Обложка Колизей#2. Падение Титана

Колизей#2. Падение Титана

Максим Цветков

0% прочитано
Стандартный
Максим Цветков

Колизей#2. Падение Титана

Глава 12 Пиррова победа

«Ещё одна такая победа, и у меня не останется войска…»

Пирр, Царь Эпирский. 279 г. до н.э. Земля Изначальная

***

– Выходи, девица. Пойди, пойди. Во-о-он тудыть, к трибуне. Расскажи им, что такое добро, любовь и милосердие. А если не поймут, так покажи, не жалеючи! Силенок у тебя за последнее время-то поприбавилось, мама не горюй, хе-хе!

Карл мягко вытолкнул упирающуюся и спорящую, сучащую ногами и совершенно несогласную с политикой «этих двух мужланов» МиссТи из матово-черного флайера С.П.И. – Службы Правопорядка Иерархата – на небольшую шестиугольную площадку с трибуной и посадочным кругом, возвышающуюся колоссальным каменным останцом над колышущимся человеческим морем, затопившим Площадь Трибуны.

По мерке человека двадцать первого века Земли эта площадь запредельна, невозможна и, следовательно, не нужна. Но, однако ж, устроители Величия никогда даже и не думали обмерять свои планы меркой полумифических землян. Площадь Трибуны – то место, где встречаются верх и низ, земля и небо, народ и Иерархат в лице Иерарха. Здесь граждане могут узреть небожителя, непререкаемого, великого, бесконечно мудрого и неподвластного чувствам вершителя судеб ста миров и убедиться в его явности, в его реальности. Здесь закон становится воздухом.

Поистине великое место, намоленное, но МиссТи сейчас трясет совершенно не от благоговения и осознания сопричастности. Вот уж хрен! Чертов Карл оторвал ее холоэкрана именно в тот миг, когда берсеркер Энвэ Храброе Сердце на гребне великолепного фонтана из плоти и крови явил свою безумную улыбку ликующему миру фронтира Пантагареи. Ее, МиссТи просто упихали во флайер и без малейшего почтения, понимания и даже объяснений сопроводили сюда, на эту чудовищную скалу в бурлящем море разъяренной толпы.

Холокупол над Площадью был черен и являл лишь полощущееся на фоне бескрайнего космоса знамя, где на кроваво-багряном поле золотом вышита подошва десантного пустотного комбинезона, неумолимо опускающаяся на уже несколько помятую, н все еще явственно различимую спиральную галактику. Таковы стяг и герб Пантагареи.

Народ внизу утонул в безумии. У них отняли не хлеб даже, но зрелище! Зрелище расправы над гонителем и губителем, зрелище торжества их долгожданной народной справедливости. Их лишили самого воздуха, так что смертоубийство сейчас заменило его.

Плебс лютовал, и МиссТи не могла отвести глаз от этой картины всенародного тотального нисхождения к зверю. То, что недавно ей казалось запредельной баснословной жестокостью, в моменте текущем явилось лишь невинной прелюдией к тому пиршеству смерти, к той чуме насилия, плещущимся сейчас кровавыми волнами внизу под ногами окаменевшей и трепещущей от омерзения и ярости лучницы.

– Вечная, отомри! Очнись, слышишь? Ты нужна им, – Арника, невесть откуда взявшаяся (или была она во флайере?) трясет руку и сморит жалостливо-снисходительно.

– Отстань, бесишь! Не смотри на меня, как на калечную, я не зависла, просто не знаю, чего им желать. Эти люди… они… Зачем им жить? На что им свобода?

Холокупол с полминуты тому переключился на крупный план двух девушек, таких неуловимо похожих и разительно разных одновременно. Их голоса сейчас гремели над Площадью Трибуны, и народ замер на вдохе, привычный замолкать в момент, когда глас небожителя стотысячекратно усиленный приходит сразу и отовсюду. Миллионы глаз взметнулись вверх, миллионы сердец распахнулись для слов Охотницы. Атара признала пастыря.

– Они убили свободу в себе давным-давно. Они умерли для свободы. Их не спасти, малая, понимаешь? Не смотри так, не осуждай. Я сейчас вижу их. Они пусты изнутри, но не от переполняющей силы, а от всесокрушающей слабости. Они настолько слабы, что заражают само пространство вокруг этими флюидами гниения. Я не презираю их, ибо не могу, не способна на презрение той силы, что сами они питают к собственному естеству, к своей жизни, к своей несостоявшейся любви. Они мертвы давно и сеют эту смерть вокруг себя! Скотомогильник, который забыли пересыпать известью, кишит червями и чумой!

Речь ее стала пульсировать, то увлажняясь слезами, то полыхая горячечным пламенем нестерпимой ярости. Толпа сжалась, впиталась в брусчатку Площади Трибуны, этого монумента покорности. А голос, обычно звонкий и насмешливый голос хорошей девочки, научившейся быть негодницей, довлел и возрастал, уплотнялся и наливался той силой, что описана в свидетельствах очевидцев, пивших то вино и евших ту рыбу. Там, на той полумифической горе, тогда, во время той то ли выдуманной, а то ли просто перевранной наизнанку проповеди.

Арника сделала шаг назад, будто желая отступить подальше от полыхающей ненавистью Охотницы, но затем она слегка опустила голову, чтобы смотреть исподлобья скорбно и осуждающе, наставительно. Сейчас ее подруга и хозяйка, богиня и сестра балансировала на очень тонкой грани, словно нуждаясь, но не умея принять решение, и помогать ей было бы подлостью.

– Нет, – девочка решила за двоих, – ты видишь не их, Великая! Не их настоящее, ты барахтаешься в собственном прошлом, путая эти миражи с истинным видением. Брось сожалеть о несбывшихся блажных прихотях родивших тебя мужчины и женщины. Они мертвы, это ты точно подметила. Но нет ли противоречия в том, чтобы распространять смерть твоих предков вместе с их косными гибельными убеждениями рабов на живую, трепетно ждущую твоей воли душу бесчисленного народа там внизу? Не слепа ли моя Богиня? Не заигралась ли хорошая девочка Малисса в свои одинокие скорбные игры вечно ждущего реванша изгоя?!

Голос ее звенел над замершим, что луг перед грозой, миром, и улыбки стали оживать на лицах вместе с тем, как кулаки теряли свой белый накал, разжимаясь, роняя на залитую алым брусчатку оружие и саму волчью жажду.

Девчонка вздернула подбородок и люд загудел одобрительно и с надеждой. Охотница смотрела взглядом хищника, загнанного в угол своей пещеры, но вовсе не на край гибели, как возомнилось загонщикам. Вокруг нее стало сначала едва заметно, но секунды шли, и вот уже полыхнуло белое пламя рвущейся наружу за пределы крошечного человечьего тела ауры Бога. Голос загрохотал, усиливающая аппаратура выгорела единомоментно, даже не успев выдать предсмертного визга, и голос Охотницы сотряс мироздание, на миг разрывая атомарные связи, лишая незыблемости саму материю, диктуя постулаты собственной воли всему и всякому отныне и вовеки веков!

– Как смеешь ты, девчонка?! Каждый из червей, ползающих по дну этой выгребной ямы, увидит мою любовь! – ее глаза разгорались алым, а фигура стала увеличиваться толчками, разрастаясь до тех пор, пока каждый из почти восемнадцати миллионов выживших на сей момент на Площади не смог видеть ее помимо холокупола лично вживую собственными ошалелыми слезящимися глазами, – Я покажу им свое милосердие, я научу их… – голос ее захлебнулся на полуслове от нестерпимой ярости, руки налились чистейшим белым светом, в миг опалившим каждого, люди рухнули ниц, а свет стал разгораться, выжигая сетчатку даже сквозь плотно сомкнутые веки.

– Нет! Я запрещаю!

Босоногая девчонка в простеньком платье, такая ничтожно маленькая теперь рядом с колоссальной фигурой воплощенной Богини бросилась с возвышения спиной вниз распахивая руки во всеобъемлющем жесте защиты. И пламя, чудовищный по своей мощности и сокрушительной силе поток солнечной плазмы, сорвавшийся с рук разгневанного божества, вместо того чтобы испепелить весь тварный мир, сошелся клином на крошеной фигурке рыжеволосой служки и…

***

– Триггер.

– Ты не кажешься довольным даже, если судить только по голосу, Стас, боюсь представить, насколько кислая у тебя сейчас физиономия.

– А чему тут радоваться, зеленый? Они все – люди, понимаешь?

– Да мало ли, ты что, мало людей приговорил за жизнь?

– Глуп ты еще Мандухай Батбаар…

– Не зови меня так! Я же просил. Того, кто носил это имя, больше нет…

– Ой ли? Вот потому ты меня и не понимаешь сейчас. Думаешь, будто можно прошлое попросту взять и стереть, отменить без следа, как какой-нибудь файл? Нет, Карлуша, нет мой маленький зеленый друг, это так не работает. Они – люди, как и я. Сейчас я вижу то, что веками творится у меня внутри. Они мне это прямо в морду ткнули, на, мол, смотри, вечный, вот вся твоя суть! И даже эта обида, и эти несправедливые обвинения в их адрес все так же и есть моя суть, от которой никуда убежать не получится.

– Тебе их жалко? – Карл склонил голову, и, хоть Бродяга не мог этого видеть при обычном радио-общении, но усмехнулся, точно зная в какую именно сторону голова сейчас склонена.

– Жалко. Да. А еще я их сейчас ненавижу презираю, люблю и ликую от злорадства. А еще мне страшно очень. А еще за Арнику рад и ужасно сопереживаю Охотнице, она ведь теперь себя изгложет до белых косточек, пока все человеческое не сойдет… а ведь… один черт, так человеком и останется! До мозга тех самых обглоданных до блеска костей. Навсегда. Понимаешь теперь?

– Теперь да… Что за триггер?

– Девочка должна была сделать выбор, так или иначе подтвердив его важность и окончательность. Арника, знаешь ли, может не только лечить, но и убивать, ядовитая травка-то.

– Как и все.

– Как и всё! И все… Она сделала и перешла на следующий уровень. Она теперь часть пантеона. Героиня равная Богам.

–И где она?

– Пока нигде. В Памяти. Она ушла в Память и вернется оттуда обновленной, но и все той же.

– МиссТи не знает.

– И не узнает, пока не встретится с ней. Но до того, она будет, – Бродяга сделал ударение именно на «будет», – нести бремя убийцы, предателя, поставившего свое личное малодушие выше целого мира!

– Жестоко…

– Если незаслуженно, то да.

– А Титан что?

– А вот черт его знает! – грустный и слегка обескураженный смешок человека, пытающего скрыть смятение от провала, конечно ничего не скрыл, – Нет его ни в Колизее, ни в Памяти. Ждём.

***

Никогда еще не доводилось мне сомневаться в том, кто я есть, равно, впрочем, как и в самом факте собственного существования. Оказывается, окончательности в этих вопросах может и не быть, для чего достаточно соблюдения простейших правил. Номер раз: Чувственная информация продолжает поступать в полном объеме при полном отсутствии тела; номер два: сохранилась возможность обдумывать и сопоставлять проплывающие мимо живые картины, но, однако ж, нет никакой возможности выбирать ни порядок и содержание картин, ни даже способы о них думать.

Насчет второго номера, кажется, нужны пояснения. Я воспринимаю некий слитный поток информации, складывающий в полноценный мир и это восприятие незамедлительно подвергается обдумыванию. Но вот способы думать о том или ином объекте восприятия резко различаются, как если бы о замерзающем бездомном котенке думали поочередно восьмилетний мальчик, старый сварливый одноногий прапорщик в отставке, торговка рыбой, юная испанская инфанта, Бог, отец восьмилетнего сорванца, мать восьмилетнего мальчишечки, бабушка юного дарования, окружной судья, Полиграф Полиграфыч Шариков и так далее, и так далее, и без порядка, и без контроля, и без моего участия. А потом картинка вдруг сменилась на некоторую случайную новую, выбор коей вновь оказался сделан не мною, но каким-то божественным лототроном.

Я ничего не могу с этим сделать, просто безостановочно тону и захлебываюсь в море чувственной информации и океане ее интерпретаций. Так уже было. Я это вспомнил, причем вспомнил именно я, сам своей волей! И мир замер. На миг всего, но замер. Способ есть…

***

МиссТи не понимала, что с ней творится, и была готова впасть в истерику, но ей оказалось нечем. Словно кто-то подленький полил яду в чай, и теперь ни мысли её – не её, ни тело, ни дела. Бешенство – могучий кровавый водопад, обрушившийся, сломавший робкое сопротивление, заливший липким теплым кармином глаза самоей души, не давал ни вдохнуть, ни охолонуть, ни принять самостоятельное решение.

Тело стало разрастаться, голос загромыхал над миром, пугая, повергая в еще большую оторопь. Изо рта вырывались чужие совершенно слова. Так мог бы реветь в очередном припадке своей бескомпромиссной справедливости неуравновешенный паладин Титан сэр Сутро. Так мог бы вопить, потрясая чудовищными парными секирами, его дружок безумный берсеркер Энвэ Храброе Сердце. Но не могла и помыслить такого девочка Мелисса, так и не совладавшая до конца с этой вколоченной с рождения приторной «хорошестью».

«Не могла? Куда там! Еще как могла!» – твердило что-то изнутри черепной коробки, пока колоссальная махина тела опаляла Площадь Трибуны со всеми ее миллионами жизней чистым незамутненным Божественным Гневом.

И ведь правда, могла. Еще как могла. МиссТи вспомнила те фантазии, что душили слезами в темном одиночестве полуночной родительской квартиры. Да и слезы-то, уж коль по чести, не были слезами обиды. Девочка плакала от нестерпимой ярости, которую приходилось ломать тонкими пальчиками на крошечные острые ранящие осколки, чтобы вновь и вновь раскладывать по укромным уголкам души, где уже и так не было совершенно свободного места.

Это были слезы боли, ярости и отложенного правосудия, но никак не обиды и слабости! Она знала. Знала, кем станет, знала всегда, что отольются кошке мышкины слезки! А еще она всегда знала, что встретит его, Титана, это яростное карающее чудовище без капли жалости и снисхождение. Такое ласковое и теплое кровавое чудовище. Ее светящегося рыцаря в радиоактивных доспехах, как в полузабытой книжке «Каждому своё» Сергея Тармашева, прочтенной как-то совершенно случайно, да так и впечатавшейся намертво своей странной и пугающей романтикой прямиком в сердце. Мелисса все знала заранее, еще до первой смерти, до рождения МиссТи, она знала и просто ждала…

Когда густой белый свят всеопаляющей волной рванулся с ладоней в толпу, она хотела лишь прекратить бессмысленное сопротивления мира, оказавшегося на пороге лучших своих времен, но упершегося с ослиной непоколебимостью. Она не хотела их гибели, но тело жило само. Свет жил сам и свет этот требовал жертвоприношений.

Любовь, Божественная Любовь требовала крови и получила ее. Арника, маленькая глупая девчонка, преисполненная какой-то совсем уж запредельной мудрости и силы, закрыла собой многомиллионную толпу, вспыхнула искоркой и угасла вместе с целым океаном плазмы, угасла, не оставив даже горстки пепла.

На месте бушевавшей только что ярости вспыхнула боль. Боль скрутила, сжала, скомкала душу. Тело вновь вернуло прежние размеры. Мгновенно и без прежних спецэффектов, просто на месте колоссальной Богини осталась корчащаяся от нестерпимой жгучей пытки отчаянием маленькая хрупкая девушка.

Она почувствовала, что, свернувшись в позу эмбриона, лежит на удивительно холодной полимерной поверхности прямо под трибуной, почувствовала, как несколько бойцов в матовых черных бронях подхватили ее на руки и бережно понесли ко флайеру, почувствовала взлет и даже маневры. Но ей было совершенно все равно. Она только что убила целый мир! Свой собственный внутренний мир, оставив на его месте лишь выжженное пятно в пустоте, в которой не найдется теперь даже горстки пепла.

***

Серхио ЛаВега никогда, в общем-то, не был воинственным человеком. Сколько себя помнил, в фехтовании его влекла лишь эстетика: красота, стремительность, грация, но никак не цель. И уж тем более противны сердцу были неотъемлемые, как это ни горько, результаты. Дуэли он предпочитал не досматривать до их логического конца, а в войнах и прочих массовых увеселениях человеческой толпы мечтал никогда не быть даже свидетелем, не то что участником и, упасите Боги, зачинщиком.

Однако же жизнь со свойственной ей злой и насмешливой иронией повернулась иначе, чем нежели сияющим лицом. Торговая Лига тогда только-только заявила о своей независимости от любых форм планетарной и межгалактической власти, приемля лишь диктат прибыли. Свободные капитаны жили категориями репутации и чести, воли вольной и разухабистой жизни перелетных птах. Они верили в удачу и знать не знали ни о каком пиратстве, просто шли от мира к миру, гордо неся знаки Лиги и весть о собственной безрассудной отваге.

Черный океан междумирья казался самым спокойным и мирным из мест. Корабли, конечно же, пропадали без числа, но по причинам лишь все той же безрассудной разухабистой отваги, что вселяло в молодые сердца парней и девушек, уставших от вечных войн на поверхности родных миров, радостную надежду на мирную развеселую жизнь в торговом флоте.

Серхио ушел юнгой на корабле безвестного тогда и по сей день капитана Бенни Вайза и проваландался в стремительных хронопотоках черного ничто казалось пару-тройку жизней, став постепенно сначала матросом, старшиной, затем как-то незаметно даже лейтенантом и первым помощником капитана.

Жизнь казалась бесконечной ровно до каперского абордажа в окрестностях целой грозди миров как-то внезапно и единомоментно оказавшихся пожранными чумой Первохрама.

Его жрецы, выжигавшие каленым техно-железом, магией веры и термоядерным молотом фанатизма так называемую «Ересь Колизея» захватывали тогда мир за миром. Волна религиозного безумия, хлынувшая с Тверди Небес и захлестнувшая с головой тысячи миров, докатилась и до тогдашнего фронтира столь незаметно, что капитан Бенни Вайз, взяв контракт на доставку нескольких паломников в удаленный захолустный уголок вселенной Колизея, привел свой бриг прямиком на закланье фанатикам техномагам, пятеро из каковых к тому ж и путешествовали на борту «Рыжего улыбашки», скрываясь до поры в глухой тени паломничьих капюшонов.

Впервые увидел в тот день уже бывалый но все еще юный и наивный лейтенант ЛаВега почти что мифическую казнь через развоплощение. Самодовольно упершегося и, видимо, так и не уяснившего всю серьезность намерений людей в капюшонах капитана Бенни выкинули за борт. Пузырь хронополя радужно блеснул, выпуская неловко барахтающееся пока живое тело, и тут же вновь пропал из виду, позволяя замершей команде увидеть, как человек рассеивается на крохотные пылинки, тут же уносимые течениями времени.

Первыми границу хронополя покинули ноги бедолаги, с них развеществление и началось, так что немо вросшие в палубу матросы и офицеры могли видеть самое страшное в своей жизни – Бенни Вайз оставался жив даже когда кроме головы у него не было более ничего. Позже с палубы пришлось отмывать не одну позорную лужу, но на то никто не сетовал, все были целы и дышали, что уже само по себе казалось достаточной наградой за смирение.

Фанатики не были жестоки к обычным людям. Они лишь требовали признать Первохрам единственной силой в мирах, принять его власть и не оказывать никакой помощи героям, на которых велась повсеместная. Ересь Колизея по мнению храмовников заключалась в неограниченно силе и жизни горстки избранных не пойми кем проходимцев, питающих своей неисчепаемой жизненной энергией множество Богов, а Бог, как известно, может и должен быть только один, един и бла-бла-бла и все такое…

В общем, простую матросню, как, впрочем, и офицерство трогать не стали, лишь быстренько обратили в веру, приняли клятву и велели отвезти в новый еще не зараженный мир уже теперь не пятерых оборванцев, а целую сотню вооруженных до зубов техно-воинов в роботизированных доспехах с энергетическим оружием и изрядным навыком в магии.

Так Серхио ЛаВега получил свое главное повышение и начал неотвратимый путь за игральный стол в кабаке Рыжей Астрид на Мерене –старом мире из центральных, где, вновь заглянув в храмы Воина и Охотницы, покаялся и прикупил обереги уже не кто-то там откуда-то из чертовой задницы, а свободный капитан и судовладелец!

В жаркой и исступленной даже игре молодой капитан делал ставки как безумный, но фортуна целовала его то в лоб, то в губы и выигрыш лился рекой. Уже собираясь уходить счастливый, пьяный и богатый он все же дал себя уговорить сыграть напоследок партейку с молчаливым и нелюдимым, как казалось, Грабеком Полгривны. Противник не мелочился и поставил все, что имел: корабль – прекрасную баркентину Рианнон вместе с грузом энергокристаллов. Уверенный в своей непогрешимости Серхио бросил на стол правоустанавливающие бумаги на Улыбашку и, разумеется, проиграл.

Еще не веря, не понимая, что происходит, словно в тумане, как после хорошего апперкота незряч и вял он стал подниматься с места, чтобы напиться и умереть, когда прозвучало предложение, показавшееся в тот миг спасительной нитью.

– Я приму ставкой жизнь, если желаешь отыграться. Выиграешь – Рианнон твоя, проиграешь, будешь должен миллиард ОИ и станешь на моей – здесь он сделал особое ударение – моей Рианнон капитаном и будешь капитанствовать, пока не вернешь долг. А чтобы ты не подумал сбежать из долговой ямы на крыльях смерти, у Лиги как раз появилась новая возможность – связка с Колизеем, договор с Богами, если хочешь. На своем судне капитан неуязвим! Ну как? Играем?

– Что мне терять-то?! – уже мнящий себя мертвецом, но все еще не внявший гласу неумолимого опыта молодой бывший капитан гневно пронзил взглядом этого тощего лощеного хлыща Габека и вновь рухнул за стол на прежнее место, – Ты и так ограбил меня и лишил всего, самой жизни! Что мне терять теперь?! Сдавай!

Все это было так давно, что в бездонной памяти бессмертного капитана далекие события потеряли не то что яркость или даже ясность, но и малейшие очертания реальности. Да, он безусловно помнил тот день, а образ человека, лишившего его свободы, ни на миг не тускнел пред мысленным взором, но не было уже давным-давно ни обиды, ни горечи, ни боли. Все чувства, кроме усталости истерлись в труху и утекли с потоками времени, как некогда тело и дух бедняги Бенни Вайза.

Нет, естественно, первое время он клял на чем свет стоит и несправедливых мстительных Богов, и подлеца Грабека, и арбитра игры, явно подкупленного эти мошенником, и саму игру вместе с Рыжей Астрид, ее тошниловкой и этим старым разжиревшим мирком с мерзким названием Мерена. Затем был долгий период пустоты, где он не клял и не винил никого окромя себя безумного, дерзнувшего ставить собственную жизнь в игре с первым встречным. Так годы текли, сменяясь веками, скалывающимися капля за каплей в целый тысячи лет пустоты.

Однако ж ничто не может быть незыблемым в изменчивом потоке времен, и кому как не капитану Торговой Лиги знать это не понаслышке! Лет эдак пару сотен тому назад поселилось и стало жить в нем чувство, что вся эта паскудная история была лишь способом подготовить его неразумного к чему-то значимому. Среди прочих очнувшихся от тысячелетнего сна мыслей была и та, что грех-то капитана был вовсе не в игре, ибо в игре была лишь глупость мальчишки. И не в отступничестве, не в отказе от Богов, ведь он от них не отказывался по-настоящему, лишь сделав вид на время, чтобы выжить. Истинная вина была в той радости, с которой он принял капитанскую треуголку и правоустанавливающую грамоту на Рыжего улыбашку. Вот где гниль!

Прошло совсем по мерке бессмерного ничего, как то ли Боги ему простили грех предательства, сочтя искупленным, толи наоборот, дали шанс искупить, к коему мнению ныне Серхио и склонен, но, так или иначе, ворвался в его жизнь этот безумный весельчак и задавака Титан сэр Сутро МакСимбол со всей необъяснимой магией высших сфер, творящейся вокруг него каждый миг текучего времени.

Ворвался, взял ни с того ни с сего на себя долг, даровав свободу. Потом не дал сгинуть в зубчатых колесах и маховиках этого чудовищного аттракциона для черни, именуемого почему-то скачками, хотя как раз скаковых зверей тут и не предусмотрено. А теперь вот, из распоротого брюха мерзости, некогда бывшей тут чуть не богом, а теперь вставшей наравне со смертниками в круг кровавой арены, вырвался берсеркер Энвэ – замечательный мужик, а некогда и действительный освободитель и податель новой жизни для триллионов живых. Он вылетел из отворившейся изнутри наружу раны, как молодой Тарканский шершень, вылупившийся внутри живого, пожравший его плоть и прогрызший себе путь к голубому солнцу знойного Таркана. Он вырвался в ореоле кровавых брызг, в сиянии своего неотразимого великолепия, но и в одиночестве.

Энвэ того еще не осознал, он еще вертит секирами, ревет свою победную песнь, но Серхио-то видит, что туша стала оседать и явно не от мелкой раны. Монстр жил и бесновался еще целую секунду, а то и две-три, после триумфального появления берсеркера, как вдруг словно из дирижабля выпустили подъемный газ. Отвратное тулово сдулось, вой оборвался мгновенно, глаза потухли, и жизнь покинула Первого Иерарха Карапуцци раз и навсегда.

Преданность превыше жизни – вот урок ценою в… да что их считать те годы, ценою в самою жизнь! Капитан Серхио ЛаВега, некогда предавший и тысячекратно раскаявшийся грешник, широчайшей души богобоязненный живой рванулся с надеждою к смрадной груде сала и гнилого мяса, чтобы вырвать из лап жестокой гибели того единственного, в ком смог без сомнений разглядеть друга и даже брата.

Рванулся и встал на месте, одолев лишь десяток шагов. Туша тирана поблекла, потеряла вещественность, пару раз мигнула и растаяла, а с неимоверной высоты, оттуда, где, наверное, был желудок твари, безжизненным кулем устремилось к камню арены тело того, кто миг тому еще был Титаном и Богоборцем. Автоматически Серхио создал портал, принимая из выходной пелены легкое, опустевшее тело на руки, осел с ним ничком и зашелся безутешным сухим безмолвным криком человека, вот теперь потерявшего всё!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге