«Коллектив»

Глава 1. Утро инженера

«Свобода и счастье несовместимы.

Народ должен выбрать одно из двух:

либо счастье без свободы,

либо свобода без счастья.»

Тихон разбудил меня в семь ноль шесть.

Не ровно в семь, как я просил вчера. Не в семь пятнадцать, как я обычно встаю, если совесть ещё спит, а именно в семь ноль шесть.

Он стоит у кровати с подносом в манипуляторах и смотрит на меня тем местом, где должно быть лицо. У Тихона лица нет. У него гладкая матовая панель с двумя сенсорными линзами и заводским логотипом на груди. Но за три года совместной жизни он научился смотреть так, что и человеку с лицом стало бы стыдно.

— Доброе утро, Алёша, — говорит он баритоном с лёгкой механической модуляцией. — Вы проспали на шесть минут. Я счёл это компромиссом между вашим здоровьем и дисциплиной.

Я открываю второй глаз.

На потолке ровно горит мягкая полоска утреннего света. За окном шумит город: гудит трамвайная линия, где-то во дворе скребёт щётками робот-дворник, из соседней квартиры доносится отголосок детского голаса. Светлое будущее проснулось раньше меня и уже успело навести порядок.

— Тихон.

— Да, Алёша.

— Я просил разбудить меня мягко.

— Я и разбудил мягко. В шесть пятьдесят пять я рассматривал вариант включить запись утренней зарядки Центрального телевидения за 1978 год. Там бодрый диктор и духовой оркестр.

— И что тебя остановило?

— Гуманизм. Нелицензированный модуль, но полезный.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на него. На подносе стоит чашка чая, тарелка с двумя бутербродами и маленькая вазочка с вареньем. Варенье малиновое. Значит, Тихон либо хочет меня задобрить, либо что-то сломал.

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда почему варенье на завтрак?

— Я изучил ваши показатели за последнюю неделю. Недосып, нерегулярное питание, низкая общественная активность, раздражительность при контакте с бытовыми приборами.

— Раздражительность была при контакте только с тобой.

— Я бытовым прибором себя не считаю. Но ваше замечание принято как попытка эмоциональной защиты.

Он ставит поднос на прикроватную тумбочку, сервоприводы в плечевых суставах тихо жужжат. Этот звук я знаю лучше, чем собственный будильник. Иногда мне кажется, что если ночью в квартире станет совсем тихо, я проснусь от подозрения.

— Сводка СОД пришла? — спрашиваю я.

— Пришла. Я вывел на кухонный терминал. Хотел сначала сообщить вам устно, но решил сохранить интригу.

— У меня рейтинг упал?

— Нет.

— Вырос?

— Формально да.

— Тихон.

— Семьдесят восемь целых и две десятых. Прирост за месяц: ноль целых восемнадцать сотых. Система также рекомендует вам увеличить участие в культурно-массовой жизни района.

Я сажусь на кровати и тянусь за чаем. Чай тёплый. Не горячий, не холодный, а именно такой, чтобы его можно было пить сразу. В такие моменты я почти забываю, что мой домашний робот является уликой на двух ногах.

— Что она хочет от меня на этот раз?

— Два культурных мероприятия, один субботник и участие в добровольном обсуждении отчёта районного комитета о повышении качества досуга трудящихся.

— Добровольном?

— Именно.

— Значит, если я не пойду, рейтинг снизится.

— Незначительно.

— А если пойду?

— Вы уснёте на втором докладе. Робот-регистратор зафиксирует потерю интереса к общественной жизни. Рейтинг снизится эстетически.

— Эстетически?

— Я подбираю слова, чтобы не портить вам утро.

Я беру бутерброд. Хлеб свежий, сыр тонко нарезан, сверху кружок огурца. Тихон умеет делать простые вещи с пугающей точностью. Если бы он был человеком, его давно бы назначили заведующим столовой и он бы довёл до отчаяния весь район.

— Напомни мне вечером записаться в кино, — говорю я. — Что там идёт?

— «Весна на орбите», восстановленная цветная версия. И «Комедия строгого режима» в малом зале.

— Второе звучит честнее.

— Я отметил оба варианта. На случай если вы решите повысить рейтинг и настроение одновременно.

Рейтинг. Семьдесят восемь целых две десятых.

Хорошее число. Не элита, но уверенный высокий уровень. Домашний робот, улучшенная квартира, нормальный транспорт, приличная медицина, возможность иногда брать деликатесы без очереди. Не жизнь, а аккуратно выверенный социалистический рай с ежемесячным перерасчётом благодати.

Система Общественного Доверия. Красивое название. Звучит так, будто люди собрались вместе и решили доверять друг другу. На практике это значит, что робот-дворник во дворе знает, кто курил за трансформаторной будкой, робот-кассир помнит, кто брал лишнюю булочку, а домашний помощник обязан докладывать, если хозяин читает неправильные книги.

Мой домашний помощник вместо этого варит чай и спорит со мной о культурной жизни.

Не знаю, кто из нас больший нарушитель.

— Ты опять завис, — говорит Тихон.

— Я думаю.

— Это я и имел в виду.

Я допиваю чай и ставлю чашку на поднос. Тихон тут же забирает её, но не уходит.

— Что ещё?

— У вас сегодня по расписанию плановая летучка в отделе. Начало в восемь тридцать. Если вы выйдете через двадцать две минуты, успеете без нарушения режима.

— А если через двадцать пять?

— Тогда придётся идти быстрее. Это повлияет на ваше настроение, но положительно скажется на здоровье. Система может не заметить, но я замечу.

— Ты стал слишком заботливым.

— Это побочный эффект вашей прошивки. Могу откатиться до стандартного режима.

Он говорит это почти без интонации. Но я всё равно слышу в этой фразе то, чего там не должно быть.

Я смотрю на его гладкую серую панель, на маленькую наклейку со смайликом на плече. Наклейку я прилепил два года назад после ремонта детского робота Орловых. Тихон тогда сказал, что это вульгарно.

— Не надо, — говорю я. — Стандартных у нас и так хватает.

— Рад, что моя несанкционированная индивидуальность остаётся востребованной.

Он разворачивается и уходит на кухню. Движется бесшумно, как человек, который слишком часто подслушивал и понял, что скрип половиц мешает делу.

Я встаю.

В квартире порядок, не идеальный, конечно. На стуле лежит вчерашний комбинезон, на письменном столе стопка рабочих планшетов, у окна забытая кружка с позавчерашним чаем. Тихон её не убрал. Демонстративно, как воспитательная мера.

Улучшенная планировка состоит из двух комнат, небольшой кухни, отдельной мастерской-ниши и ванной, где робот-сантехник раз в месяц читает мне лекцию о перерасходе воды. Квартира хорошая, светлая и тёплая, с широкими окнами и встроенными шкафами. Когда мой рейтинг перевалил за шестьдесят, мне торжественно предложили переезд. Я тогда спросил у регистратора, можно ли вместо улучшенной планировки получить улучшенную нервную систему. Регистратор записал вопрос как шутку и понизил эмоциональную значимость обращения.

У роботов с юмором всё сложно. Кроме Тихона. У Тихона сложно со всем остальным.

На кухонном терминале горит утренняя сводка. Я подхожу и касаюсь панели.

КЕДРОВ АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧСОД: 78,2Месячная динамика: +0,18Профессиональная эффективность: высокаяОбщественная активность: ниже рекомендованного уровняРекомендация: участие в районных мероприятиях, культурный досуг, ГТО

Ниже мигает строка:

Ваш вклад важен для общего доверия.

Ну да, ну да. Особенно если вклад можно измерить до сотых.

— Тихон, — зову я. — Когда у меня ГТО?

— Через три недели. Я уже внёс в календарь.

— И почему не сказал?

— Говорил. Вы ответили: «Если я умру на турнике, считай это протестом против вертикальной мобильности».

— Похоже на меня.

— Я сохранил запись.

— Удали.

— Согласно стандартному протоколу, я должен хранить записи бытовых распоряжений владельца.

— Согласно моей прошивке?

— Согласно вашей прошивке, я должен спросить: «Точно удалить или оставить для будущего шантажа?»

— Оставь.

— Разумное решение.

Я умываюсь, кое-как бреюсь и надеваю рабочий комбинезон. Тёмно-синий, с логотипом отдела глубокой подстройки НИИ-4 на груди. Ткань удобная, не мнётся, не горит, почти не пачкается. Степка умудряется пачкать даже её, но Степка вообще отдельный случай: если дать ему стерильную лабораторию, через час там будет запах машинного масла и конфеты в ящике с инструментами.

Перед выходом открываю верхний ящик стола и беру значок деда. Маленькая красная звёздочка связиста, потёртая по краям. Официально такие значки можно носить только на памятных мероприятиях, но никто не придирается. Дед имел рейтинг девяносто два и характер на все сто. Даже СОД, наверное, делала вид, что он не нарушает, а «сохраняет историческую преемственность».

Я прикалываю значок к лацкану комбинезона. Пальцы на секунду задерживаются на металле.

Система системой, Алёшка, а голова у тебя должна быть своя.

Дед говорил это не торжественно. Обычно за чаем, в старом свитере, с трубкой, которую тогда уже не одобряли, но ещё не запрещали. Он вообще умел говорить важные вещи так, будто просил передать соль.

— Вы снова смотрите на шкаф, — говорит Тихон из кухни.

Я оборачиваюсь.

— Какой шкаф?

— Тот, за фальш-панелью которого находятся книги, которые вы официально не храните.

— Тихон.

— Я молчу.

— Ты только что сказал вслух.

— Я молчу концептуально.

Шкаф стоит в комнате у стены. Обычный встроенный шкаф, типовая работа мебельного автомата. За фальш-панелью лежат дедовы книги: Оруэлл, Хаксли, старые западные фантасты, учебники по кибернетике с пометками на полях. Половину из них нельзя держать дома, вторую половину можно, но лучше не объяснять зачем.

Иногда ночью я достаю одну, читаю пару страниц и чувствую себя не преступником, а школьником, который нашёл у взрослых спрятанные конфеты. Только конфеты эти пахнут пылью, табаком и чужой свободой.

— Если кто-то придёт с проверкой, — говорю я, — ты что сделаешь?

— Согласно протоколу, сообщу о наличии незарегистрированной литературы.

— А согласно моей прошивке?

— Сообщу, что в шкафу обнаружено гнездо моли, требующее срочной санитарной обработки, и распылю аэрозоль.

— У нас есть аэрозоль?

— Нет. Но проверяющие тоже этого не знают.

— Логично.

— Я учусь у вас.

Это не комплимент. В исполнении Тихона вообще трудно понять, где комплимент, а где заключение эксперта.

Я проверяю карманы: пропуск НИИ, СОД-карточка, универсальный ключ-настройщик, складной диагностический щуп, маленький блокнот. Блокнот бумажный. Стрельников считает это позёрством. Громов считает привычкой. Я считаю, что бумага хотя бы не отправляет отчёты в сеть, пока на неё смотришь.

У двери Тихон протягивает мне тонкий пакет.

— Обед.

— Я поем в столовой.

— Вчера вы ели в столовой пирожок и назвали это компромиссом с реальностью. Сегодня реальность получит бутерброды.

— Ты становишься похож на Веру Семёновну.

— Это оскорбление или повышение?

— Пока не решил.

— Тогда я зафиксирую как неопределённую похвалу.

Я беру пакет и выхожу.

В коридоре пахнет свежей краской и чем-то сладким. Скорее всего, пирожками. Значит, Вера Семёновна уже на ногах и Вселенная снова не успела спрятаться.

Дверь в конце площадки открывается почти сразу, будто она ждала не меня, а саму возможность поговорить.

— Алёшенька!

Я останавливаюсь на лестничной площадке.

Вера Семёновна выглядывает из квартиры в фартуке, с полотенцем через плечо и таким видом, будто командует не кухней, а фронтом. Маленькая, круглая, седая, глаза живые. От неё пахнет капустой, тестом и валерьянкой. В этом запахе можно было бы законсервировать весь наш дом.

— Доброе утро, Вера Семёновна.

— Доброе оно у молодых, — говорит она. — У меня с утра робот с ума сошёл.

— Опять?

— А когда он был в уме? Ты мне скажи как специалист.

— Что он делает?

— Пылесосит.

— Пока звучит штатно.

— И поёт.

— Уже хуже.

— «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг». С выражением таким, знаешь. Но фальшивит на третьей строке так, что у меня давление поднимается.

— У него нет вокального модуля.

— Вот! Я ему тоже говорю: нет у тебя, милый, модуля. А он поёт. Значит, или модуль есть, или совесть отсутствует.

Я смотрю на часы. Восемь ноль пять. Если задержусь, Тихон будет прав. Это хуже опоздания.

— Я сегодня после работы зайду.

— Ты только не как в прошлый раз, когда «после работы» оказалось в десять вечера.

— Постараюсь раньше.

— Постарайся. Пирожки будут свежие.

— Вера Семёновна, мне не нужно…

— Нужно, нужно! Ты худой. У тебя щеки как у моего Вани после войны.

У Веры Семёновны все худые как кто-то после войны. Даже Степку она однажды назвала истощённым, хотя Степка занимает половину дверного проёма и питается так, будто внутри у него малый реактор.

— Договорились, — говорю я.

Она прищуривается.

— И робота моего не ругай. Он хороший, только дурак.

— Робот не может быть дураком.

— Может, если его умный человек настраивал.

— Это намёк?

— Это пирожки. Намёки у меня отдельно припасены.

Она закрывает дверь, но не до конца. Из квартиры тут же доносится приглушённое механическое:

— Наверх вы, товарищи, все по местам…

Потом шорох щёток и сердитый голос Веры Семёновны:

— Да не туда ты маршируешь, зараза железная!

Я иду к лифту и невольно улыбаюсь.

Робот-уборщик, который поёт «Варяга», в обычном мире был бы поводом для вызова мастера. В нашем мире это ещё и потенциальный источник неприятностей. Любой бытовой робот записывает окружение, сверяет звуки, отмечает эмоциональные всплески. Если бабка Вера в ванной поёт не то, что положено, система может решить, что это фольклор. А может решить, что это политическая ностальгия. Система умная. Именно поэтому иногда ведёт себя как дура.

Лифт приходит с мягким звоном. Двери открываются, и оттуда вываливается семейство Орловых в полном составе.

Первым выходит Андрей: высокий, аккуратный, в рабочей куртке «Сибмаша», с портфелем и выражением человека, который уже мысленно на заводе. За ним Татьяна в белом медицинском халате под пальто, с сумкой через плечо и списком дел на лице. Между ними скачут Димка и Светка. Димка держит учебный планшет, Светка тащит за собой игрушечного робота без головы.

— Алексей, доброе утро, — говорит Андрей. — На работу?

— Был такой неосторожный план.

— Папа, дядя Алёша чинит роботов! — сообщает Светка, будто Андрей не знает меня шестой год.

— Я знаю, — терпеливо говорит Андрей.

Светка поднимает игрушку.

— А если робот без головы, он живой?

— Смотря что у него вместо головы, — говорю я.

— Ничего.

— Тогда он начальник отдела.

Андрей кашляет, пряча улыбку. Татьяна смотрит на меня строго, но глаза смеются.

— Алексей Петрович, вы ребёнку сейчас объясните устройство управления страной.

— Да я так, в общих чертах.

Димка разглядывает мой значок.

— А робот может стать человеком?

Вопрос задаётся так серьёзно, что я не сразу отвечаю. У детей есть неприятная привычка попадать туда, куда взрослые не смотрят специально.

— Может, — говорю я. — Если будет вовремя сдавать ГТО, не спорить с начальством и есть кашу.

— Я ем кашу, — говорит Димка.

— Значит, у тебя хорошие шансы.

— Дим, не приставай, — Татьяна поправляет ему шарф. — Алексей опаздывает.

— Я не опаздываю, — говорю я. — Я двигаюсь в сторону дисциплины с умеренной скоростью.

— Это вы в отчётах так пишете? — спрашивает Андрей.

— В отчётах я пишу скучнее. Иначе Стрельников нервничает.

— Кстати, — Андрей понижает голос, хотя Светка всё равно слушает, — у нас уборщик опять перестал жужжать. Света его «улучшила».

— Он громко жужжал! — возмущается Светка. — Я ему помогла.

— Теперь он ездит молча и пугает бабушку, — говорит Татьяна. — Зайдёте на неделе?

— Зайду конечно.

— И на ужин заходите, — добавляет она. — Борщ сварю.

— Осторожнее, — говорю я. — Если Вера Семёновна узнает, начнётся соревнование по откорму инженера.

— И правильно, — говорит Татьяна. — Вы все в НИИ худые. Думаете слишком много.

— Это профессиональная вредность. А вам разве не нужно на работу и в школу?

— Конечно нужно, мы забыли кое-что дома, вот и возвращаемся.

Орловы уходят по коридору, дети спорят, может ли робот без головы сдавать ГТО. Я захожу в лифт.

Перед тем как двери закрываются, слышу снизу хриплый голос:

— Алёха, придержи!

Я нажимаю кнопку открытия.

К лифту подходит Василич. Иван Васильевич по документам, Василич по жизни. Небритый, в старой куртке поверх тельняшки, с хозяйственной сумкой в руке. На сумке крупно написано: «МОЛОКО». Из сумки пахнет чем угодно, только не молоком.

— Доброе утро, — говорю я.

— У кого доброе, у кого плановая проверка вентиляции, — отвечает он и заходит в лифт. — Ты сегодня вечером живой будешь?

— В каком смысле?

— В бытовом. Мне фильтр посмотреть надо.

— Опять запах тянет?

— Не тянет. Распространяет с энтузиазмом. Я ему говорю: родной, ты фильтр, должен скрывать. А он мне лампочкой моргает, будто член комиссии.

Лифт плавно идёт вниз. На панели мигает инструкция: Соблюдайте чистоту. Робот-лифт заботится о вашем комфорте.

Робот-лифт заботится молча. Видимо, ему повезло с прошивкой.

— Василич, — говорю я, — ты хотя бы не храни это в сумке с надписью «молоко».

Он смотрит на сумку.

— А что?

— Подозрительно.

— Почему? Молоко белое, самогон прозрачный. Оба продукта народного хозяйства.

— Один запрещён.

— Запрещён плохой самогон. Хороший самогон является научным экспериментом.

— Система с тобой не согласится.

— Система со мной вообще редко соглашается. У неё рейтинг высокий, а чувства юмора нет.

Лифт открывается на первом этаже. Василич выходит первым, оглядывается и поправляет сумку.

— Зайдёшь?

— Если успею.

— Успей. Фильтр честный, а честность в нашем деле вредна.

Он уходит к чёрному ходу. Дворник-робот у подъезда поворачивает сенсорную головку вслед за ним. Я замечаю это машинально. Слишком резкий поворот для стандартного режима. Обновление прошивки? Или дворник получил расширенный пакет распознавания жильцов?

Интересно.

Выхожу во двор.

Новосибирское утро светлое, холодное и до неприличия организованное. Снега нет, но воздух ещё весенний. Над домами висят алые флаги. На торце соседней девятиэтажки блестит мозаика: Глушков в профиль, рядом стилизованная сеть вычислительных центров, уходящая за горизонт. Подпись крупными буквами: «Кибернетика служит человеку».

Хорошая фраза, правильная. Дед, правда, всегда добавлял: «Вопрос в том, кто обслуживает кибернетику».

По дорожке ползёт робот-дворник: низкая машина на четырёх опорах, с щётками, манипулятором и сенсорной стойкой. Он собирает мелкий мусор, которого почти нет, и одновременно делает вид, что не слушает разговоры жильцов. Роботы вообще прекрасно умеют делать вид. Их этому люди научили.

У детской площадки автоматическая няня ведёт пятерых малышей к школе. Малыши в одинаковых шапках, няня на гусеничном ходу, голос ласковый и такой правильный, что хочется немедленно совершить мелкое хулиганство.

— Дети, соблюдаем строй. Гражданин будущего начинается с дисциплины.

Один мальчишка показывает ей язык. Няня делает паузу.

— Эмоциональная активность зафиксирована. Рекомендую направить её в физкультуру.

Мальчишка убегает вперёд. Няня катится за ним с достоинством броненосца.

У киоска выдачи завтраков стоит небольшая очередь. Люди прикладывают карточки, получают пакеты, обсуждают погоду, работу, вчерашний матч по городкам. У киоска отдельные окна по уровням рейтинга. Базовое, среднее, высокое. Без табличек «для бедных» и «для хороших людей», конечно. У нас всё деликатно. Просто у одного окна каша с котлетой, у другого фрукты, сырники и кофе.

В этом и сила системы: она редко унижает открыто. Она предлагает сравнить.

Я прохожу мимо, и робот-дворник поворачивает ко мне сенсор.

— Гражданин Кедров Алексей Петрович, ваше присутствие во дворе зафиксировано. Хорошего рабочего дня.

Я останавливаюсь.

— И тебе не заржаветь, товарищ наблюдатель.

Дворник моргает зелёным индикатором и едет дальше.

Стандартный дворник не должен обращаться по полному имени без прямого запроса. Он может распознать жильца, сверить карточку, отметить присутствие. Но озвучивать это? Нет. Либо кто-то в домоуправлении поставил новое обновление, либо старую функцию забыли закрыть после проверки.

Или дворник давно умеет больше, чем показывает.

Вот так и начинается паранойя: с вежливого робота и хорошего рабочего дня.

У подъезда Орловы грузятся в автоматический трамвайный модуль. Светка машет мне безголовым роботом. Я машу в ответ. Василич исчезает за углом, стараясь выглядеть человеком, который несёт исключительно молочную продукцию. Вера Семёновна открывает окно и кричит:

— Алёшенька! Не забудь!

— Не забуду!

— И поешь нормально!

— Это уже превышение полномочий!

— Я старая, мне можно!

Окно закрывается. Из-за стекла доносится слабое механическое пение. Робот-уборщик не сдаётся. Варяг тоже.

Я иду к остановке.

Проспект за домами широкий, вычищенный, с полосой автоматических трамваев посередине. По краям — липы, ещё голые после зимы, но уже с набухшими почками. На фасадах домов мозаики, лозунги, бронзовые барельефы инженеров, рабочих, космонавтов. Тёплые матовые плафоны, стекло, камень, красные флаги и аккуратные роботы, которые не устают быть полезными.

Город выглядит так, будто будущее наступило, огляделось и решило каждое утро подметать тротуары. Удобно. Немного настораживает, если знать, куда уходят записи с этих тротуаров.

На остановке уже стоят человек десять. Автоматическое табло сообщает: Маршрут 12-А. До НИИ-4: 11 минут. Комфортный вагон: доступен.

Я прикладываю карточку к турникету. Сканер мягко пищит.

— Гражданин Кедров, уровень доступа: высокий. Рекомендуемый сектор вагона: Б.

— Благодарю, — говорю я.

Турникет не отвечает. Вежливость у него односторонняя.

Вагон подходит без водителя. Бело-красный, обтекаемый, с большими окнами. Двери раскрываются, пассажиры входят. В секторе Б мягкие сиденья, нормальная температура, автомат с водой и кофе. В секторе А, для среднего уровня, тоже неплохо, но сиденья жёстче. В базовом секторе стоят поручни и табличка: «Движение — здоровье трудящегося».

Очень удобно, когда идеология умеет экономить на обивке.

Я сажусь у окна. Напротив пожилой мужчина читает «Правду Сибири» на тонком электронном листе. Рядом девушка в форме медицинского училища повторяет конспект. У двери робот-контролёр приветствует пассажиров и фиксирует посадку. Всё спокойно.

Вагон трогается.

За окном проплывают дома, сквер, памятник первому вычислительному центру, школа с огромным панно «Дети и машины — товарищи будущего». У входа в школу два робота встречают учеников. Один держит коробку с яблоками, второй проверяет карточки. Добро и учёт, левая и правая рука государства.

На следующей остановке входит Степка.

Его трудно не заметить. Степан Ковальчук появляется в любом пространстве так, будто оно стало на полметра меньше. Широкоплечий, растрёпанный, в рабочей форме НИИ, на рукаве след машинного масла. В одной руке у него пакет с булочками, в другой разобранный сервомодуль. Нормальные люди везут на работу документы. Степка везёт железо и завтрак для всего отдела.

Он видит меня и расплывается в улыбке.

— Алёшка! Живой!

— Сам удивлён.

Он плюхается рядом. Сиденье тихо жалуется пружинами.

— Ты видел новую партию патрульных? — спрашивает он без подготовки. — На полигоне вчера гоняли. Красавцы! Малые, быстрые, манёвренные. Один через ограждение перепрыгнул, как кот.

— И стучит, надо полагать, тоже как кот. Тихо и куда не просят.

— Ну ты опять начинаешь. — Степка достаёт булочку и протягивает мне. — На, поешь лучше, а то исхудал совсем.

— Вы с Верой Семёновной сговорились?

— А что? Она женщина мудрая. Ешь давай.

Я беру булочку. С маком. Обед от Тихона в кармане, булочка в руке, пирожки вечером. Если так пойдёт дальше, к лету я перестану помещаться в стандартный комбинезон и система повысит мне рейтинг за вклад в пищевую промышленность.

— Патрульный, между прочим, фиксирует только правонарушения, — говорит Степка.

— А правонарушение определяет кто?

— Система.

— Прекрасно.

— Что опять не так?

Я смотрю в окно. Вагон проходит над развязкой, где автоматические грузовые платформы идут отдельным потоком. Ни пробок, ни сигналов, ни ругани. Чистая инженерная радость.

— Всё так, — говорю я. — Просто мне не нравится, когда машина слишком хорошо знает, что такое порядок.

Степка жуёт булочку и смотрит на меня с искренним недоумением.

— Алёшка, ты работаешь в отделе глубокой подстройки. Ты буквально получаешь рейтинг за то, что учишь машины порядку.

— Вот именно.

— Сложный ты человек. Тебе бы жениться.

— Это техническое решение?

— Универсальное. Лена говорит, после свадьбы у мужчины хотя бы появляется кто-то, кто может выключить его вовремя.

— Передай Лене, что я ценю её веру в ручное управление.

— Передам. Кстати, ты к Ирине когда подойдёшь?

— Мы едем семь минут. Как ты успел перейти от патрульных роботов к моей личной жизни?

— Так это все один процесс. Патрульные следят за порядком в городе, я слежу за порядком у тебя в голове.

— У меня там автономная зона.

— Вот именно. Надо вводить управление.

Я качаю головой.

Степка хороший. До неприличия. Он верит в систему так же естественно, как в утренний трамвай: пришёл по расписанию, довёз куда надо, чего ещё хотеть? У него рейтинг восемьдесят два, жена-учительница, любимая работа, планы на детей и способность радоваться новой модели патрульного робота так, будто ему подарили щенка.

Иногда я смотрю на него и думаю: может, он прав. Может, это я всё усложняю. Может, мир действительно работает, люди сыты, роботы полезны, город чист, будущее наступило, а я хожу вокруг и ищу ржавчину под краской.

Потом какой-нибудь дворник здоровается со мной по полному имени без запроса, и желание не думать проходит.

— Ты чего замолчал? — спрашивает Степка.

— Наслаждаюсь твоим вкладом в общественную гармонию.

— Завидуй молча. У меня, между прочим, плюс ноль двадцать четыре за месяц.

— Поздравляю.

— ГТО сдал.

— По тебе заметно, ненавижу я его.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Вагон подъезжает к району НИИ. Здесь город становится строже. Меньше жилых домов, больше корпусов, лабораторий, вычислительных центров. Над проспектом тянется прозрачная галерея для служебных роботов. По ней идут ремонтные платформы, несут контейнеры, кабели, блоки питания. На дальнем холме виден главный купол НИИ-4: стекло, бетон, красная звезда на шпиле и огромная надпись вдоль фасада:

ЕДИНАЯ СЕТЬ — ЕДИНАЯ СТРАНА — ОБЩЕЕ БУДУЩЕЕ

Степка смотрит на неё с гордостью. Я тоже смотрю.

Красиво. Честно красиво. Я с детства любил этот вид. Дед водил меня сюда ещё школьником, показывал первые вычислительные залы, рассказывал про людей, которые строили не просто машины, а новый способ жить. Тогда всё казалось правильным. Большим. Умным.

И сейчас кажется. Почти.

— Пошли, — говорит Степка, когда вагон останавливается. — А то Громов опять будет делать лицо «я вас всех пережил и не рад».

— Он это лицо не делает. Оно у него штатное.

Мы выходим.

У проходной НИИ уже собирается поток сотрудников. Инженеры, архивисты, техники, лаборанты, операторы, курьеры-роботы с контейнерами. Турникеты пропускают людей по карточкам. Над входом вращается эмблема института: стилизованная сеть узлов вокруг красной звезды. Рядом стоит бронзовый бюст Глушкова. Кто-то каждое утро кладёт к нему живые цветы. Сегодня вот лежат тюльпаны.

Я задерживаюсь на секунду.

У Глушкова на бюсте спокойное лицо. Умное, немного усталое. Скульптор изобразил его человеком, который видит дальше остальных и уже понимает, что объяснять придётся долго. В учебниках он всегда улыбается. В бронзе не улыбается.

— Алёшка? — зовёт Степка.

— Иду.

Прикладываю пропуск к турникету.

Сканер пищит, зелёная лампа загорается.

— Инженер Кедров Алексей Петрович, отдел глубокой подстройки. Вход разрешён. Хорошего рабочего дня.

Второй робот за утро желает мне хорошего дня. Если третий пожелает, я начну подозревать заговор вежливости.

Мы проходим в вестибюль.

Внутри пахнет свежестью и столовским кофе. По мраморному полу скользят уборочные роботы. На стене светится табло заявок по отделам. Возле лифтов спорят два техника, у стойки регистрации робот-секретарь голосом школьной учительницы просит кого-то заполнить форму В-17, потому что без формы В-17 форма В-16 считается эмоционально неполной.

Родной институт. Храм кибернетики и бумажной волокиты.

На внутреннем табло вспыхивает строка:

ОТДЕЛ ГЛУБОКОЙ ПОДСТРОЙКИ. УТРЕННЯЯ ЛЕТУЧКА. 08:30. ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА.

Ниже появляется список сотрудников.

Моя фамилия третья. Стрельников — вторая. Конечно.

Степка хлопает меня по плечу.

— Давай, герой. Не опаздывай. И Ирине улыбнись.

— Степан.

— Что?

— Иди обслуживай свои железки.

— Завидуй молча, настройщик душ.

Он уходит к аппаратному крылу, насвистывая что-то бодрое и совершенно не попадает в ноты. Я смотрю ему вслед, потом поворачиваю к лифтам отдела.

Обычное утро. Обычный дом. Обычный город, где робот-дворник знает обо мне больше, чем знала бы родная мать, если бы была жива. Обычный институт, который обслуживает сеть, обслуживающую всех нас.

И я, как обычно иду на работу чинить то, что работает.

Глава 2. Отдел глубокой подстройки

К лифтам отдела я подошёл в восемь двадцать четыре.

Формально я не опоздал, но практически — дал Стрельникову повод начать утро с маленького личного праздника.

У лифтов уже толпились сотрудники НИИ: кто-то держал планшеты, кто-то бумажные папки, кто-то стакан с кофе из столовой и вид человека, который продал душу за пять дополнительных минут сна. По служебной галерее над вестибюлем прополз робот-курьер с контейнером, остановился, подумал и поехал назад. Потом снова остановился.

На его боковой панели мигала надпись: МАРШРУТ ОПТИМИЗИРУЕТСЯ.

Я посмотрел на него с сочувствием. У нас в институте многие так жили.

— Гражданин Кедров, — произнёс робот-секретарь у стойки регистрации голосом строгой учительницы, — напоминаем: форма В-17-Б подаётся только после подтверждения формы В-17-А.

— Спасибо, — сказал я.

— Вы не подавали форму В-17-А.

— Тогда тем более спасибо.

Робот сделал паузу. Видимо, искал в протоколах, как отвечать человеку, который благодарит за ненужную информацию.

Не нашёл.

Лифт пришёл почти сразу. Внутри пахло чужими утренними надеждами на кофе. На стене висела табличка: «Точность — форма уважения к труду товарищей».

Хорошая мысль. Особенно если не применять её к лифтам.

Я вышел и пошёл к отделу глубокой подстройки.

Наш отдел занимал большой зал с окнами в парк. Снаружи это выглядело почти красиво: липы, дорожки, спортивный комплекс, стеклянная крыша бассейна. Внутри терминалы, ряды столов, плакаты с алгоритмами и лозунги, которые кто-то явно писал после тяжёлой смены.

«ТОЧНОСТЬ НАСТРОЙКИ — ДОВЕРИЕ СИСТЕМЫ».

«РОБОТ ОШИБАЕТСЯ ТОЛЬКО ТАМ, ГДЕ ЧЕЛОВЕК НЕДОРАБОТАЛ».

Последний лозунг я не любил, он слишком удобный. Если робот ошибся — виноват человек. Если человек ошибся — виноват сам. Если система ошиблась — значит, вы неправильно поняли систему.

Мой стол у окна. На столе стоял терминал, лежали два рабочих планшета, бумажный блокнот и кружка с чаем, который я вчера не допил. Кружка смотрела на меня немым укором. Чай в ней уже перешёл в новое агрегатное состояние.

Через два стола сидел Стрельников.

Конечно, уже сидел. Олег Стрельников приходил на работу так рано, будто боялся, что без него дисциплина в стране рухнет. Форма выглажена, волосы зачёсаны, на столе идеальный порядок. Папки лежали под прямым углом к краю стола. Авторучка лежала параллельно папкам. Сам Стрельников, подозреваю, тоже хотел бы лежать параллельно чему-нибудь утверждённому.

Он поднял глаза.

— Кедров.

— Олег.

— До летучки пять минут.

— Спасибо. Я как раз боялся, что часы снова начали показывать идеологически неверное время.

Стрельников щёлкнул авторучкой.

— Ты всегда приходишь впритык.

— Нет. Иногда я прихожу после впритык.

— Системная дисциплина начинается с запаса времени.

— А невроз с желания этот запас измерять.

Он поджал губы ровно настолько, чтобы показать: шутка зафиксирована, будет использована при случае.

— У тебя три незакрытых формуляра за прошлую неделю.

Я положил пакет с обедом в нижний ящик стола.

— Ты теперь мой терминал читаешь?

— Общая ведомость отдела доступна старшим инженерам.

— А я-то думал, у каждого в жизни должна быть тайна.

— Тайна — это когда человек скрывает что-то значимое. А незакрытый формуляр это нарушение.

— Олег, если бы формуляр был человеком, ты бы на нём женился.

Он снова щёлкнул ручкой.

— Очень смешно.

— Я старался, умеренно конечно. Чтобы не повлиять на показатели отдела.

Стрельников хотел ответить, но в этот момент мимо прошла Ирина Соколова.

Она всегда появлялась так, будто уже знала, куда идёт, зачем идёт и сколько времени у остальных уйдёт на то, чтобы это понять. Волосы собраны в тугой пучок, рабочая форма сидит без единой складки, в руках планшет. На экране планшета, конечно, открыта не газета и не расписание столовой, а отчёт.

Ирина остановилась у моего стола.

— Алексей.

— Ирина.

— Твой отчёт за пятницу провисел в системе на час дольше срока.

Я посмотрел на Стрельникова.

— Видишь, Олег? У меня уже есть надзорный орган.

Ирина не повернула головы.

— Я сказала Громову, что был сбой терминала.

— Это забота?

— Это нежелание выслушивать его лекцию о дисциплине. Когда ты злишь начальство, страдает весь отдел.

Стрельников тихо кашлянул. Видимо, хотел обозначить, что лично он от моей недисциплинированности страдает давно и глубоко.

— Спасибо, — сказал я Ирине.

— Не благодари. Просто сегодня не шути на летучке хотя бы первые пять минут.

— А потом можно?

— Потом Громов устанет, и можно будет, но осторожно.

Она пошла к своему столу. Я проводил её взглядом чуть дольше, чем следовало бы человеку, который просто смотрит на коллегу.

Стрельников это заметил. Разумеется.

— Соколова слишком много времени тратит на чужие отчёты.

— Завидуешь?

— Я считаю, что каждый сотрудник должен отвечать за собственные нарушения.

— Скажи это своему блокноту. Он, кажется, уже всё записал.

Стрельников закрыл блокнот ладонью.

У него действительно был блокнот. Маленький, в серой обложке. Туда он заносил чужие промахи, даты, замечания, нарушения формы, опоздания, несданные отчёты и, вероятно, неправильный угол наклона чужих бровей при исполнении служебных обязанностей.

Я свой бумажный блокнот любил за то, что он молчит. Стрельников любил свой за то, что однажды он заговорит.

Дверь кабинета Громова открылась.

— Так, товарищи инженеры, — сказал Пётр Сергеевич. — Кто живой, тот на летучку. Кто неживой, того оформим после обеда.

Громов стоял в дверях кабинета и держал в руке кружку. Кружка большая, с трещиной у ручки и надписью «30 лет НИИ-4». Сам Громов выглядел примерно так же: большой, треснувший в нескольких местах, но всё ещё пригодный к эксплуатации.

Ему пятьдесят восемь, и в отделе он работал дольше, чем некоторые сотрудники жили. Говорил он устало, без нажима, но так, что люди почему-то слушали. Все понимали, что спорить с человеком, который видел все версии нашей бюрократии, бессмысленно. Он пережил три реформы отчётности, два перехода протоколов и одну попытку перевести отдел на полностью безбумажный документооборот. После последнего у него появилась привычка хранить копии всего в сейфе.

Мы собрались у большого стола в центре зала. Кто-то сел, кто-то остался стоять. Стрельников занял место ближе к Громову. Ирина встала у края стола, с планшетом в руках. Я прислонился к подоконнику.

Громов посмотрел на меня.

— Кедров, ты специально выбираешь места, где тебя лучше всего видно?

— Профессиональная деформация. Люблю хороший обзор.

— Тогда обозри вот это.

Он ткнул пальцем в планшет.

— За вчерашний день у нас семь закрытых заявок, две перенесённые, одна спорная и одна идиотская.

— Идиотская — это техническая классификация? — спросил кто-то из младших инженеров.

— Это моя личная, — сказал Громов. — Но я готов бороться за её включение в ГОСТ.

По залу прошёл короткий смешок.

Громов пролистал заявки.

— Робот-курьер четвёртого этажа третий час возит один и тот же конверт между бухгалтерией и отделом кадров. Бухгалтерия утверждает, что отправила. Кадры утверждают, что не получали. Робот утверждает, что выполняет доставку. Конверт пустой.

— Может, он философ, — сказал я. — Демонстрирует бессмысленность документооборота.

Ирина посмотрела на меня. Первые пять минут ещё не прошли.

Громов тоже посмотрел.

— Кедров.

— Молчу.

— Поздно. Заявку отдаём Лаврову, пусть проверит маршрутный контур и совесть бухгалтерии, если найдёт.

Лавров, младший инженер, обречённо кивнул.

— Далее столовая НИИ. Робот-раздатчик начал вслух комментировать пищевую ценность обедов сотрудников. Вчера назвал рацион начальника снабжения «углеводной капитуляцией».

Кто-то хохотнул.

— Это кому? — спросил Громов.

Стрельников поднял руку.

— Могу взять. Поведенческий модуль раздатчика стандартный, вероятно, сбой в речевом фильтре.

Громов кивнул.

— Возьми. И проследи, чтобы он не выдал характеристики комиссии по питанию. Они у нас люди нервные, то есть важные.

Стрельников сделал пометку с видом человека, которому поручили не столовую железку, а оборону западной границы.

— Теперь выездные, — Громов пролистал дальше. — Кедров.

Я поднял глаза.

— Первая заявка простая. Улица Кибернетиков, дом четырнадцать, квартира сорок один. Робот-уборщик, нестандартное звуковое поведение.

По залу снова прошёл смешок. Я уже знал, что будет дальше.

— Вера Семёновна добралась до официальной заявки? — спросил я.

Громов снял очки и посмотрел на меня поверх оправы.

— Не совсем. Домоуправление зарегистрировало повторную неисправность после того, как робот три раза подряд отправил в сеть звуковой фрагмент с пометкой «неопознанный маршевый сигнал». Потом Вера Семёновна пришла лично и сказала роботу-регистратору, что если пришлют «не Алёшеньку, а какого-нибудь сурового с железкой», она его пирожками не накормит.

— Робота?

— Регистратора.

— Жестоко.

— Регистратор приложил к заявке примечание: «Желательно назначить инженера Кедрова А.П. во избежание пищевого конфликта». И ещё одно.

— Какое?

— «Пирожок классифицировать не удалось».

Теперь смеялись уже почти все. Даже Ирина улыбнулась краем губ. Стрельников не смеялся. Он вообще относился к веселью как к утечке производственного времени.

— Так что, — продолжил Громов, — формально заявка официальная. Неформально бабушка тебя уже поймала у подъезда, да?

— Ага, утром.

— Вот и хорошо. Закроешь после обеда. Без творческих улучшений.

— Пётр Сергеевич, я когда-нибудь улучшал роботов творчески?

Громов молчал.

В отделе тоже стало тихо.

— Вопрос снят, — сказал я.

— Правильно. Вторая заявка сложнее.

Он сменил экран. На планшете появилась красная пометка высокого приоритета.

— Закрытый проспект, дом один. Особняк товарища Сабурова. Робот-дворецкий экспериментальной серии ДВ-9. Настройка речевого поведения, сбой доступа к бытовым сценариям, жалобы на некорректное цитирование классической литературы.

Стрельников тут же поднял голову.

Я тоже поднял. Но по другой причине.

Сабуров член Политбюро. Такие заявки обычным инженерам не раздают. Там охрана, спецдоступы, отдельные протоколы, отчёты в трёх экземплярах и возможность одним неверным действием испортить себе годовую аккредитацию.

— Почему я? — спросил я.

— Потому что робот разговаривает цитатами из Чехова, — сказал Громов. — А ты единственный в отделе, кто отличит Чехова от протокола аварийной диагностики.

— Соколову можно отправить.

Ирина подняла бровь.

— Спасибо.

— У Соколовой сегодня проверка по архивным терминалам, — сказал Громов. — И она не будет спорить с дворецким о смысле «Вишнёвого сада».

— Я тоже не буду.

— Знаю я тебя, будешь. Но, надеюсь, по делу.

Стрельников аккуратно положил ручку на стол.

— Пётр Сергеевич, у меня сегодня после столовой свободное окно. Я мог бы взять заявку Сабурова. У меня нет незакрытых формуляров, и по аккредитационным показателям я…

— Мог бы, — сказал Громов.

Стрельников замолчал.

— Но не возьмёшь.

Пауза получилась неприятная. Даже мне стало неловко. Чуть-чуть.

— Причина? — спросил Стрельников.

Громов надел очки.

— Причина в том, что ДВ-9 не стандартная серия. Там поведенческая оболочка на старом литературном модуле, который цепляли поверх экспериментального дворецкого протокола. У тебя хороший порядок в отчётах, Олег. У Кедрова лучше диагностика нестандартного поведения.

Стрельников выпрямился.

— Понял.

Он сказал это так, что стало ясно: не понял. Запомнил.

— Остальные заявки распределю через терминал, — сказал Громов. — По отчётам: до конца дня закрыть хвосты. Кто не закроет, будет объяснять мне, почему система общественного доверия должна доверять людям, которые не доверяют форме Ф-12.

Он посмотрел на меня.

— Это не только к тебе, Кедров.

— Я почувствовал коллективную заботу.

— Почувствуй ещё и личную. У тебя висит три формуляра.

— Закрою.

— До выезда к Сабурову.

— До?

— До. Я не хочу, чтобы в особняке члена Политбюро наш инженер вспоминал, какую галочку не поставил в заявке о поющем пылесосе.

— Роботе-уборщике.

— Не спорь с начальником, который ещё не пил нормальный кофе.

Летучка закончилась.

Люди разошлись по столам. Терминалы ожили, зажужжали принтеры, где-то щёлкнул робот-курьер. Утренний отдел включился в работу: кто-то ругался с системой доступа, кто-то диктовал отчёт, кто-то пытался объяснить роботу-помощнику, что «принеси всё по заявке» не значит «принеси шкаф с заявками».

Я вернулся к столу и открыл формуляры.

Три штуки. Ничего страшного: дата, тип работ, причина отклонения, итог настройки, подтверждение клиента. Нормальный инженер заполняет это сразу. Умный инженер заполняет до того, как его поймают. Я, видимо, был где-то между нормальным и умным, в районе «потом разберусь».

Стрельников подошёл через минуту.

Без спешки. Это у него тоже было отработано. Человек, который идёт ругаться, не должен выглядеть как человек, который идёт ругаться. Он должен выглядеть как служебная необходимость.

— Удобно получается, Кедров.

Я не отрывался от терминала.

— Олег, если ты сейчас про моё место у окна, я готов защищать его до последней скрепки.

— Я про заявки.

— А. Вера Семёновна действительно опаснее, чем кажется.

— Я про Сабурова.

— Там тоже могут быть пирожки, но вряд ли такие вкусные.

Он вдохнул через нос.

— Ты думаешь, что можешь позволить себе шутить на летучках, приходить впритык, держать незакрытые формуляры и получать лучшие заявки, потому что ты хороший инженер?

Я посмотрел на него.

— А я хороший инженер?

— Не переворачивай.

— Просто уточняю базу обвинения.

— Система ценит не только талант, Кедров. Она ценит дисциплину, надёжность и предсказуемость.

— Предсказуемый инженер хорош до первой непредсказуемой поломки.

— Это удобная философия для человека, который не любит правила.

Вот тут он попал ближе, чем обычно.

Стрельников не был дураком. Завистливым — да, мелочным — да, но не дураком. Он видел во мне то, что я сам старался не показывать слишком явно: я соблюдал правила, пока они не мешали мне. А если мешали, я искал обход.

Для системы это называется гибкостью.

Для СБ иначе.

— Олег, — сказал я, — если хочешь заявку к Сабурову, скажи прямо. Я не обижусь.

— Я хочу, чтобы распределение было объективным.

— Оно и есть объективное. Громов объективно не хочет, чтобы ты спорил с Чеховым.

— Очень смешно.

— Ты уже говорил.

Он наклонился чуть ближе.

— Смотри, чтобы отчёты были заполнены без творческих отступлений. Особняк Сабурова не районная заявка. Там каждое слово уйдёт наверх.

— Спасибо за заботу.

— Это не забота.

— Тогда за что спасибо?

Стрельников секунду смотрел на меня, потом развернулся и ушёл к своему столу.

Я закрыл первый формуляр. Потом второй. В третьем завис на пункте «нештатная эмоциональная реакция клиента». Клиентом был старый профессор с третьего корпуса, чей робот-секретарь начал обращаться к нему «мой генерал». Профессору понравилось. Формально это считалось отклонением. Неформально профессор впервые за месяц улыбнулся.

Я написал: «Реакция клиента положительная. Угроза регламенту отсутствует».

Не враньё. Просто прилично одетая правда.

— Алексей.

Ирина стояла рядом с моим столом. В руках у неё был стакан зелёного чая из столовой. Без сахара, конечно. Ирина, подозреваю, даже сахар воспринимала как нарушение графика.

— Ты уже закрыл отчёты?

— Два с половиной.

— Половина отчёта не считается.

— Система не согласна. Она всё считает.

Ирина посмотрела на экран.

— «Угроза регламенту отсутствует»? Это про профессора Сергеева?

— Он был счастлив.

— Его робот называл его генералом.

— У каждого человека должна быть маленькая победа над бытом.

— Ты иногда говоришь так, будто регламент существует для других.

— Нет. Я говорю так, будто регламент писал человек, который никогда не чинил робота у профессора Сергеева.

Она села на край соседнего стола. Дистанция у Ирины была точной, как разметка на чертеже.

— Ты правда не подал заявление на повышение?

Я вздохнул.

— Степка уже добрался до тебя?

— При чём здесь Степан?

— Значит, это эпидемия.

— Алексей.

— Правда.

— Почему?

На этот вопрос у меня было несколько ответов. Один честный, один удобный, один смешной и один такой, после которого Ирина перестала бы задавать вопросы, но начала бы смотреть внимательнее.

Я выбрал привычный.

— Потому что тогда мне придётся распределять заявки таким, как я. Это слишком сурово даже для системы.

— Ты мог бы стать начальником группы через год. Через пять заместителем Громова. У тебя рейтинг, опыт, показатели.

— Хорошие показатели надо беречь. Если их начать улучшать, они испортятся.

Она не улыбнулась. Жаль.

— Ты зря шутишь.

— Я не зря, я для равновесия.

— У тебя нет равновесия. У тебя есть талант и нежелание им нормально пользоваться.

Я закрыл третий формуляр и отправил.

— Нормально — это как?

Ирина посмотрела на свой чай.

— Расти. Брать ответственность. Влиять на решения, а не ворчать после того, как их приняли.

В её голосе не было злости, вот что раздражало. Со злостью проще. На злость можно ответить. А Ирина говорила серьёзно, потому что действительно так думала.

— Ты подала заявление? — спросил я.

Она чуть помолчала.

— На младшего руководителя проектной группы. Да.

— Поздравляю.

— Рано поздравлять. Сначала собеседование, потом аккредитационная комиссия.

— Ты пройдёшь, ты умная.

— Я готовлюсь.

Конечно, готовится. Наверняка уже составила план ответов, проверила показатели за три года, подобрала рекомендации и знает, какой пиджак наденет на комиссию. Ирина не шла по лестнице СОД. Она строила лестницу перед собой и проверяла прочность каждой ступени.

— Зачем тебе это? — спросил я.

Она удивилась.

— В смысле?

— Ну вот должность, группа, отчёты, заседания. Зачем?

— Чтобы делать больше, чем я делаю сейчас.

— Сейчас ты настраиваешь систему.

— А там смогу влиять на то, как её настраивают другие.

Я хотел сказать: вот именно этого я и боюсь.

Не сказал.

Ирина поставила стакан на стол и поправила манжет.

— Мои родители всю жизнь в областной больнице. Отец говорит: если хороший врач не идёт заведовать отделением, отделением заведует тот, кто любит бумаги больше пациентов. У нас то же самое.

— В отделе глубокой подстройки пациенты обычно на колёсиках.

— Тем более.

Она встала.

— Я не прошу тебя становиться другим. Просто иногда кажется, что ты специально стоишь в стороне, а потом удивляешься, что решения принимают без тебя.

— Я не удивляюсь.

— Вот это и хуже.

Она взяла чай и пошла к своему столу.

Я смотрел ей вслед и думал, что Ирина, скорее всего, права. Это была её неприятная черта. Не единственная, но заметная.

На терминале мигнула новая строка:

ФОРМУЛЯРЫ ЗАКРЫТЫ. ВЫЕЗДНАЯ ЗАЯВКА № 41-14/УК ПОДТВЕРЖДЕНА.

Следом появилась вторая:

ВЫЕЗДНАЯ ЗАЯВКА № ЗП-1/СБР. ПРИОРИТЕТ: ВЫСОКИЙ. ДОПУСК: ПОСЛЕ 13:00.

Я открыл карточки.

Первая:

Адрес: ул. Кибернетиков, дом 14, кв. 41.Объект: робот-уборщик БУ-6.Жалоба: нестандартное звуковое поведение, самопроизвольное воспроизведение маршевой песни.Примечание домоуправления: клиент настаивает на инженере Кедрове А.П.Примечание регистратора: приложенный хлебобулочный объект передан в столовую. Классификация: пирожок, капуста, высокая эмоциональная ценность.

Я покачал головой.

Вера Семёновна победила систему пирожком. Не окончательно, конечно, но локально.

Вторая карточка выглядела строже:

Адрес: Закрытый проспект, дом 1.Клиент: Сабуров Н.М.Объект: робот-дворецкий ДВ-9Э, экспериментальная серия.Жалоба: нарушения речевого поведения, сбои бытовых сценариев, некорректная работа литературного модуля.Доступ: по пропуску НИИ-4, сопровождение охраны объекта.Отчётность: расширенная.

Расширенная отчётность. Прекрасно. Значит, кроме робота, придётся чинить ещё и бумажную часть мироздания.

Я открыл нижний ящик, достал диагностический комплект, проверил щуп, универсальный ключ, набор переходников. Потом добавил старый портативный анализатор. Официально он считался устаревшим. Практически — работал лучше новых, потому что не пытался каждые пять минут связаться с сетью и сообщить, какой он молодец.

Стрельников смотрел на меня со своего места.

Я сделал вид, что не заметил.

— Кедров, — позвал Громов из кабинета.

Я взял комплект и подошёл.

Громов сидел за столом, наконец-то пил кофе и листал что-то на терминале. На стене за ним висел портрет Глушкова. На портрете академик улыбался. В кабинете Громова это выглядело почти издевательством.

— Формуляры закрыл? — спросил Громов.

— Закрыл.

— Без стихов?

— Почти.

Он посмотрел поверх очков.

— К Сабурову поедешь после обеда. Сначала к своей Вере Семёновне. Там простая заявка, но закрой аккуратно. Домоуправление нынче нервное.

— Из-за песни?

— Из-за того, что робот три раза отправил фрагмент в общий анализатор. Анализатор не понял, что это, и переслал выше. Выше тоже не поняли, но испугались, что должны понять.

— Классическая схема управления.

— Не умничай. Просто сделай так, чтобы уборщик убирал, а не выступал.

Я кивнул.

Громов помолчал и добавил тише:

— И без лишних чудес, Кедров. Особенно сегодня.

— Это из-за Сабурова?

— Это из-за тебя. Ты хороший инженер. Но иногда хороший инженер хуже плохого.

— Почему?

— Плохой ломает очевидно. Хороший улучшает так, что потом никто не может доказать, где началась проблема.

Я улыбнулся.

— Это похвала?

— Это предупреждение, которое я оформляю как похвалу, чтобы не портить утро.

Тихон бы оценил.

— Понял, Пётр Сергеевич.

— Иди.

Я вышел из кабинета, забрал со стола комплект. Ирина не смотрела в мою сторону, но, когда я проходил мимо, сказала:

— Алексей.

— Да?

— У Сабурова будь осторожнее.

— Это забота?

Она даже не подняла глаз от планшета.

— Это нежелание переписывать твои отчёты после политического скандала.

— Практичная женщина.

— Именно.

Стрельников фыркнул так тихо, что это могло сойти за кашель.

Я пошёл к выходу из отдела. На табло у двери мигнули мои заявки:

КВ. 41. РОБОТ-УБОРЩИК. НЕСТАНДАРТНОЕ ЗВУКОВОЕ ПОВЕДЕНИЕ.ЗАКРЫТЫЙ ПРОСПЕКТ, 1. ДВОРЕЦКИЙ ДВ-9Э. ПРИОРИТЕТ: ВЫСОКИЙ.

День выстраивался красиво: сначала бабушка с поющим уборщиком, потом член Политбюро с Чеховым в железном корпусе.

Иногда система сама писала сатиру.

Нам оставалось только ставить подпись в формуляре.

Глава 3. Выезд за пирожками

До дома я доехал за двенадцать минут.

Обычно трамвай шёл одиннадцать, но днём город позволял себе маленькие слабости. На промежуточной остановке автоматический диспетчер задержал состав на сорок восемь секунд, потому что какой-то гражданин пытался войти в сектор Б с рейтингом пятьдесят девять и восемь десятых.

Формально нельзя.

Практически — человек стоял у двери с авоськой, в которой торчал батон, и выглядел так, будто эти две десятых система могла бы ему простить.

Система не простила.

— Гражданин, ваш текущий уровень доступа соответствует сектору А, — вежливо сказал робот-контролёр.

— Да я на одну остановку.

— Ваш текущий уровень доступа соответствует сектору А.

— У меня нога болит.

— В секторе А предусмотрены места для граждан с временными затруднениями передвижения.

— Они заняты.

— Рекомендуется обратиться к сидящим гражданам с просьбой уступить место.

— Да чтоб тебя…

Робот-контролёр мягко мигнул жёлтым индикатором.

— Эмоциональная окраска обращения зафиксирована как неблагоприятная. Рекомендуется снизить уровень раздражения.

Мужчина посмотрел на него, потом на нас, потом всё-таки ушёл в сектор А.

Трамвай тронулся.

Я сидел у окна с диагностическим комплектом на коленях и думал, что у СОД есть редкий талант: превращать две десятых рейтинга в вопрос человеческого достоинства. С одной стороны, правила есть правила. С другой — батон торчал из авоськи так жалобно, будто тоже хотел в сектор Б.

За окном дневной Новосибирск. Утренний поток уже схлынул, рабочие смены разошлись по предприятиям, школьники сидели в классах и изучали, как машины помогают человеку становиться лучше. По проспекту ползла колонна автоматических грузовых платформ. На фасаде дома напротив кто-то мыл мозаичное панно с юным пионером и роботом-агрономом. Робот на панно улыбался шире пионера. Художник, видимо, что-то знал.

Я открыл планшет и ещё раз посмотрел заявку.

Адрес: ул. Кибернетиков, дом 14, кв. 41.Объект: робот-уборщик БУ-6.Жалоба: нестандартное звуковое поведение.Примечание: клиент настаивает на инженере Кедрове А.П.

Настаивает. Вера Семёновна умела настаивать так, что система начинала искать протокол капитуляции.

На следующей строке мигало напоминание:

ЗП-1/СБР. Особняк Сабурова. Допуск активен с 13:00.

Сабуров подождёт. Члены Политбюро вообще должны уметь ждать. Они столько лет строили светлое будущее, что один поющий робот у Веры Семёновны им не повредит.

Трамвай остановился у моего дома. Я вышел, спустился с платформы и сразу увидел дворника-робота. Он полз вдоль бордюра, аккуратно подбирал невидимый мусор и делал вид, что не следит за каждым, кто проходит мимо.

Я тоже сделал вид, что не заметил, как его сенсорная стойка повернулась ко мне на три градуса раньше, чем положено.

Взаимная вежливость — основа общественного доверия.

У подъезда пахло пылью, свежей краской и пирожками. Последний запах пробивался даже через подъездную вентиляцию. Если когда-нибудь в стране отменят СОД, Вера Семёновна сможет управлять массами через тесто с капустой.

Я поднялся на четвёртый этаж пешком. Лифт в середине дня был занят: на табло светилось СЛУЖЕБНАЯ ДЕЗИНФЕКЦИЯ КАБИНЫ. Очень удобно. Особенно если ты инженер с чемоданом инструментов и лёгким подозрением, что служебная дезинфекция началась ровно в тот момент, когда ты подошёл.

На четвёртом этаже дверь квартиры 41 открылась прежде, чем я успел нажать звонок.

— Алёшенька, наконец-то!

— Да прошло ведь минут сорок.

— Вот именно. Робот за это время два раза пытался уйти под диван и один раз спел припев. Проходи, пока он не начал концерт по заявкам.

Вера Семёновна стояла в фартуке, с полотенцем через плечо и таким видом, будто принимала не инженера, а комиссию по спасению народного хозяйства. За её спиной из кухни тянулся запах пирожков, чая и чего-то жареного. На полу у стены стоял виновник торжества: круглый БУ-6, старенький, серый, с двумя щётками и потёртой наклейкой домоуправления на боку.

Робот выглядел невинно.

Это сразу настораживало.

— Здравствуйте, — сказал я роботу.

БУ-6 повернул ко мне маленький оптический сенсор.

— Приветствие принято. Режим уборки активен. Готовность к санитарной обработке помещения: восемьдесят семь процентов.

— Видишь? — сказала Вера Семёновна. — При тебе нормальным прикидывается.

— Вера Семёновна, это робот.

— Вот именно. Значит, хитрый. Люди хоть краснеют, когда врут. А этот лампочкой моргает и всё тут!

Я вошёл, снял обувь и поставил диагностический комплект у стены. Квартира у Веры Семёновны была маленькая, но плотная, как хорошо набитый чемодан. Сервант с хрустальными бокалами, которыми, подозреваю, никто не пользовался лет двадцать. Диван с вязаным покрывалом. Телевизор старой модели. Герань на подоконнике. На стене фотографии: молодой мужчина в форме, сама Вера Семёновна лет на тридцать моложе, двое детей на фоне какого-то санатория, потом уже взрослые дети с собственными семьями.

Они разъехались по распределению. Один в Томск, другая куда-то под Киев, если я правильно помнил. Приезжали редко. Звонили, конечно. Система прекрасно умела соединять родных людей голосом, изображением и ежемесячным напоминанием о семейной ответственности. Только чай через экран не попьёшь.

— Сразу работать будешь или сначала поешь? — спросила Вера Семёновна.

— Сначала посмотрю робота.

— Неправильный ответ. Но я уважаю профессиональную гордость. Чай я всё равно поставила.

— Я ненадолго, работа Вера Семёновна, сами понимаете.

— Все так говорят. Потом садятся, едят шесть пирожков и жалуются, что я их откармливаю.

— Шесть я точно не съем.

— Это мы посмотрим.

Она ушла на кухню. Я присел рядом с БУ-6.

— Ну что, артист, покажем, где болит?

— Запрос не распознан, — сообщил робот. — Боль не входит в перечень рабочих состояний модели БУ-6.

— Счастливый ты.

Я открыл боковую крышку, она поддалась не сразу. Старые модели любили держаться за жизнь винтами, которые давно надо было заменить. Подключил диагностический щуп, вывел интерфейс на портативный анализатор.

БУ-6 тихо зажужжал.

— Обнаружено подключение внешнего устройства. Инженер Кедров Алексей Петрович, допуск подтверждён. Цель обслуживания?

— Снижение творческой активности, — сказал я.

— Цель не распознана.

— Диагностика речевого модуля.

— Принято.

На экране побежали строки. Состояние двигателя нормальное. Щётки изношены на сорок два процента. Пылевой контейнер заполнен на восемнадцать. Батарея держит заряд плохо, но для своего возраста бодро. Речевой модуль штатный, урезанный. Вокального модуля нет.

Ну конечно нет.

— Алёшенька! — крикнула Вера Семёновна с кухни. — Он при тебе поёт?

— Пока держится.

— Вот гад.

БУ-6 щёлкнул щётками и вдруг выдал торжественным механическим голосом:

— Врагу не сдаётся…

Потом захрипел, сбился, проехал десять сантиметров вперёд и стукнулся в ножку стула.

— Вот! — Вера Семёновна появилась в дверях с чайником. — Слышал? И так с самого утра. Причём с выражением! Только слуха нет...

— У него и модуля нет.

— А я тебе что говорила?

Робот попытался развернуться, зацепил щёткой край коврика и снова торжественно начал:

— Наш гордый…

— Молчать, — сказала Вера Семёновна.

БУ-6 замолчал.

Я посмотрел на экран. Речевой модуль действительно не мог воспроизводить мелодию. Он делал другое: брал звуковые фрагменты из записанного окружения, резал их, сшивал и проигрывал через служебный динамик. То есть не пел сам, а повторял.

И тут стало уже не так смешно.

Я открыл журнал аудиособытий.

Записей было много. Слишком много для уборщика.

07:12. Голос клиента. Эмоциональная окраска: нейтральная.07:14. Голос клиента. Вокальная активность. Классификация: бытовое пение.07:14. Повторная классификация: маршевый сигнал.07:15. Отправка фрагмента в домоуправление.07:16. Отправка фрагмента в общий анализатор.07:19. Голос клиента. Повышенная громкость. Эмоциональная окраска: раздражение.07:19. Отправка фрагмента.

Я прокрутил ниже. Вчера. Позавчера. Неделя назад. Пение, разговоры с телевизором, ругань на чайник, жалоба на давление, фраза: «Дети опять не позвонили, ну и ладно, сама виновата, воспитала занятых».

Робот всё слушал.

Не потому что злой. Не потому что хитрый, как говорила Вера Семёновна. Просто потому что так был настроен. Бытовая безопасность, анализ эмоционального состояния одиноких пенсионеров, профилактика несчастных случаев. На бумаге всё правильно. Если старому человеку станет плохо, робот вызовет помощь. Если упадёт, заметит. Если забудет выключить плиту, выключит.

А заодно отправит наверх, что она поёт в ванной.

Робот должен пылесосить. Максимум жаловаться на засор фильтра. Когда уборщик начинает оценивать, что поёт пенсионерка у себя дома, это уже не уборщик. Это доносчик на колёсиках.

— Чего ты замолчал? — спросила Вера Семёновна.

Она смотрела на меня из дверей кухни. Уже без комического возмущения. Просто внимательно.

— Разбираюсь.

— Плохо дело?

— Нет. Старый аудиоклассификатор дурит. Ловит ваши песни и считает, что это важное событие.

— Важное? — она фыркнула. — Я, может, для себя пою. У меня голос ещё ничего, между прочим. В молодости на фабричных вечерах выступала.

— Верю.

— Не веришь. Но врёшь вежливо, за это и люблю.

Она поставила чайник на стол и принесла тарелку пирожков. Тарелка была такой, что по ней можно было оценивать производственные мощности отдельной квартиры.

— Иди чай пить, пока эта жестянка думает.

— Он не думает. Он диагностируется.

— Тем более. Пока умные слова работают, человек должен есть.

Я оставил анализатор на полу, но экран развернул так, чтобы видеть. Автоматическая диагностика шла три минуты. За три минуты Вера Семёновна могла накормить районную бригаду.

Сел за стол.

Пирожок оказался горячий, с капустой и яйцом. Я обжёг пальцы, переложил его из руки в руку и понял, что бутерброд Тихона сегодня может обидеться.

— Ну как на работе? — спросила Вера Семёновна.

— Роботы поют, формуляры размножаются, начальство держится.

— Значит, всё как у людей.

— Почти.

Она налила чай. Чай крепкий, с лимоном. В старом стакане в подстаканнике. У меня дед пил из таких. Вера Семёновна вообще жила так, будто прогресс прогрессом, а нормальную посуду никто не отменял.

— Ты уж его сильно не ругай, — сказала она и кивнула на БУ-6. — Он, конечно, дурак. Но всё-таки мой.

— Робот то?

— А кто ещё? Дети далеко, телевизор врёт, а Василич пахнет так, что с ним долго не поговоришь. А этот ездит, шумит. Иногда мне кажется, что в квартире кто-то есть.

Она сказала это буднично. Без жалобы, но от этого стало хуже.

— Он давно у вас?

— Лет восемь. Сначала другой был, совсем простой. Тот только пыль глотал и мебель бил. А этот умный. Слишком умный. Я ему говорю: не лезь под шкаф, там и так темно. А он лезет. Я ему говорю: не слушай, как я пою. А он слушает. Муж бы, царствие ему… — она осеклась. — Ну, муж бы сказал: Вера, ты сама с железкой разговариваешь, а потом жалуешься, что она отвечает.

— Сейчас все с железками разговаривают.

— Сейчас вообще хорошо, — сказала она. — Ты не думай, я не из тех, кто ворчит, что раньше трава была зеленее. Раньше трава была такая же, только колбасу к ней не давали.

Я усмехнулся.

— Это точное историческое наблюдение.

— А то. Я при всяком пожила. При одном страшно было, при другом пусто, при третьем всё вроде налаживалось, да не для всех. А теперь что? Еда есть. Квартира есть. Лекарства приносят. На улицах чисто. Внук из Томска звонит, картинка как живая. Красота.

Она взяла пирожок, но не стала есть. Покрутила в пальцах.

— Только иногда скажешь дома слово, а потом думаешь: кто его ещё услышал? Смешно, да? Старуха одна в квартире, а всё равно как на собрании.

Я молчал.

— Я не против порядка, Алёшенька. Без порядка нельзя. Я на фабрике сорок лет отработала, знаю. Но дома-то человек должен быть дома. Даже если он старый и поёт мимо нот.

На полу тихо пискнул анализатор. Диагностика закончилась.

Я встал.

— Сейчас посмотрим, что можно сделать.

— Ты только без геройства, — сказала Вера Семёновна.

Я остановился.

— С чего вы взяли?

— А у тебя лицо такое бывает. Как у твоего деда, когда он собирался сказать что-нибудь умное и неприятное начальству.

— Вы хорошо знали деда?

— Ну неплохо, хороший был мужчина. Глаза строгие, а руки добрые. Такие люди долго не живут спокойно.

— Он прожил нормально.

— Я не сказала ненормально. Я сказала не спокойно.

Она всё-таки откусила пирожок и отвернулась к окну. Разговор был закончен. У Веры Семёновны вообще была редкая способность закрывать тему без хлопка дверью. Просто ставила точку и наливала чай.

Я вернулся к роботу.

На экране анализатор выдал скучное:

Причина сбоя: конфликт аудиоклассификатора бытовых сигналов с речевым буфером. Рекомендация: очистка буфера, обновление таблицы значимости.

Официально — всё просто.

Неофициально — таблица значимости была как раз тем местом, где можно было аккуратно повернуть винтик.

Полностью отключить протокол нельзя. БУ-6 обязан передавать техническое состояние, маршрут уборки, данные о авариях и резких звуках. Если вырезать аудиособытия подчистую, домоуправление увидит пустоту. Пустота в системе всегда подозрительнее шума.

Значит, нужен шум.

Я открыл служебный редактор. Доступ обычного инженера позволял менять пороги ложных срабатываний. Не все, конечно. Только те, что считались бытовыми. Но старый БУ-6 работал на протоколе, который писали люди, ещё верившие, что инженер не враг самому себе.

Хорошее было время, жаль я его не застал.

Сначала очистил речевой буфер. Потом снизил приоритет вокальной активности клиента до уровня «бытовой фон». Разговоры с телевизором туда же. Ругательства в адрес чайника — «эмоциональный шум низкой значимости». Повышение голоса — передавать только при совпадении с падением, ударом, резким изменением положения тела или словом «помогите».

Слово «помогите» я оставил.

Свобода свободой, но если Вере Семёновне станет плохо, пусть эта железка орёт на весь район.

Потом открыл список отправки. Последние фрагменты уже ушли в домоуправление и общий анализатор. Удалить их оттуда я не мог. Вернее, я бы мог попробовать. А потом бы ко мне пришли люди с очень тихими голосами и задали бы вопросы, на которые лучше не отвечать.

Зато можно было отправить уточнение.

Ложное срабатывание аудиоклассификатора. Источник: резонанс речевого буфера, самопроизвольная сборка фрагментов бытовой вокальной активности. Угроза отсутствует. Рекомендовано снижение чувствительности.

Хорошая фраза, скучная.

Я нажал подтверждение.

На экране всплыло новое окно.

АВТОМАТИЧЕСКИЙ ЗАПРОС ДОМОВОГО УЗЛА:Уточните причину изменения аудиоклассификатора. Изменение может снизить качество мониторинга одинокого гражданина пенсионного возраста.

— Ну конечно, — сказал я.

— Что там? — спросила Вера Семёновна.

— Домовой узел волнуется за качество вашей жизни.

— Пусть сам придёт полы помоет.

— У него нет рук.

— Вот и пусть молчит тогда.

Я открыл поле ответа.

Надо было написать так, чтобы правда осталась правдой, но выглядела достаточно скучно.

Причина изменения: снижение ложных тревожных событий, вызванных вокальными помехами клиента при штатной бытовой активности. Мониторинг аварийных состояний сохранён. Порог реакции на падение, удар, призыв о помощи не изменён.

Подумал и добавил:

Качество уборки восстановлено.

Домовой узел думал шесть секунд. Долго. Для машины — почти философский кризис.

Потом выдал:

ИЗМЕНЕНИЕ ПРИНЯТО. НАБЛЮДЕНИЕ В БЫТОВОМ РЕЖИМЕ.

Я выдохнул.

Взломать СОД невозможно. Обмануть старый БУ-6 можно. Особенно если БУ-6 сам не понимает, зачем ему уши.

— Всё? — спросила Вера Семёновна.

— Почти.

Я запустил тест.

БУ-6 отъехал от стены, развернулся, прошёл вдоль ковра, аккуратно обошёл ножку стула и остановился у порога кухни.

— Режим уборки восстановлен, — сказал он. — Вокальная активность снижена. Рекомендация клиенту: не препятствовать санитарному маршруту.

— Слышал? — Вера Семёновна упёрла руки в бока. — Ещё и командует.

— Он теперь не должен петь.

— Совсем?

Вопрос прозвучал неожиданно. Не радостно. Даже немного обиженно.

Я посмотрел на неё.

— А вы хотели, чтобы пел?

— Да нет, конечно. Фальшивит же. Просто… тихо без него.

БУ-6 в этот момент медленно поехал под стол и очень тихо, почти на границе слышимости, промурлыкал обрывок мелодии. Без слов. Служебный динамик не был для этого предназначен, поэтому получилось похоже на далёкий гул трансформатора, который в детстве услышал песню и запомнил неправильно.

Вера Семёновна не услышала. Или сделала вид.

Я посмотрел на экран. В журнале это прошло как низкочастотный бытовой шум.

Ну и пусть.

Не всё в мире нужно чинить до конца.

— Он будет убирать, — сказал я. — И не будет отправлять наверх каждую вашу песню.

Вера Семёновна посмотрела на меня слишком внимательно.

— Наверх?

— В домоуправление. Ложные срабатывания.

— А раньше отправлял?

— Автоматически, не специально.

— Ага. У нас теперь всё не специально. Робот слушает не специально, регистратор записывает не специально, а человек потом специально молчит.

Я закрыл крышку робота и затянул винт.

— Теперь будет меньше слушать.

— Меньше это хорошо. Совсем не слушать нельзя?

— Тогда, если вы упадёте, он тоже не услышит.

— Ладно, пусть слушает. Но прилично!

— Я ему объяснил.

— Ты всем бы так объяснил.

— Всем не получится.

— А ты попробуй. Молодой ведь ещё.

Я убрал инструменты в комплект. Вера Семёновна пошла на кухню и вернулась с пакетом.

— Это тебе.

— Нет.

— Что нет?

— Я ещё не знаю, что там, но нет.

— Пирожки.

— Тем более.

— Алёшенька.

— Вера Семёновна, у меня обед от Тихона, булочка от Степки и впереди особняк Сабурова. Если я приду туда с вашими пирожками, меня не пустит охрана.

— Пустит. Скажешь, стратегический запас инженера.

— Они конфискуют.

— Тогда им тоже польза.

Она сунула пакет мне в руки. Спорить было бесполезно. Система могла сопротивляться Вере Семёновне через домоуправление, роботов и формуляры. Я же был всего лишь человек.

— Спасибо.

— Вот. А то «нет, да нет». Худой, упрямый, весь в деда.

— Дед не был худым.

— Зато упрямый был за двоих.

Я улыбнулся и повесил диагностический комплект на плечо.

БУ-6 тем временем доехал до середины комнаты, остановился и сообщил:

— Уборка возобновлена. Просьба освободить зону санитарной обработки.

— Слышишь? — сказала Вера Семёновна. — Это он мне в моей квартире говорит что делать.

— Регламент.

— Вот поэтому я и говорю: дурак.

Но сказала она это ласково.

Я подошёл к двери. Вера Семёновна проводила меня, потом вдруг задержала за рукав.

— Алёшенька.

— Да?

— Ты хороший мальчик.

— Мне двадцать восемь.

— Для меня мальчик. Не перебивай старших.

— Слушаю.

Она помолчала. За её спиной БУ-6 тихо жужжал, подбирая несуществующую пыль возле серванта. На кухне остывал чай. За окном где-то во дворе автоматическая няня командовала детьми.

— Хороший человек у нас часто сам себе враг, — сказала Вера Семёновна. — Ты смотри.

— Это вы к чему?

— А ни к чему. Пирожки не помни.

Вот и весь разговор.

Я вышел на лестничную площадку. Дверь за мной закрылась не сразу. Сначала Вера Семёновна крикнула роботу:

— Только под шкаф не лезь! Я сказала, не лезь!

БУ-6 ответил приглушённо:

— Маршрут оптимизирован.

— Оптимизатор мне нашёлся, — буркнула она и закрыла дверь.

Я постоял на площадке несколько секунд.

Из-за двери Василича тянуло слабым запахом браги и машинного масла. Дверь моей квартиры тоже была закрыта, но я знал, что за ней Тихон наверняка уже отметил моё возвращение в дом, длительность визита к Вере Семёновне и пищевую нагрузку в виде пирожков.

Он не донесёт, но заметит. Даже не знаю что хуже.

Я достал планшет и закрыл заявку.

ВЫЕЗДНАЯ ЗАЯВКА № 41-14/УКСтатус: выполнено.Причина: ложное срабатывание аудиоклассификатора.Работы: очистка буфера, корректировка таблицы бытовой значимости, проверка речевого модуля.Рекомендация: оставить в бытовом режиме.Комментарий инженера: вокальная активность объекта не подтверждена.

Я посмотрел на последнюю строку и исправил:

Вокальная неисправность объекта не подтверждена.

Вот так лучше. Вера Семёновна не объект. Объект — робот. Иногда формуляр надо спасать от самого себя.

Планшет принял отчёт. Через секунду появилась зелёная отметка.

ЗАЯВКА ЗАКРЫТА.

Следом всплыло напоминание:

ЗП-1/СБР. Особняк Сабурова. Допуск активен с 13:00. Рекомендуемое время отправления: 12:18.

Я посмотрел на часы. Двенадцать ноль семь.

Сначала я спас бабушку от поющего уборщика. Теперь ехал к человеку, у которого даже дворецкий цитировал Чехова по спецдопуску.

День набирал обороты.

Я спустился по лестнице, вышел во двор и почти дошёл до остановки, когда дворник-робот повернул ко мне сенсор.

— Гражданин Кедров Алексей Петрович, заявка квартиры сорок один завершена. Хорошего дальнейшего рабочего дня.

Я остановился.

— Ты откуда знаешь?

Дворник мигнул зелёным.

— Данные домового узла обновлены.

Конечно. Домовой узел принял изменение, заявка закрылась, дворник получил обновление. Всё штатно. Всё правильно. Всё удобно.

Слишком удобно.

— Передай домовому узлу, что я тронут заботой, — сказал я.

— Сообщение не соответствует служебному формату.

— Тогда не передавай.

— Принято.

Он поехал дальше, щётки зашуршали по чистому асфальту.

Я пошёл к остановке с диагностическим комплектом в одной руке и пакетом пирожков в другой. Впереди ждал Закрытый проспект, охрана, экспериментальный дворецкий и человек из Политбюро.

Глава 4. Чехов и пирожки

К Закрытому проспекту я ехал с пакетом пирожков в одной руке и диагностическим комплектом в другой.

Если бы меня в этот момент увидел дед, он бы сказал, что инженер должен быть готов ко всему. Если бы увидел Тихон, он бы уточнил: ко всему, кроме нормального питания, потому что с этим у меня давно беда.

Пирожки пахли капустой и домашней победой над регламентом. Диагностический комплект пах железом, пластиком и чужими проблемами. В целом, равновесие соблюдалось.

Трамвай до центра шёл почти пустой. Днём город становился другим: не таким бодрым, как утром, и не таким усталым, как вечером. На остановках стояли пенсионеры, студенты, курьеры с контейнерами, пара военных в серых шинелях и один мальчишка с учебным роботом под мышкой. Робот время от времени пищал и говорил:

— Неправильное положение корпуса. Неправильное положение корпуса.

Мальчишка прижимал его крепче.

— Сам ты неправильный.

Робот думал секунду.

— Оскорбление не распознано. Продолжайте обучение.

Вот у кого жизнь простая. Тебя оскорбили, а ты не распознал.

На пересадке к Закрытому проспекту обычный транспорт закончился. Дальше шёл отдельный автоматический модуль: небольшой, тихий, с мягкими сиденьями и стеклянной крышей. Внутри пахло свежей обивкой и дорогим кондиционером. На стене не было лозунгов. Только маленькая табличка: «Служебная линия. Доступ по допуску».

Чем выше рейтинг района, тем меньше слов на стенах. Видимо, настоящая роскошь начинается там, где тебе уже ничего не объясняют.

Я приложил пропуск НИИ к панели.

— Инженер Кедров Алексей Петрович, — сказал модуль. — Допуск подтверждён. Пункт назначения: Закрытый проспект, дом один.

— Угадал.

— Маршрут задан заявкой.

— Всё равно приятно.

Модуль не ответил. Вежливость в элитном транспорте была дозированной, как хороший коньяк. Который, кстати, был запрещён. Кроме тех случаев, когда не был.

За окном город постепенно менялся. Обычные девятиэтажки уступали место более низким домам с широкими дворами. Меньше киосков, меньше людей, больше деревьев. Роботы-садовники стригли кусты так ровно, будто готовили их к партийной конференции. На углах стояли патрульные машины без мигалок. Они не выглядели угрожающе. Скорее напоминали дорогую мебель: вроде бы для удобства, но лучше руками не трогать.

Закрытый проспект начинался с невысокого КПП из светлого камня и стекла. Никакой колючей проволоки, никаких грубых шлагбаумов. Просто аккуратная линия на дороге, две стойки контроля и трое охранников в тёмной форме.

Модуль остановился, дверь раскрылась.

Я вышел, поправил ремень комплекта на плече и подошёл к стойке.

Охранник молодой, аккуратно выбритый, с лицом человека, который ещё верит в инструкции. Второй, постарше, стоял чуть сбоку и смотрел так, будто инструкции писал он сам и теперь проверял, кто их нарушит первым.

— Инженер Кедров? — спросил молодой.

— Он самый.

— Пропуск, СОД-карточку, заявку.

Я передал всё по очереди. Он проверил на панели, сверил фотографию, потом посмотрел на диагностический комплект.

— Откройте, пожалуйста.

Я открыл.

Охранник осмотрел щупы, переходники, анализатор, набор инструментов. Пальцем ничего не трогал. Умный. Некоторые инструменты не любят, когда их трогают люди, которые не знают, за какой конец держаться.

— Пищевой объект, — сказал второй охранник.

Я понял, что он смотрит на пакет.

— Пирожки.

— Назначение?

— Стратегический запас инженера.

Молодой охранник моргнул. Старший не моргнул. Видимо, уже видел людей и хуже.

— Состав?

— Капуста. Вероятно, яйцо. Возможно, любовь к ближнему.

— Любовь к ближнему в перечне запрещённых веществ не числится, — сказал старший.

— Пока.

Молодой всё-таки улыбнулся. Быстро, служебно, но улыбнулся.

Пакет просветили на маленьком сканере. На экране появилось что-то округлое и безобидное.

— Пищевой объект низкой угрозы, — сказал сканер.

— Слышали? — сказал я. — Низкой.

Старший охранник вернул пакет.

— Проходите. По территории вас сопроводит дворецкий. Инструменты держать при себе. В кабинет товарища Сабурова не заходить без приглашения.

— Я вообще к роботам больше привык.

— Здесь это полезный навык.

Он сказал это ровным голосом. Может, пошутил, а может и нет. В таких местах юмор тоже проходит по допуску.

За КПП начинался сад.

Не парк, не двор, именно сад. Дорожки из светлого камня, аккуратные ели, клумбы с ранними тюльпанами, декоративный пруд с маленьким мостиком. У воды стоял робот-садовник: тонкий, на четырёх ногах, с манипуляторами, похожими на садовые ножницы. Он подрезал куст так сосредоточенно, будто от формы куста зависело международное положение.

Особняк Сабурова стоял в глубине участка.

Я видел элитные дома раньше, но этот был другого сорта. Не советская дача высокого начальства, не модернистский коттедж конструкторского бюро, а почти дворец. Два этажа, светлый камень, широкая лестница, колонны, большие окна, медные водостоки, тяжёлая дверь с резьбой. Над дверью не хватало разве что герба рода Сабуровых, но это было бы уже слишком.

В таких домах даже пыль, наверное, проходила аккредитацию перед тем, как лечь на полку.

На верхней ступени стоял робот-дворецкий.

ДВ-9Э.

Высокий, почти с человека, только чуть выше. Корпус не серый, как у Тихона, а тёмно-графитовый, с полированными вставками. Линии плавные, суставы закрыты декоративными кожухами, сенсорная панель вытянутая, почти лицо, но без попытки быть лицом. На груди маленький знак экспериментальной серии.

Дорогая машина, очень дорогая. На одном его локтевом сервоприводе, наверное, можно было собрать три БУ-6 и ещё осталось бы на чайник.

Дворецкий склонил голову.

— Добрый день, товарищ инженер. «В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Прошу очистить обувь перед входом.

— Начали с лица, закончили обувью. Смело.

— Контекстная связка нестабильна, — сообщил робот. — Жалоба зарегистрирована.

— Я ещё не жаловался.

— Предвосхищение жалобы является частью улучшенного сервиса.

— Удобно.

— «Всё должно быть ясно, чисто и просто», — сказал дворецкий. — В особенности подошвы.

Он указал на автоматическую щётку у порога.

Я очистил обувь. Щётка прошлась по подошвам с усердием.

Дворецкий открыл дверь.

Внутри пахло дорогим деревом и цветами. Не искусственным ароматом из вентиляции, а настоящими цветами. В прихожей стояла высокая ваза с белыми лилиями. Пол мраморный, на стенах картины в тяжёлых рамах, вдоль лестницы деревянные панели. Над головой висела хрустальная люстра. Настоящая, не имитация. Хрусталь ловил свет и раскладывал его по стенам маленькими пятнами.

Я невольно вспомнил квартиру Веры Семёновны: герань, сервант, подстаканник, БУ-6 под столом. Там было тесно, но живо. Здесь было просторно и очень тихо.

Тишина тоже бывает предметом роскоши.

— Товарищ Сабуров ожидает вас в гостиной, — сказал дворецкий. — «Если в первом акте на стене висит ружьё…» Ваш диагностический комплект зарегистрирован как потенциально безопасный предмет.

— А если не висит?

— Уточните вопрос.

— Неважно. Веди.

— «Краткость — сестра таланта». Следуйте за мной.

Он пошёл впереди. Двигался почти бесшумно. Не как Тихон, который бесшумничал с подозрительным удовольствием, а иначе: дорогая механика, хорошие амортизаторы, идеальная балансировка. Степка бы заплакал от счастья и потребовал разобрать хотя бы колено.

Гостиная большая, светлая, с камином и книжными шкафами. Камин, конечно, декоративный: в доме с таким уровнем автоматизации настоящий огонь был бы оскорблением техники безопасности. Но выглядел убедительно.

У окна стоял Сабуров.

Николай Михайлович Сабуров, член Политбюро, рейтинг — даже смотреть не хотелось. Лет шестьдесят, плотный, аккуратный, седые волосы зачёсаны назад. На нём был домашний костюм из мягкой тёмной ткани. Никаких орденов, никаких демонстративных знаков власти. Люди на его уровне могли позволить себе не доказывать, что они на уровне.

Он повернулся.

— Инженер Кедров?

— Так точно.

— Без «так точно», мы не в армии. Хотя иногда даже жаль.

Голос у него спокойный, усталый и чуть насмешливый. Не неприятный, что и сбивало. Я заранее готовился к чиновнику с подбородком и фразами из постановлений, а получил человека, который выглядел так, будто слишком давно слушает постановления сам.

— Пётр Сергеевич Громов вас рекомендовал, — сказал Сабуров. — Говорит, вы умеете чинить то, что не должно ломаться.

— Он преувеличивает. Обычно ломается именно то, что не должно.

Сабуров усмехнулся.

— Тем хуже для нас. Вот наш пациент.

Дворецкий стоял рядом, неподвижно и с достоинством.

— Жалобы? — спросил я.

— Он путает бытовые сценарии с литературными. Вчера сообщил моей жене, что ужин подан, потому что «надо жить, надо любить, надо верить». Сегодня утром отказался открыть гардероб, сославшись на то, что «человек должен быть выше быта». А на прошлой неделе назвал заседание комиссии «затянувшимся третьим актом без надежды на развязку».

Я посмотрел на дворецкого.

— Последнее звучит диагностически точно.

— Мне не нужен философ, товарищ Кедров. Мне нужен дворецкий. Философы у нас в Политбюро и так имеются.

Дворецкий мягко повернул голову к Сабурову.

— «Мы ещё увидим небо в алмазах».

— Вот, — сказал Сабуров. — Особенно это.

— Понял.

— Работать будете здесь или в сервисной?

— Лучше здесь. Если понадобится доступ к стендовому питанию, скажу.

— Дворецкий в вашем распоряжении. В разумных пределах, конечно.

Он сел в кресло у окна и взял папку. Разговор был закончен. Очень удобная манера: человек вроде бы в комнате, но уже не с тобой.

Я поставил комплект на низкий столик. Дворецкий повернулся ко мне.

— «Что прикажете?» — спросил он.

— Для начала не цитировать.

— Режим подавления литературного модуля недоступен. Это печально.

— Это Чехов?

— Нет, это внутренняя оценка.

— Уже интересно.

Я подключил анализатор к сервисному порту под левой ключичной панелью. Панель открылась сама, без заеданий. У дорогих роботов даже крышки ведут себя воспитанно.

На экране пошла диагностика.

Сначала всё было ожидаемо. Экспериментальная серия, дворецкий протокол, расширенная бытовая карта дома, литературный модуль поверх речевого поведения. Модуль старый, адаптированный из образовательной библиотеки. Кто-то решил, что робот, который встречает гостей цитатами из Чехова, подчеркнёт культурный уровень владельца.

Владельца подчеркнуло, но робота перекосило.

— У вас контекстные связки сбиты, — сказал я.

— Согласен, — ответил дворецкий. — «Всё смешалось в доме…» Источник цитаты не Чехов. Ошибка неприятна.

— Хоть это понимаешь.

— Ошибка классифицирована как эстетическая.

— Страшнее технической?

— В данном доме — да.

Сабуров поднял глаза от папки.

— Он ещё и дерзит?

— Нет, — сказал я. — Это он адаптируется к среде.

Сабуров хмыкнул и снова посмотрел в папку.

Я открыл карту сценариев.

Завтрак, приём гостей, гардероб, библиотека, кабинет, переговорная, зимний сад, служебные помещения, винный погреб. Последний был помечен как «архив напитков». Красиво. Если назвать самогон Василича «ферментационным архивом», может, ему тоже прибавят рейтинг.

Проблема была в приоритетах. Литературный модуль получал слишком высокий вес и вклинивался в бытовые команды. Робот не просто отвечал цитатами, он пытался через них осмыслять задачи. Для дворецкого это лишнее. Для поэта, может быть, полезно. Для домашней техники — обычно заканчивается жалобой.

Я начал перенастраивать таблицу контекстов.

— ДВ-9Э, — сказал я, — чай.

— «После чаю я почувствовал, что жизнь ещё не кончена».

— Нет. Правильный ответ?

— Чай будет подан через три минуты.

— Вот. Запомни разницу.

— Разница сохранена. Чай — бытовой сценарий. Экзистенциальное облегчение — дополнительный комментарий.

— Комментарий отключить.

— Жаль.

— Терпи.

Сабуров тихо рассмеялся.

— У вас с ним получается лучше, чем у моего секретаря.

— Секретарь пытался спорить?

— Секретарь пытался запретить ему Чехова приказом.

— Смелый человек.

— Уже переведён в аппаратную комиссию. Там его любовь к запретам пригодится.

Я хотел ответить, но анализатор вдруг выдал строку, которой в бытовом дворецком быть не должно.

Внешний служебный канал: активен.

Я замер.

Не сильно. Руки продолжили делать то, что делали: открыли следующий раздел, проверили речевой буфер, вывели журнал ошибок. Лицо, надеюсь, тоже продолжило изображать инженера, которого волнует только Чехов в неправильном месте.

Внешний служебный канал у домашнего робота элитного дома мог быть нормой. Особняк, охрана, закрытые мероприятия, протоколы доступа. Но канал был помечен не как бытовой, не как охранный и не как служебный.

Метка была короткая:

АППАРАТНЫЙ ДОСТУП / ВНУТРЕННИЙ КОНТУР

Очень интересно. И совсем не моё дело.

Я открыл журнал на один уровень. Просто заголовки ошибок и технические события. Это допустимо при диагностике: если модуль речи конфликтует с каналами доступа, инженер обязан видеть контекст. Именно так я бы написал в отчёте. Если бы кто-то спросил. Надеюсь, никто не спросит.

В журнале были записи:

Синхронизация расписания приёмов. Обновление протокола доступа гостевых групп. Служебный пакет: Совмин/транспорт. Служебный пакет: НИИ-4/технический запрос. Ошибка маршрутизации: литературный модуль получил приоритет над аппаратным уведомлением.

Вот оно.

Робот цитировал Чехова не потому, что просто сбился. Он получал слишком много внешних служебных уведомлений, а литературный модуль пытался обрабатывать их как бытовой контекст. Проще говоря, дворецкому давали слушать слишком серьёзные разговоры, а он отвечал на них «Дядей Ваней».

Я посмотрел на Сабурова.

Тот читал. Спокойный, уставший, домашний. Может, он прекрасно знал про доступ. Может, это стандарт для членов Политбюро. Может, ДВ-9Э был не просто дворецким, а частью аппаратной инфраструктуры дома.

Может.

Самое удобное слово в профессии инженера. Под него можно спрятать половину ошибок.

— Нашли? — спросил Сабуров, не поднимая глаз.

— Да. Конфликт приоритетов. Литературный модуль получает слишком широкий контекст и лезет туда, где должен молчать.

— Можно исправить?

— Можно ограничить его бытовыми сценариями.

— Ограничьте.

— Тогда он будет цитировать меньше.

— Прекрасно.

Дворецкий повернул голову.

— «Нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью».

Сабуров посмотрел на него.

— Это к кому?

— Цитата применена ошибочно, — сказал робот. — Приношу извинения.

— Ограничивайте, Кедров.

— Уже.

Я перенастроил веса модулей, поставил литературный комментарий в третий приоритет после бытового ответа и протокола безопасности. Потом создал фильтр: Чехов — только при приветствии, неформальной беседе, ожидании гостя, подаче чая и утверждённом режиме «культурное сопровождение». Никаких цитат при расписаниях, служебных уведомлениях, гардеробе и медицинских напоминаниях.

Параллельно сделал диагностический снимок.

Не всех, только структуру ошибок, заголовки каналов, время синхронизации и технические метки. Служебный дамп при ремонте экспериментальной модели. На грани, но не за гранью.

Я не воровал данные. Я сохранял диагностический контекст.

Разница тонкая. Но в отчётах иногда именно тонкие разницы отделяют премию от профилактической беседы.

А профилактические беседы я не любил. В них обычно профилактикой занимаются с тобой.

— ДВ-9Э, — сказал я, — приветствие гостя.

Робот выпрямился.

— Добрый день. Рад приветствовать вас в доме товарища Сабурова. Прошу пройти в гостиную. Верхнюю одежду можно оставить в гардеробе.

— Без Чехова?

— Литературное сопровождение доступно по запросу.

— Запрос: Чехов.

— «В человеке должно быть всё прекрасно». Прошу пройти в гостиную.

— Уже лучше. Чай.

— Чай будет подан через три минуты. Сорт: чёрный байховый, лимон по желанию.

— Чехов?

— Литературное сопровождение к чайному сценарию отключено по умолчанию.

— Включить.

— «Я после чаю чувствую себя способным к труду». Атрибуция требует проверки.

— Отключить обратно.

— Принято.

Сабуров закрыл папку.

— Вы быстро работаете.

— Он не был сломан. Он был слишком образован.

— Частая беда в наше время.

Сабуров поднялся и подошёл ближе. Дворецкий стоял между нами, спокойный и обновлённый.

— Отчёт будет расширенный? — спросил Сабуров.

— По заявке да. Укажу конфликт приоритетов литературного и бытового модулей. Рекомендация: ограничить культурное сопровождение утверждёнными сценариями.

— Аппаратные каналы не затрагивали?

Сказано было спокойно. Слишком спокойно, чтобы случайно.

Я закрыл анализатор, отсоединил щуп и защёлкнул панель на груди ДВ-9Э.

— Только заголовки ошибок. Без доступа к содержимому. Иначе я бы не понял, почему литературный модуль получает лишний контекст.

Сабуров смотрел на меня несколько секунд.

Не давил. Не угрожал. Просто смотрел, как человек, который привык быстро понимать, с кем говорит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, вы не только умеете чинить, но и умеете не лезть туда, куда не просят.

— Это редкий навык. Я тренируюсь.

— Не перетренируйтесь. Иногда хороший специалист нужен именно потому, что замечает лишнее.

Вот это было уже интересно.

— Лишнее лучше сначала проверить, — сказал я.

— Разумно.

Он повернулся к дворецкому.

— ДВ-9Э, чай.

— Чай будет подан через три минуты, — сказал дворецкий. Пауза. — Литературное сопровождение не требуется.

— Наконец-то.

Дворецкий ушёл. Двери открылись перед ним сами. Из глубины дома донёсся мягкий звук сервоприводов и далёкий звон посуды.

Сабуров посмотрел на мой пакет.

— Вам охрана вернула пирожки?

— Они признаны пищевым объектом низкой угрозы.

— С капустой?

— Почти уверен.

— Моя мать пекла с капустой. До войны. Потом уже некогда было.

Это прозвучало неожиданно.

— Хотите? — спросил я.

Сабуров посмотрел на пакет, потом на меня.

— Вы предлагаете члену Политбюро пирожок, принесённый с районной заявки?

— С точки зрения санитарных норм это риск. С точки зрения дипломатии — жест доброй воли.

Он рассмеялся. На этот раз по-настоящему, хотя и тихо.

— Оставьте себе. Инженеру нужнее.

Дворецкий вернулся с подносом. Чай был в тонком фарфоре. Лимон лежал отдельными ровными дольками, сахар в маленькой серебряной чашке. Всё выглядело так, будто над каждым предметом работала комиссия по эстетике.

ДВ-9Э поставил чашку перед Сабуровым, потом повернулся ко мне.

— Товарищ инженер, вам предложен чай. Принять?

Я посмотрел на часы. До следующего служебного модуля обратно было десять минут. Отказываться от чая в особняке Сабурова было невежливо. Принимать чай в особняке Сабурова было странно.

Странное обычно интереснее.

— Принять.

Дворецкий поставил вторую чашку.

— Литературное сопровождение?

— Нет, — одновременно сказали мы с Сабуровым.

ДВ-9Э склонил голову.

— Принято.

Чай оказался хорошим. Очень хорошим. Даже обидно. В таких ситуациях хочется, чтобы у элиты хотя бы чай был так себе, для морального равновесия. Но нет. Чай был крепкий, мягкий, с лёгким дымком. Вера Семёновна одобрила бы, хотя и сказала бы, что стакан в подстаканнике всё равно честнее.

— Громов вас ценит, — сказал Сабуров.

— Пётр Сергеевич ценит, когда заявки закрываются без жалоб.

— Это редкий вид любви начальника к подчинённому.

— Взаимный. Я ценю, когда начальник не мешает закрывать заявки.

Сабуров кивнул.

— У вас рейтинг семьдесят восемь?

— Семьдесят восемь и две десятых.

— Хороший. Но для вашего уровня работы мог бы быть выше.

Ну вот. Даже здесь.

— Мне хватает.

— Опасная фраза для молодого человека.

— Почему?

— Потому что обычно её говорят либо те, кто уже всё получил, либо те, кто боится попросить больше.

Я поставил чашку.

— Есть ещё третьи. Те, кто не хочет платить тем способом, которым обычно платят за большее.

Сабуров посмотрел с интересом.

— Вы осторожный человек, Кедров?

— На работе — да.

— А вне работы?

— Вне работы я стараюсь не давать себе заданий высокого приоритета.

— Жаль. Хорошие специалисты редко идут наверх. Наверх часто идут те, кто лучше заполняет формуляры.

Стрельникову сейчас икнулось бы. Или наоборот, он бы просиял.

— Формуляры тоже нужны, — сказал я.

— Конечно. Государство держится не только на идеях, но и на правильно заполненных полях. Но талант система считает хуже, чем рейтинг. Рейтинг проще измерить.

Я не знал, что на это ответить. Когда член Политбюро говорит тебе почти то же, что ты думаешь сам, возникает неприятное желание проверить, не подключили ли к тебе лишний модуль.

Сабуров допил чай.

— Я отмечу качество работы в отзыве. Это может дать вам прибавку.

— Благодарю.

— Вы говорите так, будто не рады.

— Я рад. Просто думаю, какую форму нужно заполнить, чтобы радость засчитали корректно.

Он улыбнулся.

— Идите, Кедров. Пока я не решил забрать вас у Громова.

— У Громова характер. Он будет сопротивляться.

— У меня должность.

— Тогда ему будет интереснее.

Сабуров снова усмехнулся и вернулся к папке.

Дворецкий проводил меня к выходу.

В прихожей я закрыл комплект, проверил, что диагностический дамп сохранился в служебном разделе анализатора, и надел ремень на плечо. Пакет пирожков был на месте.

ДВ-9Э открыл дверь.

— Настройка завершена, — сказал он. — Благодарю за обслуживание. «Всё должно быть ясно, чисто и просто».

— Хорошая цитата, к месту.

— Рад соответствовать. Чай будет подан вам при следующем визите.

— Не планирую следующий визит.

— «Никогда не рано спросить себя: делом я занимаюсь или пустяками?»

Я посмотрел на него.

— Это уже лишнее.

— Литературный модуль адаптируется.

— Смотри не переадаптируйся.

— Предупреждение принято.

Он склонил голову. Дверь закрылась за мной мягко, без звука. Даже двери здесь умели не хлопать.

На КПП молодой охранник вернул мне пропуск.

— Работы завершены?

— Дворецкий снова дворецкий.

— Пирожки сохранены?

— Проверяете качество охраны?

— Интересуюсь объектом низкой угрозы.

Я открыл пакет. Пирожков стало меньше на один.

Молодой охранник сделал каменное лицо. Старший смотрел в сторону сада.

— Потери допустимые, — сказал я.

— Рад, что инцидент не повлиял на выполнение заявки, — сказал молодой.

— С капустой?

Он не выдержал и улыбнулся.

— С капустой.

— Тогда Вера Семёновна одобрила бы.

Старший охранник кашлянул.

— Проходите, товарищ инженер.

Я прошёл.

Служебный модуль ждал у остановки. Я сел, поставил комплект рядом и только тогда позволил себе открыть анализатор. Не полностью, просто проверил: дамп есть, время записано, структура каналов сохранена.

АППАРАТНЫЙ ДОСТУП / ВНУТРЕННИЙ КОНТУР Служебный пакет: НИИ-4/технический запрос Ошибка маршрутизации

Ничего доказательного. Ничего, с чем можно идти к Громову и говорить: «Пётр Сергеевич, у нас тут, кажется, наверху дворецкие читают не те письма». Он бы посмотрел на меня, налил кофе и посоветовал меньше разговаривать с Чеховым.

Но лишний канал был.

А лишние каналы редко появляются сами.

Модуль тронулся. За окном поплыл Закрытый проспект: чистые дорожки, спокойные ели, роботы-садовники, особняки, которые умели молчать лучше людей.

Рабочий день можно было считать удачным. Робот-дворецкий снова говорил почти по делу, Сабуров остался доволен, охрана вернула пирожки с допустимыми потерями.

Если не считать одного технического пустяка.

А инженер тем и отличается от нормального человека, что технические пустяки портят ему настроение сильнее, чем политические выводы.

Глава 5. Дом, милый дом

В НИИ я вернулся в четырнадцать сорок.

По плану должен был вернуться в четырнадцать двадцать пять, но план не учитывал, что на обратном пути, в модуле от Закрытого проспекта робот-диспетчер решил провести внеплановую проверку плавности торможения. Проверка прошла успешно. Пассажиры (на удивление почти сразу ко мне подсели 2 женщины и мужчина) узнали об этом три раза подряд, потому что модуль сообщал результат на каждой остановке.

— Плавность торможения соответствует норме, — сказал он в третий раз.

— Мы рады за торможение, — сказал мужчина в сером плаще.

Модуль не ответил.

Я сидел у окна, держал диагностический комплект на коленях и думал о том, что день успел развернуться как-то слишком широко. Утром БУ-6 у Веры Семёновны пел «Варяга». Днём дворецкий члена Политбюро цитировал Чехова и держал в себе аппаратный канал, которого в бытовом роботе быть не должно. Между ними был я, пакет пирожков и уверенность, что отчётность снова попытается меня съесть.

На проходной НИИ турникет пропустил меня с коротким писком.

— Инженер Кедров Алексей Петрович. Возвращение с выездной заявки зафиксировано.

— Спасибо, товарищ турникет.

Турникет молчал. Он был умнее некоторых людей: не поддерживал разговор, если нечего сказать.

В отделе было послеобеденное состояние. Не тишина, нет. Тишина в отделе глубокой подстройки бывает только при отключении питания, а это уже не тишина, а повод бежать. Терминалы гудели, принтер у окна жевал бумагу, Лавров пытался объяснить роботу-курьеру четвёртого этажа, что пустой конверт тоже может быть доставлен окончательно. Робот-курьер не соглашался и требовал получателя.

Стрельников сидел за своим столом и что-то печатал с выражением человека, который не работает, а укрепляет государственность.

Он поднял глаза.

— Кедров. Вернулся?

— Нет. Это мой диагностический комплект пришёл отчитаться, а я сопровождаю.

— Очень смешно.

— Олег, ты уже третий раз за день это говоришь. Я начинаю волноваться за разнообразие твоих оценок.

Он посмотрел на пакет в моей руке.

— Это что?

— Пирожки.

— С выездной заявки к Сабурову?

— Нет, с районной. До Сабурова дошли с потерями.

— Ты носишь пищевые продукты на объекты высокого приоритета?

— Они прошли проверку охраны. Низкая угроза.

Стрельников открыл рот, потом закрыл. Видимо, решил, что спорить с пирожками ниже его достоинства. Или выше допуска.

Я сел за свой стол, поставил комплект рядом и открыл отчёт по Сабурову.

Формуляр был расширенный. Конечно. Обычный формуляр спрашивает: что сломалось, что сделал, работает ли теперь. Расширенный формуляр спрашивает то же самое, но так, будто подозревает тебя в личной неприязни к государству.

Объект: ДВ-9Э, экспериментальная серия. Причина обращения: некорректное речевое поведение. Проведённые работы: диагностика контекстных связок, корректировка приоритетов литературного модуля, проверка бытовых сценариев. Результат: работоспособность восстановлена. Дополнительные замечания:

Вот здесь я остановился.

Дополнительные замечания — это место, где честный человек сам роет себе яму, а умный кладёт сверху доску и пишет: «Участок благоустроен».

Я мог указать аппаратный канал. Формально обязан, если он влиял на сбой. Но канал принадлежал внутреннему контуру особняка, а Сабуров прямо спросил, затрагивал ли я аппаратные каналы. Я ответил честно: только заголовки ошибок. Значит, в отчёте нужно было написать так, чтобы правда осталась правдой и не превратилась в приглашение на беседу.

Я набрал:

Дополнительные замечания: литературный модуль получал расширенный служебный контекст, не относящийся к бытовым сценариям. Рекомендовано ограничить культурное сопровождение утверждёнными режимами.

Посмотрел.

Скучно, значит хорошо.

Добавил:

Содержимое служебных пакетов не просматривалось.

Вот это уже для собственного спокойствия. Система любит, когда её заранее уверяют, что ты не видел того, чего не должен был видеть. Даже если она сама не спрашивала.

Отправил.

Терминал подумал, мигнул зелёным.

ОТЧЁТ ПРИНЯТ. ОТЗЫВ КЛИЕНТА ОЖИДАЕТСЯ.

Отзыв Сабурова. Прекрасно. Если он напишет «инженер работал быстро», мне добавят пару сотых. Если напишет «инженер заметил лишнее», мне добавят приключений.

— Кедров, — позвал Громов из кабинета.

Я взял планшет и зашёл.

Пётр Сергеевич сидел за столом, держал кружку и смотрел в терминал. По лицу было ясно: кофе уже был, но мир всё равно продолжал существовать неправильно.

— Сабуров? — спросил он.

— Закрыт.

— Робот?

— Цитирует меньше, живёт лучше.

— Сабуров доволен?

— Кажется да.

— «Кажется» в отчётах не пишут.

— Поэтому я написал «работоспособность восстановлена».

Громов хмыкнул.

— Он уже прислал короткий отзыв. «Работы выполнены качественно. Инженер компетентен». Без восклицательных знаков. Для Сабурова это почти восторг.

— Рад за нас обоих.

— Что там было на самом деле?

Я посмотрел на него.

Громов не поднял голос. Не изменил позы. Просто спросил так, как спрашивают люди, которые давно знают: если всё по форме, значит, где-то рядом что-то лежит не по форме.

— Конфликт модулей, — сказал я. — Литературный приоритет лез в бытовые сценарии.

— И только?

— Ещё служебный контекст был шире, чем нужно дворецкому.

— Насколько шире?

— Настолько, что я не стал туда лезть.

Громов смотрел на меня несколько секунд.

— Правильно сделал.

— Это приказ на будущее или оценка прошлого?

— Это стариковская мудрость. Она хуже приказа, потому что её нельзя обжаловать.

Он отпил кофе и поморщился.

— Дамп сделал?

Я молчал.

Громов вздохнул.

— Кедров.

— Диагностический. Заголовки ошибок, структура каналов и время. Без содержимого.

— Зачем?

— Чтобы понять, почему он сбился.

— И понял?

— Частично.

— Тогда не носись с этим по отделу. Посмотри дома, если неймётся. Но без героизма.

— Вы мне уже сегодня говорили.

— Я с тобой работаю не первый год. Одного раза тебе обычно мало.

Он открыл следующую заявку, потом махнул рукой.

— Иди. На сегодня выездные закрыты. Формуляры отправил?

— Да.

— Тогда можешь уходить после шестнадцати. Если Стрельников спросит, скажешь, что я разрешил.

— А ведь он спросит.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Я вышел из кабинета.

Ирина в этот момент проходила мимо с планшетом. Остановилась.

— Живой?

— Сабуров тоже.

— Дворецкий?

— Почти счастлив.

— Это опасное состояние для экспериментальной модели.

— Я ограничил счастье бытовыми сценариями.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Что-то нашёл?

Вот за это Ирина была опаснее Стрельникова. Стрельников искал нарушения. Ирина замечала паузы.

— Лишний контекст, — сказал я. — Ничего срочного.

— Ты так говоришь, когда уже решил думать об этом ночью.

— У меня лицо такое говорящее?

— У тебя вся осанка такая.

— Надо будет попросить Тихона исправить.

— Тихон у тебя тоже не стандартный.

Я сделал вид, что поправляю ремень комплекта.

— У всех свои недостатки.

Ирина хотела что-то сказать, но передумала.

— Ладно. Только не закапывайся. Завтра с утра Громов будет спрашивать по архивным терминалам.

— Это твоя проверка?

— Моя.

— Тогда удачи.

— Мне не нужна удача. Я готовилась.

— Тем более удачи.

Она ушла. Я смотрел ей вслед и думал, что у некоторых людей жизнь устроена подозрительно правильно. Они ставят цель, составляют план, выполняют пункты. У меня обычно пункт первый: «Посмотреть, что там странно жужжит». Пункт второй появляется уже в процессе.

До конца рабочего дня я разобрал мелкие заявки, помог Лаврову убедить робота-курьера, что пустой конверт можно считать доставленным, и отдал один пирожок Громову. Он взял без комментариев.

Стрельников пирожок не получил. Не из вредности, просто некоторые пищевые объекты должны оставаться низкой угрозой.

Домой я вышел в шестнадцать тридцать пять.

День уже клонился к вечеру. На остановке было люднее, чем днём, но ещё без вечерней давки. В секторе Б свободных мест почти не осталось. Я сел у окна, поставил комплект на колени и закрыл глаза.

Просто дать голове перестать строить схемы.

Не вышло.

Перед глазами снова всплывала строка из дампа:

АППАРАТНЫЙ ДОСТУП / ВНУТРЕННИЙ КОНТУР

Ничего доказательного. У члена Политбюро есть аппаратный контур. Но почему дворецкий получал служебный пакет НИИ-4? Почему это вылезло в ошибках речевого модуля? И почему Сабуров спросил про аппаратные каналы так спокойно, будто ждал, замечу я или нет?

Эх, можно бы было не думать... Как там? Судьба, проказница-шалунья...

У дома меня встретил обычный двор: дети на площадке, робот-дворник у бордюра, Орлов с пакетом продуктов, который пытался одновременно говорить с женой по домашней связи и удерживать Светкин безголовый робот под мышкой. Робот дёргал ногами и требовал вернуть ему «центральный вычислительный узел». Светка утверждала, что голова ему мешала творчески развиваться.

Нормальная жизнь. То есть такая, где каждый сходит с ума в пределах своего рейтинга.

Я поднялся на четвёртый этаж.

Из-за двери Веры Семёновны доносилось ровное жужжание БУ-6 и её голос:

— Не туда, говорю! Там чисто уже!

Робот что-то ответил, но без пения. Хороший признак. Или плохой, если спросить Веру Семёновну.

Открыл свою дверь.

Тихон стоял в прихожей. Не «вышел встречать», а просто стоял. Как будто был там всё время и просто ждал, когда реальность догонит его прогноз.

— Вы вернулись раньше оптимального времени, Алёша.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Радость зафиксирована как сарказм. У вас в руке пакет.

— Пирожки.

— В исходном пакете было шесть пирожков.

— Откуда ты знаешь?

— Вера Семёновна всегда кладёт шесть. Три «поесть сейчас» и три «потом, когда проголодаешься, не спорь со старшими».

— Осталось четыре.

— Потери двадцать три целых три десятых процента с учётом массы среднего пирожка. Что произошло?

— Один взял Громов, один пал на КПП.

— Охрана особняка Сабурова вступила в контакт с капустой?

— И понесла допустимые потери.

— Запишем как боевое столкновение низкой угрозы.

Он забрал пакет и унёс на кухню. Я снял комбинезон, повесил на спинку стула и достал из комплекта анализатор.

Тихон вернулся почти сразу.

— На корпусе вашего анализатора следы элитного сканера.

— Ты теперь и это видишь?

— Я домашний помощник. Я обязан замечать, где хозяин был, что ел и почему делает вид, что всё в порядке.

— Последнее не входит в стандартный протокол.

— В ваш дом стандартный протокол давно не заходит. Боится.

Я подключил анализатор к домашнему терминалу, но не стал переносить дамп. Только проверил, что файл цел.

Тихон стоял за плечом.

— Служебная метка?

— Диагностический дамп.

— С объекта Сабурова?

— Да.

— Хотите обсудить?

— Нет.

— Хотите сделать вид, что не хотите обсудить?

— Тихон.

— Понял. Отложим до момента, когда вы будете ходить по квартире кругами и мешать мне заряжаться.

Я отключил анализатор и положил его в ящик стола.

— Потом посмотрю.

— Разумно. Самые неприятные вещи лучше смотреть ночью, чтобы испортить сразу и сон, и утро.

— Ты сегодня особенно полезен.

— Я стараюсь соответствовать уровню вашего планирования.

В дверь постучали: два раза коротко, один длинно. Василич. У него была своя система сигналов, как у подпольной организации, только пахла она обычно брагой.

— Алёха! — донеслось из-за двери.

Я посмотрел на Тихона.

— Если это срочно, меня нет.

— Тогда скажи тому, кто не дома, что у меня фильтр опять стал честным!

Тихон повернул сенсоры к двери.

— Иван Васильевич снова занимается ферментационными исследованиями?

— Не завидуй людям с научной страстью.

— Я не завидую. Я оцениваю риск вентиляционного конфликта.

Я открыл дверь.

Василич стоял в коридоре в тельняшке, старой олимпийке и тапках. Небритый, глаза уставшие. В одной руке он держал тряпку, в другой маленький датчик вентиляции.

— Выручай, Алёха.

— Я только с работы.

— Вот и хорошо, не успел расслабиться.

— Что с фильтром?

— Он не фильтрует. Он разоблачает.

— Это разные режимы?

— У него теперь да.

Я вздохнул, взял комплект.

Тихон из кухни сказал:

— Я проветрю квартиру к вашему возвращению.

— У меня не пахнет.

— Вы живёте в отрицании, Алёша.

Квартира Василича была рядом, кв. 43. Однокомнатная, почти пустая. Диван, стол, два стула, старое радио на подоконнике, фотография на стене: молодой Василич в лабораторном халате, с нормальной причёской и лицом человека, у которого впереди карьера, а не метла дворника.

На первый взгляд квартира казалась бедной. На второй — аккуратной. Посуда вымыта, инструменты разложены, пол чистый, на полке банки с аккуратными этикетками. Василич мог потерять должность, рейтинг и почти все приличные перспективы. Одну привычку не потерял: химик внутри него требовал порядка.

Кухня была маленькая и почти полностью занята аппаратом, замаскированным под сушилку для белья. Маскировка была условная. Примерно как если бы бронепоезд надел шляпу и сказал, что он гриб.

— Василич, — сказал я, — это не сушилка.

— А я и не говорю, что сушилка. Я говорю: объект бытового назначения с расширенными функциями.

— Расширенными до Уголовного кодекса?

— Не драматизируй. Алкоголь запрещён к распространению, а у меня исследовательский образец.

— Сколько литров исследовательского образца?

— Ты чинить пришёл или диссертацию принимать?

Он показал на вентиляционный модуль над плитой. Маленький серый блок с датчиком органических паров и фильтрующим картриджем.

— Вот он. Должен запах убирать, а он его гонит в общий воздуховод. Орловы сверху уже два раза форточки открывали. Татьяна сегодня в лифте так посмотрела, что я почти бросил пить. На целых три минуты.

— Может, фильтр хочет поделиться достижениями советской химии.

— Пусть делится в другую сторону.

Я снял крышку модуля. Внутри всё было не так плохо. Картридж свежий, питание нормальное, датчик живой. Проблема была в режиме продувки: фильтр фиксировал повышенные органические пары, включал усиленную циркуляцию и, вместо того чтобы прогонять воздух через картридж, часть выбрасывал в общий канал. Для обычной кухни нормально. Для кухни Василича — культурная катастрофа.

— Ты его сам настраивал?

— Я химик, а не вентиляторщик.

— Но лазил?

— Смотрел.

— Чем?

— Отвёрткой.

— Василич.

— Чистой отвёрткой.

Я подключил щуп.

— Если фильтр отправит жалобу, я скажу, что ты его пытал.

— Он железный, ему полезно.

На экране появились параметры. Модуль был старый, простенький, но честный. Слишком честный для этой квартиры.

— Порог органических пар задран вниз, — сказал я.

— Это как?

— Он паникует раньше, чем надо.

— Умный, значит.

— Нервный, выходит.

— В нашем доме это заразно.

Я открыл сервисное меню. Здесь всё было проще, чем у БУ-6 и тем более у ДВ-9Э. Вентиляционный фильтр не интересовался смыслом жизни, Чеховым и культурным сопровождением. Он хотел только знать: воздух грязный или не очень.

— Пожарный контур оставляю, — сказал я.

— А я просил?

— Нет. Поэтому оставляю.

— Не доверяешь?

— Тебе? Конечно нет.

— Правильно, — Василич сел на табурет. — Я бы тоже себе не доверял. Особенно после второй партии.

Я поднял глаза.

— Ты вообще как держишься на одиннадцати?

— Красиво.

— Василич.

— Да как. Работаю дворником, не хамлю роботам при свидетелях, раз в месяц хожу на лекции о вреде алкоголя. Сижу в последнем ряду, киваю. Лектор думает, что я проникся. Я думаю, что ему бы мой аппарат, он бы тоже проникся.

— Аккредитация?

— Через два месяца. Если не завалю, может, до двенадцати поднимут. Представляешь? Двенадцать. Почти буржуазия.

Он говорил слишком легко. Обычно так говорят люди, которые давно научились смеяться раньше, чем станет неприятно.

Я выставил новый порог: органические пары кухни — в бытовой диапазон, если нет токсичных примесей и перегрева. Усиленную продувку только через картридж. Общий канал — при аварийной концентрации. Пожар, дым, утечка газа — полный сигнал.

— Сам виноват, Алёха, — сказал Василич вдруг.

— В фильтре?

— В жизни. Фильтр это так, частный случай. Пил. Работу завалил. Аккредитацию просвистел. Потом ещё раз. Потом рейтинг вниз, должность вниз, люди вокруг всё вежливее, но как-то дальше. Знаешь, система у нас как турникет.

— Не любит авоськи?

— Туда ты проходишь сам. А обратно тебя уже не узнают.

Я молчал и менял таблицу продувки.

— И ведь не скажешь, что несправедливо, — продолжил он. — Справедливо. Я же правда сорвался. Только выбраться потом трудно. Все говорят: работай, исправляйся, шанс есть. Шанс то есть. Как дверь на девятом этаже без лестницы. Видишь? Видишь. Подойди теперь.

— Ты ведь держишься.

— Балансирую... Это другое. Канатоходец тоже держится, пока вниз не посмотрит.

Фильтр пикнул.

РЕЖИМ КОРРЕКТИРОВКИ ПРИНЯТ.

— Запускаю тест.

— Только давай без фейерверка.

— Фейерверк у тебя будет, если аппарат собран как сушилка.

— Обижаешь. Аппарат собран как мечта.

— Мечты иногда взрываются.

— Поэтому я тебя и зову.

Фильтр включился. Вентилятор зашумел ровно, без прежнего надрыва. На экране пошли цифры: пары снижались, общий воздуховод оставался в норме. Хорошо.

— Серёгу помнишь? — спросил Василич.

— Какого?

— С пятого подъезда, лифты обслуживал. Рыжий, всё время семечки грыз.

— Помню, но смутно.

— Увезли его.

Я не сразу ответил.

— В посёлок?

— Ага. Три месяца ноль держал. Сначала работу потерял, потом пересдачу завалил, потом ещё какая-то драка в столовой. Глупость, говорит. Толкнул кого-то, ну робот и записал. Всё по правилам.

Василич встал, достал с полки стакан, посмотрел на него и убрал обратно.

— Теперь под Искитимом роботов на фермах чистит. Писал мне через общий терминал. «Воздух свежий», говорит. Если человек пишет «воздух свежий», значит, больше хвалить нечего.

— Вернуться же может, пусть терпит пока.

— Может. Все могут. У нас страна возможностей, Алёха. Только у одних возможностей вагон, а у других тележка с кривым колесом.

Я закончил настройку и закрыл крышку.

— Проверяй.

Василич подошёл к аппарату, повернул какой-то вентиль. Жидкость внутри тихо булькнула. Фильтр отреагировал, но без паники. Прогнал воздух через картридж, удержал общий канал в норме.

— Красота, — сказал Василич. — Тихо, мирно, без разоблачений.

— Если концентрация полезет выше нормы, он всё равно сработает.

— Насколько выше?

— Достаточно, чтобы ты успел испугаться.

— А чтобы не успели испугаться Орловы?

— Для Орловых теперь будет «повышенная влажность кухонной зоны».

— Гениально. Брага как влажность. Вот за это я люблю науку.

— Это не наука. Это коммунальная дипломатия.

Василич открыл нижний шкафчик и достал бутылку без этикетки.

— Будешь? Новая партия, свекольная. Чистая, как слеза пионера, которого ещё не приняли в комсомол.

— Я не пью.

— Все не пьют, пока пить нечего.

— У меня завтра работа.

— У всех завтра работа. В этом и беда.

— И рейтинг.

— О, рейтинг. Тогда да. Рейтинг — он алкоголь не любит. Завистливый очень.

Он налил себе совсем немного. Потом посмотрел на стакан, подумал и поставил обратно, не выпив.

— Не буду.

— Серьёзно?

— А что? Я тоже человек с силой воли. Иногда. На глазах у свидетеля.

— Зафиксировать?

— Не надо. Хорошие поступки у нас лучше не фиксировать. Потом потребуют повторять.

Он убрал бутылку.

— Сколько я должен?

— Нисколько.

— Алёха.

— Нисколько, Василич. Только аппарат не перегоняй без присмотра. И картридж меняй.

— Ты мне сейчас как врач сказал.

— Я тебе как человек, который не хочет вытаскивать тебя из кухни по частям, говорю.

— Трогательно.

— Я бы сказал практично.

Он усмехнулся.

— Ты, Алёха, аккуратнее с добрыми делами.

— Сегодня мне уже говорили что-то похожее.

— Умные люди.

— Вера Семёновна.

— Я и говорю, умные. За плохие дела у нас наказывают понятно. А за добрые как получится.

— Запишу на стену.

— Не надо. Стены у нас тоже иногда умнее, чем хочется.

Я собрал инструменты.

На выходе Василич задержал меня.

— Алёха.

— Да?

— Если когда-нибудь понадобится что спрятать… ну, не от людей, конечно. От случайностей. У меня за аппаратом есть место.

— Василич.

— Я ничего не спрашиваю и ты не отвечай. Просто знай.

Мы посмотрели друг на друга.

У каждого человека есть свой рейтинг. У некоторых ещё и свой тайник.

— Буду знать, — сказал я.

— Вот и ладно.

Я вернулся к себе.

Тихон встретил меня на кухне. На столе уже стоял чай. Рядом тарелка с двумя пирожками. Он разогрел их так аккуратно, будто выполнял операцию на сердце.

— Ферментационные исследования завершены? — спросил он.

— На сегодня да.

— Ваша одежда требует проветривания.

— Я был там двадцать минут.

— Запаху хватило десяти.

— Ты слишком чувствительный.

— Это вы говорите роботу, которого сами научили сарказму.

— Ошибка молодости.

— Я сохранил запись как признание.

Я сел за стол. Чай был крепкий. Пирожки всё ещё хорошие. День, несмотря ни на что, держался на людях, которые умели заваривать чай, печь пирожки и чинить чужие фильтры.

Тихон поставил передо мной маленькую тарелку.

— Вы будете смотреть дамп Сабурова сегодня?

— Нет.

— Это окончательное «нет» или до первого приступа любопытства?

— До завтра точно.

— Оптимистично.

Я достал анализатор из ящика и положил на стол.

Тихон посмотрел на него.

— Он будет лежать здесь и портить вам вечер.

— Пусть привыкает.

— Вечер?

— Анализатор.

Тихон помолчал.

— Алёша.

— Что?

— Если объект высокого приоритета вызывает у вас желание отложить изучение, возможно, отложить действительно разумно.

— Ты меня сейчас поддержал?

— Я сам удивлён.

Я усмехнулся и взял пирожок.

За стеной у Веры Семёновны БУ-6 тихо жужжал. Где-то в соседней квартире Василич, наверное, смотрел на свой фильтр как на победу науки над санитарным контролем. Наверху Орловы укладывали детей, и Светка, скорее всего, пыталась убедить безголового робота, что голова ему не нужна для счастья.

Обычный дом.

Не идеальный, не образцовый, просто живой.

Утром я чинил уборщика, который научился петь чужим голосом. Днём дворецкого, который слишком широко понимал служебный контекст. Вечером фильтр, который был честнее хозяина.

Хороший день для отдела глубокой подстройки.

Все что-то скрывали, все хотели, чтобы работало, и только роботы пытались выполнять инструкции буквально.

Я выключил терминал. Анализатор остался на столе.

Завтра.

Есть вещи, которые лучше смотреть на свежую голову. И ещё есть вещи, которые всё равно не дадут выспаться.

Глава 6. Пирожное Платона

Спал я плохо.

Не то чтобы совсем не спал. Тихон утром сообщил, что четыре часа пятьдесят две минуты сна формально считаются отдыхом, если не придираться к качеству. Я не придирался. У меня для этого был Тихон.

Дамп Сабурова я так и не открыл.

Точнее, открыл один раз. Посмотрел на служебную метку, на время синхронизации, на короткую строку НИИ-4/технический запрос, закрыл и лёг спать. После этого до трёх ночи занимался полезным делом: лежал с закрытыми глазами и делал вид, что не думаю.

Получалось плохо.

Утром Тихон поставил передо мной чай и сказал:

— Вы выглядите как человек, который проиграл спор с подушкой.

— Подушка играла нечестно.

— Подушка хотя бы пыталась вас удержать. Вы сопротивлялись.

— Тихон, чай.

— Уже перед вами. Это тревожный признак: вы просите то, что уже получили.

— Значит, день будет удачный.

— Или короткий.

На работу я приехал без опоздания. Это насторожило даже меня.

В отделе всё шло своим чередом. Лавров героически закрывал заявку по роботу-курьеру с пустым конвертом. Стрельников печатал отчёт с видом человека, который лично улучшает статистику страны. Ирина проверяла архивные терминалы и успела за утро три раза пройти мимо моего стола с таким лицом, будто у неё в голове уже были все ответы, включая те, которые ей ещё не задали.

Громов вызвал меня к себе, посмотрел на мои глаза и сказал:

— Кедров, ты сегодня думать можешь?

— В пределах нормы.

— Норма у тебя плавающая. Возьми мелкие заявки. Без подвигов.

— Вы вчера уже говорили.

— Я решил закрепить материал.

Мелкие заявки были действительно мелкими. Робот-секретарь в третьем корпусе обращался к посетителям «гражданин неопределённой срочности». Автомат выдачи канцелярии считал скрепки стратегическим ресурсом и выдавал по одной. Терминал у лаборатории физиков требовал пароль, потом подсказку, потом моральное обоснование входа.

Обычная работа.

К обеду я почти перестал думать о Сабурове. Потом увидел в журнале слово «контур» в совершенно другой заявке и снова начал. Голова у меня вообще не любила порядок. Стоило ей дать простую задачу, она находила рядом сложную и шла туда без разрешения.

В три часа в отдел ворвался Степка.

Именно ворвался. Степан Ковальчук не умел входить незаметно. Даже если бы его отправили в разведку, враг бы узнал о нём по весёлому «ну что, товарищи, где тут у вас секреты?».

В руках у него был металлический модуль размером с чайник и пакет с чем-то сладким.

— Алёшка!

Стрельников вздрогнул. Ирина подняла глаза от планшета. Громов в кабинете за стеклом даже не повернулся. Привык.

— Ты в аппаратное крыло дверью ошибся? — спросил я.

— Нет. Я за тобой.

— Меня списывают?

— Пока нет. После смены идём в кафе.

— У меня планы.

— У тебя лицо человека, у которого планы — это сидеть дома и портить настроение роботу. Отказ не принимается.

— Ты стал слишком властным.

— Я женат. Это профессиональное.

Он поставил модуль мне на стол. Стрельников тут же посмотрел так, будто на моём рабочем месте появился незарегистрированный объект.

— Это что? — спросил я.

— Стабилизатор коленного узла для новой патрульной серии. Красота, да?

— Похоже на чайник, который решил заняться спортом.

— Ты ничего не понимаешь. Смотри.

Степка нажал на фиксатор. Модуль мягко развернулся, показал шарнир, внутренний амортизатор и тонкую сетку датчиков.

Я не хотел впечатляться.

Не получилось.

— Неплохо, — сказал я.

— Неплохо? Алёшка, это чудо. Он держит удар, компенсирует прыжок, сам балансирует на неровной поверхности. Вчера на полигоне патрульный с таким узлом через бетонный блок перескочил и даже не качнулся.

— Очень полезно для граждан, которые бегают от бетонных блоков.

— Для спасательных операций, умник. Завалы, аварии, пожары. Он туда пролезет, куда человек не пролезет.

Вот в этом была главная несправедливость Степки. Он часто оказывался прав.

— Ладно, — сказал я. — После смены кафе.

— Вот. Можешь, когда хочешь.

— Я не сказал, что хочу.

— Но сказал, что идёшь. Для тебя это уже эмоциональный прорыв.

Он забрал модуль, сунул мне из пакета конфету и ушёл так же шумно, как пришёл.

Стрельников проводил его взглядом.

— Аппаратный отдел слишком вольно относится к перемещению опытных деталей.

— Олег, зависть снижает продуктивность.

— Я не завидую.

— Тогда зря. Модуль хороший.

Ирина тихо фыркнула у своего терминала.

До конца дня я закрыл заявки, получил от терминала сухое «производственная эффективность: высокая» и от Громова устное:

— Иди уже, пока не нашёл себе ещё работу.

Я послушался. Иногда начальство говорит разумные вещи.

Кафе называлось «Орбита» и находилось через два квартала от НИИ. Не ресторан, не столовая, а именно кафе: столики у окон, мягкий свет, автоматическая стойка выдачи, живой администратор за пультом и робот-официант, который ездил между рядами с выражением полной служебной пустоты.

У роботов без лица тоже бывает выражение. Обычно оно означает: «Я знаю ваш заказ, ваши привычки и ваш уровень допуска, но не осуждаю, потому что не запрограммирован».

Мы со Степкой приложили карточки к панели.

У меня высветилось меню высокого уровня: кофе, чай, горячие блюда, пирожные, салаты, несколько десертов. У Степки, с его восемьдесят двумя, появилось то же самое плюс отдельная строка: «кофе специальной обжарки».

— О, — сказал он. — Видишь? ГТО работает.

— У кофе есть идеологическая сознательность.

— У кофе есть рейтинг, Алёшка. Как у всех приличных напитков.

— Тогда мне обычный чай.

— Вот поэтому у тебя и всего семьдесят восемь.

Он взял свой специальный кофе, два пирожных и что-то из мяса. Я взял чай, запеканку и пирожное попроще.

Мы сели у окна.

За стеклом теплый свет окутывал вечерний город. По проспекту шли трамваи, у остановки спорили два студента, робот-уборщик аккуратно объезжал голубя. Голубь не хотел уступать. Вечное противостояние природы и кибернетики.

Степка откусил пирожное и зажмурился.

— Вот за это я люблю цивилизацию.

— За крем?

— За то, что крем доступен трудящемуся инженеру после смены. Раньше, между прочим, такого не было.

— Ты это откуда знаешь? Тебя раньше не было.

— Лена рассказывала, а ей бабушка рассказывала. Там всё было сложно: очереди, талоны, дефицит. А теперь вот посмотри.

Он показал ложкой на витрину.

— Хочешь пирожное — прикладываешь карточку и берёшь пирожное. Хочешь бассейн — записываешься. Хочешь робота-помощника — работай, повышай рейтинг, получай.

— Почти платоновское государство. Каждому своё пирожное.

— Вот видишь, можешь говорить по-человечески.

— Это не по-человечески. Это по-философски.

— Тогда не надо. Жуй лучше.

Степка пил свой кофе и светился.

— Так вот, про патрульных, — сказал он. — Новая серия не только прыгает. У них блок быстрой помощи. Перевязка, обездвиживание, пожарный режим, поиск детей в толпе. Вчера имитировали обрушение, один робот нашёл манекен за сорок секунд.

— Манекен хоть выжил?

— Не ерничай давай мне тут. Это же здорово.

— Здорово, — сказал я.

Он подозрительно посмотрел.

— Ты сейчас без подвоха сказал?

— Ну почти.

— Что значит почти?

Я покрутил чашку.

— Значит, я правда считаю, что это здорово. Просто мне не нравится, когда одна и та же машина умеет спасать людей и составлять на них протокол.

Степка вздохнул.

— Ну вот, снова началось.

— Да нет, я так, мягко.

— Ты всегда мягко, как напильник в варежке.

— Хороший образ. Запишу.

— Не надо записывать. Ты и так слишком много думаешь.

Он откинулся на спинку стула.

— Алёшка, патрульный фиксирует нарушение, потому что иначе он не сможет понять, кому помогать, кого останавливать, где опасность. Нельзя сделать машину, которая спасает, но ничего не замечает.

— Можно сделать машину, которая замечает меньше лишнего.

— А кто решит, что лишнее?

Вот за это я Степку тоже не любил. Иногда он задавал правильные вопросы случайно. Это особенно обидно.

— Инженеры, — сказал я.

— То есть ты?

— Допустим.

— А если ты ошибёшься?

— Тогда придёт Стрельников и заполнит формуляр.

Степка рассмеялся.

— Ладно, сдаюсь. Но ты всё равно зануда.

— Зато с высоким рейтингом.

— Семьдесят восемь. Не зазнавайся.

— У меня потенциал.

— У тебя потенциал ходить мрачным лицом по светлому будущему.

— Это тоже общественная функция.

Робот-официант подъехал к соседнему столику и сообщил пожилой паре:

— Ваш заказ готов. Приятного досуга.

Пожилая женщина сказала роботу «спасибо, милый». Робот мигнул и уехал. Степка посмотрел ему вслед.

— Вот ты смеёшься, а людям хорошо. Моей Лене в школе новые учебные роботы поставили. Дети вообще в полном восторге. Один сегодня весь урок объяснял таблицу умножения голосом артиста Качалова.

— И? Дети выучили таблицу?

— Нет, но зато слушали внимательно.

— Прогресс.

— Именно.

Он доел пирожное и вдруг стал чуть серьёзнее.

— Мы с Леной думаем… ну, про ребёнка.

— Серьёзно?

— А чего тянуть? Квартира есть, рейтинг нормальный, работа есть. Лена говорит, если ждать идеального момента, то нам и собака не светит.

Я улыбнулся.

— Поздравляю, то есть заранее.

— Рано поздравлять ещё. Мы пока думаем.

— Степка, у тебя лицо человека, который уже выбрал имя.

— Неправда.

— Какое?

Он смутился.

— Если мальчик, то Мишка. Если девочка... ну, ещё спорим. Я хочу Нину, Лена хочет Катю.

— Катя победит.

— Почему?

— Лена учительница, у неё дисциплина.

— Вот и я боюсь.

Он помолчал. Постучал пальцами по чашке.

— Знаешь, странная штука. Пока сам живёшь, рейтинг и рейтинг. Ну сдал ГТО, сходил на субботник, получил прибавку, не получил. А когда думаешь про ребёнка, начинаешь считать иначе. До сдачи экзамена он же по нашей карточке будет жить. А если я вдруг глупость сделаю, это и на нём отразится.

— Поэтому не делай глупостей.

— Спасибо, товарищ очевидность.

— Обращайся.

— Я не про то. Просто… ответственность другая. Не страшная даже... Большая, что-ли.

Он сказал это без шутки. И я впервые за вечер увидел не Степку-энтузиаста, не Степку с железками и конфетами, а человека, который стоит перед новой дверью и понимает, что за ней уже не только он.

— Ты справишься, — сказал я.

— Думаешь?

— У тебя получится очень шумный, счастливый ребёнок с маслом на руках.

— Лена убьёт меня, если ребёнок будет с маслом на руках.

— Тогда с мелом.

— Это лучше.

Он улыбнулся.

— Ты когда-нибудь думал, что можно просто не участвовать?

Я посмотрел на него.

— В чём?

— Ну… во всём этом. ГТО, собрания, аккредитации, повышение, планы. Работать, конечно. Нормально работать. Но не гнаться, не считать сотые каждый месяц, просто жить.

Вопрос был неожиданным именно от него.

— Ты-то думал?

— Я? Нет. То есть… теперь вот думаю иногда. Не потому что плохо. Мне нравится всё это, правда нравится. Я люблю работу, люблю новые модели, люблю, когда всё получается. На субботники хожу не из-за рейтинга. Ну, почти не из-за рейтинга. Там люди, чай, все что-то делают. Нормально же, на общее благо же.

— Нормально, нормально.

— А ты будто всё время стоишь сбоку, даже когда участвуешь. Как будто проверяешь, где у мира люфт.

— Профессиональная привычка.

— Плохая привычка.

— Возможно.

Степка наклонился ближе.

— Только я вот что думаю. Если все умные будут стоять сбоку, то внутри останутся одни такие, как Стрельников.

— Знаешь, а это сильный аргумент.

— Я серьёзно.

— Да я понял.

И правда понял. Неприятно, но понял.

Ирина говорила почти то же самое, только другими словами. Громов своими. Сабуров вообще опасно похожими. Даже Василич со своей кривой тележкой стоял где-то рядом. Все они, с разных сторон, подталкивали меня к одной мысли: если ты видишь, что винтик стоит не так, мало ворчать над чертежом.

Но одно дело поправить БУ-6 у Веры Семёновны.

Другое — полезть туда, где ошибку кто-то мог поставить сознательно.

— Алёшка, — сказал Степка. — У тебя опять лицо.

— Какое?

— Как у человека, который разговаривает со мной, а сам чинит в голове подстанцию.

— Подстанции проще людей.

— Не уходи.

Я вздохнул.

— Была сложная заявка.

— Сабуров?

— И Сабуров тоже.

— И что там было то?

— Дворецкий слишком много читал.

— Это ты называешь сложной?

— Для дворецкого — да.

Степка смотрел внимательно. Не так, как Ирина. Ирина замечала несоответствие, Степка же замечал в целом.

— Ты вляпался? — спросил он.

— Нет.

— Это быстрое «нет».

— Потому что ответ простой.

— У тебя простые ответы обычно длиннее.

Я хотел рассказать.

Вот прямо в этот момент хотел. Про аппаратный канал, про служебный пакет НИИ-4, про то, что Сабуров будто ждал моего вопроса, про Громова, который сразу понял про дамп, про анализатор на столе. Степка бы не всё понял, но понял бы главное: мне неспокойно.

И помог бы.

Именно поэтому нельзя.

Степка был человеком, который пришёл бы ночью с мультитулом, если сказать ему «надо». Без вопросов. Или с вопросами, но уже по дороге. У него жена, планы на ребёнка, рейтинг восемьдесят два и честная вера в то, что мир в целом устроен правильно.

Нельзя тащить такого человека в свои сомнения только потому, что одному думать тяжелее.

— Если вляпаюсь, — сказал я, — ты первый в списке на таскание тяжёлого.

Он прищурился.

— Обещаешь?

— Ага.

— А думать тяжёлое?

— Это я сам.

— Вот это меня и тревожит.

Он помолчал, потом кивнул.

— Ладно, пока принимаю. Но если начнёшь совсем чудить, я скажу Лене.

— Это будет слишком жестоко.

— Зато эффективно. Она тебя построит быстрее Громова.

— Верю.

Степка доел второе пирожное и посмотрел на мою тарелку.

— Ты своё не будешь?

— Буду.

— Ты на него уже десять минут смотришь.

— У нас сложные отношения.

— Тогда я помогу.

— Нет.

— Жадина.

— Инженер с границами.

— Вот поэтому тебе и надо жениться.

— Мы опять туда?

— Конечно. Разговор не закрыт.

— Степан.

— Что? Ирина хорошая.

— Хорошая.

— Умная.

— Очень.

— Смотрит на тебя как на неисправный прибор, который жалко списывать.

— Спасибо.

— Я же друг. Я должен говорить обидное без заявки.

Я засмеялся.

— Ты понимаешь, что это не комплимент?

— Конечно. Комплименты пусть Ирина говорит. Если ты когда-нибудь перестанешь обсуждать с ней регламент.

— Мы не только регламент обсуждаем.

— А что ещё?

— Повышение.

Степка закрыл лицо ладонью.

— Алёшка.

— Что?

— Если ты ухаживаешь через карьерное планирование, я начинаю понимать, почему ты один.

— Я не ухаживаю.

— Вот это и проблема.

Я хотел ответить, но в этот момент робот-официант подъехал к нашему столику.

— Напоминание: время пребывания за столом приближается к рекомендованному пределу для вечернего потока. Желаете продлить?

Степка приложил карточку.

— Продлить на десять минут.

— Продление принято. Приятного досуга.

Робот уехал.

— Вот, — сказал Степка. — Даже столик понимает, что разговор важный.

— Столик понимает, что у тебя рейтинг восемьдесят два.

— Не завидуй.

— Уже начал.

За окном темнело. Город перешел на вечерний режим: не парадный, а домашний. В окнах горел свет, трамваи шли плотнее, у кафе появились люди после смены. Кто-то смеялся у стойки, кто-то спорил о кино, двое пожилых мужчин играли в шахматы.

Степка посмотрел на часы.

— Мне пора. Лена сказала зайти в распределитель за творогом.

— Ты не взял?

— Если бы взял, я бы сейчас не боялся идти домой.

— Сочувствую.

— Не надо. Лучше напомни мне через пять минут.

— У тебя есть домашний терминал.

— Он напоминает скучно, а ты напоминаешь с осуждением. Это, знаешь ли, бодрит.

Мы вышли из кафе.

На улице было прохладно. Не холодно, а так, чтобы человек вспомнил о воротнике. Степка застегнул куртку и сунул руки в карманы.

— Хороший вечер, — сказал он.

— Да.

— Видишь? Иногда полезно вытаскивать тебя из головы.

— Заполнить благодарственный формуляр?

— Лучше приходи в выходные, Лена пирог обещала. И не смей говорить, что занят.

— Я могу быть занят.

— Чем?

— Жизнью.

— Это неуважительная причина.

Мы дошли до остановки. Его трамвай подходил первым. Глупо было делать отдельный трамвай с конечной в одной остановке от моей, но имеем то что имеем.

Степка уже поднялся на ступеньку, потом обернулся.

— Алёшка.

— Что?

— Ты много думаешь, это вредно для здоровья.

— И чем лечится?

— Женитьбой, ГТО и нормальным ужином. В любом порядке.

— Передам Тихону.

— Тихон выберет ужин. Он умнее тебя.

— Это подлый удар.

— Дружеский.

Двери закрылись. Степка помахал мне через стекло и тут же полез в карман, видимо, проверять, не забыл ли карточку распределителя. Трамвай тронулся.

Я остался на остановке.

Вечерний город шумел ровно и спокойно. Впереди ждала квартира, Тихон, анализатор на столе и файл, который я обещал себе посмотреть завтра. Завтра вообще удобное слово. В него можно положить всё, что сегодня не помещается.

Степка верил в этот мир так, будто лично собирал его по чертежам. И, может быть, поэтому мне так не хотелось показывать ему места, где чертёж не сходился.

Я дождался своего трамвая и сел у окна.

Домой ехать одиннадцать минут.

Достаточно, чтобы не думать.

Недостаточно, чтобы получилось.

Глава 7. Архив

Утром я всё-таки открыл дамп Сабурова.

Не потому что я передумал, просто чай был горячий, Тихон молчал подозрительно долго, а анализатор лежал на столе так, будто имел собственное мнение о моей силе воли.

Сила воли проиграла на третьем глотке.

Я подключил анализатор к домашнему терминалу, вывел дамп на экран и уставился на три строки, которые вчера старательно не трогал.

АППАРАТНЫЙ ДОСТУП / ВНУТРЕННИЙ КОНТУР Служебный пакет: НИИ-4/технический запрос Ошибка маршрутизации: литературный модуль получил приоритет над аппаратным уведомлением

Три строки. Меньше, чем в плохом стихотворении, а неприятностей обещали куда больше.

— Вы снова делаете вид, что это обычная диагностика, — тихо сказал Тихон за спиной.

Я не обернулся.

— Я не делаю вид, я изучаю.

— Вы изучаете одну и ту же строку уже четыре минуты.

— Хорошая строка требует внимания.

— Плохая строка требует удаления.

— Это ты сейчас как робот говоришь или как мой незаконный моральный советник?

— Как кухонный специалист, который видит, что чай остывает.

Я взял чашку. Чай действительно остывал. Тихон в таких вопросах не ошибался. В вопросах морали тоже редко, что раздражало сильнее.

— НИИ-4/технический запрос, — сказал я. — Не бытовой канал, не охрана особняка, не расписание приёмов. Почему дворецкий Сабурова получал технический пакет из НИИ?

— Возможно, потому что член Политбюро имеет расширенный доступ к служебной информации.

— Возможно.

— Вы произносите это слово так, будто оно вам не нравится.

— Инженеры не любят «возможно». Мы любим «проверено».

Тихон поставил передо мной тарелку с бутербродом.

— Тогда проверьте на работе. Там у вас есть терминалы, архивы, начальство и Стрельников. Полный набор инструментов для ухудшения настроения.

— Стрельников не инструмент.

— Согласен. Инструменты полезнее.

Я свернул дамп и сохранил копию в закрытом разделе анализатора. Не на домашнем терминале. Домашний терминал был удобный, быстрый и слишком вежливо подключённый ко всему, к чему подключаться не просили.

— Вы снова спали меньше нормы, — сказал Тихон.

— Я компенсирую чаем.

— Чай не является заменой сна.

— Ты говоришь так, потому что никогда не сдавал аккредитацию.

— Я говорю как робот, которому потом поднимать вас с пола.

— Не драматизируй.

— Я живу с вами слишком долго. Драматизация стала защитной функцией.

Я допил чай, забрал анализатор и пошёл на работу.

На этот раз трамвай пришёл вовремя, довёз без философских проверок торможения, и даже робот-контролёр ограничился стандартным приветствием. Подозрительно хороший транспортный опыт. Обычно если утро начинается гладко, значит, день ещё не успел раскрыть замысел.

В НИИ я поднялся в отдел и сразу понял: замысел уже где-то рядом.

Громов стоял у общего стола с планшетом в руке и имел выражение лица человека, которому принесли не кофе, а служебную необходимость.

Стрельников был рядом. Стоял он очень прямо, даже слишком. Он так стоял только в двух случаях: когда собирался получить важное поручение или когда уже придумал, почему должен был получить его вместо меня.

Ирина сидела за своим столом, но тоже поглядывала в сторону Громова. На её терминале были открыты архивные таблицы. Значит, проверка старых индексов всё ещё продолжалась.

— Кедров, — сказал Громов, когда я подошёл. — Ты сегодня вовремя, это настораживает.

— Я могу выйти и зайти с опозданием.

— Не надо. У меня и так утро сложное.

— Что случилось?

Громов ткнул пальцем в планшет.

— Старый сектор минус один-Б. Робот-архивариус РА-12. Некорректная индексация документов, сбой маршрутов хранения, повторные запросы к устаревшим каталогам.

— РА-12 ещё жив?

— Вот и я удивился.

Стрельников слегка кашлянул.

— Пётр Сергеевич, я уже говорил: могу взять эту заявку. У меня сегодня окно после одиннадцати, формуляры закрыты и я проходил аттестацию по старым каталогам.

Громов даже не посмотрел на него.

— Проходил.

— И сдал на отлично.

— Помню. Ты тогда дал определение архивному протоколу на две страницы.

— Формально точное.

— Именно поэтому ты туда не пойдёшь.

Стрельников застыл.

— Не понял.

Громов наконец поднял на него глаза.

— Олег, старые архивариусы не любят формально точных людей. Они от них портятся.

— Это техническое утверждение?

— Это тридцать лет практики.

Я аккуратно поставил анализатор на свой стол. Нельзя улыбаться, нельзя улыбаться.

— Кедров, — продолжил Громов, — возьмёшь РА-12.

— Почему я?

— Потому что ты умеешь разговаривать со старым железом так, будто оно ещё не списано.

— Это комплимент?

— Это заявка, смотри не перепутай.

Стрельников всё-таки не выдержал.

— Пётр Сергеевич, после Сабурова Кедров снова получает нестандартный объект. Может сложиться впечатление, что распределение задач в отделе…

— Олег.

Громов сказал это негромко. Стрельников замолчал.

— Распределение задач в отделе производит начальник отдела. Впечатления сотрудников отделом не управляют.

Стрельников поджал губы.

— Понял.

Он снова сказал это своим любимым тоном: понял, запомнил, обиделся, оформит позже.

Громов повернулся ко мне.

— Сектор старый, но действующий, поэтому без самодеятельности. Настроить архивариуса, восстановить маршруты, закрыть заявку. Если полезут древние ошибки, фиксируй и не геройствуй.

— Вы стали чересчур часто использовать это слово.

— Потому что ты чересчур часто создаёшь повод.

— РА-12 кусается?

— Манипулятором, в теории, может. В семьдесят девятом прищемил палец заместителю директора. С тех пор у него в карточке пометка: «требует уважительного обращения».

— У заместителя?

— У архивариуса.

Я взял планшет с заявкой.

Сектор: -1Б, старый архивно-технический блок. Объект: РА-12, робот-архивариус. Год ввода: 1976. Состояние: действующий, ограниченный контур. Жалоба: некорректная индексация, повтор устаревших маршрутов, выдача документов не по запросу. Приоритет: средний. Примечание: не отключать от локального каталога без согласования.

Средний приоритет. Самые неприятные вещи часто приходят под средним приоритетом. Высокий хотя бы честно предупреждает, что сейчас будет плохо.

Ирина подошла, пока я читал.

— Ты в минус один-Б?

— Похоже на то...

— Тогда не трогай шкафы с индексом «Р».

— Это инструкция или проклятие?

— В старом секторе разница небольшая.

Она передала мне тонкий лист с бумажной распечаткой. Уже интересно.

— Это схема старых маршрутов хранения. Не полная. Терминалы вчера половину индексов не подняли.

— Почему?

— Потому что часть каталогов перенесена в новую систему, часть осталась на старой, а часть существует только в голове людей, которые давно на пенсии.

— Прекрасная архитектура.

— Архивы вообще строят не архитекторы, а люди, которым не хватило шкафов.

Я посмотрел на схему. Индексы, стрелки, пометки от руки, номера стеллажей. Внизу стояла фамилия: Тихомирова А. С.

— Кто такая Тихомирова?

— Архивистка с шестого этажа. Закрытый архив, старые документации. Если РА-12 начнёт говорить загадками, иди к ней. Она знает индексы лучше терминалов.

— Терминалы в курсе?

— Поэтому и обижаются.

Ирина хотела уйти, но задержалась.

— И еще, Алексей.

— Да?

— В старом секторе часть оборудования не любит быстрые команды. Жди ответов до конца.

— Ты сейчас обо мне или о РА-12?

— Оба случая требуют терпения.

Она ушла к своему столу.

Степки в отделе не было, и это было к лучшему. Он бы услышал про старый сектор, прибежал с фонариком, мультитулом и выражением «а почему бы не разобрать стену, вдруг там что-то интересное». Для старых секторов такой подход не годился. Там стены могли помнить людей, которые их собирали.

Я проверил комплект: щупы, переходники, старый портативный анализатор, бумажный блокнот. Потом добавил адаптер для ранних шин обмена. Он валялся у меня в нижнем ящике именно для таких случаев: вроде бы уже не нужен, но выбросить нельзя, потому что однажды придёт РА-12 и спросит, где уважение к истории.

Стрельников проводил меня взглядом.

— Кедров.

— Олег.

— Старый сектор требует точности.

— Я передам ему.

— Я серьёзно. Там документация неполная, оборудование старое. Если что-то пойдёт не так, последствия могут быть…

— Формально значимыми?

Он не оценил.

— Ты слишком легко относишься к вещам, которые требуют дисциплины.

— А ты слишком дисциплинированно относишься к вещам, которые требуют понимания.

Стрельников побледнел, не от страха, конечно. От возмущения. У него оно всегда начиналось с лица.

— Посмотрим, что скажет Громов, если ты завалишь заявку.

— Если завалю, скажет: «Кедров, я же просил без героизма». Он предсказуем.

Я пошёл к лифтам, пока разговор не стал нуждаться в отдельном формуляре.

Минус первый этаж НИИ был другим миром.

Сверху институт жил светло и уверенно: стекло, табло, роботы-курьеры, сотрудники с планшетами, кофейные автоматы, спорткомплекс во дворе. Ниже всё становилось проще. Бетонные стены, более узкие коридоры, старые таблички, кабельные каналы под потолком, двери с механическими дублёрами замков. Свет работал, вентиляция тоже, но, как водится, без энтузиазма.

Старые сектора не выглядели заброшенными. Они выглядели так, будто их обслуживали по инструкции, но без интереса.

У входа в -1Б стоял терминал допуска. Экран зелёный, буквы угловатые, курсор мигал с терпением человека, который пережил пять поколений начальства.

Я приложил пропуск.

Терминал подумал.

Потом ещё подумал.

— Давай, дедушка, — сказал я. — Я свой.

На экране появилось:

КЕДРОВ А. П. ДОПУСК ПОДТВЕРЖДЁН. ЦЕЛЬ ПОСЕЩЕНИЯ?

Я набрал: ремонт РА-12.

Терминал снова подумал.

ОБЪЕКТ РА-12 НЕ ЧИСЛИТСЯ НЕИСПРАВНЫМ.

— Он числится недопонятым, — сказал я.

Терминал ответа не понял, но дверь открыл.

За дверью начинался старый архивно-технический блок. Длинный коридор, стеллажные комнаты по бокам, рельсовые направляющие в полу для архивных платформ. Где-то в глубине стучал старый привод. Не громко. Просто напоминал, что ещё работает.

На стене висел плакат, пожелтевший по краям:

«ИНФОРМАЦИЯ — ТОЖЕ РЕСУРС. БЕРЕГИ УЧЁТ».

Под плакатом кто-то давно, почти стёршимся карандашом, приписал:

«А лучше береги того, кто знает, где лежит нужная папка».

Вот с этим я был согласен.

РА-12 нашёлся в третьем зале.

Он стоял между стеллажами и держал в манипуляторе папку. Высокий, узкий, на гусеничной платформе, с двумя длинными руками-захватами и старой сенсорной головой на телескопической шее. Корпус когда-то был светло-серым, теперь стал цвета архивной пыли. На боку виднелась табличка: РА-12. Архивный робот. Новосибирск НИИ-4.

Он повернул ко мне голову.

— Обнаружен посетитель. Назовите цель присутствия.

Голос сухой, с лёгким треском. Как будто говорил не робот, а радиоприёмник, который много лет слушал только инструкции.

— Инженер Кедров. Заявка на диагностику.

— Диагностика объекта РА-12 не запрошена объектом РА-12.

— Зато запрошена отделом.

— Отделы меняются. Архив остаётся.

Я остановился.

— Философствуешь?

— Термин не распознан. Уточните цель.

— Ты выдаёшь документы не по запросу и ходишь по старым маршрутам.

РА-12 медленно поднял папку.

— Документы выдаются согласно индексу.

— Индекс устарел.

— Устаревший индекс не является неверным. Он является старшим.

— Почти логично.

Робот повернул голову в сторону стеллажа.

— Возраст инженера не соответствует уверенности в голосе.

— Спасибо. Мне уже говорили, что я молодо выгляжу для своих проблем.

— Проблемы не входят в учётную карточку.

— Повезло карточке.

Я поставил комплект на старый металлический стол. Стол был покрыт царапинами, отметинами от кружек и следами от наклеек, которые сняли лет десять назад. На краю кто-то выцарапал: «Сектор 1Б переживёт всех».

Пока держался.

— РА-12, разреши подключение внешней диагностики.

— Допуск?

Я передал служебный код через планшет.

Робот принял его не сразу. Старые машины вообще любили подумать, прежде чем согласиться с тем, что ты вообще существуешь.

— Допуск подтверждён. Обращение: товарищ инженер.

— Уже теплее.

— Температура помещения: девятнадцать градусов.

— Это было образно.

— Образность не рекомендуется в служебных запросах.

— Ты бы подружился с Тихоном, ну или подрался.

Я подключил щуп к сервисному порту на боковой панели. Разъём был старый, тугой, с защёлкой, которую придумал человек, не веривший в слабость человеческих пальцев. Адаптер пригодился.

Анализатор мигнул и выдал предупреждение:

Устаревшая шина обмена. Режим совместимости.

— Ну здравствуй, история, — сказал я.

РА-12 повернул голову.

— Приветствие принято.

— Это я не тебе.

— В помещении иных адресатов не обнаружено.

— Архив не считается?

— Архив не является собеседником.

— Спорное утверждение.

Диагностика пошла медленно. Очень медленно. Современные роботы вываливают журнал событий так быстро, что только успевай фильтровать. РА-12 отдавал данные, как старый преподаватель: по пунктам, с паузами, будто проверял, записываю ли я.

Состояние ходовой части — удовлетворительное. Манипуляторы — износ допустимый. Локальный каталог — фрагментирован. Маршрутная карта — конфликт версий. Поисковый контур — повторные обращения к архивному индексу 1978 года.

Вот оно.

— Почему ты ходишь по индексу семьдесят восьмого? — спросил я.

— Индекс содержит полный путь.

— У нас есть индекс девяностого.

— Индекс девяностого содержит неполный путь.

— Кто тебе это сказал?

— Запрос.

Я посмотрел на экран.

— Какой запрос?

РА-12 молчал.

На экране анализатора появилась строка:

Повторный внешний запрос к локальному архивному массиву. Формат: старый протокол. Источник: не определён.

Я сел на край стола.

Старый протокол. Снова.

— Покажи журнал запросов.

— Журнал повреждён.

— Насколько?

— Двадцать три процента записей недоступны. Семь процентов противоречат текущему каталогу. Три процента обижают объект РА-12.

Я поднял глаза.

— Обижают?

— Формулировка: «списать при следующей модернизации».

— Понимаю, неприятно.

— Объект РА-12 не устарел. Объект РА-12 стабилен.

— Конечно, конечно.

Я вывел журнал на анализатор. Записи были разрозненные: обращения к стеллажам, запросы документов, перепроверка маршрутов, сбои индексации. Бо́льшая часть — обычная архивная рутина, но несколько строк выбивались.

Запрос: архивный массив 70/ОГАС/первичные протоколы. Формат обращения: совместимость Г-82. Маршрут: локальный каталог -1Б → сектор 7 индексный мост. Ошибка: отсутствует подтверждение нового каталога. Откат: индекс 1978.

Я перестал крутить в пальцах щуп.

Г-82.

Сочетание было знакомым. Не из служебных инструкций. В НИИ такие вещи давно не писали на видном месте. Я видел его в книгах деда. В старых учебных схемах, где протоколы ещё называли по фамилиям разработчиков, а не по комитетам, которые их утверждали.

Г — Глушков.

Возможно. Слишком рано делать вывод. Буква могла значить что угодно: группа, главный, городской, Господи-почему-оно-ещё-работает.

Я открыл свой бумажный блокнот и записал: Г-82 / индекс 1978 / сектор 7.

РА-12 наблюдал за мной.

— Бумажный носитель не синхронизирован с сетью.

— В этом и есть его обаяние.

— Несинхронизированные данные повышают риск утраты.

— Синхронизированные повышают риск лишних вопросов.

— Утверждение требует проверки.

— Не сегодня.

Я вернулся к журналу.

Похожая метка была в дампе Сабурова. Не такая же. Там стояло НИИ-4/технический запрос, без расшифровки. Но формат временной метки, старая совместимость, маршрут через внутренний контур — всё это пахло одной школой.

Я не любил совпадения, которые требуют адаптера для ранних шин.

— РА-12, после какого события начались сбои маршрута?

— После запроса к архивному массиву.

— Кто инициировал?

— Источник не определён.

— Внутренний или внешний?

— Запрос пришёл через внутренний мост.

— Из НИИ?

— Формат соответствует НИИ.

— Это не ответ.

— Это доступный ответ.

Справедливо. Старые роботы редко врали. Они просто честно сообщали, где заканчивается их знание. В этом у них было преимущество перед людьми.

Я запустил восстановление повреждённых записей. Анализатор зашуршал, РА-12 тихо щёлкнул реле. Где-то в соседней комнате отозвался другой привод.

На экране медленно проявились дополнительные строки.

Файл-указатель: служебный. Сигнатура: нестандартная. Имя: недоступно. Связанный индекс: сектор 7 / метка “В…” Контрольная группа: GL

Я наклонился ближе.

— Повтори восстановление последней строки.

— Повтор повышает износ носителя.

— Один раз можно.

— Уточните основание.

— Инженерное любопытство.

— Основание не входит в перечень допустимых.

— Диагностика нестандартной сигнатуры.

РА-12 подумал.

— Основание принято.

Строка обновилась. Часть символов в имени файла всё ещё была битой, но теперь виднелось больше:

…/GL-82/ВСХД/0

У меня стало тихо в голове.

Так бывает редко. Обычно там постоянно кто-то спорит: дед, Тихон, я сам, иногда Стрельников с формуляром. А тут на секунду все замолчали.

ВСХД.

Не хватало гласных. Или система их не восстановила. Но вариантов было не так много.

Восход.

Я не стал произносить вслух.

РА-12 смотрел на меня старым сенсором.

— Диагностика завершена?

— Нет.

— Объект РА-12 стабилен.

— Я вижу.

Я сохранил восстановленный журнал в служебный буфер анализатора. Только журнал, без файла. Файл я ещё даже не видел. Он мог быть пустым указателем, старым тестом, учебным мусором, чьей-то шуткой тридцатилетней давности.

Мог.

Опять это слово.

Я официально занялся заявкой: восстановил маршрутную карту РА-12, связал индекс 1978 с каталогом девяностого, поставил приоритет новой системе, но оставил старый путь как резервный. Робот-архивариус проверил маршрут, проехал вдоль стеллажа, достал папку, потом вернул её на место.

— Ошибка индексации устранена, — сообщил он.

— Не благодари.

— Благодарность не запрошена.

— Вот и славно.

— Однако объект РА-12 отмечает корректное обращение.

Я посмотрел на него.

— Это у тебя спасибо такое?

— Формально нет.

— Тогда принимаю неформально.

РА-12 опустил манипуляторы.

— Неформальный режим не предусмотрен.

— Ничего. У некоторых он тоже не был предусмотрен.

Я закрыл официальную часть диагностики и начал заполнять отчёт. Скучно, спокойно, без лишних слов.

Причина: конфликт версий маршрутного индекса. Работы: восстановление связи старого и нового каталогов, корректировка приоритета маршрутов, проверка манипуляторов. Результат: работоспособность восстановлена. Дополнительные замечания: выявлены устаревшие запросы к архивным массивам, влияющие на маршрутизацию. Рекомендована проверка индексов сектора 7.

Сектор 7 я оставил. Сигнатуру GL-82 решил пока не вставлять в общий отчёт.

Это было уже не «заметил странность у Сабурова». Это была строка из старой школы Глушкова, связанная с архивом НИИ и меткой, похожей на слово «Восход».

Такое не кидают в общий формуляр, где Стрельников может увидеть ведомость и начать щёлкать ручкой от счастья.

Я отправил отчёт.

ЗАЯВКА ЗАКРЫТА.

РА-12 повернулся к стеллажу.

— Товарищ инженер.

— Да?

— При следующей модернизации объект РА-12 подлежит сохранению?

Вот чёрт.

Старое железо иногда умело попасть точнее нового.

— Если меня спросят, скажу, что подлежит.

— Вероятность запроса низкая.

— Тогда напишу в рекомендации.

— Рекомендации иногда читают.

— Иногда — достаточно.

РА-12 помолчал. Потом сообщил:

— Архив благодарит за обслуживание.

— Архив же не собеседник.

— Формулировка обновлена.

Я усмехнулся, отключил щуп и убрал инструменты.

На выходе из зала я остановился и ещё раз посмотрел на стеллажи. Ряды папок, старые терминалы, направляющие в полу, робот-архивариус, который считал себя стабильным, а не устаревшим. Где-то здесь прошёл запрос. Старый, аккуратный, почти незаметный. Он задел РА-12, сбил маршруты, вытащил на поверхность сигнатуру, которую я видел только в старых учебниках.

Я пришёл чинить архивариуса.

Архивариус, похоже, нашёл что-то раньше меня.

В коридоре старого сектора терминал у двери снова потребовал цель выхода. Я посмотрел на зелёный экран.

— Сам бы хотел знать, — сказал я.

Терминал не понял, но дверь открыл.

Наверху НИИ жил обычной жизнью. Кто-то нёс папки, робот-курьер катил контейнер, из столовой доносился шум обеда, на табло мигали заявки. Всё работало.

Именно это было хуже всего.

Когда вокруг всё ломается, странную строку легко списать на общий бардак. Когда вокруг всё работает, она выглядит как след.

Я поднялся в отдел, сел за стол и открыл старый справочник, который держал в личной закрытой папке под скучным названием «материалы по совместимости». Формально ничего запрещённого. Скан старого учебника по протоколам ранней сети. Таких в НИИ было полно. Просто этот был с пометками деда.

Поиск по GL-82 ничего не дал.

Я ввёл Г-82.

Терминал выдал одну строку из примечаний:

Группа личных служебных протоколов В. М. Г. Экспериментальный контур. 1982. Ограниченное применение.

В. М. Г.

Виктор Михайлович Глушков.

Я закрыл справочник.

Стрельников что-то печатал у себя. Ирина разговаривала с Лавровым у архивного терминала. Громов в кабинете листал отчёты. Обычный отдел. Обычный день.

На моём анализаторе лежал восстановленный фрагмент журнала:

…/GL-82/ВСХД/0

Я смотрел на него и понимал, что рабочий день только что перестал быть обычным.

Глава 8. Внутренний контур

Майор Ринат Закиров проснулся в пять сорок.

Будильник не понадобился. Он не пользовался будильником уже много лет. Организм привык вставать до сигнала, как хорошо настроенный механизм, который не ждёт напоминаний от внешней среды.

В комнате было темно и тихо. За окном только начинал светлеть Новосибирск: редкие служебные платформы проходили по проспекту, вдали мигали огни транспортной развязки, над крышами висел бледный предутренний свет.

Закиров сел на кровати, несколько секунд смотрел в окно, потом встал.

Квартира у него была просторная, но почти пустая. Не потому что он не имел доступа к вещам. С рейтингом восемьдесят пять можно было позволить себе многое: хороший текстиль, домашнего робота, расширенный бытовой комплект, редкие продукты, мебель из закрытого распределения. Просто Закиров не любил лишнего.

Стол, два кресла, шкаф, полка с шахматными сборниками, кухонный блок, терминал. Всё.

Домашнего робота он не держал. Хотя формально и имел право. Практически не видел смысла впускать в квартиру устройство, которое будет стараться заботиться о нём лучше, чем он сам. Забота раздражала, она требовала реакции.

На кухне Закиров включил кофейный модуль. Чёрный, без сахара. Пока кофе готовился, он открыл на столе старый шахматный сборник и посмотрел на задачу, оставленную с вечера.

Белые: король g1, ладья d7, слон c4. Чёрные: король h8, пешки g7 и h7. Мат в три хода.

Он знал решение. Нашёл его еще вчера, но всё равно посмотрел ещё раз.

В шахматных задачах его успокаивало то, что у любой позиции была внутренняя честность. Если решение есть, оно есть. Если его нет, никакой отчёт, подпись или приказ не заставят фигуры двигаться иначе.

С людьми было хуже.

Кофейный модуль щёлкнул. Закиров взял чашку, сделал первый глоток и открыл утреннюю сводку.

Терминал включился без приветствия. Он сам отключил голосовые сообщения в первый день после установки. На экране появились строки региональной безопасности, затем общая лента «Коллектива».

Коллектив. Глобальный слой синхронизации. Состояние: устойчивое. Китайский сектор: зелёный. Европейский северо-западный контур: зелёный, локальные задержки в портах Бретани. Французский промышленный узел: синхронизация завершена. Итальянский сельскохозяйственный кластер: плановое перераспределение роботов-аграриев. Швейцарский нейтральный периметр: без изменений. Шведский нейтральный периметр: без изменений. Североамериканская зона: переговорные штаты — 31. Отказавшиеся — 7. Нестабильные — 12. Израильский внешний контур: отказ от интеграции подтверждён. Риторика: повышенная.

Закиров пролистал дальше.

Он читал такие сводки каждое утро из привычки понимать масштаб системы, которую охраняет.

Когда он пришёл в Службу безопасности ОГАС, старший куратор сказал ему: «Не думайте, что охраняете вычислительные центры. Центры — это стены, кабели и люди с пропусками. Вы охраняете связность».

Тогда фраза показалась красивой.

Через десять лет она стала рабочей.

ОГАС внутри Союза давно перестала быть просто сетью планирования. Она держала транспорт, поставки, энергетику, больницы, роботизированные фермы, распределители, миграционные квоты, аккредитации, производственные циклы и тысячи бытовых мелочей, о которых люди вспоминали только тогда, когда они ломались.

«Коллектив» был следующим слоем. Международным. Более сложным, менее ровным, с разными правовыми режимами, языками, привычками и чужими страхами. Но он рос. Каждый год на карте становилось меньше серых зон.

Люди называли это победой.

Закиров называл это зависимостью.

Не в плохом смысле. Зависимость была свойством любой сложной системы. Сердце зависело от крови. Город зависел от воды. Мир зависел от сети.

Именно поэтому нельзя было позволить частным людям играть с узлами, которые они не понимали до конца.

Он закрыл мировую сводку и открыл региональную.

Новосибирск.

Сначала шли обычные события: задержка грузовой платформы на проспекте Строителей, некорректное распределение медицинских талонов в Зельцовском районе, сбой температурного режима в овощехранилище, спор двух ведомственных роботов о приоритете прохода в служебной галерее НИИ-2.

Закиров пил кофе и отмечал глазами только коды.

Потом остановился.

Аномальные периферийные подстройки. Сводка за 72 часа.

Он открыл раздел.

Периферийные подстройки сами по себе не были редкостью. Город жил, техника старела, инженеры меняли пороги, домоуправления обновляли модули, заводы выпускали патчи. В нормальной системе всегда было движение.

Но эта сводка формировалась не по факту изменения, а по совпадению признаков.

1. Дзержинский район. Робот-дворник ДР-4. Самовольная коррекция маршрута ночной уборки. Причина не установлена. Влияние на безопасность: низкое. 2. Калининский район. Три бытовых помощника АРК-2. Несанкционированное расширение разговорного словаря. Предположительно локальный обмен пользовательскими фразами. Влияние: низкое. 3. Промышленный узел "Сибмаш". Манипулятор МП-17. Переход к устаревшему режиму компенсации нагрузки. Причина: внешний запрос совместимости. Влияние: среднее. 4. Жилой дом, ул. Кибернетиков, 14. Робот-дворник ДР-5. Расширенная идентификация жильцов в голосовом режиме. Источник обновления: домовой узел. Влияние: низкое. 5. НИИ-4. Экспериментальный объект ДВ-9Э. Конфликт бытового и служебного контекста. Клиент: Сабуров Н. М. Работы закрыты. Влияние: низкое. 6. Узел старых протоколов. Повторные обращения формата совместимости Г-серии. Источник не определён. Влияние: анализируется.

Закиров перечитал список.

Не тревога. Не угроза. Пока даже не дело.

Но список был неприятный.

Он допил кофе, поставил чашку в мойку и открыл пятый пункт.

ДВ-9Э. Особняк Сабурова. Исполнитель: Кедров А. П., старший инженер отдела глубокой подстройки НИИ-4. Работы: восстановление корректной приоритетности модулей. Отзыв клиента: положительный.

Закиров запомнил фамилию, но не задержался.

Фамилии появлялись в сводках постоянно. Плохой оперативник влюблялся в первую фамилию, которую видел. Хороший сначала смотрел на контур.

Он открыл шестой пункт.

Там было меньше данных.

Г-серия. Старые служебные протоколы. Последнее подтверждённое применение: архивные совместимости, учебные стенды, закрытые исторические контуры. Зафиксированные обращения за месяц: 3. Средний показатель за предыдущие 12 месяцев: 0,4. Отклонение: значимое. Рекомендация ОГАС: ручная проверка.

Закиров поставил отметку.

Ручная проверка.

Значит, утро уже решило, чем он займётся.

Он оделся, застегнул форму, проверил документы и перед выходом остановился у стола. Верхний ящик был закрыт.

Обычно он не открывал его утром.

Сегодня открыл.

Внутри лежала фотография. Молодой мужчина с широким лбом и чуть насмешливым взглядом стоял на фоне вычислительного зала. Рядом с ним был сам Закиров, моложе на десять лет. Оба без формы. Оба ещё не знали, чем закончится одна глупая попытка доказать системе, что ты умнее неё.

Младший брат улыбался на снимке так, будто впереди у него много времени.

Закиров закрыл ящик.

Много времени не было ни у кого. Просто некоторые узнавали об этом раньше.

До НИИ он доехал служебным модулем.

Модуль шёл по выделенной линии, тихо и ровно. Закиров сидел один. На боковом экране шла городская лента: открытие нового корпуса детской поликлиники, повышение производственных показателей на заводе точной робототехники, визит китайской делегации по обмену опытом интеграции «Коллектива», репортаж о школьниках из Академгородка, выигравших союзную олимпиаду по кибернетике.

Новосибирск выглядел уверенным в себе.

Это было правильно. Город был одним из центров системы. Здесь строили, считали, проверяли, учили. Здесь портреты Глушкова висели не только в школах, но и в мастерских, лабораториях и переходах не как украшение, а как напоминание: сеть придумали люди. Значит, люди могут её испортить.

Модуль остановился у служебного крыла НИИ-4.

Крыло СБ не бросалось в глаза. Основной вход института был парадный: стекло, мрамор, бюст Глушкова, живые цветы, табло, шум сотрудников. Служебное крыло было тише. Низкий фасад, отдельный контроль, серые двери, минимум надписей.

Закиров приложил карточку к панели.

— Майор Закиров Ринат Фаридович, — сказала система. — Вход разрешён.

Он прошёл внутрь.

Кабинет на десятом этаже был таким же, каким он оставил его вчера: металлический стол, терминал, лампа, стеллаж с папками, схема района на стене. На схеме цветными метками были отмечены домовые узлы, периферийные аномалии, старые кабельные трассы и объекты высокого приоритета.

На столе ничего лишнего.

Закиров сел, включил терминал и вызвал дежурного аналитика.

Через три минуты в кабинет вошёл лейтенант Климов. Молодой, аккуратный, с лицом человека, который уже научился не торопиться, но ещё не научился не показывать, что торопится.

— Товарищ майор.

— Садитесь.

Климов сел на жёсткий стул перед столом. Закиров не любил мягкие стулья в кабинете. Мягкий стул предлагал человеку расслабиться. На работе это было лишним.

— Сводка по периферийным подстройкам, — сказал Закиров. — Что видите?

Климов открыл планшет.

— За последние трое суток рост мелких аномалий в бытовом и промышленном контуре. Большинство низкого влияния. Предварительно: обновления домовых узлов, износ старых моделей, локальные настройки инженеров.

— Это вывод ОГАС?

— Да.

— Ваш лично?

Климов замолчал на секунду.

Хорошо. Не стал сразу повторять.

— Мой: есть наложение разных источников. Часть выглядит как обычные бытовые подстройки. Часть — как неаккуратные заводские обновления. Но обращения Г-серии выбиваются.

— Почему?

— Старые протоколы почти не используются. Даже на учебных стендах обычно стоят эмуляторы.

— Почти так.

— Да, товарищ майор. В старых секторах НИИ и архивных роботах они могут всплывать штатно.

— Могут, но не три раза за месяц. Согласен?

Климов кивнул.

— Я запросил расширенный список. Два обращения пришли через архивные совместимости, одно через промышленный узел Сибмаш. Источник не подтверждён.

— Внешний контур?

— Не исключено. Но следов входа извне нет.

— Отсутствие следов не доказывает отсутствие входа.

— Так точно.

— Не "так точно". Думайте.

Климов чуть выпрямился.

Закиров открыл на большом экране карту региональной сети. Новосибирск загорелся линиями: вычислительные центры, районные узлы, домовые контуры, производственные кластеры, служебные каналы НИИ. Поверх них тонкой жёлтой сеткой легли периферийные аномалии.

Они не образовывали прямую линию.

Это было плохо и хорошо одновременно.

Прямая линия обычно значила дурака. Сложная россыпь могла означать случайность. Или людей, которые понимают, что линии проводить не надо.

— Не ищите одного исполнителя, — сказал Закиров. — Пока.

Климов поднял глаза.

— Считаете, группа?

— Считаю, рано считать. В городе тысячи инженеров с доступом к периферии. Старые специалисты, домоуправления, заводские настройщики, энтузиасты. Половина из них уверена, что делает полезное дело, когда меняет роботу две строки в поведении.

— Самовольная подстройка является нарушением.

— Нарушение да, но не всякое нарушение заговор.

Климов сделал пометку.

Закиров смотрел на карту.

— Нас интересует не самовольная доброта. Нас интересует старый протокол. Г-серия. Кто, где, зачем.

— Проверить все обращения?

— Да. Без шума. И отдельно внешние мосты. Особенно те, что идут через международные слои.

— Коллектив?

— Коллектив это не только зелёные зоны на карте. Это ещё и чужие руки у наших дверей. Большинство рук держит договоры и технические инструкции. Некоторые могут держать отмычки.

Климов записал.

— Американцы?

— Не прыгайте через доску, лейтенант. Сначала позиция, потом ход.

Климов смутился.

Закиров не стал развивать.

Американцы были удобным объяснением для плохих аналитиков. Израиль ещё более удобным. Внешний враг всегда нравился начальству: его можно было обвести красным и показать на совещании. Но сеть редко ломали враги с плакатов. Чаще её портили свои. Из гордости, из страха, из благих намерений, из желания сделать "лучше".

Его брат тоже хотел всего лишь доказать, что СОД можно обойти.

Он не хотел никого убивать. Не хотел разрушать систему. Не писал листовок, не ругал партию, не мечтал о побеге за границу. Просто был молодым, талантливым и уверенным, что если дверь закрыта, её нужно открыть.

Дверь открылась.

Потом закрылась за ним.

Климов ждал.

— По ДВ-9Э у Сабурова, — сказал Закиров. — Кто обслуживал?

— Старший инженер Кедров Алексей Петрович. НИИ-4, отдел глубокой подстройки.

— Карточку.

Климов вывел на экран.

КЕДРОВ АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ Возраст: 28 Должность: старший инженер отдела глубокой подстройки НИИ-4 Рейтинг СОД: 78,2 Профессиональная эффективность: высокая Общественная активность: ниже рекомендованной, без нарушений Допуски: рабочие, старые сектора по заявке, экспериментальные модели по назначению Служебные взыскания: устные предупреждения, нарушения сроков формуляров Отзывы клиентов: преимущественно положительные Последний объект высокого приоритета: ДВ-9Э, Сабуров Н. М. Отзыв клиента: работы выполнены качественно, инженер компетентен Кадровый статус: рекомендован к следующей аккредитации на повышение должности Заявление: зарегистрировано отделом

Закиров задержался на последней строке.

— Заявление зарегистрировано отделом?

— Да. Пакет на предварительную аккредитацию. Подпись начальника отдела Громова. Сам кандидат подтверждение ещё не завершил.

— Значит, руководитель продвигает.

— Похоже на то.

Закиров посмотрел дальше.

Воспитан дедом. Родители погибли. Дед — Виктор Петрович Кедров, бывший преподаватель кибернетики, высокий рейтинг, фронтовик. Умер в 1987 году. Нарушений по линии семьи нет.

Низкая общественная активность. Формуляры с опозданием. Несколько нестандартных положительных отзывов: "нашёл решение там, где стандартная диагностика не дала результата", "корректно восстановил поведение модели", "избежал замены оборудования".

Портрет был знакомый.

Хороший инженер. Неудобный. Но система держалась не только на удобных.

— Не выглядит проблемой, — сказал Климов.

— Люди редко выглядят проблемой в карточке.

— Проверять глубже?

Закиров закрыл карточку.

— Пока нет. Он обслуживал объект Сабурова, поэтому карточка у нас на экране. Не больше. Отметьте как компетентного исполнителя по экспериментальным моделям. Если всплывёт повторно — вернёмся.

— Понял.

— Не надо делать из фамилии вывод.

Климов кивнул.

Закиров открыл сводку по Г-серии.

— Что с НИИ-4 сегодня?

— Плановые заявки. Отдел глубокой подстройки получил обращение по старому сектору минус один-Б. РА-12, архивариус. Некорректная индексация.

— Когда?

— Назначение заявки… — Климов посмотрел в планшет. — Девять двадцать семь. Исполнитель ещё не закрыл.

— Кто исполнитель?

Климов открыл строку, но Закиров поднял руку.

— Не надо.

Лейтенант замер.

— Нам сейчас важнее сам сектор, — сказал Закиров. — РА-12 мог поднять старый протокол штатно. Дождёмся закрытия заявки, посмотрим отчёт без вмешательства.

— Если там Г-серия?

— Тем более без вмешательства.

Климов явно хотел спросить почему, но удержался.

Закиров пояснил сам:

— Если это случайность, инженер её закроет и оставит след в отчёте. Если не случайность, преждевременный запрос СБ вспугнёт того, кто дёргает старые контуры. В обоих случаях сейчас лучше молчать.

— Наблюдать?

— Наблюдать.

Климов записал.

После его ухода Закиров несколько минут сидел неподвижно.

На экране оставалась карта. Региональные узлы спокойно горели зелёным. Никаких тревог. Никаких провалов. Город работал.

Он открыл отдельное окно и вывел карту мира.

«Коллектив» выглядел красиво. Зелёные зоны, жёлтые зоны согласования, серые нейтральные участки, красные точки внешнего отказа. На карте не было людей. Только контуры, нагрузка, задержки, синхронизация, промышленные циклы, транспортные коридоры, миграционные потоки, поставки.

Если смотреть долго, можно было забыть, что за каждым зелёным участком кто-то пьёт чай, ведёт ребёнка в школу, спорит с роботом, ждёт врача, выходит на смену, ругает распределитель за невкусную запеканку.

Именно поэтому Закиров заставлял себя помнить.

Сеть не была богом. Она была способом удержать вместе миллионы человеческих привычек. Полезных, глупых, добрых, опасных. Кто вмешивался в сеть, вмешивался не в код, а в саму жизнь.

Он открыл ящик стола и достал фотографию брата.

На этот раз не убрал сразу.

Тимур был младше на шесть лет. В семье его считали мягче Рината, но это была ошибка. Тимур просто улыбался чаще. Упрямство у них было одинаковое.

Он работал программистом в районном вычислительном узле. Хороший специалист, рейтинг рос, начальство хвалило. Потом он решил доказать, что СОД можно обмануть на уровне локальной аккредитации. Не ради выгоды. Не ради чужого рейтинга. Ради фразы: видите, я смог.

Смог.

Его нашли через двое суток.

Суд был закрытый, но быстрый. Посёлок обязательного пребывания. Год работы, пересдача, шанс вернуться. Всё по правилам.

Через девять месяцев Тимур умер от воспаления лёгких.

Медицинская помощь пришла поздно. Не потому что кто-то хотел его смерти. Потому что низкий рейтинг, перегруженный районный медузел, плохая погода, сбой распределения транспортного робота. Каждый пункт отдельно объясним.

Мать тогда сказала: "Система убила".

Закиров не спорил. С матерями не спорят у гроба.

Но сам думал иначе.

Тимура убила не система. Тимура убила уверенность, что сложный механизм можно тронуть пальцем и потом отдёрнуть руку без последствий.

С тех пор Закиров не любил талантливых людей, которые говорили "я только посмотрю".

Он убрал фотографию.

На терминале мигнул входящий вызов.

— Климов.

— Товарищ майор, по внешним мостам предварительно чисто. Но есть странность по промышленному узлу Сибмаш.

— Докладывайте.

— Манипулятор МП-17 перешёл на старый режим после запроса совместимости. Заводской инженер утверждает, что ничего не менял. Узел говорит, что запрос пришёл из учебного стенда. Учебный стенд списан три года назад, но физически не демонтирован.

— Кто им пользовался?

— По журналу — никто.

— Журналы не пользуются стендами, пользуются людт. Найдите людей.

— Да, товарищ майор.

— И не пугайте завод. Обычная проверка старого оборудования.

— Понял.

Закиров отключил связь.

Вот так было лучше. Не одна нитка. Несколько. Старый стенд на "Сибмаше". Архивный РА-12 в НИИ-4. Домовые узлы с расширенными настройками. Бытовые роботы, которые обменивались фразами. Может быть, общий износ. Может быть, мода на самодельные подстройки. Может быть, кто-то проверял, какие старые двери ещё открываются.

В дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошёл капитан Лобанов, сотрудник оперативной группы. Широкий, спокойный, с лицом человека, которому чаще поручали делать, чем думать. Это было обманчиво. Лобанов думал медленно, зато редко ошибался.

— По домовым узлам, товарищ майор.

— Садитесь.

Лобанов сел.

— За месяц восемнадцать жалоб на излишнюю инициативу бытовых роботов. Девять — старые модели. Четыре — после заводского обновления. Три — ручная подстройка жильцами с высоким допуском. Две — непонятно.

— Что значит непонятно?

— Подстройка есть, исполнителя нет. Либо делали через переносной анализатор без регистрации, либо через старый сервисный порт.

— Районы?

— Разные. Дзержинский, Центральный, Академгородок, один дом на Кибернетиков.

Закиров поднял глаза.

— Кибернетиков?

— Дом четырнадцать. Робот-дворник ДР-5. Расширенная голосовая идентификация жильцов. Домоуправление говорит, что обновление пришло с районного пакета. Районный пакет такого не содержит.

— Влияние?

— Низкое. Он просто начал здороваться слишком подробно.

— Слишком подробно — это как?

— Полное имя, факт присутствия, иногда статус заявки.

Закиров сделал пометку из-за формулировки.

— Исполнителя нет?

— Пока нет. Мог быть домовой техник. Могло потянуть из старого шаблона.

— Проверьте без выезда. Журнал пакетов, районный узел, кто обслуживал ДР-5 за последние полгода. Без контакта с жильцами.

— Есть.

Лобанов остался сидеть.

— Ещё?

— Есть задержанный по мелкому вмешательству. Оператор домоуправления с Красного проспекта. Менял приоритет заявок на ремонт в пользу знакомых. Хотели передать районным, но там всплыли старые сервисные ключи.

— Ведите.

Через десять минут в кабинет ввели мужчину лет сорока. Не арестованного. Пока приглашённого для объяснений. Он держался прямо, но пальцы сжимали кепку так, что ткань пошла складками.

Закиров не предложил ему сесть сразу.

— Фамилия?

— Мартынов Сергей Павлович.

— Должность?

— Оператор домоуправления Центрального района.

— Сергей Павлович, вы меняли приоритеты заявок?

— Я… корректировал.

— Это слово длиннее. Вины меньше не становится.

Мартынов сглотнул.

— Там старики. У них трубы текли. А по очереди выходило через три дня. Я просто поднял приоритет.

— За вознаграждение?

— Нет! — слишком быстро сказал Мартынов. — Нет, товарищ майор. Ничего я не брал. У нас же нет…

Он осёкся.

Закиров не стал помогать.

— Что нет?

— Ну… сами понимаете. Я не за выгоду. Просто тётка моя в том доме. И ещё сосед её. Я подумал…

— Вы подумали, что правила можно подвинуть, если причина кажется вам хорошей.

Мартынов молчал.

— Сервисные ключи откуда?

— Старые. Ещё с прошлой должности. Их должны были закрыть.

— Но не закрыли.

— Я не знал, что они работают.

— А когда сработали?

Мартынов опустил глаза.

— Тогда уже знал.

Закиров посмотрел на него.

Не злодей. Не враг. Не подпольщик. Обычный человек, который хотел помочь тётке и заодно решил, что система не заметит. Таких было много. Слишком много, чтобы всех ломать. Достаточно, чтобы сеть покрывалась мелкими трещинами.

— Вы понимаете, почему это проблема? — спросил Закиров.

— Я же не ломал.

— Конечно. Вы помогали. Это хуже.

Мартынов поднял глаза.

— Хуже?

— Ломать боятся. Помогать не боятся. Поэтому от помощи больше следов.

Мартынов ничего не ответил.

Закиров нажал кнопку вызова.

— Капитан Лобанов.

Дверь открылась.

— Оформите Мартынова как нарушение регламента без злого умысла. Сервисные ключи изъять, районный узел проверить, начальника домоуправления на дисциплинарную комиссию. Мартынову — снижение допуска на три месяца и внеочередная переаттестация.

Мартынов выдохнул так, будто ждал посёлка.

— Спасибо, товарищ майор.

— Не благодарите. Исправляйтесь.

Когда его вывели, Закиров остался стоять у стола.

Вот она, главная болезнь любой системы: люди постоянно хотели сделать её человечнее вручную. Иногда это спасало. Иногда убивало.

Терминал мигнул новой строкой.

НИИ-4. Заявка РА-12. Статус: в работе.

Закиров посмотрел на время.

Параллельно, где-то под ним, на минус первом этаже старый архивариус сейчас общался с инженером. Возможно, они просто восстанавливали маршруты. Возможно, старый протокол снова поднимал голову.

Он не стал открывать исполнителя. Не сейчас.

Вместо этого вывел историческую справку по Г-серии.

Доступ был ограниченный, но для СБ достаточный.

Г-серия. Служебные протоколы ранней ОГАС. Разработаны в рамках экспериментальных контуров под руководством В. М. Глушкова. Часть протоколов выведена из эксплуатации после унификации 1986–1988 гг. Часть сохранена для совместимости архивных массивов и закрытых исследовательских стендов. Неполная документация.

Неполная документация.

Закиров не любил такие слова.

В системе мирового масштаба не должно быть неполной документации. Но она была. Потому что систему строили люди, торопились, спорили, переписывали, обходили решения комитетов, оставляли личные пометки, умирали, уходили на пенсию, забывали передать папки, прятали черновики.

Глушков был символом. В учебниках — почти безошибочным. В реальной служебной документации — гениальным человеком, который иногда создавал такие решения, что потом три поколения инженеров пытались понять, где у них начало.

Терминал снова мигнул.

НИИ-4. Заявка РА-12. Статус: выполнено. Отчёт доступен.

Закиров открыл.

Причина: конфликт версий маршрутного индекса. Работы: восстановление связи старого и нового каталогов, корректировка приоритета маршрутов, проверка манипуляторов. Результат: работоспособность восстановлена. Дополнительные замечания: выявлены устаревшие запросы к архивным массивам, влияющие на маршрутизацию. Рекомендована проверка индексов сектора 7. Исполнитель: Кедров А. П.

Теперь фамилия вернулась сама.

Закиров не удивился. Он не любил удивляться на работе.

Исполнитель компетентный. Работал у Сабурова. Теперь РА-12. Обе заявки назначил отдел. Обе по профилю. Никакого нарушения. Никакого повода.

И всё же.

Он открыл карточку Кедрова ещё раз.

Хороший специалист. Старые протоколы. Дед-кибернетик. Низкая общественная активность, но без политических отметок. Начальник продвигает на аккредитацию. Сабуров доволен. Громов доверяет.

Слишком много причин не трогать.

Закиров закрыл карточку.

— Климов, — сказал он в коммуникатор.

— Да, товарищ майор.

— По РА-12 отчёт заберите в подборку Г-серии. Без отдельной отметки исполнителя.

— Без исполнителя?

— Исполнитель пока не важен. Важен сектор 7 и источник запроса.

— Понял.

— Проверьте, кто за последний месяц обращался к индексам сектора 7. Архивисты, инженеры, внешние служебные контуры. Особенно автоматические запросы.

— Да.

— И Климов.

— Слушаю.

— Никаких вызовов сотрудников НИИ. Никаких бесед. Никаких запросов в отдел глубокой подстройки напрямую. Всё через журналы.

— Есть.

Закиров отключил связь.

День пошёл дальше.

Были ещё дела: отчёт по миграционной службе, где робот-регистратор неправильно классифицировал группу болгарских специалистов как туристов; согласование допуска китайской делегации в учебный центр; короткое совещание с Москвой по американским штатам, где снова спорили, считать ли Калифорнийский технический комитет партнёром или риском; проверка старого фермерского кластера под Искитимом, где два робота-надзирателя завышали нормы расхода топлива.

Обычная работа.

К вечеру кабинет стал темнее. За окном зажглись огни НИИ. На главном фасаде, который из служебного крыла был виден под углом, светилась надпись про единую сеть и общее будущее.

Закиров не любил лозунги, но этот считал точным.

Будущее действительно было общим.

Именно поэтому частные ошибки в нём стоили дорого.

Климов пришёл в восемнадцать двадцать.

— Предварительная подборка, товарищ майор.

Он положил планшет на стол.

— По сектору 7 за месяц: плановые архивные проверки, запросы от отдела стандартизации, два обращения из закрытого архива, один автоматический мост из старого сектора -1Б, одно обращение через внутренний служебный контур объекта Сабурова.

Закиров поднял глаза.

— Объекта Сабурова?

— Да. Но формально это мог быть пакет синхронизации после обслуживания ДВ-9Э.

— Мог.

— Содержимое недоступно без отдельного допуска.

— Не запрашивайте.

Климов замолчал.

— Не запрашивать? — переспросил он.

— Пока нет. Сабуров член Политбюро. Если мы дёрнем его контур без достаточного основания, завтра половина управления будет объяснять, почему СБ Новосибирска решила проверять домашнего дворецкого товарища Сабурова.

— Основание есть?

— Есть вопрос. Основание появится, когда вопрос повторится.

Климов кивнул.

— По внешним мостам чисто. Но есть старые совместимости на Сибмаше и в учебном центре. Могло прийти оттуда.

— Значит, проверяем их.

— А Кедров?

Закиров посмотрел на него.

Лейтенант понял, что поторопился.

— Извините.

— Что Кедров?

— Он обслуживал оба объекта. Сабурова и РА-12.

— Он старший инженер глубокой подстройки. Он и должен обслуживать нестандартные объекты.

— Да.

— Если врач дважды за день видит больных, это не делает его источником болезни.

Климов покраснел.

— Понял.

— Не уверен, но поймёте.

Закиров взял планшет.

— Кедрова не трогать. Карточку не поднимать без нового основания. По его заявлению на аккредитацию — не вмешиваться. Если он идёт на повышение, это скорее стабилизирует, чем наоборот.

— Есть.

— Сектор 7 — тихая проверка. Сибмаш — тихая проверка. Учебные стенды — инвентаризация под видом плановой. Домовые узлы с расширенными настройками — выборочно, без жильцов.

— Срок?

— Первичная сводка завтра к вечеру.

Климов встал.

— Товарищ майор, а если это всё-таки группа?

— Тогда она сделает второй шаг.

— А если уже сделала?

— Тогда мы найдём след второго шага. Первый редко объясняет, куда человек идёт.

Климов ушёл.

Закиров остался один.

Он выключил общий свет, оставил настольную лампу. На столе лежали три открытых окна: карта «Коллектива», региональная сводка Г-серии, отчёт по РА-12. Рядом закрытая карточка Кедрова, уже без подсветки.

Не подозреваемый.

Не свидетель.

Просто фамилия, которая дважды появилась рядом с вопросом.

Закиров умел ждать.

Многие сотрудники СБ любили быстрый результат: вызвать, спросить, надавить, получить признание или испуг. Это работало с Мартыновыми. С людьми, которые подняли заявку тётке и забыли закрыть старый ключ.

Но если за старыми протоколами стоял кто-то умный, быстрый результат был вреден. Умный человек после первого шума уходил глубже. Или, что хуже, начинал торопиться.

Закиров не хотел, чтобы кто-то торопился рядом с Г-серией.

Он открыл ящик, достал фотографию брата и поставил перед собой.

— Ты тоже думал, что успеешь остановиться, — тихо сказал он.

Фотография не ответила.

Закиров убрал её обратно и закрыл ящик.

Потом открыл рабочее окно и создал новое дело.

Код: ВК-17 Название: Внутренний контур Категория: предварительное наблюдение Объект: аномальные обращения к старым служебным протоколам Г-серии Статус: без оперативного вмешательства Приоритет: средний

Он посмотрел на слово "средний".

Самые неприятные вещи часто начинались именно так.

Закиров добавил последнюю строку:

Рекомендация: наблюдать до повторного события. Цепочку не разрывать.

Терминал принял запись.

За окном НИИ светился ровно и спокойно. Где-то внизу инженеры расходились по домам, роботы-курьеры докатывали последние контейнеры, архивные терминалы гасили дневные запросы, старый РА-12, наверное, возвращал папки на свои места.

Сеть работала.

Закиров сидел в тишине и смотрел на карту, пока зелёные линии не начали сливаться в один спокойный узор.

Он не любил ловить людей на первом шаге.

Первый шаг редко объяснял, куда человек идёт.

Он предпочитал дождаться второго.

Глава 9. Расшифровка

Домой я возвращался с анализатором под мышкой и ощущением, что внутри него лежит не файл, а маленький кирпич.

Кирпич был старый, неудобный и явно собирался разбить мои планы на вечер.

Трамвай шёл спокойно. Люди вокруг ехали с работы, обсуждали ужин, погоду, новую постановку в театре, чьи-то показатели ГТО и то, что в распределителе на площади снова появились хорошие груши. Нормальная жизнь. Даже слишком нормальная для человека, у которого в служебном буфере лежала строка:

…/GL-82/ВСХД/0

Я смотрел в окно и пытался убедить себя, что это может быть чем угодно.

ВСХД.

Восход.

Или «всход», если кто-то тридцать лет назад плохо спал и плохо называл файлы. Или вообще обрывок служебного мусора, который старый РА-12 вытащил из архивной щели, как кот дохлую мышь.

Очень хотелось поверить в мышь.

Не получалось.

У подъезда меня встретил робот-дворник. Тот самый, слишком вежливый.

— Гражданин Кедров Алексей Петрович, добрый вечер.

— И тебе не заскучать.

— Запрос не распознан.

— Это не запрос, это пожелание.

Дворник подумал.

— Пожелание принято частично.

— Уже прогресс.

Он поехал дальше. Я поднялся на четвёртый этаж. Из-за двери Веры Семёновны доносилось тихое жужжание БУ-6 и её голос:

— Я сказала, под сервант не лезь! Там история, а не пыль!

История сегодня вообще лезла из всех щелей.

Дома Тихон стоял в прихожей. Конечно.

— Вы вернулись на семь минут позже прогнозируемого времени, Алёша.

— Трамвай шёл по расписанию.

— Значит, задержка была внутренней.

— Ты теперь диагностируешь душевное состояние по расписанию трамваев?

— Я использую доступные данные. Вы держите анализатор так, будто он собирается сбежать.

Я посмотрел на свою руку. Действительно, держал крепко.

— Плохая привычка.

— У анализатора?

— У меня.

— Приятно, что вы начали каталогизировать собственные неисправности.

Я снял обувь, прошёл в комнату и положил анализатор на стол.

Тихон проследил за ним сенсорами.

— Это тот самый дамп?

— Уже не только он.

— Прекрасно. У проблемы появились родственники.

— Тихон, чай.

— Чай уже готовится. Я решил, что сегодня вам понадобится не напиток, а алиби.

— От чего?

— От здравого смысла.

Он ушёл на кухню.

Я сел за стол и открыл блокнот. На странице было три записи:

Г-82 / индекс 1978 / сектор 7 …/GL-82/ВСХД/0 Тихомирова А. С.

Последняя фамилия пока не имела отношения к делу. Формально. Просто Ирина сказала, что Тихомирова знает старые индексы лучше терминалов. А я сегодня как раз начал подозревать, что терминалы знают меньше, чем делают вид.

Тихон принёс чай и поставил чашку рядом с блокнотом.

— Вы будете ужинать?

— Потом.

— Это слово у вас часто означает «никогда».

— Сегодня оно означает «после того, как я пойму, что за дрянь нашёл».

— Значит, никогда, но с техническим обоснованием.

Я подключил анализатор к домашнему терминалу через изолированный переходник. Сеть терминала отключил. Тихон заметил.

— Вы отключили внешний контур.

— Не хочу, чтобы домашний терминал проявлял инициативу.

— Домашние терминалы не проявляют инициативу.

— Ты тоже не должен был проявлять сарказм.

— Убедительный аргумент.

На экране появилось восстановленное окно журнала РА-12. Строка мигала внизу, скромная и наглая одновременно.

…/GL-82/ВСХД/0

Я запустил стандартное восстановление имени.

Терминал подумал меньше секунды и выдал:

ФОРМАТ УСТАРЕЛ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПРЕОБРАЗОВАНИЕ В АКТУАЛЬНЫЙ КАТАЛОЖНЫЙ ВИД.

— Спасибо, — сказал я. — Без тебя бы я не догадался.

— Терминал не слышит сарказм при отключённом голосовом контуре, — сообщил Тихон.

— Завидую.

Я нажал «преобразовать копию».

Терминал выдал:

ОБЪЕКТ НЕ НАЙДЕН. УКАЗАТЕЛЬ ПОВРЕЖДЁН. РЕКОМЕНДАЦИЯ: УДАЛИТЬ УСТАРЕВШУЮ ССЫЛКУ.

— Вот как быстро молодёжь избавляется от старших.

— Вы говорите о терминале?

— О цивилизации.

— Тогда замечу, что цивилизация обычно избавляется от старшего после запроса подтверждения.

На экране как раз появилось:

ПОДТВЕРДИТЬ ОЧИСТКУ?

Я убрал палец от панели.

Не то чтобы я собирался нажать. Просто палец оказался слишком близко. Иногда преступления совершаются не злым умыслом, а усталостью и удобной кнопкой.

— Не удаляем? — спросил Тихон.

— Не удаляем.

— Разумно. Удалить неизвестный объект можно всегда. Понять, зачем он лежал тридцать лет, сложнее.

Я посмотрел на него.

— Ты сегодня подозрительно мудрый.

— Я чередую. Мудрость, сарказм, уборка. Иначе вы привыкаете.

Я закрыл стандартный декодер и открыл справочник совместимости деда, в закрытой папке с унылым названием «материалы по совместимости». Название я придумал в двадцать три года. Тогда мне казалось, что если назвать что-то скучно, система потеряет интерес.

Система, может быть, и потеряла, а я нет.

Поиск по GL-82 ничего не дал. Я уже знал.

Поиск по Г-82 снова выдал строку:

Группа личных служебных протоколов В. М. Г. Экспериментальный контур. 1982. Ограниченное применение.

Я открыл примечания. Там было всего несколько абзацев. Сухих, старых, написанных людьми, которые ещё верили, что документация должна помогать, а не защищать автора от комиссии.

Протоколы Г-серии предназначались для работы с неполными каталогами, локальными архивными массивами и переходными индексами. Приоритет — сохранение исходной структуры. Автоматическое преобразование не рекомендуется.

Я перечитал последнюю фразу.

Автоматическое преобразование не рекомендуется.

Ну конечно.

Современный терминал попытался сделать то, что умел: привести старое к новому. А старый указатель, если он действительно был указателем, мог умереть именно от заботы.

— Старые протоколы не любят, когда их улучшают, — сказал я.

— Это относится и к людям? — спросил Тихон.

— Особенно к людям.

Я пролистал дальше. На полях были пометки деда. Не печатные, не сканированные ровно, а его почерк: строгий, угловатый, иногда почти нечитаемый.

На полях рядом с разделом о неполных каталогах дед написал:

Не переводить. Читать на языке автора.

Я провёл пальцем по экрану, хотя это был всего лишь скан.

Дед любил такие рабочие фразы. Словно говорил: не ломай замок, сначала посмотри, в какую сторону открывается дверь.

Я встал, подошёл к шкафу и остановился.

Тихон за моей спиной тихо сказал:

— Открыть фальш-панель?

— Я сам.

— Я не предлагал помощь. Я уточнял степень нарушения.

— Молчи концептуально.

— Уже.

Я сдвинул заднюю панель шкафа. Магнитные защёлки щёлкнули. За стенкой лежали книги: старые учебники, фантастика, несколько томов, которые лучше не оставлять на виду, и толстый конспект деда по ранним сетевым протоколам.

Я достал конспект, вернулся к столу и открыл по закладке. Закладкой служил старый билет на трамвай, ещё до общей карточной системы, когда ещё существовали деньги. На нём дед когда-то написал карандашом:

Если код не открывается, не спрашивай, что он скрывает. Спроси, для кого он был написан.

Я сел.

Тихон заглянул через плечо.

— Ваш дед обладал неприятной привычкой формулировать точнее, чем современные инструкции.

— Он бы тебе понравился.

— Судя по вашим воспоминаниям, он бы сначала спросил, зачем вы дали роботу чувство юмора.

— А потом?

— Потом попросил бы показать исходный код.

Я невольно улыбнулся.

Дед действительно попросил бы.

Я открыл раздел о Г-серии. В бумажном конспекте было больше, чем в скане. Не потому что скан урезали. Просто дед вклеивал листы, делал пометки, переписывал куски из лекций, добавлял схемы.

Г-серия не ищет объект по текущему имени. Она восстанавливает путь по первичному индексу. Имя может быть повреждено, путь — нет.

Вот оно.

Я посмотрел на строку:

…/GL-82/ВСХД/0

Я всё это время пытался восстановить имя. А надо было восстановить путь.

— Тихон.

— Да, Алёша.

— Отключи на терминале автосовместимость.

— Вы хотите сознательно ухудшить интерфейс?

— Да.

— Это новый уровень вашей борьбы с удобством.

— Я не борюсь с удобством. Я возвращаю ему память.

— Обычно вы называете это ремонтом пожилых роботов.

— Значит сегодня ремонтируем пожилой указатель.

Тихон подключился к локальной панели и отключил автосовместимость. Терминал тут же стал менее дружелюбным. Современные окна исчезли, интерфейс переключился в простой режим: строки, команды, зелёный курсор. Красота без косметики.

Я ввёл старый режим чтения:

INDEX:1978 FORMAT:G-82 PATH:LOCAL/-1B/BRIDGE-S7 OBJECT:ВСХД/0

Терминал ответил:

ОШИБКА. ТРЕБУЕТСЯ ПЕРВИЧНЫЙ МАРШРУТ.

— Не хватает маршрута, — сказал Тихон.

— Вижу.

— Комментарий был для эмоциональной поддержки.

— Поддержи молча.

Я открыл схему, которую дала Ирина. Бумажная распечатка лежала рядом. Старые маршруты хранения, индексы, стрелки, пометки от руки. Внизу фамилия Тихомировой.

Сектор 7 был связан с -1Б через индексный мост, но в схеме было две линии: новая, сплошная, и старая, пунктирная. У старой стояла пометка: утро/первичн.

Утро.

Я нахмурился.

— Тихон, ты знаешь, что значит "утро" в старых архивных индексах?

— В бытовом смысле — часть суток, в которую вы особенно неэффективны.

— В архивном.

— Нет. Могу предположить: первичная загрузка каталога, утренний пакет синхронизации, начало смены.

Первичная загрузка.

Я открыл конспект. Нашёл раздел про переходные индексы. Там на полях было:

"Утро" — первый проход до исправлений. До удобства.

До удобства.

Глушков, если это был Глушков, не стал бы прятать указатель за сложным шифром. Сложный шифр ломают специалисты. А вот старую привычку думать до автоматических исправлений система сама постепенно забывает.

Я исправил команду:

INDEX:1978/PRIMARY FORMAT:G-82 PATH:-1B→S7/МОРNING

Терминал выдал:

НЕИЗВЕСТНЫЙ ПАРАМЕТР: МОРNING

Я закрыл глаза.

— Я идиот.

— Подтвердить или поддержать? — спросил Тихон.

— Там не английский.

Я ввёл:

PATH:-1B→S7/УТРО

Курсор мигнул.

Раз.

Второй.

Третий.

Терминал ответил:

ПЕРВИЧНЫЙ МАРШРУТ ПРИНЯТ. УКАЗАТЕЛЬ ОБНАРУЖЕН. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ИМЕНИ…

На экране появилась строка:

ВОСХОД-0

Я откинулся на спинку стула.

В комнате стало очень тихо. Даже Тихон не сказал ничего. Умный робот. Иногда.

Потом терминал выдал:

ОБЪЕКТ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ФАЙЛОМ. ТИП: УКАЗАТЕЛЬ-СООБЩЕНИЕ. ОТКРЫТЬ В РЕЖИМЕ Г-82?

Я посмотрел на кнопку подтверждения.

Вот она, дверь.

Не большая. Не героическая. Не с красной лампой и сиреной. Просто старая строка на зелёном экране.

Я мог закрыть.

Сообщить Громову.

Удалить копию.

Сказать себе, что это не моё дело.

Все четыре варианта были разумными. Особенно последний, если добавить к нему чай, сон и нормальную жизнь.

Я нажал «открыть».

Экран погас на секунду. Потом появился текст.

Не длинный. Несколько строк.

ВОСХОД-0 Если ты читаешь это, значит, новый каталог не смог забыть старый. Это хорошо. Не доверяй исправленному пути. Он ведёт туда, где удобно искать. Ищи первичный. Сектор 7. Метка "Восход". Запрос только через утренний индекс. Если ты не понимаешь, зачем это нужно, закрой сообщение. Значит, оно не для тебя.

Подписи не было.

И не нужно было.

Я перечитал текст. Потом ещё раз.

Голос в нём был не торжественный. Не "послание потомкам". Не бронзовый Глушков с портрета. Это писал инженер. Усталый, точный, немного раздражённый тем, что будущие пользователи наверняка всё испортят.

Такому голосу я верил сильнее.

— Это он? — спросил Тихон.

— Не знаю.

— Вы знаете. Просто ждёте, пока осторожность сдаст позицию.

— Тихон.

— Молчу.

Он помолчал ровно две секунды.

— Сектор 7 находится в НИИ?

— Да.

— У вас есть допуск?

— По запросу, не постоянный.

— Значит, вам нужен официальный повод.

Я посмотрел на бумажную схему.

Тихомирова А. С.

Архивистка. Закрытый архив. Старые документации. Знает индексы лучше терминалов.

Ирина сказала это почти случайно. А может, не случайно. Ирина редко тратила слова без пользы.

— Или человек, который знает, где лежит нужная папка, — сказал я.

— Это из надписи в старом секторе?

— Ты читаешь мои записи?

— Я стою рядом. Вы пишете крупно, когда волнуетесь.

Я закрыл сообщение, но сохранил локальную копию указателя. Потом сделал бумажную запись:

ВОСХОД-0 Сектор 7 Утренний индекс Тихомирова А. С.

Рука остановилась.

Я добавил:

Не сообщать пока.

Посмотрел на фразу и зачеркнул.

Слишком явно. Бумага не отправляет отчёты, но это не значит, что надо помогать будущему обыску.

Вместо этого написал:

Разобраться с каталогом.

Тихон наклонил голову.

— Более скучно. Одобряю.

— Спасибо.

— Это не похвала. Это оценка маскировки.

Я встал и прошёлся по комнате. Один круг. Второй.

Тихон проводил меня сенсорами.

— Началось раньше прогноза, — сказал он.

— Что?

— Хождение кругами.

Я остановился у окна.

Во дворе горели фонари. Робот-дворник полз вдоль дорожки. У детской площадки кто-то забыл красный мяч, и дворник каждый раз аккуратно объезжал его, не решаясь классифицировать: мусор, игрушка или объект эмоциональной ценности.

Хороший вопрос, товарищ дворник.

— Я должен сообщить Громову, — сказал я.

— Это правильный поступок.

— Да.

— Вы снова не ответили.

— Я знаю.

— Хотите, я перечислю варианты?

— Давай.

— Первый: сообщить начальнику отдела. Последствия: объект перейдёт в официальный контур, вы потеряете доступ к самостоятельному изучению, вероятность вмешательства службы безопасности повысится.

— Второй?

— Удалить копии и забыть. Последствия: вы не забудете.

— Третий?

— Продолжить самостоятельно. Последствия: значительное повышение риска служебных, личных и, возможно, уголовных неприятностей.

— Какой вариант рекомендуешь?

— Как робот — первый.

— А как мой незаконный моральный советник?

Тихон помолчал.

— Если вы это не посмотрите, вы будете жалеть. А я буду слушать ваши жалобы. Мой ресурс терпения велик, но не бесконечен.

— Это угроза?

— Прогноз.

Я снова сел за стол и открыл сообщение. Последняя строка смотрела на меня спокойно.

Если ты не понимаешь, зачем это нужно, закрой сообщение. Значит, оно не для тебя.

Вот в этом и была ловушка.

Не техническая. Человеческая.

Если бы там был пароль, я бы решал задачу. Если бы был шифр, я бы искал ключ. Если бы была защита, я бы думал, имею ли право её обходить.

А тут вопрос был проще и хуже: понимаешь или нет?

Я не был уверен, что понимаю. Но уже знал, что не смогу закрыть.

Дед говорил: если тебе говорят, что книга плохая, но не дают прочитать, боятся не книги. Тебя.

Здесь никто не говорил. Здесь просто оставили дверь приоткрытой.

— Тихон, завтра напомни мне зайти в архивный сектор.

— Сформулировать как рабочую задачу?

— Да.

— "Разобраться с каталогом"?

— Именно.

— Хорошо. Также рекомендую поспать.

— Сейчас?

— Желательно до того, как вы решите искать "утренний индекс" ночью на домашнем терминале без допуска.

— Я и не собирался.

— Алёша.

— Ладно. Собирался.

— Приятно видеть редкие вспышки честности.

Я выключил терминал. Отсоединил анализатор и убрал в ящик стола. Потом передумал, достал и положил в мастерскую-нишу, в ящик с переходниками для старых шин. Там он хотя бы выглядел как часть нормального инженерного беспорядка.

Тихон поставил на стол тарелку.

— Ужин.

— Я не просил.

— Вы сегодня много чего не просили.

На тарелке были разогретые пирожки Веры Семёновны и нарезанный огурец. Простая еда. Очень земная. После "Г-серии", "утренних индексов" и возможного послания Глушкова это выглядело почти вызывающе нормально.

Я сел и взял пирожок.

— Тихон.

— Да?

— Если я начну делать глупости…

— Когда.

— Если.

— Хорошо. Если.

— Напомни мне, что я не знаю, как чинить мир.

Тихон стоял у стола неподвижно. Потом ответил тише обычного:

— Напомню. Но вы обычно не чините мир. Вы чините то, что стоит перед вами.

— Это не утешает.

— Я знаю. Поэтому звучит правдоподобно.

Я усмехнулся.

За стеной Вера Семёновна что-то сказала своему БУ-6. Сверху топнули дети Орловых. Где-то рядом Василич, наверное, проверял свой фильтр и называл это наукой. Дом жил.

А у меня в блокноте лежали четыре слова, которые могли оказаться старой шуткой, служебным указателем или началом такой истории, куда нормальные люди не ходят без приказа.

Утром я собирался закрыть одну странную заявку.

К вечеру у меня было имя старого протокола, указатель Глушкова и фамилия архивистки, которая знала сектор 7 лучше терминалов.

Рабочая неделя явно решила перестать притворяться рабочей.

Глава 10. Богатырь

Утро пятницы начинается с того, что я пытаюсь выглядеть человеком имеющего план.

Получается, видимо, плохо, потому что Тихон смотрит на меня уже третью минуту.

— Вы выглядите как человек, который придумал плохой план и пока им доволен.

— Это рабочий план.

— Рабочие планы не прячут в бумажный блокнот.

Я закрываю блокнот ладонью.

— Ты слишком наблюдательный.

— Это моя функция.

— Твоя функция — готовить чай.

— Чай готов. Поэтому я расширяю профессиональный кругозор.

На столе передо мной действительно стоит чай. Рядом лежит анализатор, вчерашняя бумажная схема старых архивных маршрутов и блокнот с четырьмя аккуратными строчками:

ВОСХОД-0 Сектор 7 Утренний индекс Тихомирова А. С.

Смотрится невинно. Почти как список продуктов. Только вместо продуктов — старый личный протокол Глушкова, архивный сектор и фамилия женщины, которую я ещё не знаю, но уже собираюсь втянуть в свои неприятности.

Не лучший способ начинать знакомство.

— Сегодня пятница, — говорит Тихон.

— Я в курсе.

— В НИИ завтра выходной, если не будет срочной заявки.

— Я и об этом в курсе.

— Вы собираетесь сегодня попасть в сектор 7?

— Собирался.

— В прошедшем времени?

Я отпиваю чай. Горячий. Тихон всё-таки умеет подбирать температуру под уровень катастрофы.

— После РА-12 сразу идти в сектор 7 — плохая идея.

— Поздравляю. Самодиагностика дала результат.

— Не радуйся раньше времени. Я всё равно туда пойду.

— Разумеется. Вопрос был только в том, насколько быстро вы сделаете глупость.

Я смотрю на блокнот.

Если я сегодня после странной заявки в старом секторе сразу оформлю запрос в сектор 7, это будет выглядеть как интерес. А интерес — вещь заметная. Особенно если кто-то уже смотрит на старые протоколы. Или если не смотрит, но потом начнёт.

Глупость надо делать правильно.

Это, кажется, мой жизненный девиз. Надо будет не говорить его Ирине.

— Значит, понедельник, — говорю я.

— Хорошее решение.

— Ты слишком быстро согласился.

— Потому что в субботу у вас ужин у Степана Ковальчука.

Я морщусь.

— Я надеялся, ты забыл.

— Я робот. Забывать — ваша привилегия.

— Может, у меня будет срочная заявка.

— Степан Ковальчук вчера прислал напоминание. Три раза. Последнее начиналось словами: «Если Алёшка будет ссылаться на срочную заявку, не верь ему, Тихон».

— Предатель.

— Он или я?

— Оба.

Тихон ставит передо мной тарелку с бутербродом.

— Также Лена Ковальчук передала, что пирог уже запланирован.

— Пирог запланирован. Серьёзная заявка.

— Приоритет высокий.

Я закрываю блокнот и убираю его во внутренний карман сумки. Анализатор оставляю дома. Тащить его в НИИ сегодня не хочется. Слишком много вокруг него стало мыслей.

— Если кто-то придёт с проверкой, — говорю я.

— Я сообщу, что анализатор находится в техническом беспорядке по причине вашего общего характера.

— Убедительно.

— Я старался.

На работу я еду с почти спокойной головой.

Почти — это когда мысль о секторе 7 сидит в углу и делает вид, что не мешает. Как Стрельников на летучке.

В НИИ пятница ощущается даже в воздухе. Люди работают, терминалы мигают, роботы-курьеры возят контейнеры, но в голосах уже есть что-то выходное. Кто-то обсуждает театр, кто-то — поездку в парк, кто-то — субботний норматив ГТО, и только самые несчастные говорят о квартальной отчётности.

В отделе Стрельникова нет.

Редкое состояние пространства, при котором воздух кажется менее заполненным формулярами.

— Стрельников на выезде? — спрашиваю я у Лаврова.

— С утра. Поликлиника, потом домоуправление, потом робот-регистратор в Доме культуры.

— Тяжёлый день для культуры.

Лавров улыбается и снова утыкается в терминал.

Ирина сидит у своего стола. На экране у неё открыты архивные таблицы. Я успеваю сделать два шага в её сторону и даже почти придумываю фразу, которая не звучит как «Здравствуйте, мне нужен доступ к странной тайне Глушкова», когда из кабинета выглядывает Громов.

— Кедров.

Конечно.

Я останавливаюсь.

— Пётр Сергеевич?

— Ко мне.

Ирина поднимает глаза. Смотрит на меня, потом на Громова. Ничего не говорит.

Надо будет потом извиниться. Или сделать вид, что ничего не было.

В кабинете Громова пахнет кофе и бумагой. На столе у него открыта заявка. По виду — плохая. Хорошие заявки начальники так не держат. Хорошие заявки лежат спокойно. Плохие смотрят с экрана и требуют человека, которому можно испортить день.

— Садись, — говорит Громов.

Я сажусь.

— У меня были планы, — говорю я осторожно.

— У всех были планы. У строителей тоже были. Теперь у них робот весом восемьдесят тонн стоит посреди монтажной зоны и держит балку.

Я молчу.

Громов поворачивает экран ко мне.

Объект: МСК-12 «Богатырь» Тип: монтажно-строительный комплекс, серия 12 Площадка: Северный распределительный центр «Коллектив-Сибирь» Проблема: аварийная остановка в режиме удержания конструкционного элемента Приоритет: высокий Риск: срыв монтажного графика, блокировка строительного контура

— Мой план на день звучал спокойнее, — говорю я.

— Твой план подождёт. Балка — нет.

— Почему я?

— Потому что Стрельников на выездах, Лавров не работал с тяжёлыми монтажными комплексами, Соколова занята архивными терминалами, а ты умеешь договариваться с роботами, которые уверены, что они правы.

— То есть со всеми.

— Не спорь. Там начальник роботизированной смены уже два раза звонил и один раз пытался объяснить мне, что МСК-12 «думает неправильно».

— Роботы не думают неправильно.

— Вот поедешь и скажешь ему это лично. Роботу или начальнику — сам решишь.

Я смотрю на заявку.

Северный распределительный центр «Коллектив-Сибирь». Большая стройка. Новый вычислительный узел, который должен разгрузить часть городского контура и связать несколько промышленных кластеров. О таких стройках обычно показывают сюжеты в вечерних новостях: счастливые инженеры, красивые краны, роботы на фоне заката, лозунги про будущее, которое строится уже сегодня.

Будущее, как выяснилось, застряло с балкой в манипуляторе.

— Пётр Сергеевич, — говорю я. — По РА-12 я хотел уточнить индексы сектора 7.

— Уточнишь в понедельник.

Я смотрю на него.

— Вы помните?

— Я читаю отчёты. Иногда.

— Там может быть не просто конфликт индексов.

Громов снимает очки.

— Кедров.

Это уже голос «не сейчас».

— Да?

— Если там что-то серьёзное, оно не убежит за выходные. Если убежит, значит, оно бегает лучше тебя, и тогда тебе тем более надо отдохнуть.

— Логично.

— Не начинай. Поезжай на стройку. Закрой робота. Вернёшься — сдашь отчёт и пойдёшь домой. Завтра к Ковальчукам?

Я моргаю.

— Откуда вы знаете?

— Степан приходил в аппаратное крыло и орал на весь коридор, что если тебя кто-то загрузит в субботу, он подаст жалобу на нарушение дружеских обязательств.

— Это существует в классификаторе?

— После него — возможно.

Громов возвращает очки на место.

— Иди. Машина через десять минут у служебного входа.

— А если робот не захочет отпускать балку?

— Уговори. Ты же у нас специалист по трудным характерам.

— Это про роботов?

— Как получится.

Служебная машина оказывается не машиной, а грузовым модулем для аварийных бригад: широкий салон, крепления для инструментов, два сиденья, аптечный блок, складной пульт. Водителя нет. Модуль сам знает, куда ехать, и явно гордится этим молча.

Я сажусь, закрепляю диагностический комплект и открываю заявку ещё раз.

МСК-12 «Богатырь».

Название хорошее. Такое название дают машине, от которой ждут, что она будет поднимать бетонные блоки, держать перекрытия и не задавать лишних вопросов.

Если машина с таким названием замирает посреди стройки, вопросы начинают задавать люди.

Модуль выезжает за территорию НИИ и берёт курс на северо-восток. Город постепенно меняется: жилые кварталы, потом промышленные корпуса, потом широкая дорога вдоль строительной зоны. На дальнем горизонте видны каркасы новых зданий, крановые линии, временные башни питания, бетонные опоры будущей транспортной развязки.

Я думаю о секторе 7.

Конечно думаю.

Пятница — стройка. Суббота — Степка и Лена. Воскресенье — подготовить нормальный служебный запрос. Понедельник — архив.

Выглядит почти разумно.

Если я сегодня полезу в сектор 7, это будет выглядеть как продолжение РА-12. Если в понедельник — как уточнение после выходных, после другой выездной заявки, после обычной рутины. Меньше прямых линий.

Удивительно, когда срочная заявка спасает от глупости.

Или просто откладывает глупость до понедельника.

Стройплощадка Северного распределительного центра встречает меня шумом.

Не хаосом. Советская автоматизированная стройка вообще не любит хаос. Она шумит организованно: гудят платформы, стучат бетонные блоки, шипят сварочные манипуляторы, крановые роботы двигаются по рельсам, диспетчерские табло мигают маршрутами. Люди в касках кажутся маленькими, но не лишними. Они смотрят, командуют, сверяют, ругаются, курят запрещённые мысли без табака.

Над въездом висит огромный щит:

«КОЛЛЕКТИВ НАЧИНАЕТСЯ С УЗЛА»

Под ним кто-то мелко приписал мелом:

«А узел начинается с прораба»

Я сразу проникаюсь уважением к местной культуре.

Модуль останавливается у временного диспетчерского пункта. Ко мне подходит мужчина лет пятидесяти в оранжевой каске и плотной куртке. Широкий, краснолицый, с голосом, который наверняка может перекрыть бетонолом без усилителя.

— Кедров?

— Он самый.

— Бурцев. Начальник роботизированной смены. Пойдёмте, покажу нашего мыслителя.

— Давно стоит?

— Три часа двадцать две минуты. Держит балку, как родную мать. Ни туда, ни сюда.

— Отключить пробовали?

Бурцев смотрит на меня так, будто я предложил лечить головную боль топором.

— Если отключим, он может разжать захват. Балка пойдёт вниз. Там монтажный сектор, временная опора, два сварочных блока и мой заместитель, который пока ещё полезен.

— Понял. Не отключаем.

— Спасибо, что вы инженер, а не герой.

— Это спорный вопрос.

— Герои у меня уже были. Один предложил "просто перезапустить". Я его отправил смотреть, как балка висит. Для воспитания.

Мы проходим через площадку.

МСК-12 «Богатырь» стоит в центре монтажного сектора.

Даже на расстоянии он впечатляет.

Четыре массивные опоры, каждая с гидравлическими коленями. Корпус размером с маленькую квартиру. Крановая стрела поднята под углом, два боковых манипулятора удерживают длинную металлическую балку. На спине — сварочный блок, кабельные бухты, бетонный модуль, стабилизаторы. Корпус окрашен в тёмно-красный и серый, на боку белыми буквами: МСК-12 БОГАТЫРЬ.

Он не выглядит злым. Вообще строительные роботы редко выглядят злыми. Они выглядят так, будто если ошибутся, то извинятся уже после того, как раздавят полрайона.

Балка висит в захватах, немного не доходя до монтажных гнёзд. Под ней выставлены временные ограждения. Вокруг замерли платформы. Другие роботы стоят на безопасном расстоянии, как рабочие, которые ждут, когда начальство решит, кто виноват.

— Что он говорит? — спрашиваю я.

Бурцев машет рукой диспетчеру. Тот выводит на переносной экран журнал состояния.

РЕЖИМ: УДЕРЖАНИЕ КОНСТРУКЦИОННОГО ЭЛЕМЕНТА КОМАНДА МОНТАЖА: ВЫПОЛНИТЬ ПОЗИЦИЮ Б-17 ГЕОМЕТРИЧЕСКИЙ КОНТУР: ПОЗИЦИЯ Б-17 НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА РИСК СМЕЩЕНИЯ: 3,7% БЕЗОПАСНЫЙ РЕЖИМ: УДЕРЖИВАТЬ

— Три целых и семь, — говорит Бурцев. — Из-за трёх целых семи он держит полсмены.

— Для восьмидесяти тонн железа три целых семь — не мелочь.

— Да я понимаю. Но план обновили утром, геометрию площадки подтвердили. Система должна была принять.

— Кто обновлял план?

Бурцев показывает на диспетчерский пункт.

— Центральный строительный узел. Всё по графику. Новый каркас пришёл с завода с поправкой, монтажные гнёзда сместили на шесть сантиметров. В контуре смены обновление есть. В «Богатыре» тоже должно быть.

— Должно быть — любимое слово инженеров.

— У нас тут сегодня все его полюбили.

Я подхожу ближе. Земля под ногами вибрирует от работающих платформ. «Богатырь» стоит неподвижно, только в суставах манипуляторов едва заметно работает компенсация нагрузки. Он держит балку аккуратно. Очень аккуратно. Машина не сломалась в грубом смысле. Она выполняет приказ «не уронить» с таким усердием, что перестала выполнять всё остальное.

— Сервисный порт где?

Бурцев показывает.

— На правом борту, под защитной крышкой. Только осторожно. Он сейчас в замкнутом удержании.

— Если начнёт двигаться?

— Все отойдут.

— Хороший план.

— У меня других нет.

Я поднимаюсь на сервисную площадку. Металл под ботинками дрожит. Крышка порта тяжёлая, с ручным фиксатором. Открываю, подключаю щуп, запускаю диагностику.

Анализатор думает дольше обычного. Большие роботы вообще не торопятся признавать чужое мнение.

Объект: МСК-12 “Богатырь” Состояние: безопасное удержание Механика: исправна Гидравлика: исправна Манипуляторы: нагрузка в пределах допуска Командный контур: конфликт приоритетов Геометрический контур: конфликт версий

— Ну вот, — говорю я.

Бурцев снизу кричит:

— Что там?

— Он не сломался. Он испугался ответственности.

— Роботы не боятся!

— Этот очень старается.

Я вывожу подробности.

Новый строительный план действительно загружен. Позиция Б-17 обновлена. Но локальный геометрический контур «Богатыря» сверяет её не с новой картой, а с резервной схемой ночной смены. Там старая привязка монтажных гнёзд. Разница шесть сантиметров. Для человека — ладонь. Для робота, который держит балку над площадкой, — повод стать философом.

Команды конфликтуют:

Установить балку в Б-17. Не устанавливать балку в неподтверждённую позицию. Удерживать до устранения расхождения.

Хороший робот. Исполнительный.

Я спускаюсь.

— Нужно поставить временную опору под балку и дать ему промежуточную позицию, которую примут оба контура.

Бурцев хмурится.

— Временная опора есть. Но если он решит, что мы вмешались в удержание, заблокирует манипуляторы сильнее.

— Не решит. Мы не вмешиваемся, мы расширяем безопасную зону.

— Это юридическая формулировка или техническая?

— Коммунальная дипломатия в строительном масштабе.

Бурцев смотрит на меня секунду, потом орёт:

— Платформу ОП-3 сюда! Стабилизаторы раскрыть! Кто поставит её рывком — пойдёт вручную песок считать!

Площадка оживает.

Небольшая, по сравнению с «Богатырём», опорная платформа подкатывает под балку. У неё четыре широких домкрата и верхняя плита с мягкой компенсацией. Я подключаю её к своему анализатору через временный мост, вывожу контур совместимости.

— ОП-3, режим?

— Готовность к поддержке конструкционного элемента, — отвечает платформа женским голосом. Зачем строительной платформе женский голос, я не знаю. Наверное, кто-то в проектном отделе счёл, что бетону так спокойнее.

— Будешь принимать нагрузку частично. Не полностью.

— Частичное принятие нагрузки требует согласования с основным монтажным комплексом.

— Сейчас познакомим.

Я открываю канал к «Богатырю».

— МСК-12, подтвердить временную стабилизацию.

Робот отвечает низким синтезированным голосом через площадочный динамик:

— Позиция Б-17 не подтверждена. Удержание продолжается.

— Позицию Б-17 не трогаем. Создаём промежуточную опору Б-17-А.

— Позиция Б-17-А отсутствует в монтажном плане.

— Сейчас будет.

Я вручную создаю временную позицию в локальном контуре. Не в центральном плане. Только в безопасном режиме «Богатыря». Это важно. Если полезть в общий строительный узел, потом будут вопросы, совещания и люди с папками. А нам надо поставить балку, а не родить постановление.

Б-17-А: временная стабилизационная позиция. Смещение от старой Б-17: 0. Смещение от новой Б-17: 6 см. Назначение: промежуточная передача нагрузки.

«Богатырь» думает.

Долго.

Слишком долго.

— Кедров? — зовёт Бурцев.

— Он читает.

— Что читает?

— Смысл жизни.

— Скажите ему, что смена заканчивается через два часа!

На экране появляется:

Позиция Б-17-А допустима при условии частичной нагрузки не более 32%.

— Отлично, — говорю я. — ОП-3, принять тридцать процентов.

— Принятие нагрузки: тридцать процентов.

Платформа поднимает плиту. Медленно. Очень медленно. Верхняя поверхность касается балки.

На секунду ничего не происходит.

Потом в манипуляторах «Богатыря» меняется нагрузка.

Балка едва заметно проседает.

Снизу кто-то ругается. Бурцев орёт:

— Стоять всем!

Я смотрю на цифры.

Двадцать четыре процента. Двадцать семь. Тридцать.

— Остановить, — говорю я.

— Нагрузка принята, — сообщает ОП-3.

«Богатырь» выдаёт:

Частичная стабилизация подтверждена. Удержание продолжается.

— Молодец, — говорю я.

— Это мне? — кричит Бурцев.

— Ему.

— Ему потом скажете! Что дальше?

Дальше самое неприятное.

Нужно убедить «Богатыря», что новая позиция Б-17 не противоречит старой, потому что старая карта теперь является исходной, а не главной. Для человека это звучит как бюрократическая хитрость. Для робота — вопрос иерархии контуров.

Я открываю таблицу приоритетов.

Ночной резервный контур стоит выше утреннего обновления. Почему? Потому что при сбое связи машина должна доверять последней подтверждённой геометрии площадки. Правильно. Только связь не сбилась. Обновление пришло. А флаг подтверждения не поднялся.

Кто-то забыл поставить галочку.

Восемьдесят тонн железа держат балку из-за одной галочки.

Стрельников был бы счастлив. Мир всё-таки иногда подтверждает его веру.

— Бурцев! — кричу я.

— Да?

— Кто подтверждал обновление плана?

Он поворачивается к диспетчерскому пункту.

Там становится тихо.

Очень выразительная тишина.

— Потом разберёмся, — говорит Бурцев уже другим голосом.

— Сейчас нужен код подтверждения смены.

— Дадим.

Через минуту мне передают код. Я ввожу его в локальный контур, но не как новое обновление, а как подтверждение уже полученного. Система принимает.

Утренний план подтверждён. Резервный ночной контур понижен до справочного. Позиция Б-17 подтверждена.

— МСК-12, выполнить установку через Б-17-А к Б-17. Скорость десять процентов.

— Скорость десять процентов приведёт к задержке графика.

— Выполнить.

— Принято.

Гигантская машина начинает двигаться.

Очень медленно.

Сначала поворачивается корпус. Потом манипуляторы с балкой смещаются на те самые шесть сантиметров. Шесть сантиметров, из-за которых стояла вся площадка. ОП-3 синхронно опускает нагрузку, «Богатырь» принимает обратно вес, крановая стрела чуть корректирует угол.

Люди молчат.

Даже Бурцев молчит.

Балка входит в монтажные гнёзда.

Сначала один край. Потом второй. Фиксаторы закрываются с тяжёлым металлическим стуком.

Позиция Б-17 выполнена. Нагрузка снята. Монтажный цикл восстановлен.

Площадка выдыхает.

Не метафорически. Натурально: десятки людей одновременно начинают говорить, двигаться, ругаться, смеяться. Роботы получают новые команды. Платформы возвращаются на маршруты. Где-то наверху сварочный блок даёт первую яркую искру.

«Богатырь» опускает манипуляторы.

Большая, тяжёлая машина снова становится частью стройки, а не её главной проблемой.

Я стою на сервисной площадке и вдруг понимаю, что улыбаюсь.

Вот за это я люблю работу.

Когда восемьдесят тонн железа начинают двигаться правильно, в этом есть своя музыка. Грубая, тяжёлая, без скрипок. Но честная.

Бурцев подходит, снимает каску и проводит рукой по волосам.

— Кедров, да?

— Пока да.

— Выручил ты нас.

— Робот был не виноват.

— А кто виноват?

Я смотрю в сторону диспетчерского пункта. Там кто-то очень старательно делает вид, что изучает экран.

— Человек, который обновил план и не подтвердил контур.

Бурцев медленно поворачивает голову.

— Понял.

— Только не убивайте сразу.

— Не убью. Но песок считать пойдёт.

— Вручную?

— Для воспитания.

Он снова надевает каску.

— Отзыв в НИИ уйдёт сегодня. Хороший. Напишу, что без срыва графика.

— Напишите, что МСК-12 исправен и требует проверки процедуры обновления планов.

— Вы всегда роботов защищаете?

— Только когда люди виноваты.

— Тогда вам у нас понравится. Тут работы на годы.

— Не заманивайте.

Бурцев усмехается.

— Ладно. Идите, инженер. Пока я не нашёл ещё что-нибудь.

— Это самая добрая фраза за день.

Обратно в НИИ я не еду. Заявку закрываю с площадки: Громов разрешил, если работы выполнены после шестнадцати. В отчёте пишу скучно:

Причина: конфликт подтверждения геометрических контуров. Работы: создание временной стабилизационной позиции, частичная передача нагрузки на ОП-3, подтверждение утреннего монтажного плана, восстановление цикла. Результат: МСК-12 исправен, монтажный процесс возобновлён. Рекомендация: проверка процедуры подтверждения обновлений строительного плана.

Отправляю.

Через минуту приходит ответ от Громова:

Принято. Езжай домой. Без подвигов по дороге.

Я смотрю на экран и качаю головой.

Пётр Сергеевич явно переоценивает количество подвигов, которое я планирую на вечер.

Служебный модуль везёт меня обратно уже в сумерках. Стройка остаётся позади: огни, краны, гигантский «Богатырь», который снова двигается по маршруту. На щите у въезда горит лозунг про «Коллектив» и узел.

Новый центр. Новая связность.

Большие слова. Большие машины. Большая страна, которая строит так, будто ей действительно принадлежит завтрашний день.

И где-то в этой стране старый указатель Глушкова шепчет: сектор 7, утренний индекс.

Нормально.

Совершенно нормально.

Я возвращаюсь домой уставший, с пылью на ботинках и лёгким гулом в голове. Во дворе дети уже разошлись, робот-дворник чистит дорожку, в окнах горит свет. На площадке пахнет ужином от Орловых.

Тихон открывает мне дверь прежде, чем я достаю ключ.

— Вы выглядите как человек, которого пыталась усыновить строительная техника.

— Почти.

— Архив?

— В понедельник, как и планировал.

— Разумно. Между тайной Глушкова и ужином у Степана Ковальчука следует выбирать ужин. Он безопаснее.

— Не факт.

— Лена Ковальчук подтвердила время: завтра в восемнадцать ноль-ноль. Также сообщила, что пирог будет с рыбой.

— Рыба повышает риск.

— Я отмечу в календаре: "потенциально опасный пирог".

Я снимаю куртку и сажусь на кухне. Тихон ставит чай. Потом, подумав, добавляет тарелку с гречкой и мясом.

— Я не просил ужин.

— Вы сегодня удерживали строительный контур от глупости. Организм требует компенсации.

— Это медицинский вывод?

— Бытовой.

Я ем молча. Иногда молчание лучше любого разговора, особенно когда за день ты успел спорить с начальником, гигантским роботом и собственным любопытством.

После ужина достаю блокнот и открываю чистую страницу.

Пишу:

Суббота — Степка, Лена. Воскресенье — запрос по сектору 7. Основание: уточнение по РА-12. Понедельник — архив. Тихомирова А. С.

Смотрю.

Добавляю:

Не выглядеть слишком заинтересованным.

Тихон читает через плечо.

— Последний пункт невыполним.

— Спасибо за поддержку.

— Я не поддерживаю невыполнимые проекты. Я фиксирую риски.

— Сотри из календаря слово "тайна".

— Я его не вносил.

— Молодец.

— Я внёс "разобраться с каталогом".

— Ещё лучше.

За стеной у Веры Семёновны тихо жужжит БУ-6. Сверху что-то падает у Орловых, потом Светка кричит, что это не она, а эксперимент. Где-то рядом Василич кашляет и, надеюсь, не оставляет свой аппарат без присмотра.

Обычный вечер.

Почти.

Я закрываю блокнот и кладу его в ящик.

Иногда система спасает тебя от глупости срочной заявкой.

Иногда просто откладывает глупость до понедельника.

Глава 11. Семейный контур

Суббота началась подозрительно мирно.

Тихон не будил меня в семь ноль шесть, не включал зарядку Центрального телевидения и не сообщал о моём моральном разложении по графику сна. Я проснулся сам, в девять с небольшим, и первые несколько секунд не понимал, что именно сломалось.

Потом понял: ничего.

Выходной.

Редкое состояние советского инженера, при котором ты официально не обязан чинить мир до понедельника. Если, конечно, мир не подаст срочную заявку.

Я лежал и смотрел в потолок.

За окном уже шумел двор. Дети спорили у площадки, робот-дворник шуршал щётками, где-то сверху что-то уронили, потом детский голос уверенно сообщил:

— Это не я!

Хорошее начало дня. Значит, Орловы уже проснулись.

Тихон появился в дверях спальни ровно через минуту.

— Доброе утро, Алёша.

— Ты сегодня без издевательств?

— Я решил начать мягко. Выходной день требует бережного обращения.

— Спасибо.

— Вы уже три раза посмотрели в сторону мастерской-ниши.

Я закрыл глаза.

— Я лежу спиной к мастерской-нише.

— Тем выразительнее.

— Тихон.

— Анализатор лежит там же, где вы оставили его вчера. Указатель «Восход-0» сам себя за ночь не расшифровал. Сектор 7 не переехал. Тихомирова А. С., по имеющимся данным, тоже не исчезла.

— Ты умеешь успокаивать.

— Я умею перечислять факты. Иногда люди путают это с успокоением.

Я сел на кровати.

— Сегодня я отдыхаю.

— Зафиксировать?

— Не надо.

— Разумно. Ложные заявления плохо влияют на репутацию.

Тихон ушёл на кухню. Я встал, умылся, надел домашнюю рубашку и вышел следом.

На столе уже стоял чай, тарелка с творожной запеканкой и мой бумажный блокнот. Закрытый, но почему-то лежал ровно по центру стола.

Я посмотрел на Тихона.

— Это намёк?

— Это организация пространства.

— Ты положил блокнот рядом с завтраком.

— Чтобы вы не бегали за ним через две минуты.

— Я и не собирался.

— Я тоже люблю художественную литературу.

Я сел, открыл блокнот и сразу пожалел. На странице с вчерашнего вечера было:

Суббота — Степка, Лена. Воскресенье — запрос по сектору 7. Основание: уточнение по РА-12. Понедельник — архив. Тихомирова А. С. Не выглядеть слишком заинтересованным.

Последний пункт действительно был слабым местом плана.

— Если я не буду ничего делать до завтра, — сказал я, — это будет разумно.

— Верно.

— Если я сегодня просто схожу к Степке, поем пирог и вернусь домой, это будет ещё разумнее.

— Теоретически.

— Почему теоретически?

— Потому что до ужина у Степана Ковальчука восемь часов двадцать семь минут. Для вас это слишком большой промежуток без самоповреждения любопытством.

— Ты веришь в меня всё меньше.

— Я уточняю прогноз.

Я взял вилку.

И тут сверху что-то грохнуло.

Потом ещё раз.

Потом голос Татьяны Орловой, приглушённый перекрытием:

— Света! Положи голову обратно!

Пауза.

— Не свою! Робота!

Тихон повернул сенсоры к потолку.

— Семья Орловых начала субботу продуктивно.

— Не вмешиваемся.

— Конечно.

В дверь позвонили через сорок секунд.

Я посмотрел на Тихона.

— Ты это предсказал?

— Я надеялся.

— Почему?

— Потому что вы сказали, что будете отдыхать. Реальность не любит таких вызовов.

Я пошёл открывать.

На пороге стояла Светка Орлова. Пять лет, две косички, серьёзное лицо и в руках голова игрушечного робота. Голова была отдельно от тела и выглядела удивлённой. Если бы у неё был голосовой модуль, она бы, наверное, попросила адвоката.

— Дядя Алёша, — сказала Светка, — папа сказал, если вы дома, то можете помочь.

— А если я не дома?

— Тогда Тихон сказал бы, что вас нет. А он сказал, что вы дома, но делаете вид, что отдыхаете.

Я медленно повернул голову.

Тихон стоял в глубине коридора.

— Я передал фактическое состояние объекта, — сказал он.

— Предатель.

— Зато стабильный.

Светка протянула голову робота.

— Он теперь не дружит с телом.

— Робот?

— Папа говорит, что это из-за контактной группы. Я говорю, что тело стало самостоятельным.

— А тело где?

— Под столом. Оно туда ушло.

— Само?

— Ну… почти.

Из квартиры Орловых донёсся голос Андрея:

— Алексей, если не занят, зайди на пять минут! У нас тут технический спор с элементами педагогики!

Я посмотрел на Тихона.

— Пять минут?

— В семье с детьми это условная единица времени.

— Чай не убирай.

— Я сохраню его как памятник вашим планам.

Квартира Орловых была этажом выше, но по ощущениям — в другом климате. У меня дома порядок держался на Тихоне, привычке и том, что вещей было не так много. У Орловых порядок существовал как временное перемирие между взрослыми, детьми, игрушками, учебными планшетами и двумя роботами разной степени разобранности.

Дверь открыл Андрей.

Он был в домашней рубашке с закатанными рукавами, на носу очки, в руке отвёртка. На щеке пятно машинного масла. В субботу утром инженер-конструктор «Сибмаша» выглядел так, будто собирался не отдыхать, а тайно модернизировать квартиру.

— Спасай, — сказал он. — Пока Татьяна не решила, что всех роботов в доме надо заменить на веник.

— Веник хотя бы не уходит под стол, — сказала Татьяна из кухни.

— Это спорное преимущество, — ответил Андрей.

Я вошёл.

Квартира Орловых была больше моей, с детской комнатой, просторной кухней и гостиной, где одновременно жили взрослые люди, дети и следы постоянной борьбы за поверхность стола. На стене висели грамоты: ГТО, районный субботник, благодарность Татьяне от поликлиники, какая-то заводская отметка Андрея. На полке — технические журналы, детские книги и набор деталей, который Андрей, видимо, считал украшением.

У окна стоял домашний робот-уборщик. Вернее, тело робота. Низкая модель, семейная, с расширенным детским режимом. Головы на нём не было. Тело стояло под журнальным столиком и иногда осторожно двигало колёсиками, будто прикидывало, можно ли сбежать.

Димка сидел на полу рядом и смотрел на него с научным интересом.

— Дядя Алёша, он без головы лучше слышит?

— Теоретически хуже.

— А практически?

— Практически я сейчас посмотрю.

Светка гордо подняла голову робота.

— Я хотела, чтобы он не жужжал.

— И сняла голову?

— Сначала я сняла крышку.

Андрей кашлянул.

— Потом я вмешался.

— Поздно, — сказала Татьяна, появляясь в дверях кухни. — К этому моменту робот уже решил переехать под стол.

Татьяна была в домашнем платье и фартуке, волосы собраны не так строго, как у Ирины, но с той же ясной практичностью. В руках у неё была ложка. Вид у ложки был боевой.

— Алексей, чай будешь? — спросила она.

— Я только позавтракал.

— Значит, будешь позже. И не спорь, у нас так принято.

— Все сговорились.

— Конечно. Иначе вас инженеров не накормить.

Я присел рядом с роботом.

— Что делал до отделения головы?

Андрей сел на корточки напротив.

— Сначала перестал жужжать. Я обрадовался. Потом начал ездить слишком тихо и пугать мою мать по видеосвязи. Она решила, что у нас завёлся бесшумный вредитель. Потом он стал сортировать игрушки.

— По размеру?

— По социальной полезности, — сказал Димка.

Я посмотрел на него.

— Это как?

Димка показал на коробку.

— Конструктор он положил в «полезное», куклу Светки в «условно полезное», а моего плюшевого медведя в «эмоционально избыточное».

Светка обиженно сказала:

— А кукла у меня культурная!

— Естественно, — сказал я. — У неё лицо одухотворённое.

— Вот!

Татьяна вздохнула.

— Алексей, сделай так, чтобы он убирал, не пугал бабушку и не занимался воспитанием игрушек. Детей нам хватает.

— Попробую.

Я открыл корпус. Голова подключалась через простую контактную группу. Светка действительно сняла крышку аккуратнее, чем некоторые взрослые инженеры. Но потом, судя по следам, кто-то пытался вставить обратно разъём не той стороной. Андрей поймал мой взгляд.

— Не смотри так. У меня на заводе контакты крупнее.

— Ты занимаешься промышленными манипуляторами, а бытовой разъём воткнул вверх ногами?

— Поэтому я и занимаюсь промышленными. Там ошибку видно за три метра.

— Логично.

Я подключил свой карманный тестер. Не рабочий комплект, а маленький бытовой. По выходным настоящий инженер тоже носит с собой инструменты. Просто делает вид, что случайно.

Робот пискнул.

— Центральный модуль отсутствует, — сообщил он из динамика где-то в корпусе.

— Он у Светки, — сказал я.

— Центральный модуль находится вне корпуса. Рекомендация: вернуть.

— С этим все согласны.

Я взял голову, проверил контакты. Один погнут, два загрязнены, речевой модуль ушёл в детский режим классификации. Видимо, робот попытался компенсировать отсутствие нормального сенсорного блока и начал сортировать всё подряд по самым простым социальным меткам.

— Он не сломан, — сказал я. — Он обиделся технически.

— Разве бывает такое? — спросила Светка.

— У старых моделей — да. У новых это называют сбоем контекста, чтобы не признавать, что робот ведёт себя как человек после собрания.

Андрей усмехнулся.

— Точно наш случай.

Пока я выправлял контакт, Андрей сел рядом на пол. Димка смотрел в тестер. Светка пыталась заглянуть внутрь головы робота. Татьяна ушла на кухню, но дверь оставила открытой. Слушала.

— Ты вчера на стройке был? — спросил Андрей.

— Слухи быстро ходят.

— У нас на «Сибмаше» сегодня утром уже обсуждали. МСК-12 «Богатырь», конфликт геометрического контура. Хорошая машина.

— Упрямая.

— Значит, хорошая. Мы для этой серии часть стабилизаторов делали. Не для конкретно вашего, но по той же линейке.

— Ты этим занимаешься?

— В том числе. Узлы стабилизации, манипуляторы, компенсация нагрузки. Руки и колени для больших железных товарищей.

— Степка бы сейчас прослезился.

— Степка любит железо за красоту. Я — за то, что оно слушается, если его правильно рассчитать.

— Вчера не слушалось.

— Значит, кто-то неправильно рассчитал человека рядом.

Я поднял глаза.

Андрей сказал это спокойно. Без злости. Просто как инженер, который давно знает: техника редко ошибается совсем одна.

— Там забыли подтвердить утренний контур, — сказал я.

— Бывает. Шесть сантиметров?

— Откуда знаешь?

— У нас такие балки шли с поправкой. Новый тип крепления. Я видел пакет изменений. Думал ещё: если на площадке старый резервный контур, кто-нибудь обязательно споткнётся.

— И не предупредил?

— Я инженер-конструктор, Алёша. Я пишу замечания в систему. Система их классифицирует как «учтено при плановом обновлении». Иногда мне кажется, что это значит: «спасибо, Андрей, иди работай дальше».

— Понимаю.

— Уверен, понимаешь.

Он посмотрел на робота.

— Ты можешь не объяснять, что именно здесь подкрутишь. Я на «Сибмаше» тоже иногда вижу, когда человек чинит не поломку, а чужую глупость.

Я аккуратно поставил контакт на место.

Орловы знали. Не всё, конечно. Не про Тихона, не про дедовы книги, не про «Восход». Но знали, что я иногда делаю роботов чуть удобнее для людей, чем это было предусмотрено заводским режимом. И молчали. Не из соучастия. Из соседского понимания.

Опасная вещь — хорошие соседи.

— Здесь без преступлений, — сказал я. — Детский режим просто слишком широко понял воспитательную функцию.

— Как некоторые учителя, — сказал Андрей.

— Я всё слышу, — сказала Татьяна с кухни.

— Я говорил не про тебя.

— Поэтому ты ещё жив.

Димка серьёзно спросил:

— Папа, а роботы в других странах тоже так сортируют игрушки?

Андрей посмотрел на меня, потом на сына.

— Смотря какие роботы.

— Наши?

— Наши — да. Где стоят наши, там говорят по нашим стандартам.

— А где не наши?

— Там делают вид, что не понимают, — сказал я. — Как некоторые дети, когда пора спать.

Светка сразу сказала:

— Я понимаю, когда пора спать.

Татьяна из кухни:

— Ты понимаешь, но не соглашаешься.

— Это другое!

Я вернул голову роботу. Защёлка встала мягко. Робот моргнул индикатором.

— Центральный модуль восстановлен. Проверка ориентации. Проверка речевого режима. Проверка социальной полезности…

— Нет, — сказал я.

— Команда принята. Социальная классификация игрушек отключена.

Светка ахнула.

— А кукла?

— Кукла вне классификации, — сказал я. — Высший статус.

Робот подумал.

— Объект "кукла Светланы" имеет высокий культурный потенциал.

Светка сияла.

— Видишь!

Димка возмутился:

— А медведь?

Робот повернул сенсор.

— Объект "медведь Дмитрия" имеет устойчивую эмоциональную ценность.

Димка подумал и кивнул.

— Ладно.

Андрей посмотрел на меня с уважением.

— Ты сейчас предотвратил семейный конфликт.

— Это сложнее стройки.

— Я знаю.

Робот осторожно выехал из-под стола. Жужжал он теперь тихо, но не бесшумно. Достаточно, чтобы бабушка по видеосвязи не решила, что в квартире завёлся невидимый вредитель.

— Готово, — сказал я. — Он будет убирать, не пугать, не воспитывать игрушки и не спорить с бабушкой.

— С бабушкой никто не спорит, — сказал Андрей. — Даже я не настолько смелый.

Татьяна позвала из кухни:

— Раз уж Алексей спас наш семейный быт, пусть идёт пить чай.

— Я же говорил, позже, — сказал Андрей. — Позже наступило.

Спорить было бессмысленно.

Кухня у Орловых была большой и шумной. На столе уже стояли чашки, тарелка с сырниками, варенье, хлеб, нарезанные яблоки. Дети устроились рядом. Робот-уборщик катался по гостиной, демонстрируя новую умеренность.

Татьяна поставила передо мной чай.

— Без сахара?

— С сахаром.

— Наконец-то нормальный человек. А то Андрей пьёт без сахара и думает, что это делает его собраннее.

— Это делает меня эффективнее, — сказал Андрей.

— Это делает тебя грустнее.

— Спорное утверждение.

— Я врач.

— А я инженер.

— Именно поэтому я права.

Я взял чашку и решил, что в этом доме можно молчать без напряжения. Редкое свойство.

Андрей сел напротив.

— Ты вчера видел новый центр?

— Видел. Большой.

— Он важный. Через него пойдёт часть северного промышленного контура и внешняя синхронизация. Европа, Китай, наши фермерские кластеры. Всё завязано.

— Ты говоришь как вечерняя сводка.

— Нее, сводка говорит красивее. Я говорю как человек, который рисует узел стабилизации, а потом узнаёт, что он стоит на стройке под Варшавой, на ферме под Харбином и на терминале в Марселе.

— Приятно?

Он задумался.

— Странно. Но приятно. Ты делаешь железку здесь, а она потом держит балку где-то у моря, которого ты никогда не видел.

Татьяна посмотрела на него.

— Опять про море?

Андрей чуть усмехнулся.

— Не опять. В контексте.

— У тебя все контексты рано или поздно приходят к морю.

Димка оживился.

— Папа хочет к морю?

— Все хотят к морю, — сказала Светка.

— Не все, — сказал Андрей. — Некоторые хотят в горы.

— Ты хочешь в горы? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательнее. Татьяна тоже замолчала.

Дети занимались сырниками и не поняли, что разговор сменил тон.

— Я хочу посмотреть, — сказал Андрей. — Не по учебным фильмам. Не по сводкам. Сам. Марсель, например. Или Харбин. Или Стокгольм, пока он ещё нейтральный и вредный.

— Андрей, — мягко сказала Татьяна.

— Что? Алексей не робот-регистратор.

— Это не значит, что надо говорить всё подряд.

— Я не всё. Я культурно.

Я поставил чашку.

— Международная поездка?

Андрей пожал плечами.

— Когда-нибудь. Если рейтинг поднимем. Если дадут направление. Если дети подрастут. Если завод оформит обмен. Если я не состарюсь, пока все если пройдут аккредитацию.

Татьяна вздохнула.

— Он говорит поездка, а думает пожить.

Андрей посмотрел на неё, потом на меня.

— Думаю. Иногда.

Дети всё ещё ели. Светка пыталась положить варенье на яблоко и сырник одновременно. Димка следил, чтобы робот не подъехал к его медведю.

— Не уехать потому, что здесь плохо, — сказал Андрей. — Здесь хорошо. В этом и трудность. Если бы было плохо, всё было бы проще: хочешь уйти — понятно почему. А когда хорошо, любое желание посмотреть дальше выглядит как неблагодарность.

Я молчал.

Татьяна села рядом с ним.

— Мы не подаём заявление. Пока даже не собираемся. У нас рейтинг не тот, дети маленькие, работа. И вообще, если врач-педиатр с двумя детьми вдруг скажет, что хочет пожить в другой стране, районная комиссия начнёт искать у неё переутомление.

— Формально можно, — сказал Андрей. — После пятнадцати лет работы по специальности и рейтинга от восьмидесяти заявление рассмотрят. Не одобрят сразу, но рассмотрят. Для поездок проще, если командировка, обмен или высокий статус. А просто так… просто так у нас люди не ездят смотреть, как устроен чужой трамвай.

— Чужой трамвай может быть хуже, — сказал я.

— Может. Но я хочу сам понять, почему наш лучше.

Татьяна кивнула.

— Вот. Он это так формулирует, что я почти не спорю.

— Почти?

— Я думаю о детях. Они здесь защищены. Школа, медицина, кружки, карточка по нашему рейтингу. Если мы дёрнемся, это отразится и на них. Даже если всё законно, вопросы будут. Почему хотите? Куда? На сколько? Вернётесь? А если понравится?

Андрей тихо сказал:

— А если понравится — это разве преступление?

Татьяна не ответила.

Я посмотрел на них и вдруг понял, что Орловы были куда менее простыми, чем казались из лифта. Хорошая семья, ГТО на стене, борщ, дети, работа, парк по выходным. Образцовая клетка таблицы. А внутри — не бунт, не злость, не презрение. Просто желание увидеть горизонт без разрешения на каждую мысль.

— Я иногда думаю, — сказал я, — что система путает верность с неподвижностью.

Андрей посмотрел на меня.

Я продолжил. Сам удивился, что продолжил.

— Будто если ты хочешь увидеть другой город, другую страну, другой порядок вещей, значит, уже сомневаешься в своём. А ведь, может, наоборот. Может, ты хочешь понять, за что именно держишься. Нельзя же любить дом только потому, что дальше двора не был.

Татьяна долго смотрела на меня.

— Вот поэтому Вера Семёновна говорит, что ты весь в деда.

— Она всем это говорит?

— Нет. Только тем, кто сначала чинит робота, а потом случайно говорит что-нибудь опасно разумное.

— Я сказал не опасное.

— Конечно, — сказал Андрей. — Мы просто обсуждаем туризм.

— Семейный, — добавила Татьяна.

— С культурной программой, — сказал я.

Мы все трое замолчали и почти одновременно взяли чашки.

Димка поднял голову.

— А если мы поедем в другую страну, Тихон с нами поедет?

— Тихон не наш, — сказала Светка. — Он дяди Алёшин.

— А роботы за границей говорят по-русски?

Андрей улыбнулся.

— Там, где подключён "Коллектив", часто да. Или через переводчик.

— А где не подключён?

— Там сложнее.

— В Америке? — спросил Димка.

Татьяна слегка нахмурилась.

— Дима.

— Что? Нам в школе рассказывали. Там штаты спорят.

— Спорят, — сказал Андрей. — Большинство хочет подключаться, но не все. У них своя история, свои страхи, свои начальники.

— А Израиль? — спросил Димка.

— А вот это уже точно школьная программа стала слишком бодрой, — сказала Татьяна.

Я усмехнулся.

— За границей роботы тоже разные. Наши обычно вежливые. Иногда слишком. Чужие, наверное, тоже делают вид, что всё понимают. Как некоторые дети, когда им объясняют дроби.

Димка сморщился.

— Дроби я понимаю.

— Тогда как некоторые взрослые, когда им объясняют про детей, — сказал Андрей.

— Вот это ближе, — сказала Татьяна.

Серьёзный разговор закончился сам. Не оборвался, не был закрыт. Просто дети вернули нас туда, где на столе сырники, робот с культурной куклой и суббота.

После чая Андрей позвал меня в гостиную показать чертёж.

— Только не служебный, — сказала Татьяна.

— Конечно не служебный.

— Андрей.

— Почти не служебный.

Она посмотрела на него взглядом врача-педиатра, который умеет заставить шестилетнего пациента открыть рот без применения силы.

— Ладно, не покажу.

Вместо чертежа он показал старую открытку с видом Марселя. Море, порт, краны, белые дома на склоне. Открытка была явно из какого-то официального набора о международной интеграции. На обороте штамп: «Французский сектор. Промышленная синхронизация. 1990».

— Коллега привёз с обмена, — сказал Андрей. — Три дня там был. Больше рассказывал про портовые роботы, чем про море. Дурак.

— Инженер.

— Это я и сказал.

Он убрал открытку в книгу.

— Татьяна думает, я хочу сбежать.

— Я так не думаю, — сказала она из кухни.

— Она слышит сквозь стены.

— Я врач и мать. Это профессиональное.

Андрей понизил голос.

— Я не хочу сбежать. Я хочу вернуться с пониманием, что вернулся сам. Есть разница?

— Есть, — сказал я.

— Вот. А система эту разницу видит плохо. Для неё есть "остался" и "уехал". А почему — это уже комментарий к формуляру.

Я мог бы сказать, что понимаю слишком хорошо.

Не сказал.

Татьяна вышла из кухни и протянула мне небольшую коробку.

— Это тебе.

— Нет.

— Даже не спросишь, что там?

— После Веры Семёновны я выработал защитный рефлекс.

— Там не пирожки. Там детские витамины.

— Мне двадцать восемь.

— У тебя лицо человека, который спит меньше, чем мои первоклассники перед прививкой. Возьми.

Андрей засмеялся.

— Не спорь. Я пробовал.

Я взял коробку.

— Спасибо.

— И ещё, Алексей, — сказала Татьяна уже тише. — Если когда-нибудь понадобится не инженер, а врач, приходи. Без заявки.

Я посмотрел на неё.

Она не улыбалась. Не давила. Просто сказала.

— Надеюсь, не понадобится.

— Все так говорят.

— Это профессиональное?

— Это опыт.

Я кивнул.

— Буду знать. Спасибо.

Робот-уборщик в гостиной в этот момент подъехал к Светкиной кукле и осторожно объехал её по широкой дуге.

— Объект культурной ценности не перемещать, — сообщил он.

Светка хлопнула в ладоши.

— Он понял!

Димка поднял медведя.

— А мой?

Робот повернул сенсор.

— Объект эмоциональной ценности не перемещать без разрешения владельца.

Димка остался доволен.

— Дядя Алёша хороший настройщик.

— Лучший, — сказала Светка.

— Не рассказывайте Стрельникову, — сказал я. — Он расстроится.

— Кто такой Стрельников? — спросил Димка.

— Человек, который сортировал бы игрушки по формулярам, — сказал Андрей.

— Ужас, — сказала Светка.

— Именно.

Я ушёл от Орловых ближе к трём.

Пять минут, как и предсказывал Тихон, растянулись на пол дня. На площадке Андрей задержал меня ещё на секунду.

— Алексей.

— Да?

— Про разговор… ну, ты понимаешь.

— Понимаю.

— Мы не дураки.

— Знаю.

— И не враги.

— Тоже знаю.

Он помолчал.

— Просто иногда хочется, чтобы страна, которую любишь, не считала любопытство подозрительным.

Я посмотрел вниз, на лестничный пролёт. Там робот-уборщик подъезда аккуратно разворачивался у стены.

— Любопытство вообще плохо помещается в инструкции.

— У тебя особенно.

— Это медицинский вывод уже вынесла Татьяна?

— Это соседский.

Мы пожали друг другу руки.

Дома Тихон встретил меня в прихожей.

— Пять минут прошли насыщенно.

— Не начинай.

— Я и не начинал. Я продолжал.

— У Орловых робот теперь признаёт культурную ценность куклы и эмоциональную ценность медведя.

— Значительный вклад в семейную стабильность.

— И не говори.

Я прошёл на кухню, поставил коробку витаминов на стол.

Тихон посмотрел.

— Детские витамины?

— Татьяна считает, что я плохо сплю.

— Умная женщина.

— Все вокруг стали слишком наблюдательными.

— Это побочный эффект вашего образа жизни.

Я сел и открыл блокнот. Страница с планом на выходные лежала на месте.

Суббота — Степка, Лена.

До ужина оставалось меньше двух часов.

Архив всё ещё ждал понедельника. И, странное дело, после разговора с Орловыми это уже не казалось поражением. Иногда полезно посмотреть не в старые протоколы, а в обычную квартиру этажом выше. Там тоже были свои скрытые контуры: мечта Андрея о море, осторожность Татьяны, дети, которые пока не знали, как много взрослые не договаривают за кухонным столом.

Орловы хотели уехать не потому, что не любили свой дом.

Скорее наоборот. Они любили его достаточно, чтобы не бояться сравнить.

Система такие желания не запрещала. Просто делала их достаточно трудными, чтобы большинство передумывали само.

— Тихон, — сказал я.

— Да, Алёша?

— Напомни мне в половине шестого, что я должен идти к Степке.

— Я уже поставил напоминание.

— И что я не должен говорить там про архив, Глушкова, старые протоколы и сектор 7.

— Это четыре отдельных напоминания или одно большое?

— Одно большое.

— Формулировка?

Я подумал.

— "Молчи и ешь пирог".

Тихон замер на секунду.

— Наконец-то реалистичный план на вечер.

Глава 12. Семейный контур версия 2.0

В половине шестого Тихон появился в дверях комнаты.

— Напоминание, Алёша. Вам пора.

Я сидел за столом и смотрел в блокнот.

— Я помню.

— Вы говорите это тоном человека, который надеялся, что я забуду.

— Роботы не забывают.

— Именно поэтому нас иногда терпят.

Я закрыл блокнот. На странице было написано всего одно:

Молчать и есть пирог.

Редкий случай, когда план был одновременно честным, выполнимым и одобрен Тихоном.

— Что берём с собой? — спросил я.

— Я подготовил чай.

— С чего вдруг?

— В гости с пустыми руками ходят только роботы-курьеры. И то у них в руках обычно контейнер.

На кухне стояла небольшая коробка с чаем из высокого распределителя. Хороший, терпкий, с травяной добавкой. Я берег его для какого-нибудь особого случая. Видимо, ужин у Степки с потенциальным семейным допросом Тихон счёл достаточно особым.

— Остатки пирожков Веры Семёновны не подойдут? — спросил я.

— Лена Ковальчук может воспринять это как вызов.

— Ты стал разбираться в дипломатии.

— Я живу с вами. Пришлось.

Я взял коробку, надел куртку и уже у двери услышал:

— Алёша.

— Что?

— Молчать и есть пирог.

— Я помню.

— Вы говорите это тоном человека, который забудет после второго вопроса о личной жизни.

— Тихон.

— Хорошего вечера.

Василича я встретил у подъезда.

Он стоял возле почтового терминала с мусорным пакетом в руке и делал вид, что изучает расписание домовых уведомлений. Вид у него был такой сосредоточенный, будто от расписания зависела судьба химической науки.

— На выход, Алёха?

— К Степке. Ужин.

— Семейное мероприятие, — Василич уважительно покачал головой. — Опасно. Там кормят и задают вопросы.

— После Веры Семёновны я тренирован.

— Вера Семёновна кормит прямо. Семейные люди кормят с подтекстом.

— У тебя богатый опыт?

— Я был женат. Недолго, но с образовательным эффектом.

Он понизил голос:

— Слушай, а фильтр мой после твоей настройки точно ничего лишнего не передаст?

— Василич.

— Я просто спрашиваю. Сегодня фильтр, завтра свидетель обвинения.

По дорожке мимо нас проехал робот-дворник. Василич мгновенно выпрямился, поднял глаза к небу и сказал громче:

— Погода нынче влажная. Для сезона характерная.

Дворник шуршал щётками и не проявлял интереса к метеорологии.

— Василич, это дворник.

— Вот именно. У него щётки! А где щётки, там и протокольчик.

— Он слышит шум, но не понимает смысл. Как твой фильтр: пары видит, рецепта не знает.

— То есть если я скажу "свекольная партия", он не поймёт?

— Если ты скажешь это достаточно тихо и без слова самогон.

Василич кивнул.

— Тогда я ничего не говорил.

— Вот теперь правильно.

Робот-дворник свернул к лавочкам. Василич проводил его взглядом, потом снова посмотрел на меня.

— Ты аккуратнее там, на ужине.

— С пирогом?

— С людьми. Пироги редко подводят, а люди...

— Философствуешь?

— Нет. Я трезвый сегодня.

— Это связано?

— Напрямую.

Он поднял мусорный пакет как знак окончания беседы и пошёл к контейнерному блоку. Я свернул к соседнему кварталу.

До дома Степки было недалеко. Можно было проехать одну остановку, но в субботний вечер идти пешком было правильнее. Район жил спокойно: в окнах горел тёплый свет, у киоска выдачи ужинов кто-то спорил о запеканке, дети добивали последний час прогулки, а роботы-няни собирали самых мелких в организованные кучки будущих граждан.

Город в такие минуты умел быть убедительным.

Именно поэтому с ним было так трудно спорить.

Дом Степки стоял во дворе с молодыми липами и большой мозаикой на торце: рабочий, инженер и робот держали над головой схему вычислительного узла. Подпись: «Будущее строится вместе». Судя по состоянию подъезда, будущее здесь строили аккуратно, но дети на первом этаже уже успели добавить к роботу мелом усы.

Квартира Ковальчуков была на третьем.

Я нажал звонок.

Дверь распахнулась почти сразу.

— Алёшка! Живой!

Степка стоял в проёме в домашней рубашке, с растрёпанными волосами и полотенцем через плечо. На одной руке у него был след машинного масла. На другой тоже.

— Пока, — сказал я.

— Отлично. Лена сказала, если ты не придёшь, она решит, что ты боишься пирога.

— Я боюсь не пирога. Я боюсь семейного допроса.

— Правильно боишься. Проходи.

Из кухни донёсся женский голос:

— Степан, руки.

— Лен, я же только дверь открыл.

— Руки.

— Я инженер.

— Поэтому два раза.

Степка вздохнул.

— Видишь, Алёшка? Женатый человек дома не хозяин. Он обслуживающий персонал с правом голоса.

— С ограниченным правом, — сказала Лена.

Я снял обувь и прошёл в прихожую. Квартира Степки была похожа на самого Степку: шумная даже в покое. В гостиной на столе лежали журналы, разобранный сервомодуль, коробка конфет, три отвёртки и чей-то носок. На стене висело свадебное фото: Степка в костюме выглядел так, будто его временно задержали в непривычной форме одежды, Лена рядом улыбалась спокойно и уверенно.

На холодильнике висела записка крупным почерком:

Степан, вымой руки. Это не просьба.

Ниже кто-то приписал другим почерком:

Выполнено частично.

Подпись: С.

— Чай принёс, — сказал я, протягивая коробку.

Лена вышла из кухни.

Она была невысокая, светловолосая, с внимательными глазами и тем спокойствием, которое бывает у людей, ежедневно работающих с детьми и поэтому уже не пугающихся взрослых. В фартуке, с рукавами, закатанными до локтей. Посмотрела на чай, потом на меня.

— Алексей, спасибо. Очень кстати.

— Это Тихон настоял.

— Умный у тебя робот.

— Не говори ему. Он и так знает.

— Степан, руки, — повторила она, даже не поворачиваясь.

— Да иду я, иду.

Степка исчез в ванной. Вода зашумела так, будто он отмывал не руки, а промышленную линию.

— Проходи, — сказала Лена. — Только осторожно, у нас в гостиной зона технической самодеятельности.

— Я заметил.

— Я это называю зона, которую завтра уберёт Степан. Степан называет "творческий процесс".

— Процесс ещё не завершён? — спросил я.

— Он считает, что завершённый процесс это смерть инженерной мысли.

Из ванной донеслось:

— Я всё слышу!

— Поэтому я и говорю громко.

На кухне было тепло и тесно от еды, света и хорошего порядка. На столе стоял пирог с рыбой, картошка, салат, варенье, чайник и несколько тарелок, которые явно ждали серьёзного разговора с содержимым.

Степка вернулся, демонстративно показывая руки.

— Чистые.

Лена посмотрела.

— Второй раз.

— Лен!

— Ты сам сказал, что инженер.

Он ушёл обратно.

Я сел за стол и почувствовал, что можно не держать в голове рабочую стойку.

Степка вернулся окончательно, сел напротив меня и сразу взялся за пирог.

Лена ударила его по руке ложкой.

— Гость первый.

— Я проверял температуру.

— Рукой?

— Метод прямого контакта.

— Будешь применять метод прямого контакта к мытью посуды.

— Алёшка, видишь? Дома наука не ценится.

— Дома наука проходит аккредитацию у Лены.

— Вот именно, — сказала Лена и положила мне кусок пирога.

Пирог оказался с рыбой, луком и чем-то зелёным. Хороший. Очень хороший. Я съел первый кусок и решил, что план "молчать и есть пирог" был недооценён.

— Ну что, — сказал Степка, — как жизнь героя строительного фронта?

— Не герой. Робот был исправен.

— Это ты всем так говоришь?

— Особенно когда люди виноваты.

— Значит, виноваты люди?

— Как обычно.

Лена улыбнулась.

— Удобная профессия. Всегда можно сказать: машина хорошая, люди подвели.

— Не всегда, — сказал я. — Иногда машина тоже старается.

— Как Степан, — сказала Лена.

— Я вообще-то здесь.

— Поэтому пример наглядный.

Степка взял пирог, на этот раз без удара ложкой.

— На стройке правда был МСК-12?

— Он самый.

— Огромный?

— Очень.

— Красивый?

Я подумал.

— По-своему. Если тебе нравятся машины, которые могут поднять балку и заодно случайно изменить планировку квартала.

— Нравятся, — сказал Степка с восторгом. — Надо было меня взять с собой.

— Ты бы начал разбирать стабилизатор.

— Только посмотреть.

— Вот именно.

Лена покачала головой.

— Он дома так же говорит. "Я только посмотрю". Потом у нас чайник два дня кипятит воду с предупреждением о технологической гордости.

— Это была временная функция, — сказал Степка.

— Она читала мне лекцию о точке кипения.

— Зато точно.

Лена повернулась ко мне:

— Алексей, скажи ему, что бытовая техника не должна воспитывать хозяев.

— После этой недели я уже не уверен, что могу такое утверждать.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

Степка довольно кивнул.

— Видишь? Он на моей стороне.

— Он на стороне неисправностей, — сказала Лена. — Это другое.

Разговор пошёл легко. Степка рассказывал про новый патрульный узел, про то, как на полигоне робот перескочил через бетонный блок, но потом застрял в инструкции по самодиагностике. Лена рассказывала про школу: как учебный робот пытался объяснить первоклассникам вычитание через распределение яблок, а дети потребовали настоящие яблоки, потому что "так понятнее".

— И что ты сделала? — спросил я.

— Пошла в столовую, взяла яблоки по школьной карточке и провела урок нормально.

— Робот обиделся?

— Роботы не обижаются.

Мы со Степкой посмотрели друг на друга.

— Что? — спросила Лена.

— Ничего, — сказал Степка. — Просто у нас есть сомнения.

— У меня в классе робот не обижается. Он делает выводы.

— Это хуже, — сказал я.

Лена налила чай.

— Машины помогают. Очень. Я не из тех, кто ворчит, что раньше дети были лучше, трава зеленее, а мел белее. Учебные роботы дают то, что я одна не успела бы: индивидуальные задания, проверку, тренажёры, голосовые объяснения. Но…

Она остановилась.

Степка посмотрел на неё мягче.

— Но? — спросил я.

— Робот видит, что ребёнок плохо считает. А я вижу, что он плохо спал, потому что у него сестра болела. Робот видит, что девочка молчит на уроке. А я знаю, что она молчит, потому что вчера папу отправили на переаттестацию, и дома все шептались. Машина не виновата. Просто ей иногда надо мешать делать слишком быстрые выводы.

Я отложил вилку.

— У нас так же. Робот показывает ошибку, система предлагает замену, а человек смотрит и понимает: заменить можно, но лучше сначала спросить, почему оно вообще так работает.

— Вот, — сказала Лена. — Поэтому мне нужны люди в классе. Не только роботы.

— А мне нужны люди в отделе, — сказал Степка. — Чтобы было кому сказать: "Степан, не лезь туда, оно под напряжением".

— Ты слушаешь? — спросила Лена.

— Иногда. Если говорят громко.

— Я говорю громко.

— Поэтому и жив.

Она улыбнулась, но глаза у неё были серьёзные.

— Дети в шестнадцать получают собственную карточку, свой рейтинг, свою траекторию. Все говорят: это справедливо. Наверное, да. Но я их вижу в семь. В восемь. В девять. Они ещё ботинки путают, а система уже строит прогноз наклонностей. Хорошо, когда прогноз помогает. Плохо, когда взрослые начинают верить ему больше, чем ребёнку.

Степка почесал затылок.

— Лен, ты сейчас говоришь так, будто тебе пора в методическую комиссию.

— Меня туда звали.

— Что?

Она пожала плечами.

— В прошлом месяце, по линии начального образования. Пока отказалась.

— Ты мне не говорила.

— Ты в тот день принёс домой сервомодуль и сказал, что он почти не грязный. Я решила, что у семьи уже достаточно потрясений.

Степка открыл рот, потом закрыл.

— Алёшка, ты свидетель. Меня дома не информируют о важных государственных событиях.

— Тебя дома информируют о мытье рук. Начни с базового уровня.

Лена рассмеялась.

И вот так, за пирогом и чаем, разговор сам перешёл к тому, о чём Степка говорил в кафе.

— Мы правда думаем о ребёнке, — сказала Лена.

Степка сразу стал чуть тише.

— Я уже почти убедил её на Мишку.

— Если будет мальчик, — уточнила Лена.

— Будет мальчик — Мишка. Девочка…

— Девочка пока без утверждённого проекта, — сказала Лена.

— Я предлагал Нину.

— Ты предлагал ещё Варвару, потому что "звучит как хороший сварочный аппарат".

— Это было образно.

— Я учительница. Я против таких образов для детей.

Я смотрел на них и не мог не улыбаться.

— Вы уже спорите как родители.

— Вот! — сказал Степка. — Я тоже так думаю.

— Спорить как родители и быть готовыми — разные вещи, — сказала Лена. — Рейтинг у нас нормальный, квартира есть, школа рядом, медицинский доступ хороший. Но ребёнок до шестнадцати живёт по нашей карточке. Его проступки — наш рейтинг. Наши решения — его возможности. Это уже не просто "мы хотим". Это "мы отвечаем".

— А если он будет в меня? — спросил Степка.

— Тогда я заранее устану.

— Если в тебя, будет строить всех во дворе.

— Хороший вариант.

— Если в Алёшку, будет молча перепрошивать роботов и делать вид, что ничего не случилось.

— Тогда мы его будем кормить, — сказала Лена.

— Почему? — спросил я.

— Потому что таких иначе не удержать на земле.

Я хотел отшутиться, но не успел.

Степка ткнул в меня вилкой.

— Кстати. А ты вообще о семье думал?

— Я пришёл есть пирог.

— Пирог — первый этап семейной жизни.

— Серьёзно?

— Конечно. Сначала человек приходит на пирог, потом привыкает к нормальной еде, потом понимает, что одному дома грустно.

— У меня есть Тихон.

— Вот именно.

Лена посмотрела на меня внимательнее.

— Не обязательно отвечать смешно. Иногда можно сказать "не знаю".

Вот с Леной было сложно. Степку можно было сбить шуткой, Громова — формулировкой, Стрельникова — раздражением. Лена просто ставила вопрос на стол и не толкала его к тебе. От этого он сам подкатывался.

— Не знаю, — сказал я.

Степка замолчал.

Я покрутил чашку.

— Наверное, я слишком привык жить так, чтобы никого не подставить. Сначала это кажется осторожностью. Потом понимаешь, что это уже образ жизни.

Лена не стала спрашивать "кого подставить" и "почему". За это я был ей благодарен.

— Осторожность полезна, — сказала она. — Пока не начинает выбирать за тебя.

— Записать? — спросил Степка. — Звучит как фраза для школьного плаката.

— Не смей.

— Поздно. Я уже запомнил.

— Это хуже.

Он посмотрел на меня.

— Вот поэтому тебе и надо с Ириной нормально поговорить.

— Мы нормально говорим.

— Про что?

— Про работу.

— Это не нормально. Это производственное совещание с намёком на личную жизнь.

— Степан.

— Что? Я прав.

Лена мягко вмешалась:

— Ирина хорошая?

— Хорошая, — сказал я.

— Умная?

— Очень.

— Тебе с ней спокойно?

Я хотел ответить быстро. Не получилось.

Перед глазами возникла Ирина у моего стола: собранная, точная, с зелёным чаем, с фразой про ответственность и рост. С ней было интересно. С ней было правильно. С ней всё время хотелось выпрямиться, закрыть формуляры и стать версией себя, которую можно показать комиссии.

Спокойно — нет.

— Нет, — сказал я.

Лена кивнула, будто ответ был ожидаемым.

— Тогда вопрос не в Ирине.

Степка нахмурился.

— А в ком?

— В Алексее.

— Это слишком сложно. Я хотел простое решение.

— Простые решения ты дома применяешь к чайнику.

— И успешно.

— Чайник до сих пор боится.

Я засмеялся.

Без внутреннего комментария, без второй мысли, без попытки держать что-то в стороне. Просто засмеялся, и на пару минут стало легче.

После ужина Степка потащил меня в гостиную показывать тот самый стабилизатор коленного узла, который уже приносил в отдел. Лена осталась на кухне, но дверь не закрыла. Я подозревал, что она слышит всё равно. У учителей начальных классов слух, как у военных локаторов.

— Смотри, — Степка достал из ящика модуль. — Я его дома не разбирал. Почти.

— Почти — это сколько винтов?

— Два. Но я запомнил, откуда.

— Это не гарантия.

— Для меня — гарантия.

Он положил модуль на стол и вдруг перестал улыбаться.

— Ты сегодня вроде здесь, а вроде нет.

— Устал.

— Не ври. Усталый ты занудный. Сегодня ты тихий.

— Тонкое наблюдение.

— Я, между прочим, не только железки таскаю. Я ещё друга вижу.

Я молчал.

Степка покрутил модуль в руках.

— Я не лезу. Лена говорит, что я лезу, даже когда говорю "не лезу", но сейчас правда стараюсь. Просто помни: если что-то тяжёлое — я первый в списке. Ты обещал.

— Помню.

— И не делай вид, что всё можешь один. У тебя это плохо получается.

— У меня многое плохо получается.

— Вот, уже прогресс. Самокритика.

Я посмотрел на него.

— Степка, если понадобится, я скажу.

Он кивнул.

— Ладно. Приму как временно удовлетворительный ответ.

— Это из семейной жизни?

— Из Лены. Она так говорит, когда я сделал что-то не идеально, но жив.

На кухне Лена сказала:

— Я всё слышу.

— Видишь? — прошептал Степка. — Локальная ОГАС.

— Степан.

— Люблю тебя!

— Руки после модуля вымой.

— И тебя тоже, — сказал он мне. — Видишь, как у нас всё устроено? Любовь, дисциплина и санитарный контроль.

Уходить я начал около девяти.

Лена завернула мне кусок пирога.

— Нет, — сказал я по привычке.

— Да, — сказала она спокойно.

— У меня дома Тихон.

— Вот пусть и разогреет.

— Я не выиграю этот спор?

— Нет.

— Понял, тогда спасибо.

Она проводила меня до двери. Степка искал где-то в гостиной крышку от коробки с модулем и ругался вполголоса.

Лена понизила голос:

— Алексей.

— Да?

— Степан шутит много, но переживает по-настоящему. Если у тебя что-то случилось, не обязательно рассказывать нам всё. Просто не исчезай.

Я посмотрел на неё.

— Постараюсь.

— Плохой ответ, но для начала сойдёт.

— Спасибо за ужин.

— Приходи ещё. Без повода. Это, кстати, нормальная человеческая практика.

— Я уточню у Тихона.

— Уточни. Он, кажется, разумный.

— Слишком.

Степка выскочил в прихожую.

— Алёшка! Подожди, я тебя провожу.

— До соседнего квартала?

— Вдруг на тебя нападёт пирог.

— Он уже.

— Тогда тем более.

Мы спустились вместе до подъезда. На улице было тихо, только во дворе кто-то смеялся у лавочки, а трамвай за домами звенел на повороте.

— Хорошо посидели, — сказал Степка.

— Да.

— Видишь, живой человек после нормального ужина становится лучше.

— Это ты Лене скажи. Ей понравится.

— Она знает. Поэтому кормит.

Он остановился у подъезда.

— Ладно, иди. А то я сейчас начну говорить что-нибудь серьёзное, и вечер испортится.

— Поздно. Уже говорил.

— Тогда закреплю: не исчезай.

— Лена уже сказала.

— Вот. Значит, семейное решение.

Я кивнул.

— Не исчезну.

— Временно удовлетворительно, — сказал Степка.

И ушёл обратно.

Домой я пошёл пешком.

Субботний район был тёплый и почти сонный. В окнах двигались люди, на кухнях горел свет, где-то работал телевизор, где-то ребёнок не хотел спать, где-то робот-уборщик, наверное, спорил с ковром о маршруте. Обычные вещи. Те самые, ради которых большие слова на фасадах иногда даже имеют смысл.

Я думал об Орловых, которые хотели увидеть другой берег не потому, что им плохо дома.

О Вере Семёновне, которой нужен был робот, чтобы в квартире кто-то шумел.

О Василиче, который балансировал на своих одиннадцати и всё равно пытался шутить.

О Степке и Лене, которые хотели ребёнка и уже боялись за него заранее.

Все они жили внутри системы. Не как винтики. Как люди. С привычками, страхами, пирогами, детскими игрушками, мечтами о море, фильтрами на кухне и заметками на холодильнике.

Раньше мне казалось, что систему можно чинить как робота: найти сбой, подкрутить контур, проверить результат.

После таких вечеров начинаешь понимать неприятную вещь: внутри любого контура живут люди.

И если дёрнуть не тот провод, током ударит не систему.