

«Мы, Иоахим, Божьей милостью герцог Корвенский, граф Мойзельбахский и прочая, объявляем, что Лоренца Бюхнера, бывшего вахмистра на службе маркграфа Брегауского, приняли Мы на службу и поставили начальником стражи замка Гримменау, при вдове покойного барона Отто фон Гримменау, с жалованьем от Нашей казны по два талера в месяц, со столом и фуражом от баронского двора, с тем чтобы он Нам служил верно, мост и стражу держал в порядке и обо всем доносил Нашей канцелярии. Дано в Вельдене, августа двадцать шестого дня».

Мартин прочел дважды.

Два талера в месяц. Сержантом он получал полтора, а в последний год, когда казна задолжала за четыре месяца, не получал ничего. Стол и фураж. Замок.

Он снял камень, и пергамент тут же свернулся. Тогда он достал из-за пазухи свою бумагу, ту, с которой его списали в июне, и развернул на колене рядом. Бумага была мятая, в пятнах, и в ней стояло: «Мартин Гроу, пикинер, отставлен по увечью руки». Мальчишка, помощник писаря, не расслышал.

Своя бумага врала на одну букву. А чужая не врала ни в чем, только человек, про которого она была писана, лежал теперь на дороге под своим плащом.

Мартин поглядел в темноту, туда, где за ольшаником была дорога.

— Лоренц, — сказал он вслух. — Стало быть, Лоренц.

Рольф завозился во сне, но не проснулся.

— Помилуй, Господи, раба Твоего Лоренца, — сказал Мартин тише. — Теперь и я знаю.

Свою бумагу он сложил и убрал обратно за пазуху. Огонь почти потух. Мартин подкинул ветку, подождал, пока займется, и развернул первое письмо.

«Вахмистру Бюхнеру. По прибытии в Гримменау явиться к госпоже вдове и предъявить патент. Стражу принять, людей пересчитать, негодных отставить. Мостовой сбор вести по книге, книгу показывать по требованию. Явиться не позднее Воздвижения. О состоянии замка и моста донести не позднее Мартынова дня. Жалованье получать у госпожи вдовы из мостового сбора, в счет казны. Секретарь канцелярии Гуго Вильмс».

— На святого Мартина, — сказал Мартин. — Вот уж подгадали.

Второе письмо подмокло с краю и слиплось, и он долго его расправлял, положив на колено и проводя по нему ладонью, чтоб не порвать. Писано оно было другим почерком, мельче и небрежнее, будто человек писал дома, а не в канцелярии.

«Лоренц, друг мой. Пишу вам не по должности, а по старой памяти, как писал в Брегау. Место вам досталось тихое, но не простое. Вдова молода и умна, умнее, чем ей бы следовало, и в делах баронства разбирается лучше покойного мужа, так что не держите ее за дуру, она этого не прощает. Деверь ее, фон Штрайт, судится с ней за опеку над мальчиком, и суд назначен к Рождеству, в дела эти не мешайтесь и ни одной стороны не держите. С аббатом Зельберга не ссорьтесь, он стар и злопамятен. А буде окажется, что в Гримменау вскрыт старый рудник, о том доносить немедля и работ не останавливать, а людей к оным не допускать и списки погребенных там в лето Господне тысяча четыреста шестьдесят восьмое истребовать в аббатстве Зельберг. Купец Зельт из Вассерфурта возит туда соль и держит с баронством дела, человек он нужный, с ним тоже не ссорьтесь. Мост там единственный на тридцать миль, и все, что в Гримменау есть, стоит на этом мосту. Приезжайте на Рождество, если отпустят. Жена кланяется. Ваш Гуго».

Читать было трудно. Огонь был маленький, буквы мелкие, и на середине письма ветка прогорела, и Мартину пришлось нагнуться и подуть на угли. Про вдову он прочел внимательно, дважды. Про деверя и суд — тоже. Купца Зельта отметил и запомнил. А середину, где про аббатство и про какие-то списки, пробежал глазами: аббатства и списки ему были ни к чему.

Последней он развернул мокрую бумагу, ту, что отдал беглец. Она была сырая насквозь, и он подержал ее над огнем, не близко, поворачивая то одной стороной, то другой, пока от нее не пошел пар и она не стала коробиться. Тогда он отнял ее и поглядел.

Это была подорожная, с малой печатью. Чернила поплыли, и Мартин разбирал ее долго, поворачивая к огню.

«Податель сего, Лоренц Бюхнер, вахмистр, едет по Нашему делу от Вельдена на Хорнбах, от Хорнбаха на Гримменау, об одном коне. Приметы его: роста среднего, волосом темен, с проседью, лет сорока. Всем Нашим людям пропускать его без задержки и препятствий не чинить».

«Роста среднего, волосом темен, с проседью, лет сорока, — подумал Мартин. — Это я. Это вчерашний коробейник. Это половина роты и, поди, сам герцог».

Он сложил все обратно, как лежало, и долго сидел, глядя в огонь.

— Господин.

Рольф лежал на боку и смотрел на него.

— Не спишь?

— Не сплю. Чего там?

— Бумаги.

— Это я вижу. Какие?

— Ты читать умеешь?

— Не.

— Тогда какая тебе разница.

Рольф сел, подтянул колени и стал ждать. Ждать он умел.

— Покойника нашего звали Лоренц Бюхнер, — сказал наконец Мартин. — Вахмистр. Ехал с востока, из Вельдена, в замок Гримменау, начальником стражи. От самого герцога.

— От герцога? — Рольф перекрестился. — Господи. Так его ж искать будут.

— Будут.

— А мы его…

— Мы его не трогали. Мы его накрыли плащом.

— Так кто ж поверит?

— Вот и я думаю, — сказал Мартин.

Он подкинул в огонь сухую ветку, и огонь поднялся и осветил ольху.

— Давай считать, — сказал он.

— Давайте, — сразу согласился Рольф.

— Идем мы с тобой завтра к судье. В Вассерфурт или еще куда. Приносим сумку, говорим: так и так, ехали, видим, лежит человек, над ним трое, двое на нас кинулись, мы их порешили, третьего отпустили. Что судья видит?

Рольф подумал.

— Нас видит.

— Кого нас?

— Солдата да меня.

— Какого солдата?

— Ну… — Рольф посчитал на пальцах. — Списанного. Без службы. Который вчера в трактире господам морды бил.

— Двоим. Остальных ты. Дальше.

— И меня. Беглого. Который у господ коня увел.

— Дальше.

— А при нас кошель с двадцатью двумя талерами, чужой. И перстень, — сказал Рольф и замолчал.

— Вот, — сказал Мартин. — А третий, которого я отпустил, пойдет и скажет, что на дороге его приятелей убили двое: солдат, который бьет левой, и рыжий верзила. Он это скажет, потому что больше ему сказать нечего, а жить хочется.

— Так он же сам убивал.

— Он скажет, что не убивал. Он скажет, что шли они мимо, а тут мы. И кому поверят, ему или нам?

Рольф молчал долго.

— Ему, — сказал он.

— Ему. Он здешний, а мы нет.

— Значит, повесят.

— Обоих, — согласился Мартин. — Меня за разбой, тебя за коня, а за покойника обоих разом, чтоб не мелочиться.

— А если бросить сумку? В реку. И пойти себе.

— Можно. Только тот, кто платил за эти бумаги по талеру на человека, про них не забудет. А третий расскажет, что сумку взяли мы. И будут нас искать уже двое: господа за трактир и этот, за бумаги. А мы с тобой пешие, при одном коне и с двадцатью двумя талерами чужих денег.

— А своих у вас сколько?

— Одиннадцать.

— Тридцать три, стало быть, — сказал Рольф.

— Тридцать три, — согласился Мартин.

— И куда ни кинь, все петля.

— Почти.

Рольф поднял голову.

— Почему почти?

Мартин не ответил. Он вынул из сумки подорожную, развернул и подержал к огню, хотя Рольф прочесть не мог.

— Вот тут написано, — сказал он, — что Лоренц Бюхнер роста среднего, волосом темен, с проседью, лет сорока. А больше ничего.

Рольф поглядел на бумагу, потом на него, потом опять на бумагу.

— Так это ж вы, — сказал он.

— Это я. И еще тыща человек.

— А там, в замке, его в лицо знают?

— Он с востока. Служил у маркграфа Брегауского, за Эльмой. Здесь его никто в глаза не видел. Писали ему по письму, взяли заочно.

— Господи, — сказал Рольф и перекрестился еще раз. — Это ж… это как же называется?

— Самозванство.

— А за него что?

— А за него тоже вешают, — сказал Мартин. — Только сперва надо, чтоб узнали. А за разбой вешают сразу.

Рольф сидел и смотрел в огонь. Потом сказал то, чего Мартин от него не ждал:

— Тут верная петля. А там, может, и нет. Выходит, там пополам.

— Выходит.

— Пополам лучше, чем наверняка.

Мартин поглядел на него.

— Не боишься?

— Боюсь, — признался Рольф. — Так я и петли боюсь.

Помолчали. В ольшанике что-то шуршало, мышь или еж.

— А в замке-то стены, — сказал вдруг Рольф. — Туда господа не полезут.

— Не полезут, — согласился Мартин.

— И кормят там.

— Кормят.

— А кто спросит, откуда при вахмистре рыжий верзила?

— Скажем, мой человек.

— Ваш человек?

— Мой.

— Это я, стало быть, при вас буду?

— При мне.

— А платить сколько будете?

Мартин посмотрел на него.

— Мне положено два талера в месяц.

— Ну?

— Тебе пятую часть.

— Это сколько?

— Сам посчитай. Ты же умеешь.

Рольф посчитал.

— Мало, — сказал он.

— Со столом.

— Со столом, — повторил Рольф и подумал еще. — Ну, со столом ладно.

Мартин достал перстень. Перстень был серебряный, с чернью, и в черни стояли две буквы, «Л» и «Б», переплетенные. Он хотел надеть его на правую руку, как носят, и не стал. Надел на левую, на безымянный. Перстень был велик. Он переодел его на средний, и на среднем сел.

— Идет вам, — сказал Рольф.

— Не мне, — сказал Мартин. — Ему.

Он убрал пергамент и письма обратно в сумку, приложил отставшую печать к коже, прижал пальцем и подержал. Печать не пристала, но села на место, и если не трогать, было не видно.

— А завтра куда? — спросил Рольф.

— Завтра на восток. Назад через брод и до Хорнбаха.

— Зачем на восток? Замок-то где?

— Замок тут, полдня ходу. Только завтра на этой дороге найдут покойника, а к вечеру по этой же дороге в замок приедет вахмистр. Кто-нибудь да сложит.

— А с востока не сложат?

— С востока через мост ехать. Мытарю крейцер заплатим, он нас в книгу запишет: вахмистр Бюхнер с человеком, из Вельдена. Книга, малый, лучше всякого свидетеля.

— Это крюк какой.

— Два дня.

— А к сроку поспеем?

— К Воздвижению надо. Накануне будем.

Рольф подумал и лег.

— Господин.

— Ну.

— А как вас теперь звать-то?

Мартин посмотрел на огонь.

— Господин вахмистр, — сказал он. — И привыкай, парень. Проговоришься раз при людях — тут и повесят.

— Господин вахмистр, — повторил Рольф, пробуя. — Господин вахмистр.

— Так.

— А Мартином уже нельзя?

— Нельзя.

Рольф помолчал и скоро засопел.

Мартин сидел у огня до тех пор, пока тот не прогорел. Сумка лежала у него на коленях. Он думал, что завтра надо будет купить хлеба, а в первой же деревне раздобыть ореховой шелухи и выкрасить Рольфу голову, потому что рыжих верзил тут, может, и много, а рыжий верзила при солдате, что бьет левой, один. Руку свою Мартин спрятать не мог. А Рольфову голову мог.

Потом он тоже лег и положил сумку под голову.

Глава 4.

— Господин вахмистр.

— Ну.

— Господин вахмистр, а долго еще?

— До Хорнбаха к вечеру.

— Господин вахмистр, а в Хорнбахе чего?

— Хватит, — сказал Мартин. — Выучил уже.

— Так вы ж сами велели привыкать.

— Привыкать, а не повторять через слово.

Рольф шел рядом с конем и шевелил губами. Мартин знал, что он повторяет про себя, и не мешал.

Брод перешли на рассвете. Вода была коню по брюхо, а Рольфу по пояс, и на том берегу Рольф долго выливал воду из башмаков и ругался. Дальше ехали на восток, по той самой дороге, по которой Бюхнер вчера ехал на запад. Дорога шла вверх, от реки, между полей, и поля были сжаты, и на жнивье ходили гуси. Дождя не было с утра. Небо было серое, низкое, но сухое, и Мартин считал это за добрый знак, хотя в знаки не верил.

К полудню вышли к деревне. Деревня была дворов на двадцать, с кирхой без колокольни и с прудом, и у крайнего двора, под плетнем, росли два ореха, старые, раскидистые. Под орехами баба в подоткнутом подоле сбивала палкой орехи, а девчонка лет семи собирала их в корзину.

— Бог в помощь, — сказал Мартин.

— И вам, господин.

— Орехи продашь?

Баба выпрямилась и оглядела его: коня, кольчугу, меч. Потом Рольфа.

— Какие орехи?

— Вот эти. Зеленые.

— Зеленые-то на что? Их есть нельзя, они горькие.

— А я не есть.

— А на что?

— Есть надобность.

Баба подумала, какая может быть у господина надобность в зеленых орехах, ничего не придумала и решила, что за такую надобность можно взять дороже.

— Два крейцера корзина.

— Корзина мне не нужна. Мне десятка три.

— Тогда крейцер.

— За три десятка зеленых орехов, которые нельзя есть?

— Так вы ж их сами просите, господин.

— Полкрейцера, — сказал Мартин.

Баба посмотрела на Рольфа. Рольф смотрел на нее. Девчонка перестала собирать орехи и тоже смотрела.

— Полкрейцера и шелуху с тех, что ты сегодня обила, — сказал Рольф. — Тебе она все одно на выброс.

Баба сплюнула и согласилась.

Шелуху она вынесла в старом решете, черную и мокрую, и пахло от нее горько и остро. Мартин отдал полкрейцера, и они пошли дальше, и за деревней, у ручья, остановились.

— Садись, — сказал Мартин.

— Это еще зачем?

— Голову мыть будешь.

— Я мыл на той неделе.

— Садись, говорю.

Рольф сел на камень у воды.

— Господин, а орехи-то на что? Их же есть нельзя.

— А ты гляди.

Мартин положил зеленый орех на плоский камень и придавил другим. Кожура лопнула, и из-под нее потек бурый сок. Он передавил так с десяток, ссыпал в шапку вместе с шелухой и размял левой, и ладонь у него сделалась бурой.

— Это чего?

— Этим бабы шерсть красят. Нагни голову. Это ты рыжим был, а теперь не будешь.

— А каким буду?

— Каким выйдет.

Втирать одной рукой было неловко. Мартин тер, а сок бежал Рольфу за ворот, по шее, и Рольф ежился и шипел. Потом Мартин велел ему самому тереть брови и щетину на щеках, и Рольф тер, закрыв глаза, и руки у него стали черные по запястья.

— Жжется.

— Потерпишь.

— А отмоется?

— Недели через три. Может, через месяц.

— А руки?

— У тебя руки и так черные.

Когда закончили, Мартин отошел и поглядел.

Голова у Рольфа вышла пегая: где сок лег гуще, там темно, где жиже — рыже, а на макушке осталось светлое пятно в ладонь, куда Мартин не дотер. Брови вышли черные. По шее шли бурые потеки.

Рольф наклонился над ручьем и долго на себя смотрел.

— Господи, — сказал он.

— Высохнет — ровнее станет.

— Я ж как черт.

— Черт рыжим не бывает, — сказал Мартин. — Этого нам и надо.

Он натер еще раз, на макушку и по краям, и на второй раз вышло почти ровно. Потом велел Рольфу надвинуть шапку поглубже и не снимать до Гримменау.

Монаха они нагнали к вечеру, мили за три до Хорнбаха.

Монах шел в ту же сторону, босой, в подпоясанной веревкой рясе, с посохом и с мешком за плечами. Был он немолод, круглолиц и шел медленно, припадая на обе ноги сразу: ноги у него были сбиты.

— Бог в помощь, отче.

— И вам, сын мой. — Монах поднял голову и сощурился на Мартина снизу. — Не подвезете старика? Хоть бы до Хорнбаха.

— Конь один, отче. За стремя держитесь.

Монах взялся за стремя, пошел рядом и сразу заговорил. Шел он от самого Вассерфурта один, и поговорить ему было не с кем. Путь держал он на мельницу под Хорнбахом, а оттуда в Зельберг, к аббату. Зельберг брал с той мельницы десятину, а мельница была не Зельберга, а вассерфуртского капитула, и дело это тянулось двенадцатый год, и монаха посылали с ним уже в четвертый раз.

— Двенадцатый год, — сказал Мартин.

— Двенадцатый, сын мой. Я и начинал его, и, видно, не мне кончать. Аббат Зельберга стар, а упрям, как молодой.

— А в Вассерфурте что слыхать?

— В Вассерфурте? — Монах оживился. — О, в Вассерфурте шум. Позавчера у Трех подков драка была. Не слыхали?

— Не слыхал.

— Господа там гуляли. Молодые, при деньгах. А тут какой-то солдат, из отставных, да с ним верзила, кузнецов подмастерье, — и побили господ. Двоим носы разбили, одному руку вывихнули, а главного господина кинули на стол так, что стол надвое.

Рольф шел позади, и Мартин не оборачивался.

— Бывает, — сказал он.

— Бывает, сын мой, да не с такими. Главный-то был не кто-нибудь. Фон Штауф, молодой. Сестрин сын самого герцога.

Мартин ничего не сказал.

У костра он считал господ, а господа — это семеро молодых дураков, которые проспятся, поорут и забудут. Сестрин сын герцога не забудет. Сестрин сын герцога пойдет к дяде. А дядя подписывал патент, который лежал сейчас у Мартина в сумке под плащом.

— И что господин? — спросил он.

— А что господин. Господин кричал на весь Вассерфурт, что найдет. Велел объявить: пять талеров тому, кто укажет. Солдат, говорят, из себя обыкновенный, только правой рукой не владеет, бьет левой. А верзила рыжий, приметный.

— Пять талеров, — сказал Мартин.

— Пять, сын мой. За обоих.

«Два с половиной на брата, — подумал Мартин. — Дешево нас ценят».

— Ну, рыжих-то найти недолго, — сказал он вслух.

— Недолго, — согласился монах.

Остановились у колодца перед самым Хорнбахом. Монах сел на сруб и развязал мешок, и в мешке у него ничего не было, кроме пустой тряпицы.

— Отче, есть хочешь?

— Бог пошлет, сын мой.

— Уже послал, — сказал Мартин и кивнул Рольфу.

Рольф достал колбасу, отрезал и подал. Монах взял, на Рольфа и не глянул, перекрестил колбасу и стал есть. Ел он мелко, подбирая крошки с рясы.

— А вы, сын мой?

— Я не хочу.

Есть Мартин хотел. Но есть ему пришлось бы левой, а монах только что сказал, что солдат бьет левой. Мартин держал левую руку на луке седла, а правую под плащом, и сидел в седле ровно, не шевелясь.

Монах доел, вытер пальцы о рясу и перекрестил их обоих.

— Дай вам Бог, сыны мои. Добрая колбаса. Издалека?

— Издалека, отче.

— То-то я и смотрю. Здешние так не коптят.

Он поднялся, взял посох и пошел дальше, в Хорнбах, а они постояли у колодца, пока он не скрылся за поворотом.

— Господин вахмистр, — сказал Рольф тихо.

— Ну.

— А сестрин сын — это кто?

— Племянник.

— А дядя у него...

— Дядя у него — герцог. Тот самый, что патент подписывал.

Рольф подумал.

— Господи.

— Вот и я говорю.

— А на меня он и не глянул.

— На колбасу глядел.

— А вы не ели.

— Потому и не ел.

Рольф снял шапку, посмотрел на нее изнутри, будто там могло что-то быть, и надел обратно.

— Господин вахмистр.

— Ну.

— Колбаса-то его кормит уже третьего.

Мартин посмотрел на него. Рольф не улыбался.

— Кормит, — сказал Мартин. — И вот что. В Хорнбахе я тебе не вахмистр.

— Как это?

— Он там позавчера ночевал. Может и вахмистром назвался. А Хорнбах от замка в дне пути: приедет кто оттуда на мост, поглядит на меня — и скажет, что не тот.

— А кто ж вы тогда?

— Господин. И все.

В Хорнбах въехали в сумерках.

Хорнбах был не город и не деревня, а так: торжок на перекрестке, три улицы, кирха, два трактира, кузня и двор, где торговали лошадьми. Мартин туда и поехал.

Коней на дворе было шесть, и из шести пять были такие, что хоть сейчас на живодерню. Шестой был мерин, серый, лет десяти, с разбитыми ногами, но с широкой грудью и спокойным глазом.

— Этот почем? — спросил Мартин.

— Двенадцать талеров, — сказал барышник.

— Проведи.

Барышник провел мерина по двору, и Мартин смотрел, как тот ставит ноги.

— Он хромает.

— Где хромает? Не хромает.

— На левую заднюю.

— Это он застоялся.

— Семь.

— Помилуйте, господин, семь! Да он груженый воз вытянет!

— Мне не воз возить. Мне человека.

Рольф присел и пощупал мерину ногу.

— Господин вахмистр, у него бабка опухла. Это не застой. Это его подковали криво.

Мартин не повернул головы.

— Кто ковал? — спросил он.

— Да тутошний, видать, — сказал Рольф. — Руки б ему оторвать.

Барышник посмотрел на Рольфа, на его черные руки, и сказал девять. Сошлись на восьми. Мартин отсчитал восемь талеров из кошеля Бюхнера.

Барышник, пересчитывая деньги, поглядел на него.

— Вахмистр, значит? Много нынче вахмистров через нас едет.

— Много, — сказал Мартин и отъехал.

Рольф шел рядом, ведя мерина, красный, и черные брови на красном лице были страшные.

— Господин… Я ж не хотел.

— Знаю. Помолчи теперь до ночи.

Ночевали на постоялом дворе, в общей зале, на лавках. Хозяин спросил, откуда едут, и Мартин сказал — из Вельдена, и это было почти правдой, потому что так было написано в подорожной. Куда — Мартин не сказал, а хозяин не допытывался.

— Позавчера тоже один из Вельдена ночевал, — сказал он, наливая. — Господин, при кольчуге. В Гримменау ехал. Я ему нижнюю дорогу показал, через брод. Верхняя-то длиннее на полдня.

Мартин ничего не сказал.

Потом, когда хозяин ушел и в зале никого не осталось, Грау подозвал Рольфа.

— Слушай меня, парень.

— Слушаю, господин.

— Завтра в Гримменау. Там будут спрашивать. Тебя тоже.

— А что говорить?

— Правду.

Рольф удивился.

— Как это правду?

— Спросят, как звать, — говори «Рольф». Ты Рольф. Спросят, откуда, — говори «с запада». Ты и есть с запада. Спросят, что умеешь, — говори «ковать». Спросят, сколько при мне служишь, — говори «недавно». Недавно и есть.

— А если спросят, где вы служили?

— Говори «у маркграфа». Это неправда. Но это одна ложь, и ее я скажу за тебя сам. А больше никакой неправды не надо. Кто врет много, тот путается. А кто говорит правду, тому путаться не в чем.

— А про трактир?

— Про трактир не спросят.

— А если спросят?

— Тогда скажешь, что в трактирах бывал. Ты бывал.

Рольф подумал и нашел, что это хорошо.

— А про вас что говорить? Какой вы?

— А какой я?

Рольф посмотрел на него.

— Строгий, — сказал он осторожно. — Денег зря не даете. Бьете левой.

— Вот про последнее не говори.

— Не буду.

Мартин лег на лавку, подложил сумку под голову и накрылся плащом. Рольф лег напротив, и из-под шапки у него торчали черные пряди.

— Господин.

— Ну.

— А вы про себя что скажете? Где служили да как?

— Про себя скажу правду.

— Всю?

— Всю, — сказал Мартин. — Двенадцать лет пикой, четыре года писарем, потом сержантом. Морбах. Рука. Только это все было у маркграфа, за Эльмой. Вот и вся разница.

— А если кто там был, за Эльмой? Спросит, какого года, да в какой роте?

— Тогда плохо, — сказал Мартин и закрыл глаза.

Выехать надо было затемно, верхней дорогой. Завтра был канун Воздвижения.

Глава 5.

— Господин вахмистр, а это чего там дымит?

— Где?

— А вон, на реке. Посередине.

Мартин придержал коня.

С холма, где верхняя дорога переваливала через гребень, долина была видна вся. Внизу шла Ольна, широкая, серая, с белой пеной у камней, и по ту сторону на скале стоял замок: четыре стены, одна башня выше прочих, и под замком, по склону, крыши деревни. Ближе, на этом берегу, лежала другая деревня, пониже и победнее. А между ними, поперек реки, шел мост — длинный, на каменных быках, и на ближнем конце у моста стояла изба.

Выше моста по течению, посреди реки, был остров. Остров был длинный, заросший березняком, и над березняком, в одном месте, поднимался дым. Не белый, как от печи, а серый и ровный, как от костров, когда их жгут днем и ночью.

— Живут там, что ли? — спросил Рольф.

— Не знаю.

— Кто ж на острове живет? Там же сыро.

— Не знаю, говорю.

Мартин посмотрел еще немного. Считать отсюда было нечего, только дым, и он тронул коня.

На спуске он остановился еще раз, слез и отошел к кусту. Там он расстегнул сумку, вынул письмо Вильмса, то, что начиналось «Лоренц, друг мой», и сунул его за пазуху, к своей бумаге. В сумке остались патент и первое письмо. Потом он приложил печать на место, прижал пальцем и подержал.

— Это чего? — спросил Рольф.

— Это мне. А это ей.

— Кому ей?

— Вдове.

Рольф подумал и ничего не спросил.

Деревня внизу была дворов на двадцать, бедная, с плетнями вместо заборов и с харчевней у самой дороги, где на лавке под навесом сидели трое мужиков и ничего не делали. У колодца баба доставала воду. Мартин остановил коня.

— Бог в помощь. Как деревня зовется?

— Нижний, господин.

— Нижний что?

— Нижний Гримменау. А там, за мостом, Верхний, где замок.

— Благодарствую.

Он поехал дальше шагом и не оборачивался.

«К нам в Нижний все лето ездил, шерсть скупал». Это сказал мужик в одном башмаке, которого Мартин два дня назад отпустил на дороге. Отпустил, потому что обещал не убивать. И мужик этот пошел домой, сюда, в Нижний, мимо этой харчевни, к этому колодцу.

Мартин ехал и смотрел на мужиков под навесом. Трое. Один старый, двое молодых. Ни один не хромал, и все были в башмаках. Он смотрел на всех встречных, пока ехал через деревню, — на мужика с вязанкой, на мальчишку с гусями, на человека, который чинил колесо у телеги, — и все они были не те.

У последнего двора навстречу вышел мужик, и мужик этот хромал. Хромал сильно, на правую ногу, и опирался на палку. Мартин смотрел на него до тех пор, пока не разглядел: мужику было за шестьдесят, и нога у него была кривая от роду, а не от конского копыта.

— Господин вахмистр, — сказал Рольф. — Вы кого ищете?

— Никого.

— А глядите на всех.

— Запоминаю, — сказал Мартин и поехал к мосту.

У моста стояла мытная изба, а поперек въезда, от столба к столбу, была натянута цепь. На пороге сидел мытарь — немолодой, толстый, в засаленной шапке. Он поглядел на Мартина, на его кольчугу, на меч, на коня, на Рольфа, встал и опустил цепь, не спрашивая.

— Проезжайте, господин.

— А пошлина?

— С вашей милости не положено. Вы ж, видать, по делу.

— По делу. Вахмистр Бюхнер, начальник стражи, из Вельдена, от герцога. Со мной человек. Два коня.

Мытарь снял шапку.

— Так это вас ждали. Проезжайте, господин вахмистр, проезжайте.

— Крейцер возьми.

— Да не положено, господин вахмистр. А и было б положено — с конного пфенниг. С двоих два. А тут крейцер.

— Сдачи не надо. Запиши в книгу.

Мытарь посмотрел на крейцер, потом на Мартина, потом взял монету и пошел в избу, и Мартин видел в открытую дверь, как он открыл большую книгу в кожаном переплете, долго искал место, долго макал перо и как он пишет, шевеля губами.

— Чего записал? — спросил Мартин, когда тот вышел.

— Как вы сказали, господин вахмистр. Вахмистр Бюхнер, из Вельдена, с человеком, два коня, крейцер. Тринадцатого сентября, накануне Воздвижения.

— Ладно.

— А вы, господин вахмистр, с востока, стало быть, ехали? Верхней?

— Верхней.

— Нижняя-то короче.

— Бродов не люблю.

— И то, — согласился мытарь. — Брод у нас худой, каменистый, в него воз не пройдет, только конный, да и то в малую воду. А нынче вода большая. Возы все через мост и идут.

— Все?

— Все, господин вахмистр. Больше им некуда.

Мартин кивнул и въехал на мост.

Мост был длинный, шагов на двести, деревянный настил на каменных быках. Доски были новые и старые вперемешку, и новые еще не потемнели. Вода внизу шла быстро и глухо, и Рольф, ведя мерина в поводу, старался не смотреть вниз.

Ворота замка были открыты. В воротах стояли двое стражников с копьями, и один из них спал, прислонившись к створке, а второй ковырял в зубах. Увидев Мартина, второй толкнул первого, первый проснулся, и оба выпрямились.

— Как звать? — спросил Мартин у того, что спал.

— Липп, господин.

— А тебя?

— Хейнц.

— Липп, еще раз заснешь в воротах — выгоню без жалованья. Хейнц, в зубах ковырять будешь в караулке.

— Слушаюсь, — сказали оба, не зная еще, кого слушаются.

Во дворе было еще шестеро. Двое кололи дрова, один чинил сбрую, один сидел на колоде и ничего не делал, а двое, совсем молодые, лет по шестнадцати, таскали воду. Мартин въехал и остановился посреди двора, и все шестеро перестали делать то, что делали.

«Восемь, — посчитал он. — Мальчишек двое, этих только в обоз. Тот, что на колоде, толстый и не встает. Липп спит на посту. Годных четверо, и то если учить».

Из-за конюшни, на ходу застегивая пояс, вышел человек. Был он лет пятидесяти, кряжистый, широкий, и один глаз у него был закрыт веком, а через веко шел белый шрам от брови до щеки. Шел он быстро, а подойдя, встал перед конем и поглядел на Мартина одним глазом снизу вверх.

— Кто таков?

— Вахмистр Бюхнер, из Вельдена. Начальник стражи.

— Бюхнер, — повторил тот. — Лоренц Бюхнер?

— Лоренц Бюхнер.

— Из Брегау?

— Из Брегау.

Одноглазый смотрел долго. Мартин сидел в седле и ждал, и левая рука у него лежала на луке, и он чувствовал, как под кольчугой по спине идет пот.

— Господи ты Боже мой, — сказал одноглазый. — Лоренц. Мы ж с тобой под Штеттеном… Ты меня не помнишь?

— Не помню, — сказал Мартин.

— Курт я. Курт Шнайдер. Мы ж в одной роте были, у капитана Вольфа, ты еще тогда в знаменщиках ходил. Двадцать годов тому.

— Двадцать годов, — сказал Мартин. — Много.

— Много, — согласился Курт. — Не признал бы тебя, ей-богу. Отощал ты. Ты ж тогда здоровый был, а теперь вон.

— Ты тоже был с двумя глазами.

Курт захохотал так, что двое с дровами бросили колоть.

— Это меня под Лаутеном, — сказал он, отсмеявшись, и потрогал шрам. — Уже после тебя.

Тут он увидел Рольфа, который стоял с мерином позади, в шапке, надвинутой на брови.

— А слуга твой чего в шапке и пегий весь?

— Лишай, — сказал Мартин.

Курт отступил на шаг и больше к Рольфу близко не подходил.

— Ну, слезай, слезай, Лоренц. Госпожа ждет. Второй день ждет, спрашивает, где вахмистр.

Мартин слез. Слез он на левую сторону, как всегда, и Курт это видел, но ничего не сказал.

Хильда фон Гримменау приняла его в зале.

Зала была большая, холодная, с камином в дальней стене, и в камине горело мало, для вида. Посреди стоял длинный стол, и за столом никого не было. Госпожа стояла у окна. Рядом с ней стоял человек в сером, худой, с чернильным пятном на пальце, — управляющий, понял Мартин.

Она была молода. Платье на ней было черное, вдовье, сукно доброе, но Мартин разглядел на рукаве шов: платье было перелицовано. Лицо у нее было узкое, спокойное.

«Двадцать четыре, может, двадцать пять, — отметил он. — Платье перешито, а в камине горит для вида. Денег в доме нет. А глаза считают».

— Господин Бюхнер.

— Госпожа.

— Мы вас ждали вчера.

— Я ехал верхней дорогой.

— Отчего не нижней? Она короче.

— Бродов не люблю.

— Вот как, — сказала Хильда и помолчала. — Где же вы ночевали прошлую ночь?

— В Хорнбахе, на постоялом дворе.

— А позапрошлую?

Мартин ответил не сразу, и не сразу потому, что считал, а не потому, что не знал.

— В поле, госпожа. Под ольхой.

— В поле, — повторила она. — Вахмистр герцога ночует в поле, в сентябре.

— Вахмистр герцога двадцать лет ночует где придется. Под ольхой еще не худшее место.

Она посмотрела на него внимательнее, но ничего не сказала. Потом сказала управляющему:

— Хеннеке, расскажите господину вахмистру.

— Вчера мужики из Нижнего, госпожа…

— Не мне. Ему.

— Вчера, господин вахмистр, — сказал Хеннеке, повернувшись к Мартину, — мужики из Нижнего на нижней дороге, за бродом, нашли убитого. Проезжего, из господ. При нем ни бумаг, ни денег, и конь его рядом в канаве, тоже убитый. А сам он лежал своим плащом накрытый, и плащ по углам камнями придавлен.

— Кем придавлен?

— Не знаем, господин вахмистр.

Хильда смотрела не на Хеннеке, а на Мартина.

— Разбойник плащом не накроет, — сказала она.

— Не накроет, — согласился Мартин.

— А еще там, у дороги, на вязе, трое висят, — сказал Хеннеке.

— Кто?

— Мужики, в сером. Кто — пока не знаем. Староста ездил глядеть, да лиц не разобрать: воронье.

— А кто повесил?

— Тоже не знаем. Судья в Реннингене, так он не вешал. Госпожа велела их не снимать, пока судья не посмотрит. А проезжего отец Йост завтра отпоет, после праздника, и схоронят у кирхи, за оградой.

— Отчего за оградой?

— Так имени нет, господин вахмистр. Кого без имени, того за оградой.

Мартин считал. Двоих он оставил в траве. Третьего отпустил, и тот пошел домой, в Нижний. Выходило трое. Кто-то за одну ночь прошел по дороге следом, нашел двоих мертвых, нашел в Нижнем живого и повесил всех рядом.

— Вот и я подумала, — сказала Хильда, — что если бы вы поехали нижней, так, может, вас и нашли бы там же. Хорошо, что вы не любите бродов.

— Хорошо, — согласился Мартин.

Он отстегнул сумку и положил на стол.

— Патент и письмо от канцелярии, госпожа. Бумаги на мое имя, а смотреть вам.

Хильда подошла к столу. Мартин взялся за клапан и при ней сломал печать — сломал левой, одним движением, и воск хрустнул и отлетел. Он вынул пергамент и письмо и подал ей.

Она взяла, но не стала читать сразу. Она посмотрела на обломок печати, что лежал на столе, и смотрела на него немного дольше, чем надо.

— Это ваши бумаги, господин Бюхнер. На ваше имя. Вы их от Вельдена везли и ни разу не вскрыли?

— Не было нужды. Я и так знал, что там.

— И что же там?

— Что я вахмистр Бюхнер, что жалованья мне два талера, со столом и фуражом, и что мне надо принять стражу и вести мост по книге.

Она развернула пергамент и прочла. Потом письмо. Читала она быстро и, прочтя, сложила обе бумаги и отдала управляющему.

— Все так, — сказала она. — Хеннеке, запишите. Жалованье господину вахмистру с сего дня. Комнату ему в надвратной башне, там окно на мост. И человеку его место.

— Человеку можно при конюшне, — сказал Мартин. — Он кузнец. Кузня у вас есть?

— Была, — сказал Хеннеке. — Кузнец помер на Пасху, с тех пор стоит.

— Вот ему там и место.

Хильда кивнула, и Хеннеке ушел. Она осталась.

— Господин Бюхнер. Вы левша?

— Нет, госпожа.

— Вы печать левой ломали.

— Рука, — сказал Мартин. Он отогнул плащ и показал правую, как она лежала: ладонью вверх, пальцы полусогнуты. — Год назад. Алебардой.

Она посмотрела на руку.

— Канцелярия знала?

— Не спрашивали.

— А вы не сказали.

— Не спрашивали, — повторил Мартин. — Мост, госпожа, не мечом держат. Мост держат счетом.

Она подумала над этим. Потом, в первый раз, чуть улыбнулась — одним краем рта, и тут же перестала.

— Ужин через час, — сказала она. — Вы будете за моим столом.

За ужином сидели шестеро: госпожа, ее сын, Хеннеке, отец Йост из Верхнего, Курт и Мартин. Рольфа посадили внизу, со стражей.

На столе была похлебка с бобами, вареная курица, одна на всех, репа, хлеб, сыр и кувшин вина, кислого, и Мартин, разглядев курицу, понял про этот дом еще больше, чем в зале.

Отец Йост сидел напротив. Мартин узнал его, как только вошел: тот самый поп из трактира, с красным носом, что четвертый десяток ходит по дорогам. Поп тоже поглядел на него, долго, потом перекрестился, взялся за похлебку и больше не поднимал глаз.

Мальчику было лет семь. Он был худой, бледный, с материными глазами, и сидел прямо, как его, видно, учили, и ел мало. Весь ужин он смотрел на Мартина.

— Вилли, не гляди так, — сказала Хильда.

— Он на войне был? — спросил мальчик.

— Был, — сказал Мартин.

— А людей убивал?

— Вилли.

— Убивал, — сказал Мартин. — Когда было надо.

Мальчик подумал.

— А в реке тонули?

— Нет.

— А Ганс утонул, — сказал мальчик. — Конюх наш. Весной. Его потом нашли.

— Был у нас конюх, — сказал Хеннеке поспешно. — Весной утонул, пьяный. Мальчик его любил.

— Вилли боится воды, — сказала Хильда ровно. — Ешьте, господин Бюхнер. Курица не лучшая, но другой нет.

Курт говорил весь ужин.

Он вспомнил, как они с Лоренцем под Штеттеном стояли на мосту, и как швейцарцы пошли на мост, и как Лоренц, тогда еще знаменщик, первым взял знамя из рук убитого прапорщика. Вспомнил, как стояли на зимних квартирах в Брегау и как Лоренц проиграл в кости кольчугу, а потом выиграл две. Вспомнил, как капитан Вольф их обоих высек за драку с фуражирами.

— А помнишь, как тебя под Штеттеном в задницу ранили? — сказал он и захохотал. — Госпожа, простите старого дурака. Стрелой. Он неделю лежа ехал, на возу, пузом вниз.

— Помню, — сказал Мартин.

— Зажило?

— Зажило.

— А рубец-то остался?

— Остался, — сказал Мартин. — Показать?

Курт захохотал снова, и даже Хеннеке засмеялся, прикрыв рот. Хильда не засмеялась. Она смотрела на Мартина, и лицо у нее было спокойное.

Где-то за стеной, далеко, ударило три раза, медленно, с долгим промежутком.

Мартин положил ложку.

— Это что?

— С острова, господин вахмистр, — сказал Хеннеке. — Там у купца Зельта углежоги. Он у госпожи остров взял в аренду, лес пережигает на уголь. Это у них к отбою звонят, чтоб на том берегу возчики слышали.

— В колокол?

— Там часовня старая стоит. Колокол и остался.

Отец Йост перекрестился и пробормотал что-то про мирян, которым звонить не положено. Хильда ничего не сказала и налила мальчику воды.

— Ты вот что, Лоренц, — сказал Курт и налил себе. — Ты ж тогда правой рубил. Я помню. Мы ж рядом стояли.

— Правой, — сказал Мартин.

— А нынче левой ешь.

— Нынче левой.

— Это где ж тебя?

— Алебардой. Год назад.

— Эх, — сказал Курт и выпил. — Эх, Лоренц. Судьба наша такая.

Больше он про руку не спрашивал, а стал рассказывать про Лаутен, где ему выбили глаз.

Мартин ел левой рукой и думал о том, что Бюхнера, стало быть, ранили стрелой под Штеттеном, что Бюхнер был знаменщиком и рубил правой, что проиграл кольчугу в кости и что все это надо запомнить, потому что Курт будет вспоминать это до самой смерти, и не раз. И еще думал о том, что под Штеттеном он не был ни разу в жизни, и если Курт спросит, какой там был мост — каменный или деревянный, — ответить ему будет нечего.

Отец Йост встал из-за стола первым, поклонился госпоже, пробормотал, что завтра праздник и ему до света к обедне, и ушел. Выходя, он поглядел на Мартина еще раз. Мартин встретил этот взгляд и выдержал его.

Комната в надвратной башне была маленькая, холодная, с кроватью, столом и сундуком, и окно в ней выходило на мост. Мартин поставил сумку на стол и сел.

Из окна был виден мост, мытная изба, огонек в ней и за мостом, на том берегу, темные крыши Нижнего. Выше по реке, где был остров, над березняком стояло слабое красное зарево.

Рольф пришел, когда уже совсем стемнело. Шапку он так и не снял.

— Господин вахмистр.

— Ну.

— Меня в кузне положили. Там хорошо. Горн целый, мехи дырявые, но залатать можно.

— Хорошо.

— А этот, одноглазый, — он кто?

— Курт. Сержант.

— Он вас знает?

— Он Бюхнера знает. Двадцать лет назад.

Рольф постоял, переминаясь.

— Так это ж…

— Это плохо, — сказал Мартин. — Только он лица не помнит. Он помнит, как тот в кости кольчугу проиграл.

— А вы проигрывали?

— Проигрывал. Но не ту.

Рольф подумал.

— А тот, в одном башмаке? Которого вы отпустили?

— Висит, — сказал Мартин. — У брода. С теми двумя. Он здешний был, из Нижнего. Мы сегодня через его деревню ехали.

Рольф перекрестился.

— Так вы потому на всех глядели?

— Потому.

— Кто ж его?

— Не знаю.

— А колокол слыхали? Тот самый.

— Тот. Говорят, углежоги к отбою звонят.

— Углежоги в колокол не звонят, — сказал Рольф. — Они в доску бьют.

— Вот и я думаю.

— А поп? Тот ведь, из трактира?

— Тот.

— И чего он?

— Ничего. Поглядел и ушел.

— А завтра?

— А завтра Воздвижение, — сказал Мартин. — И обедня в Верхнем, при всех. Иди спать, парень.

Рольф ушел. Мартин посидел еще. Потом достал из-за пазухи письмо Вильмса, развернул его на столе при свече, прочел еще раз то место, где про вдову, и сложил обратно.

За окном, на острове, горели костры.

Глава 6.

— Господин вахмистр, вставайте. Звонят.

— Слышу.

— Госпожа уже пошла.

— Слышу, говорю.

Мартин сел на кровати. В окно было видно серое небо, мост и туман над рекой, и туман лежал на воде так низко, что быки моста стояли в нем по колено. В Верхнем звонили к обедне — не тот звон, что вчера с острова, а обыкновенный, частый, в маленький колокол.

Рольф стоял в дверях в шапке.

— А мне идти?

— Иди. Встанешь позади, у двери. Шапку снимешь.

— Как же я сниму?

— Снимешь. В церкви лишай не пристает.

Кирха в Верхнем была каменная, низкая, с одним окном над алтарем и с деревянной колокольней сбоку. Народу набилось много: праздник, и из Нижнего пришли, и из замка все. Госпожа стояла впереди, на своем месте, у самого алтаря, с сыном. Сын был в новом камзоле, из которого, видно, вырос еще к лету.

Мартин встал позади, с Куртом. Люди на него оглядывались. Оглядывались мужики, оглядывались бабы, а одна старуха, оглянувшись, что-то сказала соседке, и обе опять оглянулись. Мартин стоял и смотрел на алтарь.

Рольф стоял у двери без шапки, и вокруг него у двери было просторно.

Отец Йост служил долго и плохо. Он сбивался, возвращался, два раза уронил что-то на алтаре, и голос у него был сиплый, простуженный. Но когда он поднял крест над головой и прихожане стали креститься, в кирхе сделалось тихо, и все крестились разом.

Мартин поднял правую руку.

Она поднялась не сразу. Он донес ее до лба, и на лбу пальцы не сложились как надо — мизинец и безымянный не слушались, — и он перекрестился как вышло, медленно: лоб, грудь, левое плечо, правое. На правом плече рука остановилась и повисла, и он опустил ее сам, левой.

Курт рядом ничего не заметил, он крестился широко, во все плечо. А госпожа впереди обернулась. Не вся, только чуть повернула голову, и тут же отвернулась обратно.

После обедни люди выходили не сразу, стояли у кирхи, говорили, и Мартин чувствовал, что говорят о нем. Он вышел одним из последних.

За оградой кладбища, у самого вала, уже была вырыта яма. Возле ямы стояла телега, на телеге лежал человек, завернутый в плащ, и у телеги стояли двое — могильщик из Верхнего, старик с лопатой, и Хеннеке.

— Этот, — сказал Хеннеке, подойдя. — С брода. Госпожа велела после обедни.

Мартин подошел к телеге.

Плащ был тот самый, с меховым воротом. Лица под ним не было видно, только сапоги с пряжками торчали из-под края, и на одном сапоге пряжка была оторвана.

— Госпожа велела схоронить как есть? — спросил Мартин.

— Как есть, господин вахмистр. Только я вот думаю… — Хеннеке замялся. — Плащ-то добрый. Мех. В хозяйстве сгодится. Может, снять? Покойнику-то уж все одно.

Мартин посмотрел на него.

— Сколько он стоит?

— Плащ? Да талер, пожалуй. Если мех не побит.

— Полталера, — сказал Мартин. — Мех побит, погляди. — Он достал кошель, отсчитал левой рукой и отдал. — Хороните в плаще.

Хеннеке взял деньги, посмотрел на них, потом на Мартина.

— Воля ваша, господин вахмистр.

Подошел отец Йост, в той же ризе, что служил. Он был бледен после обедни и дышал тяжело. С ним пришел Курт — поглядеть, а может, от нечего делать.

Отпевал Йост коротко. Имени он не знал и там, где надо было назвать имя, говорил «раба Твоего», и всякий раз запинался. Могильщик и Курт сняли человека с телеги и опустили в яму на веревках, и веревки скрипели, а плащ зацепился краем за корень и завернулся, и из-под него стало видно лицо, серое, с седой щетиной. Могильщик спустился и поправил плащ, и лица опять не стало.

Мартин стоял у края и держал руки под плащом.

— Креста не будет? — спросил он, когда Йост кончил.

— Так без имени, господин вахмистр, — сказал могильщик. — Кого ж на кресте писать?

— Никого. Поставь крест без имени. Я заплачу.

— Два крейцера, — сказал могильщик. — Дубовый. Сосновый крейцер, да сосновый не простоит.

— Дубовый.

— А писать-то что?

— Ничего не пиши.

— Как же без ничего, господин? Крест ведь. Кто там лежит-то?

Мартин помолчал.

— Бог его знает, — сказал он.

Могильщик понял это так, как понял бы всякий, пожал плечами и взялся за лопату. Курт хмыкнул и пошел к воротам. Хеннеке ушел еще раньше, записывая полталера в книжку.

Отец Йост остался.

Он стоял у ямы, смотрел, как могильщик кидает землю, и перебирал пальцами край ризы. Потом, не глядя на Мартина, сказал:

— А я ведь вас видел, господин вахмистр.

Мартин ничего не ответил.

— В «Трех подковах». Под Вассерфуртом. Когда господа гуляли.

— Видел, стало быть.

— Видел. Как вас молодой господин поносил. И как вы молчали. — Йост поднял на него глаза, красные, слезящиеся. — Чего ж вы господам-то не сказали, кто вы есть? Они б и не посмели.

Мартин молчал. Поп подождал, не дождался и сам закивал.

— Понимаю, понимаю. Люди герцогские в дороге не хвалятся. И правильно. Кто хвалится, того и бьют первым. — Он вздохнул. — А за руку, значит, списали, а герцог-то взял. Голова, выходит, дороже руки.

— Выходит, — сказал Мартин.

— Вы не беспокойтесь, господин вахмистр, — сказал поп и понизил голос. — Я никому. Раз вам надо было, чтоб не знали, так я и не скажу.

— Кому ж ты скажешь?

— Да никому, говорю. Госпоже разве. Так госпожа и сама все знает.

Он поклонился и пошел в кирху, и ряса у него была мокрая по подолу от травы.

Мартин постоял еще. Могильщик засыпал яму, утоптал землю и воткнул в нее палку, чтоб знать, где ставить крест.

После полудня пришел Хеннеке и сказал, что госпожа просит господина вахмистра съездить в Зельберг, к аббату, представиться: так положено, и с аббатом лучше жить в мире, потому что мельница в Верхнем стоит на аббатской земле и аббат про это помнит. И что госпожа велела еще сказать: аббат в молодости был лекарем при войске, и если господину вахмистру угодно, пусть покажет руку.

Мартин поехал один.

Зельберг стоял на холме в двух милях от замка, ниже по реке: стена, за стеной церковь с высокой крышей, трапезная, кельи и сад. У ворот сидел привратник, старый монах с одной ногой, и при нем костыль.

Аббат принял его в саду. Он сидел на скамье под грушей, маленький, сухой, в черном, с лицом, сморщенным, как печеное яблоко, и при нем стоял молодой монах с корзиной, в которой лежали груши.

— Бюхнер, — сказал аббат. — Из Вельдена.

— Из Вельдена, отче.

— Садитесь. Грушу хотите?

— Благодарствую.

Аббат протянул ему грушу, и Мартин взял ее левой. Аббат это видел.

— Мне из Вельдена писали, — сказал он, — что пришлют человека. И что человек этот, может статься, кое-что у меня спросит. Вы ничего не хотите у меня спросить, господин Бюхнер?

Мартин подумал.

— Хочу, отче. Про руку.

Аббат посмотрел на него долго, выцветшими, но цепкими глазами. Потом сказал монаху:

— Иди, Бенно. Груши отнеси на кухню.

Монах ушел. Аббат протянул руку.

— Давайте.

Мартин снял плащ, расстегнул рукав и положил правую руку ему на колени. Аббат взял ее обеими руками, сухими, холодными, и стал щупать. Щупал он долго и больно, от запястья к локтю и обратно, и в одном месте, на середине предплечья, нажал так, что у Мартина потемнело в глазах.

— Здесь?

— Здесь.

— А пальцами пошевелите. Все. Нет, все, я сказал.

Мартин пошевелил. Большой, указательный и средний пошли, безымянный дернулся, мизинец не шевельнулся вовсе.

— Алебарда, — сказал аббат.

— Алебарда.

— Где?

— Под Морбахом, отче. Год назад, в августе. Мы стояли баталией на лугу, а у них были алебардщики, много, и пошли они на нас с фланга, где мокро. Мы стали поворачивать, а баталия, когда поворачивает на мокром, рассыпается. Мы и рассыпались. Пики побросали, потому что пикой в свалке не повернешься. Я достал меч, и тут мне сверху, по руке. Того, кто бил, я и не видел. Помню только, что меч упал, а поднять я его уже не смог. Меня потом двое наших за ворот из-под ног вытащили. Кто — не знаю. Так и не сказали.

— Под Морбахом, — повторил аббат и больше ничего не сказал.

— Сверху, наискось, — сказал он потом. — Жилу перебило. Кто зашивал?

— Никто. Сама.

— Срослась бы ровно, если б вы ее год не трогали. А вы трогали, и срослась криво, на рубец.

— Трогал.

— Когда в последний раз?

— Три дня назад. Под удар подставил.

— Зачем?

— Затем, что больше подставить было нечего.

Аббат отпустил руку и сложил свои на коленях.

— Слушайте меня, господин Бюхнер. Жила у вас держится на нитке. Ложку поднять, печать сломать, перекреститься в кирхе — это можно. А рубить, держать, давить, тащить — нельзя. Возьметесь раз — нитка потянется. Возьметесь другой — еще потянется. А на какой-то раз лопнет. И тогда рука будет висеть до смерти, и никакой лекарь ее уже не поднимет.

— На какой раз?

— Не знаю. Может, на третий. Может, на десятый. Может, на следующий. Нитку не видно.

Мартин застегнул рукав.

— Благодарствую, отче.

— Не за что. Совет даром. — Аббат помолчал. — Что вы крестились сегодня правой, это хорошо. Бог видит. А что потом левой ее опустили, это видели все остальные.

Мартин поднял голову.

— Вам и это уже донесли?

— Бенно был у вас на обедне, — сказал аббат. — Он у меня глазастый. — Он поглядел на Мартина, и сморщенное лицо стало еще морщинистее: аббат улыбался. — Езжайте с Богом, господин Бюхнер. И если захотите что-нибудь у меня спросить — не про руку, — приезжайте. Я жду.

Уже у ворот, когда Мартин садился в седло, одноногий привратник сказал ему:

— Вы, господин, если в Нижнем или где будете, скажите там, что брат Ансельм из Вассерфурта к нам идет, по мельничному делу. Если кто его увидит на дороге — пусть направит. Он у нас третий раз, а все путается.

— Какой он из себя?

— Кругленький. Босой. Говорит много.

— Скажу, — сказал Мартин.

Он выехал за ворота и поехал шагом.

Солнце садилось. Дорога шла вдоль реки, и река справа была красная, а за рекой, над островом, стоял дым. Мартин ехал и считал, и считал он не деньги.

Трактир — раз. Хлеб в тот вечер не удержал.

Дальше он считать не стал, потому что дальше пока было нечего.

Когда он подъезжал к замку, с острова ударило три раза, медленно, с долгим промежутком. Мартин не повернул головы.

Правую руку он всю дорогу держал под плащом и ни за что ею не брался.

Глава 7.

— Садись.

— Куда, господин вахтмистер?

— Рядом садись. Сегодня вместе считать будем.

Мытаря звали Ульрих. Он сел на край лавки у двери своей избы, подальше от Мартина, и шапку держал в руках.

Было еще рано, туман только начал отходить от воды, и мост лежал в нем до середины, а дальше, к замку, пропадал. По ту сторону, в Нижнем, орал петух. Цепь была опущена: ночью ее не натягивали. На столбах, на которых она висела, блестели новые скобы.

Рольф принес две палки, ясеневые, гладко обструганные, в локоть длиной, и нож.

— Вот, господин вахтмистер. Как велели.

— Хорошо.

— Я третью сделал. На всякий случай.

— Положи. Пригодится.

Ульрих смотрел на палки.

— Это чего?

— Бирки, — сказал Мартин. — Одна на возы, другая на конных. Проехал воз — зарубка. Проехал конный — зарубка.

— Так у меня ж книга.

— У тебя книга. А у меня бирка.

— Так вы ж грамотный, господин вахтмистер. Вы ж можете в книгу глядеть.

— Могу. Только писать мне долго, левой. А резать быстро.

Он положил бирку для возов на колено и прижал ее правой рукой, а нож взял в левую. Ульрих глядел на все это и молчал.

Первый воз прошел через час после рассвета. Шел он с того берега, из Нижнего, в замок: дрова, сырые, на одном волу. Мужик на возу снял шапку перед Мартином и сунул Ульриху крейцер. Ульрих взял, кивнул и пошел в избу писать.

Мартин сделал на бирке зарубку.

Второй был воз с сеном, третий — пустая телега, на которой сидели две бабы с корзинами, а четвертый шел уже из замка, в Нижний, и вез бочку.

— С пустой телеги берешь? — спросил Мартин.

— Беру, господин вахтмистер. Телега — она и есть телега, пустая ли, полная. Крейцер.

— А баб на ней не считаешь?

— Бабы не платят, господин вахтмистер. Платит воз.

— Ладно.

К полудню туман ушел совсем. Мост был весь виден, от избы до ворот замка, и на мосту было людно. Шли возы, шли пешие, проехали трое конных — какие-то люди из Хорнбаха, по торговым делам. Мартин резал зарубки, а Ульрих бегал в избу писать после каждого воза, и после пустой телеги тоже, и к полудню у него стало красное лицо, а у Мартина на бирке для возов было девять зарубок.

Хейнц и Липп стояли у цепи, по обе стороны, с копьями. Липп к полудню начал клевать носом. Мартин поглядел на него, и Хейнц, который тоже поглядел на Мартина, толкнул Липпа локтем. Липп проснулся и выпрямился.

— Крейцер с тебя, Липп, — сказал Мартин.

— За что, господин вахтмистер?

— За то, что Хейнцу пришлось тебя будить. Хейнцу его и отдашь.

Хейнц ухмыльнулся. Липп хотел что-то сказать и не сказал.

Возы Зельта пошли после полудня.

Они шли с того берега, из-за Нижнего, от реки, по той дороге, что уходила вниз, к воде, туда, где напротив острова был причал. Шли один за другим, с промежутком, по два, по три, и возчики на них были все в одинаковых серых куртках. Возы были крытые, рогожей, и рогожа была увязана веревкой.

Первый воз прошел мимо Ульриха, и Ульрих не взял с него крейцера. И второй. И третий.

Мартин резал зарубки.

— Ульрих.

— Слушаю, господин вахтмистер.

— А с этих что не берешь?

— С этих не положено, господин вахтмистер.

— Кем не положено?

— Так это ж Зельтовы. Купца Зельта. У него с госпожой уговор, он за остров платит, а возы его без пошлины. Мне управляющий так и сказал.

— И в книгу не пишешь?

— Не пишу.

— Тоже управляющий сказал?

— Он.

Мартин кивнул и взял третью бирку, которую Рольф сделал на всякий случай, и положил рядом с первой. На ней он сделал три зарубки — за те три воза, что уже прошли. Дальше Зельтовы шли на третью бирку, а все прочие — на первую.

Ульрих глядел на это и тоже, видно, считал.

Возы шли до вечера. Мартин смотрел на каждый, и на каждом замечал одно и то же: колеса шли глубоко. На мосту это было не видно, мост держал. А на въезде, где глина, колеса оседали почти по ступицу, и волы тянули тяжело, опустив головы.

— Что везут? — спросил он у одного возчика.

— Уголь, господин, — ответил тот и не остановился.

— Куда?

— В Вассерфурт, господин.

— Много угля.

— Много, — согласился возчик и проехал.

К вечеру на обратном пути пошли пустые. Эти шли легко, колеса едва оставляли след, и возчики на них сидели, а не шли рядом.

Под вечер с того берега проехал всадник.

Он был невысокий, плотный, на рыжей кобыле, в добром камзоле и в шапке с меховой опушкой, и при седле у него висели две сумки. Ехал он за одним из Зельтовых возов, не торопясь, и, поравнявшись с избой, придержал кобылу.

Мартин сидел на лавке с биркой на колене.

Всадник поглядел на него. Поглядел на бирку, на нож в левой руке, на правую, которая лежала на бирке. Поглядел на лицо. Глядел он долго, так долго, что Ульрих, стоявший рядом, снял шапку и сказал:

— Бог в помощь, господин Кунц.

— И тебе, — сказал всадник, не отводя от Мартина глаз.

Потом он тронул кобылу и поехал через мост, к замку, а оттуда на дорогу вниз по реке.

— Кто это? — спросил Мартин.

— Кунц. Зельтов человек. Шерсть скупает по деревням. Все лето тут ездит.

— Шерсть, — сказал Мартин.

— Шерсть, господин вахтмистер. В Нижнем брал, и в Верхнем, и в Малом Лаутене. Он ее в Вассерфурт возит.

— В мешках?

— В мешках. Он все в мешках возит, — сказал Ульрих. — И деньги у него в мешочке. Я видал, как он с мужиками за шерсть рассчитывался: развяжет мешочек, отсчитает и завяжет.

Мартин ничего не сказал. Он смотрел, как рыжая кобыла идет по мосту, и потом — как она поворачивает у ворот замка и уходит вниз, по дороге вдоль реки, и пока она не скрылась, он смотрел.

«Мешочек полотняный, завязанный, — сказал тогда мужик в одном башмаке. — Он его при нас развязывал».

Уже в сумерках с того берега показался монах.

Мартин увидел его издалека, от самого Нижнего: черная ряса, посох, мешок за плечами. Шел монах медленно.

Мартин встал, сунул Ульриху бирки и нож и ушел в избу.

Из избы, в дверную щель, он смотрел, как монах подходит к цепи. Монах был высокий, худой, в сандалиях, с длинным темным лицом. Он поклонился Ульриху, перекрестил мост и пошел дальше, к замку.

Мартин вышел и сел на лавку.

— Вы чего, господин вахтмистер? — спросил Ульрих.

— Живот.

Ульрих посмотрел на него и отдал бирки.

Когда стемнело, Ульрих натянул цепь, и они пошли в избу. Ульрих зажег лучину.

— Дай книгу, — сказал Мартин.

Ульрих подал. Мартин положил ее на стол, прижал правой, как бирку, и стал читать сам, водя по строчкам левым пальцем.

— Возов четырнадцать. Конных восемь. И у меня четырнадцать и восемь. Сходится.

Ульрих перевел дух.

Мартин перевернул страницу назад.

— А вчера у тебя девять возов. Конных пять.

Он полез за пазуху и достал еще одну бирку, короче сегодняшних, потемневшую от рук.

— А это вчерашняя.

Ульрих смотрел на бирку и не понимал.

— Рольф вчера у тебя тут скобы на столбах перековывал, — сказал Мартин. — С утра до темна.

— Так он же молотком стучал…

— Стучал. И резал. Тринадцать возов, Ульрих, и конных семь. Четыре воза и двое конных у тебя в книгу не попали. Четыре крейцера и два пфеннига за один день.

Ульрих молчал.

— А сегодня я тебе нарочно сказал, что считаю. Ты сегодня и писал все, что шло.

— Господин вахтмистер…

— Я не спрашиваю, куда. Я спрашиваю, сколько. За все время, что ты тут сидишь.

Ульрих сел на лавку и мял шапку. Долго мял.

— Три года, господин вахтмистер, — сказал он наконец. — Как старый барон помер, так я и начал. Не каждый день. Когда пять крейцеров за день, когда ничего. У меня жена хворая, господин вахтмистер, и дочка на выданье, а жалованья мне полталера в месяц.

— Сколько?

— Талеров десять. Может, одиннадцать. Я не считал.

— А я посчитаю, — сказал Мартин. — Ты не бойся. Я не за тобой пришел.

— А за кем?

Мартин не ответил. Он положил на стол третью бирку, ту, где были Зельтовы возы, и провел по ней пальцем.

— А этих сегодня было двадцать два. Туда груженые, обратно пустые. Двадцать два крейцера в день, Ульрих. Если каждый день.

— Не каждый, господин вахтмистер. Когда как.

— С какого времени они ездят?

— С лета. С июля, что ли. Как купец остров взял.

— А до того?

— До того он раз в месяц ездил. С солью. Тогда платил.

— А теперь не платит.

— Теперь уговор, — сказал Ульрих. — Мне так управляющий сказал.

Хильда приняла его в зале, при свечах. Хеннеке стоял у окна, и лицо у него было такое, будто у него болели зубы.

Мартин рассказал коротко: сколько возов, сколько в книге, сколько взял мытарь и за сколько лет. Про Зельтовы возы он сказал отдельно и отдельно положил на стол третью бирку.

Хильда выслушала все и сначала ответила про мытаря.

— Ульриха не гоните, — сказала она. — Другого мне взять неоткуда, а этот хоть знает, как с книгой обращаться. Удержите с него десять талеров из жалованья. По полталера в месяц.

— Это двадцать месяцев, госпожа. Он полталера получает.

— Значит, двадцать месяцев он будет получать ничего, — сказала Хильда. — Он это заслужил.

— Воля ваша.

Потом она поглядела на третью бирку и не взяла ее.

— А с купцом, господин Бюхнер, у меня свой счет.

— Мне велено вести мост по книге, госпожа.

— Вот и ведите. Всех, кто платит, пишите. А купец не платит, потому что платит за остров, и платит за год вперед. Это мое дело, а не мостовое.

— Двадцать два воза в день, госпожа, — сказал Мартин. — Это двадцать два крейцера. Это за месяц…

— Я знаю, сколько это за месяц, господин Бюхнер.

Хеннеке у окна переступил с ноги на ногу.

Мартин помолчал.

— Как скажете, госпожа.

— Я скажу, — сказала Хильда. — Благодарю вас. Вы нашли вора за один день. Прежний начальник стражи не нашел его за три года.

— Прежний и не искал, — сказал Мартин.

— Прежний, — сказала Хильда, — был пьяница и дурак, и я его выгнала на Пасху. Спокойной ночи, господин Бюхнер.

Бирку он забрал с собой.

Рольф ждал его в кузне. Горн был растоплен в первый раз, мехи залатаны свиной кожей, и в кузне было тепло, и пахло железом и углем.

— Господин вахтмистер.

— Ну.

— Попался?

— Попался. На твоей бирке.

Рольф ухмыльнулся и тут же перестал.

— А эти, Зельтовы, чего везли?

— Говорят, уголь.

Рольф взял с полу мешок, в котором был его собственный уголь, для горна, поднял его одной рукой на плечо, подержал и поставил.

— Уголь легкий, — сказал он. — Вот мешок, на полвоза таких, я его один кидаю. А у них колеса по ступицу в глине сидят. Это ж какой воз угля надо, чтоб по ступицу?

— Видел, — сказал Мартин.

— Так это ж не уголь.

— Видел, говорю.

Рольф поглядел на него и замолчал.

Мартин сел на лавку у горна, положил на колено третью бирку и провел пальцем по зарубкам. Двадцать две. Потом взял нож и под последней зарубкой сделал поперек одну длинную: конец дня.

— Еще одну сделай, — сказал он Рольфу. — Завтра снова считать будем.

Глава 8.

— Сколько за неделю?

— Сто семь, господин вахтмистр. Не Зельтовых.

— А Зельтовых?

— Это у вас на бирке. Я их не пишу.

— Знаю, что не пишешь.

Две недели Мартин каждое утро приходил к мытной избе, садился на лавку и резал зарубки. Ульрих писал честно, писал все, и в книге у него стало возов вдвое против прежнего, и госпожа, глядя в книгу по субботам, ничего не говорила, только поджимала губы. Рольф делал бирки, по три в день, и старые Мартин складывал в сундук, в надвратной башне, и перевязывал бечевкой по неделям.

За две недели он еще выгнал толстого с колоды, который не вставал, и взял вместо него сына мельника из Верхнего, здорового и глупого. Двух мальчишек поставил на ворота, а Хейнца и Липпа — на мост. Курт ворчал, что так не делают, и ходил за Мартином следом, рассказывая, как делали под Штеттеном.

Про мост под Штеттеном Курт ни разу не спросил.

В тот день Рольф опять был у моста: одна скоба на столбе треснула, и он менял ее, стуча молотком.

Обоз пришел с запада, от Вассерфурта, своим берегом, мимо замка, и пошел на мост. Возов было девять, груженых, и шли они ровно, волы не надрывались. Возчики были не в серых куртках, а кто в чем. На первом возу, рядом с погонщиком, сидел маленький круглый человек в добром сером сукне. Поравнявшись с избой, он слез, снял шапку и пошел к Мартину, улыбаясь издалека.

— Господин вахтмистр? Бюхнер?

— Он самый.

— Наслышан, наслышан. Говорят, вы тут порядок навели. Мытаря вон пересчитали, и правильно, я порядок люблю. Меня Зельт зовут, Матиас Зельт, я сюда четвертый год езжу, при покойном бароне ездил и при госпоже езжу, и вы меня, дай Бог здоровья, еще много раз увидите.

— Уже видел, — сказал Мартин. — Возы ваши каждый день ходят.

— Ходят, ходят, — весело согласился Зельт. — Это угольные. А это вот соляные, это я сам. Соль везу, господин вахтмистр, железо везу, сукно, гвозди. Соль нынче в городе по двадцать два крейцера за пуд, а я сюда ее по восемнадцать отдаю и почти ничего не имею. Вожу из одной любви к людям.

— Из любви.

— Из любви, господин вахтмистр, из чистой любви. Вы смеетесь, а я вам скажу: с этой дороги прибытку на три крейцера с воза, а гати нету, а осенью я тут вола потерял, вола, а вол двенадцать талеров. Какая ж тут корысть? Одно разорение и служение ближнему.

— Стало быть, в убыток ездите.

— Почти в убыток, — весело сказал Зельт. — Почти, — он надел шапку. — А пошлину за соляные я плачу, господин вахтмистр, вы не думайте. Это за угольные у меня с госпожой уговор, а соль — она соль. Ульрих, сколько с меня?

— Девять крейцеров, господин Зельт.

Зельт отсчитал девять и отдал, и отдал так, чтобы Мартин видел.

— Вот, — сказал он. — Я порядок люблю.

Обоз шел долго. Мартин резал зарубки на первой бирке, а не на третьей: Зельт заплатил.

Охраны при обозе было шестеро. Пятеро ехали, как ездит наемная охрана: кто спит в седле, кто жует, кто переругивается с возчиками. А шестой ехал в хвосте.

Мартин узнал его прежде, чем разглядел лицо. Узнал по посадке.

Альбрехт фон Аймер поравнялся с избой, посмотрел на Мартина сверху и придержал коня.

— Вахтмистр.

— Фон Аймер.

Альбрехт кивнул и поехал дальше.

Молоток у столба замолчал.

Рольф подошел, и лицо у него было белое, а пятна на лице от шелухи стали на белом еще виднее. Молоток он так и держал в руке.

— Господин вахтмистр, — сказал он тихо. — Это ж он. Тот, у окна. Который на крыльце стоял.

— Он.

— Уходить надо. Сегодня же. Пока он…

— Сядь.

Рольф сел на край лавки.

— Он нас в трактире видел, — сказал Мартин. — Видел, как ты господина на стол кинул. И на крыльце стоял, и глядел, как мы уезжаем. Хотел бы взять — взял бы тогда. Ему и коня седлать не надо было.

— А теперь?

— А теперь он при купце. Купец соль везет. Ему не до нас.

Рольф посидел, подумал.

— А если…

— Иди скобу доделывай. И шапку не снимай.

Рольф пошел к столбу. Он стучал молотком до вечера и за все это время постоянно оглядывался на ворота замка.

Сам Мартин не боялся.

«Видел списанного солдата однорукого, — думал он. — А нынче этот солдат вахтмистр, при патенте. А он кивнул. И не удивился».

Вечером в замке был ужин.

Купца посадили с госпожой, наверху, и это Мартина не удивило: купец ездил сюда четвертый год и вез соль по восемнадцать. Фон Аймера госпожа не звала: дворянин он был или нет, а служил купцу за плату, и купцов наемник за баронским столом не сидит. Он и не ждал — сел внизу, со своими.

Мартин спустился вниз и сел к ним.

На столе стояли две миски каши с салом, капуста, репа печеная, хлеб черный, хлеб серый, миска яиц, кувшин пива и второй кувшин браги.

Фон Аймер сидел с краю. Перед ним лежала перчатка и лежало шило, и он шил.

Мартин сел напротив. Рядом с ним сел Курт, а против Курта Рольф, который уже ел, в шапке.

— Добрый вечер.

— Добрый.

Разговор за столом не то чтобы стих, но поредел. Возчики стали говорить тише, а один, сидевший рядом с фон Аймером, взял свою миску и перебрался на другой конец, и сделал он это не сразу, а сперва подождал, не покажется ли невежливо.

— Дожди, — сказал Мартин.

— Дожди.

— У нас тут с августа. Река на два локтя поднялась, нижнюю мельницу затопило.

— У нас так же.

Фон Аймер продернул дратву и затянул. Перчатка была старая, левая, с лопнувшим швом у большого пальца.

— Новую купить дешевле, — сказал Мартин.

— Дешевле.

Курт налил себе браги и стал рассказывать, как при старом бароне на этом мосту брали не крейцер, а полтора, и как из-за этого возчики полезли в объезд, через брод, и как на броде утонуло за одну весну четыре воза с солью, и с тех пор в брод никто не суется, а барон скинул до крейцера, и все остались довольны, а барон в прибытке, потому что возов пошло втрое.

— Вот вам и вся наука, — закончил он. — Меньше возьмешь — больше получишь.

— Складно говоришь, — сказал один из возчиков. — А у нас в городе пошлину подняли, и ничего, ездим.

— А куда вы денетесь.

— И то правда, никуда мы не денемся.

Мартин слушал вполуха и глядел, как фон Аймер ест. Ел тот аккуратно и немного, пива не пил вовсе, только воду — как и тогда, в трактире. И хлеба взял серого, а не черного.

Потом фон Аймер поднял глаза, но не на Мартина, а на Рольфа.

Рольф сидел в шапке, надвинутой на брови, и брови из-под нее были черные, а руки на столе были бурые по запястья. Фон Аймер поглядел на эти руки, потом на брови — и опять взялся за перчатку.

Рольф перестал жевать и убрал руки под стол.

— Соль-то у вас в городе почем нынче? — спросил Курт через стол.

— Двадцать два.

— А хозяин ваш говорит, что возит сюда по восемнадцать и в убытке.

— Говорит, — сказал фон Аймер, не поднимая глаз от перчатки.

— А оно как на самом деле?

— Не знаю.

— Как же так, вы же при нем второй год.

— Я его денег не считаю. Я его охраняю, — сказал фон Аймер и взял репу.

Курт хотел еще что-то сказать, поглядел на Альбрехта и стал наливать себе браги.

Мартин не спросил ничего.

«Спросишь — промолчит, — подумал он. — Пусть другие говорят».

Он повернулся к возчикам и завел разговор про дорогу.

Возчики только того и ждали: про дорогу они могли спорить до утра.

— Гать за Вассерфуртом села, — говорил старик с дальнего конца. — Совсем села. Мы порожняком прошли, а гружеными не пройдем, надо в объезд, через Реннинген.

— А через Реннинген это лишних восемь миль.

— Восемь и есть. И мост там платный, крейцер с воза.

— С воза?

— С воза. И с конного пфенниг.

— Грабеж.

— Грабеж, — согласился старик. — А что делать.

— А в Нижнем, говорят, поденщик пропал, — сказал возчик помоложе. — Пошел на остров, на уголь, и не пришел.

Никто не ответил. Фон Аймер продернул дратву. Старик налил себе браги.

— А у брода, на нижней дороге, трое висят, — сказал он. — Так я мимо них лишний раз ехать не хочу.

— Кто висит? — спросил сын мельника, новый стражник, который тоже сидел за столом.

— А кто ж их знает. На вязе, у самой дороги, третью неделю уже. Воронье их поклевало, страх глядеть. И никто не снимает. Прошлый раз ехал — висят. Нынче еду — все висят.

— Разбойники, поди.

— Разбойники и есть. Говорят, они на дороге человека убили, проезжего.

— Так если убили, то поделом.

— Поделом-то поделом, — сказал старик, — только чудно. Судья у нас в Реннингене, а суд был скорый. Кто ж их судил-то?

— Я, — сказал фон Аймер.

Стало тихо.

— Ваша милость? — переспросил старик и неуверенно улыбнулся.

— Я их взял и я их повесил.

— А за что?

— Взяли не свое.

Старик поглядел фон Аймеру в лицо и больше ничего не спросил. Отпил из кружки и заговорил про объезд через Реннинген.

Мартин сидел и ел кашу, а каша у него не шла.

Он знал, кто висит у брода. Он знал это с того вечера, как приехал. Он не знал только, кто вешал. Теперь знал.

И считал он теперь другое. Двоих мертвых фон Аймер нашел в траве. А третьего, живого, нашел в Нижнем той же ночью. И живой перед петлей наверняка рассказал ему все, что знал. Про однорукого солдата. Про рыжего верзилу. Про то, кто забрал сумку.

И фон Аймер это знал, когда въезжал на мост и кивал. И знал, когда сел напротив и стал зашивать перчатку. И когда смотрел на рольфовы брови.

— А при них добро проезжего нашли? — спросил Курт, которому было просто любопытно. — Кошель там, перстень?

— Не нашел.

— А искать будете?

Фон Аймер поглядел через стол на руку Мартина. На левой, на среднем пальце, был перстень с чернью.

— Буду.

Мартин глядел в миску и ел кашу. По спине у него, от лопаток к пояснице, прошёл жар. Он этот жар знал.

Больше Фон Аймер за столом ничего не сказал, кроме как поблагодарил стряпуху, и сделал это так вежливо и коротко, что старуха потом полдня всем рассказывала, какой это учтивый господин.

Мартин вышел во двор.

Дождь перестал, небо на западе было чистое и зеленое. Пахло мокрой соломой и волами. Обозные волы стояли у стены, жевали, и от них шел пар.

Рольф вышел следом и встал рядом.

— Господин вахтмистр.

— Ну.

— Вы утром говорили: хотел бы взять — взял бы.

— Говорил.

— А он тех троих у брода сам повесил. Сам сказал.

— Сказал.

Рольф перекрестился.

— Так он знает?

— Знает. Тот, в одном башмаке, наверняка ему все рассказал, прежде чем его вздернули. И про сумку, и про тебя.

— А чего ж он нас не повязал?

— Не знаю.

— И зачем сказал, что искать будет?

— Он не хитрый, — сказал Мартин. — Он прямой. Хитрый бы молчал, а этот сказал, чтоб мы с тобой ночью не спали и наделали глупостей. И мы наделаем.

— Я не наделаю.

— Ты первый и наделаешь.

У коновязи конь потянулся мордой и всхрапнул. Мартин подошел и погладил его по шее левой рукой.

— Господин вахтмистр, а вы его боитесь?

Мартин подумал, стоит ли отвечать. Решил, что стоит: малому пригодится.

— Боюсь.

— Вы ж утром говорили…

— Утром я его не слышал. — Мартин потрепал коня по шее. — Ты вот что запомни, парень. Кто орет и грозится, тот, считай, уже все сделал, что мог. А кто вошел, поел, перчатку зашил и спать пошел, тот еще ничего не сделал. У него все впереди.

— Ну так и мы ж ему ничего не сделали.

— Мы у него сумку взяли.

В башне Мартин отпер сундук. Бирки лежали на месте, перевязанные по неделям, а под ними, на самом дне, — письмо Вильмса и его собственная бумага, с ошибкой в фамилии. Он ничего не тронул, запер сундук и лег.

Ночью он проснулся оттого, что во дворе кто-то ходил.

Он подошел к окну. Во дворе, у коновязи, при свете фонаря над воротами, стоял фон Аймер. Он проверял подпругу у своего коня. Проверил, подтянул на одну дырку, похлопал коня по шее и ушел.

Мартин стоял у окна, пока шаги не стихли, и лег только тогда.

Глава 9.

— Эй, пегий. Молока надо?

Рольф обернулся от горна.

В дверях кузни стояла девка с кувшином. Была она невысокая, крепкая, с веснушками по всему лицу и с толстой светлой косой, которую она закинула за спину, чтоб не мешала. Подол у нее был подоткнут, ноги босые и красные от холода, и она смотрела на Рольфа снизу вверх, прищурясь, и ждала.

—Какого молока?

—Коровьего. Козу у нас весной волк задрал.

—А почем?

—Даром, — сказала девка. — Кухарка велела. Сказала: снеси кузнецу, а то он у нас третью неделю одной кашей живет, помрет — нового не найдем.

— Не помру.

— Ну и ладно. Свиньям отнесу, — сказала девка и повернулась уходить.

— Не надо свиньям, — сказал Рольф.

Она вернулась, поставила кувшин на край наковальни и стала смотреть, как он пьет.

Рольф пил долго, потому что молоко было доброе, утреннее, и потому что не знал, что сказать. Девка ждала.

— Тебя как звать? — спросил он, вытирая рот.

— Грета.

— Рольф.

— Знаю. Вся кухня знает. — Она поглядела на его шапку. — А правда у тебя лишай?

— Правда.

— А чего ж ты не чешешься?

— Не чешется.

— Лишай, он всегда чешется, — сказала Грета. — У нашего Ганса был лишай, так он до крови расчесывал. — Она подошла ближе, сняла с него шапку, прежде чем он успел поднять руку, и поглядела. — Это ж не лишай. Это шелуха ореховая. У нас в Нижнем бабы так седину мажут.

Рольф стоял и не знал, куда девать руки.

— Ты рыжий, что ли, был? — спросила Грета.

— Был.

— А зачем мазался?

Рольф подумал, что сказал бы на его месте вахтмистр. Вахтмистр сказал бы правду, одну, и покороче.

— Рыжим не везет, — сказал Рольф.

Грета засмеялась. Смеялась она громко, запрокинув голову.

— Дурак, — сказала она и надела ему шапку обратно, набекрень. — Кувшин потом на кухню занеси.

И ушла.

Рольф поправил шапку и стоял еще долго, пока горн не начал остывать и не пришлось опять качать мехи.

Кузня была хорошая. Старый кузнец, который помер на Пасху, держал ее в порядке: наковальня на дубовом чурбаке, горн из кирпича, клещи, молоты, зубила — все было на месте и все было доброе, только заржавело за лето. Рольф три дня отчищал ржавчину песком и салом, а на четвертый растопил горн.

Первым делом он перековал мерина, которого купили в Хорнбахе. Хорнбахский кузнец поставил на левую заднюю подкову криво, внутрь, и мерин от этого хромал, а нога над копытом у него опухала. Рольф снял подкову, расчистил копыто как надо и выковал новую, по ноге. Через неделю мерин ходил ровно. Вахтмистр, когда увидел, ничего не сказал, только кивнул.

Потом пошла другая работа. Замковые двери, у которых отвалились петли. Скобы на столбах у моста. Крюки на кухню. Стражникам наконечники на копья, потому что у двоих наконечников не было вовсе, а у одного он был согнут так, что им можно было только колоть в угол. Работы было много, и Рольф был рад: когда работаешь, не думаешь.

А думать было про что.

Обоз купца Зельта ушел на другой день после того ужина, на рассвете. Рольф видел из кузни, как они выезжали и как тот, в перчатке, выехал последним и проехал мимо кузни, не повернув головы. А Рольф все равно отошел от двери вглубь, к горну, и стоял там, пока топот не стих на мосту.

— Тот, в перчатке, перед отъездом в конюшню заходил, — сказал ему как-то конюх. — Про твоего серого спрашивал. Чей, мол, мерин.

— А ты?

— А я сказал — кузнецов. Он спросил, откуда. Я сказал, не знаю, с вахмистром приехал.

— А он?

— А он поглядел ему на ногу и ушел.

Рольф после того еще неделю вздрагивал от каждого всадника во дворе. Потом перестал.

Со двора доносился голос вахтмистра.

Рольф вышел с клещами в руке, поглядеть. Посреди двора стояли стражники, все восемь, с копьями, в ряд, и перед ними ходил вахтмистр. Копья у стражников были разные: у кого длинное, у кого короткое, у кого с новым наконечником, Рольфовым, у кого со старым.

— Не так, — говорил вахтмистр. — Липп. Ты его как вилы держишь. Это не вилы. Это копье. Вилами ты сено подаешь, а копьем не пускаешь. Понял?

— Понял, господин вахтмистр.

— Ничего ты не понял. Дай сюда.

Вахтмистр взял копье у Липпа. Взял левой, одной, и Рольф видел, как тяжело ему держать копье одной рукой на весу. Он упер тупой конец в землю, у правой ноги, и наклонил острие вперед, на уровень груди, и встал за копьем боком, выставив левое плечо.

— Вот так стоят, — сказал он. — Не ты на него идешь, а он на копье идет. Ты только держишь. Кто держит — тот живой. Кто бежит — тот мертвый. Ясно?

— Ясно.

— Становись.

Липп взял копье и встал. Встал криво.

— Ноги шире, — сказал вахтмистр. — Шире, говорю. Если на тебя конь пойдет, ты что, падать будешь?

— Буду, господин вахтмистр, — честно сказал Липп.

Кто-то из стражников засмеялся.

— Ну, хоть честно, — сказал вахтмистр. — Ноги шире. Вот так. Теперь стой.

И они стояли. Стояли полчаса, с копьями, наклоненными вперед, и вахтмистр ходил вдоль ряда и поправлял — кому ногу, кому локоть, кому наклон копья. Правую руку он держал под плащом.

Рольф постоял и вернулся в кузню.

Он думал о том, как вахтмистр держал копье одной рукой. И думал о том, что было на дороге: как вахтмистр слез с коня, потому что верхом ему нельзя, — меч в левой, а повод правой не удержишь.

Вечером он взял обрезок ремня, два кольца и железную скобу и сидел над ними до темноты.

Вахтмистр пришел в кузню на другой день, к полудню, — посмотреть наконечники. Рольф показал наконечники, а потом достал из-под верстака то, что сделал.

— Это что?

— Петля, господин вахтмистр. На луку.

— Какая петля?

— Вот. — Рольф показал. — Скобу на луку седла, а к скобе ремень с петлей. Повод пропускаете через кольцо, а петлю надеваете на правую руку, вот сюда, выше кисти. Держать не надо. Рука лежит, а повод на ней. Потянете плечом — конь пойдет, куда тянете.

Вахтмистр долго смотрел на петлю.

— А левая?

— А левая свободная. С мечом.

Вахтмистр ничего не сказал. Он взял петлю, пошел в конюшню, и Рольф пошел за ним. Там вахтмистр велел конюху оседлать коня, и Рольф прикрутил скобу к луке, пропустил повод, и вахтмистр сел, продел правую руку в петлю и выехал во двор.

Он проехал круг шагом. Потом рысью. Потом развернул коня на месте, одним плечом, и конь развернулся. Потом он вынул меч левой и проехал еще круг, с мечом.

Стражники во дворе перестали делать, что делали, и смотрели.

Вахтмистр остановил коня у кузни и слез.

— Сколько? — спросил он.

— Нисколько.

— Работа денег стоит.

— Ну так отдадите, когда рука заживет.

—Долго ждать будешь,— сказал вахтмистр.

—Подожду.

Вахтмистр хмыкнул и пошел через двор, и Рольф видел, что правую руку он в этот раз не прятал под плащ.

Грета приходила в кузню каждое утро, с молоком, и каждое утро находила, над чем посмеяться. Над шапкой. Над тем, что руки у него черные, а лицо пегое. Над тем, как он пьет молоко — долго, не отрываясь, до дна.

Рольф молчал и пил.

На четвертый день она не засмеялась. Села на порог кузни, подобрала ноги под подол и смотрела на огонь.

— Ты чего? — спросил Рольф.

— Ничего.

— Так чего ж сидишь?

— А нельзя?

— Можно.

Он ковал, она сидела. Потом она сказала:

— У меня теткин сын пропал.

Рольф опустил молот.

— Как пропал?

— Так. Клаус. Из Нижнего. Пошел на остров, к Зельтовым людям, работать. Там платят по два крейцера в день, это ж деньги, у нас столько никто не платит. Пошел и не пришел.

— Давно?

— Десять дней.

— Так, может, в Вассерфурт подался. С обозом.

— Так и говорят. Кунц тетке сказал: в Вассерфурт ушел, на заработки. — Грета помолчала. — А только он бы тетке сказал. Он без спросу и в Верхний не ходил.

Рольф молчал.

— Я туда яйца ношу, — сказала Грета. — На остров. Кухарка велит, они там яйца берут и платят хорошо, серебром. Я до причала только, дальше не пускают. А с причала видно.

— Чего видно?

— Дым видно. Костры. А угля нету.

— Как нету?

— Так. Дым есть, а угля не видать. Кучи угольные, они ж большие, их землей присыпают, чтоб тлело. Я знаю, у нас в Нижнем один жег. А там куч нету. Только костры, и навесы, и вороты какие-то, и земля кругом мокрая, будто из погреба вынута. И пахнет не дымом, а сыростью. — Она поглядела на Рольфа. — Ты кузнец. Ты уголь знаешь. Где его жгут, там что, мокро?

— Где уголь жгут, там сухо, — сказал Рольф. — И черное все. И пахнет гарью, а не погребом.

— Вот и я думаю.

Они помолчали. В горне потрескивало.

— Ты не говори никому, — сказала Грета. — Про Клауса. Тетка велела не болтать. Кунц сказал: болтать будете — остров закроют, и никому работы не будет. А у нас в Нижнем без этих двух крейцеров половина дворов зимой побираться пойдет.

— Не скажу.

— И вахтмистру своему не говори.

Рольф подумал.

— Вахтмистру скажу, — сказал он.

Грета смотрела на него долго.

— Ну и дурак, — сказала она, но не так, как утром, а тихо. Потом встала, отряхнула подол и ушла, и кувшин забыла.

Вахтмистр выслушал его вечером, в башне, сидя у стола. Рольф рассказал все: и про Клауса, и про яйца, и про костры без угля, и про мокрую землю. Вахтмистр слушал и не перебивал.

— Кунц сказал — в Вассерфурт ушел, — повторил вахмистр.

Рольф кивнул.

Вахмистр долго молчал.

— Ты девке этой что сказал? — спросил он наконец.

— Сказал, что вам скажу.

— А она?

— Сказала, что я дурак.

— Правильно сказала, — сказал вахтмистр. — Больше ей ничего не говори. И про меня не говори. И про шелуху не говори.

— Она про шелуху сама догадалась.

Вахтмистр поднял голову.

— Сама?

— Сама. У них в Нижнем бабы так седину мажут.

Вахтмистр посмотрел на него, и Рольф не понял, сердится он или нет.

— А ты что?

— А я сказал, что рыжим не везет.

Вахтмистр помолчал, потом вдруг хмыкнул.

— Ну, хоть не соврал, — сказал он. — Иди спать, парень.

Рольф спустился во двор и пошел к кузне. У кузни на пороге стоял кувшин, который забыла Грета, и в нем еще оставалось на дне молоко.

Рольф взял кувшин и понес на кухню, как было велено.

С острова ударило три раза. Рольф остановился посреди двора и послушал. Потом пошел дальше, и кухонная дверь была уже заперта, и он поставил кувшин у порога и вернулся к себе.

Глава 10.

— Два талера.

— Два, господин вахтмистр. Как положено. За месяц, с тринадцатого сентября по тринадцатое октября.

Хеннеке выложил деньги на стол, по одной монете, и отступил. Монет было много, мелких: талер серебром, а второй — крейцерами, грошами и пфеннигами, горкой.

Мартин взял талер, повертел. Потом взял из горки один грош и поднес к окну.

— Этот обрезан.

— Какой, господин вахтмистр?

— Вот. Край срезан. Со всех сторон понемногу.

Хеннеке посмотрел и покраснел.

— Так других нету, господин вахтмистр. Какие с моста пришли, такими и плачу. Госпожа и сама такими получает.

— Госпожа, значит, тоже обрезанная получает.

— Тоже.

Мартин подержал грош на ладони, прикинул и бросил обратно в горку.

— Ладно, — сказал он. — Я и сам не целый.

Хеннеке не понял и на всякий случай поклонился.

Когда он ушел, Мартин позвал Рольфа, отсчитал ему пятую часть — крейцерами, по одному, и обрезанный грош положил туда же, — и Рольф пересчитал два раза, сперва так, потом по-своему, раскладывая столбиками, и остался доволен.

— Первые деньги, — сказал он. — Жалованьем. Раух за восемь лет ничего не платил. Что было — то я на базаре выгадывал. Он мне на хлеб даст, а я сторгуюсь дешевле, и сдача моя.

— Стало быть, воровал.

— Не воровал. Выгадывал.

— Раух бы сказал — воровал.

— Раух считать не умеет, — сказал Рольф.

— Не потрать сразу.

— Не потрачу. — Рольф завязал деньги в тряпицу и сунул за пазуху. — Грете ленту куплю. Когда коробейник придет.

— Ленту?

— Ленту.

— Ну, лента не конь, — сказал Мартин. — За ленту не повесят.

После полудня он переехал мост и поехал через Нижний, вниз, к реке.

Дорога от Нижнего к воде шла глинистая, разбитая колесами до того, что в колеях стояла вода, и шла она прямо на причал. Причал был новый, из свежих бревен, и у причала стояли два плоскодонных парома и лодка. Напротив, через протоку, шагах в ста, был остров.

С причала остров был виден лучше, чем из замка. Березняк по краю, а за березняком, на косогоре, — навесы, вороты, костры. Дым шел ровно, серый, и пахло от острова не дымом, как пахнет от угольных куч, а сыростью. И земля у навесов была темная, мокрая, вывороченная, как земля у колодца, когда его чистят.

Угольных куч Мартин не увидел. Он смотрел долго и считал: навесов четыре, воротов два, костров шесть, людей у костров — двенадцать, может, пятнадцать. Людей было трудно считать, они ходили.

У причала сидели двое в серых куртках. Один встал.

— Господин?

— Вахтмистр Бюхнер. Начальник стражи.

— Знаем, господин вахтмистр. — Человек был немолодой, спокойный, с загорелым лицом и толстыми руками. — Чего угодно?

— На остров.

— На остров не велено, господин вахтмистр.

— Кем не велено?

— Купцом Зельтом. Остров у него в аренде, и без его слова никого не возим.

— Я начальник стражи баронства.

— А остров не баронство, — сказал человек, все так же спокойно. — Остров — аренда. Это нам господин Кунц так и сказал: баронство — вон оно, а остров — аренда, и чужим тут делать нечего.

— Я не чужой.

— Вы-то не чужой, господин вахтмистр, — согласился человек. — А на остров все одно не велено. Вы уж не серчайте. Вы господину Кунцу скажите, он купцу напишет, купец ответит. А мы люди подневольные.

Второй, который сидел, тоже встал. Он был моложе и шире, и стоял он так, что между ним и паромом не было прохода.

Мартин посмотрел на него, потом на первого, потом на остров.

Силой брать тут было нечем. Одна рука, двое против одного, и за протокой еще пятнадцать.

— Уголь жжете? — спросил он.

— Жжем, господин вахтмистр.

— А кучи где?

Человек оглянулся на второго. Второй смотрел на Мартина.

— За навесами, — сказал первый. — Отсюда не видно.

— А Клаус из Нижнего у вас работал?

— Клаус? — Человек подумал. — Работал. Ушел он. В Вассерфурт подался, на заработки. Нам господин Кунц так сказал.

— А сам ты видел, как он ушел?

— Не видел, господин вахтмистр. Я тогда ночью у костров стоял, в карауле.

— Ладно, — сказал Мартин.

Он постоял еще. Потом повернул коня и поехал обратно, и, пока ехал по глине вверх, к Нижнему, чувствовал спиной, что оба у причала стоят и смотрят ему вслед.

В Верхнем, у кирхи, он слез.

За оградой кладбища, у вала, над безымянной могилой стоял крест. Крест был дубовый, темный, добротный, с косым навесиком от дождя, и на перекладине не было ничего. Могильщик сделал, как велели.

Мартин постоял над ним. Земля уже осела, и на ней проросла трава.

Отец Йост вышел из кирхи, увидел его и пошел через двор, подобрав рясу.

— Господин вахтмистр. Крест смотрите?

— Смотрю.

— Добрый крест. Могильщик хвалился, что лучший у него за десять лет. За два крейцера-то.

— Добрый.

Йост постоял рядом и тоже поглядел на крест.

— Все ходят, — сказал он.

— Кто ходит?

— Люди, господин вахтмистр. Бабы из Нижнего ходят. Говорят, раз без имени, так это, может, кто из наших. Вдруг, говорят, это Клаус. Или Мертен. Или сын мельничихи.

Мартин не повернул головы.

— Это не Клаус, — сказал он.

— Да я знаю, что не Клаус, господин вахтмистр. Проезжий это, из господ, в плаще. А бабам не скажешь. Им надо, чтоб было куда прийти поплакать. Вот они и приходят.

— А Мертен кто?

— Мертен тоже из Нижнего. И сын мельничихи. Трое их, господин вахтмистр, с лета. Все на остров ушли, по два крейцера в день. И все, говорят, в Вассерфурт подались.

— Кто говорит?

— Кунц говорит.

Мартин молчал.

— Я вам вот что скажу, господин вахтмистр, — сказал Йост и понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Что мне Клаус на исповеди говорил, я вам сказать не могу. Тайна. А могу сказать, что в Вассерфурт Клаусу было никак. Никак, понимаете?

— Понимаю.

— Никак, — повторил Йост и перекрестился. — И еще скажу. Мой дед, царство ему небесное, говорил, что на том острове при его отце рудник был. Серебряный. И что рудник залили, водой, а в воде людей оставили. Врал, может, дед. Он много врал. А только вода-то, господин вахтмистр, этим летом из той ямы ушла. Мужики видели. Была вода, а теперь нету. И колокол этот.

— Какой колокол?

— А тот, что звонит. С острова. Там часовня старая, рудничная. Ее еще до деда поставили. Колокол в ней висел, а звонить в него — это ж освященный колокол, господин вахтмистр, мирянам в освященный колокол звонить не положено. А они звонят. Каждый вечер. К отбою. — Йост покачал головой. — Грех это.

— Большой?

— Не знаю, большой ли. Но грех. Я в Зельберг писал, аббату. Аббат не ответил.

Мартин кивнул.

Он думал про Клауса, которому в Вассерфурт было никак, про Мертена и про сына мельничихи. Про колокол он не думал. Колокол был грехом, а грехи — это к аббату.

— А брат-то Ансельм из Вассерфурта, — сказал вдруг Йост, — тоже пропал.

Мартин поднял голову.

—Как пропал?

—Да так. До Зельберга не дошел. Зашел на мельницу под Хорнбахом, по делу, а мельник возьми да и угости его. Он там неделю и гостил. Потом, говорят, забыл, куда шел, и воротился в Вассерфурт. Аббат серчает.

—А дело мельничное?

— Отложили. Двенадцать лет эта тяжба тянется — теперь, стало быть, тринадцатый пойдет.

— Тринадцатый, — согласился Мартин.

Он поехал к замку шагом.

Две недели он каждый вечер, сидя у мытной избы, смотрел на тех, кто шел пешком с верхней дороги, и каждый раз, когда показывалась черная ряса, откладывал бирку. Один раз ушел прятаться в избу. Ульрих теперь считал, что у вахтмистра слабый живот.

А брат Ансельм все это время сидел у мельника под Хорнбахом и пил.

«Две недели прятался от монаха, — думал Мартин. — А благодарить надо мельника, что напоил».

Вечером, в башне, он сидел у стола и считал.

Уголь легкий: мешок Рольф кидает на плечо одной рукой. Воз угля по ступицу в глине не сядет. Значит, везут не уголь, а то, что тяжелее угля в десять раз. Тяжелее угля — камень. А камень за восемь миль в Вассерфурт возят только один — тот, что дороже самого воза.

«Серебряный», — сказал Йост про дедов рудник.

Мартин встал, отпер сундук и достал из-под бирок письмо Вильмса. Про вдову он знал наизусть. Он развернул письмо на столе, придвинул свечу и стал читать сначала, все подряд, медленно, водя пальцем по строчкам, как читал Ульрихову книгу.

«А буде окажется, что в Гримменау вскрыт старый рудник, о том доносить немедля и работ не останавливать, а людей к оным не допускать и списки погребенных там в лето Господне тысяча четыреста шестьдесят восьмое истребовать в аббатстве Зельберг».

Он прочел это три раза.

Потом сложил письмо, положил обратно под бирки и запер сундук. До Мартынова дня оставалось двадцать девять дней.

Глава 11.

— Спроси у своей Греты, кто еще из Нижнего на острове работал.

— Всех, что ли?

— Всех. И кто когда ушел. И кто вернулся, а кто нет.

Рольф стоял в дверях башни и мял шапку.

— Она ж не скажет. Ей тетка велела не болтать.

— А ты не спрашивай.

— Как же тогда?

— Молоко пей и слушай. Она сама скажет.

Рольф подумал и ушел.

Вечером того же дня Мартин поставил на мост ночной караул.

Раньше на мосту ночью никого не было. Цепь натягивали, мытарь запирал избу и спал, а замок стоял на скале, и ворота затворялись на засов, и этого хватало. Курт сказал, что так было при старом бароне, и при баронессе так, и незачем людей гонять.

— Возы ночью ходят? — спросил Мартин.

— Какие возы ночью, Лоренц? Цепь же.

— По мосту — никто. А по реке?

— По реке?

— С острова лодкой. Вниз, под мостом, в темноте. Днем я возы считаю. А что ночью уходит — этого никто не считал.

Курт пожал плечами. Он считал, что новый вахтмистр тоскует без войны и придумывает себе дела, и так и сказал, и Мартин не спорил.

Первым в ночь пошел Бартель. Бартель был тот, что в первый день чинил во дворе сбрую, — немолодой, тихий, с бородой в два цвета, рыжей и седой. Он не пил, это знали все: не пил с тех пор, как по пьяному делу сжег себе сарай в Верхнем. Мартин нарочно выбрал его.

— Стоять у середины, — сказал ему Мартин. — Фонарь на перила. Гляди на тот берег и на остров. Если кто пойдет к цепи или если с острова лодка — считай, сколько. Утром скажешь.

— А если лодок много, господин вахмистр?

— Тогда меня буди. А одну-две — считай. Утром скажешь.

— Понял, господин вахтмистр.

Бартель взял копье, фонарь, кусок хлеба с салом и пошел на мост.

Мартин постоял у ворот и поглядел, как фонарь уходит в туман. Туман в тот вечер лег рано, как только село солнце, густой, и фонарь в нем сделался сперва желтым пятном, а потом пропал совсем.

С острова ударило три раза.

Утром его разбудил Хейнц.

— Господин вахтмистр. господин вахтмистр, вставайте.

Мартин сел. В окне было серо, и туман стоял еще гуще вчерашнего, так что моста было не видно вовсе.

— Ну.

— Бартеля нету.

— Как нету?

— Нету, господин вахтмистр. Я его сменять пошел, как велено, до света. А его нету. Фонарь есть, копье есть. А его нету.

Мартин одевался долго: одной рукой быстро не оденешься. Хейнц стоял и ждал, переступая с ноги на ногу, и было видно, что ему хочется сказать еще что-то.

— Ну, говори.

— Там, господин вахмистр… Вы сами все увидите.

На мосту было тихо. Туман лежал на досках, и с перил капало. Фонарь стоял на перилах посередине моста, там, где Мартин велел, и в нем догорал огарок. Копье лежало на досках вдоль перил, острием к замку. Рядом лежал кусок хлеба с салом, надкушенный.

— Утонул, — сказал Курт. Он пришел вслед за Мартином, в одной рубахе, накинув на плечи плащ. — Задремал, перегнулся через перила — и туда. Бывает.

— Задремал бы — копье выронил, — сказал Мартин. — А его положили.

Курт ничего не сказал.

Мартин пошел по мосту к восточному концу, медленно, глядя под ноги. Доски были мокрые от тумана, темные, и на мокрых досках следов не было видно. У восточного конца, у избы, цепь висела как надо, натянутая, и изба была заперта.

Справа от избы, у самого столба, от моста к воде шли сходни — каменные ступени, по которым спускались к лодкам. Ступени были мокрые, в тине, и на ступенях лежал сапог.

Один. Правый. Старый, с латкой на голенище.

— Бартелев, — сказал Хейнц. — Латку ему жена ставила.

Мартин спустился на две ступени и присел.

На ступенях, по тине, шли следы. Следы были мокрые, свежие: из воды наверх, к мосту, и обратно в воду. Босые, широкие, пальцы растопырены, и от каждого пальца в тине осталась глубокая ямка.

Мартин смотрел на них долго.

—Это Бартель разулся, — сказал Курт сверху. — Разулся, пошел к воде, может, по нужде, и поскользнулся. Там тина.

—Бартель в одном сапоге ходить не стал бы, — сказал Мартин. — И нужду он справил бы прямо с моста, а по ступеням не полез бы.

—Ну, может…

—И следы из воды идут, Курт. Не в воду. Из воды. Вот пятка. Вот пальцы. Тот, кто это натоптал, шел снизу вверх.

— Так Бартель, может, вылез.

— Бартель в сапогах был.

Курт замолчал. Хейнц за его спиной перекрестился.

Мартин считал следы. Ступеней было семь. На каждой было по два следа, а на некоторых по три и по четыре, и одни следы налезали на другие.

— Двое, — сказал он. — Может, трое. Вверх и вниз.

— Кто двое? — спросил Хейнц.

Мартин не ответил. Он поднялся, взял сапог и отдал его Хейнцу.

— Жене отнеси. Скажи, ищем.

Искали до полудня.

Мартин отправил Хейнца и Липпа вниз по реке, по левому берегу, а двоих мальчишек — по правому. Мельника из Верхнего, у которого на реке были запруды и сети, он попросил поднять сети. Курт сел в лодку с Ульрихом и стал ходить вдоль быков моста с багром, щупая воду.

Туман к полудню начал рваться, и река стала видна кусками: серая, быстрая, с пеной у быков.

У третьего быка от восточного берега Ульрих, державший лодку, вдруг перестал грести.

— Господин вахтмистр! — закричал он. — Господин вахтмистр, тут!

Мартин был на берегу. Он сел на коня и поехал вдоль воды к мосту, и у моста конь встал.

Встал и не шел. Мартин толкнул его пятками, потом еще раз, сильнее. Конь задрал голову, заплясал на месте, попятился и чуть не сел на круп. Мартин дернул повод плечом, через Рольфову петлю, и конь развернулся и попытался уйти.

— Ну и стой, — сказал Мартин и слез.

Под мостом было темно и сыро. Пахло водой, камнем и тиной. И ещё холодом, погребом.

Гнилью не пахло.

Курт стоял в лодке, зацепив что-то багром у самого быка, и лицо у него было серое.

— Не Бартель, — сказал он.

Мартин спустился к воде, насколько можно было, и посмотрел.

Меж двух бревен, которыми был обит бык от ледохода, застрял человек. Лежал он лицом вверх, и течение шевелило его, и было видно, что это мужик, молодой, в рубахе, без куртки и без обуви. Ноги были босые, широкие. Лицо было белое, чистое, и глаза открыты.

—Тащите, — сказал Мартин.

Курт с Ульрихом возились долго. Бревна держали крепко, тело пришлось поворачивать багром, и Ульрих два раза чуть не выпал из лодки. Наконец труп выволокли на камни под мостом.

Мужики, стражники, мальчишки из Нижнего, которые сбежались на крик, стояли кругом и смотрели.

— Цел, — сказал Хейнц. — Гляньте. Цел.

— А чей он?

— Не нашенский, — сказал кто-то.

— Чего ж не нашенский? — сказал другой. — Это ж Клаус. Теткин Гретин. С Нижнего.

— Клаус в Вассерфурт ушел.

— Ну, стало быть, недалеко ушел.

Кто-то засмеялся и тут же перестал.

Мартин присел.

Клаус лежал на камнях и смотрел вверх, на доски моста. Он не распух. На нем не было ни пятнышка, ни рыбьей объеди, и кожа на руках не сморщилась, а у утопленника она морщится первой. Ногти на руках были целые. И только ступни были сбиты до мяса.

—Когда он пропал? — спросил Мартин.

—Перед Михайловым днем, господин вахтмистр, — сказал Ульрих из лодки. — Три недели тому. Больше.

— Три недели в воде, — сказал Курт. — Да его бы раки съели. Да он бы раздулся, что твоя бочка. Я утопленников видал, Лоренц. Я под Лаутеном утопленников видал сотню. Они не такие.

— Вода холодная, — сказал кто-то сзади.

— Вода-то холодная, — сказал Курт. — А глаза? Глаза-то у утопленника первым делом рыба выедает.

— Может, он недавно утоп.

— А подошвы?

— Может, шел долго.

— Куда? По дну?

Опять кто-то засмеялся, мальчишка, коротко и визгливо, и Хейнц дал ему подзатыльник.

— Смешно ему, — сказал Хейнц. — Иди вон, коли смешно.

— А ты глянь, Хейнц, — сказал Липп. Он стоял в стороне и смотрел не на лицо, а ниже. — Глянь, у него все на месте. И это на месте. Раки, они первым делом…

— Замолчи, — сказал Курт.

Липп замолчал.

Мартин встал. Он встал медленно, и когда встал, почувствовал, что правая рука у него под плащом стала холодной до самого плеча, так, как не холодела даже в ту ночь под Морбахом, когда он лежал в грязи. И дышать ему было трудно: воздух под мостом стоял густой.

Сверху, с берега, по тропе спускалась девка, быстро, почти бегом, подобрав подол. Мартин узнал ее по косе.

Грета остановилась у камней. Она посмотрела на лежащего. Потом еще раз. Лицо у нее не изменилось, только губы стали тонкие.

— Клаус, — сказала она.

Никто ей не ответил.

— Тетка в Вассерфурт хотела ехать, — сказала Грета. — Его искать. Кунц ей сказал, там найдет.

Потом она повернулась и пошла вверх по тропе, так же быстро, как спустилась, и не оглянулась.

Рольф, который пришел с ней и стоял на тропе, посмотрел ей вслед, потом на Мартина. Мартин кивнул, и Рольф пошел за ней.

Кунц приехал к вечеру.

Он приехал с того берега, на рыжей кобыле, в том же камзоле с меховой опушкой, и с ним были двое сопровождающих. Тело Клауса к тому времени уже перенесли в кирху, и отец Йост сидел над ним и читал, а бабы из Нижнего стояли у дверей и выли.

Кунц нашел Мартина у моста.

— Господин вахтмистр. Беда-то какая.

— Беда.

— Я уж слышал. Клаус. Жаль парня. Работник был добрый. — Кунц покачал головой. — Говорил я ему: не ходи ты пешком, дождись обоза. Нет, пошел. Вот и пошел.

— Куда пошел?

— Так в Вассерфурт. Он же в Вассерфурт уходил. Видно, берегом пошел да оскользнулся. Там тропа над водой, у Лисьего яра, скользкая. Я сам там однажды чуть не упал.

— Три недели назад.

—Три недели, — согласился Кунц.

—А лежит, будто вчера утонул.

—Вода холодная, господин вахтмистр. — Кунц посмотрел на него спокойно. — Холодная вода держит. Мы на острове рыбу в воде держим, в садках, так она неделю свежая. Это всем известно.

— А глаза?

— Какие глаза?

— У утопленника глаза рыба первым делом ест. А у этого целые.

Кунц подумал.

— Это уж я не знаю, господин вахтмистр. Это вы у рыбы спросите.

Двое за его спиной были те же, что стояли у причала. Они молчали и смотрели на Мартина.

— А Бартеля моего вы не видели? — спросил он.

— Какого Бартеля?

— Стражника. С моста. Этой ночью пропал.

Кунц покачал головой.

— Не видал, господин вахтмистр. У нас на острове ночью караул у костров стоит, мимо никто не проплывал. Мы бы видели.

— Караул у вас хороший.

— Хороший, — согласился Кунц. — Купец за этим следит.

Он тронул кобылу, объехал Мартина и поехал к кирхе — выразить соболезнование, как он сказал. Двое поехали за ним.

Мартин стоял у моста и смотрел на воду.

Бартеля не нашли ни в тот день, ни на другой. Мельник поднял сети, и в сетях была рыба, коряги и чья-то старая корзина, а Бартеля не было. Хейнц и Липп прошли по левому берегу до самого Зельберга и ничего не нашли.

Вечером Мартин вызвал Курта.

— На мост ночью двоих, — сказал он.

— Двоих?

— Двоих. И факелы. Не фонарь — факелы, и не гасить до света. Смолы возьмешь у Хеннеке, скажешь — я велел.

— Лоренц…

— И к воде не подходить. Стоять посередине моста. По ступеням не спускаться, что бы ни было.

Курт посмотрел на него и ничего не спросил.

Той ночью на мосту стояли Хейнц и сын мельника, посередине, спиной к спине, с факелами. Мартин не спал. Он сидел у окна в башне и смотрел на два огня на мосту, а выше, на острове, горели костры, и там тоже кто-то стоял до рассвета.

Мартин смотрел то на одни огни, то на другие и думал, что на острове ночной караул стоит с лета. А на мосту — с сегодняшнего дня.

Глава 12.

— Пятеро, господин вахтмистр.

— Считай.

— Клаус. Мертен. Якоб, мельничихин сын. Старый Пауль, что на ворот нанимался, — этот еще в августе. И Бартель.

— Бартеля не считай. Бартель не с острова.

— Так он же тоже…

— Не с острова, говорю. Его отдельно.

Рольф помолчал.

— Четверо, стало быть. С острова.

— А кто вернулся?

— Трое вернулись. Грета их всех знает. Отработали по месяцу и ушли. Говорить ни с кем не говорят. Им Кунц, когда рассчитывал, сверх платы по талеру дал. Чтоб, значит, не болтали.

— По талеру.

— По талеру, господин вахтмистр. Из мешочка.

Мартин кивнул. Талер поденщику — это полтора месяца работы. За молчание столько не платят, если молчать не о чем.

— Грета сама тебе сказала?

— Сама. Я только молоко пил.

— Вот видишь.

Рольф хотел еще что-то сказать и не сказал.

Клауса хоронили на третий день, внутри ограды, рядом с отцом: у него было имя, и отец Йост отпел его как положено. Мартин стоял позади. Мать Клауса, Гретина тетка, выла у ямы так, что две бабы держали ее под руки. Грета не выла. Она стояла сбоку, сжав губы, и один раз посмотрела через яму на Рольфа.

Когда засыпали, Мартин отошел к валу, где стоял дубовый крест без имени. Рядом с ним на земле лежал пучок сухой полыни и полбуханки хлеба. Бабы приходили.

После похорон к нему подошла жена Бартеля — маленькая, худая, в черном платке, и в руках у нее был тот самый сапог, с латкой.

— Господин вахтмистр.

— Слушаю.

— Бартель мой… Жалованье ему за этот месяц не отдали. Управляющий говорит — раз не нашли, так и платить не за что. А он же служил. До той ночи служил.

— Сколько ему полагалось?

— Полталера в месяц, господин вахтмистр. А за этот месяц — почти что весь.

Мартин достал кошель, отсчитал полталера левой рукой и отдал ей.

— От управляющего? — спросила она.

— От меня.

— Как же от вас? Вы ж ему не должны.

— По книге не должен, — сказал Мартин. — Я его на мост поставил.

Она взяла деньги, поглядела на него, поклонилась и ушла, прижимая сапог к груди.

Деверь приехал на пятый день.

Мартин увидел его с моста: по вассерфуртской дороге, своим берегом, шли шесть всадников и крытая повозка. Впереди ехал грузный человек в черном, на крупной серой лошади. Ехал он тяжело, прямо, и в седле ему было неловко. Рядом с ним, на муле, — худой, в темном, с сумкой на ремне через плечо. Остальные четверо были слуги.

Мартин не пошел встречать. Он досчитал Зельтовы возы до полудня, отдал бирки Ульриху и только тогда пошел в замок.

Во дворе было людно. Слуги деверя расседлывали коней, повозку ставили у конюшни, и конюх бегал, не зная, куда девать столько лошадей. Хеннеке стоял на крыльце и морщился.

— Кто? — спросил Мартин.

— Господин фон Штрайт, — сказал Хеннеке. — Брат покойного барона. С нотариусом.

— Зачем приехал?

— Госпожа вас ждет, господин вахтмистр. В зале. Велела сразу.

В зале горел камин — не для вида, а по-настоящему, и Мартин понял, что Хильда велела не жалеть дров. Она сидела в кресле у огня, прямая, в том же перелицованном черном платье. Против нее, за столом, сидел деверь.

Ханс-Георг фон Штрайт был лет пятидесяти, грузный, с тяжелым красным лицом и с добрыми, выцветшими глазами. На груди у него висели четки, крупные, деревянные, и пока он говорил, он их перебирал. Рядом с ним сидел худой человек с сумкой, и перед ним на столе лежали бумага, чернильница и перья.

— Господин Бюхнер, — сказала Хильда. — Начальник стражи. Прислан от герцога.

Деверь кивнул ему и не поднялся.

— Слыхал. Хорошо, что герцог прислал. Садитесь, господин вахтмистр. Это магистр Пфаль, нотариус из Реннингена. Он будет писать.

— Что писать?

— Все, — сказал деверь. — Все, что есть. Для суда.

Мартин сел. Магистр Пфаль обмакнул перо.

— Я, господин вахтмистр, человек простой, — начал деверь. — Я не судиться приехал. Я приехал за племянником. Отто, брат мой, царство ему небесное, оставил сына. Мальчику семь лет. А баронство, я вам скажу, — он оглянулся на Хильду, — баронство в беспорядке. Я не в обиду говорю, сестра. Я по правде.

— Говорите, господин фон Штрайт, — сказала Хильда. — Для того и магистр.

— Мытарь на мосту три года крал. Три года. Это мне уж в Реннингене сказали, люди ездят, люди рассказывают. Нашел его вот господин вахтмистр. А до него кто искал? Никто.

— Мытаря я наказала, — сказала Хильда.

— Наказали. А три года он крал. Пишите, магистр.

Магистр писал.

— Остров сдан чужому купцу, — продолжал деверь. — Без совета с родней, без ведома суда. А остров — земля моего племянника, и пока суд не решил, кому быть опекуном, сдавать ее никто не вправе. И купец этот, Зельт, там что-то жжет, и туда ходят наши мужики, и не возвращаются.

Хильда не шелохнулась.

— Кто не возвращается? — спросил Мартин.

Деверь повернулся к нему.

— А вы не знаете, господин вахтмистр? Вы ж тут начальник стражи. Клауса из Нижнего третьего дня хоронили, из реки вынули. Стражник ваш пропал, с моста. Мертена нет. Якоба нет. Бабы в Нижнем воют, я через Нижний ехал, сам слышал. Это что — порядок?

— Не порядок, — сказал Мартин.

— Вот, — сказал деверь и показал на Мартина четками. — Вот, магистр, пишите: начальник стражи, человек герцогский, сам говорит — не порядок.

— Я сказал про пропавших, — сказал Мартин. — Про баронство я ничего не сказал.

— Пишите, магистр, — повторил деверь, не слушая. — И последнее, — он вздохнул и стал перебирать четки быстрее. — Мальчик. Я его в прошлом году видел. Худой, бледный. Говорят, воды боится. Говорят, по ночам кричит. А замок над рекой, и река каждую осень поднимается, и мужики тонут. Это разве место для ребенка, сестра? У меня в Штрайте дом на холме, сухой, и до реки полдня езды. Раз он воды боится, так ему там и место. И кормить буду, и учить, и молиться за него. А баронство пусть опекун ведет, по закону. Суд к Рождеству. Я просил отсрочки, мне не дали. Вот и приехал сам. Поглядеть своими глазами, чтоб на суде не с чужих слов говорить.

Он замолчал. В камине стрельнуло.

— У вас все, господин фон Штрайт? — спросила Хильда.

— Все.

— Хорошо. Магистр, запишите и мой ответ, — она говорила ровно, глядя не на деверя, а на огонь. — Мытаря нашел человек, которого я поставила. Остров сдан по договору, и договор я предъявлю суду. Люди из Нижнего нанимались к купцу сами, по своей воле, за плату, какой им никто в округе не дает. А мой сын живет в своем замке, и из своего замка я его не отдам. Все.

Магистр записывал. Перо скрипело.

Деверь посмотрел на Хильду, потом на Мартина.

— А вы что скажете, господин вахтмистр? Вы человек герцогский. Вам суд поверит больше, чем нам обоим.

Мартин ответил не сразу.

— Мне в Вельдене велено, господин фон Штрайт, — сказал он, — в дела об опеке не мешаться и ни одной стороны не держать.

— Кто велел?

— Канцелярия.

Деверь подумал.

— Мудро, — сказал он наконец. — Мудро велели. Ну, так и не держите. А правду-то сказать можно? Вы ж правду видели.

— Я здесь месяц, — сказал Мартин. — За месяц я видел, что мытарь крал, а госпожа его наказала. Что мост держится, если за ним глядеть. И что четверо ушли на остров и не вернулись. Больше я ничего не видел.

— Пишите, — сказал деверь магистру, и магистр написал.

Хильда смотрела на Мартина, и лицо у нее было спокойное, как всегда, и он не мог понять, довольна она или нет.

Ужин был при деверевых слугах, с двумя курицами вместо одной, и с вином получше, и Мартин понял, что Хильда достала его из тех запасов, которые берегут на похороны и свадьбы.

Деверь ел много и молился перед каждым блюдом. Мальчика он посадил рядом с собой, подкладывал ему лучшие куски и спрашивал про учебу. Мальчик отвечал коротко, смотрел в тарелку и один раз, когда деверь погладил его по голове, отодвинулся.

— Боится, — сказал деверь с доброй улыбкой. — Отвык от меня. Ничего. Привыкнет.

Хильда налила сыну воды.

После ужина, когда деверь ушел молиться, а Хильда повела мальчика спать, Мартин зашел в конюшню поглядеть коня.

Магистр Пфаль был там же: стоял у своего мула, а конюх расчесывал мулу гриву. Магистр полез в кошель, вынул монету, дал конюху и ушел.

Конюх поглядел на монету, попробовал на зуб и поглядел еще.

— Покажи, — сказал Мартин.

Монета была серебряная, в полгроша, новая, с ровным краем, и блестела.

— У нас таких и не видали, господин вахмистр, — сказал конюх. — У нас все обрезанное.

Мартин отдал монету и ничего не сказал.

Он думал о том, что Грета носит на остров яйца и ей платят серебром. Хорошо платят, серебром, — так она сказала. И что поденщикам, которые вернулись, Кунц дал по талеру из мешочка. И что сам он, Мартин, получил жалованье обрезанными грошами, потому что других на мосту не бывает.

А магистр из Реннингена платил новой.

Он вышел за ворота и спустился в Верхний, к Йосту.

Поп сидел у себя, при одной свече, и пил.

— Господин вахтмистр. — Он хотел встать и не встал. — Садитесь. Вина не предложу, вино кончилось.

— Не надо вина. Писать умеешь?

—Умею, господин вахтмистр. Как не уметь. Метрики пишу.

—Письмо напишешь?

—Кому?

—В Вельден. В канцелярию. К Мартынову дню. — Мартин поднял правую руку и положил её на стол, ладонью вверх. — Мне велено отписать, а рука пера не держит.

Йост поглядел на руку.

—Напишу, — сказал он. — Когда?

— Скажу когда.

— А что писать?

— Скажу что.

Йост помолчал, потом кивнул.

— Скажете — напишу. И никому. Я и про трактир молчу.

— Госпоже только, — сказал Мартин.

Йост смутился.

— Госпоже не считается.

Обратно он шел мимо кладбища. Была ночь, ясная, без тумана, первая ясная ночь за неделю, и звезды стояли над замком низко.

У вала, у дубового креста без имени, кто-то стоял.

Мартин остановился.

Человек у креста был в темном, с покрытой головой, и стоял он неподвижно, опустив руки. Потом повернулся, и при звездах Мартин узнал ее.

Хильда постояла еще, потом пошла к ограде, к калитке, и оттуда — вверх, по тропе к замку. Мартина она не видела: он стоял в тени, у кирхи.

Он подождал, пока она не скроется за воротами. Потом подошел к кресту.

У креста, рядом с полынью и хлебом, которые оставили бабы из Нижнего, лежал еще один пучок. Не полынь — что-то другое, темное, сухое, перевязанное ниткой. Мартин не знал, как это называется.

Он постоял и пошел к замку.

С острова в ту ночь не звонили. Или звонили раньше, когда он был у Йоста, и он не слышал.

Глава 13.

— Господин вахтмистр, вас госпожа просит.

— Куда?

— На стену. Сказала, чтоб вы плащ взяли.

— На стену? Ночью?

— Я, господин вахтмистр, не спрашиваю, — сказал слуга. — Мне сказали, я пришел.

Деверь уехал утром, со слугами, с повозкой и с магистром Пфалем. Уезжая, он долго держал мальчика за плечи и говорил ему что-то, наклонившись, а мальчик стоял прямо и смотрел мимо него, на мост. Потом деверь сел на серую лошадь, тяжело, и сказал Хильде с седла: «К Рождеству, сестра. Бог рассудит». Хильда ответила: «Суд рассудит, господин фон Штрайт», — и ушла в дом, не дожидаясь, пока они выедут за ворота.

Весь день после этого в замке было тихо.

Мартин поднялся по лестнице в надвратной башне, вышел на стену и пошел к донжону. Стена была старая, шириной в два шага, без парапета с внутренней стороны, и идти по ней в темноте следовало осторожно. Внизу, во дворе, кто-то еще гремел ведрами у колодца.

Хильда стояла в углу, где стена сходилась с донжоном, и стояла без огня.

— Идите сюда. Отсюда видно.

Мартин подошел. Отсюда был виден весь мост, и посреди моста — два факела, и два человека при них, спиной к спине. Дальше, выше по реке, на острове, горели костры.

— Два огня, — сказала Хильда. — Хеннеке говорит, смолы на них уходит по полведра в ночь.

— Уходит.

— Это полталера в месяц.

— Полталера, — согласился Мартин. — Стражник дороже.

Она помолчала.

— Вы Бартелевой вдове заплатили из своих.

— Заплатил.

— Хеннеке мне сказал. Он говорит, вы с ума сошли.

— Хеннеке считает деньги. А я людей.

Хильда повернулась к нему. Она была в плаще с капюшоном и в перчатках, и капюшон держала рукой у горла, потому что ветер тянул с реки.

— Вы в Вельден к Мартынову дню пишете, — сказала она.

Мартин не ответил сразу. Он думал о том, что Йост, стало быть, не дотерпел до утра.

— Пишу, — сказал он. — Мне велено.

— Что вы напишете про остров?

— Что остров сдан по договору.

— И только?

— Мне велено доносить, что я вижу, госпожа. А на остров меня не пустили. Там сказали — аренда.

Она смотрела на него долго.

— Это правда, — сказала она наконец.

— Я врать не умею. Рука не та.

Она не поняла, при чем тут рука, и не стала спрашивать.

— Скажите, — начала она другим голосом, деловым, — сколько теперь дает мост?

— С тех пор как Ульрих пишет все — на треть против прежнего. Талеров сто в год, если так пойдет. А зимой возов меньше — девяносто.

— На треть, — повторила Хильда. — Вы знаете, сколько стоит опека?

— Нет.

— Четыреста талеров. Это если не тянуть. А если тянуть, то пятьсот, потому что каждый месяц — писарям, нотариусу, и графскому секретарю тоже надо.

— Немало.

— Немало. Суд к Рождеству. У меня двести восемьдесят.

— Стало быть, не хватает ста двадцати.

— Ста двадцати, — сказала Хильда. — Вы видели, как деверь говорил. Он честный человек, господин Бюхнер. Он искренне хочет мне добра. Он возьмет моего сына к себе на холм, и будет молиться за него, и сын мой будет жить у дяди, от чьей руки он за ужином отодвинулся. Вы видели. А баронство будет вести опекун, которого назначит граф, и я знаю, кого граф назначит. Своего секретаря. Секретарь сдаст остров снова, только не Зельту, а тому, кто даст ему больше. А мост продаст в откуп на десять лет.

— Это вы знаете или думаете?

— Я знаю, сколько стоит графский секретарь, — сказала Хильда. — Я ему платила.

Внизу, во дворе, наконец перестали греметь ведрами. Стало слышно реку.

— Вы мне это зачем говорите? — спросил Мартин.

— Затем, что вы месяц ходите и считаете, и я решила, что проще сказать самой, чем ждать, пока вы сосчитаете.

— Разумно.

— Я вообще разумна, — сказала она. — За это меня и выдали в шестнадцать лет за человека сорока восьми. За разумность и за шестьсот талеров приданого. Шестьсот талеров мой отец считал при мне, на столе, и называл вслух, а меня не спрашивал.

Мартин молчал.

— Скажите, — сказала Хильда. — Вы что думаете делать после?

— После чего?

— После того, как наведете тут порядок. Вы его наводите. Мытаря нашли, мост посчитали, стражу учите. Вы это все делаете для себя или по службе?

— По службе.

— А после службы?

— А после службы поеду.

— Куда?

Мартин думал недолго: ответ у него был готов еще с июня.

— На юг. Куплю выпас и две дюжины овец. Пахать одной рукой нельзя, а пасти можно.

— И сколько это стоит?

— Двести сорок талеров, если с домом. Без дома сто восемьдесят.

— А у вас сколько?

— Тридцать четыре.

— И за сколько лет вы соберете двести сорок?

— За девять. Если жалованье будут платить и если не хворать.

— А вам сколько?

— Тридцать восемь.

— Через девять лет будет сорок семь.

— Будет.

— Останьтесь, — сказала Хильда.

— Я и так остаюсь. У меня патент.

— Я не про патент говорю.

Мартин молчал.

— Я вам скажу прямо, — продолжала она, — потому что иначе не умею и потому что времени мало. Если я выиграю суд, я останусь опекуншей до его совершеннолетия. Это четырнадцать лет. Четырнадцать лет я здесь хозяйка. И мне нужен человек, который будет держать мост, стражу и деревни, и держать так, как вы держите сейчас.

— Такого человека нанимают за жалованье.

— Нанятый уйдет, когда ему дадут больше. — Она помолчала. — А я предлагаю не жалованье.

— А что?

— Нижний, — сказала Хильда. — Двадцать два двора, из них девять вольных, и клин заливного луга до старой гати. Земля худая, а луга добрые, на них можно держать сотню голов. Не в жалованье, а во владение. Бумагу я выправлю через графа, как только суд кончится.

Мартин стоял и смотрел на мост.

Он не отвечал долго, потому что считал, и считал тщательно. Двадцать два двора при доброй руке дают в год талеров сорок, а луг до гати — это не сотня голов, а полторы, если не жадничать. Через девять лет там будет не выпас, а хозяйство, и стоит такое хозяйство не двести сорок талеров, а полторы тысячи, и кормит человека до смерти, и остается кому-то после.

И еще он думал, что за тридцать восемь лет ему никто не предлагал и десятой доли этого. И больше не предложит.

— Это очень много, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— Слишком много за то, чтобы держать мост.

— Разумеется, — сказала Хильда.

Ветер тянул с реки, и от него мерзла правая рука, всегда сперва правая. Мартин переложил ее под плащом.

— Я вас видел у креста, — сказал он.

Хильда не шевельнулась.

— Три ночи назад, — сказал Мартин. — У вала. Где без имени.

— Видели, — сказала она.

— Что вы там оставили?

— Розмарин.

— Зачем?

— Для памяти, — сказала Хильда. — Он без имени. У всякого должен быть кто-то, кто помнит.

— Вы его не знали.

— Не знала, — согласилась она. — Никто его не знал. Потому и ношу.

Мартин ничего не сказал. Он думал, что бабы из Нижнего носят к этому кресту полынь, потому что им надо, куда прийти поплакать о своих. А госпожа носит розмарин, и своих у нее там нет.

— Вернемся к делу, — сказала Хильда. — Я не прошу у вас ответа сегодня. Я говорю, чтобы вы знали. Вы все считаете — не упустите и это.

— Спасибо.

— Не за что. Я разумна, — она помолчала. — И еще скажу, раз уж начала. Когда кончится суд, я буду вправе решать сама. Первый раз в жизни. Без отца, без мужа, без деверя. И я хочу решить сама.

— Госпожа.

— Не перебивайте. Я не сказала, что именно я хочу решить. Я сказала, что хочу решить сама.

Мартин посмотрел на нее. Было темно, и лица он не видел, только белое пятно под капюшоном.

— Когда дают много, — сказал он, — надо спрашивать, за что дают. За мост столько не дают. За постель тоже.

— Вы грубы.

— Я прямо говорю, а вы сами просили. За что?

Хильда взялась за капюшон и натянула его глубже.

— Вы мне нужны на суде, — сказала она.

— Вот это уже похоже на правду.

— Деверь скажет, что у меня в баронстве беспорядок. Он уже сказал, магистр записал. А вы — человек герцога, с патентом. Вы скажете суду, что порядок есть. Вам поверят. Мне нет.

— И все?

— И все.

Мартин понял, что она соврала. Не во всем — про суд она сказала правду, и про деверя, и про графского секретаря. Но это была не вся правда. За это не дают двадцать два двора и заливной луг.

И еще он понял, что не станет ее сейчас ловить.

— На суде скажу, — сказал он. — Про мост скажу, про мытаря, про стражу. Что видел, то скажу.

— А остальное?

— А остальное потом.

— Потом — это когда?

— Когда я вам поверю, — сказал Мартин.

Она не обиделась. Подумала и кивнула, и это было первое, что ему в ней понравилось по-настоящему: другая бы обиделась, а эта сочла ответ разумным.

— Хорошо. — Она повернулась к лестнице. — И смолу на мост берите сколько надо. Хеннеке я скажу.

— Полталера в месяц, госпожа.

— Я слышала. Берите.

И пошла вниз.

Мартин постоял еще на стене.

Полталера за смолу она дала, не думая. А о ста двадцати талерах говорила четверть часа и ни разу не сбилась в счете. Считала она их, видно, не первый месяц.

Внизу, посреди моста, горели два факела. Выше, на острове, горели костры. Мартин смотрел то на одни, то на другие, и правая рука у него под плащом мерзла.

С острова ударило три раза.

Глава 14.

— Смолы сколько?

— Полбочки, господин вахтмистр. Была целая, да вы на мост изводите.

— Бери всю. И пакли.

— Пакля на два крейцера идет, — сказал Хеннеке. — Полбочки смолы — талер с четвертью.

— Бери.

— Я запишу, что по вашему приказу.

— Записывай.

Пошли в воскресенье, с утра, когда в Верхнем звонили к обедне.

Мартин считал это три дня. В воскресенье на острове работы нет: поденщики из Нижнего идут к обедне, а потом до вечера сидят в харчевне. Кунц уехал в Вассерфурт со вторника. На острове остаются только те, кто ночью стоит у костров, а они после ночи спят. И если идти не от причала, а с другой стороны, с западной, от мельницы Верхнего, через протоку, — то с причала не увидят.

Пошли вшестером. Мартин, Рольф, Курт, замковый егерь Вендель с собакой и двое стражников, Хейнц и Липп. Еще двое идти отказались и сказали, что лучше пусть их бьют. Бить их Мартин не стал, а велел вычесть по три крейцера и поставил на ворота.

Рольф взял с собой молот — кузнечный, на длинной рукояти.

— А меч? — спросил Курт.

— Молот я восемь лет держу, — сказал Рольф. — А меч с сентября.

— Бартеля ищем, — сказал Мартин у мельницы. — Кто спросит — Бартеля ищем. Это правда.

— А если найдем? — спросил Липп.

Мартин сжал губы.

— Похороним.

Мельник дал две лодки. Собака Венделя, старая рыжая сука, дошла до воды, поглядела на лодку, на протоку, на остров за протокой, села на мокрый песок и завыла.

— Веди, — сказал Вендель и дернул.

Собака уперлась. Он дернул еще, и она легла.

— Брось ее, — сказал Мартин.

— Так она у меня восемь лет.

— Вот и не мучай.

Вендель отвязал поводок, и собака пошла назад, к мельнице, не оборачиваясь.

Протоку переплыли быстро: вода была большая, но тут, с западной стороны, течение шло тихо, под берегом. Лодки втащили в тальник и привязали.

Остров был длинный, шагов на восемьсот, и с этой стороны весь зарос березняком. Шли через березняк молча, растянувшись, и Мартин шел вторым, за Венделем. Под ногами было мокро, пахло прелым листом.

Часовню они увидели раньше, чем думали.

Она стояла на бугре, над водой, — вернее, стояли ее стены: камень, мох, пустые окна, крыши не было давно, и внутри росла ольха. А рядом с часовней стояла колокольня: четыре дубовых столба, почерневших, и перекладина, и на перекладине висел колокол. Небольшой, в обхват, черный от времени. Веревка на нем была новая, пеньковая, светлая.

Под колокольней был навес, и под навесом солома и лавка.

— Тут сторож сидит, — сказал Вендель. — Солома примята.

— Где же он?

— Спит, поди. Или у обедни.

Мартин постоял у колокола. Потом тронул веревку левой рукой. Веревка была сухая, тугая, и колокол от прикосновения чуть качнулся,но не звякнул.

Курт перекрестился.

Они пошли дальше, к косогору.

Плотина была новая. Бревна свежие, ошкуренные, забутовка камнем, водослив набок. Сработана хорошо и с умом. Она перегораживала не реку, а лог, который шел от косогора вниз, к воде, и в логу, выше плотины, было сухо, а ниже стояла вода.

Мартин прошел вдоль нее и считал.

«Бревен полторы сотни, — считал он. — Камня возов тридцать. Плотников на такое надо восемь человек на два месяца, а поденщиков два десятка. Восемь плотников по семь крейцеров — это пятьдесят шесть в день, за два месяца выходит талеров сорок. Да камень, да железо на скобы, да кормить. Талеров восемьдесят, не меньше. Восемьдесят талеров, чтоб уголь жечь».

За плотиной, выше по логу, в косогоре чернел вход. Обшит он был бревнами, старыми, черными, а подпорки стояли новые. У входа — вороты, два, с канатами, и бадьи, и тачки, и кучи мокрой породы, серой, с желтым блеском.

Рольф подошел к куче, поднял камень и взвесил на руке.

— Тяжелый, — сказал он. — Это не уголь, господин вахтмистр.

— Знаю, что не уголь.

— Это руда. Я руду видел, Раух раз брал, на пробу. Только та была бурая, а эта серая.

— Положи.

Рольф положил.

— Господин вахтмистр, — позвал Вендель. — Тут.

За воротами, на ровном месте, была выжжена земля. Пятно было шагов шесть в поперечнике, и в середине его торчали из земли четыре кола, обгорелые, и вокруг кольев лежало то, что не догорело.

Подошли. Стали смотреть.

— Господи Боже, — сказал Курт.

— Кости, — сказал Вендель. — Человечьи.

— Человечьи, — согласился Мартин.

— Сколько тут?

— Двое.

—Почему двое-то? Костей-то вон сколько.

—Потому что черепа два, — сказал Мартин. — Считай по черепам.

Стали разбирать. Мартин велел ничего не трогать руками, а ворошить копьем, и они ворошили.

—Этот большой был, — говорил Вендель. — Гляньте, кость какая. Он поболе Рольфа был.

—Не бывает таких, — сказал Рольф.

— Да ты гляди.

Рольф поглядел и ничего не сказал.

— А второй махонький.

— Баба?

— Не разберу. Может, и баба.

— Смолой лили, — сказал Курт, ковыряя носком сапога черную корку. — Гляньте, смола-то в землю ушла на палец. Тут ее ведра три извели, не меньше.

— Три ведра смолы — это полталера, — сказал Рольф.

— Ты бы помолчал со своим счетом.

— А чего. Я к тому, что жгли не мужики. Мужик на такое смолы не даст, мужик хворостом бы обложил и все.

Мартин поглядел на него. Парень второй раз за день сказал главное.

— Господин вахтмистр, — тихо сказал Хейнц. — А колья-то зачем?

Мартин не ответил. Колья были затем, что этих двоих сперва приколотили, а после подожгли, и всякий, кто смотрел на четыре кола, стоящих квадратом, понимал это сам.

— Уходить надо, — сказал Липп. — Господин вахтмистр, уходить надо.

— Сперва в штольню.

В штольню пошли вчетвером: Мартин, Рольф, Курт и Вендель. Хейнца и Липпа он оставил у входа и велел намотать паклю на копья, облить смолой и держать огонь наготове, хоть было и светло.

Штольня шла вниз полого. Бревна по стенам были старые, черные, а подпорки местами новые. Воды было по щиколотку, дальше по колено, и вода была такая холодная, что через сапоги ломило кости.

Шагов через сорок стало по пояс.

— Дальше не пойдем, — сказал Мартин.

Он поднял факел и посветил. Дальше был завал, свежий, разобранный наполовину, а перед завалом вода стояла черная и ровная, и в ней, у самого края, лежало тряпье.

Тряпья было много.

— Это одежа, — сказал Вендель. — Господин, это одежа ихняя. Вон рубаха, вон другая.

— Вижу.

— А почему она тут плавает?

— Потому что с них сошла, — сказал Курт, и голос у него сел.

Рольф поднял свой факел выше. У стены, на выступе, куда вода не доставала, лежали кости. Кости были старые, серые, и лежали кучей, и сверху на куче лежал череп, а рядом еще один, и еще. Мартин стал считать и сбился.

— Господин вахтмистр, — сказал Рольф. — А чего не воняет?

Мартин стоял по пояс в черной воде, с факелом в левой руке, и молчал.

Не воняло совсем. Пахло камнем, железом и холодной водой. Погребом.

— Господин вахтмистр, — сказал Вендель. — Гляньте.

Он показывал вниз, в воду, у самой стены.

В воде, на дне, лежал сапог. Вендель подцепил его копьем и вытащил. Сапог был старый, левый, с пряжкой, и такой же выделки, как тот, что Хейнц отнес Бартелевой жене.

Мартин взял сапог. Из голенища ему на руку лилась вода.

— Наверх, — скомандовал он.

Вышли и стояли, переводили дух. Пока стояли, стало темнеть. Мартин поднял голову и увидел, что это не вечер: это с реки пришел туман. Он шел с воды, низко, и уже закрыл протоку, и берег, и нижний край березняка.

— К лодкам, — сказал Мартин. — Живо.

Пошли. Туман шел навстречу, и березняк в нем стал серым, и тропа пропала через двадцать шагов. Шли по памяти, по мокрому листу, и Вендель шел первым и все время останавливался.

Не дойдя до лодок шагов сотню, Липп вдруг остановился.

— Ломится кто-то.

В тальнике у воды трещало. Потом из тумана вышли двое. Шли они от реки, босые, прямо на них, и тальник перед собой не обходили, а ломали.

— Наши, — сказал Хейнц с большим облегчением. — Господин вахтмистр, это ж сторожа ихние. Ночные. Проснулись.

— Босые в октябре, — сказал Курт.

— Ну так мужик привычный.

— Замолчи, — велел Мартин.

Шагов двадцать. Мало.

— Смолу, — сказал он. — Курт, смолу. Рольф, паклю на копье. Вендель, огня.

— Господин вахтмистр, — сказал Липп, — так это ж люди.

— Мотай паклю.

Тот, что шел первым, был большой, и правое плечо у него было выворочено вперед, а второй был мал ростом и шел, склонив голову набок. Лица у них были обыкновенные, мужицкие, только очень белые.

Хейнц перекрестился и сказал:

— Добрые люди, вы чьи?

Они не ответили и не прибавили шагу.

Тогда порядок и кончился.

Липп бросил копье и побежал в туман, не разбирая дороги. Вендель стал креститься и крестился, не останавливаясь, а Курт стоял и смотрел и не мог тронуться с места.

— Курт! Смолу лей на паклю! Лей!

Курт налил.

Первый подошел шагов на десять, и стало видно, что глаза у него открыты и он не моргает. Рольф поднял горящее копье и ткнул его в грудь, и тот пошел дальше по древку, насаживаясь, и кузнец от этого попятился.

— По ногам! — крикнул Мартин.

Рольф бросил копье, взялся за молот и ударилбольшого по ногам, и тот упал. Загорелся он не сразу, а сперва задымил, и дым от него пошел густой и белый, и от этого дыма запахло так, что Вендель сел на землю.

Второй схватил Хейнца за ногу, повалил и потащил к воде, и делал это молча. Хейнц кричал и хватался за тальник, и тальник рвался у него в руках.

Мартин пошел к нему с мечом в левой.

Он ударил малого в шею. Меч вошёл и завяз: под кожей было плотное, холодное. Малый повернул голову — ту, что и так клонилась набок, — и посмотрел на Мартина. Правой ему работать было не велено. Мартин перехватил рукоять правой, навалился обеими и дожал.

Голова легла на плечо, и малый выпустил Хейнца.

Курт наконец отмер и принес смолу. Малого облили и подожгли, и Рольф стоял над ним с молотом и бил всякий раз, когда малый шевелился. Бил и бил, и Мартин его не останавливал.

Хейнца вытащили из тальника. Он был жив, только нога у него была сломана в двух местах.

— Господин вахтмистр, — сказал Курт. — Их тут было четверо.

— Почему четверо?

— Так двое сожженных да эти двое. Четверо и есть.

— А может, и больше.

— Может, и больше, — согласился Курт и сел на землю.

Мартин стоял и глядел на два костра в тумане.

Он думал не о мертвецах, а о смоле. Три ведра смолы не берут с собой случайно. Три ведра смолы везут через протоку на лодке, зная, что везут и зачем. Значит, кто-то пришел сюда в августе, с людьми и со смолой, положил этих двоих, приколотил их кольями и сжег по всем правилам. И никому в Гримменау про это не сказал. А потом поставил на острове ночной караул у костров.

— Собирайтесь, — сказал Мартин. — Костей не трогать. Пришлем монахов.

Липпа нашли у лодок. Он сидел в воде по пояс, у самого берега, и не мог встать. Его подняли и положили в лодку, и он всю дорогу через протоку трясся и молчал.

Когда отплыли, Мартин оглянулся. Острова в тумане видно не было, только два красных пятна там, где догорало, и выше, на бугре, — пятно поменьше, от костра под колокольней. Сторож проснулся — и первым делом развел огонь.

Днем на острове спали. А туман пришел днем.

С острова ударило три раза.

В замке Мартину подали кашу, и он взял ложку правой рукой, потому что забыл, а рука ложку не удержала.

Он поглядел на свои пальцы. Пальцы были на месте и шевелились, только мизинец и безымянный уже не сгибались вовсе. И не сгибались они теперь всегда.

— Ну вот, — сказал он сам себе. — Второй.

И стал есть левой.

Сапог Бартеля, левый, стоял у него в башне рядом с сундуком, и под ним натекла лужа.

Глава 15.

— Господин вахтмистр. А Липп мне крейцер так и не отдал.

— Какой крейцер?

— Тот. На мосту. Когда я его будил. Вы велели отдать, а он не отдал.

Хейнц лежал в караульной на соломе, под двумя кожухами, и его трясло. Нога у него была замотана в тряпки и прибинтована к доске, и от ноги шел жар, так что рядом с ним было тепло, как у печи. Лицо у него было красное, а губы белые и сухие.

— Я отдам, — сказал Мартин.

— Не надо. Пусть Липп отдаст.

— Скажу Липпу.

— Скажите. — Хейнц закрыл глаза. — А то нехорошо. Велено было.

Мартин посидел еще, потом встал. У двери караульной стоял Липп. Он стоял там с утра и внутрь не заходил.

— Слышал? — спросил Мартин.

— Слышал, господин вахтмистр.

— Ну.

Липп вошел, сел на корточки у соломы, долго рылся за пазухой и вынул крейцер. Он положил его Хейнцу на ладонь и загнул ему пальцы. Хейнц глаз не открыл, но пальцы сжал.

Мартин вышел во двор.

Хильда стояла у колодца. Она была в том же черном платье, без плаща, и ветер трепал ей подол, а она стояла и смотрела на двери караульной.

— Вы были на острове, — сказала она, когда он подошел.

— Был.

— Остров в аренде.

— Бартеля искал.

— Нашли?

— Сапог.

Она перевела глаза на него.

— Хейнц умирает?

— Умирает.

Она помолчала.

— Кунц прислал сказать, что вы убили двоих его сторожей.

— Не сторожей, госпожа.

— А кого?

Мартин посмотрел на нее. Она смотрела на него прямо, и лицо у нее было такое же спокойное, как всегда, только ноздри побелели.

— Вам Кунц не сказал, кого? — спросил он.

Хильда не ответила. Она отвернулась и пошла к дому, и на крыльце остановилась, но не обернулась.

— Пошлите в Зельберг за монахами, — сказала она. — Пусть соберут кости. Там, на острове. Я заплачу.

И ушла.

В Зельберг он поехал сам.

Одноногий привратник узнал его и открыл ворота, не спрашивая. Во дворе молодой монах, тот самый Бенно, колол дрова. Увидев Мартина, он воткнул топор в колоду и пошел за аббатом, ничего не сказав.

Аббат принял его не в саду, а в келье. Было холодно, в келье горела жаровня, и старик сидел над ней в двух рясах, одна поверх другой, и грел над углями руки.

— Господин Бюхнер.

— Отче.

— Вы на острове были.

— Был.

— Бенно сказал. — Аббат показал на скамью. — Садитесь. Теперь спросите?

— Теперь спрошу, — сказал Мартин. — Не про руку.

— Спрашивайте.

— В Вельдене велено списки погребенных на острове истребовать у вас. Тех, что в лето тысяча четыреста шестьдесят восьмое.

— Велено, — согласился аббат. — Мне тоже писали. Еще в августе. Что приедет человек и спросит.

— Вот я и спрашиваю.

Аббат долго молчал и грел руки. Потом встал, медленно, опираясь на стол, и пошел в угол, к сундуку. Сундук был старый, окованный, и ключ от него висел у аббата на шее, на шнурке. Он открыл сундук, долго рылся и вынул свернутый лист, желтый, с обтрепанными краями.

— Вот, — сказал он и положил лист на стол перед Мартином. — Список.

Мартин развернул. Лист был исписан столбцом, крупно, старым почерком, и чернила выцвели до бурого. Имена. Он стал считать по строчкам.

— Тридцать два.

— Тридцать два, — сказал аббат. — Штейгер, два его сына, остальные — забойщики и откатчики. Из Нижнего, из Верхнего, из Лаутена. Тогда в Нижнем было не двадцать дворов, а шестьдесят. Весь Нижний на руднике и жил.

— А почему список у вас?

— Потому что я его писал.

Мартин поднял голову.

— Мне было двадцать лет, — сказал аббат. — Я тогда был не аббат и не монах, а лекарь. Ученик лекаря, если по правде. Отец покойного барона Отто держал на руднике лекаря, потому что в штольнях калечатся, и я при нем жил. Я этих людей всех знал. Кому палец вправлял, кому ногу зашивал.

— А список зачем?

— Затем, что барон велел мне в тот день переписать, кто в штольне. Всех, поименно. Я переписал. Думал, для жалованья.

Он сел обратно и опять протянул руки к жаровне.

— Вы, господин Бюхнер, знаете, чье серебро в земле?

— Барона. Чья земля, того и серебро.

— Земля барона, — сказал аббат. — А серебро — герцога. Серебро, золото и соль под землей — это право герцога, где бы ни лежали. Барон копать может, но что нашел жилу — обязан герцогу сказать и десятую часть отдать. А отец барона Отто не сказал. Он копал ее шесть лет тихо и продавал серебро в Вассерфурт, через купцов, мимо казны. А на седьмой год из Вельдена приехали люди. Спрашивать.

— И что?

— А ничего, — сказал аббат. — Когда они приехали, рудника уже не было. Была вода. Барон велел в ночь перед их приездом закрыть штольню, завалить выход и открыть плотину. Вода пошла, и через час там было по потолок. Людям из Вельдена показали затопленную яму и сказали, что старую выработку залило весной, что жила была бедная, что копать там нечего. Они поглядели на воду и уехали.

Мартин молчал.

— Тридцать два человека не успели выйти, — сказал аббат. — Так было записано в баронской книге. «Не успели». А они не успели потому, что выход завалили до того, как открыли воду. Я это видел. Я стоял у ворота с лекарем, и нам велели уйти. Лекарь ушел. А я стоял и видел.

Он замолчал. Угли в жаровне потрескивали.

— Через месяц я ушел в Зельберг, — сказал аббат. — Послушником. Так и остался.

— А список?

— Список я унес. Барон спрашивал, куда делся. Я сказал, сжег. Он поверил. Или сделал вид.

Мартин сложил лист.

— Отче. Мертвые-то почему встают?

Аббат поглядел на него поверх жаровни.

— Вы их видели.

— Видел. Вчера. Двоих.

— Жгли?

Мартин кивнул.

— Смолой?

— Смолой.

— Это правильно, — сказал аббат. — Железо их не берет. Боли нет. Их держит холодная вода: в холодной воде мертвое не гниет, вы Клауса видели. Пока вода стоит — лежат. А уходит вода — сохнут и встают. Сколько их там лежало, столько и встанет. Может, не все сразу.

— Откуда вы знаете?

— На севере видел. В молодости, до Гримменау, я с лекарем ходил при роте за Эльму, и там была затопленная шахта, свинцовая. Ее откачали, чтоб копать заново. — Аббат помолчал. — Рота там стояла три месяца. Лекарь тогда много резал, но не тех, кого обычно режут. Мы научились: ночью у воды не стоять, в туман не ходить, огня не гасить, смолу держать под рукой. Днем они в воде лежат. А ночью идут на живое. На тепло, на огонь, на голос. Далеко от воды не отходят. Хватают и тащат в воду.

— А те, кого утащили?

— Те просто тонут, — сказал аббат. — Тонут и лежат. Холодная вода их держит тоже, но они не встают. Встают только те, кто лег в воду мертвым и долго там пролежал. Почему — не знаю.

Мартин вспомнил дубовый крест у вала и ничего не сказал.

— Пятьдесят лет, господин Бюхнер, — сказал аббат, — я боялся, что кто-нибудь спустит эту воду. Каждую весну ходил на берег глядеть, стоит ли. Стояла. А этим летом ушла.

— Кто спустил?

— А вы не знаете?

Мартин не ответил.

— Вот и я не знаю, — сказал аббат. — Знаю, что остров сдан Зельту. А кто кому сдал, это вы лучше меня знаете.

Он опустил глаза на жаровню.

— Отец Йост мне писал про колокол. Что звонить мирянам не положено, что грех. Я не ответил. Пусть звонят. Колокол — медь. Он их не зовет. Их зовет живое.

— Отче, — сказал Мартин. — А если я в Вельден донесу?

— Донесете — что будет?

— Мне велено доносить немедля. И работ не останавливать.

— Вот видите, — сказал аббат. — Работ не останавливать. Вы донесете, из Вельдена приедут люди, заберут рудник в казну, как положено, и поставят своих людей копать. Им серебро нужно. А те, что внизу, будут вставать дальше. Пока не встанут все тридцать два. А может, и после.

— А если не донесу?

— Тогда будет копать Зельт. И будет то же самое.

Мартин помолчал.

— А если плотину сломать?

— Тогда вода пойдет назад, в яму, — сказал аббат. — Кто еще лежит — будет лежать. А кто встал — тех жечь.

— Кто ж мне даст ее сломать?

— Никто не даст, — согласился аббат. — Ни Зельт, ни госпожа, ни герцог. Им всем серебро нужно.

Мартин встал. Лист он держал в левой руке.

— Список возьмите, — сказал аббат. — Вам велено его истребовать — вы истребовали. Только в Вельден не отсылайте. Он у вас пусть будет.

— Почему у меня?

— Потому что вы спросили не про серебро, а про мертвых, — сказал аббат. — Про серебро тут все спрашивают.

Монахов Мартин получил четверых, с лопатами и мешками, и повел их к мельнице, к лодкам, и там оставил. Сам поехал к замку.

Хейнц умер под вечер. Когда Мартин вошел в караульную, он уже лежал тихо, и Липп сидел рядом на корточках. Кулак у Хейнца был сжат, и в кулаке был крейцер.

— Не разжимается, — сказал Липп.

— И не надо, — сказал Мартин. — Пусть с ним.

Вечером, в башне, он развернул на столе список и прочел его весь, от первой строки до последней. Штейгер Ганс Келер с двумя сыновьями. Потом забойщики, откатчики. Мертен. Клаус. Еще один Клаус. Якоб. И дальше.

Имена были все те же, какие он слышал в Нижнем каждый день. Отцов там называли именами дедов, а дедов — именами прадедов.

Он сложил список и положил его в сундук, к письму Вильмса.

До Мартынова дня оставалось шестнадцать дней.

Глава 16.

— Едут.

— Кто едет?

— Господа, господин вахтмистр. С того берега. Четверо конных и повозка. А впереди один в синем.

Ульрих стоял у цепи и смотрел на верхнюю дорогу. Мартин отложил бирку.

Всадники спускались через Нижний. Впереди, на вороном коне, ехал невысокий тонкий человек в синем плаще, подбитом мехом, и ехал он легко, красиво, держа повод одной рукой, а другой упираясь в бедро. За ним двое слуг, за слугами человек в темном, по виду писарь, и повозка.

Мартин узнал его прежде, чем тот подъехал. Узнал по тому, как он сидел.

— Опусти цепь, — сказал он Ульриху.

— С них брать?

— С них не бери.

Ульрих опустил цепь. Всадник в синем подъехал к избе, придержал коня и поглядел сверху.

Лицо у него было такое же, как в трактире: тонкое, красивое, веселое. Только на переносице, чуть наискось, шел тонкий белый рубец, и нос был теперь немного кривой.

— Мытарь, — сказал он Ульриху. — Замок госпожи фон Гримменау там?

— Там, ваша милость.

— А это кто? — Он кивнул на Мартина.

— Господин вахтмистр Бюхнер, ваша милость. Начальник стражи.

Всадник посмотрел на Мартина. Посмотрел на бирку у него на колене, на нож в левой руке, на правую, которая лежала на бирке. Потом на лицо. Смотрел он долго, и Мартин видел, как у него меняется лицо: сперва скучающее, потом внимательное, потом веселое по-другому.

— Бюхнер, — сказал всадник.

— Бюхнер, ваша милость.

— Лоренц Бюхнер? Из Брегау?

— Из Брегау.

— Вот как, — сказал всадник и засмеялся. — Вот как. Ну, едем, господа, едем. Господин вахтмистр, до встречи.

И поехал через мост.

Мартин сидел и смотрел ему вслед, и нож у него в левой руке не двигался.

— Кто это, господин вахтмистр? — спросил Ульрих шепотом.

— Фон Штауф.

— Какой фон Штауф?

— Сестрин сын герцога, — сказал Мартин.

Ульрих перекрестился и больше ни о чем не спрашивал.

Дитер фон Штауф привез письмо от герцога. Письмо было на пергаменте, с большой печатью, и в нем говорилось, что Дитер фон Штауф посылается в баронство Гримменау по делу об опеке над малолетним бароном Вильгельмом, дабы осмотреть баронство, выслушать стороны и донести Его Светлости, в каком баронство состоянии, до того, как дело разберет суд. И что всем людям баронства оказывать ему помощь и препятствий не чинить.

Хильда прочла письмо стоя, при Хеннеке и при Мартине, и лицо у нее не изменилось.

— Добро пожаловать, господин фон Штауф, — сказала она. — Комнаты вам приготовят.

— Благодарю, госпожа. Я ненадолго. Три дня, может, четыре. — Дитер улыбнулся ей так, как улыбался всем. — Мне говорили, вы умны. Мне не говорили, что вы красивы.

— Вы по делу об опеке, господин фон Штауф, — сказала Хильда. — Хеннеке, проводите.

Ужинали вшестером: госпожа, мальчик, Дитер, Хеннеке, Курт и Мартин. Отец Йост не пришел, прислал сказать, что болен.

Дитер ел много, пил много и говорил все время. Про Вельден, про двор, про то, как у герцога на охоте сорвался с цепи медведь и загнал епископа на дерево. Говорил он весело и хорошо, и Курт смеялся так, что стучал ладонью по столу, и даже Хеннеке раз засмеялся. Хильда не смеялась, но слушала, и один раз чуть улыбнулась.

Мартин ел левой рукой и молчал.

— А вы, господин Бюхнер, — сказал вдруг Дитер, повернувшись к нему через стол, — мне кажется, мы с вами встречались.

— Не помню, ваша милость.

— А я помню. — Дитер отпил вина. — Вы тогда тоже ели левой.

Курт захохотал.

— Так он и сейчас левой ест, ваша милость. Ему алебардой руку перебило. Под Морбахом.

— Под Морбахом, — повторил Дитер. — Вот как. Под Морбахом.

Он посмотрел на Мартина еще немного, весело, и больше ничего не сказал.

Хильда смотрела на Мартина. Она ничего не сказала тоже.

Утром Дитер попросил показать ему мост.

Мартин пошел с ним. Они шли по мосту вдвоем, Дитер впереди, в синем плаще, Мартин на шаг позади, и Дитер останавливался у перил и смотрел на воду, на остров, на костры, и молчал. Потом, на середине, где стояли по ночам с факелами, он повернулся.

— Вы тогда сказали — ничей, — сказал он. — Списан. А вы, оказывается, герцогский.

Мартин молчал.

Дитер тронул переносицу.

— Два месяца срасталось. Стол у трактирщика был дубовый.

— Бил не я.

— Не вы. Ваш кузнец. — Дитер улыбнулся. — Я за ваши головы пять талеров давал. Никто не взялся. Видно, мало давал.

Он облокотился на перила и стал смотреть на остров.

— Мне все равно, кто вы, господин Бюхнер. Правда все равно. Мне дядя велел узнать, что делают на острове. Дядя говорит, его вахтмистру еще в августе велено было донести, а от вахтмистра два месяца ни строки.

— К Мартынову дню отпишу.

— Я тут раньше Мартынова дня. — Дитер выпрямился. — Вы мне расскажете, что на острове. А я дяде скажу, что в трактирах вас никогда не видал.

— А если не расскажу?

— Тогда скажу, что видал. Три дня, господин Бюхнер.

Он пошел обратно к замку, а на полдороге обернулся.

— Да, чуть не забыл. — Он достал из-за пазухи сложенное письмо, запечатанное малой печатью. — Вам из канцелярии. Секретарь Вильмс просил передать лично. Сказал, вы с ним старые друзья.

Мартин взял письмо левой рукой.

— Не прочтете? — спросил Дитер. — Друг ведь пишет.

— Потом.

— Потом, — повторил Дитер и улыбнулся. — Ну, потом так потом.

Во дворе Дитер остановился у кузни. Рольф стоял у горна спиной к двери и ковал, в шапке, и плечи у него ходили под рубахой при каждом ударе.

— Какой у вас кузнец большой, господин Бюхнер, — сказал Дитер. — Где-то я такого видел.

Рольф перестал ковать. Он не обернулся. Молот у него остался поднятым.

— Кузнецы все большие, ваша милость, — сказал Мартин. — Иначе молота не удержать.

— Все, — согласился Дитер. — Все большие.

Он постоял еще и пошел в дом.

Вахмистра Дитеру было не взять: вахмистр герцогский, при патенте, и вязать его без дядиного слова — самому потом отвечать перед канцелярией. А кузнеца можно было вязать хоть сейчас, при всех. За кузнецова подмастерья Дитер сам объявлял цену еще в сентябре — знал, чей он и откуда сбежал. Только тогда пришлось бы объяснять дяде, за что. Рассказывать, как племянника герцога кинули на стол в трактире. А рассказывать это Дитер не хотел никому.

Рольф опустил молот. Потом долго стоял, не оборачиваясь.

— Господин вахтмистр, — сказал он наконец, не поворачиваясь.

— Ну.

— Это ж он.

— Он.

— Он меня признал?

— Признал.

— Так что ж теперь?

— Ничего, — сказал Мартин. — Продолжай ковать. Только шапку не снимай.

Рольф постоял и начал ковать. Бил он ровно, только чаще прежнего.

Письмо Вильмса Мартин прочел в башне, запершись.

«Лоренц. Отчего не пишешь? Два месяца от тебя ни строки. Я понимаю, дела, но хоть бы два слова, что доехал. Жена беспокоится. Она велела мне спросить у тебя, помнишь ли ты, как звали ту вдову в Брегау, которой ты чинил крышу в ту зиму. Жена говорит, что ты ее сватал, а я говорю, что нет. Напиши, кто прав, — я с ней поспорил на талер. К тебе едет племянник герцога, по делу об опеке. Держись от него подальше. Он болтун и мстителен, но дядя его слушает, а он у дяди один сестрин сын. Если он станет спрашивать про остров — ему ничего не говори. Все пиши мне. К Мартынову дню жду донесения. Твой Гуго».

Мартин прочел его дважды.

Потом сложил и положил в сундук, к первому письму и к списку.

«Как звали ту вдову в Брегау», — подумал он. Вильмс поспорил на талер. Он будет ждать ответа. И ответ должен быть в донесении к Мартынову дню, которое напишет Йост.

А Вильмс пишет: ему ничего не говори, все пиши мне. А Дитер стоит на мосту и ждет.

Он сидел долго, не зажигая свечи.

Два следующих дня Дитер был весел. Он ездил с Куртом смотреть деревни, пил с ним в харчевне в Нижнем, играл в кости со стражниками и проиграл им два талера, и стражники его полюбили. Он ходил на кухню и хвалил стряпуху. С мальчиком он играл во дворе в мяч, и мальчик в первый раз за все время засмеялся. Хильде за ужином он рассказывал про Вельден, и она слушала.

С Мартином он не говорил. Только раз, во дворе, проходя мимо, сказал ему тихо, не останавливаясь:

— Два дня, господин Бюхнер.

И пошел дальше.

На четвертый день к вечеру с того берега пришел Зельтов обоз — соляной, пять возов. При обозе была охрана, и в хвосте ехал человек в темном, без цветов.

Фон Аймер поравнялся с избой, поглядел на Мартина и придержал коня.

— Вахтмистр.

— Фон Аймер.

Онкивнул и поехал дальше.

За ужином Дитер был весел, как все эти дни. Он рассказывал, как в Нижнем выиграл у мельника гуся и тут же проиграл его обратно. Курт смеялся. Мальчик улыбался.

Потом вошел фон Аймер. Хильда велела звать к столу и купцова человека.

Он поклонился госпоже, сел в конце стола, рядом с Хеннеке, и слуга налил ему воды.

Дитер замолчал. Он замолчал на середине слова, про гуся, и не договорил.

Потом взял свой кубок, поглядел в него и поставил на стол. И больше за весь ужин вина не пил.

Курт подождал, не доскажет ли гость про гуся, не дождался и стал рассказывать про Лаутен.

Фон Аймер ел аккуратно и немного. На Дитера он не смотрел. На Мартина — тоже.

Мартин сидел напротив Дитера и смотрел на его руки. Руки у Дитера лежали на столе, красивые, белые, с перстнями, и не двигались. Он их не убирал и ими ничего не делал.

Когда ужин кончился, Дитер ушел первым, не прощаясь, быстро, и Хильда проводила его глазами.

Фон Аймер встал последним, поклонился госпоже и вышел.

В башне Мартин открыл окно. Было холодно и ясно, и на мосту горели два факела, а на острове костры.

До Мартынова дня оставалось двенадцать дней. Срок Дитера истекал завтра.

Глава 17.

— Ну что, господин Бюхнер?

— Что, ваша милость?

— Три дня прошли.

Дитер стоял во дворе у конюшни, в синем плаще, и смотрел, как его слуга седлает вороного. Было раннее утро, холодное, туман еще не сошел с реки, и изо рта у Дитера шел пар.

— Прошли, — согласился Мартин.

— Так что на острове?

— На остров меня не пустили. Купцовы люди говорят — уголь жгут.

— Вы там были в воскресенье, — сказал Дитер. — Кунц госпоже жаловался. Я за столом слышал.

— Был. Бартеля искал.

— Нашли?

— Сапог.

— И все?

Мартин подумал.

— Двоих сожгли, — сказал он. — Мертвецов.

Дитер уставился на него. Потом засмеялся, громко, запрокинув голову, так, что слуга у коня обернулся.

— Мертвецов, — повторил Дитер. — Господин Бюхнер, вы пьете? Вы же не пьете, мне Курт говорил.

— Не пью.

— Мертвецов, — сказал Дитер еще раз, уже не смеясь. — А серебро?

— Какое серебро?

— Не валяйте дурака.

— Серебра я не видел, ваша милость, — сказал Мартин.

Это была правда. Он видел серую породу с желтым блеском и колеса по ступицу. Серебра он не видел.

Дитер хотел еще что-то сказать, но не сказал: он смотрел Мартину через плечо, на крыльцо. Мартин обернулся.

На крыльце стоял фон Аймер. Он был одет в дорогу и натягивал левую перчатку, ту самую, зашитую.

— Ваша милость, — сказал фон Аймер. — На одно слово.

Дитер пошел к нему. Пошел не сразу — сперва поправил плащ, — но пошел.

Они отошли к колодцу, и фон Аймер говорил недолго, а Дитер слушал. Мартин не слышал слов. Он видел только, что фон Аймер говорит спокойно и руками ничего не делает, а Дитер стоит и смотрит в сторону, на ворота, и на скулах у него проступает краска.

Потом фон Аймер кивнул и ушел в конюшню, к своему коню. А Дитер постоял у колодца, потом крикнул слуге, чтобы седлал и остальных, — едем.

— Как едем, ваша милость? — удивился слуга. — Вы ж хотели до…

— Едем, говорю.

Хильда вышла на крыльцо, когда уже выводили повозку. Дитер поклонился ей, красиво, как кланялся всегда.

— Благодарю за приют, госпожа. Я узнал все, что мне было нужно.

— И что же вы скажете Его Светлости?

— Что в баронстве порядок, — сказал Дитер. — Что мытаря нашли. Что на острове жгут уголь. И что начальник стражи у вас человек дельный.

Он поглядел на Мартина.

— Про трактир я дяде не скажу, господин Бюхнер. Пока. — Он сел в седло. — Мы еще увидимся. К Рождеству, на суде.

— Увидимся, ваша милость.

Дитер тронул коня и выехал за ворота, и слуги за ним, и повозка. На мосту он обернулся и помахал Мартину рукой.

Хильда стояла на крыльце и смотрела вслед.

— Что вы ему сказали? — спросила она, не поворачиваясь.

— Правду. Он не поверил.

— Какую правду?

— Про мертвецов, госпожа.

Хильда повернулась. Лицо у нее было спокойное, как всегда, только губы стали тонкие.

— Вы ему сказали про мертвецов, — повторила она.

— Сказал. Он засмеялся.

— Засмеялся, — сказала Хильда. — Хорошо, что засмеялся.

И ушла в дом.

Фон Аймер выехал с обозом через час. Возы шли пустые, в Вассерфурт. Он проехал мимо Мартина у избы, кивнул и не остановился.

Вечером за ужином Курт был весел и много пил.

— А знаешь, Лоренц, отчего молодой господин ускакал? — сказал он, наливая. — Мне его писарь сказал. Писарь у него пьяница, я его в Нижнем угощал.

— Отчего?

— Он купцу должен. Зельту. — Курт поднял палец. — Триста талеров. В кости проиграл, в Вассерфурте, еще летом. А купец ему не напоминает. Добрый купец. Только своего человека к нему приставил, того, что в перчатке. Для охраны, говорит. — Курт засмеялся. — Для охраны!

— Триста, — сказал Мартин.

— Триста, Лоренц. Мне бы столько. Я бы не в кости, я бы корову купил. Две.

— Полсотни, — сказал Мартин.

— Чего полсотни?

— Коров, Курт. Стадо. На триста талеров.

Курт подумал и захохотал так, что Хеннеке поднял голову от тарелки.

Хильда в тот вечер к ужину не вышла.

После ужина Мартин пошел в Верхний, к Йосту.

Поп был трезв. Он сидел за столом, при свече, и перед ним лежала чистая бумага, чернильница и два очиненных пера. Он ждал.

— Госпожа сказала, вы придете, — сказал он.

— Госпожа много знает.

— Госпожа все знает, — согласился Йост. — Садитесь, господин вахмистр. Говорите, а я пишу.

Мартин сел. Правую руку он положил на стол, ладонью вверх, и так ее и держал, пока говорил.

— Пиши. «В канцелярию Его Светлости, секретарю Гуго Вильмсу. От вахмистра Лоренца Бюхнера, начальника стражи в Гримменау, донесение».

Йост писал. Писал он медленно, крупно, высунув кончик языка, и буквы у него шли вкось.

— Дальше. «Прибыл в Гримменау тринадцатого сентября. Стражу принял. Людей восемь, годных четверо. Негодного одного отставил, взял другого».

— Про Хейнца писать?

—Пиши. «Из стражи двое убыли. Один пропал с моста в ночь на пятнадцатое октября. Тело не найдено. Второй помер от раны, полученной при осмотре острова».

Йост поднял голову.

—От раны? Писать — от раны?

—Пиши — от раны.

Йост написал.

—«Мост веду по книге. Мытарь за три года утаил талеров одиннадцать, признался, наказан госпожой. С тех пор мост дает на треть больше прежнего. Книгу могу показать».

—Это хорошо, — сказал Йост. — Это они любят.

—Пиши дальше. «Остров сдан госпожой купцу Зельту из Вассерфурта по договору. Договор госпожа предъявит суду. На остров меня купцовы люди не пускали. Говорят, жгут уголь. Возы с острова ходят каждый день, по двадцати и больше. Возы тяжелые, колеса в глине по ступицу. Угольных куч я на острове не видел. Видел плотину, новую, и старую выработку, из которой спущена вода, и породу серую с желтым блеском».

Йост перестал писать.

— Господин вахмистр.

— Пиши.

— Это ж…

— Это то, что я видел. Больше я ничего не пишу. Что это значит, в Вельдене поймут сами. Пиши.

Йост дописал.

— «Из Нижнего с лета на остров ушли четверо поденщиков и не вернулись. Одного вынули из реки у моста. Списки погребенных в лето тысяча четыреста шестьдесят восьмое истребовал в Зельберге и храню у себя до особого приказа».

— А мертвецов? — спросил Йост тихо. — Мертвецов писать?

— Мертвецов в Вельдене не читают, — сказал Мартин.

Йост посмотрел на него, перекрестился и ничего не написал.

— Теперь от меня. Отдельно. Пиши: «Гуго».

— Гуго.

— «Про вдову в Брегау скажи жене, что она права. Талер отдай». — Мартин помолчал. — «Жене поклон. На Рождество не отпустят».

Йост написал, поднял голову и посмотрел на Мартина, и во взгляде у него было что-то, чего Мартин не понял сразу. Потом понял: поп улыбался.

— Вдова в Брегау, — сказал Йост. — Сватали, стало быть.

— Стало быть.

— А как ее звали-то, господин вахмистр? Хоть мне скажите. Я никому.

— Госпоже только, — сказал Мартин.

Йост засмеялся и закашлялся и долго не мог остановиться.

Потом он написал внизу, по формуле, как пишут за увечных: «Податель сего, вахмистр Лоренц Бюхнер, за увечьем правой руки своеручно подписать не мог и приложил свою печать. Писал отец Йост, настоятель в Верхнем Гримменау».

Мартин снял с пальца перстень. Йост накапал воску, красного, от своей свечи, и Мартин прижал перстень левой рукой и подержал. Потом отнял. На воске стояли две буквы, «Л» и «Б», переплетенные.

— Кто повезет? — спросил Йост.

— Хеннеке шлет в Реннинген человека к графскому секретарю. Отдам ему. Из Реннингена в Вельден почта раз в неделю.

— Успеет?

— Должно успеть.

Йост сложил письмо, запечатал его вторым куском воска и отдал Мартину. Мартин сунул его за пазуху.

— Господин вахмистр, — сказал Йост, когда Мартин был уже в дверях. — А правда, что вы молодому господину про мертвецов сказали?

— Правда.

— И он засмеялся?

— Засмеялся.

— Госпожа, — сказал Йост, — когда я ей сказал, что вы у меня письмо писать будете, тоже засмеялась. Только по-другому.

— Как по-другому?

Йост подумал.

— Так бабы на поминках смеются, — ответил он.

Мартин пошел к замку. Письмо лежало у него за пазухой, и он чувствовал его сквозь рубаху — плотное, сложенное вчетверо, с двумя печатями.

До Мартынова дня оставалось одиннадцать дней.

Глава 18.

— Сколько у тебя книг?

— Четыре, господин вахмистр. Как барон помер, так я и пишу. Каждый год новая.

— А до того?

— До того баронов писарь писал. Те книги у управляющего.

— Неси все четыре.

Ульрих принес. Книги были толстые, в кожаных переплетах, засаленные по углам, и последняя, нынешняя, была исписана только до половины. Мартин взял первую, самую старую, открыл и полистал.

В книге, кроме возов и пошлины, в конце каждой недели было записано одно и то же: «Сдано управляющему». И сумма.

— Каждую неделю сдаешь?

— Каждую субботу, господин вахмистр. Деньги в мешок, мешок управляющему, а он мне в книгу расписку.

Мартин посмотрел. Под каждой суммой стоял крестик и кривое «Х».

— Это он расписывается?

— Он. Хеннеке.

— Хорошо, — сказал Мартин и забрал книги.

У мельников он взял их книжки, а у старост Верхнего и Нижнего — бирки, по которым они сдавали оброк. Старосты отдавали неохотно: бирки у них хранились с отцов, и каждую ставили в угол за печь.

У Хеннеке он попросил книги дома за те же четыре года.

— Зачем вам, господин вахмистр? — спросил Хеннеке, и лицо у него стало серым.

— Деверь на суде спросит, куда уходили деньги баронства. Магистр его все записал. Лучше мы посчитаем раньше него.

Хеннеке постоял, подумал. Потом пошел в свою каморку и принес четыре книги, потоньше Ульриховых, в сером переплете. Отдавая, он долго не выпускал их из рук.

— Там все верно, господин вахмистр.

— Посмотрим.

Считали вдвоем, в башне, при свече, две ночи.

Мартин читал. Слева он клал Ульрихову книгу и мельничьи книжки, справа — Хеннекову, придавливал правой рукой и водил левым пальцем по строчкам, и читал вслух: суббота такая-то, сдано столько-то; суббота такая-то, принято столько-то. Бирки старост Рольф считал сам — там читать было нечего, только зарубки. Рольф считал все.

Считал он по-своему, горохом. Мешочек гороха он принес с кухни, и Грета, давая, спросила, на что кузнецу горох, а он сказал — считать, и она засмеялась. Рольф раскладывал горох на столе кучками: крейцер — горошина, десяток крейцеров — кучка, десяток кучек — ряд. Слева клал то, что сдали мост, мельницы и деревни, справа — что принял Хеннеке.

Не сходилось почти каждую неделю.

Не сильно. Где на крейцер, где на три, где на пять. С моста, с мельницы, с оброка — отовсюду понемногу. Раз, в первую зиму, не сошлось сразу на полталера, и Рольф долго глядел на свои кучки и пересчитывал.

— Полталера за одну неделю, господин вахмистр.

— Вижу. Дальше.

Под утро второй ночи Рольф сгреб последний ряд, пересыпал горох в ладонь и долго сидел молча.

— Сколько? — спросил Мартин.

— Четыреста тридцать, — сказал Рольф. — Талеров. За четыре года. С моста, с мельниц, с оброка. Сдавали одно, а Хеннеке писал меньше. Каждую субботу. По чуть-чуть, а отовсюду.

Мартин посчитал сам, по книгам, по итогам в конце каждого года. Вышло четыреста двадцать восемь и сколько-то крейцеров.

— Четыреста тридцать, — сказал он.

Рольф ссыпал горох обратно в мешочек.

— Это больше, чем Ульрих, — сказал он. — Ульрих одиннадцать взял.

— Больше.

— А Ульриху двадцать месяцев без жалованья.

— Ульриху.

— А Хеннеке тогда что?

Мартин не ответил.

Можно было думать, что Хеннеке клал себе. Только Хеннеке второй год ходил в одном камзоле, латаном на локтях и ел на кухне со слугами. Четыреста тридцать талеров на такого человека не уходят.

Мартин думал про стену и про то, что сказала ему Хильда на стене. Опека стоит четыреста талеров. У меня двести восемьдесят. Каждый месяц — писарям, нотариусу, графскому секретарю.

Двести восемьдесят у нее. Сто пятьдесят — писарям, нотариусу, секретарю. Вместе четыреста тридцать.

— Иди спать, парень, — сказал он.

— А вы?

— Я тоже сейчас лягу.

Рольф ушел. Мартин не лег. Он сидел до света и глядел на книги.

Хеннеке он нашел утром в каморке. Каморка была тесная, с одним окном, и на столе лежали счеты, чернильница и еще одна книга, открытая.

— Хеннеке.

— Слушаю, господин вахмистр.

— Четыреста тридцать талеров.

Хеннеке положил перо.

— Каждую субботу, — сказал Мартин. — Четыре года. Мост, мельницы, оброк. Сдают одно, ты пишешь меньше. По крейцеру, по три. В первую зиму — полталера разом.

Хеннеке молчал. Лицо у него было серое, и чернильное пятно на пальце, которое Мартин помнил с первого дня, было такое же.

— Себе брал? — спросил Мартин.

— Нет, господин вахмистр.

— А кому?

Хеннеке смотрел на книгу.

— Делал, что велено, — сказал он.

— Кем велено?

Хеннеке не ответил.

— Кем, Хеннеке?

— Велено было не спрашивать, господин вахмистр, — сказал Хеннеке. — Я и не спрашивал. И вы не спрашивайте.

Мартин постоял. Потом кивнул и вышел.

Хеннеке за его спиной долго не брал пера.

Хильда пришла к нему сама. Это было впервые.

Она поднялась в надвратную башню вечером, одна, без слуги, и постучала, и вошла, не дожидаясь ответа. Мартин встал. Книги так и лежали на столе, две стопки, и мешочек гороха рядом.

Хильда посмотрела на книги, потом на горох.

— Горох, — сказала она.

— Рольф им считает.

— Хеннеке мне сказал, — она не села. — Четыреста тридцать?

— Четыреста двадцать восемь и сколько-то крейцеров. Рольф округлил.

— Вы посчитали и остальное.

— Посчитал. Двести восемьдесят у вас. Сто пятьдесят — писарям, нотариусу, графскому секретарю.

— Сто пятьдесят два, — сказала Хильда. — Секретарю девяносто. Нотариусу сорок. Писарям остальное.

Мартин молчал.

— Я не воровала у сына, господин Бюхнер, — сказала она. — Мост — его. Я брала с его моста и с его мельниц, чтобы оставить ему его баронство. Если деверь выиграет суд, мост уйдет в откуп на десять лет, а моего сына увезут на холм, и дядя будет гладить его по голове. А если выиграю я, мой сын через четырнадцать лет получит баронство, в котором есть мост. Вот и весь счет.

— Это ваш счет, госпожа.

— Мой, — согласилась она. — А ваш какой?

— Ульрих утаил одиннадцать талеров, и вы его наказали на двадцать месяцев, — сказал Мартин. — Хеннеке недописал четыреста тридцать, и ему ничего.

Хильда помолчала.

— Верните Ульриху жалованье, — сказала она. — С Мартынова дня. Хеннеке я скажу.

— Скажу Ульриху.

— Вы это впишете? — спросила Хильда. — В следующее донесение?

— Мне про остров велено.

— А это что?

— А это ваше дело, госпожа, — сказал Мартин. — Не мостовое.

Хильда долго смотрела на него. Она узнала свои слова — сказанные в зале, над Зельтовой биркой, — и Мартин видел, что узнала.

— Что вы отписали в Вельден? — спросила она.

— Что видел.

— Про остров?

— Про колеса по ступицу. Про плотину. Про породу. Слова «серебро» там нет.

— А мертвецов?

— Про мертвецов я не писал.

— Почему?

— Потому что тогда и про остров не прочтут.

Хильда не улыбнулась. Она постояла еще, потом подошла к столу и взяла из мешочка одну горошину, повертела в пальцах и положила обратно.

— Хеннеке говорит, вы у него имени не спрашивали, — сказала она.

— Не спрашивал.

— Почему?

— А я и так знал.

— Он двадцать лет служит этому дому, — сказала Хильда. — Он служил отцу Отто и самому Отто. Он плакал, когда писал в книгу первую субботу. Я видела.

И ушла.

Мартин долго сидел над книгами. Потом сложил их по годам, Ульриховы отдельно, Хеннековы отдельно, перевязал бечевкой и убрал в сундук, к биркам, к письму Вильмса и к списку тридцати двух.

Утром, когда Мартин сел на лавку у избы, он сказал Ульриху, что с Мартынова дня жалованье ему вернут. Ульрих снял шапку и долго не надевал.

Потом, так же не глядя, сказал:

— Возчики из Хорнбаха говорят, тот, в перчатке, у них был.

— Когда?

— На прошлой неделе. У барышника полдня сидел. Пиво ему ставил.

— Барышнику?

— Барышнику, господин вахмистр. Возчики удивлялись: такой господин, а с барышником пиво пьет.

«Барышник, который помнит двоих вахмистров»

Мартин взял бирку и нож.

Первый воз шел с того берега, из Нижнего, с дровами. Мартин сделал зарубку.

До Мартынова дня оставалось шесть дней.

Глава 19.

— Вахмистр.

— Фон Аймер.

— Пройдемся.

Он приехал один, в полдень, с той стороны, через Нижний. Ни обоза, ни охраны. Остановил коня у избы, слез, отдал повод Ульриху и пошел на мост, не оглядываясь, идет ли за ним Мартин.

Мартин отдал бирки Ульриху и пошел.

День был серый и сухой, первый сухой за неделю. Река под мостом шла высоко, почти до нижних балок, и по воде плыли листья, ветки, а раз проплыло целое деревце, вывернутое с корнем. Фон Аймер дошел до середины, туда, где по ночам стояли с факелами, и остановился у перил. Мартин встал рядом.

Фон Аймер снял левую перчатку, ту, зашитую, и стал разминать пальцы.

— Уезжайте, — сказал он.

— Куда?

— Куда хотите. До Рождества.

— Зачем?

Фон Аймер поглядел на воду.

— Затем, что к Рождеству тут будет не до вас.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Предупреждаю.

Он надел перчатку обратно и затянул ремешок.

— За вахмистра дают восемь, — сказал он. — За вас дадут шесть.

— Кто даст?

— Пока никто.

— Отчего шесть?

— Однорукий.

Мартин не ответил. Однорукий — это слово кричал средний, там, на дороге, когда заходили справа. А третий висел на поводе и слышал.

— Барышник в Хорнбахе вас помнит, — сказал фон Аймер. — И серого мерина. И что вахмистров через него было двое за три дня.

— И что?

— Ничего. Пока я при купце — ничего.

— А если не при купце?

Фон Аймер пожал плечами.

По мосту с того берега шел воз с дровами. Возчик увидел их двоих у перил, снял шапку и провел вола мимо, стараясь не глядеть. Колеса простучали по доскам и затихли у избы.

— Вы тогда в трактире миску отодвинули, — сказал фон Аймер. — Раньше, чем он ударил. Я еще подумал: этот за кузнеца встанет.

— Встал.

— Мне такие нужны.

Мартин повернулся к нему.

— Это что?

— Служба, — сказал фон Аймер. — У меня людей шестеро. Двое пьют, один дурак. Мне нужен человек, который считает. Талер в неделю.

— Талер в неделю, — повторил Мартин.

— Купец платит. Купец не скупой.

— Мне тут платят два в месяц.

— Мало.

— Мало, — согласился Мартин. — Зато мне уже плачено.

Фон Аймер посмотрел на него долго. Мартин видел его лицо близко в первый раз за все время: не старое, но усталое, с морщинами у глаз, и глаза светлые, спокойные, без злобы.

— Кем плачено?

— Вдовой.

— Вдовой, — сказал фон Аймер. Он не удивился. — Ну. Ваше дело.

Он опять стал смотреть на воду. Мимо проплыл пучок соломы.

— Вы их жгли, — сказал Мартин. — В августе. Двоих. При кольях.

— Жег.

— Смолой.

— Смолой.

— Знали, что встают?

— Знал. Видел.

— Где видели?

— Там же. Вышли ночью к кострам, а мы у воротов стояли. Двоих сожгли. — Фон Аймер помолчал. — Мои двое с тех пор у костров ночью не спят. А третий ушёл. Сказал, не за то нанимался.

— А вы?

— А я остался.

— Почему?

— Потому что мне за это платят, — сказал фон Аймер. — Втрое против прежнего. И людям на острове плачу втрое. Кто хочет — идет. Никого не тащу.

— Клаус не хотел.

Фон Аймер помолчал.

— Клауса взяли ночью, у причала. Я был в Вассерфурте. Кунц сказал бабам, что ушел, — он пожал плечами. — Кунц дурак.

— А Бартель?

— Бартеля я не знаю.

— С моста. Мой.

— Вы ночью человека на мост поставили, — сказал фон Аймер. — Одного. С фонарем. Над водой.

Мартин ничего не сказал.

— Я бы не поставил, — сказал фон Аймер. — Но вы тогда не знали.

Он натянул вторую перчатку. Потом повернулся к Мартину и в первый раз за весь разговор посмотрел ему прямо в лицо.

— Мальчонку берегите. От воды, — сказал он.

И пошел обратно по мосту, к избе, где Ульрих держал его коня.

«От воды», — сказал фон Аймер.

Мартин стоял у перил. Внизу шла вода, высокая, мутная, и несла листья.

Мальчик боится воды. Конюх Ганс весной утонул, пьяный. Замок над рекой, и река каждую осень поднимается, и лодки ходят до самого Вассерфурта. Деверь так и говорил — это разве место для ребенка.

Мартин пошел к избе.

Фон Аймер стоял у коня и проверял подпругу. Проверил, подтянул на одну дырку, похлопал коня по шее и сел в седло.

— Вахмистр.

— Фон Аймер.

Он кивнул, повернул коня и поехал обратно через мост, в Нижний, шагом.

Ульрих стоял у цепи с шапкой в руках и смотрел ему вслед.

— Господин вахмистр, — сказал он тихо. — Чего он хотел?

— На службу звал.

— На службу? — Ульрих посмотрел на него. — А вы?

— А я уже служу.

Ульрих надел шапку и отдал ему бирки.

Вечером в кузне Рольф выслушал все и долго молчал.

— Талер в неделю, — сказал он наконец.

— Талер.

— Это ж четыре в месяц. Вдвое против того, что вам тут дают.

— Вдвое.

— А вы?

— А я отказался.

Рольф поглядел на него.

— Почему?

— Потому что он мою цену знает, — сказал Мартин. — Шесть талеров. А цену знают те, кто платит.

Рольф подумал и не понял. Потом понял и перестал качать мехи.

— Господин вахмистр. А мальчонка?

— Что мальчонка?

— Он сказал — берегите.

— Сказал.

— От кого?

— От воды, — сказал Мартин. — Иди спать, парень.

Рольф не пошел. Он сел на порог кузни и сидел, и Мартин сел рядом, и они сидели вдвоем и глядели через двор на темное окно, за которым спал мальчик.

Пять талеров за обоих объявлял Дитер. Шесть за одного назвал фон Аймер.

Глава 20.

— Вам, господин вахмистр. Из Реннингена.

Хеннеке положил письмо на стол и отступил к двери. Письмо было сложено вчетверо, с печатью канцелярии, большой, красной, и на обороте было написано: «Вахмистру Лоренцу Бюхнеру в Гримменау, в собственные руки».

— Когда пришло?

— С утренним человеком. Он еще одно привез, госпоже.

— Тоже из канцелярии?

— Тоже, господин вахмистр. Печать такая же.

Хеннеке ушел. Мартин сидел и смотрел на письмо, не трогая. На дворе шел первый снег, мокрый, и таял, не долетая до земли. Мартынов день прошел три недели назад, и за три недели Мартин ни разу не спросил у Хеннеке, не было ли почты. Не хотел, чтобы видели, что ждет.

Он сломал печать левой рукой и развернул.

Письмо было в два листа. Первый — казенным почерком, крупным, ровным:

«Вахмистру Бюхнеру. Донесение твое получено. Работ на острове не останавливать. Списки погребенных хранить при себе и никому не отдавать. Его Светлость посылает в Гримменау комиссию для осмотра острова и выработки, которая будет у вас не позднее дня святого Фомы. При комиссии быть неотлучно и во всем ей споспешествовать. Секретарь канцелярии Гуго Вильмс».

Второй лист был мельче, небрежнее, домашней рукой:

«Лоренц. Наконец-то. Жена талер получила и смеялась до слез, а потом сказала, что так и знала. Про вдову мы больше не спорим. Донесение твое я читал Его Светлости сам, и Его Светлость слушал внимательно, особенно где про колеса и про породу. Ты, как всегда, пишешь мало, а понятно. Комиссию поведу я. Двадцать лет тебя не видел. Приеду, посидим, как в Брегау. Жена кланяется. Твой Гуго».

Мартин прочел оба листа дважды.

Потом сложил их и долго сидел, держа письмо в левой руке.

«Двадцать лет тебя не видел», — написал Вильмс. Курт тоже двадцать лет не видел и не признал. Только Курт одноглазый, пьет и помнит, как Лоренц проиграл кольчугу. А Вильмс писал Лоренцу в Брегау все эти двадцать лет и ждал ответа на каждое письмо. Он приедет, войдет во двор, поглядит — и увидит не того.

Хильда пришла вечером.

Она пришла сама, как в тот раз с книгами, одна, и постучала, и вошла. В руке у нее было письмо, такое же, с большой красной печатью. Она положила его на стол, рядом с Мартиновым, и села — в первый раз села у него в башне.

— Вам тоже, — сказала она.

— Мне тоже.

— К святому Фоме.

Она смотрела на два письма, лежащие рядом.

— Вы отписали про колеса и про породу, — сказала она. — Слова «серебро» там не было. А они поняли.

— В Вельдене не дураки.

— Не дураки, — согласилась Хильда. — Они приедут, спустятся в яму, увидят жилу. И жилу заберут в казну, потому что жила — герцогова. А потом спросят, сколько с нее за лето и осень взято серебра, куда оно ушло и почему в казну не пришло ни крейцера. И кто сдал остров. И на каких условиях.

— Спросят.

— Вы знаете, что было со старым бароном? С отцом Отто?

— Знаю. Аббат рассказал.

— Тогда вы знаете, что со мной будет.

Мартин не ответил. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и лицо у нее было спокойное, только она ни разу не посмотрела ему в глаза.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала она.

— Какая?

— Комиссия будет спрашивать. Вас первого. Вы здесь человек герцога. Вы скажете им, что остров сдан по договору купцу Зельту, что купец сам нашел старую выработку и сам спустил воду, по своей воле, а я про то не знала. Что я думала — уголь.

— Вы думали — уголь?

— Я так скажу. А вы скажете, что так и было.

Мартин помолчал.

— Госпожа, — сказал он. — Можно я вам кое-что посчитаю?

— Считайте.

— Первое. Четыреста тридцать с моста. Двести восемьдесят у вас, сто пятьдесят два — секретарю, нотариусу, писарям. Это вы сами сказали.

— Сказала.

— Второе. Остров сдан с июля. Зельт платит за год вперед. Сколько?

Хильда молчала.

— Сто двадцать, — сказал Мартин. — Ровно столько, сколько вам до четырехсот не хватало. Это я не знаю, это я считаю.

Она не ответила.

— Третье. Плотина. Бревен полторы сотни, камня возов тридцать, плотников восемь человек на два месяца. Талеров восемьдесят. Купец под уголь восемьдесят талеров не выложит. Купец выложит восемьдесят талеров, если знает, что под водой.

— Купец знает многое.

—Четвертое. Возы по ступицу. Двадцать два в день. Без пошлины, по вашему слову.

—По договору.

—По договору, — согласился Мартин.

Книги Хеннеке лежали в сундуке. Можно было на четвертом и закончить. Она бы ушла, и завтра он застал бы её в зале над бумагами, и она поздоровалась бы с ним, как всегда.

Он встал, пошел к сундуку, отпер и достал серую книгу за нынешний год. Раскрыл на столе, прижал правой рукой и нашел левым пальцем место.

— Пятое, — сказал он. — Июль. Двенадцатое число. «Мельнику Нижней мельницы за подмоченную муку и за порчу жерновов — двадцать талеров». Двадцать талеров, госпожа. Мельнику за муку столько не платят. Мельнику столько платят, чтобы молчал.

Хильда смотрела на строчку.

— В июле дождей не было, — сказал Мартин. — Я спрашивал у мельника в Верхнем. Июль был сухой, все лето сухое, до самого августа. А Нижнюю мельницу в июле затопило. В сухой июль. С чего?

Хильда молчала долго.

— Он пришел ко мне, — сказала она, и голос у нее был другой, тихий. — Мельник. В тот же день. Мокрый по пояс. С мешком. А в мешке мука, серая, мокрая. Кинул на пол в зале. Прямо на пол. И кричал.

Она замолчала.

— Что кричал?

— Что вода пришла ночью. Из лога. Стеной, говорит, пришла. Жернова сдвинуло, амбар смыло. Муки на сорок талеров. Кричал, что пойдет в Реннинген, к судье. — Она помолчала. — На сорок. А я ему дала двадцать. Двадцать, и он взял. Взял и ушел. И больше не кричал.

— А вода откуда?

— Из ямы. Они в ту ночь плотину закончили и спустили воду из старой выработки в лог. А лог выходит к реке у Нижней мельницы. Никто не подумал про мельницу. Никто. Я не подумала.

Она подняла глаза — в первый раз за весь разговор — и посмотрела на него.

— Зельт пришел ко мне в июне, — сказала она. — С книгами. Старыми, рудничными, он купил их у вдовы последнего штейгера в Вассерфурте. За полтора талера. Полтора талера, — повторила она. — В книгах было, где жила и какая. Он сказал: земля ваша, я плачу аренду вперед, я ставлю людей, копаю и продаю, а вам треть. Треть от серебра. За три года, сказал, выйдет две тысячи шестьсот. Моих. Моему сыну. Две тысячи шестьсот.

— И вы согласились.

— Мне нужно было четыреста к Рождеству. А у меня было двести восемьдесят. И деверь, который гладит моего сына по голове. — Она помолчала. — Я согласилась.

— А мертвецы?

— Про мертвецов я не знала, — сказала она быстро. — Про них никто не знал. Отец Отто никому не говорил, что там люди. Я узнала в августе, когда Зельт прислал сказать, что двоих поденщиков убили у воротов и что его человек их сжег. Я думала — разбойники. Потом Кунц стал носить бабам в Нижний сказки про Вассерфурт. Потом Клаус. Потом… — Она не договорила.

— А Бюхнер?

Хильда отвела глаза.

— Что — Бюхнер?

— Настоящий, — сказал Мартин. — Тот, что лежит у вала без имени.

Она долго молчала. Смотрела на стол, на два письма, на серую книгу, открытую на июле.

— Зельт мне сказал, — сказала она наконец. — В октябре. Когда приезжал с солью, за ужином. Что человек из Вельдена ехал с бумагами про рудник, и его люди хотели только забрать бумаги, а вышло иначе. Что бумаги пропали. И что начальник стражи у меня не тот, кого прислали.

— Зачем им были бумаги?

— Затем, что в них про рудник. Купец про них знал от фон Штауфа: фон Штауф ему должен и языка не держит. А без бумаг ваш вахмистр в Гримменау никто. Пока из Вельдена вышлют новые, пройдёт зима. Купцу и нужна была зима.

— В октябре, — сказал Мартин.

— В октябре. Не раньше. Я не знала раньше.

Мартин смотрел на нее и не мог понять, правда это или нет. Голос у нее был прежний, спокойный. А глаза она опять отвела.

— И вы носили ему розмарин, — сказал он.

— Носила.

— Зная, кто там лежит.

— Да, — сказала Хильда. — А кому еще его поминать?

Они помолчали. Внизу, во дворе, кто-то прошел с фонарем к конюшне, и свет от фонаря прошел по окну.

— Теперь мое предложение, — сказала Хильда. Она выпрямилась и сложила руки на коленях. — Комиссия приедет. Ее поведет человек, который вас не знает. Вам нужен тот, кто скажет им, что вы — Лоренц Бюхнер, что вы приехали в сентябре с патентом и что я вас знаю. Я вдова барона. Мне поверят. — Она помолчала. — А мне нужен тот, кто скажет, что купец нашел жилу сам, а я думала — уголь. Вы человек герцога. Вам поверят.

— И все?

— Нет. Двести талеров. Из тех двухсот восьмидесяти. На ваших овец на юге. Когда кончится суд.

Мартин не отвечал.

Он думал о том, что комиссию поведет не человек, который его не знает. Комиссию поведет Вильмс. И никакое слово вдовы барона не поможет, когда Вильмс войдет во двор и увидит, что его друг Лоренц за двадцать лет стал ниже на полголовы и ест левой рукой.

Он думал и о том, что она этого не знает. Она предлагает ему защиту, которая не спасет, и просит взамен ложь, которая ее, может быть, спасет.

И еще он думал о мальчике за темным окном.

— Хорошо, — сказал он.

Хильда посмотрела на него.

— Хорошо?

— Я скажу комиссии, что остров сдан по договору и что купец нашел жилу сам. Больше я ничего не скажу. Врать не стану, а молчать умею.

— А деньги?

— Деньги потом. Когда кончится суд.

Хильда встала. Она взяла свое письмо со стола, сложила, спрятала за пазуху. Потом постояла.

— Спасибо, Лоренц, — сказала она.

Он поднял голову.

Она назвала его именем того, кто лежал у вала, глядя ему в лицо. Она знала, что он не Лоренц, и он знал, что она знает. И ни один не поправил.

Хильда ушла.

Мартин сидел долго. Правая рука лежала на столе, на раскрытой Хеннековой книге, ладонью вверх. Он смотрел на нее. Рука лежала неподвижно. И в груди было пусто и тихо, и он все ждал, когда станет стыдно.

Стыдно не стало.

За окном шел снег и таял, не долетая до земли.

Он взял письмо Вильмса, второй лист, и прочел еще раз: «Приеду, посидим, как в Брегау».

До дня святого Фомы оставалось шестнадцать дней.

Глава 21.

— Грамота на лен у вас есть?

— Есть. — Хеннеке поднял голову от книги. — Список. Подлинник у графа, в Мойзельбахе.

— Дай список.

Хеннеке не встал.

— Вы в прошлый раз книги взяли.

— И вернул.

— Вернули, — согласился Хеннеке. — А госпожа после того неделю не спала.

— Комиссия спросит, кто чем владеет. Лучше я прочту раньше.

Хеннеке посидел еще, встал, отпер сундук в углу каморки и долго рылся. Достал свиток, перевязанный выцветшей лентой, сдул с него пыль и подал.

— Только верните, господин вахмистр. Он у нас один.

— Верну.

Мартин читал ночью, в башне, при свече.

Грамота была старая, писанная на пергаменте, и буквы в ней были такие, каких теперь не пишут, с завитками. Читать ее было трудно. Мартин придавил свиток правой рукой, чтоб не скатывался, и водил по строчкам левым пальцем, и шевелил губами, и где не мог разобрать, возвращался.

Писалось в грамоте, что прадед покойного барона Отто получил Гримменау от прадеда нынешнего герцога за службу, с замком, с мостом, с двумя деревнями, с лугами, лесом и рекой, в лен, ему и его наследникам по мужской линии. И что, буде мужская линия пресечется, лен со всем, что на нем, возвращается в руку герцога.

Мартин прочел это место три раза.

По мужской линии. Отто умер, остался Вильгельм. Семь лет. Больше мужчин в роду Гримменау не было. Деверь, Ханс-Георг, был Отто брат по матери — не Гримменау, а фон Штрайт. Прав на лен у него не было никаких. Он судился за опеку, а не за баронство.

Значит, если не будет Вильгельма, не будет и баронства. Все вернется в руку герцога. Замок, мост, Нижний и Верхний. И остров.

И рудник под островом.

Мартин отпустил свиток, и тот скатился со стола на пол. Он не стал поднимать.

Он встал и подошел к окну. На мосту горели два факела, посередине, и возле них двое стояли спиной к спине. Выше, на острове, горели костры.

Герцогу нужно серебро. Это ясно из письма: работ не останавливать. Приедет комиссия, спустится в яму, увидит жилу. Жила по праву герцогова и так. Но баронство — нет, пока жив мальчик. Пока жив мальчик, есть опекун, есть суд, есть вдова, которая скажет, что остров ее, и спросит свою треть. И есть деверь, который станет судиться. Шум, бумаги, годы.

А если мальчика нет — нет и суда. Все герцогово сразу и без спора.

Один факел на мосту стал гаснуть. Стражник снял его с перил, опустил вниз, раздул и поставил обратно. Огонь поднялся.

Зельту нужно серебро. Комиссия его серебро отберет. Если только Зельт не придет к комиссии первым и не скажет: я нашел, я вскрыл, я знаю, как копать, возьмите меня подрядчиком. Герцогу подрядчик нужен. Зельт ему удобен: у Зельта люди, вороты, плотина и три месяца дела. А вдова и мальчик Зельту неудобны: вдова знает, кто убил человека из Вельдена, и знает, сколько серебра ушло в Вассерфурт мимо казны. И вдова хочет свою треть.

А мальчик Зельту зачем? Без мальчика кончится опека, кончится аренда, и остров уйдет в казну вместе с его долей. Тут у Мартина не сходилось, и он это видел, и оттого злился.

Дитер должен Зельту триста талеров. Дитер скажет дяде то, что скажет ему Зельт.

А мальчик боится воды. И замок над рекой. И река поднимается.

«Мальчонку берегите. От воды».

Мартин отошел от окна, отпер сундук и достал список, аббатов, желтый. Развернул на столе.

Тридцать два. Двоих сжег фон Аймер в августе. Двоих сожгли они с Рольфом у штольни. Он вычел, и число ему не понравилось, и он его не произнес, даже про себя.

Пока стоит плотина, вода не вернется, и те, что внизу, будут вставать. Не все сразу — сколько-то в месяц. И ночами к воде будут подходить люди — стражники на мосту, поденщики у причала, мужики из Нижнего. Комиссия приедет и прикажет работ не останавливать. Будут копать дальше. И вставать будет дальше.

Сломать плотину — вода вернется. Кто лежит, будет лежать. Но плотину ломать никто не даст. Ни Зельт. Ни комиссия. Ни госпожа.

Он сел.

Потом он стал считать то, чего не хотел считать.

Вильмс приедет в Гримменау через неделю. Ему хватит одного разговора. И с того дня Мартин Грау — самозванец, взявший бумаги убитого. За это вешают. А что скажет самозванец перед комиссией, никто и слушать не станет. Промолчит — никого не спасет. Расскажет — никого не погубит. Слово его кончится в тот день, когда Вильмс сядет с ним за стол.

Выходило, что обещание, которое он дал вдове, не стоит ничего. И ее обещание ему — тоже.

А эту неделю его слово еще чего-то стоит. Ровно столько, сколько стоит слово герцогского вахмистра.

Но и этого мало. Слово вахмистра проверят, а когда узнают, кто он, слушать перестанут. Нужно то, что останется, когда его самого уже не будет. Хеннековы книги — они не его, они баронства. Строчка про мельника — Хеннековой рукой. Бирки — они по дням, их всякий пересчитает. Список — его писал аббат, и аббат жив. Плотина стоит, ее всякий увидит.

Если все это будет сказано — вдову спросят про серебро и про человека у вала. Ее не повесят, она вдова барона. Но опеку отнимут, и мальчика отдадут. Кому?

Деверю.

Деверь заберет мальчика к себе на холм, в сухой дом, до реки полдня езды. И будет гладить его по голове, а мальчик будет отодвигаться. Но жить мальчик будет. Там, на холме, воды нет.

Мартин долго сидел над этим.

Только и сказать это одной комиссии нельзя. Комиссия от герцога, а герцогу нужно серебро и нужно, чтобы тихо. Комиссия выслушает, повесит самозванца, возьмет рудник в казну, поставит Зельта подрядчиком. Опекуном назначат графского секретаря, который стоит девяносто талеров. А мальчик останется в замке над рекой.

Тихо все делается так, как хотят те, у кого серебро.

Значит, тихо нельзя.

Мартин поднял грамоту с пола, свернул, перевязал выцветшей лентой и долго сидел, глядя на свечу.

Утром он нашел Рольфа в кузне.

— Парень.

— Господин вахмистр.

— Раух тебе контракт за сколько спишет?

Рольф подумал.

— Четыре года оставалось. По шесть талеров за год, он говорил. Двадцать четыре, если сам приду и в ноги поклонюсь.

Мартин достал кошель, развязал и отсчитал на наковальню двадцать четыре талера. Отсчитывал долго, левой рукой, по одному, и Рольф смотрел, как растет кучка, и не понимал.

— Это что?

— Деньги.

— Вижу, что деньги. Зачем?

— Рауху. Отнесешь.

— Когда?

— Когда время будет.

Рольф смотрел на деньги. Потом на Мартина.

— Это ж ваши деньги. На овец.

— Овцы подождут.

— А вы?

— А мне они к Рождеству могут не понадобиться, — сказал Мартин.

Рольф взял деньги, завязал в тряпицу и сунул за пазуху. Узел он завязывал дважды: с первого раза не вышло. Рольф помялся.

— А Грете скажу?

— Грете скажи, что выкупишься. Больше ничего.

Рольф постоял.

— А вам они точно не понадобятся? К Рождеству.

— Точно.

Рольф кивнул и отвернулся к горну, и долго качал мехи, хотя горн и так горел.

Мальчика Мартин встретил на стене, у донжона, в том углу, где стояла тогда Хильда. Мальчик был один, в теплом плаще, и смотрел вниз, на реку.

— Вилли.

Мальчик обернулся.

— Ты чего тут?

— Смотрю.

— На что?

— На воду, — сказал мальчик. — Она выше стала. Вчера до того камня не доставала, а сегодня уже там.

— Выше.

— Грета говорит, в реке мертвые, — сказал мальчик. — Которые ходят. Это правда?

Мартин посмотрел на воду.

— Грета много чего говорит.

— А вы их видели?

— Видел.

Мальчик помолчал.

— Ганс говорил, вода добрая. А сам утонул.

— Ганс пьяный был.

— Я знаю. — Мальчик отвернулся от реки. — Я к воде не хожу.

— Правильно. И не ходи. Ни с кем. Даже если позовут. Даже если мать позовет — сперва меня спроси.

Мальчик посмотрел на него.

— А если вы позовете?

— А я не позову, — сказал Мартин.

Мальчик подумал и кивнул, и пошел к лестнице. На верхней ступеньке он обернулся.

— А вы их боитесь?

— Боюсь, — сказал Мартин.

— Я тоже, — сказал мальчик и ушел.

Мартин стоял на стене и смотрел на воду. Она поднялась до того камня, про который говорил мальчик, и шла дальше.

Глава 22.

Деверь приехал в четверг, за пять дней до Фомы, к вечеру, с двумя слугами, без повозки и без магистра: магистр со всеми бумагами уехал в Реннинген еще во вторник, готовить дело к суду. А деверь заехал в Гримменау попрощаться с мальчиком. Так он сказал Хильде в зале. «До суда, сестра. Бог рассудит». Хильда ответила, как всегда: «Суд рассудит».

За ужином деверь опять посадил мальчика рядом с собой и опять молился перед каждым блюдом. Мальчик слушал молитвы и ел. А под конец деверь кивнул слуге, и слуга принес из его комнаты деревянного конька — резного, с гривой из настоящего конского волоса. Деверь поставил его перед мальчиком на стол.

— Сам резал, — сказал он. — Зимой делать нечего.

Мальчик взял конька и держал его в руках до конца ужина. И ни разу не отодвинулся.

После ужина Мартин стоял во дворе, у ворот, и смотрел на мост, где зажигали факелы. Деверь вышел из часовни и остановился рядом, перебирая четки.

— Господин вахмистр.

— Господин фон Штрайт.

— Вы человек герцогский, — сказал деверь. — Вы тут все видите. Суд — как Бог даст. А вы уж за ним приглядите.

— За мальчиком?

— За ним. — Деверь поглядел туда же, куда глядел Мартин, на реку. — Тут река.

Он постоял еще, потом перекрестился на факелы и пошел спать.

Утром, в пятницу, он уехал со слугами в Реннинген. Нижней дорогой, своим берегом, мимо брода. Так короче.

— Господин вахмистр. Грета говорит…

Рольф стоял у избы, запыхавшийся. Было уже не рано, туман сошел, по мосту шли возы.

— Что Грета говорит?

— Она утром яйца на причал носила. Там двое, что у причала сидят, коней взяли и уехали. Затемно еще. Тем берегом, к броду.

— Какие двое?

— Те самые. Которые вас на остров не пустили.

Мартин положил бирку.

— Когда уехал господин фон Штрайт? — спросил он Ульриха.

— С рассветом. Я цепь не опускал: он по своему берегу поехал, не через мост.

— А двое с причала — затемно?

— Затемно, говорит Грета, — сказал Рольф. — Раньше него.

Мартин встал.

— Седлай.

— Мне тоже?

— Мне. Курту скажи: всех на ворота. Из замка никого не выпускать. К воде никого. Ты за мальчиком гляди. Никуда его не пускай. Мать позовет — не пускай.

Рольф посмотрел на него и ничего не спросил. Побежал седлать.

Мартин выехал через полчаса, один.

Нижняя дорога шла своим берегом на юг, вдоль реки, до брода и дальше к Вассерфурту. Мартин ехал рысью. Правая рука была в Рольфовой петле, повод на ней, левая свободная. Меч висел слева. Снега не было, но было сыро и холодно, и дорога раскисла, и конь шел тяжело.

Мили через три дорога шла низиной, той самой, где в сентябре стояли над Бюхнером трое. Теперь там была вода. Река поднялась, и низина стала рекой: вода стояла от края до края, мутная, с белыми барашками там, где течение, и дорога уходила в нее и выходила где-то далеко, у ольшаника.

Мартин въехал в воду.

Сперва было по бабки, потом по колено коню, потом по брюхо. Конь шел, фыркая, и Мартин держался плечом и коленями. На середине, где течение было сильнее, конь оступился. Его повело вбок, он заржал, забил передними ногами, и Мартина рвануло влево.

Ремень на петле лопнул.

Ремень был старый — Рольф сам говорил тогда: со сбруи срезал, как будет новое железо, сменю. Не сменил. Лопнуло у самой скобы, и повод ушел, и правую руку выдернуло из петли.

Он бы полетел в воду, да успел схватиться. Правой — за гриву, намертво, тремя пальцами, какие еще гнулись: левая была внизу, под ним, и ей было не достать.

Рука выдержала. Мартин висел на гриве, в воде по пояс, и конь бился и тащил его, и он держал. Держал долго. Потом конь нащупал дно и встал, дрожа.

Мартин подтянулся и сел в седло. Правая рука была в гриве.

Он хотел ее разжать. Пальцы не разжимались.

Мартин смотрел на свою руку, вцепившуюся в конскую гриву, и не мог ее отпустить. Кисть стояла скрюченная, белая, и не слушалась. Тогда он взял левой за пальцы правой и стал разгибать их по одному. Средний. Указательный. Большой. Каждый разгибался с болью, и когда он разогнул последний, рука упала на колено, открытая, ладонью вверх.

Он поймал повод левой, завязал его на луке, как мог, и поехал дальше. Правил коленями и левой. Шагом: рысью так было нельзя.

Он был мокрый по пояс, и с ветром стало холодно так, что через четверть часа у него застучали зубы. Он сжимал их и ехал. Левая на поводе коченела, и он время от времени перекладывал повод на колено и дул на пальцы.

До брода он добрался к полудню.

Вяз стоял у дороги, как стоял, и на вязе висели те трое, почерневшие, и ветер их поворачивал. Госпожа велела не снимать, пока судья не посмотрит, а судья так и не приехал.

Под вязом, у самой дороги, лежал человек в черном. Грузный. Лицом вниз. Рядом стояла крупная серая лошадь и щипала пожухлую траву у обочины. Чуть дальше, у канавы, лежал второй — худой, в дорожном, на спине, и глаза у него были открыты. Это был старший из деверевых слуг, седой, тот, что за ужином стоял у деверя за спиной.

Мартин слез.

Ханс-Георг фон Штрайт лежал в грязи, раскинув руки. Шапки на нем не было. Четки, деревянные, крупные, порвались, и бусины раскатились по грязи. На поясе висел обрезок ремешка: кошель срезали.

Мартин перевернул его левой рукой. Это было трудно: деверь был тяжелый.

Ран было три. Все в правый бок, под ребра, одна к другой. И все три шли снизу вверх и слева направо — от того, кто стоял перед ним и бил левой рукой.

Мартин сидел на корточках и смотрел на эти раны.

Бюхнера убили здесь же, в полутора милях. Три раны в боку, одна к одной. И вот опять три. Только эти были нанесены умело, и левой. Так бьет человек, который держит меч в левой, потому что правая у него не служит.

Что вахмистр в Гримменау бьет левой, знали все, от замка до последнего двора в Нижнем. Кто-то этим знанием распорядился.

Бить их научили. А кошель они срезали сами: мимо полного кошеля мужик в серой куртке не пройдет.

И место выбрали не случайно. На Реннинген своим берегом дорога одна, другой нет. А под вязом, где висят трое, никто не останавливается и никто не смотрит: мимо проезжают быстро, отвернувшись. Там и ждать удобно.

Мартин поднялся и стал искать второго слугу.

Он прошел по дороге в одну сторону, потом в другую. Прошел вдоль канавы. Заглянул в ольшаник у воды, сколько мог, не спускаясь. Нашел только следы: двое конных, подковы разные, а по краю ольшаника натоптано, будто там ходили взад и вперед, искали. Второго слуги не было нигде.

Мартин вернулся к деверю, взял серую лошадь за повод и пошел к своему коню. Надо было ехать за людьми.

— Господин вахмистр!

Голос был из ольшаника, от самой реки. Слабый.

Мартин обернулся. Из-за ольх, по колено в воде, выходил человек. Молодой, мокрый насквозь, белый, с синими губами, и одну руку он прижимал к плечу, и между пальцами у него шла кровь. Мартин узнал его: этот за ужином в замке подавал деверю вино.

Слуга остановился шагах в десяти и дальше не шел. Он смотрел на Мартинову левую руку. Мартин посмотрел туда же и увидел, что держит меч. Он и не заметил, когда его вынул.

Он убрал меч.

— Вылезай. Я за вами ехал.

— За нами? — Слуга не двигался. — Вы ж в замке оставались. Я видел, вы у моста сидели, когда мы выезжали.

— А потом поехал.

— Зачем?

Мартин не ответил. Слуга постоял, потом вышел из воды, и ноги у него подломились, и он сел в грязь.

— Кто? — спросил Мартин.

— Двое. Из-за вяза вышли. В серых куртках. Лица тряпками замотаны. — Слуга трясся, и зубы у него стучали так же, как у Мартина. — Господин с коня упал, его один и… Петера второй. А меня в плечо, и я побежал. В кусты. А потом в воду. Там яма под корнями, я в нее залез по горло и сидел.

— А они?

— Искали. Ходили. Один прямо надо мной стоял, я его сапоги видел. Потом ушли. — Слуга поднял глаза. — А потом вы. Я думал, они вернулись.

Слуга помолчал.

— Тот, первый, левой бил, — сказал он. — Три раза. Я видел.

Он опять посмотрел на Мартинову левую руку, на правую, которая лежала на колене, открытая, и отвел глаза.

— Помоги мне, — сказал Мартин. — Одному не поднять.

Они подвели серую лошадь к телу. Мартин взялся левой за пояс деверя, слуга — здоровой рукой за ворот, и они потянули. Деверь был тяжелый, и мокрый, и не давался. Лошадь переступала и отходила. С первого раза не вышло, со второго лошадь шарахнулась, и деверь сполз обратно в грязь. Слуга заплакал и выругался, и Мартин тоже выругался.

С третьего раза перевалили. Мартин привязал тело поперек седла, помогая себе зубами.

Петера поднять уже было некому. Мартин постоял над ним. Потом снял с Петера его же дорожный плащ, накрыл им лицо и грудь и придавил плащ по углам камнями с обочины, чтоб не унесло.

Так он уже делал однажды, в сентябре, в полутора милях отсюда.

Слуга тем временем ползал в грязи под вязом и собирал бусины от четок. Собирал по одной, здоровой рукой, и складывал в шапку. Мартин его не торопил.

Слугу он посадил на своего коня. Серую лошадь с телом привязал к седлу, и пошел пешком, ведя коня в поводу левой рукой.

Низину обошли по косогору, крюком, и это заняло два часа. Мартина трясло. Слуга наверху качался в седле и два раза чуть не упал.

В Гримменау пришли в сумерках.

У ворот стояла Хильда. Кто-то, видно, увидел их с моста и сбегал сказать. Она стояла без плаща, в черном, и смотрела, как Мартин ведет лошадей.

Когда подошли, она взглянула на то, что лежало поперек седла, и лицо у нее не изменилось.

— Где? — спросила она.

— У брода. Под вязом.

— Кто?

— Двое. В серых куртках.

Хильда помолчала.

— Он был дурак, — сказала она. — Но он был за Вилли.

Повернулась и пошла в дом. На крыльце остановилась.

— Положите его в часовне, — сказала она. — Отцу Йосту я скажу сама.

— Там еще один, — сказал Мартин. — Слуга. Старший. У брода остался. Вдвоем не подняли.

Хильда кивнула и ушла.

Мартин позвал Курта.

— Возьми повозку, двоих и факелы. У брода, под вязом, у канавы, лежит человек. Накрыт плащом. Привези.

— Лоренц, темнеет.

— Факелы. И к воде не подходить. Там канава рядом, а за ней река.

Курт посмотрел на него, на мокрые штаны, на руку, и ничего больше не сказал.

Мальчик стоял у окна наверху. Мартин видел его лицо за стеклом, белое. В руках мальчик держал деревянного конька.

Рольф принял у Мартина повод. Он поглядел на Мартинову правую руку, потом на седло, на скобу, от которой висел обрывок ремня.

— Это ремень, — сказал Рольф. — Я его в сентябре ставил и не менял.

— Он старый был. Ты сам говорил.

— Говорил. А не сменил.

— Не сменил, — согласился Мартин. — Мальчик где был?

— Весь день у окна. Я не пускал. Госпожа его звала во двор, а я сказал — вахмистр велел. Она поглядела на меня и ушла.

— Правильно.

Рольф постоял, держа повод.

— Господин вахмистр. Это они вас… на вас хотят?

— На меня.

Рольф ничего не сказал и повел лошадей к часовне.

Слугу отвели на кухню, и стряпуха промыла ему плечо. Вечером слуга сидел у очага, завернувшись в чей-то кожух, и шапка с бусинами стояла у него на коленях. Он рассказывал про двоих в серых куртках, и про то, как первый бил левой, три раза, и все слушали, и никто не смотрел на вахмистра, который сидел в углу.

Потом слуга замолчал, потому что стряпуха налила ему браги и сказала: хватит.

Мартин поднялся к себе.

Рольф пришел следом, с сухой рубахой. Мартин взял ее левой и стал надевать, и не смог: мокрая прилипла к телу, а снять ее одной рукой было нельзя. Рольф молча стянул с него мокрую и надел сухую, и завязал ворот, и ушел, ничего не сказав.

Мартин сел за стол и взял кружку с водой левой. Правая осталась на колене, ладонью вверх, и он на нее смотрел.

Он попробовал сжать пальцы. Они не сжались. Он попробовал еще раз. Большой и указательный чуть шевельнулись, остальные нет. Он положил в ладонь ложку — и ложка лежала, а пальцы ее не держали.

Третий, подумал Мартин.

Во дворе застучали колеса. Он подошел к окну. Курт вернулся с повозкой, и двое снимали с нее Петера, завернутого в рогожу. Курт постоял внизу, потом поднялся к нему.

— Привезли, — сказал Курт. — Петера-то. Лоренц.

— Ну.

— Его плащом кто-то накрыл. Камнями придавил по углам.

— Я.

Курт посмотрел на него долго. Одним глазом. Потом сказал:

— Ну да. Ну да.

И ушел.

Мартин остался у окна.

В окне часовни, внизу, горел свет. Кто-то стоял там над деверем, один. Мартин знал кто.

Он думал о том, что слуга расскажет в Реннингене. Что двое в серых куртках. Что бил левой. Что вахмистр из Гримменау сидел у моста, когда они выезжали, а потом приехал следом, один, с мечом в левой руке, и что вахмистр и сам бьет левой.

И что Вильмс приедет через четыре дня.

А деверь, у которого был сухой дом на холме, где до реки полдня езды, лежал в часовне, и над ним горела свеча.

Глава 23.

— Бумаги принеси.

— Сколько?

— Сколько у Хеннеке есть. И чернил. И две свечи.

— Йоста позвать? — спросил Рольф.

— Нет. Сам.

Рольф постоял в дверях, посмотрел на правую руку, которая лежала у Мартина на колене, и ушел.

Бумаги он принес восемь листов, серой и толстой, и еще чернильницу, два пера и две свечи. Хеннеке, сказал Рольф, спрашивал, на что вахмистру столько бумаги ночью. Рольф сказал, что не знает. Хеннеке дал.

Мартин зажег обе свечи, поставил их по краям стола и положил перед собой лист.

Правую руку он положил на край листа, чтоб бумага не ползла. Для этого рука еще годилась. Потом взял перо в левую.

Левой он никогда не писал. Четыре года он был ротным писарем, и правая ходила по бумаге быстро и мелко, так, что капитан хвалил. А левой — только крест в ведомости, когда после Морбаха получал жалованье.

Он обмакнул перо и поставил на бумагу.

Первая буква вышла большая, кривая, и перо брызнуло. Он посмотрел на нее и поставил вторую, рядом. Вторая вышла меньше, но тоже кривая. Он писал медленно, по букве, и каждую сперва примеривал. К середине первой строки рука от плеча до кисти стала деревянной.

Рольф сидел на сундуке и смотрел.

— Может, все-таки Йоста? — спросил он.

— Йост госпоже скажет.

— А вы ей не скажете?

— Утром скажу. Сам.

Рольф замолчал.

Первое письмо Мартин писал до полуночи. Вышло оно на полтора листа, крупно, вкось, и в двух местах пришлось зачеркивать.

«Графу Мойзельбахскому.

Пишет вам Мартин Грау, сержант, отставленный по увечью правой руки. Я три месяца живу в замке Гримменау под именем вахмистра Лоренца Бюхнера, которого прислал герцог.

Бюхнера убили одиннадцатого сентября на нижней дороге у брода. Убили за бумаги, которые он вез. Я его нашел мертвым и бумаги взял. Под его именем служу. За это отвечу.

На острове у Гримменау вскрыт старый серебряный рудник, тот, что залили водой в тысяча четыреста шестьдесят восьмом году вместе с людьми».

Он остановился.

Дальше надо было писать, кто вскрыл. Про Зельта он писал легко. А на госпоже рука остановилась. С пера капнуло, и он долго смотрел на кляксу.

Потом написал.

«Вскрыл купец Матиас Зельт из Вассерфурта по уговору с госпожой Хильдой фон Гримменау, вдовой барона Отто, опекуншей малолетнего барона Вильгельма. Руду возят в Вассерфурт мимо казны с июля. Воду из рудника спустили, и те, кто лежал в воде, встают. Четверо из Нижнего и один мой стражник пропали. Двоих я сам видел и сжег.

Вчера у брода на нижней дороге убиты господин Ханс-Георг фон Штрайт, брат покойного барона Отто, и слуга его Петер. Убивали двое в серых куртках. Били левой рукой, так, чтоб думали на меня. Я их не убивал, приехал после. Второй слуга, Михель, был при этом ранен и лежал в воде, он все видел и показать может.

Молодой барон Вильгельм — последний в роду. Если его не будет, лен уйдет в руку герцога вместе с рудником. Мальчик боится воды, а замок над рекой. Прошу вас взять его под свою руку до суда.

Все, что пишу, можно проверить. Книги управляющего за четыре года, бирки старост и мои бирки с моста лежат у меня в башне в сундуке. Список тех, кто в руднике, писал аббат Зельберга, он жив. Плотина на острове стоит.

Мартин Грау».

Он поставил подпись и долго смотрел на нее.

Грау. Не Гроу, как написал в июне мальчишка, помощник писаря. Грау. Он вывел это слово левой рукой, медленно, по букве, и оно вышло кривое, но правильное.

Рольф на сундуке спал сидя, привалившись к стене.

Второе письмо — судье в Реннинген — Мартин писал короче. Про Бюхнера и про себя — то же. Про деверя — больше: где лежал, как лежал, какие раны, что кошель срезан, что слуга сидел в воде по горло и видел двоих в серых куртках. Что вахмистр из Гримменау приехал после, мокрый по пояс, потому что низину залило и конь чуть не утонул.

Третье — аббату. Аббату он написал одну страницу.

«Отче. Вы ждали человека, который спросит. Я спросил. Вы мне сказали: никто не даст сломать. Прошу вас быть свидетелем, когда спросят другие. Список у меня. Мартин Грау».

Вторая свеча догорела, когда он взялся за четвертое. Он писал его при огарке первой, наклонясь к самой бумаге.

Четвертое — в цех вассерфуртских купцов, старшинам. Этим он написал про серебро. Что их цеховой, купец Зельт, с июля возил руду с герцоговой жилы мимо казны, по десятку груженых возов в день, и плавил ее в Вассерфурте. Что книги и бирки у вахмистра в Гримменау. И что когда дознаются в Вельдене, спросят не с одного Зельта, а и с цеха, который его держал.

Когда он кончил четвертое, за окном начало сереть.

Он положил перо. Левая рука не разгибалась в пальцах, и он долго растирал ее о колено.

Потом снял с левой руки перстень. Снимать пришлось правой, и правая не слушалась, и он долго возился, пока не стянул. Положил на стол. Две буквы в черни, «Л» и «Б».

Письма он запечатал без перстня. Накапал воску от огарка и прижал большим пальцем левой руки. На воске остался палец.

Он разбудил Рольфа.

— Парень.

— А? — Рольф вскочил. — Я не спал.

— Спал. Слушай меня. Первое не тебе. С первым я сам.

— А остальные?

— Второе — слуге деверя. Он в Реннинген все одно поедет, рассказывать. Пусть заодно и это отвезет судье.

— А третье?

— Третье — Грете. В Зельберг, аббату. Ей туда ходу меньше часа. Пусть отнесет с яйцами. Никто не удивится.

— А четвертое?

— Четвертое — Йосту. Он в Вассерфурт к капитулу все одно ездит. Пусть отвезет в цеховую палату, старшинам. В руки.

— Йосту? — Рольф поднял голову. — Он же госпоже скажет.

— Скажет, что вахмистр письмо в Вассерфурт послал. А что в письме — не скажет: не знает. Запечатано. Скажи ему, что про мост, с купцами. А госпоже я утром и сам скажу.

Рольф взял письма и сунул за пазуху. И не пошел.

— Это вы все про себя написали? — спросил он. — Что вы не Бюхнер?

— Написал.

— Так вас же…

— Повесят, — сказал Мартин. — Через три дня приедет человек, который знал Бюхнера двадцать лет. Ему хватит одного разговора. Так уж лучше я сам скажу, чем он.

Рольф долго смотрел на него и ушел, и Мартин слышал, как он бегом спускается по лестнице.

Курт спал в караульной, на лавке, одетый, и от него пахло брагой. Мартин тронул его за плечо, и Курт открыл свой глаз сразу, будто и не спал.

— Лоренц?

— Встань. Разговор есть.

Курт сел. Мартин положил на лавку рядом с ним письмо.

— Графу в Мойзельбах. Сам. Не посылать — сам. Отдать в руки.

Курт посмотрел на письмо, на печать с пальцем.

— Графу, — повторил он. — А что там?

— Все.

Курт долго молчал. Потом поднял на Мартина свой глаз.

— Ты не Лоренц, — сказал он.

Мартин ничего не ответил.

— С вечера знаю, — сказал Курт. — Как Петера привезли. Плащом накрыт, камнями придавлен. — Он покачал головой. — Лоренц бы не накрыл. Лоренц мимо бы проехал. Он и под Штеттеном мимо проезжал, когда наши в канаве лежали.

— Ты его любил?

— Лоренца-то? — Курт хмыкнул. — Сволочь он был, Лоренц, царство ему небесное. Храбрый, а сволочь. Кольчугу ту он не проиграл — он ее с убитого снял и потом всем врал, что выиграл.

Он посидел, глядя на письмо.

— А тебя как звать-то?

— Мартин.

— Мартин, — повторил Курт. — Мартин. Ну, Мартин так Мартин.

Он встал, сунул письмо за пазуху и пошел седлать.

Отец Йост выехал раньше всех, в сумерках еще, прямо от своей кирхи, на муле, по нижней дороге, к Вассерфурту. В замок он не заезжал. Остальные уехали на рассвете: слуга деверя — с перевязанным плечом, на деверевой серой, по той же дороге, а у развилки на Реннинген; Курт — через мост, на восток, на Хорнбах и дальше, к Мойзельбаху; Грета пошла пешком, с корзиной яиц, вниз по реке, к Зельбергу.

Мартин стоял у окна в башне и смотрел, как они расходятся в четыре стороны.

Внизу, во дворе, у крыльца, стояла Хильда. Она стояла без плаща, в черном, и смотрела, как Курт выезжает на мост. Потом подняла голову и посмотрела на окно башни.

Мартин не отошел от окна.

Она смотрела долго, повернулась и пошла в дом.

Мартин надел плащ, спустился, вышел за ворота и пошел на мост. У избы Ульрих опускал цепь.

— Доброе утро, господин вахмистр.

— Доброе.

Мартин сел на лавку, взял бирку и нож и сделал зарубку: первый воз шел с того берега, из Нижнего, с дровами.

Глава 24.

— Вы отписали.

— Отписал.

— Кому?

— Графу. Судье в Реннинген. Аббату. Купцам в Вассерфурт.

Хильда стояла у окна в зале, спиной к нему, и смотрела на мост. Утро было серое, сырое, над рекой лежал туман, и моста было видно только половину.

— Про что?

— Про все. Про Бюхнера. Про себя. Про рудник. Про мертвецов. Про деверя.

— И про меня.

— И про вас.

Она не обернулась.

— Я видела, как они уезжали, — сказала она. — Курт через мост. Слуга по нижней. Грета с корзиной. А Йост, говорят, еще затемно. Четверо.

— Четверо.

— Чтоб хоть одно дошло.

— Чтоб все дошли.

Хильда помолчала.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что молчанием Вилли не уберечь.

Она обернулась. Лицо у нее было белое, и она смотрела на него, не мигая.

— Вы меня погубили, — сказала она.

— Погубил.

— И себя.

— И себя.

— А Вилли?

— А Вилли будет жить, — сказал Мартин. — Если эти три дня переживет.

Хильда долго молчала. Потом подошла к столу и села, и положила руки на стол, ладонями вниз.

— Кунц утром приходил, — сказала она. — Сказал, купец будет сегодня ночью. Велел, чтоб у нижней калитки ждали.

— У какой калитки?

— У водяной. Под донжоном есть лестница к воде, вырубленная в скале, и внизу калитка. Для воды, в осаду. — Она не смотрела на него. — Он всегда там приплывал. Ночью, на лодке. С моей третью. Хеннеке ему открывал.

— Всегда, — повторил Мартин.

— С августа. Раз в две недели.

— А сегодня зачем?

— За Вилли. — Хильда подняла на него глаза. — Кунц сказал: деверя убили, в округе неспокойно, купец заберет мальчика в Вассерфурт, к надежным людям, пока все не уляжется. На лодке. Ночью. А я к Рождеству приеду в Реннинген на суд. — Она помолчала. — Он знает про письма, Лоренц. Кунц у причала видел, как Курт через мост ехал.

— Мартин.

Она замолчала на полуслове.

— Мартин, — повторила она и кивнула. — Пока Вилли у него, я на суде скажу все, что он велит. Что вы самозванец. Что деверя зарезали вы. Что остров вы от меня таили. И мне поверят: я вдова барона, а вы — никто.

— Поверят, — согласился Мартин.

— И я скажу, — сказала Хильда. — Скажу.

— Знаю.

Она смотрела на свои руки на столе.

— И сына он мне после суда не отдаст, — сказала она. — Сын ему дороже всей моей трети.

Мартин ничего не ответил. Она сама досчитала.

Мартин думал, что мальчика хотят утопить. Выходило иначе: мальчик нужен живым. Мертвый он не стоил купцу ничего, а живой стоил показаний вдовы на суде.

«Мальчонку берегите, — сказал тогда фон Аймер. — От воды».

Он и не соврал: увезти мальчика собирались водой.

Весь день Мартин готовился.

Он велел Хеннеке отдать всю смолу, какая была в замке, — вышло полторы бочки, — и всю паклю, и все факелы. Хеннеке ничего не спросил и отдал. Стражу — шестерых, что остались, — Мартин поделил: двоих на ворота, двоих на мост, с факелами, как всегда, а Липпа и сына мельника — с собой.

Мальчика он отвел в надвратную башню, в свою комнату, подальше от водяной калитки. С ним посадил Рольфа.

— Дверь на засов, — сказал он Рольфу. — Кто бы ни стучал.

— А если госпожа?

— Госпожа будет с вами.

Хильда пришла в башню к вечеру и села у окна. Мальчик сидел на кровати с деревянным коньком. Рольф стоял у двери, с молотом.

— Господин вахмистр, — сказал Рольф. — А вы?

— А я внизу.

— У воды?

— У калитки.

— Я с вами.

— Ты тут. Ты мне тут нужнее.

Мартин вышел и услышал, как за ним задвинули засов.

Лестница к воде шла под донжоном, в скале, узкая, ступеней на шестьдесят, сырая, и на ступенях был мох. Внизу была площадка шага в четыре, каменная, над самой водой, и в скалу была врезана железная калитка, а за калиткой — еще три ступени, и дальше вода. В обычную воду нижняя ступень была сухая. Сейчас вода стояла на второй.

Мартин поставил Липпа и сына мельника на площадку у калитки, с факелами, и бочонок смолы поставил у стены. Сам встал у калитки. Правую руку положил на перекладину.

Туман лег рано, как только стемнело. С острова ударило три раза, медленно, с долгим промежутком. Отбой.

Потом стало тихо. Вода шла под скалой, быстро и глухо, и в тумане ничего не было видно дальше десяти шагов.

— Господин вахмистр, — сказал Липп шепотом. — А они придут?

— Кто?

— Эти. Из воды.

— Может, и придут.

— А мы тут у воды стоим.

— Стоим, — сказал Мартин. — Факел держи выше.

Лодку они услышали раньше, чем увидели. Плескали весла, негромко, и кто-то сказал «тише», и лодка ткнулась носом в нижнюю ступень.

В лодке было семеро. На носу сидел маленький круглый человек в плаще, с фонарем. Рядом — Кунц. За ними четверо в серых куртках. А на корме, у руля, сидел человек в темном, без цветов, и на руле у него лежала рука в перчатке.

— Открывай, Хеннеке, — весело сказал Зельт, поднимая фонарь. — Замерзли мы.

— Хеннеке нет, — сказал Мартин.

Зельт поднял фонарь выше.

— А. Господин вахмистр. — Он улыбнулся. — Ну, так вы откройте. Госпожа нас ждет.

— Госпожа не ждет.

— Ждет, ждет. Она Кунцу нынче утром сама сказала: ждите.

— Госпожа передумала.

Зельт перестал улыбаться. Совсем немного — только краем рта.

— Господин вахмистр, — сказал он. — Я человек мирный, я соль вожу. Я приехал за мальчиком. Деверя убили, вы сами его привезли. В округе неспокойно, а тут через три дня комиссия из Вельдена. Отвезу мальчика к надежным людям в Вассерфурт, пока не уляжется.

— Госпожа не отдаст.

— Госпожа Кунцу утром велела ждать, — сказал Зельт. — У нее к Рождеству суд, а сына беречь некому. — Он помолчал. — И вам я добра желаю. Приедут люди из Вельдена и станут спрашивать, кто деверя зарезал. А слуга видел: били левой. Вам бы, господин вахмистр, к тому времени со мной в добром согласии быть.

— Я не открою.

Зельт посмотрел на него, потом обернулся на корму.

— Альбрехт.

Фон Аймер не пошевелился.

— Альбрехт, — повторил Зельт, уже громче. — Господин вахмистр не хочет открывать.

— Слышу, — сказал фон Аймер.

— Ну?

— Калитка железная, — сказал фон Аймер. — Замок изнутри. А у них смола и огонь.

— Так их же трое!

— Трое, — согласился фон Аймер.

И не встал.

Зельт открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут с острова ударил колокол.

Ударил не три раза. Ударил, и еще, и еще, часто, без промежутка, и звон пошел над водой и не переставал.

Все в лодке обернулись.

— Это не отбой, — сказал фон Аймер.

С острова, из тумана, донеслись голоса. Кричали несколько человек разом, далеко, и одно слово повторялось чаще прочих, а какое — не разобрать.

Фон Аймер встал на корме.

— Весла в воду, — сказал он негромко. — Все.

— Куда? — спросил Зельт. — Альбрехт, куда?

— Отсюда.

— Мы за мальчиком приехали!

Фон Аймер не ответил. Он смотрел не на остров, а на воду вокруг лодки. Мартин тоже посмотрел.

Вода у нижней ступени, черная и гладкая, дрогнула. Потом еще раз. Потом из нее поднялась рука. Белая. И взялась за борт.

Кунц закричал.

Лодку качнуло. С другого борта поднялась вторая, и лодка накренилась, и один из серых упал через борт в воду и не вынырнул.

— На ступени! — сказал фон Аймер. — Все на ступени! Живо!

Он первым перешагнул через борт на нижнюю ступень, по колено в воде, и повернулся, и выдернул из лодки ближнего серого за ворот и толкнул его вверх, к калитке. Потом второго.

— Открой! — крикнул он Мартину.

Мартин отодвинул засов.

Они полезли в калитку, мокрые, двое серых, и за ними Кунц, и Кунц на третьей ступени поскользнулся на мху и упал на колени, и чья-то рука взяла его за ногу из воды. Кунц закричал так, что Липп выронил факел. Его стащило вниз, по ступеням, на спине, и он хватался за камень, и кричал, и потом крик ушел под воду.

— Факел! — рявкнул Мартин. — Подними!

Липп поднял.

Зельт стоял в лодке. Лодку трясло, и из воды у бортов поднимались руки, и Зельт стоял посередине с фонарем и смотрел на фон Аймера.

— Альбрехт! — закричал он. — Альбрехт, руку!

Фон Аймер стоял на нижней ступени, в воде, и смотрел на него.

— Руку дай! Я тебе плачу!

— Я тебя охранять нанимался, — сказал фон Аймер. — Не детей воровать.

И пошел вверх по ступеням, к калитке.

Лодку перевернуло.

Зельт упал в воду между лодкой и ступенями, и фонарь погас. В черной воде что-то билось и хваталось за камень, и это тянуло вниз.

Мартин пошел вниз.

На ступенях было тесно. Двое серых лезли вверх, к калитке, и он прижался к скале и пропустил их, а фон Аймер посторонился сам и ничего не сказал. Мартин сошел на нижнюю ступень, в воду. В левой был факел, и выпустить его было нельзя.

Он нагнулся и взял Зельта за ворот правой.

Правая взялась. Пальцы, которые уже не сжимались, легли на мокрое сукно и сомкнулись.

Мартин уперся ногой в ступень и откинулся назад. Снизу держали крепко. Он рванул еще раз — и в правой руке, от кисти до локтя, что-то подалось. Мягко, без боли.

Зельт вылетел на ступень.

Мартин сунул факел вниз, в воду, туда, где держали, и там зашипело, и хватка ослабла. Он бросил погасший факел и потащил Зельта вверх, одной левой, за ворот, и сын мельника схватил Зельта за другую руку, и вдвоем они выволокли его на площадку.

Следом за ними, по ступеням, на четвереньках вылез еще один, в серой куртке, купцов. Он дополз до стены, сел и стал молиться.

Калитку захлопнули, и сын мельника задвинул засов.

Внизу, за калиткой, шевелилась вода. На ступени лезло что-то белое, и Липп тыкал в щель смоляным факелом, и оно отходило. Потом полезло опять, и он опять ткнул.

После этого стало тихо. Слышно было только колокол с острова, который все бил и бил.

Зельт лежал на камне и дышал. Он был мокрый, без шапки, и его трясло.

— Зачем? — спросил фон Аймер.

Он стоял у стены, мокрый по пояс, и снимал перчатку.

— Чтоб повесили, — сказал Мартин.

Фон Аймер посмотрел на него, на Зельта и кивнул.

— Это правильно, — сказал он.

Мартин хотел поднять правую руку — посмотреть. Рука не поднялась. Она висела от плеча, и в ней не было ни боли, ни тяжести, будто ее и не было вовсе.

Пальцы он пробовать не стал.

Четвертый.

Колокол с острова бил до света. Потом перестал.

Когда рассвело, на площадке у калитки было восемь человек: Мартин, Липп, сын мельника, фон Аймер, двое его серых, Зельт, связанный Липповым поясом, и еще один серый, который до рассвета сидел в углу и молился и не мог остановиться.

Фон Аймер отворил калитку и посмотрел вниз. Вода стояла на второй ступени. Лодки не было. Ни Кунца, ни того, что упал через борт, не было тоже.

На острове было тихо. Костры на острове погасли.

Сверху, по лестнице, спускались двое.

Первой шла Хильда, в плаще, подобрав подол, а за ней Рольф, с молотом. Мальчика оставили в башне со стряпухой.

Рольф поглядел на Мартинову правую руку, висевшую вдоль тела, и ничего не сказал. Подошел и встал справа.

Хильда остановилась на последней ступени и посмотрела на Зельта.

Зельт поднял голову.

— Госпожа…

— Свяжите крепче, — сказала Хильда.

Липп связал Зельту руки заново, туже.

Мартин повернулся к фон Аймеру.

— Зачем вы с ним поплыли?

— Наняли купца охранять. Вот и охранял.

— Вы знали, за чем он плывет.

— Знал, — сказал фон Аймер. — Не поплыл бы я — поплыл бы Кунц. Один.

Он натянул перчатку.

— Плотину сломать надо, — сказал Мартин.

— Надо.

— Мне ее не сломать.

Фон Аймер посмотрел на его правую руку, висевшую вдоль тела.

— Это работа, — сказал фон Аймер. — Работу я делаю за плату.

— У меня четыре талера, — сказал Мартин.

— Нас трое. Талер на человека.

— Я заплачу, — сказала Хильда.

Она достала из-за пояса кошель, отсчитала три талера и положила ему на ладонь. Фон Аймер пересчитал и убрал.

Зельта и того, что молился, оставили в замке, в погребе, под Липповым караулом. На остров пошли вшестером: Мартин, Рольф, сын мельника, фон Аймер и двое его людей. Лодки взяли у мельника в Верхнем, с западной стороны, как тогда, в воскресенье.

Остров был пуст.

У навесов лежали двое в серых куртках, лицом вниз. Их обошли стороной. Навесы стояли, вороты стояли, костры не горели. Лодок у острова не было: кто уцелел, ушел ночью в Нижний.

Под колокольней, у самых столбов, горел костер — вернее, уже догорал, одни угли. У костра сидел человек. Он сидел на земле, привалившись спиной к столбу, и держал в руках веревку от колокола, обмотав ее вокруг кистей. Ладони у него были содраны в кровь.

— Живой, — сказал Рольф.

Человек поднял голову. Он смотрел на них и не узнавал.

Мартин присел рядом.

— Всю ночь звонил? — спросил он.

— Всю, — сказал человек. Голос у него был сиплый. — Огонь жег и звонил. Они к огню не шли. Стояли там, у воды, — он показал подбородком, — и глядели.

— А звонил зачем?

— Чтоб кто-нибудь пришел, — сказал сторож.

Рольф размотал ему веревку с рук.

Плотину ломали до полудня.

Рольф бил кувалдой по шкворням, а фон Аймер с двумя своими держали щит ломами, чтоб не повело. Сын мельника с факелом стоял у лога и смотрел на воду. Мартин стоял рядом с Рольфом и говорил, когда бить, — больше он ничего сделать не мог.

Река стояла высоко, куда выше, чем в июле, когда воду отсюда спускали. Когда щиты сели, вода ударила в щель, вымыла глину и пошла назад, в лог, к старой выработке. Шла она быстро, с ревом, и к полудню черного входа в косогоре не стало видно.

Мартин сел на камень у плотины и смотрел, как она идет.

Правая рука лежала у него на колене. Он сам положил ее туда, левой.

Фон Аймер подошел, стал рядом, посмотрел на воду.

— Все, — сказал он.

— Все.

— Двоих своих забираю, — сказал фон Аймер. — Который в углу молился — тот не мой. Его вам оставлю. И купца.

Фон Аймер пошел к лодкам, и двое его пошли за ним.

У воды он обернулся.

— Вахмистр.

— Грау, — сказал Мартин.

Фон Аймер помолчал.

— Грау, — повторил он. И кивнул.

Он сел в лодку, и двое стали грести через протоку к Нижнему, и скоро их не стало видно за березняком.

Рольф сел рядом с Мартином на камень.

— Господин вахмистр.

— Мартин.

Рольф помолчал.

— Мартин. Есть хочется.

— Поедем.

— А чего тогда сидите?

— Дай посидеть, парень.

До дня святого Фомы оставалось два дня.

Эпилог.

Приехали все сразу, в день святого Фомы, к полудню.

Мартин стоял у мытной избы и по привычке считал. С запада, от Реннингена, — судья, при нем писарь и пятеро стражи. С юга, нижней дорогой, — двое купеческих старшин из Вассерфурта и отец Йост на муле. С севера, от Зельберга, берегом — трое монахов, пешком. А с востока, через мост, — сперва граф Мойзельбахский, двенадцать конных, и Курт при них, в хвосте, а следом и комиссия: сухощавый немолодой человек в меховой шапке, два писаря, семеро верхами и возок с бумагами.

Всего тридцать семь, с возницей тридцать восемь. Лошадей он считать не стал.

Ульрих цепь не натягивал и ни с кого ничего не брал.

Вильмс не пошел в замок. Он спросил, где похоронен проезжий, которого нашли у брода в сентябре, и Мартин повел его к валу.

Крест стоял дубовый, с навесиком. У подножия лежала полынь, черствый хлеб и пучок розмарина, перевязанный ниткой.

— Кто носит?

— Бабы из Нижнего. Полынь — они. Розмарин — госпожа.

— А крест?

— Я ставил. Два крейцера.

Вильмс опустил голову.

— Он ее не сватал, — сказал он наконец.

Мартин молчал.

— Вдову в Брегау, — сказал Вильмс. — Не сватал. Он бы мне талер не уступил. Жена талер получила и сказала, что так и знала.

Он еще постоял над крестом.

— Жена спрашивать будет, как он.

— Скажите — доехал, — сказал Мартин.

Вильмс повернулся и пошел к замку. На полдороге сказал, не оборачиваясь:

— Тебя взять придется.

— Берите.

— Позже, — сказал Вильмс.

Взяли его в тот же вечер, без шума: Вильмс велел ему сидеть в надвратной башне и из башни не выходить, и поставил у двери своего человека. Перстень Вильмс взял со стола сам, поглядел на буквы и убрал в кошель, ничего не сказав.

Спрашивали в зале, на другой день, с утра.

За столом сидели судья, графский секретарь и два купеческих старшины, а писари стояли позади. Вильмс сел в стороне, у окна, и за все время не сказал ни слова. Аббат сидел в углу.

Мартин принес бумаги сам, в мешке, и выложил их на стол. Бирок было без малого три сотни, в четырнадцати связках, по неделям. Книги мытаря — четыре. Книги управляющего — четыре. Бирки старост Верхнего и Нижнего. Список аббата, желтый. Два письма из канцелярии.

— Это что? — спросил судья.

— Мост, — сказал Мартин. — С Воздвижения по вчерашний день. Возы на первой бирке, конные на второй, купцовы на третьей. Каждая неделя перевязана отдельно, и сверху зарубка поперек — конец недели.

— И вы это все резали?

— Резал.

Судья взял одну связку, поглядел и положил.

— Тут не сосчитать.

— Сосчитано, — сказал Мартин. — В книге у мытаря. Бирки затем, чтоб книгу проверить.

Секретарь графа придвинул к себе книги управляющего. Он листал их долго, и лицо у него делалось все внимательнее.

— Четыреста тридцать, — сказал Мартин. — За четыре года. Мост, мельницы, оброк. Сдавали одно, писано меньше. Каждую субботу.

— Кем писано?

— Рукой управляющего.

— А управляющий?

— Управляющий делал, что велено, и себе не брал. Он второй год в одном камзоле.

Секретарь перевернул еще страницу.

— Тут в июле: «мельнику Нижней мельницы за подмоченную муку — двадцать талеров». В июле дождей не было.

— Не было, — сказал Мартин. — Воду из ямы спустили в лог, а лог выходит к Нижней мельнице.

За столом помолчали.

— Купца я знаю, — сказал один из старшин. — Зельт четвертый год у нас в цехе. Он соль возит.

— Он возил руду, — сказал Мартин. — С июля. По двадцати с лишним возов в день, туда груженые, обратно пустые. Все это на третьей бирке. И в книге мытаря ни одного, потому что писать их было не велено.

Старшина потянул к себе третью связку и стал считать зарубки пальцем. Считал он долго, потом поглядел на второго старшину, и второй встал и вышел из залы.

— Господин судья, — сказал первый. — Цех к этому непричастен.

— Про цех после, — сказал судья.

Спрашивали до вечера, и на другой день, и на третий. Спрашивали про мельника, про аренду острова, про плотину, про то, кто платил нотариусу и почему нотариус давал конюху новую монету. Аббат, когда его спросили, сказал то же, что Мартин, слово в слово, и узнал свою руку в желтом списке.

Про мертвецов Мартина спросили один раз, на второй день.

— Вы пишете: те, кто лежал в воде, встают, — сказал судья. — Это вы сами видели?

— Видел. Двоих жег у штольни, в октябре. И у калитки, в ночь на воскресенье, они из воды лезли. Тех я не считал.

— Свидетели есть?

— Стражник Липп. Сын мельника из Верхнего. Егерь Вендель. Кузнец.

Судья поглядел на секретаря. Секретарь поглядел на Вильмса. Вильмс смотрел в окно.

— Запишите, что вахмистр показал про утопленников, — сказал судья писарю. — Дальше. Про мельника.

Больше об этом не спрашивали.

На остров комиссия ходила дважды. Вода стояла в старой выработке по самый вход, и плотины не было. Вороты сняли и увезли. Про жилу написали, что выработка старая, залитая, копать там весной, когда откачают, а до того поставить стражу. Про мертвых не написали ничего.

Хильду спрашивали отдельно, в зале, при закрытых дверях, два дня.

Вечером второго дня она поднялась в надвратную башню. Человек Вильмса у двери пропустил ее и вышел на лестницу.

Хильда стояла у порога и не садилась.

— Я сказала все, — сказала она.

— Знаю.

— Ничего вы не знаете. — Она помолчала. — Меня спрашивали, знала ли я про рудник. Я сказала — знала. Меня спрашивали, с какого дня. Я сказала — с июня.

Мартин молчал.

— Я могла сказать, что с августа, — сказала Хильда. — Мне бы поверили. Управляющий бы подтвердил. Он бы за меня в огонь пошел.

— Зачем же не сказали?

— Затем, что вы у них на столе три сотни бирок разложили, — сказала она. — И меня спросили про мельника.

Она постояла еще.

— Вилли отдают герцогу, — сказала она. — На Крещение. Мне позволено писать ему два раза в год.

— Это много, — сказал Мартин.

— Это два раза в год.

Она повернулась и пошла к двери. На пороге остановилась.

— Меня отправляют в обитель Святой Вальпурги, под Реннинген. На покаяние, на сколько назначит аббатиса. — Она помолчала. — Аббатиса — сестра моей матери. И меня не любит. Это хорошо: любила бы — оставила при себе навсегда, из жалости. А так продержит день в день и выставит за ворота.

И ушла.

Про рудник в приговоре не было ни слова.

Зельта повесили в Вассерфурте, на Сретение, на рыночной площади. Судили его за деверя: слуга показал, что бил левой, а двое Зельтовых людей с причала, которых взяли в Нижнем, сказали, кто им велел бить левой и кто им заплатил. Цех от него отступился на первом же заседании: старшины предъявили суду его книги за три года и просили отметить, что о руде цеху ведомо не было.

Мальчика увезли в январе, на Крещение, в Вельден, ко двору. Лен остался за ним, по мужской линии, а опекуном Его Светлость назначил себя. Приехали за ним четверо и возок, закрытый, с печкой.

Мальчик вышел во двор в новом плаще, с деревянным коньком в руках. Хильда вышла следом и стояла на крыльце, и лицо у нее было спокойное. Она поцеловала сына в лоб, поправила ему плащ, и мальчик сел в возок.

Потом он высунулся в окошко и нашел глазами надвратную башню. Мартин стоял у окна.

— Вы говорили, что не позовете, — сказал мальчик. Не громко, но через двор было слышно. — И не позвали.

— Не позвал, — согласился Мартин.

Возок тронулся.

В последний день перед отъездом комиссии аббат поднялся в башню проститься. Он остановился у двери и поглядел на правую руку, висевшую вдоль тела.

— Лопнула, — сказал он.

— Лопнула.

— Когда?

— Купца из воды вытаскивал.

Аббат подумал.

— Вытаскивал, чтоб повесили?

— Чтоб повесили.

— Ну, — сказал аббат. — Значит, не зря.

В феврале Вильмс поднялся в башню.

Он сел за стол, развернул бумагу и положил перед Мартином. Это была ведомость канцелярии на выплату жалованья вахмистру Лоренцу Бюхнеру, с тринадцатого декабря по день святого Фомы, со всеми вычетами. Внизу стояло: тридцать два крейцера.

— Подпиши, — сказал Вильмс.

— Чьим именем?

— Своим.

Мартин взял перо левой и подписал под именем Лоренца Бюхнера: «Мартин Грау». Вышло криво, но правильно.

Вильмс отсчитал деньги на стол. Потом достал бюхнерову подорожную — ту, с малой печатью, где рядом с именем стояли приметы. Поглядел на нее, поднес к огню в очаге, подержал, пока не занялось, и бросил.

— Почему не повесили? — спросил Мартин.

Вильмс смотрел в огонь.

— Повесить тебя — значит на суде говорить, за что, — сказал он. — А за что — Его Светлости говорить не с руки.

Он положил на стол еще одну бумагу.

— Подорожная. До границы. В герцогстве тебя больше не будет.

— Не будет.

— И еще, — сказал Вильмс. — Фон Штауф, как Зельта повесили, рассказал дяде про трактир. Долг его вместе с Зельтом помер, теперь ему можно.

— Стало быть, помнит.

— Он все помнит, — сказал Вильмс. — Нос у него кривой.

Он встал. У двери он остановился.

— Он мне двадцать лет писал, — сказал он. — Я ему отвечал. Больше мне никто не пишет.

И ушел.

Уезжали в один день: Хильда в обитель, Мартин — к границе.

Шел дождь.

Рольф вывел Мартину коня — того самого, серого мерина из Хорнбаха, — и на луке у седла стояла новая скоба, и на скобе новый ремень, толстый, в два шва.

— Это что? — спросил Мартин.

— Петля.

— Рука-то не держит. Совсем.

— А и не надо держать, — сказал Рольф. — Надеваете на руку — и все. Рука лежит, а повод на ней. Ремень новый. Скоба новая. Я сменил.

Мартин долго смотрел на петлю.

Рольф был теперь без шапки. Волосы у него отросли, и с корней уже шел рыжий, а по краям еще держалась ореховая бурость, и голова у него была в два цвета. Контракт у Рауха был выкуплен: деньги в январе отвез Йост, и Раух дал бумагу. Кузня в Гримменау теперь была Рольфова, по найму от баронства, на пять лет.

Грета стояла у кузни, в платке, и из-под платка на спину шла коса, и в косе была лента, синяя.

Рольф помог ему сесть. Продел правую руку в петлю, пропустил повод.

— Мартин.

— Ну.

— Вы куда?

— На юг.

— У вас четыре талера тридцать два крейцера, — сказал Рольф. — Я считал. А выпас стоит сто восемьдесят.

— Считал, стало быть.

— Считал. Это вам еще лет семь служить.

— Семь.

Рольф постоял, держа повод.

— Ремень крепкий, — сказал он. — Лет на пять хватит.

— А служить семь.

— А через пять лет новый пришлю. Вы только напишите куда.

Хеннеке подошел, когда Рольф уже отступил от коня. В руках у него была бумага, сложенная вдвое.

— Это вам.

— Что это?

— Я сам считал. — Он развернул бумагу и подержал перед Мартином, чтоб тот видел. — Жалованье вам канцелярия выдала по день святого Фомы. А вы после того еще сорок восемь дней при должности были, под караулом, пока комиссия сидела. Это три талера двенадцать крейцеров. Канцелярия их не считает, а я посчитал.

— Мне их никто не даст, Хеннеке.

— Не дадут, — согласился Хеннеке. — А в книге они записаны. Баронство вам должно три талера двенадцать крейцеров. Так и будет стоять.

Он сложил бумагу и убрал за пазуху.

— Я в книге не ошибаюсь, господин вахмистр. Когда сам пишу.

И отошел.

Хильда вышла из дома в дорожном плаще, с узлом в руке. Повозка стояла у крыльца, и возница держал над ней рогожу от дождя. Люди стояли во дворе — Хеннеке, стряпуха, Липп и прочие стражники — и молчали.

Хильда прошла мимо Мартинова коня. Остановилась.

— Вы тогда насчитали сто двадцать, — сказала она. — За остров.

— Сто двадцать.

— Сто восемнадцать было. Два талера Зельт не довез.

Мартин молчал.

— Считайте точнее, Мартин, — сказала она и села в повозку.

Повозка выехала за ворота первой и пошла на запад, реннингенской дорогой.

Курт стоял у ворот. Когда Мартин поравнялся с ним, он поднял руку к шапке, по-солдатски, два пальца к краю, и так и держал, пока Мартин не проехал.

Мартин спустился в Верхний.

У кирхи, под дождем, стоял отец Йост, без шапки, и волосы у него прилипли ко лбу. Он поднял руку и перекрестил Мартина — коня, всадника и дорогу за ними.

— С Богом, — сказал он.

— Спасибо.

Йост постоял, держа руку поднятой, и опустил ее.

— Имя-то на кресте, — сказал он. — Видели?

— Нет еще.

— И в метрику я его вписал. Задним числом, сентябрем. Отпет и погребен, Лоренц Бюхнер, четырнадцатого сентября. А я его тогда без имени хоронил и так и записал — «проезжий, неведомо чей». Выходит, одну запись подскоблил, а другую сочинил.

— И что за это будет, если узнают?

— Прихода лишат, — сказал Йост. — И в Зельберг, на хлеб и воду посадят, покуда аббату не надоест.

Он помолчал и подмигнул.

— Да только кто ж им скажет.

И пошел к паперти, подобрав рясу.

У вала, за оградой, стоял дубовый крест, и на перекладине теперь было вырезано: «Лоренц Бюхнер». Вырезано глубоко, ровно, городским резчиком: Вильмс выписал его из Реннингена. Полыни у креста больше не было. Бабы теперь носили ее к берегу, к воде.

Розмарин лежал. Свежий.

Мартин выехал на мост. У избы Ульрих снял шапку и не надел ее, пока Мартин не проехал.

С острова не звонили. На острове теперь стояла стража комиссии, из Вельдена, и в колокол ей звонить было незачем.

Весной, после Пасхи, в Ландсфельд, за границей, пришло письмо.

Мартин служил тогда при городском совете вахмистром, начальником стражи у ворот, под своим именем. Совет взял его в феврале, одноруким, после того как он за один день пересчитал городские сборы и нашел, куда уходит четверть. Письмо было запечатано простым воском, без печати, и на обороте было написано: «Вахмистру Мартину Грау, в Ландсфельд». Как его нашли, возчик не знал. Ему велели, он и привез.

Мартин сломал воск левой рукой и развернул.

«За вас теперь дают тридцать талеров. Берегитесь. А. фон Аймер».

Он прочел это дважды. Потом сложил письмо и сунул за пазуху.

Стражник у ворот, молодой, из местных, стоял рядом и ждал.

— Чего пишут, господин вахмистр?

— Что я опять подорожал.

Стражник не понял и на всякий случай кивнул.

Мартин сел на лавку у ворот, взял бирку и сделал зарубку: первый воз был с солониной.

Вечером Мартин Грау пошел в совет за расчетом.