Коллекционер

Глава 1: Коллекционер в Форксе

Если бы кто-нибудь когда-нибудь взялся составлять список самых скучных мест на свете, Форкс, скорее всего, в этот список бы не попал, причём вовсе не потому, что там было весело, а потому, что про Форкс бы просто забыли, как его вечно упускали из виду все подряд, начиная с туристов, которые проезжали через город к океану и даже не сбавляли скорость, и заканчивая солнцем, которое заглядывало сюда так редко, что каждое его появление местные потом обсуждали целую неделю, примерно как в нормальных городах обсуждают приезд какой-нибудь звезды.

Всё остальное время тут шёл дождь, причём не нормальный ливень, после которого хоть есть что вспомнить, а мелкая морось, которая висела в воздухе с утра до вечера, и через пару лет жизни в Форксе на неё обращали внимания не больше, чем на то, что моргаешь. От этой мороси в городе всё было зелёным, деревья, заборы, крыши, почтовые ящики и даже машины, которые слишком долго простояли у дома, и иногда Томми казалось, что если он сам задержится во дворе хотя бы на полдня, то тоже обрастёт мхом, причём, как и положено, с северной стороны.

Томми было двенадцать, и всю свою жизнь он прожил здесь, в одноэтажном деревянном доме на самом краю города, где сразу за забором начинался лес, а в конце улицы ржавел пикап мистера Хэнсона, который не заводился, кажется, с тех пор, как Томми родился. Он ходил в школу, где все друг друга знали, а учителя были в курсе ещё и про всех родителей, по субботам гонял с Кевином на великах к реке, по воскресеньям ездил с мамой в «Трифтвэй» за продуктами на неделю и был совершенно уверен, что всё интересное на свете случается где-то в других местах, а в Форкс если и заезжает, то только по ошибке.

В тот день дождь, видимо, решил передохнуть, так что Томми, едва вернувшись из школы, швырнул рюкзак на крыльцо и пошёл во двор чинить велосипед. Велик достался ему от двоюродного брата из Порт-Анджелеса вместе с царапинами, наклейкой какой-то рок-группы, про которую Томми ничего не знал, и цепью, которая слетала примерно раз в десять минут и всегда в самый неудачный момент, например, когда несёшься с горки и очень хочешь затормозить. А в субботу они с Кевином собирались на реку наперегонки, и явиться туда пешком, ведя велосипед за рога, означало опозориться до конца жизни или, как минимум, до понедельника.

Так что уже минут сорок Томми сидел на корточках в мокрой траве и пытался натянуть цепь обратно на звёздочку, а цепь в ответ делала всё, чтобы этого не случилось: соскальзывала, заедала, пачкала пальцы чёрной смазкой и, судя по всему, получала от процесса огромное удовольствие. Мама говорила не мучиться и попросить отца, но отец по выходным либо отсыпался после смены на лесопилке, либо смотрел футбол, либо засыпал перед футболом, и Томми давно понял, что если в этом доме что-то и будет починено, то только им самим.

Он в очередной раз вытер ладони о джинсы, сделав их только грязнее, поднял голову, чтобы проверить, не собирается ли небо снова ливануть, и заметил в воздухе чёрную полосу.

Сначала он решил, что это что-то с глазами, и потёр их, в результате чего на лице у него, видимо, появились две жирные чёрные отметины, как у игроков перед матчем, но полоса никуда не делась. Она висела над двором, чуть выше забора, тонкая и ровная, будто кто-то черкнул маркером по невидимому стеклу, и Томми смотрел на неё, смотрел, пока не заметил, что у неё есть углы, что от углов вниз идут ещё две линии, а снизу, примерно в метре над травой, их соединяет четвёртая, и что всё вместе это до ужаса похоже на дверную раму.

А потом внутри рамы оказалась дверь.

Высокая, выше всех, что были у них в доме, чёрная, гладкая, с узкой серебряной ручкой, и висела она прямо над мокрой травой, сама по себе, так спокойно и основательно, будто была здесь всегда, а это Томми сорок минут подряд умудрялся её не замечать.

Самым жутким было даже не то, что она взялась из ниоткуда, а то, как. Томми видел достаточно фильмов, чтобы знать, как такие вещи должны происходить: с грохотом, со вспышкой, с ветром, который рвёт одежду, со светящимися кругами на земле и воем собак по всей округе. А эта просто возникла, тихо и буднично, как подъезжает к дому почтовый фургон, и двор от неё ничуть не изменился: всё тот же забор, та же лужа у крыльца, тот же мокрый соседский кот на крыше сарая, который, кстати, глядел на дверь точно так же, как смотрел вообще на всё в этой жизни, то есть с глубоким презрением.

Томми, как любой нормальный человек, первым делом решил, что это прикол. Кто-то подвесил её на тросах, скорее всего, старший брат Кевина, у которого недавно отобрали права и которому теперь было смертельно скучно, и сейчас этот кто-то сидит за забором и снимает на камеру, как Томми таращится с открытым ртом. Он медленно поднялся и задрал голову, но наверху было только серое небо, провода и сидящая на них ворона, причём ворона, в отличие от кота, выглядела слегка озадаченной. Тогда Томми осторожно, по большой дуге, обошёл дверь сбоку, где она оказалась самой обычной толщины и абсолютно ни на чём не держалась, потом зашёл сзади и увидел всё то же самое, только с обратной стороны, с петлями и ручкой, всё как положено, и почему-то именно это напугало его сильнее всего, то, насколько аккуратно и по-настоящему она была сделана.

И как раз когда он, сделав полный круг, вернулся туда, откуда начал, дверь открылась.

Открылась она внутрь, хотя, по закону логики, деваться ей было совершенно некуда, потому что позади, как Томми только что лично проверил, были забор, сарай и лес. Но в проёме оказалось совсем другое место. Всего пару секунд, пока створка отходила назад, Томми видел коридор, такой длинный, что под него пришлось бы отдать весь Форкс, и то бы не хватило, с тёплым жёлтым светом, который лился непонятно откуда, и с рядами дверей по обе стороны, уходящими так далеко, что последние превращались в точки, а сбоку в стене виднелось огромное окно, за толстым стеклом которого медленно проплыло нечто большое, и Томми успел разглядеть только бок, покрытый чешуёй, где каждая чешуйка была размером с крышку мусорного бака.

А из двери вышел человек.

И вот тут Томми, если честно, удивился даже сильнее, чем самой двери, потому что так в Форксе не одевался никто, тут вообще плохо понимали, зачем надевать что-то кроме куртки, которая не промокает, и ботинок, которые не жалко, самым нарядным человеком в городе по праву считался пастор, и то только по воскресеньям, а на этом был высокий цилиндр и костюм, чёрные, как та самая дверь, из-под пиджака мелькала тёмно-синяя подкладка, белел воротничок, руки были в перчатках, а в одной он держал трость с серебряной ручкой, и всё это выглядело настолько чистым и отглаженным, что на фоне мокрого забора и ржавой бочки для дождевой воды он смотрелся как картинка, которую вырезали из очень старого журнала и по ошибке вклеили не в тот альбом.

Незнакомец спокойно шагнул с порога вниз, прямо в пустоту, как будто там стояла ступенька, которую видел только он, и опустился на траву, даже не покачнувшись. Поправил манжеты, одёрнул пиджак, обернулся и прикрыл за собой створку, аккуратно, придерживая за ручку, как делают, когда в доме кто-то спит. Дверь тихо щёлкнула и пропала вместе с рамой, и на её месте снова был самый обычный мокрый воздух.

Томми он заметил почти сразу, в ту же секунду, как повернулся, и у пацана внутри всё сжалось, потому что в кино в такой момент странный тип обязательно говорил что-нибудь вроде «ты ничего не видел, парень» и доставал из кармана штуку, от которой напрочь отшибает память. Но незнакомец просто на него посмотрел, спокойно и с лёгким интересом, примерно так смотрят на соседскую собаку, которая выбежала поздороваться, а потом коснулся двумя пальцами края цилиндра и чуть его приподнял.

- Добрый день.

И всё. Как будто вопрос с Томми на этом был полностью закрыт и можно было заняться вещами поважнее. Незнакомец вытянул руку ладонью вверх и посмотрел на небо, и на перчатку ему тут же упала капля, одна-единственная, будто небо специально приберегло её для такого случая, потом опустил взгляд на свой начищенный ботинок, к которому прилип жирный ком грязи с травинкой, и довольно долго его разглядывал с таким видом, словно грязь сделала это нарочно, потом оглядел двор, дом, бочку, кота, ворону, соседские окна, где как раз шевельнулась кухонная занавеска, и вёл себя при этом ровно так, как ведёт себя человек, который только что вылез из такси и теперь пытается понять, туда ли его вообще привезли.

А Томми всё это время стоял в полном охренении и пытался понять, кто перед ним вообще такой. С одной стороны, выглядел незнакомец молодо, лет на двадцать с небольшим, как студенты, которые каждое лето приезжают в национальный парк фотографировать мох и шататься по тропам с огромными рюкзаками, с другой, держался он как очень пожилой человек, которому давно уже некуда торопиться, а с третьей, он был ужасно похож на фокусника, которого родители Кевина позвали ему на десятый день рождения, только у того костюм был заметно дешевле, кролик облезлый, и пахло от него сигаретами.

- Определённо не лес, - сообщил незнакомец самому себе и вздохнул так, как вздыхают люди, которые опять проехали свою остановку.

Томми понял, что если сейчас ничего не скажет, то этот человек так и уйдёт, а сам он останется стоять посреди двора с отметинами на лице и с чувством, что сходит с ума, и никогда в жизни не узнает, что это было.

- Мистер, вы только что из воздуха вышли, - сказал он наконец, потому что с чего-то надо было начинать, а ничего умнее в голову не пришло.

- Ну вообще из двери, - поправил незнакомец, не оборачиваясь. - Из воздуха выходить довольно неудобно, да и бессмысленно. Мне как то удалось попробовать.

Сказал он это таким тоном, каким говорят «из автобуса» или «из магазина», и Томми на секунду растерялся, потому что спорить с этим было почти невозможно. Незнакомец тем временем достал из кармана белый платок, наклонился и двумя точными движениями стёр с ботинка грязь, после чего посмотрел на испачканный платок с таким грустным лицом, будто прощался со старым другом, и убрал его подальше.

- А вы кто вообще? - Томми на всякий случай оглянулся на забор, потому что версия с розыгрышем и спрятанной камерой всё ещё казалась ему самой разумной. - Фокусник? Вас кто-то нанял?

- Коллекционер, - ответил незнакомец. - И нет, меня никто не нанимал, хотя было бы приятно, если бы мне хоть раз заплатили за то, что я пришёл. Обычно мне предлагают заплатить, чтобы я ушёл.

- Коллекционер чего? Марок, что ли?

- Всего, чего у меня ещё нет.

Томми подождал продолжения, но его не последовало. Коллекционер, похоже, считал, что всё уже объяснил, и снова разглядывал улицу, забор мистера Хэнсона и ржавый пикап, заросший мхом, причём на этот мох он смотрел с каким-то особенным, почти профессиональным интересом, будто прикидывал, не прихватить ли образец.

- Я путешествую между мирами, - добавил он наконец так же запросто, как сообщают, что приехали из Сиэтла. - Скажи, пожалуйста, это ведь Форкс?

Томми кивнул.

- Прекрасно. Значит, с городом я на этот раз не промахнулся, только с местом. Для меня это почти рекорд.

«Между мирами». Ага. Томми даже немного успокоился, потому что всё наконец встало на свои места: над ним просто прикалываются. Взрослые вообще обожали вешать детям лапшу на уши с каменным лицом, дядя Рэй, например, уже лет десять всем подряд втирал, как лично видел в лесу снежного человека, причём так уверенно, с такими подробностями про вонь и огромные следы, что Томми до восьми лет свято в это верил. Этот, конечно, был поубедительнее дяди Рэя, одна дверь в воздухе чего стоила, но смысл, по идее, был тот же. Вот только кое-что не сходилось: дядя Рэй, когда заводил свою историю, всегда косился на слушателей, проверяя, клюнули или нет, а этот бросил свою фразу про миры и сразу вернулся к разглядыванию улицы, как будто ему было совершенно всё равно, что Томми об этом подумает.

И это, если честно, здорово бесило. Томми прищурился и решил, что сейчас выведет его на чистую воду, потому что враньё, как говорила мама, всегда сыплется на мелочах, главное - задать правильный вопрос.

- Ладно, - сказал он. - Если вы по мирам ходите, то драконы тогда есть?

- Смотря какие, - отозвался Коллекционер и машинально достал из внутреннего кармана маленький чёрный блокнот в потёртой кожаной обложке, открыл его где-то посередине и нахмурился. - Огненные есть, ледяные, болотные... морских три вида, нет, четыре, я всё время забываю про тех, что живут в водоворотах. Горных восемь. Нет, - он перевернул лист, - всё-таки семь, восьмой оказался очень крупной ящерицей, пришлось отпустить. В общем, если с подвидами, то сорок... - Он провёл пальцем по строчке, перелистнул ещё раз, потом ещё. - Сорок три. Или сорок пять, если учитывать тех двоих, которые считают себя драконами, но на самом деле ими не являются. Наверное пора бы их уже отпустить.

И вот тут Томми впервые перестал понимать, шутит этот человек или нет, потому что шутник всегда ждёт, когда ты поверишь, чтобы потом над тобой поржать, а этот просто... считал, спокойно, по-деловому и немного раздражённо, как мама пересчитывает в кладовке банки с консервированными персиками, чтобы понять, надо ли в выходные брать ещё, и злится, потому что опять сбилась. Да и блокнот у него был какой-то неправильный, в палец толщиной, а страницы в нём всё не кончались.

- А призраки? - быстро спросил Томми, пока тот не убрал блокнот. - Оборотни? Инопланетяне?

- Призраки есть, но они жутко скучные. - В записи Коллекционер на этот раз даже не заглянул, призраков он, видно, помнил и так. - У меня их несколько, и большинство целыми днями жалуются, так что без особой нужды я к ним не захожу. Оборотней очень много, они водятся везде, где есть большие леса, и почти всегда уверены, что про них никто не знает. А инопланетяне... смотря кого так называть. Жителей других планет я встречал немало, но маленьких и зелёных, как их рисуют у вас, пока ни разу, и, если честно, это немного обидно.

Томми невольно покосился на лес, который тянулся от их забора, как говорил отец, до самых гор, и решил, что пора бить наверняка. У него был один проверенный вопрос, на котором прокалывались все взрослые без исключения.

- А зубная фея есть?

Коллекционер впервые за всё время посмотрел на него по-настоящему внимательно, и Томми даже показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

- Нет, - сказал он. - Я искал её в тридцати с лишним мирах, и каждый раз это оказывались родители. Один раз, правда, бабушка, но сути это не меняет.

Вот теперь Томми окончательно запутался. Ловушка сработала, только как-то неправильно, потому что поймала она не вруна, а человека, который, судя по лицу, всерьёз и долго искал зубную фею и до сих пор немного переживал, что так её и не нашёл. Томми вытер нос тыльной стороной ладони, оставив там ещё одну чёрную полосу, и сказал единственное, что ему оставалось:

- Докажите.

- Зачем? - искренне удивился Коллекционер. - Мне, в общем-то, всё равно, поверишь ты или нет. Можешь пойти домой и решить, что я сумасшедший, это совершенно нормально, так думает примерно половина тех, кого я встречаю. Вторая половина думает, что я демон, и, поверь, с первыми куда проще.

Томми не нашёлся что сказать, потому что возразить тут было, по сути, нечего, и так и стоял посреди двора, грязный, мокрый и, наверное, с таким несчастным лицом, что Коллекционер посмотрел на него, помолчал и вдруг улыбнулся, едва заметно, одним уголком рта.

- Впрочем, мне не жалко.

Он сунул руку во внутренний карман и вытащил связку ключей, такую здоровенную, что было непонятно, как она там помещалась и почему пиджак от неё даже не оттопырился. Ключи на ней висели самые разные: латунные, железные, один крошечный, как от девчачьего дневника с замочком, один длинный, чёрный и зазубренный, будто из фильма про рыцарей, один, похоже, стеклянный, и ещё один из чего-то желтоватого и подозрительно похожего на кость, а между ними болтался маленький серебряный колокольчик. Коллекционер, не глядя, перебрал их пальцами, выбрал самый обычный на вид и вставил его прямо в воздух, на уровне груди, как вставляют ключ в замок входной двери.

Ключ вошёл. Коллекционер повернул его, раздался щелчок, и перед ними появилась маленькая деревянная дверца с круглой ручкой, примерно такая, какие бывают у кухонных шкафчиков.

- Я хочу показать тебе море, - сказал Коллекционер, берясь за ручку. - Там оно очень красивое, розовое, особенно на закате, когда...

За дверцей был глаз.

Он занимал весь проём от края до края, жёлтый и влажный, с узким вертикальным зрачком, и как только дверца открылась, зрачок дёрнулся и сузился в щёлку, потому что их, судя по всему, тоже заметили. Оттуда пахнуло теплом, как из открытой духовки, в которой зачем-то сушили мокрую собаку, у Томми подогнулись колени, а эта штука медленно моргнула, и звук получился такой, будто кто-то шлёпнул по полу сырым полотенцем размером с парус.

Коллекционер посмотрел на глаз. Глаз посмотрел на Коллекционера.

- Прошу прощения, - вежливо сказал Коллекционер и закрыл дверцу.

Щёлкнул ключ, дверца исчезла, и во дворе снова стало тихо, только где-то через пару улиц лаяла собака, а ворона на проводах, которая, похоже, всё видела, решила, что с неё на сегодня хватит, и улетела.

- Это была не та секция, - сказал Коллекционер таким голосом, будто сообщал, который час, и убрал ключи обратно в карман. - Море в другом крыле. Ну да ладно, идею ты, думаю, уловил.

Томми сидел на земле. Он не помнил, когда успел сесть, но сидел, прямо в мокрой траве, джинсы медленно пропитывались водой, и это сейчас было настолько неважно, что даже смешно.

- Что это было? - спросил он шёпотом, хотя шептать было совершенно незачем.

- Бартоломью, - ответил Коллекционер. - Он очень любопытный и всегда лезет к дверям, когда слышит ключ. Надо будет потом перед ним извиниться, он страшно не любит, когда открывают без стука.

И вот после этого Томми поверил. Трудно не поверить, когда на тебя только что посмотрел глаз размером с гаражные ворота, а человек, который тебе его показал, вместо того чтобы радоваться, какое впечатление произвёл, стоит и переживает, что забыл постучать. Все остальные объяснения, вроде тросов, спрятанной камеры и старшего брата Кевина, у Томми в голове как-то тихо закончились, и осталось только одно, самое невозможное.

Он посидел ещё немного, пока всё это укладывалось в голове, потом поднялся, отряхнул штаны, что было совершенно бесполезно, и задал вопрос, который вертелся у него на языке с той секунды, как пропала большая дверь:

- А к нам-то вы зачем? Тут же ничего нет. Вообще ничего, у нас даже кинотеатра нет, все в Порт-Анджелес ездят.

Коллекционер хмыкнул и снова достал блокнот, но на этот раз искать ему почти не пришлось, нужное место было заложено тонкой ленточкой. Он повернул страницу к Томми, и тот увидел ряды мелких острых закорючек на каком-то совершенно незнакомом языке, так что на всякий случай просто кивнул с умным видом.

- Мне рассказали, что в этих краях водится один занятный вид вампиров, - сказал Коллекционер, развернул блокнот обратно и начал читать вслух. - Живут небольшими семьями, внешне почти неотличимы от людей. Бледные, красивые, холодные на ощупь, сильные, быстрые, не спят вовсе... - он поморщился, - ну, это есть почти у всех. А вот особая примета.

Он сделал паузу, словно давал Томми время подготовиться, и дочитал с таким лицом, с каким, наверное, зачитывают вслух чьё-нибудь очень плохое стихотворение:

- Они блестят на солнце.

Он захлопнул блокнот.

- Понимаешь, вампиров у меня хватает. Есть такие, что сгорают на солнце, есть такие, что рассыпаются от него в пыль, есть такие, которые не могут перейти текущую воду или войти в дом без приглашения, а один вид, представь себе, не может пройти мимо просыпанного риса, пока не посчитает всё до последнего зёрнышка, и я однажды целую неделю наблюдал, как кто-то из них разбирался с мешком, который я «совершенно» случайно уронил ему под ноги. Но чтобы блестели... - Он покачал головой. - Я почти уверен, что меня разыграли.

- Кто?

- Да кто угодно. Меня, видишь ли, не любят боги, причём почти все, и некоторые из них за столько тысяч лет так и не научились мстить красиво. Отправить меня в самое дождливое место, какое только можно найти, искать вампиров, которые сверкают, как ёлочная игрушка, - это как раз в их духе. Я бы даже сказал, что это их уровень.

Томми представил себе вампира, настоящего, как в кино, в чёрном плаще и с клыками, который стоит посреди поля, из-за туч выходит солнце, и он весь начинает переливаться, как блёстки на пеналах у девчонок из их класса, и не выдержал, заржал так, что пришлось согнуться пополам и упереться руками в колени.

- Блестят! - выдавил он. - Это... это самое тупое, что я в жизни слышал!

- Вот и я так подумал, - серьёзно кивнул Коллекционер.

Тут, пожалуй, стоит ненадолго прерваться, потому что автор всё-таки не зверь и держать интригу там, где её нет, не собирается. Никто Коллекционера не разыгрывал. И если вы сейчас сидите и ухмыляетесь, то имеете на это полное право, потому что за очень долгое время это был, наверное, первый раз, когда Коллекционер не поверил своим источникам, и не поверил он им, конечно же, именно тогда, когда они не соврали ни в одном слове.

Томми отсмеялся, вытер глаза, размазав смазку уже по всему лицу, и вдруг подумал одну простую вещь.

- А если это правда? Ну, вдруг они реально блестят?

- Тогда, - сказал Коллекционер, - я очень хочу на это посмотреть.

Томми глянул на него, потом на велосипед, который так и валялся в траве с соскочившей цепью, потом на дом, где до маминого возвращения оставалось ещё часа три, и снова на Коллекционера.

- Я тоже.

Вот так у них и появилась общая цель, простая, как палка: найти вампира и проверить. Томми было двенадцать, ему только что поморгал из дверцы Бартоломью, и если вы знаете хоть одного двенадцатилетнего, который после такого спокойно пошёл бы домой делать домашку по математике, то это какой-то очень странный двенадцатилетний.

Про незнакомцев Томми, конечно, всё знал. В начале года к ним в школу приходил шеф Свон и минут двадцать, явно без всякого удовольствия, объяснял, что с чужими людьми нельзя никуда ходить и садиться к ним в машину, и всё это время смотрел куда-то в угол, как человек, который мечтает поскорее вернуться в участок и больше никогда в жизни не выступать перед толпой детей. Но про незнакомцев, которые выходят из дверей в воздухе, шеф Свон не сказал ни слова, так что тут, решил Томми, правила, наверное, не работали.

Он поднял велосипед, и цепь, конечно же, тут же слетела окончательно и повисла до самой земли, как дохлая змея. Коллекционер посмотрел на это, потом молча подцепил её кончиком трости, чуть повёл кистью, и цепь с тихим щелчком села на звёздочку так, будто всю жизнь только туда и стремилась. Заняло это секунды две. У Томми на то же самое ушло сорок минут и почти всё терпение.

- Как?! - возмутился он.

- Однажды мне пришлось чинить механизм, который двигал звёзды на небе одного мира, - ответил Коллекционер, стряхивая с трости каплю смазки. - Цепь там была примерно такая же, только каждое звено размером с дом. Долгая история. Сломал его, если честно, тоже я.

- Я Томми, кстати, - сказал Томми, вдруг сообразив, что этот человек успел показать ему глаз из другого мира и починить велик, а он так и не представился.

- Я знаю. - Коллекционер кивнул на рюкзак, брошенный на крыльце, где на кармане маминым почерком было крупно выведено «ТОММИ».

Томми очень захотелось провалиться сквозь землю, но проваливаться было некогда.

Со двора они вышли вместе, Коллекционер неторопливо, постукивая тростью по мокрому асфальту, а Томми рядом, ведя велосипед за руль и начисто забыв, что на нём теперь, вообще-то, можно ехать. Вопросы из него лезли один за другим, и Коллекционер отвечал на все, даже на самые дурацкие.

- А в цилиндре у вас кролик есть? - спросил Томми, вспомнив фокусника с дня рождения Кевина.

- Был, - сказал Коллекционер. - Сбежал куда-то внутрь, и я до сих пор не знаю куда, потому что до дна этого цилиндра так ни разу и не добрался.

Томми посмотрел на цилиндр с новым уважением и на всякий случай отодвинулся от него подальше.

- А трость зачем? Вы же не хромаете.

- Не хромаю. Но попробуй без трости постучать в дверь, которая висит на уровне третьего этажа.

Томми представил, как тот стоит под дверью где-то в небе и тянется к ней тростью, как бабушка, которая сбивает с ветки яблоко, и решил, что об этом лучше пока не думать, а то станет смешно, а смеяться над человеком, у которого есть Бартоломью, как-то не хотелось.

- А колокольчик на ключах?

Коллекционер ответил не сразу, и Томми уже решил, что это какой-то секрет, но тот просто вынул связку и качнул её на пальце, и колокольчик даже не звякнул, как будто внутри у него было пусто.

- Он звенит, когда рядом есть что-то, чего нет в моей коллекции, - сказал Коллекционер и убрал ключи обратно. - Раньше звенел очень часто.

Коллекционеру Томми, похоже, нисколько не мешал, скорее наоборот. Для него самого все эти двери, миры, драконы и глаза в проёмах давно стали чем-то вроде дороги на работу, привычной и слегка надоевшей, а Томми на каждую мелочь реагировал так, будто ничего невероятнее на планете ещё не случалось: разевал рот, переспрашивал, спотыкался о бордюр, потому что смотрел не под ноги, а на трость, и Коллекционер, видимо, и сам не ожидал, что ему окажется так приятно кому-то всё это показывать. Разговаривал он с Томми при этом совершенно обычно, как с любым пацаном, которого встретил по дороге. Коллекционер просто вышел не из той двери не у того дома и нашёл себе приятеля, так бывает.

До центра они дошли минут за двадцать, хотя центром это можно было назвать с большой натяжкой, потому что Форкс, по сути, состоял из одной длинной дороги, вдоль которой выстроились заправка, пара закусочных, почта, полицейский участок, магазин Ньютонов и «Трифтвэй», а всё остальное было домами, лесом, снова домами и снова лесом.

- Вон там почта, - Томми тыкал пальцем во всё подряд, как экскурсовод, которому не платят, но очень нравится процесс. - Там закусочная, у них самые нормальные бургеры в городе, а вон там магазин Ньютонов, у них всё для походов, палатки, удочки, всякое такое. Мама говорит, что Форкс держится только на туристах и на лесопилке. А вон там участок, туда лучше не надо, там шеф Свон.

- Учту, - серьёзно сказал Коллекционер.

Прохожие на них, конечно, оглядывались, и было из-за чего. Женщина у «Трифтвэя» так и застыла с пакетом в руке, двое мужиков в клетчатых рубашках на заправке проводили их долгими взглядами и о чём-то зашептались, а Коллекционер каждому, кто на него пялился, вежливо кивал и чуть приподнимал цилиндр, отчего люди смущались ещё сильнее и делали вид, что смотрели вовсе не на него. Томми, если честно, прямо распирало от гордости, как будто он лично привёл в город слона.

Сам Коллекционер при этом смотрел по сторонам совсем не как турист. Он изучал тучи, которые висели над городом плотной серой крышкой, мокрые деревья, облезлые вывески, и время от времени доставал блокнот, заглядывал на заложенную страницу и снова его прятал.

- По крайней мере, место они выбрали разумно, - сказал он наконец, словно продолжая какой-то спор с самим собой. - Если бы я сверкал от каждого солнечного луча, я бы тоже поселился там, где солнца почти не бывает.

- Так вы теперь думаете, что они правда есть?

- Я думаю, что тот, кто меня разыгрывает, подошёл к делу очень основательно.

Они как раз остановились у перехода напротив заправки, пропуская лесовоз, который прогрохотал мимо, обдав их запахом мокрой коры и солярки, и Томми уже открыл рот, чтобы спросить, сколько у Бартоломью вообще глаз, когда следом за лесовозом по дороге прошёл серебристый «вольво».

Шёл он тихо и мягко, почти не разбрызгивая луж, и был таким чистым, что здесь, где все тачки до самых окон ходили в грязи, смотрелся почти так же странно, как цилиндр. Томми эту машину знал. Её в Форксе знали все.

И в этот момент в кармане у Коллекционера звякнул колокольчик.

Звук был совсем тихий, тонкий, всего один, но Томми его уловил, и Коллекционер тоже, и остановился на полушаге, так и не опустив трость на асфальт.

Он медленно повернул голову и провожал машину взглядом, пока та не скрылась за поворотом, а Томми смотрел на него и чувствовал себя как-то странно. Лицо у Коллекционера осталось таким же спокойным, как и весь последний час, только из него разом ушло веселье, взгляд стал цепким и тяжёлым, и Томми вдруг понял, что до этой секунды, с дверью, с Бартоломью, с драконами и зубной феей, этот человек, по сути, просто развлекался, а вот теперь начал работать.

Колокольчик звякнул ещё раз, тише, и затих.

- Кажется, - негромко сказал Коллекционер, не отрывая взгляда от дороги, - меня всё-таки не разыграли.

****

Дом Калленов стоял в нескольких милях от города, в лесу, куда вела узкая дорога без указателя, и если вы когда-нибудь пытались представить себе, где живут вампиры, то, скорее всего, представляли что-нибудь с башнями, решётками и летучими мышами под крышей, а зря. Был он большой, трёхэтажный, белый, с огромными окнами, заднюю стену ему целиком заменяло стекло, за которым текла река и темнел лес, а внутри было так просторно, светло и красиво, что Белла поначалу боялась лишний раз садиться на диван, чтобы ничего не испортить, и только со временем более-менее привыкла.

В тот день снаружи, как обычно, моросило, небо висело низко над верхушками елей, а в гостиной было на удивление уютно, если, конечно, можно так сказать про место, где из семерых, кто сейчас находился в доме, дышать по-настоящему было нужно только одной.

Эдвард сидел за роялем и играл что-то тихое, без нот, как будто придумывал прямо на ходу, и, зная его, скорее всего, так оно и было. Белла устроилась рядом на скамейке, привалившись к его плечу, и смотрела, как двигаются его пальцы, белые, длинные и настолько быстрые, что иногда она переставала за ними успевать и переводила взгляд на его лицо, что было, если честно, ещё хуже, потому что от этого лица она не могла оторваться уже который месяц и всерьёз подозревала, что так и не научится.

Эмметт развалился на диване перед телевизором, где «Маринерс» проигрывали с разгромным счётом, и болел так громко, что Эсме уже дважды просила его сделать потише, причём не телевизор, а себя. Джаспер сидел в кресле, стоявшем дальше всех от рояля, с толстенной книгой про Гражданскую войну и время от времени едва заметно морщился, как человек, который точно знает, что автор всё переврал. Эсме расположилась за обеденным столом над целой кипой эскизов какого-то старого дома, который она собиралась перестраивать, и то и дело поглядывала на гостиную с тем выражением, с каким, наверное, мамы смотрят на детей, когда все наконец-то дома и никто ни с кем не ругается.

- Белла, милая, ты точно не голодна? - спросила она, откладывая карандаш. - Мне совсем не сложно что-нибудь приготовить.

- Нет, спасибо, правда, - сказала Белла и благоразумно промолчала о том, что в прошлый раз, когда Эсме взялась для неё готовить, еды хватило бы на всю школьную футбольную команду, и она потом ещё неделю чувствовала себя виноватой, что не осилила даже половину.

- Эй, Белла. - Эмметт повернулся на диване так, что тот жалобно хрустнул. - Ты сегодня падала? Потому что у меня пока ноль, и мне это не нравится. Ты случаем не заболела?

Белла почувствовала, как у неё начинают гореть щёки, и это было обиднее всего, потому что Эмметт именно этого и ждал и теперь смотрел на неё с огромным удовольствием, как на любимую передачу.

- Он ведёт таблицу, - негромко сообщил Эдвард, не переставая играть. - С графиком по дням недели, уже третью неделю.

Белла медленно повернулась к Эмметту, но тот ничуть не смутился, наоборот, расплылся в широченной улыбке, будто его только что похвалили.

- Это наука, Белла. И у меня уже есть закономерность, по средам ты падаешь чаще всего.

- По средам у нас физкультура, - буркнула она.

Эмметт захохотал так, что отражения в стеклянной стене, кажется, дрогнули, и заорал в сторону гаража, откуда уже давно доносился лязг инструментов:

- Роуз! Слышала? Я был прав насчёт сред!

- Мне всё равно, Эмметт, - донеслось из гаража, и лязг возобновился ровно с того места, на котором прервался.

Розали возилась там со своей машиной с самого обеда и, похоже, не собиралась показываться, пока в доме сидит гостья, но к такому Белла давно привыкла и старалась лишний раз не забивать себе этим голову. Щёки у неё всё ещё горели, однако смущение вдруг как-то разом схлынуло, будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате, и она, даже не оборачиваясь, знала, кого за это благодарить. Джаспер в своём кресле перевернул страницу и не поднял головы.

- Белла! - Элис возникла возле рояля так внезапно, как умела только она, и глаза у неё горели тем особенным огоньком, который никогда не сулил Белле ничего хорошего. - В субботу мы едем в Сиэтл. И не спорь, я уже видела, что ты согласишься, так что давай просто сэкономим время.

- А если я передумаю?

- Тогда я увижу и это, - улыбнулась Элис так мило, что спорить с ней становилось почти физически больно. - Но ты не передумаешь.

Белла посмотрела на Эдварда в поисках поддержки, но тот только покачал головой, и в уголках его губ пряталась улыбка.

- Даже не смотри на меня. Я не выигрывал у неё споров уже лет пятьдесят и тебе не советую пробовать.

Белла открыла рот, чтобы сказать, что это нечестно и что будущее вообще-то должно оставаться личным делом каждого, но тут взгляд её упал на часы на стене, и все мысли про Сиэтл разом вылетели из головы.

- Чарли! - Она вскочила так резко, что чуть не слетела со скамейки, и Эдвард поймал её за локоть раньше, чем она успела это осознать.

- Почти! - радостно объявил Эмметт. - Почти засчитывается?

- Нет, - хором ответили Эдвард и Белла.

- Чарли вчера вернулся с рыбалки, - объяснила она, уже оглядываясь в поисках куртки, - и теперь в морозилке рыбы больше, чем в реке, а я обещала сегодня что-нибудь из неё приготовить, и он будет дома через час.

- Я отвезу, - сказал Эдвард и закрыл крышку рояля.

Её грузовик остался у дома Чарли, потому что после школы Эдвард, как обычно, забрал её сам, и это, если подумать, было даже к лучшему, потому что на грузовике она добралась бы как раз к тому моменту, когда Чарли отчаялся бы и заказал пиццу.

- Передай Чарли привет, - сказала Эсме, провожая их до двери, и легонько погладила Беллу по плечу.

- Суббота! - крикнула откуда-то со второго этажа Элис, хотя ещё секунду назад стояла у рояля.

Эмметт, не отрываясь от бейсбола, помахал им огромной ладонью, а Джаспер кивнул Белле из своего кресла.

Серебристый «вольво» ждал у крыльца, и внутри, стоило Эдварду завести мотор, сразу потянуло теплом, потому что печку он всегда включал для неё заранее, хотя сам, по закону логики, ни в каком тепле не нуждался. Из колонок негромко потёк Дебюсси, тот самый, который когда-то часто ставила мама, и Белла до сих пор каждый раз узнавала его с первой ноты, а за окнами поплыла назад мокрая тёмная дорога между двумя стенами елей.

Ехал Эдвард, как всегда, так, будто дорога ему что-то должна, и Белла минуту честно терпела, а потом всё-таки скосила глаза на спидометр.

- Эдвард.

- Мы едем медленнее сотни, - невинно заметил он.

- Сотни миль в час, Эдвард. По лесной дороге.

Он вздохнул так, словно она просила о чём-то совершенно невыполнимом, но стрелка всё-таки поползла вниз и замерла где-то на отметке, которую Белла тоже не назвала бы разумной, но решила засчитать себе как победу.

- Элис правда видела, что я соглашусь? - спросила она немного погодя.

- Правда. Ещё утром, на биологии. Я хотел тебя предупредить, но решил, что так будет интереснее.

Сказал он это с таким довольным видом, что Белла ткнула его в плечо, что было примерно так же эффективно, как тыкать в гранитную стену.

- Предатель.

- Я просто очень дорожу своей жизнью, - серьёзно ответил Эдвард, и Белла фыркнула, потому что из всех людей на свете, ладно, из всех вампиров, он был последним, кому стоило беспокоиться за свою жизнь, тем более из-за Элис, которая была ниже неё почти на голову и весила, наверное, как крупная кошка.

- Так что будет с рыбой? - спросил он.

- Пожарю. С лимоном, если он у нас ещё остался. По-моему, Чарли готов есть её каждый день, лишь бы не признавать, что наловил слишком много.

- Звучит... - Эдвард сделал паузу, подбирая слово, и Белла прямо видела, как он старается, - очень аппетитно.

Человеческая еда для него пахла, как он однажды признался, примерно так же, как для Беллы пахла бы сырая земля, так что с его стороны это был почти героизм.

- Ты ужасно врёшь, - рассмеялась она.

- Я прекрасно вру. Просто не тебе.

Он нашёл её руку на сиденье и сплёл свои холодные пальцы с её, и Белла, как всегда, чуть вздрогнула от этого холода и, как всегда, ни за что на свете не согласилась бы, чтобы он её отпустил.

Лес понемногу редел, впереди показались первые дома, и Форкс, как обычно, зазвучал. Для Эдварда любой город был полон голосов, а этот он знал наизусть, как песню, которую годами крутят по радио за стенкой: кто-то думал про ужин, кто-то про счёт за электричество, кто-то злился, что опять моросит, хотя морось, строго говоря, и не прекращалась, кассирша в «Трифтвэе» считала минуты до конца смены, мальчишка на заднем сиденье чьей-то машины отчаянно мечтал о новой приставке, а его мать за рулём так же отчаянно мечтала, чтобы он хоть на минуту перестал думать о ней вслух. Всё это текло мимо, привычно и неразборчиво, как шум дождя по крыше, и Эдвард давно научился пропускать это сквозь себя, почти не вслушиваясь.

На главной дороге они упёрлись в лесовоз, который полз впереди с грузом мокрых брёвен, и обогнать его посреди города было никак нельзя, если, конечно, не хочешь, чтобы вечером шеф Свон узнал об этом от половины Форкса. Эдвард сбавил скорость до совершенно унизительной, по его меркам, и Белла посмотрела на его лицо с нескрываемым удовольствием.

- Вот видишь, - сказала она. - Справедливость всё-таки существует.

- Это не справедливость, - отозвался Эдвард. - Это заговор.

Лесовоз, грохоча и обдавая всё вокруг вонью солярки и сырой коры, прошёл перекрёсток у заправки, «вольво» мягко двинулся следом, и тут Белла выпрямилась на сиденье.

- Эдвард, смотри. Это что... цилиндр?

У перехода, пропуская машины, стояли двое. Первым был мальчишка лет двенадцати-тринадцати с велосипедом, у которого всё лицо было перемазано чем-то чёрным, будто он собрался на войну или только что с неё вернулся, а вторым... Белла даже моргнула. Вторым был мужчина в высоком цилиндре, строгом костюме, в перчатках и с тростью, и посреди мокрого Форкса, рядом с заправкой и двумя мужиками в клетчатых рубашках, которые пялились на него из-за колонок, он смотрелся примерно так же уместно, как рояль на автомойке.

Эдвард глянул туда же, и дальше всё случилось само собой, быстрее, чем он успел об этом подумать, потому что так он делал всегда и с каждым: стоило взгляду на ком-то задержаться, и он уже прислушивался. Мальчишка зазвучал сразу, громко и сбивчиво, как звучат почти все дети. А там, где стоял человек в цилиндре, была тишина.

Ровная, плотная и такая полная, будто на его месте стоял фонарный столб. И Эдвард эту тишину знал, потому что прямо сейчас она сидела справа от него, держала на коленях куртку и с любопытством разглядывала забавного мужчину. За все эти десятилетия он встречал такое ровно один раз и до сих пор не понимал почему, а теперь, выходит, встретил снова.

Зато мальчишку было слышно просто прекрасно. Эдвард его знал, как знал в Форксе, в общем-то, всех, это был сын кого-то из рабочих с лесопилки, живший на самой окраине, и голова у него сейчас гудела, как растревоженный улей.

«...сколько у Бартоломью вообще глаз, если один такой здоровый, то какой же он сам, с дом, что ли... О, докторские едут. Каллены. Вот у кого тачка, ни пятнышка, как они её моют вообще, тут же грязь по колено...»

А потом где-то рядом, на самом краю слуха, тонко и чисто звякнуло, будто кто-то тронул ложечкой край стакана, и мысли мальчишки разом подскочили.

«Звенит! Он же сказал, звенит, когда рядом что-то, чего у него нет в коллекции, а он приехал за вампирами, это чё, значит, вампир рядом? Прямо сейчас? Где?!»

И одновременно, так ярко, как бывает только с тем, что случилось совсем недавно и ещё не успело улечься, у мальчишки в голове пронеслось всё сразу: чёрная дверь, висящая над мокрой травой посреди двора, длинный коридор с жёлтым светом, маленькая деревянная дверца и огромный жёлтый глаз с узким зрачком, который моргнул прямо на него, чёрный блокнот, где не кончались страницы, и спокойный голос, сообщающий, что его хозяин путешествует между мирами, так буднично, как люди рассказывают, что приехали из Сиэтла. А сразу следом, почему-то громче всего остального, всплыла одна фраза, прочитанная этим голосом с лицом человека, которому неловко за чужие стихи.

«Блестят на солнце».

«...вампиры, которые блестят, это ж надо было такое придумать, самое тупое, что я вообще слышал... так, где он? Может, тот мужик на заправке? Он какой-то бледный... а, не, он всегда такой. Или тётка у магазина?..»

Эдвард за свою долгую жизнь наслушался в чужих головах всякого, от молитв до таких вещей, которые лучше никогда не повторять вслух, и мало что могло его по-настоящему удивить. Но от этих трёх слов, прозвучавших в голове пацана посреди Форкса, у него внутри всё разом похолодело, хотя, казалось бы, холоднее ему уже быть некуда. Про гробы, чеснок и осиновые колья знали все, это было в каждом фильме и в каждой книжке, а вот про солнце знал только тот, кому довелось увидеть это своими глазами. То, что мальчишка считал это самой тупой вещью на свете, волновало Эдварда в тот момент меньше всего, хотя, если честно, где-то очень глубоко всё-таки немного задело.

Мужики на заправке, кстати, думали в основном о том, что это за клоун в шляпе и не с телевидения ли он, и один уже прикидывал, как бы ему случайно попасть в кадр.

Перекрёсток остался позади, и Эдвард, не поворачивая головы, посмотрел в зеркало заднего вида. Мальчишка крутился на месте, как флюгер, выискивая вампира где угодно, кроме той единственной машины, которая сейчас от него уезжала, а человек в цилиндре стоял неподвижно, так и не опустив трость на асфальт, и смотрел им вслед, прямо на их машину, спокойно и очень внимательно, и не отвёл взгляда, пока «вольво» не свернул за поворот.

Эдвард не остановился и даже не сбросил скорость. Тормозить посреди города, на глазах у заправки и половины улицы, из-за человека, про которого он не знал ровным счётом ничего, было бы самым глупым, что только можно придумать, а рядом сидела Белла, и значит, первым делом нужно было увезти её отсюда, подальше и побыстрее, а всё остальное могло подождать.

- Как думаешь, он фокусник? - Белла всё ещё оглядывалась назад, хотя перекрёсток давно скрылся из виду. - Может, у кого-то день рождения. Хотя я не представляю, кто в Форксе станет звать фокусника в настоящем цилиндре. У мальчика, кстати, всё лицо было в чём-то чёрном, ты видел? Мама его убьёт.

- Возможно, - сказал Эдвард.

Сказал он это совершенно спокойно, и вроде бы ничего особенного в этом не было, но Белла почему-то сразу развернулась к нему. Она знала его уже достаточно, чтобы понимать некоторые вещи безо всякой телепатии, и одной из таких вещей была вот эта его неподвижность, когда он весь будто застывал, кроме рук на руле, и превращался в очень красивую и абсолютно сосредоточенную статую. Музыка играла всё так же тихо, дворники так же лениво смахивали морось со стекла, а в машине вдруг стало как-то тесно.

- Эдвард. Что случилось?

Он ответил не сразу.

- Я его не слышу.

- Кого?

- Человека в цилиндре. - Он на секунду перевёл на неё взгляд, и глаза у него были тёмно-золотые и очень серьёзные. - Точно так же, как тебя.

Белла открыла рот и закрыла его обратно. Первое, что она почувствовала, было настолько глупым, что ей тут же стало стыдно, потому что это было что-то очень похожее на ревность, как будто у неё отобрали единственную вещь, в которой она была по-настоящему особенной. А уже потом, с опозданием, до неё дошло остальное, и по спине побежали мурашки, которые никак не получалось списать на холодные пальцы Эдварда.

- Значит, я больше не единственная, у кого что-то не так с головой, - сказала она наконец.

- У тебя с головой всё в порядке, - ответил Эдвард, и уголок его губ всё-таки дрогнул. - Ну, почти всё.

Но улыбка продержалась недолго.

- Зато мальчика я слышал прекрасно, - продолжил он, глядя на дорогу. - И он абсолютно уверен, что этот человек путешествует между мирами. Называет его Коллекционером. Думает, что тот собирает всяких существ, драконов, призраков, что-то с огромным жёлтым глазом, у которого, кажется, даже есть имя. А ещё он уверен, что этот человек приехал в Форкс, потому что ему рассказали, что здесь водятся вампиры.

Белла почувствовала, как у неё сбилось дыхание, и знала, что Эдвард это слышит, как слышал вообще каждый удар её сердца.

- Какие-то... конкретные вампиры?

- Вампиры, которые блестят на солнце.

В машине стало очень тихо, даже Дебюсси, кажется, заиграл осторожнее.

- А ещё, - добавил Эдвард после паузы совсем другим тоном, сухим, будто это задевало его лично, - мальчик считает, что это самая тупая вещь, которую он слышал в своей жизни.

Белла не выдержала и нервно хихикнула, хотя ничего смешного, если подумать, тут не было, и сама удивилась тому, что сказала следом, потому что это вырвалось как-то само:

- Это не тупо. Это красиво.

Эдвард коротко глянул на неё, и во взгляде у него, несмотря ни на что, мелькнуло что-то тёплое.

- Спасибо.

- Может, мальчик просто всё выдумал? - спросила Белла, когда снова смогла говорить нормально. - Дети же постоянно что-нибудь сочиняют.

- Может быть, - согласился Эдвард. - Мальчик думал обо всём этом как о том, что действительно произошло. Хотя и это ещё ничего не доказывает, ребёнка нетрудно убедить в чём угодно, если показать ему хороший фокус. Этот человек мог просто его обмануть.

- Зачем кому-то обманывать ребёнка в Форксе историями про вампиров?

- Понятия не имею. - Эдвард помолчал. - А может быть, это вовсе и не фокус. Может, это какой-то дар, что-то, чего я раньше не встречал, люди с необычными способностями бывают, ты сама тому пример. Но меня беспокоит другое.

- Солнце, - тихо сказала Белла.

- Солнце, - кивнул он. - В людских легендах про нас есть что угодно, гробы, чеснок, колья, но этого там нет. Об этом может знать только тот, кто видел кого-то из нас своими глазами. Или тот, кому рассказал видевший.

- Кого-то из вас, - повторила Белла. - То есть из вашей семьи?

- Нас на свете гораздо больше, чем одна семья, Белла.

Она немного помолчала, глядя, как за окном проплывают мокрые почтовые ящики и знакомые крыши.

- А Элис? Она ничего не видела?

- Если бы видела, я бы узнал ещё утром, вместе с твоей субботой.

- Это хорошо или плохо?

- Пока не знаю, - честно сказал Эдвард.

Дом Чарли показался из-за поворота, как всегда, маленький и немного кривоватый на фоне леса, и полицейской машины у крыльца ещё не было, так что рыба, по крайней мере, пока находилась в безопасности. Эдвард заглушил мотор, но выходить не спешил.

- Карлайл сегодня в больнице до восьми, - сказал он. - Я расскажу ему, как только он вернётся. Ему и остальным.

- И что ты им скажешь?

- Правду. Что в Форксе появился человек, мыслей которого я не слышу. И что мальчик, который стоял с ним рядом, уверен, что этот человек приехал сюда искать вампиров. Больше я пока ничего не знаю.

Фактов, если отбросить всё, что могло оказаться детскими фантазиями или хорошим фокусом, у них было ровно три, и почему-то именно от того, как их мало, Белле становилось не по себе сильнее всего. Она посмотрела на тёмные окна дома, потом на Эдварда, который всё ещё не сводил глаз с дороги позади, и вздохнула.

- Ладно, - сказала она. - Но рыбу всё равно надо жарить.

И Эдвард впервые за последние десять минут улыбнулся по-настоящему.

Глава 2: Коллекционер в Форксе

Рыба, кстати, удалась, Чарли съел две порции и потом ещё долго сидел над пустой тарелкой с таким довольным видом, будто лично её и поймал, и пожарил, так что, когда через полчаса у крыльца снова остановился серебристый «вольво», ворчал он совсем немного, скорее для порядка. Отпускать Беллу одну на весь вечер Эдвард сегодня не хотел, оставаться в стороне не хотела она сама, так что спорить, для разнообразия, никому не пришлось, а Чарли проводил её до двери, посмотрел на машину тем взглядом, каким смотрел на неё всегда, то есть как человек, который очень хочет к чему-нибудь придраться, но никак не может сообразить, к чему именно, и только поднял палец.

- К десяти.

- К десяти пап, - пообещала Белла.

Что именно случилось в городе, Эдвард дома так никому толком и не объяснил, решил дождаться Карлайла, и за эти пару часов, судя по всему, довёл семью до лёгкого отчаяния, потому что в доме, где все привыкли узнавать новости примерно за секунду, ожидание переносилось хуже жажды. Во всяком случае, Эмметт встретил Беллу на пороге так, будто она была курьером с секретным пакетом.

- Ну? - Он навис над ней, огромный и нетерпеливый. - Хоть ты скажи, что там было. Он третий час ходит с таким лицом, будто у него отобрали рояль, и молчит.

- Он сказал ждать Карлайла, - пожала плечами Белла.

- Вот. Мне он сказал то же самое. - Эмметт тяжело вздохнул и посторонился, пропуская её в дом. - Спасибо, Белла, очень помогла.

Карлайл приехал в половине девятого. Сначала по стеклянной стене скользнул свет фар, потом тихо хлопнула дверца чёрного «мерседеса», и через секунду он уже стоял в прихожей, со своей медицинской сумкой и в светлом плаще, на котором почти не было капель, потому что от машины до двери он, видимо, шёл не совсем по-человечески. Эсме встретила его у порога, он поцеловал её в щёку и улыбнулся всем сразу той спокойной, немного усталой улыбкой, какой улыбаются врачи после длинной смены, даже если устать эти врачи не могут в принципе, а потом обвёл взглядом гостиную, и улыбка у него постепенно сошла.

- Судя по вашим лицам, я что-то пропустил.

Семейные советы у Калленов, кстати, собирались очень быстро и совсем без суеты, просто в какой-то момент оказывалось, что все уже в одной комнате, будто так и было задумано с самого начала. Розали вышла из гаража, вытирая руки тряпкой, и села на подлокотник дивана рядом с Эмметтом, Элис и Джаспер спустились со второго этажа и остановились у лестницы, она на нижней ступеньке, он чуть позади, Эсме устроилась рядом с Карлайлом, который так и не снял плаща, а Белла оказалась на диване рядом с Эдвардом и вдруг поймала себя на том, что сидит очень прямо, как на уроке, когда вот-вот начнут вызывать к доске.

- Сегодня днём мы с Беллой проезжали через город, - начал Эдвард, и в гостиной стало так тихо, что морось за стеклом вдруг оказалась самым громким звуком в доме. - На перекрёстке у заправки стояли двое. Мальчик, сын одного из рабочих с лесопилки, лет двенадцати, живёт на окраине. И рядом с ним молодой мужчина, на вид чуть за двадцать, в цилиндре, костюме, перчатках и с тростью.

- В цилиндре, - медленно повторил Эмметт с таким лицом, будто ему только что пообещали подарок.

- Да. Белла заметила его первой, его трудно было не заметить. Я, как обычно, прислушался. Мальчика я слышал прекрасно. А его не слышал совсем.

Вот тут все, как по команде, посмотрели на Беллу. Виновата она, разумеется, ни в чём не была, просто до сегодняшнего дня в этой семье существовал ровно один человек, чьих мыслей Эдвард не слышал, и этим человеком была она, так что теперь Белла сидела под шестью взглядами сразу, а с Эдвардом и под семью, и чувствовала, как у неё медленно разгораются уши.

- Только его? - уточнил Карлайл.

- Только его. Людей на заправке, кассиршу, мальчика, всех остальных я слышал как обычно. А там, где стоял он, было пусто. Как рядом с Беллой.

Он чуть помолчал, хотя Белла была уверена, что всё это у него давно разложено в голове по полочкам, и продолжил тем же ровным голосом, каким, наверное, зачитывают отчёт.

- Зато в голове у мальчика было очень много всего. Он называет этого человека Коллекционером и убеждён, что тот путешествует между мирами и собирает необычных существ. Драконов, призраков, что-то с огромным жёлтым глазом. Мальчик уверен, что видел, как этот человек вышел из двери, которая висела прямо в воздухе посреди его двора, или, по крайней мере, в этом не сомневается. И ещё он точно знает, зачем тот приехал в Форкс. Из-за вампиров.

- Из-за нас? - тихо спросил Джаспер.

- О нас мальчик не думал. Он думал о вампирах, которые блестят на солнце.

Эмметт продержался секунды две, не больше, а потом его прорвало, и захохотал он так, что диван под ним заходил ходуном, а Розали пришлось ухватиться за его плечо, чтобы не слететь с подлокотника.

- Подождите, - выдавил он сквозь смех. - Нет, подождите. Какой-то тип в цилиндре проделал весь этот путь, из другого мира или откуда он там, чтобы посмотреть, как мы блестим? Да это же лучшее, что я слышал лет за двадцать!

- Мальчик с тобой не согласен, - сухо заметил Эдвард. - Он считает это самой тупой вещью, которую слышал в жизни.

От этого Эмметта согнуло пополам окончательно, но смеялся он, если честно, в полном одиночестве. Карлайл стоял, задумчиво потирая переносицу, Эсме смотрела на Эдварда, Джаспер на Элис, а Розали на всех сразу, и вид у неё был такой, будто смешного в этой истории она не нашла ровно ничего, причём ещё до того, как её рассказали.

- И последнее, - сказал Эдвард, дождавшись, пока смех немного стихнет. - Когда мы проехали перекрёсток, он повернулся и смотрел нам вслед. Именно на нашу машину.

Карлайл наконец снял плащ, аккуратно повесил его на спинку стула и сел, и Белла уже знала, что это значит, потому что так он делал всегда, когда собирался думать вслух и надолго.

- Давайте по порядку, - сказал он. - Про другие миры, драконов и двери в воздухе я пока говорить не стал бы. Мальчику двенадцать лет, и то, что он во что-то искренне верит, ещё не значит, что так оно и было, детей очень легко впечатлить, а впечатлённый ребёнок запоминает то, что почувствовал, а не то, что увидел. Меня беспокоит солнце. Это не то, что можно вычитать в книжке.

- И всё-таки, - добавил он, сцепив пальцы и чуть наклонившись вперёд, - мне кажется, объяснение может оказаться проще, чем путешествия между мирами. За три с лишним века я повидал достаточно, чтобы знать, что мы далеко не единственные, кто живёт рядом с людьми и умеет не попадаться им на глаза, и кое-что из того, что мне встречалось, я так и не смог себе объяснить. Если этот человек не совсем человек и если когда-то раньше он уже сталкивался с кем-то из наших, это объяснило бы и солнце, и то, что Эдвард его не слышит. Согласитесь, звучит куда правдоподобнее, чем то что надумал себе ребёнок.

Эдвард чуть повернул голову к подлокотнику дивана ещё до того, как Розали открыла рот, и Белла по его лицу поняла, что сейчас будет что-то не очень приятное.

- Мне всё равно, откуда он взялся, - сказала Розали, и голос у неё был ровный и холодный, как стекло у неё за спиной. - Хоть из другого мира, хоть из Сиэтла. Меня волнует слово. Коллекционер. - Она произнесла его медленно, будто пробовала на вкус, и вкус ей не понравился. - Он собирает существ, так? И приехал сюда за вампирами. Можете выбросить из этой истории драконов, двери и глаза, но вот это останется. Человек, который коллекционирует чудовищ, приехал туда, где живут чудовища. Что тут непонятного?

- Роуз, он в цилиндре, - попробовал было Эмметт.

- И что?

Розали посмотрела на него так, что другой на его месте, наверное, уже начал бы извиняться, но Эмметт был женат на ней не первое десятилетие и держался молодцом.

- Ну... как минимум это смешно.

- Будет очень смешно, когда он придёт сюда со своей тростью, - отрезала Розали, и Эмметт, подумав, решил, что спорить с ней сейчас, пожалуй, не самая удачная идея из всех, что когда-либо приходили ему в голову.

Джаспер в своё время навоевался на несколько человеческих жизней вперёд, и когда речь заходила об угрозе, из его голоса разом пропадала вся южная мягкость, оставалось что-то сухое и очень спокойное, отчего почему-то становилось только тревожнее.

- Розали права, - сказал он. - Посмотрите, как это выглядит со стороны. Кто-то появляется в городе, знает про солнце и в тот же день находит нашу машину. Так обычно начинается охота. Я бы хотел знать три вещи. Один ли он. Насколько он силён. И что он уже о нас знает. - Он помолчал. - А то, что Эдвард его не слышит, мне не нравится больше всего остального. Мы привыкли знать, о чём думает противник, раньше, чем он сам это поймёт. А здесь мы слепые.

- Жаль, тебя там не было, - сказал Эдвард.

- Жаль, - согласился Джаспер. - Хотел бы я знать, что он чувствовал, когда смотрел вам вслед.

Тревога в комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать, а потом вдруг начала понемногу таять, и Белла почувствовала, как у неё сами собой расслабляются плечи.

- Не надо, Джаспер, - процедила Розали. - Я хочу нервничать.

Джаспер виновато развёл руками, и тревога вернулась, правда, уже не вся.

Эмметт к этому времени совсем перестал смеяться. Он сидел, упёршись локтями в колени, и разглядывал свои огромные ладони с тем выражением, какое у него бывало, когда он прикидывал, на что способен противник и на что способен он сам, и Эдвард, судя по тому, как он вздохнул, услышал, чем эти прикидки закончились, раньше остальных.

- Нет, Эмметт.

- Я же ещё ничего не сказал!

- Ты собирался предложить съездить в город и вежливо его расспросить.

Эмметт открыл рот, закрыл его обратно, и по его лицу было видно, что именно это он и собирался предложить, причём почти слово в слово.

- Ну да. Вежливо. - Он развёл руками с самым невинным видом. - А что такого?

- Твоё «вежливо» мы все видели, - сказала Розали, и впервые за вечер в её голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку.

- А мальчик? - вдруг спросила Эсме, и все повернулись к ней. Она всё это время молчала, сидела, положив руку Карлайлу на колено, и, похоже, думала совсем не о том, о чём остальные. - Эдвард, каким он был рядом с этим человеком? Ему было страшно?

Эдвард ненадолго задумался, и по его лицу было видно, что он заново перебирает то, что услышал на перекрёстке.

- Нет. Он был взбудоражен, как бывают взбудоражены дети, когда с ними случилось что-то невероятное, почти счастлив. И он ему полностью доверял. Думал о том, сколько глаз у того существа из двери и как мы вообще отмываем свою машину, и за всё это время ни разу не подумал о том, чтобы убежать.

- Вот видите, - мягко сказала Эсме. - Дети такое чувствуют. Если бы этот человек хоть раз его напугал или обидел, мальчик не стоял бы рядом с ним посреди улицы, спокойный и счастливый. Я не говорю, что он безопасен. Я просто говорю, что с этим мальчиком он повёл себя хорошо.

- Или он просто умеет нравиться, - сказала Розали, но уже без прежнего холода, скорее по привычке.

Белла всё это время молчала, потому что в голове у неё крутилась одна и та же мысль, которая, кажется, волновала здесь только её, и чем дольше она молчала, тем громче эта мысль становилась, хотя, по закону логики, слышать её всё равно никто не мог.

- А может, он просто... как я? - сказала она наконец и сама удивилась, как тихо это прозвучало. - Ну, в смысле, у меня в голове ведь тоже тишина, а я не чудовище и дальше Порт-Анджелеса никуда не путешествую. Может, у него то же самое, что у меня, что бы это ни было. Может, он вообще просто странно одетый человек, у которого, как и у меня, что-то не так с головой.

Карлайл посмотрел на неё с тем особенным вниманием, с каким он смотрел на всех, кто говорил что-то дельное, и Белла, как всегда в таких случаях, сразу почувствовала себя чуть умнее, чем была на самом деле.

- Это хороший вопрос, Белла. И, кажется, его можно проверить. - Он повернулся к лестнице. - Твой разум закрыт для Эдварда, но Элис видит твоё будущее так же ясно, как наше. Если этот человек устроен так же, как ты, для неё он ничем не будет отличаться от любого другого. Элис?

Элис уже смотрела куда-то сквозь стену, и Джаспер, не говоря ни слова, шагнул ближе и положил руку ей на плечо.

- Мне нужно, чтобы кто-нибудь что-нибудь решил, - сказала она, не отводя взгляда от пустоты. - Про него. Иначе мне не за что зацепиться.

- Я решаю поехать в Форкс и найти мужика в цилиндре, - тут же сказал Эмметт. - Прямо сейчас. С Джаспером.

Джаспер кивнул, и секунду спустя Элис замерла совсем, как умеют замирать только вампиры, до последней ресницы.

- Вижу, - медленно проговорила она. - Ночь, главная улица, дождь. Вы идёте мимо заправки, Эмметт впереди, и он зачем-то улыбается... - Эмметт хмыкнул, но промолчал. - Сворачиваете на какую-то тёмную улицу. А потом...

Она нахмурилась.

- А потом вы уже дома. Здесь, в гостиной. И у обоих такие лица, будто что-то случилось. А что именно, я не вижу, этого куска просто нет.

- Теперь я, - негромко сказал Эдвард. - Я решаю поехать туда один.

Элис снова ушла взглядом куда-то далеко, и Эдвард тоже застыл рядом с Беллой, и Белла вдруг поняла, что он смотрит на то же самое, что и Элис, прямо у неё в голове.

- Перекрёсток у заправки, - сказала Элис. - Ты стоишь там, где они стояли днём. Поворачиваешься... и всё. Следующее, что я вижу, ты здесь, за роялем. Не играешь, просто сидишь.

Эдвард молчал, но у него едва заметно напряглись скулы, и Белле этого было достаточно, чтобы понять, что увиденное понравилось ему ничуть не больше, чем Элис.

- И последнее, - сказал Карлайл. - Я решаю сам встретиться с ним. Поговорить спокойно, без угроз.

Эсме чуть сжала его колено, но ничего не сказала.

На этот раз Элис молчала дольше, и когда заговорила, голос у неё был уже совсем другой, растерянный, какого Белла у неё, кажется, ещё ни разу не слышала.

- Я вижу тебя. Ты стоишь... не понимаю где, на какой-то улице. Протягиваешь руку, как будто здороваешься. А там, куда ты её протягиваешь... - Она покачала головой. - Там всё смазано, как на фотографии, где кто-то дёрнулся. Твою руку я вижу, тебя вижу, а его нет. И сразу после этого картинка прыгает, там уже что-то совсем другое, и я даже не могу понять, что было между.

Она моргнула, возвращаясь, и Джаспер тут же чуть крепче сжал её плечо.

- Вы понимаете? Я вижу нас. Вижу всё, что мы решаем, куда идём и что делаем, даже кое-что из того, что будет после. А его не вижу. Там, где он должен что-то сделать и от этого всё должно поменяться, у меня просто дыра.

- Такое уже бывало? - спросил Карлайл.

- Бывало, - Элис нахмурилась, - с теми, кто устроен совсем иначе, чем люди. Или чем мы. Но почему так с ним, я не знаю. Я знаю только одно. - Она посмотрела на Беллу, потом на Эдварда, потом на Карлайла. - Он не такой, как Белла. И он точно не обычный человек.

И вот это было первое за весь вечер, что нельзя было списать на фантазии двенадцатилетнего мальчишки, хороший фокус или странный костюм. Мальчишка мог напутать, мог чего-то не понять, мог поверить во что угодно, а вот Элис путать было не в чём, и это понимали все, даже Эмметт, который теперь смотрел на пустое место перед лестницей так, будто там и правда стоял кто-то в цилиндре. Белла почему-то почувствовала облегчение, а следом за ним, совсем уж глупо, лёгкую обиду, как будто ей только что сообщили, что в клуб очень странных людей её всё-таки не взяли.

Первым заговорил Карлайл, и говорил он, как всегда, спокойно, хотя Белла была уверена, что спокойствия внутри у него сейчас примерно столько же, сколько у всех остальных.

- Тогда я предлагаю пока ничего не делать. - Он поднял руку, потому что Эмметт уже открыл рот. - Выслушайте меня. Этот человек, кем бы он ни был, пока никому не причинил вреда. Мальчик рядом с ним был цел, спокоен и, по словам Эдварда, даже счастлив. Если мы сейчас всей семьёй начнём прочёсывать Форкс, окружим его где-нибудь посреди улицы и станем требовать ответов, мы сами можем начать то, чего потом не сумеем остановить. Мы понятия не имеем, что он такое и на что способен, а после того, что сейчас рассказала Элис, заранее узнать, чем всё это кончится, у нас, похоже, тоже не получится. Разумнее будет наблюдать и дождаться, что он сделает дальше.

Эмметт тяжело выдохнул, но спорить не стал, а Розали поджала губы и отвернулась к стеклу, что у неё, насколько Белла успела изучить, означало что-то вроде неохотного согласия.

- Есть одна проблема, - сказал Эдвард.

Все повернулись к нему.

- Ждать его следующего шага, возможно, придётся недолго. Он смотрел вслед именно нашей машине, Карлайл, и провожал её, пока мы не свернули. Если он приехал в Форкс искать вампиров, то, скорее всего, уже понял, что нашёл.

В гостиной снова стало очень тихо, и Белле показалось, что морось за стеклом застучала громче, хотя, скорее всего, дело было в ней самой.

- Значит, искать его не придётся, - медленно сказал Джаспер. - Он сам нас найдёт.

- Надеюсь, он хотя бы постучит, - буркнул Эмметт.

- Эмметт, - сказала Розали.

- Что? Я серьёзно. Воспитанный же человек, в цилиндре.

Вечер после этого, по идее, должен был пойти дальше как обычно, и все даже честно попытались вернуться к своим делам, но получалось так себе. Эмметт включил какой-то матч, но смотрел скорее сквозь экран и, когда кто-то там забил, даже не повернул головы. Розали в гараж так и не вернулась, осталась сидеть на подлокотнике, повернувшись к стеклянной стене, за которой чернел лес. Эсме снова разложила свои эскизы, взяла карандаш и за полчаса не провела ни одной линии. Карлайл ушёл к себе в кабинет, но дверь оставил открытой, чего обычно никогда не делал. Джаспер стоял у стекла, заложив руки за спину, и смотрел в темноту так, будто был на посту, и, если подумать, он там, в общем-то, и был. Эдвард сидел с Беллой на диване, держал её руку в своей холодной ладони и молчал, и Белла знала, что он слушает весь лес вокруг дома на мили вперёд, где пока были только олени, совы и один очень недовольный жизнью енот, хотя того, кого они ждали, он бы всё равно не услышал.

Элис устроилась на нижней ступеньке лестницы, обхватив колени, и каждые несколько минут её взгляд становился пустым и далёким, она раз за разом проверяла одно и то же ближайшее будущее и раз за разом, судя по всему, не находила там ничего интересного. До десяти оставалось минут сорок, и Белла уже начала прикидывать, как объяснить Эдварду, что слушаться Чарли всё-таки придётся даже сегодня, когда Элис вдруг выпрямилась.

- Кто-то придёт, - сказала она.

- Кто? - спросил Карлайл, который уже стоял в дверях кабинета, хотя ещё секунду назад сидел за столом.

- Не вижу. - Элис смотрела на входную дверь, и в голосе у неё было что-то такое, от чего Белле стало зябко. - Я вижу нашу дверь. Крыльцо, фонарь над ним. Вижу, что снаружи кто-то стоит, скоро, совсем скоро. А кто это, я не могу разобрать.

И в доме, где привыкли слышать любого гостя задолго до того, как он доберётся до крыльца, восемь человек, из которых дышать было нужно только одной, замерли и молча уставились на самую обычную входную дверь.

Ждать пришлось недолго, секунд десять, может, пятнадцать, но таких длинных пятнадцати секунд в этом доме, наверное, не случалось уже очень давно, а потом в дверь постучали, самым обычным образом, три раза, негромко и вежливо, так стучат соседи, которые зашли одолжить соли, и почему-то именно от этой обычности всем стало только хуже.

- Постучал, - прошептал Эмметт с таким восторгом, будто выиграл спор. - Я же говорил.

Розали молча ткнула его локтем в бок, что для любого другого закончилось бы сломанными рёбрами, а Эмметт даже не заметил. В гостиной тем временем всё само собой переставилось так быстро, что Белла едва успела моргнуть: Джаспер оказался между входом и лестницей, заслоняя собой Элис и заодно диван, Эмметт поднялся во весь рост, Розали встала рядом с ним, а Эдвард остался сидеть, только рука его, лежавшая на руке Беллы, сделалась совсем каменной. К двери пошёл Карлайл, спокойно и не торопясь, как ходил всегда, и открыл её.

На крыльце, под жёлтым фонарём, стоял тот самый человек с перекрёстка. Цилиндр, тёмный костюм, из-под которого на повороте мелькнула синяя подкладка, перчатки, трость с серебряной ручкой, на плечах мелкие капли мороси, и был он совершенно один, мальчишку с собой не взял, а дорожка за его спиной была мокрой и пустой, так что как он сюда добрался, оставалось загадкой, особенно если учесть, что шагов его никто в доме так и не услышал. Держался он с видом человека, который зашёл в гости к соседям и теперь вежливо ждёт, когда ему откроют, а когда ему открыли, коснулся двумя пальцами края цилиндра.

- Добрый вечер. Прошу прощения за поздний визит. Меня называют Коллекционером, и, насколько я понимаю, пришёл я именно к вам. - Он скользнул взглядом мимо Карлайла вглубь дома, по застывшим фигурам в гостиной, и чуть приподнял бровь. - Судя по вашим лицам, меня здесь уже обсуждали.

Эдвард прислушался, в который раз за этот день, и снова упёрся в ту же ровную глухую тишину, что стояла рядом с этим человеком на перекрёстке, только теперь она стояла на пороге их дома. Карлайл, и Эдвард слышал это так же ясно, как собственные мысли, за долю секунды взвесил всё, что они обсуждали весь вечер: держать на крыльце того, кто и так уже нашёл их дом посреди леса, без адреса и указателей, смысла не было, а разговаривать через порог было бы попросту невежливо.

- Карлайл Каллен, - сказал он и отступил в сторону. - Проходите.

Коллекционер вошёл, тщательно, в два движения, вытер ботинки о коврик, и Белла почему-то сразу решила, что у этого человека с грязью на обуви давние и очень сложные отношения. Потом он снял цилиндр, под которым оказались тёмные, чуть растрёпанные волосы, и Эсме по привычке хозяйки протянула было руку, чтобы его забрать.

- Благодарю, но лучше не стоит, - мягко сказал Коллекционер, оставляя цилиндр при себе. - Он с характером.

Где-то у него в кармане тонко звякнуло, раз, другой, третий, всё чаще и чаще, и это услышали все, даже Белла. Коллекционер, не глядя, накрыл карман ладонью, и звон стих.

Потом он огляделся. Смотрел он с живым интересом, но без всякой спешки, как смотрят в музее, куда пришли для удовольствия: на стеклянную стену, за которой сейчас стояла сплошная темнота, на рояль, на эскизы Эсме, разложенные на столе, и дольше всего на стену у лестницы, где висели в ряд выпускные шапочки, десятка полтора, никак не меньше.

- У вас тоже коллекция, - заметил он с явным одобрением.

- Мы часто заканчиваем школу, - сказал Эдвард.

А потом гость посмотрел на них, наконец по-настоящему, по очереди, на каждого, и Белла увидела, как у него на лице что-то меняется, совсем немного, примерно как у человека, который долго искал на карте нужный город и вдруг понял, что стоит прямо в нём. Бледная кожа, одинаковые золотистые глаза, эта странная, слишком правильная красота и неподвижность, которую люди никогда не замечают сразу, но от которой им почему-то становится не по себе, всё это он, похоже, сложил за пару секунд.

- Моя жена, Эсме, - сказал Карлайл. - И наши дети.

- Дети, - повторил Коллекционер и окинул взглядом Эмметта, который был шире дверного проёма и выглядел лет на двадцать пять. - Разумеется.

Взгляд его на секунду задержался на Белле, единственной в этой комнате, у кого были румяные щёки и билось сердце, и Эдвард рядом с ней стал, кажется, ещё неподвижнее.

- А вы, простите?..

- Белла, - сказала Белла и зачем-то добавила: - Я человек.

- Я заметил, - вежливо ответил Коллекционер и кивнул ей так же, как кивнул бы любому другому, после чего, к огромному облегчению Эдварда, больше к этой теме не возвращался.

И тут, судя по его лицу, до него дошла одна очень простая вещь. Он медленно перевёл взгляд на стеклянную стену, в которой сейчас отражалась только сама гостиная, потом снова на Калленов и вздохнул так, как вздыхает человек, который пришёл на пляж и обнаружил, что забыл дома плавки.

- Ночь, - сказал он с такой досадой, что все на секунду растерялись, не очень понимая, к чему это. - Я проделал очень долгий путь, чтобы найти вампиров, которые блестят на солнце. Я их нашёл. Целых семь. И пришёл к ним ночью. - Он покачал головой. - Блестящее планирование.

Эмметт фыркнул так громко, что Розали снова пришлось пустить в ход локоть.

- Присаживайтесь, - сказал Карлайл, и в голосе его, как ни странно, почти не было напряжения, хотя Эдвард прекрасно слышал, сколько его на самом деле. - Боюсь, солнца сегодня уже не будет.

- Я так и понял.

Коллекционер опустился в кресло напротив дивана, положил цилиндр на колено, трость пристроил поперёк подлокотника и устроился так удобно, будто сидел в этом кресле каждый вечер последние лет десять. Карлайл сел напротив, Эсме рядом с ним, остальные так и остались стоять, а Джаспер вообще не сдвинулся со своего места между гостем и лестницей и, насколько могла судить Белла, не сводил глаз с его рук.

- Может быть, вам что-нибудь... - начала Эсме по привычке и запнулась, видимо, сообразив, что предложить гостю в доме, где никто ничего не ест, ей особенно нечего.

- Благодарю, ничего не нужно, - улыбнулся Коллекционер.

- Тогда позвольте спросить прямо, - сказал Карлайл. - Зачем вы ищете вампиров?

- Я путешествую, - просто ответил Коллекционер. - Между мирами, и я понимаю, как это звучит, так что не стану просить вас верить мне на слово. И собираю то, что мне попадается интересного: предметы, существ, всякие редкие экземпляры, каких больше нигде нет. Про ваш вид я услышал совсем недавно, и одна его особенность показалась мне настолько странной, что проверить её захотелось лично. - Он чуть развёл руками. - Вампиров я видел немало. Вампиров, которые блестят на солнце, ни разу.

Слово «собираю» повисло в гостиной, и Белла прямо почувствовала, как воздух снова становится тяжелее, хотя Джаспер на этот раз, кажется, ничего с этим не делал. Эдвард ещё до того, как Розали шагнула вперёд, услышал, что она спросит, и останавливать её не стал, потому что сам хотел спросить то же самое.

- Вы собирались забрать кого-то из нас?

Коллекционер посмотрел на неё и ответил не сразу, но и врать, похоже, не собирался.

- Да, - сказал он. - Изначально да. Я рассчитывал найти здесь редкий экземпляр незнакомого мне вида и забрать его с собой. Я понятия не имел, сколько вас, и уж точно не знал, что вы... - он чуть повёл рукой, обводя гостиную, рояль, эскизы, шапочки на стене и Беллу на диване, - вот такие.

Джаспер не двинулся с места и голоса не повысил, наоборот, заговорил тише, чем обычно, ровно и без малейшего нажима.

- Если вы попытаетесь забрать кого-нибудь из моей семьи, из этого дома вы уже не выйдете.

Коллекционер перевёл на него взгляд и секунду просто смотрел.

- Сомневаюсь.

Сказал он это без всякого вызова, примерно тем же тоном, каким говорят «вряд ли завтра будет солнце», и тут же повернулся обратно к Карлайлу, будто вопрос был исчерпан.

- Так вот, я не знал, сколько вас. А сколько вас, кстати?

Эмметт медленно поднял брови и посмотрел на Джаспера, Джаспер так и остался стоять, где стоял, только Элис неслышно спустилась с последней ступеньки и взяла его за руку, а Эдвард в очередной раз прислушался к гостю и в очередной раз наткнулся на всё ту же тишину, ровную, как будто этому человеку только что никто и не угрожал.

Карлайл ответил быстро, быстрее, чем обычно, и Белла поняла, что делает он это не столько для гостя, сколько для Джаспера, чтобы разговор поскорее ушёл подальше от того места, где он только что чуть не свернул совсем не туда.

- Гораздо больше, чем вы, вероятно, думаете. Наша семья лишь малая часть. Сколько всего вампиров в мире, точно не знает никто, сотни, может быть, тысячи. Есть группы вроде нашей, только обычно поменьше, есть одиночки, есть кочевники, которые нигде не задерживаются подолгу. И почти все они питаются человеческой кровью. - Он помолчал. - Мы нет. Мы охотимся на животных.

- Мы называем себя вегетарианцами, - вставил Эмметт.

Коллекционер посмотрел на него очень долгим взглядом.

- Вегетарианцы. Которые пьют кровь.

- Звериную, - уточнил Эмметт с большим достоинством.

Но Коллекционер его, кажется, уже не слушал. Он снова смотрел на Карлайла, и что-то в нём поменялось, не сильно, но заметно, будто он перелистнул в своём блокноте страницу, ожидая увидеть одно, а там оказалось совсем другое, и теперь он внимательно это читал.

- Подождите. Правильно ли я понимаю, - медленно сказал он, - что ваша природа толкает вас охотиться на людей, что вы вполне на это способны, что так живут почти все такие же, как вы, а вы от этого отказались? Сами? Вас никто не заставлял?

- Никто, - сказал Карлайл. - Это наш выбор.

Коллекционер помолчал, переводя взгляд с одного на другого, с Эмметта на Розали, с Эсме на Элис, с Джаспера, который за всё это время так и не шевельнулся, на Эдварда и Беллу, и видел их теперь, похоже, немного по-другому.

- Тогда вы мне не нужны, - сказал он.

- Эй, - возмутился Эмметт. - Это вообще-то обидно.

- Не поймите неправильно. - Коллекционер чуть улыбнулся. - Я не проникся к вам внезапной любовью, мы знакомы от силы четверть часа. Но забирать разумное существо, которое держит себя в руках и никому не делает зла, когда в этом же мире полно таких же, которые десятилетиями, а то и столетиями убивают людей, было бы просто глупо. А глупостей я стараюсь не делать. Во всяком случае, нарочно.

Эсме тихо выдохнула, хотя дышать ей было совсем не обязательно, у Эмметта расправились плечи, и даже Розали чуть расслабилась, по крайней мере, перестала смотреть на гостя так, будто прикидывает, куда потом девать тело. Продлилось это облегчение ровно до следующей фразы.

- Раз вас здесь так много, я просто найду другого, - задумчиво сказал Коллекционер. - Желательно такого, которого никто особенно не станет искать.

Карлайл выпрямился.

- Не каждый, кто питается человеческой кровью, обязательно чудовище, - сказал он, и голос у него стал твёрже, чем за весь вечер. - Многие просто живут так, как живут все вокруг, потому что не знают, что можно иначе. Некоторые меняются. Я знаю тех, кто изменился.

- Я вас понял, доктор. - Коллекционер кивнул, и на этот раз в его голосе не было ни капли насмешки. - Хватать первого встречного за то, что он ест так, как велит ему природа, я не собираюсь. Мне нужен экземпляр, а не случайная жертва. Я предпочитаю брать тех, кто по-настоящему опасен для всех вокруг. Таких обычно не приходится долго искать, и по таким, как правило, никто не плачет.

После этого разговор как-то сам собой стал спокойнее, и Белла даже не сразу заметила, в какой момент это случилось, потому что Коллекционер, похоже, закрыл для себя главный вопрос и теперь ему было просто интересно.

- Вы действительно совсем не спите? - спросил он, и в голосе у него было уже чистое любопытство, безо всякой задней мысли.

- Совсем, - сказал Карлайл. - И не стареем. И не устаём. - Он чуть наклонил голову. - А вас это удивляет?

- Меня удивляет, что у вас всё это есть одновременно. Обычно за что-то одно приходится платить чем-то другим. Одни вампиры живут вечно, но привязаны к месту, где их похоронили, другие не спят, зато через неделю сходят с ума, а у третьих вместо тела что-то вроде тени, которая очень старается притворяться телом. А у вас, выходит, и сила, и скорость, и бессмертие, и сон вам без надобности.

- И яд, - добавил Карлайл. - Он у нас в слюне. Если человека укусить и не убить, за три очень мучительных дня яд превращает его в одного из нас.

- Вот как. - Коллекционер задумчиво постучал пальцем по серебряной ручке трости. - А откуда вы взялись изначально, сами знаете?

- Нет, - признался Карлайл, и Белла вдруг заметила, что он подался вперёд, сцепив пальцы, и смотрит на гостя с тем самым выражением, с каким, наверное, смотрел на интересный рентгеновский снимок. - Но вы сказали, что видели других вампиров. Совсем других?

Коллекционер достал из внутреннего кармана маленький чёрный блокнот, полистал его где-то в середине, и Белла вспомнила мысли мальчишки, пересказанные Эдвардом, про блокнот, в котором не кончаются страницы.

- Сорок один вид, - сказал он. - С вами будет сорок два. - Он захлопнул блокнот. - Если, конечно, вы действительно блестите.

Больше трёхсот лет Карлайл изучал собственную природу почти вслепую, сравнивая себя разве что с такими же, как он сам, и теперь перед ним в кресле сидел человек, который видел ещё сорок других вариантов того же самого, и Белла готова была поспорить, что ради этого разговора Карлайл сейчас с радостью отдал бы месяц дежурств в больнице. Эсме смотрела на мужа с тихой, немного грустной улыбкой, как смотрят на ребёнка, которому наконец-то подарили то, о чём он давно мечтал, только подарок этот пришёл из очень странного магазина.

- У некоторых из нас есть и ещё кое-что, - сказал Карлайл, и Эдвард, услышав, куда он клонит, едва заметно напрягся, но останавливать не стал. - Мы называем это дарами. У меня есть теория, что это то, что было в человеке сильнее всего, и после обращения оно просто... усиливается.

Коллекционер медленно убрал блокнот обратно.

- У кого-то из присутствующих?

Отвечать никто не спешил, и секунду в гостиной было так тихо, что стало слышно, как капает с крыши. Потом Эдвард, видимо, решил, что прятать то, что гость и так уже почти понял, бессмысленно.

- Я слышу мысли. Почти всех, кто рядом.

- Почти, - повторил Коллекционер, и уголок его рта дрогнул. - Дайте угадаю.

Сказал он это так, будто ему и правда было весело, и Эдвард, который за всю свою долгую жизнь очень редко оказывался тем, про кого угадывают, а не тем, кто угадывает сам, почувствовал себя до странности неуютно.

- Ваши нет.

- А я вижу будущее, - сказала Элис из-за плеча Джаспера. - Ваше тоже нет. Одни дыры.

- Вы не первая, кто на это жалуется.

- А Джаспер чувствует чужие эмоции, - негромко добавил Карлайл. - И может на них влиять.

Коллекционер повернулся к Джасперу и посмотрел на него с новым, совсем другим интересом.

- И что же вы чувствуете от меня?

- Ничего такого, что мне хотелось бы говорить вслух, - ровно ответил Джаспер.

- Разумно, - кивнул Коллекционер.

И вот тут стало видно, как он оживился, будто в лавке, куда он зашёл без особой надежды, на дальней полке вдруг обнаружились сразу три вещи, каких он больше нигде не встречал. Семья это заметила сразу: Эмметт снова перестал улыбаться, Эсме придвинулась к Карлайлу, а Розали сделала полшага вперёд.

- Вы только что сказали, что никого отсюда не заберёте.

- Верно, - спокойно согласился Коллекционер. - И решения своего я не меняю. Мне интересно, как устроены ваши дары, и я этого не скрываю, но интерес к тому, что человек умеет, и желание посадить этого человека в клетку, это очень разные вещи. Если бы я забирал всех, кто мне интересен, у меня давно кончилось бы место. - Он чуть помолчал. - А место у меня, поверьте, не кончается.

Потом он снова повернулся к Эдварду.

- Что до моей головы, не принимайте на свой счёт. Дело не в вас.

- А в чём? - спросил Эдвард, и Белла впервые за вечер услышала в его голосе не только настороженность, но и самое обычное, почти мальчишеское любопытство.

Коллекционер задумался, будто прикидывал, сколько можно сказать.

- За то время, что я путешествую, мне встречались те, кто читает мысли так же, как вы. Это, если честно, самое безобидное. Встречались и те, кто лезет в голову, чтобы её сломать. Те, кто может переписать, что ты видишь, слышишь и помнишь, так аккуратно, что ты сам никогда этого не заметишь. И те, после встречи с которыми от разума просто ничего не остаётся. - Он пожал плечами. - После пары таких встреч закрывать голову начинаешь так же привычно, как запирать дверь на ночь.

Сказано это было спокойно, почти скучно, как рассказывают о том, что в горах бывает холодно, и, может быть, именно поэтому подействовало на Эдварда сильнее любых угроз. Всю жизнь он считал свой дар то проклятием, то преимуществом, но всегда чем-то огромным, от чего невозможно спрятаться, а сейчас перед ним в кресле сидел человек, для которого это было самым безобидным из всего, что ему попадалось, и от которого он давно привык закрываться, даже не задумываясь. А Белла подумала, что у неё в голове, выходит, тоже заперто, только она понятия не имеет, кто и когда эту дверь закрыл.

- А мальчик? - спросила Эсме, и все, включая гостя, повернулись к ней. - Он дома? С ним всё хорошо?

Лицо у Коллекционера впервые за вечер стало по-настоящему тёплым.

- Дома. Я проводил его до самого крыльца. С ним всё в порядке, если не считать того, что он весь в велосипедной смазке и, кажется, до утра не уснёт.

- Как вы вообще с ним оказались?

- Случайно. - Коллекционер пожал плечами. - Я целился в лес за городом, а вышел у него во дворе, со мной такое бывает чаще, чем хотелось бы. Он увидел дверь и начал задавать вопросы, очень много вопросов, и мне, как ни странно, понравилось на них отвечать. Любопытный пацан, таких немного. - Он чуть усмехнулся. - Он, кстати, считает всю историю про блеск на солнце самой глупой вещью на свете. Признаться, я был с ним согласен.

Эмметт и Эдвард переглянулись, и Белла готова была поклясться, что оба подумали примерно одно и то же, только Эмметт при этом ещё и еле сдерживал смех. А вот Эсме заметно успокоилась, и следом за ней, как это часто бывало, успокоилась и вся семья, потому что если Эсме перестала волноваться за ребёнка, значит, волноваться за него, скорее всего, и правда было незачем. Томми был просто мальчишкой, которому однажды после школы крупно повезло, и мысль о заложнике или приманке, которая весь вечер крутилась у всех в голове, теперь казалась почти смешной.

- Вы сказали, доктор, что почти все такие, как вы, убивают людей, - сказал Коллекционер немного погодя. - Среди них есть те, про кого вы сами сказали бы, что без них мир стал бы лучше?

Карлайл ответил не сразу, и Эдвард слышал, как тяжело даётся ему этот ответ, потому что для Карлайла труднее всего на свете было признать, что чья-то жизнь, пусть даже такая, ничего не стоит.

- Есть, - сказал он наконец. - Наш мир гораздо больше этой семьи, и в нём хватает тех, кто убивает не ради еды, а ради удовольствия. Но имён я вам называть не стану. И где их искать, не скажу.

- Я и не просил, - спокойно ответил Коллекционер. - Этого достаточно.

И, судя по тому, как он это сказал, ему и правда было достаточно, потому что теперь он знал, что искать.

Он поднялся, взял трость, надел цилиндр, и все в комнате тоже как-то сами собой подобрались, потому что за весь вечер так и не привыкли к тому, что этот человек может в любой момент встать и сделать что угодно.

- Что ж. Остаётся одна проблема.

Эмметт напрягся, Джаспер тоже, Эсме снова взяла Карлайла за руку.

- Я так и не видел, как вы блестите.

Эмметт захохотал так, что в стеклянной стене задрожали отражения, и на этот раз Розали даже не стала его останавливать, у неё самой, кажется, дрогнули губы.

- Когда у вас здесь в следующий раз бывает солнце? - совершенно серьёзно спросил Коллекционер у Карлайла.

Карлайл открыл рот и закрыл его обратно, и было видно, что за три с лишним века ему задавали много странных вопросов, но такого, пожалуй, не задавал никто.

- В четверг, - ответила за него Элис. - С полудня до трёх, ни облачка.

- Прекрасно, - кивнул Коллекционер. - Тогда в четверг, в полдень. Я вас найду.

Он достал из кармана большую связку ключей, перебрал её, не глядя, выбрал один и вставил его прямо в воздух посреди гостиной, в метре от рояля. Щёлкнуло, и посреди комнаты встала высокая чёрная дверь с узкой серебряной ручкой, сама по себе, без всякой стены, так буднично, будто всегда там стояла.

Коллекционер открыл её, и на пару секунд все увидели то, о чём весь вечер говорили как о детской фантазии: длинный коридор, уходящий так далеко, что для него не хватило бы всего их леса, тёплый жёлтый свет, ряды дверей по обе стороны, а в одной из стен огромное окно, за стеклом которого медленно проплыл чешуйчатый бок размером с их гараж.

- Доктор. Миссис Каллен. - Коллекционер коснулся края цилиндра, потом кивнул остальным. - Добрый вечер. До четверга.

Он шагнул через порог, и дверь за ним закрылась тихо и аккуратно, как закрывают, когда в доме кто-то спит, хотя спать в этом доме могла разве что Белла, потом щёлкнула и исчезла, и в гостиной у Калленов снова остались только рояль, эскизы на столе и восемь человек, которые смотрели на пустое место.

Первым заговорил Эмметт.

- Он только что ушёл через дверь в воздухе.

- Мы видели, Эмметт, - сказала Розали.

- Нет, вы не поняли. Он. Ушёл. Через дверь. В воздухе.

Карлайл медленно опустился обратно в кресло, так, как садятся очень уставшие люди, хотя устать он, как мы помним, не мог в принципе, и провёл ладонью по лицу.

- Значит, про двери мальчик не выдумал.

- И про глаз, скорее всего, тоже, - сказал Эдвард.

- Он ни разу за весь вечер не посмотрел на выход, - негромко заметил Джаспер, который наконец отошёл от лестницы. - Даже когда я ему пригрозил. Я такого давно не видел.

- А я его до сих пор не вижу, - сказала Элис, и вид у неё был такой обиженный, будто у неё украли любимую игрушку. - Четверг вижу. Нас на солнце вижу, стоим и ждём. А его там нет.

- Он правда ушёл искать другого вампира? - тихо спросила Белла.

- Судя по всему, да, - сказал Эдвард.

Карлайл долго молчал, глядя на то место, где только что стояла дверь.

- Мне почему-то жаль того, кого он найдёт, - сказал он наконец и, подумав, добавил: - Хотя, наверное, не должно быть.

Знали они теперь, если подумать, гораздо больше, чем утром, но вопросов почему-то стало только больше, и никто в гостиной, похоже, не представлял, с какого начинать.

Белла глянула на часы и похолодела, потому что было двадцать минут одиннадцатого.

- Чарли меня убьёт.

- Я ему позвонила, - безмятежно сообщила Элис. - Полчаса назад. Сказала, что мы доделываем проект по биологии и что Эдвард привезёт тебя к одиннадцати. Он сказал, что раз это я, то ладно.

- Когда ты успела?

- Ты была занята, - пожала плечами Элис. - Слушала, как нам отказали в похищении.

- А знаете что? - сказал Эмметт, который всё это время стоял посреди гостиной и смотрел на то место, где только что была дверь, с лицом ребёнка, которому показали очень хороший фокус. - Он мне нравится.

- Эмметт, - сказала Розали.

- Что? Он никого не собирается похищать. И он хочет посмотреть, как мы блестим. - Эмметт расплылся в улыбке. - По-моему, это лучший гость, который был в этом доме лет за пятьдесят. Надо будет в четверг встать так, чтобы свет падал как следует.

Розали закатила глаза, но спорить почему-то не стала.

А Коллекционер тем временем шёл по своему коридору, неторопливо постукивая тростью по полу, и выглядел вполне довольным собой, насколько вообще может быть доволен человек, который так и не увидел то, ради чего пришёл. Где-то на середине пути он остановился, достал блокнот и открыл его на странице, заложенной тонкой ленточкой, перечитал ту самую запись про небольшие семьи, бледных, красивых и холодных, аккуратно зачеркнул одно слово и что-то дописал ниже своими мелкими острыми закорючками. Что именно, сказать трудно, но выглядел он при этом как человек, который вычеркнул из списка покупок то, что брать передумал, и вписал вместо этого кое-что поинтереснее.

Где-то в этом мире, если верить доктору, водились вампиры, которые убивают людей не ради еды, а ради удовольствия, и по которым никто не заплачет, и Коллекционер, судя по тому, как он улыбнулся, очень хотел познакомиться хотя бы с одним из них.

Глава 3: Коллекционер в Форксе

Виктория охотилась в ту ночь миль за сто от Форкса, в горах, где старая лесовозная дорога петляла между елями так долго, что по ней можно было ехать час и не встретить ни одной машины. К Форксу она без особой нужды не приближалась, как не подходят лишний раз к дому, где держат злых собак, только собак в том доме было семь, и с каждой у неё были свои счёты. С тех пор как не стало Джеймса, счёты эти никуда не делись, она носила их с собой, как носят в кармане камень, и терпеливо ждала, потому что у Калленов было кое-что, что ей очень хотелось однажды у них забрать, так же, как они забрали у неё, и торопиться с этим она не собиралась.

Вообще многое Виктория привыкла делать, не задумываясь: постоянно перемещаться, охотиться каждый раз на новом месте, уходить раньше, чем кто-нибудь поймёт, что она здесь была, и слушаться того чувства, которое сидело у неё внутри, сколько она себя помнила в этой, второй жизни, и которое всегда совершенно точно знало, когда пора бежать и куда. Особенным она его даже не считала, как не считают особенным умение видеть в темноте, просто у неё всегда получалось уйти, из любой ловушки, от любой погони, и за все эти годы чувство ни разу её не подвело.

В ту ночь ей попался одинокий мужчина на старом пикапе, который зачем-то свернул с трассы на эту дорогу и пробил колесо на самом глухом её участке, где до ближайшего жилья было миль двадцать, а связь в телефоне пропала ещё два поворота назад. Он возился с домкратом в свете фар, вполголоса ругался и держал в зубах фонарик, и пах он так, как пахнут все они, тепло, живо и очень вкусно, так что Виктория какое-то время просто стояла в темноте между деревьями, метрах в тридцати, и смотрела, как он работает, а ему даже в голову не приходило, что он здесь не один.

Потом ей стало скучно, и она вышла на свет.

Он заметил её не сразу, а когда заметил, фонарик выпал у него изо рта и укатился под машину. Что именно он подумал, глядя на босую женщину с растрёпанной рыжей гривой и красными глазами, которая стоит посреди ночного леса в двадцати милях от ближайшего дома и улыбается, сказать трудно, но, судя по тому, как заколотилось у него сердце, ничего хорошего. Люди, кстати, почти всегда это чувствовали где-то очень глубоко, тем древним чутьём, которое когда-то не пускало их предков по ночам из пещеры, только слушались его, как правило, слишком поздно.

- Машина, - негромко сказала Виктория, склонив голову набок. - Думаешь, успеешь?

Он успел сделать к кабине два шага, а она уже сидела на капоте, поджав ноги, и с интересом наблюдала, как он пятится. Тогда он побежал, только не к дороге, где было светло, а в лес, потому что лес был с другой стороны от неё, и Виктории это, в общем-то, очень понравилось.

Закончить всё она могла в первую же секунду, и оба они, наверное, это понимали, но заканчивать сразу было скучно. Она дала ему пробежать метров двести, продираясь сквозь папоротник и спотыкаясь о корни, а потом просто оказалась впереди, прислонившись плечом к стволу, и смотрела, как он в ужасе разворачивается и бежит обратно, туда, где между деревьями ещё горели фары его пикапа. Она позволила ему почти добежать, и только когда до дороги оставалось шагов десять и в его запахе сквозь страх пробилась надежда, поймала его за шиворот и швырнула обратно в темноту, не сильно, ровно настолько, чтобы он покатился по склону и остался цел, потом ещё раз, и ещё. Сколько это длилось, она не считала, минут десять, может, пятнадцать, пока он не рухнул в очередной раз и не смог подняться, потому что нога у него подвернулась под каким-то совсем неправильным углом, и тогда он пополз, цепляясь пальцами за мох и тихо, на одной ноте, поскуливая.

Вот тогда Виктория решила, что наигралась. Она спокойно подошла, присела рядом с ним на корточки, как садятся у костра, и отвела с его шеи мокрые от пота волосы, а он уже даже не отбивался, только смотрел на неё снизу вверх и мелко трясся всем телом.

И тут внутри у неё будто что-то рвануло.

Описывать это чувство Виктория никогда не умела, да и не пыталась, но обычно оно подсказывало, мягко и почти незаметно, как подсказывает ветер, куда лучше повернуть, а сейчас оно орало так громко, как не орало, кажется, никогда в жизни. Лес вокруг был всё тот же, мокрый, тёмный и пустой, человек под её рукой всё так же трясся, пахло только им, мхом и далёкой соляркой от его пикапа, и всё-таки чувство требовало одного: немедленно оказаться где угодно, только не здесь.

И Виктория, как всегда, не стала спорить. Она отскочила одним движением метров на пять назад, ещё не понимая зачем, и только тогда увидела его.

В трёх шагах от того места, где она только что сидела, стоял человек.

Стоял он спокойно, опираясь на трость, в высоком цилиндре и тёмном костюме, на плечах у него поблёскивали капли мороси, а смотрел он на мужчину во мху, внимательно и немного задумчиво, как смотрят на сломанную вещь, прикидывая, можно ли её ещё починить. Секунду назад на этом месте никого не было, Виктория могла бы поклясться в этом чем угодно, потому что она слышала, как за полмили отсюда под прошлогодней листвой возится мышь, чуяла лося, который прошёл здесь вчера, и услышала бы этого человека ещё за километр, если бы он подходил.

Вот тут Виктория по-настоящему дёрнулась, всем телом, как дёргается кошка, на которую сзади упала чья-то тень, и тут же разозлилась на себя за это, потому что дёргаться так ей не приходилось уже очень давно.

С виду он был самым обычным молодым человеком, если не считать того, что одет был так, будто лет сто назад собрался в оперу и заблудился по дороге, и если бы Виктория смотрела только глазами, она бы, наверное, даже не насторожилась. Но чувство внутри неё никуда не делось, оно больше не орало, оно гудело ровно и тяжело, как гудит натянутый трос, и требовало держаться от этого человека как можно дальше, а своему чувству Виктория верила куда больше, чем глазам. Бояться его она не собиралась, с какой стати, но когда внутри так гудит, спорить нельзя, и поэтому вместо того, чтобы броситься вперёд, она уже прикидывала, куда уходить: вверх по склону, к ручью, влево, в самую чащу.

И было в нём кое-что ещё. Ветер тянул от него прямо к ней, и Виктория, не сводя с него глаз, втянула воздух, чтобы понять, с кем имеет дело, и не поняла ровным счётом ничего. Пахло мокрым сукном, дождём, немного лесом, по которому он, видимо, уже где-то прошёл, а сам он не пах никак, как пахнут вещи, как мог бы пахнуть манекен из витрины, если бы его вынесли под дождь, и определить, кто перед ней, человек, вампир или что-то совсем третье, Виктория не могла.

Человек наконец перевёл взгляд с мужчины на неё и чуть коснулся двумя пальцами края цилиндра.

- Добрый вечер.

Голос у него был спокойный и вежливый, с той интонацией, с какой здороваются с соседкой на лестнице, и Виктория от этого голоса почему-то подобралась ещё сильнее.

А потом он, не сводя с неё глаз, чуть повёл тростью в сторону мужчины, и во мху рядом с тем что-то щёлкнуло. Виктория успела заметить только маленький тёмный прямоугольник, похожий на дверцу от шкафа, почему-то лежащую прямо на земле, и короткий отблеск, будто оттуда на секунду плеснуло светом фонаря, а потом дверца захлопнулась и исчезла, и вместе с ней исчез мужчина. На мху осталась только примятая полоса, по которой он полз, и запах его страха, который ещё висел в воздухе, а сам он пропал из леса целиком, насколько хватало её слуха, и Виктория несколько мгновений просто смотрела на пустое место, где только что лежал её ужин, и не могла сообразить, куда он делся.

- Я наблюдал последние минут десять, - сказал человек в цилиндре так, будто рассказывал, сколько простоял в очереди. - Вы могли закончить в первую же секунду. Вы с ним играли, и вам это явно нравилось.

Это был не вопрос, и Виктория отвечать не стала.

- Что тебе нужно? - спросила она вместо этого, и голос у неё вышел ниже и глуше, чем ей хотелось бы.

- Вы, - просто сказал он.

Больше Виктория ничего спрашивать не стала. Чувство внутри рвануло её влево и вверх по склону, и она ушла туда раньше, чем успела об этом подумать, так быстро, как умела только она, так быстро, что за её спиной, наверное, ещё секунду висел в воздухе рыжий росчерк волос.

Бежать Виктория умела лучше всего на свете, лучше, чем охотиться, лучше, чем драться, лучше, чем что-либо ещё, и уходила она всегда одинаково, позволяя чувству вести себя туда, где безопасно. Кто бы ни был этот человек, догнать её ночью в лесу было невозможно, даже Джеймс когда-то в шутку признавал, что если она по-настоящему решит уйти, то уйдёт, и сейчас она решила.

Первые мили три она не останавливалась вовсе, перемахнула через гребень, скатилась в распадок, пересекла ручей в три прыжка по камням и только на каменистом уступе над следующей долиной ненадолго замерла, прислушиваясь. Лес за спиной молчал, внизу шумела вода, ветер перебирал кроны, и больше не было слышно ничего, и Виктория уже почти позволила себе расслабиться, когда чувство вдруг дёрнуло её вправо, резко, как дёргают за руку ребёнка, который собрался выбежать на дорогу.

Она метнулась вправо, вниз по осыпи, и уже на бегу, краем глаза, увидела, как на уступе, ровно там, куда она собиралась прыгнуть дальше, прямо посреди камней стоит высокая чёрная дверь, и из неё, поправляя манжеты, неторопливо выходит человек в цилиндре.

Во второй раз она пошла через реку. Вода прячет запах, это Виктория знала лучше многих, и она прыгнула в неё с обрыва, ушла под поверхность и дала течению тащить себя вниз, мимо камней и коряг, в ледяной темноте, мили две, может, три, пока река не вынесла её в широкую заводь под скалой. Выбраться она собиралась в густом ивняке у дальнего берега, но за несколько метров до берега чувство развернуло её так резко, что она сама не поняла как, и она ушла обратно на глубину и вынырнула совсем в другом месте. А когда всё-таки обернулась, на большом плоском камне у того самого ивняка сидел он, положив цилиндр рядом с собой, и терпеливо смотрел на воду, как рыбак, которому совершенно некуда торопиться.

В третий раз она его даже не увидела, только услышала. Она неслась по старой просеке, когда чувство снова повело её в сторону, в бурелом, и откуда-то оттуда, где она пробежала бы через пару секунд, донёсся спокойный голос, негромкий, но Виктория слышала его так же ясно, как если бы он стоял рядом.

- Интересно. Вы уходите раньше, чем я прихожу.

И вот от этой фразы ей в первый раз стало по-настоящему не по себе.

Дальше она перестала считать. Он появлялся на гребнях и в распадках, на старых дорогах и на берегах ручьёв, один раз выходил из двери прямо посреди поляны, в другой раз уже стоял у поваленного дерева, опираясь на трость, как будто стоял там с самого вечера, в третий сидел на пне, закинув ногу на ногу, и каждый раз по-новому, ни разу не повторяясь, будто нарочно проверял, что она сделает, если зайти вот так, а что, если вот так. И каждый раз чувство уводило её в сторону за секунду до того, как она оказалась бы рядом с ним, и каждый раз она успевала.

Беда была в том, что успевать больше было некуда. Чувство работало, как работало всегда, безупречно, оно ни разу не ошиблось и ни разу не опоздало, вот только раньше за каждым его рывком в сторону следовал выход, дорога, по которой можно было уйти и больше не возвращаться, а теперь каждая такая дорога через какое-то время снова приводила её к человеку в цилиндре. Её дар спасал её от него снова и снова и не мог сделать главного, он не мог её увести, и вот это пугало Викторию сильнее всего, сильнее, чем сам этот человек, потому что за все её годы такого не случалось ни разу.

А ещё она наконец поняла, что именно он делает, и от этого стало только хуже. Гнаться за ней он и не думал, да, наверное, и не смог бы, судя по тому, как неторопливо он каждый раз выходил из своих дверей и как спокойно потом ходил, совсем по-человечески, медленно, постукивая тростью. Он просто оказывался там, куда она направлялась. Джеймс бы, наверное, оценил, Джеймс любил охоту больше всего на свете, и ему понравился бы охотник, который даже не бегает, а просто ждёт, только Джеймса больше не было, а охотились сейчас на неё.

Где-то на двадцатой, а может, на тридцатой миле Виктории надоело бегать. Она остановилась посреди молодого ельника, прижалась спиной к стволу и заставила себя думать, а не просто слушаться, что давалось ей, если честно, непривычно. Он медленный, вот что она видела каждый раз, снова и снова, пока уходила: как бы он ни появлялся, дальше он двигался как человек, и на то, чтобы открыть свою дверь, ему, судя по всему, тоже нужно было время. Если добраться до него раньше, если ударить так быстро, как умеет только она, он просто не успеет исчезнуть, а дальше она разберётся.

Его следующее появление она почуяла заранее, как всегда, и на этот раз сворачивать не стала. Он стоял на краю вырубки, спиной к ней, и как раз неторопливо поворачивался, опираясь на трость, когда Виктория сорвалась с места.

Тридцать метров для неё были всё равно что моргнуть. Она ударила сбоку, в плечо, вложив в удар всю свою скорость, и удар прошёл: человека развернуло, цилиндр слетел у него с головы и укатился в папоротник, рукав пиджака лопнул от плеча до локтя, и Виктория уже почти обрадовалась, потому что он явно не успел уйти целиком, только чуть сдвинулся, на какую-то ладонь, и этой ладони ему не хватило. Правда, где-то на самом краю сознания у неё мелькнуло, что обычному человеку после такого удара плечо пришлось бы собирать по всей вырубке, а его всего лишь развернуло, но думать об этом было некогда.

Она не дала ему опомниться, развернулась на месте и ударила снова, всем телом, с разгона, и на этот раз он поднял трость.

Одной рукой. Просто выставил её перед собой поперёк, как выставляют руку, чтобы придержать закрывающуюся дверь лифта, и Виктория врезалась в неё так, что под ногами у неё хрустнули корни. Ощущение было такое, будто она на полной скорости влетела в стальную балку, вмурованную в скалу. Она навалилась сильнее, упёрлась ногами в землю и давила всем весом, всей силой, которой хватило бы, чтобы вывернуть с корнем взрослую ель или смять кабину пикапа, как пустую банку, а трость не сдвинулась ни на волос.

Рука, которая её держала, оставалась совершенно неподвижной, и сам он стоял ровно так же, как до этого, немного боком, в разорванном пиджаке, с растрёпанными волосами, даже ноги не переставил, и смотрел на неё сверху вниз с тем же спокойным вниманием, с каким смотрел на мужчину во мху, а лицо у него было такое, будто он придерживает дверь для пожилой соседки с тяжёлыми сумками.

Потом он скосил глаза на разорванный рукав, и на лице у него мелькнула лёгкая досада, какая бывает у человека, наступившего в лужу в новых ботинках. Томми, кстати, это выражение узнал бы сразу.

- Это был хороший костюм, - заметил он безо всякой злости.

Виктория всё ещё давила на трость, всем весом, всей силой, какая у неё была, и чувствовала, как под босыми ступнями медленно проседает мох. А потом она отпустила и отскочила назад метров на десять, одним движением, как отдёргивают руку от раскалённой плиты, и замерла, пригнувшись к самой земле, в той позе, которую Джеймс когда-то в шутку называл её кошачьей.

Думать долго ей не пришлось. Силой его не взять, это она уже поняла, и понимание это далось ей нелегко, потому что сила до сих пор никогда её не подводила, но было у неё кое-что, что точно работало, и это она всю ночь видела своими глазами. Он был медленный, медленнее неё настолько, насколько человек медленнее кошки, и если нельзя продавить его один раз, значит, бить нужно было так часто и с таких сторон, чтобы он просто не успевал поворачиваться.

Убегать она больше не пыталась, а начала кружить, сначала по краю вырубки, потом всё ближе и ближе, так быстро, что для любого, кто смотрел бы со стороны, её бы просто не было, только ветер, шорох папоротника и рыжая полоса на краю зрения, которая всё время оказывалась не там, где её ждали. Била она прямо на ходу, из этого кружения, каждый раз с новой стороны, сверху, снизу, со спины, и тут же уходила обратно в темноту, чтобы ударить снова.

И удары проходили. Это Виктория отметила с каким-то злым удовольствием: он действительно не успевал. Глаза его за ней, кажется, ещё как-то поспевали, а тело поворачивалось медленнее, чем она меняла направление, и она раз за разом добиралась до него, рвала на нём то, что ещё оставалось от пиджака, била в спину, в бок, под колено, один раз сбила с ног, а однажды поймала на развороте так удачно, что он пролетел спиной сквозь молодую ель, переломив её пополам, и врезался в склон с таким звуком, будто в землю уронили сейф.

Только результат был какой-то слишком маленький. После удара, от которого человек давно превратился бы в мешок сломанных костей, а вампир, пожалуй, хотя бы пару секунд полежал, этот поднимался, спокойно, без всякой спешки, отряхивал с лохмотьев рукава хвою и снова стоял, опираясь на трость, растрёпанный, в разодранной рубашке, и тело под этими лохмотьями, насколько Виктория могла разглядеть, оставалось таким же целым, каким было в начале ночи. Страдала только одежда, и, судя по его лицу, одежду ему было жалко куда сильнее, чем себя.

А потом он перестал пытаться её ловить.

Виктория заметила это не сразу, потому что сначала вроде бы ничего не изменилось, он всё так же стоял посреди вырубки, а она всё так же кружила и била. Только в какой-то момент её кулак, летевший ему точно в висок, вошёл в маленький чёрный прямоугольник, возникший прямо у его лица, и вылетел из такого же прямоугольника в трёх шагах сбоку, никого не задев, и Виктория пролетела следом за собственным ударом, едва удержавшись на ногах. В следующий раз он просто шагнул, один раз, совершенно обычным шагом, и оказался на другом краю вырубки, а она со всего разгона врезалась туда, где он только что стоял, и нашла там только примятую траву. Двери теперь появлялись повсюду, маленькие и большие, в воздухе, на земле, на стволах деревьев, открывались и захлопывались так быстро, что она не успевала их толком разглядеть, и вырубка вдруг стала похожа на комнату в доме с привидениями, где никогда не знаешь, какая из дверей куда ведёт.

Её чувство при этом работало без передышки. Раз за разом оно выдёргивало её из-под чего-то, чего она даже не видела, уводило в сторону от закрывающейся двери, поворачивало на полпути, и Виктория ни разу не оказалась там, где он, судя по всему, её ждал. Где-то в это же время она заметила, что он смотрит уже не столько на неё, сколько на свою трость.

- Вот как, - негромко сказал он, и Виктории очень не понравилось, как он это сказал.

Только тогда, следуя за его взглядом, она и сама это увидела. Бить его она могла сколько угодно, подходить почти вплотную, рвать одежду, швырять через деревья, но стоило трости хоть немного двинуться в её сторону, как тело само уводило её прочь, раньше, чем она успевала заметить само движение. К его рукам, к ногам, к нему самому чувство подпускало её спокойно, а к трости нет, и он разглядел это раньше, чем она сама.

После этого бой изменился ещё раз, и Виктория поняла это почти сразу. Уходить от её ударов и ловить её он больше не пытался, он просто начал тянуться к ней тростью, то снизу, то сбоку, то через одну из своих дверей, как пробуют открыть замок разными отмычками, одну за другой. И каждый раз она уходила заранее, за полсекунды до того, как кончик трости оказался бы там, где она стояла, и с каждым разом чувство внутри реагировало на это всё сильнее и громче, пока не начало орать так же, как тогда, тот мужчину которого она поймала. Зачем ему это касание, Виктория не знала и узнавать не хотела, ей хватало того, что она знала точно: этого допускать нельзя.

На этом самом «точно» он её и поймал.

В очередной раз трость пошла к ней снизу и справа, медленно и совершенно очевидно, и чувство мягко, почти небрежно повело её влево, как водило уже десятки раз за эту ночь, и Виктория ушла влево, легко и уверенно, потому что слева, она знала это так же твёрдо, как то, что она вампир. А потом кончик трости нырнул в маленькую, с ладонь, дверцу прямо перед ним и вынырнул из другой такой же у самого её плеча.

Касание было коротким и лёгким, как будто кто-то постучал ей по плечу, чтобы спросить дорогу.

Виктория отпрыгнула так, будто её ударило током, но было уже поздно. На бледной коже у неё на плече темнела маленькая чёрная метка, аккуратная, размером с ноготь, и формой очень напоминающая замочную скважину.

Человек в цилиндре, который, кстати, давно уже был без цилиндра, опустил трость и полез во внутренний карман, но на этот раз достал оттуда не свою огромную связку, а один отдельный ключ, маленький, тонкий и тёмный, с резной головкой, такими раньше запирали шкатулки. Посмотрел на Викторию очень внимательно, будто прикидывал, к какому именно замку его подбирать, поднял ключ перед собой и повернул его в воздухе, коротко, на четверть оборота.

И у Виктории на плече тихо щёлкнуло.

Сначала она даже не поняла, что случилось. Ничего не болело, сила никуда не делась, она чувствовала её в руках и ногах точно так же, как секунду назад, слух ловил и шорох хвои, и стук капель, и далёкий плеск реки, глаза видели в темноте каждую иголку, и сама она была всё тем же вампиром, каким была последние… она уже и не помнила, сколько лет. Просто внутри стало тихо.

Так тихо, как не было ещё ни разу с тех пор, как она открыла глаза во второй жизни. То самое чувство, которое всегда было с ней и которое она даже не замечала, просто пропало, как будто кто-то выключил в тёмном доме единственную лампу, о которой она и не знала, что та всё это время горит. И Виктория вдруг обнаружила, что стоит посреди ночного леса и понятия не имеет, куда можно идти, а куда нельзя: налево, направо, назад, вперёд, всё было одинаковым, всё было просто лесом.

Всю вторую жизнь она знала, когда бежать, куда бежать и когда остановиться, и даже в ту ночь, когда не стало Джеймса, чувство подсказало ей, что пора уходить, и она ушла и осталась жива. А сейчас она не знала ничего и была просто очень быстрой рыжей женщиной в тёмном лесу, перед которой стоял человек, которой способен её убить.

И Виктория сделала то, чего не делала, наверное, никогда: перестала думать о том, как уйти, и бросилась вперёд.

Била она теперь без всякой осторожности, на пределе, быстрее, чем за всю эту ночь, потому что бегство больше ничего ей не обещало, а злость хотя бы давала за что-то держаться. Он по-прежнему не успевал за ней глазами, это было видно, но теперь это, кажется, уже не имело значения, потому что двери вокруг вырубки больше не мелькали как попало, они открывались спокойно и по очереди, как будто кто-то неторопливо расставлял на доске фигуры. Она рванула к нему слева, и прямо перед ней распахнулась дверь, и она вылетела из другой ровно там, откуда только что стартовала. Рванула снова, сверху, в прыжке, и на полпути воздух под ней будто повернулся, и приземлилась она шагах в пяти правее, чем целилась. Рванула в третий раз, низом, с разворота, туда, где никакой двери не было, и дверь всё-таки была, маленькая, у самой земли, и вывела её прямо вперёд, так близко, что она почти врезалась ему в грудь.

И он поймал её за запястье.

Просто протянул руку и взял, как берут за руку ребёнка на переходе, и пальцы у него сомкнулись вокруг её запястья без всякого видимого усилия.

Виктория рванулась так, что выдернула бы руку из любой хватки на свете, человеческой, вампирской, какой угодно, но рука осталась там, где была. Тогда она ударила его свободной рукой, в лицо, в горло, в грудь, упёрлась ногами ему в колени, крутанулась всем телом, пытаясь провернуть запястье, бросила на это весь свой вес и всю скорость, и земля вокруг них взрыхлилась так, будто по вырубке прошёл трактор. Хватка у него почти не изменилась. Он только чуть отклонил голову от очередного удара, который всё-таки пришёлся ему в скулу и даже следа там не оставил, и продолжал держать, спокойно и терпеливо, как держат рвущуюся с поводка собаку, дожидаясь, пока она устанет.

А за спиной у неё тем временем появилась дверь.

Большая, чёрная, выше самой высокой ели на вырубке, она встала посреди поломанного подлеска тихо и буднично, как будто стояла там всегда, и сама собой открылась, и на мокрую траву лёг тёплый жёлтый свет. Виктория, извернувшись, увидела за ней коридор, длинный, настолько длинный, что конца его она разглядеть не смогла, хотя в темноте видела на мили.

Он, не выпуская её запястья, чуть повёл тростью в сторону папоротника, где из маленькой дверцы прямо ему в ладонь выпрыгнул цилиндр, слегка помятый и мокрый. Он надел его, поправил, и только после этого сказал:

- Прошу.

И шагнул в дверь, а Виктория шагнула вместе с ним, потому что тело ее не слушалось.

Дверь за спиной закрылась, лесная сырость разом сменилась сухим тёплым воздухом, пахнущим старым деревом, камнем и пылью, и первое, что до неё дошло, это то, что коридор огромный. Потолок терялся где-то так высоко, что свет до него толком не доставал, стены уходили вперёд и назад, и сколько Виктория ни вглядывалась, конца она не увидела ни в одну сторону. По обе стороны тянулись двери, самые разные: обычные человеческие, деревянные, с медными ручками, тяжёлые железные ворота, какими закрывают ангары, резные каменные высотой в несколько этажей, круглые, как люки, узкие, как щели, одна была покрыта инеем, из-под другой сочилась вода, а третья тихо гудела, будто за ней работал огромный мотор.

Кое-где коридор пересекали другие галереи, такие же бесконечные, в глубине угадывались лестницы, уходящие вверх и вниз, мосты над какими-то провалами, переходы на разных уровнях, и где-то очень далеко, на самом пределе даже её зрения, по одному из таких мостов медленно шло что-то большое и многоногое. А между дверями то тут, то там в стенах были окна, огромные, от пола до потолка, и за каждым был свой отдельный мир: за одним шумел лес с синими стволами, за другим до самого горизонта лежала пустыня в сумерках, за третьим медленно ходили волны океана и в глубине проплывала тень размером с остров, за четвёртым было ночное небо с незнакомыми созвездиями, а за пятым тянулось что-то вроде комнаты, только такой огромной, что стены её терялись в дымке.

И посреди всего этого он шёл так, как люди ходят по собственной квартире, где знают каждый угол, неторопливо, постукивая тростью, иногда рассеянно кивая то одной двери, то другой, будто здороваясь с соседями.

Запястье он отпустил сразу, как только за ними закрылась дверь, и Виктория, конечно, тут же рванула прочь по коридору так быстро, как только могла. Двери, окна и галереи слились по бокам в одну пёструю ленту, и она бежала, бежала и бежала, пока не поняла, что заиндевевшая дверь, мимо которой она пронеслась в самом начале, опять проплывает справа, а та часть коридора, куда она неслась, ближе так и не стала. Когда она остановилась, он стоял в двух шагах от неё, чуть запыхавшись разве что для вида, и смотрел на неё с лёгким сочувствием, как смотрят на человека, который пытается выйти через дверь с надписью «на себя», толкая её от себя. Скорость здесь ничего не значила, потому что пространство здесь принадлежало ему, и без его разрешения никакая часть коридора не собиралась становиться ближе.

- Сюда, - сказал он, как говорят гостю, перепутавшему комнату, и свернул в боковую галерею.

Идти за ним Виктория не хотела, но оставаться посреди коридора, как выяснилось, тоже не имело никакого смысла.

Галерея была поуже, двери в ней стояли реже и выглядели солиднее, а над входом висела табличка, исписанная мелкими острыми закорючками, которых Виктория прочитать не могла. Зато номера на дверях она прочитать могла, обычные цифры, единственное, что тут было написано по-человечески: три, семь, одиннадцать, девятнадцать, двадцать семь, тридцать три, и дальше, дальше, и из-за каждой двери тянуло чем-то холодным, старым и отдалённо знакомым, запахом, который она узнала бы где угодно, только каждый раз немного другим. Каллены, кстати, сразу вспомнили бы его «сорок один вид», но Каллены были далеко, а Виктория просто медленно, очень медленно понимала, что она здесь далеко не первая.

В некоторых дверях были небольшие окошки, и она видела. За девятнадцатой, в зале, больше похожем на кусок старинного замка, с каменными стенами, тяжёлыми портьерами и оплывшими свечами, в высоком резном кресле у камина сидел мужчина, высокий, очень бледный, с длинными чёрными волосами, зачёсанными назад, в чёрном старинном костюме с высоким воротником, и читал толстую книгу. Когда они проходили мимо, он захлопнул книгу, поднялся одним плавным движением и отвесил Виктории глубокий театральный поклон, широко разведя руки, как будто встречал гостью на балу, а выпрямившись, ухмыльнулся так, что блеснули клыки. И только уже пройдя мимо, Виктория сообразила, что показалось ей в этой комнате неправильным: в большом зеркале над камином отражались свечи, портьеры и кресло, а самого мужчины там не было.

За двадцать седьмой, под самым потолком, распластавшись по нему, как огромный паук, висело что-то очень высокое и очень худое, с длинными руками и ногами, которых было как будто больше, чем нужно, и следило за ними, медленно поворачивая голову, повёрнутую вверх ногами. Назвать это вампиром Виктория смогла бы разве что с большим трудом, но пахло от него почти так же, как от неё самой. Дальше были двери, за которыми стояла сплошная ночь, такая густая, что свет из коридора в неё просто не проходил, дверь, за окошком которой колыхалась мутная зелёная вода, и дверь, за которой не было видно ничего, кроме плотного белого тумана, и Виктория очень не хотела знать, что там внутри.

Её дверь была в самом конце, совсем новая, гладкая и тёмная, без номера.

- Располагайтесь, - сказал он, открывая её.

Входить Виктория не собиралась, но за спиной у неё снова оказалась та самая мягкая, неумолимая пустота, которая всю ночь переставляла её с места на место, и следующее, что она поняла, это что она уже стоит внутри, а дверь за ней закрыта.

На тюремную камеру это похоже не было совсем. Скорее на очень дорогой номер в гостинице, из тех, куда она раньше заходила только затем, чтобы кого-нибудь съесть: просторно, пол из тёмного камня, стены отделаны тёмным деревом, мягкие кресла и широкий диван, полки с книгами до самого потолка, за стеклянной перегородкой ванная, вся в сером мраморе, и много пустого места посередине, будто нарочно оставленного, чтобы было где ходить. Кровати не было, и Виктория, сама не зная почему, отметила это особенно: он знал, что она не спит. А одна стена целиком была окном, огромным, от пола до потолка, и за ним шумел ночной лес под дождём, очень похожий на тот, из которого её только что забрали, мокрый, тёмный и совершенно настоящий на вид.

Если бы не всё остальное, здесь было бы, пожалуй, даже красиво.

Первым делом она ударила в стену. Со всей силы, так, что любая стена в любом доме, где ей доводилось бывать, разлетелась бы на куски, и не произошло ровным счётом ничего, даже звука почти не было, будто она ударила в толщу воды. Тогда она взялась за дверь и тянула, давила, била в неё плечом, пока не догадалась просто повернуть ручку, и дверь открылась легко и послушно, и Виктория рванула за порог и оказалась ровно в той же комнате, только входящей в неё с другой стороны. Тогда она разбежалась от двери к дальней стене, через всю комнату, с места на полной скорости, как бегала только в лесу, и стена отодвинулась, спокойно и неторопливо, ровно настолько, насколько нужно, и сколько Виктория ни бежала, до неё оставалось всё те же десять шагов. Окно она тоже попробовала, и лес за стеклом не пах ничем, ни мокрой хвоей, ни землёй, ни дождём, и стекло было таким же, как стены.

Клетка была удобной, красивой и совершенно, абсолютно клеткой.

- Браво! - раздалось вдруг из-за левой стены, и следом послышались медленные, нарочито громкие хлопки. - Браво, моя дорогая. Стены, дверь, окно, а под конец ещё и забег к дальней стене. Вы прошли всю программу минут за пятнадцать, а я, помнится, потратил на неё целую неделю. Дверь, кстати, можете оставить в покое, она всё равно открывается только сюда же. Я проверял. Раз двести, если не больше.

Виктория замерла посреди комнаты, пригнувшись, и медленно повернула голову к стене. Голос был низкий, с тягучим непривычным выговором откуда-то из очень старой Европы, и каждое слово в нём звучало так, будто говоривший стоит на сцене и прекрасно знает, что на него смотрят.

- Кто ты такой?

- Граф Владислав Дракула, - ответили из-за стены, и по голосу было прямо слышно, как он там кланяется, хотя видеть этого она не могла. - Бывший хозяин замка в Трансильвании, бывший устроитель лучших балов в Будапеште и нынешний жилец номера девятнадцать, к вашим услугам. Можете звать меня графом. Это, по крайней мере, до сих пор правда.

Несколько секунд Виктория просто молчала, потому что это имя в её мире знал, наверное, любой человек, от старушек до детей, которые на Хэллоуин наряжались в чёрные плащи с красной подкладкой. Однажды, много лет назад, они с Джеймсом от скуки зашли в кино на какой-то старый фильм про этого самого графа, и Джеймс хохотал весь сеанс так, что на них оборачивался весь зал, и ни ему, ни ей тогда даже в голову не пришло бы, что когда-нибудь она окажется с этим графом за одной стенкой.

- Дракула, - повторила она. - Это же из книжки.

- Ах да, книжка. - В голосе на миг прорезалось что-то холодное и злое, но тут же спряталось обратно за смешок. - Мне говорили, что в вашем мире какой-то ирландец написал обо мне целый роман. Переврал, насколько я понимаю, решительно всё, от моего замка до моих манер. Надеюсь, хотя бы имя написал без ошибок.

Виктория выпрямилась, но подходить к стене не стала, будто стена могла укусить, и некоторое время молчала, слушая, как за стеклом шумит дождь, который не пах дождём.

- В моём мире, - медленно повторила она.

- Вы ведь не думаете, что мы с вами из одного мира, моя дорогая? - Граф рассмеялся, негромко и очень довольно, как смеются над хорошей шуткой, которую сами же и рассказали. - Я тоже так думал, когда оказался здесь, а потом как следует посмотрел в коридор. Все новенькие начинают одинаково: сначала стены, потом дверь, потом окно, потом этот нелепый забег, после которого выясняется, что дальняя стена не желает, чтобы до неё добегали. Сил на это можете не тратить. Их у вас здесь будет очень много, а девать их совершенно некуда.

- Я выберусь, - сказала Виктория и сама услышала, как глухо и неуверенно это прозвучало.

За стеной на секунду стало тихо.

- Нет, - сказал граф.

Сказал он это совсем другим голосом, холодным, ровным и тяжёлым, без всякой театральности, и Виктории на мгновение показалось, что за стеной сидит уже кто-то другой. А потом он снова рассмеялся, легко, будто ничего не случилось.

- Простите. Дурная привычка говорить правду вслух, а здесь её, увы, больше не на ком оттачивать. Из комнаты вы, может быть, и выберетесь, я выбирался. Дважды. Только коридор не кончается. Можно бежать хоть неделю, а в конце всё равно окажешься у собственной двери, и наш хозяин будет стоять рядом и вежливо спрашивать, не нужно ли вам чего-нибудь. Выйти из комнаты ещё не значит выйти отсюда.

Виктория ничего не ответила, а за стеной, кажется, перевернули страницу.

- Позвольте угадать, - снова заговорил граф немного погодя, и голос у него стал вкрадчивым, почти ласковым. - Вы ведь не просто ели. Вы охотились. Играли с ними, пока не надоест, и получали от этого удовольствие.

Молчание Виктории, видимо, оказалось вполне красноречивым.

- Здесь почти все такие, - удовлетворённо заключил он. - Наш хозяин, видите ли, разборчив и берёт только тех, у кого есть настоящий вкус к жизни. К чужой, разумеется. Нас, как видите, много, раз нам отвели целое крыло, но это ещё не всё. Там, дальше, за туманом и за водой, сидят такие, рядом с которыми даже я кажусь милым провинциальным дворянином. И сочувствия от меня не ждите, моя дорогая. У меня его нет, как и сердца.

- И ты просто сидишь, - процедила Виктория.

- Сижу? - переспросил граф с такой оскорблённой интонацией, что Виктория почти увидела, как он вскинул брови. - Я читаю. За это время я прочитал больше, чем за четыреста лет в собственном замке, а там, поверьте, библиотека тоже была недурная. Здесь она лучше. Советую начать с тех, что на верхней полке.

Коллекционер тем временем стоял в коридоре у её двери, прислонив трость к стене, и что-то писал в блокноте, и если перевести его мелкие острые закорючки на человеческий язык, новая запись выглядела примерно так:

Вид № 42: вампир

Имя: Виктория

Происхождение: Земля, мир Форкса

Особенности вида: сила и скорость намного выше человеческих, бессмертие, яд, отсутствие сна, реакция кожи на солнечный свет (не подтверждено, четверг)

Индивидуальный дар: сверхъестественное чувство самосохранения

Статус: жива

Содержание: вампирская секция

Ниже, отдельной строкой, он добавил, что экземпляр охотился на людей сознательно и перед убийством играл с добычей ради развлечения, а в самом низу страницы, помельче, как пишут на полях списка покупок, приписал: «заказать новый костюм».

Солнце в окне её комнаты он, кстати, вполне мог бы устроить хоть сейчас, но, судя по пометке «четверг», считал это чем-то вроде жульничества.

Потом он закрыл блокнот, убрал его во внутренний карман того, что осталось от пиджака, взял трость и открыл дверь.

Виктория стояла посреди комнаты и смотрела на него, и на секунду в ней всё подобралось для рывка, потому что дверь была открыта, а за ним был коридор. Он даже не посмотрел в её сторону с опаской, просто достал всё тот же маленький тёмный ключ и повернул его в воздухе, теперь уже в обратную сторону.

- Это ваше, - сказал он.

У неё на плече снова тихо щёлкнуло.

Чувство вернулось сразу, целиком, будто в тёмном доме снова включили ту самую лампу, и в первую секунду Виктория чуть не задохнулась от облегчения, хотя дышать ей было совершенно не нужно. А во вторую оно сделало то, что делало всегда, не спрашивая её разрешения. Оно оглядело всё вокруг: открытую дверь, человека в проёме, коридор за его спиной, бесконечный в обе стороны, двери, окна, галереи и мосты, и Виктория ждала, как ждала всю свою вторую жизнь, когда оно потянет её куда-нибудь, влево, вправо, вверх, туда, где можно проскользнуть.

Оно никуда её не потянуло.

Оно работало, она чувствовала это так же ясно, как пол под ногами, оно было живое, внимательное, точно такое же, как всегда, просто вести её было некуда. Во всём этом огромном месте не нашлось ни одной дороги, которую оно сочло бы безопасной, и её собственный дар, тот самый, что вытаскивал её из любой ловушки, спокойно и честно держал её на месте, посреди красивой комнаты, перед открытой дверью.

Коллекционер посмотрел на неё, коротко кивнул, как кивают, убедившись, что всё работает как надо, и закрыл дверь.

Шаги его, неторопливые, с постукиванием трости, ещё какое-то время слышались в коридоре, а потом стихли, и Виктория осталась одна, если, конечно, можно так сказать про комнату, за стенами которой, справа и слева, дальше по галерее и дальше по коридору, в тишине сидели десятки других существ. Метка на плече никуда не делась, маленькая чёрная скважина, и, глядя на неё, Виктория наконец поняла то, что до неё весь вечер никак не доходило. Человек в цилиндре не был охотником, которому просто повезло оказаться сильнее неё. Для него это было обычным делом, таким же будничным, как для неё мужчина на глухой дороге с пробитым колесом, и каждый, кто сидел сейчас за этими дверями, тоже когда-то, наверное, был совершенно уверен, что уж его-то поймать невозможно.

А снаружи, на гладкой тёмной двери, которая ещё час назад была совсем чистой, теперь аккуратными ровными цифрами, единственными, которые в этом крыле мог прочитать кто угодно, было выведено:

42.

Интерлюдия I - №19

Сколько времени прошло после того, как за человеком в цилиндре закрылась дверь, Виктория толком не знала, может, час, может, три, потому что часов в комнате не было, а дождь за окном шёл ровно и одинаково и ничем тут не помогал. Стены и дверь она больше не трогала, просто сидела на полу у огромного окна, прислонившись спиной к стеклу, за которым шумел лес, и слушала, как у неё внутри спокойно и честно молчит её собственный дар, раз за разом оглядывая эту комнату и раз за разом не находя в ней ничего, куда можно было бы уйти.

А ещё ей хотелось пить. Тот мужчина с пробитым колесом, который исчез в дверце посреди мха, должен был стать её ужином, и теперь жажда медленно, но уверенно давала о себе знать, сухо и горячо царапая горло, как всегда бывало, если слишком долго откладывать. За стеной, в девятнадцатой, время от времени тихо шуршали страницы.

- Эй, - сказала она наконец. - Граф.

Шуршание прекратилось.

- Я вас слушаю, моя дорогая, - отозвался голос из-за стены с таким удовольствием, будто он давно ждал, когда же она заговорит, и уже начал немного скучать.

- Чем здесь кормят?

- Ах, - сказал граф. - Самый разумный первый вопрос, какой мне здесь когда-либо задавали. Обычно все начинают с того, кто он такой и как отсюда выбраться, а о еде вспоминают, когда уже начинают грызть мебель. - Он помолчал, видимо, устраиваясь в кресле поудобнее. - Голодом здесь не морят. Каждому он даёт то, что нужно именно его виду, а виды у нас в крыле, как вы могли заметить, очень разные. Нам с вами кровь. Нашему приятелю с потолка, насколько я понимаю, тоже кровь, только какая-то совсем другая, и пьёт он её, судя по звукам, вверх ногами. Кому-то нужна тьма, кому-то вода, кому-то, как ни странно, туман. Общего стола здесь нет, у каждого своё меню.

- Человеческая?

- Человеческая, - подтвердил граф. - Свежая и тёплая, какая нужно. Появляется в графине на столе, стоит только как следует проголодаться. Откуда он её берёт, понятия не имею, и вот это, пожалуй, самое любопытное: за всё время, что я здесь, людей сюда не приводили ни разу, а крики, уж поверьте мне, я бы узнал.

Это Викторию, как ни странно, удивило. Где-то в глубине души она была уверена, что в таком месте обязательно должен быть подвал, а в подвале загон, полный людей, которых держат про запас, как держат кур, потому что сама она, окажись у неё такой бесконечный дом, устроила бы всё именно так, и то, что человек в цилиндре, судя по всему, устроил иначе, почему-то её злило.

- И что вы тут делаете? - спросила она. - Всё время.

- В первые недели? - Граф негромко рассмеялся. - То же самое, что сегодня делали вы. Ломаем стены, проверяем двери, ищем слабое место и строим планы побега, один гениальнее другого. А потом становится скучно, моя дорогая. Ужасно, невыносимо скучно, и приходится искать себе другие занятия. У меня, как видите, есть книги. Камин. Приличная одежда вместо тех лохмотьев, в которых я сюда попал. Кресло из моего кабинета, портьеры из моей спальни, добрая половина моей старой библиотеки. Он всё это приносил понемногу, одно за другим, как приносят вещи в дом, где кто-то поселился надолго.

Виктория медленно повернула голову к стене.

- Он тебя украл, а потом таскает тебе мебель. Зачем?

- А вот это, моя дорогая, вопрос не ко мне. - В голосе у графа мелькнула знакомая уже холодная нотка. - И можете не сомневаться, благодарности за красиво обставленную тюрьму я не испытываю ни малейшей. Клетка с бархатными портьерами остаётся клеткой, сколько бы в ней ни горело свечей. - Он помолчал и добавил неохотно, будто признавал что-то, в чём признаваться ему совсем не хотелось: - Но надо отдать ему должное. Голодом он меня не морил ни разу, и с тех пор, как за мной закрылась эта дверь, обращается со мной, как ни странно, вполне прилично. Всё скверное, что между нами было, осталось по ту сторону.

- Кто он вообще такой?

Граф вздохнул так тяжело и театрально, что Виктория почти увидела, как он откидывается в кресле и закатывает глаза к потолку.

- Если найдёте здесь хоть кого-нибудь, кто знает ответ, познакомьте нас, прошу вас. Я не знаю. Никто не знает. Сколько ему лет, откуда он взялся, где нашёл это место или сам его построил, зачем вообще начал собирать таких, как мы... Он может часами рассказывать какую-нибудь совершенно бессмысленную историю, например, про мир, где разумные грибы устроили гражданскую войну из-за того, чья спора первой упала на какой-то священный камень, с подробностями, с именами генералов, с картами сражений, и ни разу при этом не повториться. А спросите его, откуда он родом, и он вдруг вспоминает, что где-то в коридоре у него очень срочные дела.

Виктория фыркнула. Дар у неё внутри по-прежнему молчал, спокойно и внимательно, как молчат сторожевые собаки, которым нечего сказать, и от этого молчания хотелось спрашивать дальше, хотя бы для того, чтобы в комнате звучало что-нибудь, кроме дождя.

- И никто никогда отсюда не выбирался?

- Выбирались, и много раз, - сказал граф. - Я сам дважды. В первый раз выбрался из комнаты и ушёл по коридорам так далеко, что, клянусь, видел за одним из окон луну собственного мира. Во второй раз был умнее, затаился и дождался, пока он откроет дверь наружу, в какой-то мир, неважно какой, лишь бы не сюда, и выскочил. - Короткая пауза. - Оба раза он вернул меня обратно. И оба раза даже не рассердился.

- А другие?

- Другие пытались по-всякому. Сговаривались и бежали группами, поднимали настоящие бунты, один раз, помнится, взбунтовалось целое крыло разом, и шум стоял такой, что у меня дрожало пламя свечей. Пытались скопом захватить его самого, когда он заходил в секцию. Кто-то особенно умный однажды попробовал открыть его же дверь и уйти через неё. - Граф помолчал. - Ничего из этого не вышло.

Виктория ничего не сказала, и граф, видимо, услышал в этом молчании что-то своё, потому что следующая его фраза прозвучала совсем иначе, тише и жёстче.

- Не поймите меня неправильно, моя дорогая. Я не говорю, что отсюда невозможно выбраться. Я говорю только, что за всё время, что я здесь сижу, удачного случая я ещё не видел. Если он когда-нибудь представится, я его не упущу, можете не сомневаться. Просто биться головой о стену каждый божий день я давно перестал. Стене от этого ничего, а голова у меня одна.

- Его можно убить?

Вот тут граф замолчал надолго, и когда заговорил снова, театральности в его голосе не осталось совсем.

- Я видел, как пытались. Много раз. Его били существа, рядом с которыми мы с вами показались бы котятами. Его разрывали на части, по-настоящему, я видел это своими глазами. Его сжигали. Проклинали на таких языках, что у меня до сих пор звенит в ушах. Лезли к нему в голову те, кто умеет выворачивать чужой разум наизнанку. - Он помолчал. - Бессмертен ли он, я не знаю. Знаю только, что никому из тех, кого видел я, пока что не удалось довести дело до конца.

- Пока что, - медленно повторила Виктория.

- Пока что, - согласился граф.

Она подтянула колени к груди и некоторое время смотрела на дверь, гладкую и тёмную, за которой был бесконечный коридор, и думала о том, что граф рассказывает про всё это так спокойно, будто прочитал в какой-нибудь из своих книг, а не видел сам. А потом до неё дошёл самый простой вопрос из всех, который почему-то пришёл в голову последним.

- А ты, - сказала она. - Как ты сюда попал?

За стеной долго было тихо, так долго, что Виктория решила, что отвечать он не станет, и даже страницы больше не шуршали.

- Очень давно, - сказал наконец граф, и голос у него был ровный, без единой лишней ноты, как у человека, который давно решил, что рассказывать это будет только так и никак иначе. - И знаете, что я вам скажу, моя дорогая? Тот, кто поймал сегодня вас, и тот, кто пришёл тогда за мной, это как будто два разных человека. Лицо то же, цилиндр, по-моему, тоже тот же, а всё остальное... - Он помолчал. - Тогда он был моложе. Не лицом, нет, лицо у него, кажется, не меняется вовсе. Моложе как-то по-другому. Азартнее. Жёстче. И ему было совершенно всё равно, в каком виде новый экземпляр доберётся до его коллекции.

Рассказывал он это, конечно, куда короче и суше, чем всё было на самом деле. А на самом деле было вот как.

***

Невесты в ту ночь улетели в деревню, и в замке стояла та особенная тишина, которую граф любил больше всего на свете, когда слышно, как потрескивают свечи в большом зале и как за стенами метёт по скалам снег. Он сидел у огня в своём любимом кресле, с бокалом, в котором было совсем не вино, и думал о чём-то приятном, скорее всего, о том, чем удивит гостей на следующем балу в Будапеште, когда посреди зала, между колоннами, прямо в воздухе, возникла чёрная дверь.

Граф даже не встал. За четыре сотни лет к нему в замок входили по-всякому, через ворота, через окна, через подземелья, однажды даже через дымоход, и ни один из этих способов ему не понравился, так что дверь из ничего была, пожалуй, любопытной новинкой. Он только поднял бровь и решил про себя, что Рим, видимо, опять кого-то прислал, на этот раз с фокусами.

Из двери вышел молодой человек в цилиндре, с тростью, в хорошем тёмном костюме, и лицо у него было ровно то же, какое через много лет увидит Виктория, а вот всё остальное нет. Двигался он быстрее, чем нужно, будто ему не стоялось на месте, трость вертел в пальцах, как вертят игрушку, и зал оглядывал так, как оглядывают ярмарку, где всё сразу хочется потрогать, и глаза у него при этом прямо горели.

- Добрый вечер, - сказал он и коснулся цилиндра, но как-то быстро и небрежно, между делом, будто очень торопился поскорее перейти к интересному. - Вы ведь граф? Прекрасно. Я за вами.

Граф рассмеялся, поставил бокал на подлокотник и наконец поднялся, медленно и с удовольствием, как поднимался всегда, когда в замке появлялся кто-то, с кем можно поиграть.

- За мной, - повторил он. - Знаете, сколько людей стояло на этом самом месте и говорило мне то же самое? Рыцари, монахи, охотники с серебром, со святой водой, с осиновыми кольями, один даже приволок целый мешок чеснока. И где они все теперь, как вы думаете?

- Понятия не имею, - честно ответил незнакомец. - Мне куда интереснее другое. Говорят, вас невозможно убить. - Он улыбнулся широко и радостно, и граф впервые за очень долгое время на мгновение растерялся, потому что так ему не улыбался ещё никто. - Это очень удобно. Значит, можно не осторожничать.

Граф ударил первым. Он всегда бил первым, так было проще и веселее, и сейчас он метнулся к незнакомцу по стене и по потолку, как умел только он, и обрушился на него сверху, целясь в горло, туда, где у людей так тепло и уютно бьётся жилка. А незнакомец его поймал, прямо в воздухе, одной рукой за горло, как ловят брошенный мяч, и с размаху впечатал спиной в каменный пол, так что плиты под ним разошлись паутиной трещин.

Вот тогда граф понял, что ошибся, и понял ещё до того, как успел подняться. Но подняться он всё-таки поднялся, отряхнулся и улыбнулся, хотя улыбаться ему уже не очень хотелось, и показал гостю своё второе лицо. Превращался он всегда красиво, с хрустом и рёвом, от которого у людей отказывали ноги: кожа темнела и твердела, спина выгибалась, из-за плеч с треском разворачивались огромные перепончатые крылья, от взмаха которых в зале разом гасли свечи, пальцы вытягивались в когти, а лицо превращалось в оскаленную морду, на которую даже невесты предпочитали лишний раз не смотреть.

- О! - сказал незнакомец с таким искренним восторгом, какого граф не слышал ни от одного живого существа за все свои четыреста лет. - Вот это уже интересно!

Граф бросился на него сверху, раскинув крылья на весь зал, и это, как выяснилось, была его вторая ошибка, куда хуже первой, потому что незнакомец шагнул в сторону, пропуская удар, поймал его за крыло у самого основания и дёрнул. Дальше граф помнил плохо и лучше бы не помнил вовсе. Его протащили через стену большого зала, через метровую каменную кладку, потом через галерею, где с грохотом легли колонны, стоявшие там ещё со времён его отца, а потом, так и не отпустив крыла, развернули и швырнули вниз с высоты башни во внутренний двор, так что брусчатка под ним вмялась в землю.

Он регенерировал, конечно, как регенерировал всегда: кости срастались, крыло выпрямлялось, разорванная кожа стягивалась, и граф поднимался, а незнакомец стоял рядом, опираясь на трость, и ждал. Просто ждал, внимательно наблюдая, будто ставил опыт, и как только граф поднимался, всё начиналось сначала.

- Семь секунд на кость крыла, - бормотал он себе под нос, пока граф в очередной раз собирался из обломков. - Неплохо. А если сломать в двух местах? Одиннадцать. А если перепонку совсем? - И рвал перепонку совсем, и смотрел, склонив голову набок, как она отрастает заново. - Вставайте. Не торопитесь. Хотя нет, торопитесь, мне интересно, как быстро вы можете, если стараться по-настоящему.

И хуже всего, хуже боли и хуже унижения, было то, что злости в нём не было ни капли. Злость граф понимал, ненависть тоже, с ненавистью он прожил четыреста лет и умел с ней обращаться, а этот человек его не ненавидел. Ему было интересно. Он разбирал графа по частям с тем же восторгом, с каким ребёнок разбирает отцовские часы, чтобы посмотреть, что там внутри тикает, и, может быть, даже собирается потом собрать их обратно, если получится.

Тогда граф попытался улететь. Рванул вверх, над стенами и башнями, к горам, к луне, к чему угодно, лишь бы подальше от этого двора, и прямо перед ним в ночном небе распахнулась чёрная дверь, слишком близко, чтобы успеть свернуть, и он влетел в неё и вылетел из другой, прямо над двором, и рухнул на ту же самую брусчатку. Попробовал снова, в другую сторону, над обрывом, и снова оказался во дворе, потом ещё раз, и ещё. А потом башни как будто поменялись местами, ворота оказались там, где только что стояла часовня, небо над замком то опускалось, то уходило вверх, и граф в какой-то момент перестал понимать, где его настоящий замок, а где то, что этот человек прямо сейчас перекраивает вокруг него, как портной перекраивает чужой сюртук.

Закончилось всё тем, что он лежал посреди двора в снегу, среди обломков собственной башни, и не мог даже толком пошевелиться, потому что на этот раз даже его регенерации требовалось время, и очень много. Незнакомец присел рядом на корточки, достал маленький чёрный блокнот и что-то быстро в нём записал, бормоча под нос цифры.

- Ну вот, - сказал он наконец с лёгким сожалением, как говорят, когда заканчивается что-то очень хорошее. - Кажется, всё. Пойдёмте.

И, взяв графа за крыло, как берут за ручку тяжёлый чемодан, потащил его к двери.

***

Виктории всё это, как уже было сказано, досталось в куда более коротком и сухом пересказе, но ей, если честно, хватило и его. Она попыталась представить себе человека, который сегодня ночью с таким грустным лицом разглядывал свой порванный рукав, посреди заснеженного двора, с блокнотом, над переломанным графом, и у неё почему-то очень хорошо получилось.

- Когда он принёс меня сюда, здесь не было ничего, - продолжил граф после паузы. - Голые стены, пол, дверь. Первые... не знаю, месяцы? годы? я бросался на него каждый раз, как только он её открывал. Ломал в щепки всё, что он мне давал, кресла, столы, книги, о, книги особенно. А потом однажды сидел посреди обломков очередного стула и вдруг понял, что уничтожаю единственное, что у меня здесь вообще есть, а ему, в сущности, всё равно. И перестал. А он, стоило мне перестать, начал приносить вещи. Сначала кресло, потом камин, потом портьеры, свечи, книги, вот это всё. - Он помолчал. - Не подумайте, будто мы подружились. Просто за столько лет между тюремщиком и узником появилась какая-то очень странная привычка. Он приходит, мы разговариваем. Я его ненавижу. Он, по-моему, прекрасно это знает и приносит мне новые книги.

- А с вами, - сказал вдруг граф совсем другим тоном, в котором снова проснулось любопытство, - расскажите-ка мне, моя дорогая, как всё было с вами. Сколько костей он вам сломал?

- Ни одной, - сказала Виктория.

За стеной стало очень тихо.

- А ваш дар, - медленно проговорил граф. - У вас ведь есть что-то своё, иначе он не стал бы с вами возиться. Он его запирал?

- Запирал. А когда закрыл меня здесь, сразу вернул.

- И, дайте угадаю, сначала он долго смотрел. А того, кого вы собирались съесть, отправил куда-нибудь подальше, живым и почти целым.

Виктория резко повернулась к стене.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что я слышу, как сюда привозят новеньких, моя дорогая, - ответил граф, и в голосе у него было что-то, чего она пока не могла разобрать, то ли усмешка, то ли совсем наоборот. - Уже очень давно все они приходят целыми, ну, почти все, и почти все рассказывают одно и то же. Так что послушайте меня внимательно. Вам очень повезло. Вам достался мягкий. Тот, кто пришёл за мной, сначала переломал бы вам половину костей, просто чтобы посмотреть, как быстро срастаются вампиры вашего вида, а уже потом стал бы разбираться, что вы умеете. Если бы вообще стал.

- Он что, теперь добрый? - Виктория почти выплюнула это слово.

- Добрый? - Граф рассмеялся, но смех вышел коротким и совсем невесёлым. - Нет. Он просто научился обращаться с теми, кого ловит, как с разумными существами, а не как с часами, которые хочется разобрать. Почему, не спрашивайте. Может, прожил достаточно долго. Может, кто-то на него повлиял, хотя кто бы это мог быть, ума не приложу. А может, однажды сам посмотрел на свою коллекцию и понял, что превращает её в пыточную. Я не знаю. Я знаю только, что это случилось, и случилось, к моему величайшему сожалению, уже после меня.

Виктория долго молчала. Ненавидела она этого человека в цилиндре ничуть не меньше, чем час назад, и выбраться отсюда собиралась по-прежнему, и дар внутри неё по-прежнему не видел для этого ни одной дороги, всё это никуда не делось. Но впервые за эту ночь к ней пришла очень неприятная мысль, от которой никак не получалось отмахнуться: мужчина с пробитым колесом, наверное, сидит сейчас где-нибудь у дороги живой и не понимает, что с ним было, сама она сидит здесь целая, ни одной сломанной кости, с дорогой мебелью и книгами до потолка, а за стеной сидит тот, кого когда-то протащили через его собственный замок, и сегодняшняя ночь, выходит, была для неё, возможно, по-настоящему удачной.

За стеной тихо зашуршали страницы. Граф снова открыл свою книгу и вернулся к чтению, спокойно, как будто только что рассказывал про погоду, а не про то, как его когда-то в демоническом облике таскали по собственному замку, проверяя, что окажется крепче, он или его стены.

А Виктория так и осталась сидеть у окна, за которым шёл дождь, не пахнущий дождём, и думать о том, что человек в цилиндре, который сегодня так жалел свой порванный костюм, это, оказывается, уже улучшенная версия того, кто когда-то пришёл за номером девятнадцать.

Глава 4: Коллекционер в Форксе. Финал

Четверг, как и обещала Элис, выдался солнечным, причём солнечным по-настоящему, так, как в Форксе бывает от силы пару раз за год, когда небо с самого утра чистое, синее и такое яркое, что местные выходят на улицу и щурятся на него с подозрением, будто ждут подвоха. Белла по такому случаю впервые в жизни прогуляла школу, и Элис торжественно пообещала, что Чарли об этом никогда не узнает, а раз пообещала Элис, то, по закону логики, так оно и будет.

Место выбрали заранее, подальше от дорог и туристических троп, ту самую огромную поляну в лесу, где Каллены играли в бейсбол, когда над горами собиралась гроза, и Белла, выбираясь следом за Эдвардом из-под деревьев на залитую светом траву, поймала себя на том, что очень старается не думать, кого она здесь однажды встретила. Думать об этом, впрочем, получалось плохо, потому что вокруг было слишком светло, слишком тепло и слишком странно, а Каллены пока стояли в тени, у самой кромки леса, как стоят люди у бортика бассейна, прежде чем прыгнуть в холодную воду.

Все, кроме Эмметта. Эмметт с самого утра бродил по поляне вдоль границы тени, щурился на солнце, отходил, возвращался, приседал и прикидывал что-то, вытянув перед собой руку, как фотограф, пока наконец не выбрал посреди травы небольшой пригорок, откуда, как он громко объявил, свет падал лучше всего, после чего отметил это место каблуком и вернулся под ели, чтобы не растрачивать эффект раньше времени.

- Ты собираешься устроить представление, - сказала Розали таким тоном, будто сообщала о чьей-то кончине.

- Я собираюсь помочь науке, - с достоинством возразил Эмметт и на всякий случай расправил плечи.

Розали посмотрела на небо, на мужа, снова на небо и, кажется, всерьёз прикинула, не поздно ли ещё развестись.

Ровно в полдень, минута в минуту, у края поляны между двумя елями возникла знакомая чёрная дверь, открылась, и из неё вышел Коллекционер. Костюм на нём, кстати, был новый, такой же тёмный, с той же синей подкладкой, только без единой прорехи, и Белла почему-то была уверена, что за этим стоит какая-то история. Он поднял голову, посмотрел на небо, синее от края до края, и лицо у него стало таким откровенно довольным, каким, наверное, не было ни разу за всё время, что он провёл в Форксе.

- Добрый день, - сказал он, коснувшись цилиндра, и, судя по тому, как он произнёс «день», это слово доставляло ему сегодня особенное удовольствие. - Не буду отнимать у вас время. Вы знаете, ради чего я пришёл.

И достал блокнот.

Карлайл переглянулся с Эсме, чуть улыбнулся и первым шагнул из тени на свет, а остальные вышли следом, один за другим, и поляна вспыхнула.

Белла видела это и раньше, но только с одним Эдвардом, а то, что происходило сейчас, было совсем другим делом. Кожа у всех семерых разом засияла, будто в неё вдавили алмазную крошку, тысячи крошечных искр загорались и гасли при каждом движении и каждом вдохе, по траве и по стволам запрыгали солнечные зайчики, и Белла так и не смогла подобрать, на что всё это похоже, просто стояла и смотрела, и сердце у неё колотилось так громко, что Эдвард рядом с ней, наверное, слышал каждый удар.

А Коллекционер молчал.

Молчал долго, секунд десять, может, больше, стоял с открытым блокнотом в руке и просто смотрел, и Белла впервые увидела у него на лице выражение, которое совсем не вязалось с тем, что она о нём знала. Он выглядел как человек, который сорок один раз заказывал в ресторане одно и то же блюдо, а на сорок второй раз ему вдруг принесли что-то, чего вообще не было в меню.

Потом он подошёл ближе и остановился возле Карлайла, а Карлайл, как врач, давно привыкший к осмотрам, только обычно с другой стороны, спокойно протянул ему руку ладонью вверх, и Коллекционер долго разглядывал, как по ней бегут искры, наклоняя голову то вправо, то влево. Потом перешёл к Эдварду, обошёл его кругом, присел, посмотрел снизу, выпрямился, посмотрел сверху, сдвинулся на шаг, чтобы свет падал иначе, и Эдвард стоял всё это время с таким лицом, будто его разглядывают под микроскопом, что, в общем-то, было недалеко от истины. А потом Коллекционер развернулся, ушёл на другой конец поляны, шагов на тридцать, и уже оттуда смотрел на всех разом, прищурившись, как смотрят на картину в музее, когда хотят понять, как она выглядит целиком.

Эмметт, естественно, помогал как мог. Он стоял на своём пригорке, медленно поворачивался под солнцем, расправлял плечи, поднимал руки и сгибал их, как культурист на конкурсе, и принимал одну позу за другой, каждая эффектнее и глупее предыдущей.

- Не помогайте, - сказал Коллекционер, не отрываясь от блокнота.

Эмметт принял новую позу.

Розали закрыла лицо ладонью, и ладонь эта сверкала так, что её было видно с другого конца поляны.

Минут через пять, а может, и через десять Коллекционер наконец вернулся, остановился посреди поляны, раскрыл блокнот на знакомой странице с ленточкой, аккуратно вычеркнул там что-то и вписал заново, и если бы кто-то умел читать его закорючки, то прочёл бы примерно следующее:

Вид № 42: вампиры, мир Форкса

Реакция кожи на прямой солнечный свет: подтверждено

Он посмотрел на запись, потом на небо, потом на сверкающих Калленов и вздохнул так, как вздыхают люди, проигравшие пари самим себе.

- Выходит, меня никто не разыгрывал, - сказал он. - Досадно. Я уже придумал, что скажу тому, кто это сделал.

Так что шутка, которая началась на заднем дворе у двенадцатилетнего пацана с перемазанным смазкой лицом, закончилась здесь, на солнечной поляне, и закончилась, если честно, совсем не в пользу Коллекционера.

Когда первое любопытство, судя по всему, улеглось, Карлайл, всё ещё переливаясь, как ёлочная игрушка, подошёл к нему поближе.

- Скажите, вы нашли то, что искали? Другого представителя нашего вида?

- Нашёл, - спокойно ответил Коллекционер, убирая блокнот. - В ту же ночь, как ушёл от вас. Рыжая женщина, волосы как пожар, красные глаза. Очень быстрая, по-моему, быстрее многих из вас. И очень сильный инстинкт самосохранения, из тех, что спасают раньше, чем хозяин успевает понять, от чего. - Он чуть помолчал. - А еще ей явно доставляет удовольствие, страх жертвы перед убийством.

На поляне стало очень тихо.

Белла почувствовала, как у неё холодеют руки, хотя солнце жарило вовсю, и Эдвард, не глядя, обнял её за плечи так крепко, что стало почти больно. Эсме прижала ладонь к губам, Розали медленно опустила руку от лица, а Элис вдруг выдохнула, будто что-то наконец встало на место.

- Так вот почему я её больше не вижу.

- Волосы, - резко сказал Эдвард, и Белла впервые слышала, чтобы он говорил с кем-то таким голосом, коротко и почти грубо, потому что спросить по-другому он не мог, мысли этого человека были для него закрыты. - Какие именно?

- Рыжие. Длинные, спутанные, будто она всю жизнь бегает против ветра.

- Босая?

- Верно.

- Где она сейчас? - спросил Карлайл.

- В коллекции, - ответил Коллекционер так, будто речь шла о книге, которую он поставил на полку. - Экземпляр сорок два, дробь один. Первый представитель вашего вида.

Вот тут до Калленов и дошло. Человек, которого они всерьёз опасались всего пару дней назад, из-за которого весь вечер обсуждали охоту, похищения и угрозу семье, просто ушёл от них в ночной лес, случайно наткнулся там именно на Викторию и решил проблему, которая висела над ними всё это время, как туча над горами, причём сделал это между делом, понятия не имея, кем она для них была.

- Она... жива? - тихо спросила Белла.

Коллекционер посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто вопрос был немного странным.

- Разумеется. Мёртвый экземпляр мне был бы почти не интересен.

- Мы могли бы её увидеть? - спросил Карлайл.

Коллекционер ответил не сразу, задержал взгляд на Белле, потом на Эдварде, который так и не отпустил её плечи, подумал немного и кивнул.

Вытаскивать Викторию на поляну он, конечно, не стал, это было бы уже совсем глупо. Он просто повёл тростью, и в воздухе перед ними, на уровне груди, открылся проём, большой, размером с хорошую картину в раме, и за ним, как за окном, была комната: тёмный камень, тёмное дерево, полки с книгами, мягкий свет и огромное окно во всю стену, за которым шёл дождь над ночным лесом.

Виктория сидела на полу у этого окна, прислонившись спиной к стеклу, и сначала просто подняла голову на звук.

А потом увидела Беллу.

Всё её спокойствие, какое там было, закончилось в одно мгновение. Она оказалась у проёма так быстро, что Белла даже не заметила, как она пересекла комнату, и ударилась в него, как ударяются в стекло, которого не видно, всем телом, со всего размаха, но граница даже не дрогнула. Виктория ударила снова, упёрлась в неё ладонями, оскалилась, и взгляд у неё метался с Беллы на Эдварда, с Эдварда на Карлайла, на остальных, и было видно, что узнала она их всех, до единого.

И они её узнали. Белла смотрела на неё, на эту рыжую гриву, на красные глаза, на босые ноги на тёмном каменном полу, и окончательно понимала, что это правда, что это действительно она, и что между ней и Викторией сейчас нет ничего, кроме проёма в воздухе, через который та не может пройти. Эдвард шагнул вперёд, заслонив Беллу собой, хотя, судя по всему, не очень понимал, от чего именно, потому что мыслей из этого окна он не слышал, ни её, ни чьих-то ещё, будто оно пропускало только свет и звук. Джаспер, судя по лицу, и без всякого дара прекрасно понимал, что у Виктории сейчас творится внутри.

- Смотри на неё, Эдвард, - прошипела Виктория, и голос у неё был тихий, почти ласковый. - Смотри, пока можешь.

- Судя по всему, вы знакомы, - спокойно заметил Коллекционер.

Эдвард ответил не сразу, и когда ответил, говорил ровно и коротко, не сводя глаз с проёма.

- Она была с вампиром по имени Джеймс. Он охотился на Беллу, просто потому что мы её защищали и ему стало интересно, получится ли у него. Мы его убили. С тех пор она... - Он на секунду запнулся. - Ждала шанса отомстить нам.

- Вот как, - сказал Коллекционер после паузы, и, кажется, впервые за всё их знакомство выглядел немного неловко. - А я всего лишь искал кого-нибудь, кто убивает людей ради удовольствия. Получается, я влез в чужую историю.

И тут из-за левой стены комнаты Виктории раздался голос, звучный, неторопливый и явно очень довольный жизнью.

- Ах. Так вот они какие.

Все замолчали. Каллены переглянулись, а Виктория у проёма закрыла глаза с видом человека, который прекрасно знает, что сейчас начнётся, и которому это заранее очень не нравится.

- Вампиры из её мира, если я правильно понимаю, - продолжал голос с нескрываемым наслаждением, какое бывает у того, кто очень давно не видел новых слушателей. - Целая семья, подумать только. А с ними... - короткая пауза, - о, живое сердце. Какая прелесть.

- Это ещё кто? - спросил Эмметт.

- Граф Владислав Дракула, - торжественно ответили из-за стены. - Номер девятнадцать, а в настоящее время ещё и сосед вашей очаровательной знакомой. К вашим услугам.

Несколько секунд на поляне было абсолютно тихо, только где-то в ельнике возилась белка. Для Калленов это имя значило ровно то же самое, что и для Виктории, потому что жили они в мире, где книжка Стокера стояла в каждой библиотеке, а у Карлайла в кабинете, если Белла ничего не путала, даже в первом издании. Эмметт, кроме того, пересмотрел все фильмы про этого графа, какие только существовали, некоторые по два раза, и, разумеется, не выдержал первым.

- Погоди. Тот самый Дракула? Который из книжки?

Именно этого вопроса граф, судя по всему, и ждал.

- Если вы о сочинении того ирландца, умоляю, не надо, - протянул он с глубоким страданием в голосе. - Я наслышан. Судя по пересказам, он переврал решительно всё, кроме, может быть, моего адреса, да и в нём, подозреваю, наделал ошибок.

А вот Карлайл не смеялся. Он стоял очень прямо, и Белла видела по его лицу, что для него это давно уже не шутка, потому что по ту сторону стены сидел живой ответ на вопрос, который Карлайл, наверное, задавал себе не одну сотню лет: если здесь, в их мире, существуют такие, как они, то что существует где-то ещё, и сколько того, что люди считают выдумкой, где-то на самом деле ходит, дышит и читает книги.

Коллекционер, видимо, это тоже заметил, потому что снова повёл тростью, и рядом с первым проёмом открылся второй.

За ним был зал, больше похожий на кусок старинного замка: каменные стены, тяжёлые портьеры, оплывшие свечи, камин, в котором потрескивал огонь, книги на полках, на столе и даже на полу, и большое зеркало над камином, в котором отражалось всё, кроме хозяина. А сам хозяин стоял возле высокого резного кресла, с раскрытой книгой в руке, высокий, бледный, с длинными чёрными волосами, зачёсанными назад, в чёрном костюме с высоким воротником, и выглядел так, будто ждал публику последние полчаса и специально выбрал самую выгодную позу. Увидев Калленов, он захлопнул книгу и отвесил им тот самый глубокий поклон, широко разведя руки, от которого у Виктории, наверное, до сих пор сводило зубы.

- Они не охотятся на людей, граф, - процедила Виктория из соседнего проёма с таким презрением, что им можно было бы травить крыс. - Они едят оленей. Оленей.

Граф медленно выпрямился и посмотрел на Карлайла, долго и очень внимательно, так, как смотрят на двухголового телёнка на ярмарке.

- Это правда?

- Правда, - спокойно ответил Карлайл. - Больше трёхсот лет.

- Я лично больше по медведям, - вставил Эмметт.

Граф помолчал, и на лице у него сменилось несколько выражений подряд, от недоверия до чего-то очень похожего на искреннее уважение, смешанное с таким же искренним ужасом.

- Четыреста лет, - сказал он наконец, - я был уверен, что видел всё, что наш брат способен с собой сотворить. Я видел, как вампиры сходят с ума от скуки, как влюбляются в собственных жертв, как пытаются стать богами. Но чтобы добровольно, на три столетия, посадить себя на оленину... - Он покачал головой. - Нет. Такого я ещё не видел. Мне придётся заново обдумать само слово «вампир».

Эмметта это развеселило необычайно, а граф тем временем обвёл взглядом поляну, остановился на Белле и чуть сощурился.

- А эта, - протянул он, - особенно любопытна. Живая, тёплая, сердечко стучит, как у птички. Скажите, вы её держите для компании или про запас, на долгую зиму?

Белле этот граф перестал нравиться окончательно и бесповоротно. Эдварду, судя по негромкому звуку, который вырвался у него из груди и больше всего напоминал рычание, он перестал нравиться ещё раньше, и граф, заметив это, расцвёл, как человек, который нашёл, куда ткнуть палкой.

- Она гость, - спокойно сказал Коллекционер.

- Ну разумеется, гость, - невинно согласился граф. - Я именно это и имел в виду. Гостей ведь тоже иногда...

- Заткнись уже, - прошипела Виктория.

И вот тут Каллены впервые увидели, как у этих двоих обстоят дела. Виктория просидела рядом с этим графом совсем недолго, а он уже успел довести её до того состояния, когда ненавидишь не только того, кто тебя поймал, но и того, кто сидит за стенкой, и, судя по довольному лицу графа, он считал это личным достижением.

Эмметт, в отличие от Беллы и Эдварда, от графа был в полном восторге. Он подошёл к проёму так близко, как только мог, и разглядывал зал, камин и зеркало с тем выражением, с каким мальчишки разглядывают витрину магазина игрушек.

- Погоди, погоди, - сказал он. - Настоящий? И замок был? И крылья? Всё как в кино?

- Замок, моя юная гора мускулов, был такой, что в вашем кино и не снилось, - довольно ответил граф, явно наслаждаясь вниманием. - Башни над пропастью, залы, в которых можно было заблудиться на неделю, балы, о которых потом говорила вся Европа. А крылья... крылья у меня тоже есть, и вам, поверьте, лучше их не видеть.

- А в летучую мышь превращаешься?

Граф застыл. Застыл по-настоящему, секунды на три, с приоткрытым ртом, как застывают люди, которым в разгар торжественной речи задали вопрос про их лысину.

Коллекционер, который, судя по всему, этот вопрос уже слышал и знал, чем всё кончится, достал блокнот и что-то в нём спокойно записал, а помогать графу явно не собирался.

- Молодой человек, - медленно начал граф, и голос у него стал очень ровным. - Моё второе обличье - это крылья, от которых гаснут свечи в целом зале. Это когти, которые рвут камень. Это ужас, от которого седели целые деревни и крестились епископы. К мелкому пушистому зверьку, который висит вниз головой в чьём-то сарае, оно не имеет ни малейшего отношения.

Эмметт немного подумал.

- Ну, то есть просто очень большая летучая мышь.

- Закройте окно, - сказал граф Коллекционеру.

Коллекционер закрывать не стал, а Эмметт был совершенно счастлив.

Карлайл тем временем, как всегда, вернул разговор в нормальное русло.

- Сколько вообще разных вампиров у вас в коллекции? - спросил он. - Вы говорили о сорока одном виде.

- Теперь уже о сорока двух, - поправил Коллекционер. - Только слово «вампир», доктор, очень широкое. Одни почти ничем не отличаются от людей, другие выглядят так, что вы бы сами назвали их чудовищами. У одних вообще нет крови, у других нет тела, они существуют только ночью, а днём их просто нет. Для одних солнце смертельно, от первого же луча они вспыхивают, как солома, другим оно совершенно безразлично. - Он кивнул на сверкающих Калленов. - А теперь есть ещё и вид, который под ним блестит.

В соседнем проёме граф, который до этого демонстративно смотрел в сторону, медленно повернул голову.

- Простите, - сказал он очень вежливо. - Они что делают?

- Блестят, - сказал Коллекционер.

Граф посмотрел на Калленов, на их руки, на искры, бегущие по коже, и лицо у него стало таким, какое бывает у человека, который долго был уверен, что уже слышал всё на свете, и вдруг выяснил, что нет.

- Блестят, - повторил он.

Вот тут Калленам, похоже, и стало окончательно ясно, что над ними теперь смеются даже вампиры из других вселенных. Розали снова закрыла лицо рукой, Джаспер смотрел в небо, Эсме старательно разглядывала траву, а Эмметт, наоборот, был так доволен, будто это ему только что вручили медаль.

Разговор после этого сам собой стал тише. Белла всё это время смотрела на Викторию, которая так и стояла у проёма, упираясь ладонями в невидимую границу, и в какой-то момент поняла, что должна спросить.

- Она останется там навсегда?

Коллекционер посмотрел на неё с тем спокойным вниманием, с каким смотрел, наверное, на всех.

- «Навсегда» - очень большое слово, - сказал он. - Я им обычно не пользуюсь. Пока она часть коллекции, она остаётся здесь. Если когда-нибудь обстоятельства изменятся, может измениться и моё решение. Обещать вам больше этого я не стану, потому что не люблю обещать то, в чём не уверен.

- Я не могу этого одобрить, - негромко сказал Карлайл, и все повернулись к нему. - Держать разумных существ в клетках, даже таких, даже её. Я понимаю, почему вы это делаете, и не мне вас судить, особенно сегодня. Но одобрить не могу.

- Вы вправе так считать, доктор, - просто ответил Коллекционер, без всякой обиды и без малейшей попытки спорить, будто Карлайл высказал мнение о погоде, с которым он не был согласен, но которое вполне уважал.

- А я с доктором согласен, - вдруг сказал граф из соседнего проёма, и в голосе у него не было ни капли прежней игры. - Клетка остаётся клеткой, сколько бы в ней ни было книг и сколько бы ни горело свечей. И однажды, - он посмотрел прямо на Коллекционера, - я вас всё-таки убью. Не забывайте.

- Я помню, - сказал Коллекционер.

Сказал он это так буднично, так спокойно и привычно, как говорят «я помню, завтра четверг», и Калленам почему-то стало от этого куда неуютнее, чем от любой угрозы. Потому что по одному этому тону было понятно, что разговор этот между ними далеко не первый, и даже не десятый, и что пленники этого человека вовсе не какие-нибудь благодарные питомцы, которые радуются красивой клетке, а вполне себе живые, злые и терпеливые существа, которые просто ждут своего часа.

- Что ж, - сказал граф, снова становясь самим собой, и отвесил поляне ещё один поклон, на этот раз прощальный. - Приятного вам дня, господа. И, мой дорогой тюремщик, будьте так любезны, в следующий раз принесите мне эту проклятую книгу. Хочу наконец собственными глазами увидеть, что именно этот Стокер натворил.

Коллекционер повёл тростью, и оба проёма закрылись, сначала тот, за которым стоял граф, потом тот, где Виктория так и стояла, прижав ладони к невидимой стене и не сводя глаз с Беллы, пока её лицо не исчезло вместе с комнатой. И на поляне снова остались только трава, солнце и семь сверкающих Калленов, которые некоторое время молчали, потому что сказать что-нибудь сразу было, в общем-то, трудно.

Первым заговорил Карлайл, и заговорил о другом, будто нарочно, чтобы дать всем немного прийти в себя.

- Вы сказали, что видели сорок других видов, - сказал он Коллекционеру. - Я понимаю, что прошу о многом, но если бы вы когда-нибудь согласились поделиться хотя бы частью своих записей... Я триста лет изучаю наш вид почти вслепую, сравнивая нас только с нами же.

- Поделюсь, - неожиданно легко согласился Коллекционер. - Если вы в ответ расскажете мне про ваш яд. Три дня превращения, вы говорили? Мне хотелось бы знать подробнее, как это происходит, у меня такого ещё не было.

И следующие полчаса они разговаривали так, как, наверное, разговаривают двое учёных, случайно встретившихся на конференции, о яде и о крови, о регенерации и о том, почему одни вампиры горят на солнце, а другие нет, и Карлайл что-то быстро записывал на обороте какого-то счёта из больницы, который нашёлся у него в кармане, а Коллекционер время от времени кивал, заглядывал в свой блокнот и вписывал туда что-то своими закорючками. Эсме смотрела на них с тихой улыбкой, Эмметт лежал на траве и сверкал в небо, а Белла сидела рядом с Эдвардом и думала о том, что теперь, наверное, впервые за очень долгое время можно просто сидеть на солнечной поляне и ничего не бояться.

Наконец Коллекционер закрыл блокнот, убрал его и поднялся.

- Мне пора, - сказал он. - Перед тем как уйти из этого мира, мне осталось зайти ещё в одно место.

- Куда? - спросила Эсме.

- К Томми. - Коллекционер надел цилиндр и чуть улыбнулся. - Мы с ним, видите ли, вместе начинали это расследование. Будет нечестно, если он так и не узнает, чем оно кончилось.

***

Коллекционер, надо отдать ему должное, собирался к Томми сразу, без всяких проволочек, так что, распрощавшись с Калленами, он шагнул в свою дверь посреди поляны и вышел из неё уже на знакомом заднем дворе, на том самом месте, где несколько дней назад всё и началось.

Двор был пуст. Солнце, которого в Форксе не видели, наверное, с весны, лежало на мокрой траве, на заборе и на ржавой бочке для дождевой воды, у крыльца стоял велосипед, прислонённый рулём к перилам, на крыше сарая грелся соседский кот, и больше вокруг не было никого. Коллекционер постоял немного, поглядел на дом, где было тихо и темно, достал блокнот и полистал его, потом посмотрел на солнце, и только тогда, судя по его лицу, до него наконец дошло.

- Четверг, - сказал он коту. - Полдень. Он ребёнок.

Кот посмотрел на него с глубоким презрением, как смотрел вообще на всё в этой жизни.

- Школа, - согласился Коллекционер. - Разумеется.

Так что человек, который путешествует между вселенными, перекраивает пространство, как портной перекраивает чужой сюртук, и за одну ночь ловит вампиршу, уходившую до сих пор от кого угодно, иногда всё-таки забывает про школьное расписание. Прощание пришлось отложить до вечера.

***

Томми тем временем сидел на математике и смотрел в окно.

Последние дни он, если честно, только этим и занимался. Рассказывать он никому ничего не стал, даже Кевину, потому что заранее знал, как это прозвучит: мужик в цилиндре вышел из чёрной двери посреди двора, показал ему глаз размером с гараж и уехал искать вампиров, которые блестят на солнце. Звучало это ровно как история пацана, которому слишком много разрешают смотреть телевизор, и Томми сам бы в неё не поверил, если бы услышал от кого-то другого. Только он всё это видел. Знал так же точно, как то, что цепь на его велике с того самого дня не слетела ни разу, и это, между прочим, пугало его почти так же сильно, как глаз.

Больше всего его грызло одно. Блестят они всё-таки или нет? Он ловил себя на том, что разглядывает проезжающие машины, покупателей в «Трифтвэе», прохожих на улице, и на мужика с заправки смотрел теперь с очень большим подозрением. А сегодня на большой перемене, когда над школой вдруг вылезло солнце, Томми полчаса простоял у окна в коридоре, высматривая, не заблестит ли кто-нибудь во дворе, но блестела там только лысина завуча. Про докторских детей, которые в солнечные дни почему-то всегда уезжали в поход, он, кстати, не подумал ни разу, и это, наверное, было к лучшему.

Домой он вернулся около пяти. Солнце к тому времени, как это водится в Форксе, уже ушло, будто его никогда и не было, небо затянуло привычной серой крышкой, и над двором снова висела лёгкая морось. Томми бросил рюкзак на крыльцо, надписью «ТОММИ» вниз, как делал теперь всегда, подошёл к велику и по привычке крутанул педаль. Цепь, разумеется, держалась.

А потом над травой, на том самом месте, в метре от земли, проступила чёрная полоса.

На этот раз Томми не шарахнулся и даже не вздрогнул. Он просто выпрямился, и лицо у него само собой расползлось в улыбке, потому что он прекрасно знал, кто сейчас выйдет.

Дверь появилась, открылась, и из неё на мокрую траву спокойно шагнул Коллекционер, в цилиндре, с тростью, в костюме, который был тёмным, отглаженным и совершенно новым. Он прикрыл за собой дверь, аккуратно, придерживая за ручку, дверь щёлкнула и пропала, а он повернулся к Томми и коснулся края цилиндра так, будто заходил вчера, а не носился всё это время между измерениями.

- Добрый вечер, Томми.

- У вас костюм новый, - сказал Томми вместо приветствия.

- Старый пострадал в интересах науки.

- Ну?! - Томми больше не мог терпеть ни секунды. - Ну что?!

Коллекционер выдержал паузу. Долгую, секунды три, и лицо у него при этом было такое серьёзное, будто он собирался сообщить что-то очень важное и немного печальное.

- Блестят, - сказал он.

Томми уставился на него, открыв рот, и так простоял какое-то время, а потом его прорвало. Он заржал так, что пришлось сесть прямо на мокрую траву, как тогда, после глаза, и держаться за живот, потому что самое тупое объяснение, какое только можно было придумать, самое дурацкое из всех, оказалось правдой. Коллекционер смотрел на него сверху вниз, и было видно, что его это слегка задевает, причём не потому, что мальчишка смеётся над вампирами, а потому, что несколько дней назад он сам думал про них ровно то же самое.

- Прямо блестят? - выдавил Томми сквозь смех. - Как блёстки? Как на пеналах?

- Скорее как алмазная крошка, - с достоинством поправил Коллекционер. - Мелкая, по всей коже, и на солнце переливается так, что больно смотреть.

- Это ещё хуже! - простонал Томми и снова согнулся пополам.

Коллекционер немного подумал и, кажется, был вынужден признать, что мальчишка прав.

- Докажите, - сказал Томми, вытирая глаза, потому что в прошлый раз это слово сработало просто отлично.

Коллекционер вздохнул, достал блокнот, раскрыл его на странице с ленточкой и повернул к Томми, хотя тот, как и в первый раз, не разобрал там ни единой закорючки, так что пришлось читать вслух:

Вид № 42: вампиры, мир Форкса

Реакция кожи на прямой солнечный свет: подтверждено

- Подтверждено! - Томми опять повалился в траву. - Как будто вы там диссертацию защищали!

- Это научная запись, - сухо сказал Коллекционер, но захлопнул блокнот чуть быстрее, чем нужно.

- А тому, кто вам это рассказал, вы что теперь скажете? Вы же думали, это прикол.

Коллекционер посмотрел куда-то в сторону леса с таким лицом, будто ему предстояло что-то очень неприятное, вроде визита к зубному.

- Извинюсь, - сказал он. - Хотя я, между прочим, уже приготовил для него очень хорошую речь. Жаль, пропадёт.

И было видно, что извиняться ему, пожалуй, куда тяжелее, чем ловить вампиров.

Томми сел, обхватив колени, и тут вспомнил, зачем Коллекционер вообще сюда приезжал.

- А вампира-то вы поймали? Вы же хотели.

- Поймал, - сказал Коллекционер. - Одну особь. Подробности я тебе рассказывать не буду, тебе ещё сегодня спать. Скажу только, что она была опасная, и когда мы встретились, как раз собиралась убить человека.

Томми притих. Где-то за забором проехала машина, соседский кот спрыгнул с сарая и ушёл по своим делам, и Томми некоторое время молчал, представляя себе всё это.

- И вы её прямо поймали?

- Прямо поймал.

Томми помолчал ещё немного.

- А она тоже блестит?

И вот тут Коллекционер застыл. Застыл по-настоящему, с открытым ртом, и Томми увидел, как у него на лице одно за другим проходит несколько выражений, потому что поймал он её ночью, посадил в коллекцию ночью, на Калленов смотрел днём, а саму её под солнцем, выходит, так никто ни разу и не видел. Он молча достал блокнот обратно, раскрыл, вписал внизу страницы ещё одну строчку, мелко и с явной досадой, и прочитал её вслух, раз уж всё равно попался:

Экземпляр 42-01: солнечная реакция индивидуально не проверена

- Так поставьте её на солнце! - обрадовался Томми.

- Когда-нибудь поставлю, - сказал Коллекционер. - Но выпускать злую вампиршу к тебе на задний двор ради опыта я всё-таки не стану. Твоя мама и так будет недовольна травой. К тому же солнце у вас, как выяснилось, бывает примерно раз в год.

Вопросы из Томми после этого полезли сами собой, как всегда, по несколько за раз.

- А вы тут ещё что-нибудь видели? Интересное? А вампиры, они все одинаковые, что ли? А сколько их у вас вообще? А настоящий Дракула у вас есть?

- Видел мох, - начал по порядку Коллекционер. - Очень хороший, я взял образец с пикапа вашего соседа. Вампиры бывают очень разные, у меня их теперь сорок два вида, и одинаковых среди них нет. А Дракула есть. Девятнадцатый номер. Болтает, не закрывая рта.

- Ну конечно, - фыркнул Томми, решив, что над ним в очередной раз прикалываются.

Коллекционер пожал плечами и объяснять ничего не стал, потому что объяснять, в общем-то, было нечего, он сказал чистую правду, и мы с вами, в отличие от Томми, это прекрасно знаем.

- А Бартоломью как? - вспомнил Томми.

- Жив, здоров и по-прежнему суёт нос туда, куда его не просят. Если, конечно, у него есть нос, я так до сих пор и не выяснил.

Томми засмеялся, а потом вдруг перестал, потому что заметил одну вещь. Коллекционер так и стоял с блокнотом в руке, не присел, не огляделся по сторонам, как в прошлый раз, и вообще стоял так, как стоят люди, которые зашли ненадолго, потому что уже собрались уходить, и надо только сказать то, ради чего зашли.

- Вы уходите, да? - спросил Томми. - Из нашего мира.

- Ухожу.

- Насовсем?

Коллекционер ответил не сразу.

- Не знаю, - сказал он честно. - Я редко решаю заранее, куда вернусь, а куда нет. Миров очень много, Томми, а вещей, которых я ещё не видел, ещё больше, и они, к сожалению, сами ко мне не приходят. - Он помолчал. - Но теперь я знаю, где находится Форкс. И если когда-нибудь окажусь поблизости, знаю, к кому зайти.

Томми подумал и решил, что этого, в общем-то, достаточно.

- Ах да, - спохватился Коллекционер. - Чуть не забыл. Я же пришёл не с пустыми руками.

Он сунул руку в карман и достал оттуда маленький камень, размером примерно с большую монету, гладкий, плоский, почти чёрный, такой, какой можно запросто пнуть на дороге и даже не заметить. Положил его Томми на ладонь, и камень оказался неожиданно тёплым, будто полежал на солнце.

- Посмотри на него вечером, когда выключишь свет, - сказал Коллекционер. - Он из мира, где над морем встают два солнца, и он каким-то образом собирает их свет. Днём этого не видно, а в темноте увидишь.

Томми покрутил камень в пальцах и посмотрел на Коллекционера с очень большим подозрением, потому что после глаза в дверце у него были на это все основания.

- А он точно ничего такого не делает? Ну, дверь там не откроет? Демона не вызовет?

- Он светится, - спокойно сказал Коллекционер. - Больше ничего, я проверял. С моими подарками такие вещи, знаешь ли, лучше проверять заранее.

- И не взорвётся?

- И не взорвётся.

- А он дорогой?

- Понятия не имею. Там, откуда он, такие валяются на пляже, как у вас ракушки. А здесь он, насколько я знаю, один на всю Землю.

Томми сжал камень в кулаке. Для Коллекционера это была, наверное, просто безделушка, что-то, что завалялось в кармане между мирами, а у Томми в руке лежало доказательство, что всё это правда, что дверь была, и глаз был, и человек в цилиндре тоже был, а не приснился ему однажды после школы.

- А куда теперь? - спросил он.

Коллекционер снова раскрыл блокнот и начал листать, и Томми, вытянув шею, успел кое-что разглядеть. Прочитать он там, конечно, ничего не мог, но на полях попадались рисунки, мелкие и быстрые, и вот их разобрать было можно. На одной странице было нарисовано какое-то существо, а рядом с ним, для масштаба, крошечный домик, и существо было больше домика раз в тысячу. На другой был меч в ножнах, обмотанных цепями. На третьей человечек, перечёркнутый крестом, а рядом он же, только снова целый, и так три раза подряд. На четвёртой деревня под луной, и от каждого домика тянулась пунктирная линия куда-то в темноту. А ещё одна страница была почти пустая, и на ней не было ничего, кроме нескольких вопросительных знаков, жирных, обведённых по несколько раз.

Коллекционер остановился на одной из страниц, какой именно, Томми не разглядел, посмотрел на неё подольше, закрыл блокнот и убрал его в карман.

- Думаю, проверю одну историю, - сказал он.

Потом он сделал короткий жест тростью, и на том же самом месте, в метре над травой, снова встала чёрная дверь, точно такая же, как несколько дней назад, только теперь Томми смотрел на неё совсем по-другому. Тогда он понятия не имел, что за ней, а теперь знал, пусть совсем немного, но знал. Дверь открылась, и за ней снова был тот самый коридор, огромный, с тёплым жёлтым светом, с дверями, уходящими в бесконечность по обе стороны, и где-то высоко наверху Томми впервые разглядел мосты, переброшенные над пустотой, и лестницы, которые никуда, казалось, не вели.

А где-то очень далеко, в самой глубине коридора, из-за угла медленно выплыл огромный жёлтый глаз.

Коллекционер обернулся и посмотрел на него.

- Нет, - сказал он строго. - Даже не думай.

Глаз помедлил, моргнул, как показалось Томми, немного обиженно, и медленно уплыл обратно за угол.

Томми засмеялся, и Коллекционер, уже шагнув на порог, обернулся к нему и коснулся двумя пальцами края цилиндра.

- Вы вернётесь? - еще раз спросил Томми, пока дверь ещё была открыта.

Обещать Коллекционер ничего не стал, он вообще, похоже, не любил обещать то, в чём не был уверен.

- У меня здесь теперь есть знакомый, - сказал он. - Для начала это уже неплохая причина.

И закрыл за собой дверь, аккуратно, придерживая за ручку, как делают, когда в доме кто-то спит. Дверь щёлкнула и исчезла, и двор снова стал самым обычным двором, с мокрой травой, ржавой бочкой, забором мистера Хэнсона и велосипедом у крыльца. Настолько обычным, что если бы не маленький тёплый камень в кулаке у Томми, можно было бы решить, что последних нескольких дней вообще не было.

***

Вечером Томми лежал у себя в комнате, в темноте, и смотрел на стол возле кровати, где лежал подарок.

Сначала там ничего не было, просто чёрный камень, который почти не отличался от темноты вокруг. А потом внутри него начали зажигаться точки, крошечные, золотистые, сначала одна, потом другая, потом сразу десяток, и через пару минут в камне стояло маленькое звёздное небо, чужое, с незнакомыми созвездиями, которое никогда не висело над Землёй и над Форксом уж точно. Томми смотрел на него и думал о вампирах, которые блестят, о чёрных дверях посреди двора, о глазе размером с гараж и о Дракуле из девятнадцатого номера, который, конечно, был враньём, но вдруг нет. И о том, сколько вообще всего существует там, куда люди никогда не заглядывали, и о том, что сам он теперь, выходит, заглянул, пусть совсем чуть-чуть, в щёлочку, одним глазом. Уснул он поздно и с камнем в руке.

А очень далеко от Форкса, так далеко, что никакими милями этого не измерить, Коллекционер шёл по своему коридору, неторопливо постукивая тростью, и где-то на полпути остановился и открыл блокнот на странице с ленточкой. Записи про Форкс теперь выглядели законченными:

Вид № 42: подтверждён

Экземпляр 42-01: получен

Реакция вида на солнечный свет: подтверждена

Он перечитал всё это ещё раз, аккуратно вынул ленточку и переложил её дальше.

И перевернул страницу.

Интерлюдия II - Коллекционер и Рик

Страница, которую Коллекционер перевернул, закончив с Форксом, была пустой, и, по-хорошему, он собирался сразу вписать туда то, что выбрал ещё при Томми, но вместо этого так и остался стоять посреди коридора с раскрытым блокнотом в руке. Дело в том, что ещё на солнечной поляне, когда он выводил в каталоге слово «подтверждено», он кое-что пообещал самому себе, и обещание это, судя по его лицу, нравилось ему куда меньше, чем любая охота на вампиров. История, которую он наметил, могла и подождать, она ждала уже лет двести и прекрасно подождёт ещё немного.

Он закрыл блокнот, перебрал связку, не глядя, и сразу вытащил один ключ, самый затёртый из всех, какой бывает у ключа от двери, которую открываешь чаще остальных, вставил его в воздух, повернул и шагнул в чужой гараж.

Гараж был самый обыкновенный, пригородный, на две машины, если не считать того, что машин в нём не было, а было всё остальное. Верстак, заваленный инструментами, проводами, платами и деталями от чего-то, что раньше, возможно, было микроволновкой, а теперь явно пыталось стать чем-то посерьёзнее, пустые бутылки на полках, под брезентом в углу угадывались очертания летающей тарелки, собранной, судя по торчащим краям, из металлолома, а на стеллажах вдоль стен стояли и лежали устройства, назначение которых лучше было даже не угадывать, потому что одно из них, маленькое и круглое, тихо тикало, а другое время от времени само по себе тяжело вздыхало.

За верстаком, спиной к двери, стоял высокий худой старик в белом лабораторном халате поверх голубой водолазки, с торчащими во все стороны седыми волосами и сросшимися бровями, и что-то паял, наклонившись так низко, что едва не задевал плату носом. Чёрная дверь распахнулась в каких-нибудь трёх метрах у него за спиной, из неё вышел Коллекционер, постукивая тростью по бетонному полу, а старик даже не обернулся.

- Если ты за своей отвёрткой, Шляпа, - сказал он, не отрываясь от пайки, - то я её не брал. А если брал, то она уже внутри портальной пушки, и хрен ты её получишь обратно.

По одному стуку трости о бетон он, видимо, узнал бы гостя где угодно и когда угодно, и это, если подумать, говорило о них двоих больше, чем любые объяснения.

Коллекционер ничего не ответил. Он стоял посреди гаража, опираясь на трость, и молчал, а Рик Санчес продолжал паять, и так прошло, наверное, с полминуты, и было в этом молчании что-то такое, отчего паяльник в руке у Рика понемногу начал двигаться медленнее.

- Они блестят, - сказал наконец Коллекционер.

Рик замер. Потом очень медленно положил паяльник на подставку, очень медленно развернулся на табурете и уставился на Коллекционера, и в глазах у него загорелось такое тихое, такое чистое и глубокое счастье, какое бывает, наверное, только у человека, который много лет говорил правду и которому никто не верил.

А потом он заржал.

Ржал он громко, с присвистом, с хрюканьем, раскачиваясь на табурете и хлопая ладонью по верстаку так, что подпрыгивали детали, и где-то посередине этого ржания громко рыгнул, что, впрочем, ему нисколько не помешало. Удивления в этом смехе не было ни капли, наоборот, так ржут люди, которые с самого начала знали, чем всё кончится, и теперь просто наслаждаются моментом. Коллекционер терпеливо ждал, стоя посреди гаража с тем же лицом, с каким, наверное, ждут, пока пройдёт дождь.

Когда Рик немного отдышался, Коллекционер молча достал блокнот, раскрыл его на странице с ленточкой и повернул к нему. Рик, насколько известно, был единственным существом во всей мультивселенной, кроме самого Коллекционера, кто умел читать эти закорючки, и прочитал он их вслух, медленно, смакуя каждое слово:

Вид № 42: вампиры, мир Форкса

Реакция кожи на прямой солнечный свет: подтверждено

На слове «подтверждено» его пробило во второй раз.

- Подтверждено! - простонал он, утирая глаза рукавом халата. - Шляпа, ты... ы-ырп... ты понимаешь, что ты сделал? Ты попёрся через хрен знает сколько измерений, нашёл там целую популяцию, дождался, мать его, солнышка, провёл полноценное полевое наблюдение, с блокнотиком, с записями, и всё это ради того, чтобы официально, с печатью, установить научный факт. Да. Они блестят.

- Я пришёл извиниться, - сказал Коллекционер совершенно серьёзно.

Рик перестал смеяться и прищурился.

- Чего?

- Я был уверен, что ты меня разыгрываешь. Ты не разыгрывал. Приношу извинения.

- Ну, вообще-то, - Рик почесал затылок, - у тебя были все основания так думать. Я тебе и правда иногда присылаю откровенную херню, просто чтобы посмотреть, попрёшься ты проверять или нет.

- Я знаю, - кивнул Коллекционер. - Поэтому извиняюсь только за этот раз.

- Принято, - сказал Рик, и было видно, что такое извинение его устраивает целиком и полностью.

Херню Рик и правда присылал, это Коллекционер помнил очень хорошо. Однажды, например, он отправил его в мир, где якобы водилась говорящая мебель, и мебель там действительно нашлась, один-единственный диван в заброшенном доме, который и правда умел говорить, только знал всего одно слово, очень неприличное, и выучил он его, как потом выяснилось, у самого Рика, который побывал там лет за десять до этого.

- Ну и что, - спросил Рик, снова разворачиваясь к верстаку и выуживая откуда-то из-под халата плоскую фляжку, - взял себе хоть одного диско-вампира?

- Нашёл семью, - сказал Коллекционер. - Семеро. Разумные, спокойные, людей не трогают, сами от этого отказались, перешли на кровь животных. Никого из них брать я не стал.

Рик отхлебнул из фляжки и посмотрел на него поверх неё с откровенной жалостью.

- Ты размяк, Шляпа. Совсем размяк.

Спорить Коллекционер не стал.

- Потом нашёл другую, - продолжил он. - Рыжая. Убийца, играла с людьми, прежде чем их съесть. Дар интересный, чует опасность раньше, чем та случится. Теперь она сорок два, дробь один.

- И она блестит?

Коллекционер помолчал. Недолго, секунды две, но Рику этого оказалось более чем достаточно.

- Индивидуально не проверял, - сказал он наконец.

Рика сложило пополам в третий раз, и Коллекционер, стоя посреди гаража, подумал, что за один день это уже второй человек, который над ним из-за этого смеётся, причём первому было двенадцать лет, и смеялся тот, пожалуй, даже приличнее.

- Ладно, ладно, - просипел Рик, когда снова смог говорить. - А поймал как? Небось разнёс там полштата?

- Сначала посмотрел, что она умеет. Потом понял, как работает её дар, поставил метку и запер его на время. Потом поймал. Когда она оказалась в секции, вернул.

Рик отхлебнул ещё раз, и на этот раз не засмеялся. Он повертел фляжку в пальцах, посмотрел на Коллекционера как-то по-другому, долго и внимательно, и на секунду стал гораздо меньше похож на старого пьяницу из пригородного гаража, а гораздо больше на того, кто знает этого человека в цилиндре очень, очень давно.

- Раньше ты бы разнёс половину леса, поймал её за волосы и только потом начал бы выяснять, что она умеет, - сказал он. - Если бы вообще начал.

- Времена меняются, - ответил Коллекционер.

- Ты раньше был куда большим психом, Шляпа.

Коллекционер ничего не сказал. Просто посмотрел на него, спокойно и очень выразительно, на старика, который паял что-то непонятное в гараже, полном тикающих и вздыхающих штуковин, с фляжкой в одной руке и летающей тарелкой из металлолома за спиной.

Рику понадобилась примерно секунда.

- Ладно, - буркнул он и отвернулся к верстаку. - Да. Понял. Из моего рта это звучит смешно. Заткнись.

Что их вообще связывало, со стороны понять было трудно, да они и сами, наверное, не стали бы объяснять. Знали они друг друга давно, это было понятно по тому, как Рик узнавал его по стуку трости, а Коллекционер его по запаху перегара ещё из-за двери, и оба мотались по мирам так, как другие мотаются на работу, только Рик прыгал через свои порталы, а Коллекционер ходил через свои двери. Интересовало их при этом совершенно разное. Рик охотился за технологиями, за новыми законами физики, за источниками энергии, за странными материалами и за цивилизациями, которые умудрились придумать что-нибудь действительно новое, а Коллекционеру всё это было почти безразлично, ему нужны были существа, аномалии, артефакты, редкие природные явления и вообще всё, что существует только в одном мире и больше нигде. Поэтому время от времени они подкидывали друг другу зацепки. Рик получал от Коллекционера координаты мира, где какие-нибудь разумные кристаллы научились делать батарейки из собственного страха, а Коллекционер получал от Рика короткие сообщения вроде «там есть вампиры, которые блестят». Вся беда была только в том, что Рик был серьёзен далеко не всегда, и поэтому каждое его сообщение приходилось проверять, иногда очень долго и очень далеко.

Дверь из дома в гараж распахнулась, и внутрь заглянул худой мальчишка лет четырнадцати, в жёлтой футболке, с таким лицом, будто он заранее готов к тому, что увидит что-нибудь плохое.

- Рик, мама спрашивает, ты будешь ужинать или ты опять... - Тут он увидел Коллекционера и запнулся, но не испугался, а просто устало вздохнул, как вздыхают, когда в доме опять появился родственник, которого не очень ждали. - Ох, блин. Это опять вы. Здрасьте.

- Добрый вечер, Морти, - вежливо кивнул Коллекционер.

Морти на всякий случай покосился на то место, где только что стояла чёрная дверь, будто проверял, не выглядывает ли оттуда что-нибудь большое и жёлтое.

- Вас давно не было. Вы где были-то?

- Этот придурок несколько дней гонялся по какой-то дыре за вампирами, - ответил за Коллекционера Рик, не оборачиваясь, - чтобы выяснить, блестят ли они на солнце.

- Ага, - сказал Морти. - Конечно, Рик. Очень смешно.

- Блестят, - сказал Коллекционер.

Морти посмотрел на него. Потом на Рика. Потом снова на него, и по лицу его было видно, как где-то внутри у него идёт тяжёлая, долгая работа, в которой одна половина мозга пытается понять, шутят ли над ним, а вторая уже решила, что ей всё равно.

- Знаете, - сказал он наконец, - я, пожалуй, не хочу знать. Рик, ужин через десять минут.

И закрыл дверь.

Коллекционер убрал блокнот, коснулся края цилиндра, прощаясь, и открыл свою дверь посреди гаража, но шагнуть в неё не успел.

- Эй, Шляпа, - сказал Рик ему в спину таким тоном, будто только сейчас кое-что вспомнил, хотя вспомнил он это, скорее всего, ещё полчаса назад и просто ждал подходящего момента. - Раз уж ты закончил со своими блестяшками. У меня тут для тебя есть кое-что получше.

Коллекционер остановился на пороге и обернулся, и на этот раз, заметим, слова Рика он воспринял сразу и всерьёз.

- Есть одна Земля, - сказал Рик, поворачиваясь к нему на табурете. - Ну, как одна, их, ы-ырп, до хрена, но эта особенная. Там в Орегоне есть городишко. Гравити Фолз. С виду обычная туристическая дыра, пара тысяч человек, сосны, сувенирные лавки, дешёвые аттракционы, где за пять баксов тебе покажут чучело енота с приклеенными крыльями и скажут, что это местное чудовище. Но вокруг этого городишки творится такая хрень, что слово «аномалия» там просто перестаёт что-либо значить.

- Одна аномалия? - уточнил Коллекционер.

- В том-то и прикол, что нет. - Рик махнул фляжкой. - Там целая зона. Твари, которых больше нигде нет. Пространство местами поехало. Всякие штуки с совершенно невозможными свойствами, магическая хрень, существа из других измерений, со временем там что-то творится, а в лесу криптидов больше, чем белок. И половина местных об этом в курсе, но почему-то продолжает жить там, будто так и надо. И всё это, Шляпа, вокруг одного маленького городка.

Вот тут Коллекционер закрыл дверь у себя за спиной и остался в гараже, и это, если хорошо его знать, говорило само за себя. Потому что обычно, чтобы найти одно по-настоящему необычное существо, ему приходилось обыскивать целый мир, иногда годами, а Рик сейчас описывал место, где можно выйти из машины, пройти километр по лесу и встретить три вещи, которых ещё нет в каталоге.

- Короче, - сказал Рик, увидев его лицо и явно наслаждаясь эффектом, - представь себе свою коллекцию до того, как ты распихал всё по клеткам. Только это не коллекция, а городок в Орегоне, и там ещё продают мороженое.

Коллекционер достал блокнот.

- Что ещё ты о нём знаешь?

- Немного. Я там особо не копал. - Рик пожал плечами. - Фон вокруг города такой, что приборы с ума сходят. Куча неизвестных тварей. Какая-то очень мутная активность между измерениями. Там живёт какой-то старик, который лет тридцать изучает всю эту паранормальщину и всё записывает. И кто-то там когда-то собрал межпространственный портал, кустарный, на коленке, и, судя по всему, что-то с ним пошло очень не так.

Он помолчал, отхлебнул из фляжки и вдруг стал немного серьёзнее.

- И ещё там крутится одна особенно поганая межпространственная сущность.

- Какая? - спросил Коллекционер, не поднимая глаз от блокнота.

- Жёлтый треугольник. С одним глазом. В галстуке-бабочке. В цилиндре и с тростью.

Коллекционер поднял глаза. Медленно посмотрел на трость у себя в руке. Потом поднял руку и коснулся края собственного цилиндра. Потом посмотрел на Рика.

- Нет, - сразу сказал Рик. - Не родственник. Хотя одевались вы, походу, в одном магазине. И слушай сюда, Шляпа. В голову ему себя не пускай.

- В мою голову давно уже никого не пускают.

- Вот и не начинай.

Имени треугольника Рик так и не назвал, то ли не знал, то ли решил, что Коллекционеру полезнее будет выяснить его самому, на месте. Но записал Коллекционер эту часть отдельно и подчеркнул дважды, потому что тема чужих существ, которые лезут в голову, была ему знакома куда лучше, чем хотелось бы.

- А сам ты почему туда не пойдёшь? - спросил он, дописав. - Если место такое интересное.

- Потому что я таких дыр повидал больше, чем ты вампиров. - Рик снова развернулся к верстаку и взялся за паяльник. - Мне неинтересно бегать по лесу за гномами и говорящими головами, Шляпа. Мне интересно, как оно работает, а там, походу, работает всё сразу и без всякой инструкции. А ты там, ы-ырп, от счастья сдохнешь.

Была у Рика, видимо, и ещё одна причина, о которой вслух он говорить не стал, а именно, ему было ужасно интересно, сколько пройдёт времени, прежде чем Гравити Фолз сам заметит Коллекционера и начнёт на него реагировать, и что из этого получится. Но это, как говорится, уже совсем другая история, и Рик, судя по его ухмылке, собирался следить за ней с большим удовольствием.

- И это, - добавил он, когда Коллекционер уже снова открыл свою дверь. - Если найдёшь там что-нибудь, что жрёт энергию из ниоткуда, маякни.

- Непременно, - сказал Коллекционер и шагнул в коридор.

Дверь за ним закрылась, щёлкнула и исчезла, а Рик ещё какое-то время сидел, глядя на то место, где она только что была, потом хмыкнул, отхлебнул из фляжки и вернулся к пайке.

Коллекционер тем временем шёл по своему коридору, неторопливо, постукивая тростью, мимо дверей, окон и галерей, и где-то на полпути остановился. Достал блокнот, открыл его на той самой новой странице, пустой, которую он перевернул ещё во дворе у Томми, и начал писать, и если перевести его закорючки на человеческий язык, выглядело это примерно так:

Мир: Земля

Регион: Орегон, США

Населённый пункт: Гравити Фолз

Источник: Рик Санчес

Описание: зона аномально высокой концентрации сверхъестественных и межпространственных явлений

Надёжность источника: переменная

Он посмотрел на последнюю строчку. Посмотрел подольше, и, наверное, вспомнил поляну в Форксе, семь сверкающих под солнцем фигур и Эмметта в позе культуриста, потому что потом аккуратно зачеркнул слово «переменная», немного подумал и вписал рядом:

к сожалению, достаточная

А ниже, после ещё одной короткой паузы, добавил:

Цель: первичное исследование

И вот эта строчка, если честно, была самой важной на всей странице. В Форкс он отправлялся за чем-то конкретным, за одним видом, за одной проверкой, за ответом на один дурацкий вопрос, а сейчас впервые за очень долгое время шёл куда-то, сам толком не зная, что именно хочет оттуда забрать, просто потому, что весь этот городок целиком, со всеми его соснами, лавками и тварями, выглядел как одна огромная коллекция, которую никто ещё не разобрал.

Он закрыл блокнот, убрал его, перебрал связку и выбрал ключ, новый, ни разу ещё не бывавший в деле, вставил его в воздух и повернул.

Перед ним встала чёрная дверь и открылась, и за ней, после тёплого жёлтого света коридора, сразу ударило ярким летним солнцем. Там были высокие орегонские сосны, густые, тёмно-зелёные, пахнущие смолой так, что запах чувствовался даже отсюда, узкая дорога, уходящая между ними куда-то вниз, и среди деревьев, на обочине, покосившийся деревянный указатель с выцветшей краской, на котором было написано: «Добро пожаловать в Гравити Фолз».