Колдуны Московии: Зимние смерти

Глава 1. Выгодный заказ

Ящик берете и уходите. Вот, этот, – крепкий желтоватый от табака ноготь черканул по снимку. На древней фотографии был виден стол , на нём три разваливающихся картонные коробки. Что в них лежало, конечно, не разберёшь. Просто серые прямоугольники, но все равно качество впечатляло. С такими карточками никаких карт и кроков не нужно, вся зона операции как на ладони. Вон и железнодорожная платформа видна замечательно, а вот тропка до самого развала. Так она и не заросла, ничего там не приживается, даже новая сорная трава – синеватая с узкими листами острыми, как хорошо наточенный нож.

Где только купец такие картинки добыл, – размышлял Всеслав, глядя на чуть выцветшие, но все еще отлично сохранившиеся фотоснимки, что разложил на верстаке приказчик. – Последние спутники лет сорок назад попадали, мир снова сделался безграничным, опасным и таинственным. Пропади они, конечно, пропадом, эти тайны, но тут уж ничего не поделаешь.

А приказчик то, гляди, как излагает. Видать, от самого купеческого особняка готовился, с духом собирался.

Вздохнув своим мыслям, Всеслав шагнул к верстаку, ткнул в снимок тростью,

– В коробках что?

– Сам не знаю, – приказчик покачал головой, всем видом показывая, что и рад бы помочь, но не может — Пётр Фаддеич велели только о коробке сказать.

– Значит, мы должны пройти по этой тропке, пересечь площадку длиной около двадцати метров, подойти к этому столу, забрать крайнюю справа коробку и уйти. Так? – вкрадчиво спросил Всеслав, поигрывая тростью.

– Ага, все правильно, – спокойно ответил приказчик, но на набалдашник трости, которым хозяин покоев похлопывал по раскрытой ладони, глянул с беспокойством.

О трости этой ходило немало слухов: одни говорили, что внутри спрятан клинок из заговоренной стали выкованной в старом мире, другие , что на ней заклятье, дающее Всеславу власть над сумеречниками, третьи – что в ней сгусток жидкого огня. Точно не знал никто. Зато хорошо известно было, что трость эту Всеславу Хромому подарил сам Старшой – легендарный командир порубежников.

Вручил в тот день, когда отправлял своего лучшего взводного в отставку.

Пятнадцать лет Всеслав со своими бойцами носился по жутковатым чащам Лосиного острова, выжигал гнезда черных вдов в глуши Ярославских лесов, уцелел в трех самоубийственных рейдах на схроны некромантов. Рубился с людьми и нелюдью, усмирял бунт чернобожцев, гонял лиходеев, сидевших вдоль московского тракта, выжидая путников, отбившихся от каравана, или решивших по глупости рискнуть. Прикрывал колдунов-вязальщиков, что вели свой бой с тварями Тьмы в тонких мирах, заслужил из уважение и славу неубиваемого. Главное - не потерял ни одного своего колдуна-напарника.

Заслужил славу жестокого бойца и хладнокровного командира, что своим спуску не даёт, зато в бою бережёт. ,

Потому, когда когтистая лапа непонятно откуда взявшегося овражника располосовала взводному ногу, то тащили его в лагерь бегом, молясь всем богам, чтобы не пришлось ногу отнимать. Обошлось – яд и грязь не успели проникнуть глубоко, но охромел взводный навсегда, не помог даже доставленный из дальнего скита лекарь-отшельник. Звали в штаб, но Всеслав отказался, и тогда Старшой тяжело вздохнул, помянул нечисть так, что она, наверняка, и в Сибири икала, да положил на стол тяжелую черную трость – прощальный подарок отставнику.

Отставник с благодарностью принял дар и ушел на вольные хлеба.

Тёмные пятна в биографии Хромого тоже имелись, но что там к чему – доподлинно никто не знал. Раз по большой пьянке попробовал что-то вякнуть Федюня Бронницкий, пузырил губки, вещая о хорош-шем знакомце в штабе, многозначительно водил толстым пальчиком, глядя в сторону тихо сидевшего в глубине трактира Всеслава. Ничего толком сказать не успел, развезло. А наутро нашли Федюню в стене собственного дома. Будто стена жидкой стала, да что-то Федюную в неё до половины затащило. После чего остался Федюня в ней навсегда.

Тогда знающие люди и вспомнили, что был Всеслав не просто умелым бойцом, а обережным воином при порубежных ведунах. Из тех что в бою прикрывали ведуна в явном мире, пока он свой бой в колдовских пространствах ведёт. Вспомнили и то, что был он шуйником, что для обережников и вовсе редкость. Как правило, они светлым богам поклонялись, Даждьбогу, да Сварогу. Всеслав же тропой Велесовой мудрости шёл. Поразмыслили знающие

Видение Федюни, замурованного в стене, и мелькнуло перед глазами приказчика, когда он смотрел на серебристый шар навершия трости, которым Всеслав методично похлопывал по широкой ладони. Но продолжал стоять на своем:

– Берете и уходите. Что в коробках – не знаю. Мое дело передать, сами понимаете, Всеслав Григорьич. Обязательное условие – уложиться до новогоднего вечера. Чтоб, значит, до шести, не позднее. То есть самое большее за три дня.

Сказал – и покосился на окно, за которым серые зимние сумерки стремительно превращались в глухую ночь. Поежился. Всеслав заметил, молвил ободряюще:

– Да не бойся, Акимыч, мы тебе провожатого подвесим, дойдешь, как по Тверской ясным днём.

Приказчик явно приободрился:

– Ну, спасибо тебе, друг любезный! Место у вас, сам знаешь, глухое, как только тут живете.

– Хорошо живем, хорошо. Ты мне зубы то не заговаривай. Купец твой сам понимает, чего от нас хочет? Это ж не просто дровишек из лесу притащить. Это же Старый Базар! Ты знаешь, сколько там народу легло? Который вот так просто сходить за барахлишком решил? Да еще и срок нам ставишь – три дня! Да еще и под Новый Год!

Приказчик тяжело вздохнул:

– Семьдесят монет.

– Что-о?! – раздалось из дальнего угла комнаты. Заскрипел стул, и Акимыч, выставив раскрытые ладони, испуганно попятился:

– Иван Николаич, Христом Богом прошу, не заводись! Мое дело вам цену назвать, сами знаете. Я человек подневольный!

– Поднево-ольный..., – со значением протянул появившийся из скрытого тенями угла комнаты тот, кого назвали Иваном Николаевичем. Был он на полголовы ниже рослого Всеслава, но впечатление производил не менее внушительное. Массивный, широкоплечий, с короткими, чуть кривоватыми ногами степного наездника, он двигался с обманчиво неторопливой ленивой грацией сытого хищника. Да и в лице его было нечто, вызывающее в глубинной родовой памяти Акимыча видения степных божков, о которых рассказывали испуганные караванщики, чудом выбравшиеся из безлюдных казахских степей.

При этом говоривший был светловолос, сероглаз, одет в самый что ни на есть европейский костюм хорошего кроя. В общем, больше походил на представителя крупного торгового дома, чем на ведуна-вязальщика. Как многие считали, одного из лучших во всей республике Московия.

– А достаточно ли полно вы себе представляете, уважаемый, что такое местность с особыми физическими условиями, в просторечии именуемая "нехорошим местом"? – спросил он тоном лектора, пытающего нерадивого студента.

Приказчик кивнул и произвел пальцами в воздухе неопределенное движение.

– Значит, не представляете, – со злорадным удовлетворением констатировал Иван, – действительно, зачем нам! Живем, поживаем, беды не знаем. А что на развалинах строимся, мы же не любопытные, так? Привыкшие мы? – спрашивал он, приближаясь к приказчику. Акимыч почувствовал себя неуютно и поёжился.

– Ну хоть что такое Событие вы знаете? – спросил он участливо, и Акимыч часто закивал.

– Уже хорошо, – похлопал его по плечу Иван и продолжил:

– Всё же, напомню. Что-то наши предки намудрили, или звезды так неудачно встали, но на Земле открылась дверь в другой мир, и оттуда полезла всякая живность. К тому же в том мире существовало то, что мы здесь называем магией, волшебством, волшбой, колдовством – слов много, суть одна. Часть нашего мира смогла приспособиться к этой новой жизни, а часть словно повисла между старым и новым миром. Такие места теперь называют нехорошими или особыми. Знаешь, почему?

– Чудища там... или призраки... твари в общем, – и Акимыч сделал знак, оберегающий от нечисти.

– Грубо, но верно. Например, там обитают психофизические субстанции, содержащие фрагменты информационно-эмоциональных характеристик людей, попавших под влияние псевдоразумных, предположительно волновых, пакетов во время События. Образовавшиеся новые устойчивые объекты обладают возможностью взрывной активности на территории особых зон.

– Иван Николаевич, мне бы по-простому, а?

– Да не знает никто толком, Акимыч, что там произошло, – развёл руками Иван. – Но в результате получили мы злобных тварей, которые хотят не только тело человеческое сожрать, но и душой его полакомиться. Например, пассажиров Потерянного Поезда. И купец твой хочет, чтобы мы пошли аккурат туда, где на этих самых тварей есть все шансы напороться. Вот ты сейчас знак сделал. Обереги носишь. Велесу требы кладешь, прямо, как Всеслав, так. Да ещё при том Христа поминаешь, что и вовсе удивительно.

Приказчик кивнул.

– Лет двести назад тебя бы засмеяли, как суеверного неуча. А сегодня мы с тобой точно знаем, что не оборонись ты знаком, то на обратной дороге к тебе вполне мог плакунец присосаться. А то и снежный двойник в сани подсел. Всеслав тоже, да и я его не забываю, как и Макошь, да и других многих. Иные к Христу обращаются, или, там, Ганеше, а то и Кали. А то, вроде тебя, всем сразу. Уяснил?

Акимыч кивнул.

– Так сколько монет тебе купец выделил? – внезапно сменил тему Иван.

– Сто двадцать, – честно глядя ему в глаза, ответил Акимыч.

– Значит, сто пятьдесят, – задумчиво произнес в пространство Всеслав.

– Давай сто сорок, червонец твой, так и быть, – протянул руку Иван.

Приказчик со вздохом полез за пазуху и добыл оттуда тяжелый кошель. Достал из него десять увесистых красноватых кружков с отчеканенным святым Георгием. Монеты тут же исчезли. Даже Всеслав с Иваном не поняли, куда. После чего,Акимыч затянул шнуры на кошеле, снова душераздирающе вздохнул, и вложил его в руку волхва.

– И еще ящик табаку и мешок кофе. Только настоящего, а не той смеси жёлудя с цикорием, что ты в лавке под видом заморской "арабики" толкаешь. Это уже после дела, под расчет, – отведя за спину руку с кошелем, добавил Иван.

– Грабите, да? – с тоской глядя на напарников, протянул Акимыч.

– Грабим, Акимыч, грабим, – подтвердил Всеслав и тут же утешил, – так не тебя ведь, а хозяина твоего, купца первой гильдии Столярова Петра Фаддеича, так что ты особо не убивайся. Да и ты свои десять монет с дела поимел. Так что лети к купцу, голубь ты наш, и скажи, что бился до последнего, но супостаты тебя одолели и меньше, чем за сто пятьдесят монет лезть туда, где Потерянный Поезд ходит, не согласились.

– А если Столяров меня к этому... Могамбе пошлет?

Всеслав только пожал плечами:

– Так, ты к нему уже ходил. Нет, нубиец, конечно, человек серьезный, но цену он тебе заломил такую, что ты сглотнул и откланялся. А еще ты у Володи Сибиряка и Хусейна Песчаника был, но они отказались. Так что не крути, Акимыч. Да и деньги ты уже отдал.

– А-а-а! – махнул рукой приказчик, – давайте своего провожатого, ироды, да пойду я, пока совсем не запуржило.

– Не запуржит, не бойся, – уверенно сказал Всеслав, глядя в окно, – луна светит, что праздничный фонарь.

Акимыч зябко передернул плечами,

– Толку с того фонаря. Только тени чернее кажутся. А что там, в этих тенях, поди и нечистый не знает! И как вы тут только живете? – снова спросил он.

– Хорошо живем, Акимыч, ты не переживай – и воздух чистый, и соседи тихие да дружелюбные, – посмеиваясь, закружил вокруг приказчика Иван, водя вокруг его плеч и головы расслабленными пальцами, словно плел невидимую сеть. Отойдя на пару шагов, присмотрелся, удовлетворенно кивнул и принялся лепить невидимый снежок.

Акимыч заворожено смотрел, как между пальцев ведуна пробились лучики голубоватого света, тот разжал ладони – в воздухе задрожала переливающаяся небесно-голубым капля.

– Вот тебе и провожатый, – сказал Иван, тихонько подталкивая каплю к приказчику. Лениво колыхнувшись, та поплыла по воздуху и зависла над левым плечом Акимыча.

– Пойдем, провожу я тебя, да покурю заодно, – зажав в зубах тонкую самокрутку, Всеслав накинул на плечи тяжелый тулуп и направился к двери.

Прошли длинным темным коридором. Приказчик боязливо оглядывался и прислушивался, шарахаясь от неясных шорохов и шепотов, плавающих в прохладном сухом воздухе.

Наконец, Всеслав потянул на себя тяжелую железную дверь и, оглянувшись на гостя, сделал приглашающий жест. Акимыч захрустел снегом, поднимаясь по ступенькам, снова боязливо огляделся и заспешил к саням.

Почуяв хозяина, встрепенулась мирно дремавшая гнедая кобылка.

Акимыч взлетел в санки, звонко щёлкнул вожжами,

- Пошла, родимая!, - и сани рванули, лишь снег засвистел под полозьями.

Всеслав лишь тихонько хмыкнул и закурил.

Привалившись к дверному косяку, он с удовольствием вдыхал морозный, пахнущий серебряной свежестью воздух. Поднял голову, выпустил в непроглядно черное высокое небо струю дыма, широко, до хруста потянулся, чувствуя, как покусывает щеки крепкий мороз. Чуть подрагивали острые белые звезды, тихо шептал, потрескивал, жил своей странной жизнью лес, подступивший к самым домам, что-то мелькало между стволов – легкое, невесомое, словно обрывок заблудившегося сна.

Всеслав посмотрел по сторонам – слева слепо глядел провалами окон девятиэтажный, задолго до События обветшавший, дом, близнец того, что облюбовали для своего жилья и конторы, он с напарником. И дальше тянулся ряд таких же пустых, заброшенных людьми коробок, где зимой завывал ветер, катая по полам покинутых квартир комки истлевших бумаг и холодной пыли, да забредали изредка странные лесные существа, чтобы посидеть в рассохшихся креслах и посмотреться в мутные зеркала мёртвых платяных шкафов.

Мир стал таким не более ста лет назад – когда произошло нечто, что теперь в республике Московия называли Событием. Именно так, с заглавной буквы.

Что тогда творилось можно было понять, посмотрев на девятиэтажку через дорогу – она стояла закопченная, оплавленная, угол стек будто воск со свечи, намертво запечатав крайний подъезд. Из середины дома, на уровне седьмого этажа, торчал костяк неведомого крылатого чудовища, что врезалось в здание во время События. Всеслав с Иваном не раз до хрипоты спорили, что же это за тварь была, но к согласию так и не пришли.

Докурив, воин аккуратно загасил окурок в большой металлической пепельнице у двери и, зябко передернув плечами, отправился обратно.

_________***_________

– Слушай, Вань, а оно нам надо? – с сомнением протянул Всеслав, разглядывая на верстаке снимки, – мало того, что местечко поганое, так ещё и через платформу Потерянного Поезда идти придётся.

Палец Хромого уперся в тонкую нитку железнодорожных путей, проходящих совсем рядом с местом их будущей операции.

– Ну, это конечно не яблоки у тёти Зины таскать, однако,бывает и хуже. Просто еще одна гадость, оставленная нам милыми предками. В конце концов, не в туркестанские степи отправляемся. Опять же сто сорок монет, это сто сорок монет.

– Так-то оно так, да ведь Новый год на носу, вот что меня беспокоит. Знаешь ведь – время лихое лучше без нужды не высовываться.

– И снова ты прав, друг мой, – кивнул Иван, – только что же ты молчал, когда Акимыч нам песни пел?

– Так ведь сто сорок монет! – развел руками Всеслав и улыбнулся, – и опять же Сибиряку с Песчаником нос утереть.

– Но три дня, – хмыкнул Иван, – придется поднапрячься.

– Значит, нечего лясы точить, давай дело делать, – Хромой выровнял легкими касаниями снимки на верстаке, навис над получившейся картой.

Иван же, что-то бурча под нос, прошел к длинным книжным шкафам, которые занимали дальнюю от входа стену огромной комнаты с низким потолком. Служила она напарникам и кабинетом, и мастерской а, время от времени, и столовой. Привычным движением достал с полки толстую тетрадь в кожаном переплете. Без такой тетради не обходился ни один уважающий себя колдун, особенно, вязальщик – в них заносили малейшие крупицы знания о существах, что появились в мире после События, местах, где удалось побывать самому или услышать от других, легенды, слухи, заклинания и системы медитации. Словом все, что могло однажды пригодиться и спасти если не жизнь, то душу, или суть, как называли вязальщики эту неопределенную субстанцию, благодаря которой люди и были людьми.

– И кого мы там можем встретить? – не оборачиваясь, спросил Всеслав.

– Данных маловато, местечко не самое дружелюбное, – листал плотные желтоватые страницы вязальщик, – скорее всего, Каблучки, Мальчика-отличника и Портфель. Всего троих. Не худший вариант. Кстати, если верить тому, что я услышал и записал, вместе эту троицу никто не видел. Только поодиночке. Еще один плюс.

– Поодиночке, говоришь, – Всеслав не отводил взгляда от снимков, – это, конечно, хорошо. Будем надеяться, что нам хватит везения на остаток года.

___________***___________

Вышли задолго до рассвета.

Заперев двериогромным железным ключом и запечатав знаком, Всеслав подергал дужку замка и неторопливо поднялся по ступеням к притопывающему на морозе Ивану. До ближайшего постоялого двора с теплой конюшней предстояло еще прошагать мимо пары одиноко стоящих высотных домов – пустых, заросших ломкой белой мороз-травой, вывернуть к древнему, запутанному в огромные петли мосту, что выгнул свои спины над заброшенной железной дорогой, пройти вдоль его гигантских опор.

Напарники размеренно шагали посреди улицы, внимательно поглядывая на темные окна и подъезды, хотя опасности не ждали – места хорошо знакомые, не раз ими чищеные. Но привычка везде и всегда соблюдать осторожность давно стала неотъемлемой частью их натуры. Потому и дожили они до своих лет достаточно здоровыми, и в своем уме.

Непроглядно-черное брюхо моста закрывало звезды, в глубине, под опорами что-то шевелилось, попискивало, но для ведуна и обережника угрозы не представляло – одна ночная живность ест другую, всё идёт своим чередом. Главное, к ним не лезут. Знают, что эти страшные двуногие сами кого хочешь сожрут.

Зажелтело впереди окошко постоялого двора, донесся запах свежего хлеба, всхрапнула лошадь – видимо, кто-то спешил до рассвета в путь отправиться. Может, курьер, а может, купчик с вечера загулял да решил поутру в лавку нагрянуть.

Не заглядывая в жилой дом, маги прошли к длинному бетонному ангару платной конюшни. Сонный служитель, потирая кулаком глаза, провел их к отдельному ряду узких стойл, из которых неслось тихое шипение.

Иван вывел сине-черного, пахнущего сухим горячим песком полоза, ласково потрепал по вытянутой морде. Тот извернулся и ткнулся носом во Всеславово плечо. Зашипел и попытался облизать красным раздвоенным языком.

– Да погоди, погоди же ты, Уголек.

– Разбалуешь. Испортишь скотинку, – тяжело вздохнул Иван, глядя, как друг роется в кармане полушубка, достаёт завернутое в тряпицу засахаренное яблоко. – И ведь заранее прихватил. Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты его не кормил сладким, а?

– Да не гунди ты, Вань, – отмахнулся Хромой, умильно глядя, как Уголек хрумкает яблоком.

Перед воротами, из которых тянуло холодом, полоз замешкался, замотал головой, но все же позволил вывести себя на улицу. Вздохнув, побрел к стоявшим под навесом легким саням. Держать полоза и сани возле своего дома напарники не стали с самого начала, как только купили– уход, кормежка, еще одно теплое помещение... при мыслях об этой мороке они дружно махали рукой и предпочли ежемесячно платить хозяину постоялого двора. Да и, содержание неприхотливых выносливых полозов обходилось куда дешевле, чем лошадей.

Иван тихонько чмокнул, тронул поводья, и Уголек сразу пошел своим странным скользящим бегом. Всеслав заворожено смотрел, как рептилия грациозно выбрасывает вперед сначала задние, потом передние ноги, поводит из стороны в сторону вытянутой сплюснутой головой, стреляя ярко-красным языком.

Небо неторопливо делалось фиолетово-бархатным, побежала по краю апельсиновая полоса рассвета, проступило серо-голубоватое лезвие безоблачного зимнего утра, почти прозрачное, еще не налившееся холодной звенящей синевой.

Дорога была пуста, полоз неутомимо тянул сани и Всеслав позволил себе уйти в мысли. Снова и снова продумывал детали, вспоминал, всё ли продумали. Нет, всё в порядке. Он выдохнул, очистил разум и погрузился в спокойное созерцание окружающего мира.

– Приехали, – Иван спрыгнул в снег, повел Уголька к развалинам ангара неподалеку от заброшенной железнодорожной станции. Примотал поводья к торчащей арматуре и кивнул Всеславу. – Давай. Сейчас запечатаю и двинули. Чего тянуть.

Хромой аккуратно выбрался из саней, придерживая под мышкой связку кольев, высотой ему по грудь. Развязал стягивавшую их бечевку и зашагал вокруг саней, глубоко втыкая колья в снег. Окружив сани и полоза частоколом, шагнул в сторону. Теперь по кругу шёл Иван, касаясь рукой верхушки каждого кола. В ответ на них загорались прозрачно-белые огоньки, а между кольями возникала слегка отливающая бело-голубым, чуть подрагивающая завеса.

Дождавшись, когда ведун коснётся последнего навершия и замкнёт круг, Всеслав повесил на плечо объемистую сумку, и напарники двинулись к станции. Иван оглянулся – полоз грустно смотрел вслед хозяевам, да подрагивал возле дальнего угла здания морозный воздух.

Просто берём коробки

– Вроде чисто всё. Прямо как на снимках, что Акимыч показывал, – прошептал Иван, приглядываясь к вьющейся между сугробов тропке, что выходила на большую утоптанную площадку, заставленную старыми рассохшимися столами с наваленным на них барахлом. Рядом со столами тоже лежали кучи тряпья, коробок, потрепанных книг и прочего маловразумительного хлама, который составляет большую часть товара любой барахолки. Только перед здешними прилавками не было ни души. И ни единой снежинки не упало на потрескавшиеся доски. Здесь уже больше ста лет жара, от которой почва растрескалась и спеклась в камень.

Всеслав подумал, что все это напоминает безумный кусок янтаря, в который вместо жука угодили несколько сотен метров пространства, вырванного из времени. Из ниоткуда лился неживой желтый свет, листья на деревьях, окружающих площадку, сохранили цвет, но казались вырезанными из бумаги, стволы потрескались, некоторые ветви так и остались поднятыми порывом ветра, улетевшим больше сотни лет назад.

Больше всего нервировала мертвенная тишина.

– Ладно, чего тянуть то? Тропка вроде всегда безопасной была, ни Каблучков, ни Мальчика-Отличника не видать. Быстро проходим напрямую, во-он до того стола, где швейная машинка лежит. Возле него сворачиваем и двигаем краем, между рядами не идем, не нравятся мне вон те две выбоины.

Иван молча кивал. Всеслав, как всегда, выбирал наиболее безопасный и простой путь. Нужно было просто посмотреть на всякий случай ведовским взглядом — но ещё ни разу обережник не ошибся.

Тропинка, что выводила к самому торжищу, тоже была странной, чужеродной, знобило от нее Ивана. Довольно широкая – два человека спокойно разойдутся, чуть повернувшись боком друг к другу, – она тоже была покрыта сухой теплой пылью, отчего громоздящиеся по бокам сугробы казались еще более нереальными. Кое-где снег нависал над тропинкой белыми языками, державшимися непонятно на чем. Ивану очень хотелось дотронуться до снега рукой, сбросить на землю, но он не решался. Хоть, что обычным, что ведовским взором ничего там особенного не виделось. И никто из тех, кто здесь проходил, так и не решился, насколько он знал.

Всеслав уверенно дошел до конца дорожки и остановился у покосившегося столба, с которого свисал до самой земли оборванный провод в черной оплетке. Здесь уже чувствовался сухой жар того летнего дня, в котором запечатало это место. Шел он и с земли, и с невидимого неба лился.

– Ну что, двинулись дальше? – тихо спросил Всеслав, не оборачиваясь, и, не дожидаясь ответа, сделал первый осторожный шаг.

Исчезло время. Пространство сузилось, наполнилось сухим запахом мертвой земли и попавшего в ловушку тепла. Нестерпимо громкие звуки шагов падали и вязли в томительной глухой тишине.

Иван шел позади, вполоборота к Всеславу, контролируя происходящее по бокам и позади.

Шаг, другой.

Куча синевато-серого тряпья. Шевельнулась?

Нет, показалось. От того, что постоянно нужно было смотреть и обычным, и ведовским взглядом, ломило виски.

Надвигается угол стола, окантованный полосой ржавого металла. Со стола свисает угол разодранной коробки, внутри навалены пожелтевшие ломкие брошюрки, названий не разобрать. Внутри коробки что-то неясно копошится — иномирное, что видно только тем кто умеет смотреть.

Иван поднимает руку, присматривается. Существо занято чем-то своим, на них внимания не обращает. Делает знак — идут дальше.

Там, за куполом молчания, распахивается бесконечное зимнее небо, тянут к нему голые ветви перекрученные замерзшие деревья, вспыхивает под солнечными лучами пушистый белый снег. Здесь – недвижные тени прошлого века и тишина.

– Стой, – тихо сказал Иван. Всеслав замер раньше, чем услышал слова напарника.

Опустившись на корточки, Иван задумчиво посмотрел туда, где подрагивало над неприметным бугорком прозрачное марево.

– Видишь? Или мне мерещится? – показал он присевшему рядом напарнику. Хотя, и знал что не мерещится. В том тонком мире, который он видел вторым зрением, над бугорком плясал отблёскивающий как расправленноестекло смерчик.

– Нет, не мерещится. Дрожит воздух, дрожит, – Хромой всмотрелся в марево: оно нравилось ему все меньше и меньше.

– А значит, мы туда не пойдем. А пойдем мы в обход с другой стороны, – Всеслав двинулся вдоль первого ряда столов.

Предметы казались неестественно яркими и отчетливыми, взгляд примечал малейшую трещинку на столешнице, и она тут же разрасталась, заполняла собой пространство, старалась затянуть вглубь. Отвести взгляд - и то усилие требовалось.

– Теперь я быстро перебегаю к столу, хватаю заказанную коробку, и мы очень спокойно возвращаемся, – сквозь зубы пробормотал Всеслав.

Иван придержал напарника. До рези в глазах всмотрелся в коробку, стол, иссохшую землю вокруг. Нет, ничего.

– Давай, пошел, – он легонько хлопнул друга по плечу.

Хромой несколькими большими шагами преодолел расстояние до нужного стола, плавным движением поднял коробку и застыл. Иван видел, как по шее Всеслава медленно ползет капля пота, как закаменели его мышцы в ожидании возможного, ох, какого возможного, удара. Это был едва ли не самый опасный момент внешне совершенно простой операции. Такие вот зачарованные места непредсказуемо реагировали на вмешательство извне. Все могло пройти скучно и буднично, а могло пойти наперекосяк. Порой люди погибали, передвинув совершеннейшую безделицу с того места, где ей надлежало быть, а случалось – вытаскивали целыми мешками предметы того — старого мира, а зачарованное место не отзывалось никак.

Вроде бы обошлось и сейчас. Всеслав, не оборачиваясь, шагнул назад, еще...

– Всеслав, слева, – Иван говорил негромко и очень спокойно.

Хромой застыл на месте, не поворачивая головы, скосил глаза. Там, среди окаменевшей травы, виднелась небольшая промоина, оставленная последним, прошедшим более ста лет назад дождем. Сейчас из нее поднимался легкий беловатый дымок, и что-то чуть слышно булькало.

– Неприятный звук, – сглотнул Всеслав, – и что это может быть?

– Не знаю, – честно ответил Иван, – беды не чую, но выяснять не будем.

Дымок плотным белесым шнурком, чуть подрагивая, поднимался вверх, отчего создавалось мерзкое ощущение, будто какая-то безглазая тварь прислушивается к тому, что происходит в окружающем пространстве. Всеслав понял, что совершенно не хочет узнавать, что её так интересует.

– Ваня, ты только не пытайся ее верхним чутьем пощупать, – чуть слышно предупредил он друга, не прекращая осторожно, быстрыми мелкими шажками продвигаться к выходу сиз зачарованного места.

– Не учи ученого, – буркнул в ответ Иван и тоже зашагал быстрее.

Дымок вроде бы дернулся в их сторону, и Иван почувствовал, как моментально взмокла спина. Не простыть бы, мелькнула шальная мысль. Иван с трудом подавил нервный смешок. Не ко времени - тропка уже совсем близко. Всеслав, крепко держа коробку, шагал туда – в нормальный мир, из которого уже веяло невероятно сладким живым зимним воздухом.

– От же ж, м-мать твою неловко, – выдохнул сквозь зубы Хромой, и Иван резко повернул голову.

Неторопливо, словно прогуливаясь, со стороны платформы к ним шла молодая женщина. На вид ей было лет двадцать пять, может, тридцать. Высветленные волосы, уже начинающие темнеть у корней, обрамляли простенькое лицо, легкое летнее платье излишне плотно обтягивало пышный бюст и чуть наметившийся животик. На правом плече объемистая коричневая сумка. Невыносимо громко цокали каблучки открытых летних туфель. Иван с болезненной отчетливостью видел облезший красный лак на ногте большого пальца, разбегающуюся от мыска босоножки сеточку мелких черных трещин. Видел, как лениво поднимается пыль, когда женщина делает еще один шаг , увидев Всеслава, удивленно поднимает бровь... Невидимый гигантский кулак сложил блондинку пополам, и она отлетела в снег, пропахав глубокую борозду.

– Ваня, бегом! Выбирайся с полосы! – орет Иван, и Сеслав со всех ног несется вперед, ежесекундно оглядываясь, туда, где продолжает меланхолично тянуться к небу нитка серого дыма. Замечает, что, добравшись до высоты в два человеческих роста, дымная струя начинает изгибаться, словно площадь накрыта невидимым куполом.

Размышлять над тем, что это может значить, некогда. Убедившись, что непонятное явление не представляет опасности, маг наддает и, сделав несколько отчаянных прыжков, проваливается почти по колено в снег. Всеслав стоит на коленях, слева аккуратно опущенная в сугроб коробка-заказ. Запустив обе руки в объемистую кожаную сумку, Хромой пытается что-то в ней нащупать, не отрывая взгляда от лежащей в снегу женской фигурки.

Снег вокруг нее вихрится маленькими злыми смерчами, они танцуют, кружатся, закрывают тело в нелепом посреди белоснежного мира цветастом платье, по ушам бьет резкий металлический вой, и из снежной завесы вырывается чудовище.

Длинные голубовато-прозрачные волосы развеваются под порывами ветра, вьются вокруг вытянутой черной морды, змеино-гибкое тело рассекает снежный покров, взмывает перед Всеславом, и Иван задыхается от неожиданности. Монстр на две с лишним головы возвышается над Хромым, длинные тонкие лапы с огромными, даже на вид кинжально острыми когтями, распахнуты, приглашают жертву в смертельные объятья.

Всеслав вытягивает перед собой руки – в правой короткий резной жезл, в левой – короткий меч. Скрещивает руки на уровне груди, и в раззявленную пасть, готовую исторгнуть жуткий рев, бьет луч голубого сияния. Чудовище опрокидывается в снег, и Всеслав тут же прыгает вперед, занося над головой клинок.

__***__

Иван мягко опустился на пятки прямо в снег и закрыл глаза. Ими он увидел достаточно, поймал рисунок движения твари и мог вести ее теми внутренними чувствами, которые каждый ведун называл по-своему.

Теперь нежить выглядела как сгусток коричневых, более плотных к центру и дымчатых, полупрозрачных по краям, лент. Извивающихся, налитых густой, словно перестоявшая медовуха, прогорклой злобой.

Иван осторожно выпустил мысленный щуп, послал его вперед, незаметно провел между краями лент, сосредоточился на том, что ощутил в сердцевине твари.

________***____________

Клинок Всеслава погружается в грудь чудовища, но оно не замечает холодной стали.

Плохо... он надеялся, что железо хоть немного скует движения монстра. Скользкое черное туловище распрямляется дьявольской пружиной, Всеслав отлетает в сторону. Отплевываясь, вскакивает, и едва успевает отразить удар когтистой лапы. Чудовище прыгает в сторону, разевает пасть и невыносимо мерзко визжит. В глазах темнеет, искалеченная много лет назад нога наливается ноющей болью, руки опускаются. Обережник шепчет заговора и выбрасывает перед собой жезл. С навершия срывается злая острая молния, опрокидывает черную тушу в снег. Всеслав изо всех сил надеется, что силы жезла хватит, чтобы остановить тварь.

Тишина.

Всеслав знал, что ещё ничего не закончилось. Но хоть такая передышка...

Слишком короткая, чтобы набраться сил. Что же Ваня медлит? Хочется поторопить друга, но Хромой знает, мешать вязальщику в момент поиска нельзя. И все же... быстрее бы.

Минут то пять он ещё повоюет, а вот дальше – большой вопрос. Наливается теплом Велесов знак, сил чуток прибавляется. Спасибо Скотьему Богу, еще поживём.

_______***______________

Коричневое... Черное... Тускло-красное... Злоба... Холод... Черное... Грязно-коричневое... Мелькнул едва заметный проблеск зеленоватого света. Настолько мимолетный, что вязальщик, пытавшийся нащупать суть твари в Тонком мире едва его не упустил. Но тут же вернулся назад, начал кружить, всматриваясь, стараясь уловить ощущение, исходящее от зеленоватой точки.

Да, это оно.

Он ударил вдоль своего щупа, он бил и раскачивал зеленоватый свет, посылая в него все подходящие образы, что накопились в нем за годы жизни.

И свет отозвался, запульсировал, разросся, пожирая черную злобу и алую жажду убийства.

Пока не вспыхнул ослепительным смертельным изумрудом.

Некоторые вязальщики, расчувствовавшись после нескольких чарок, пускали слезу и рассказывали, что ощущали волну благодарности и умиротворения, исходящую от уничтоженной нежити. Иван никогда ничего подобного не испытывал.

Сейчас в него ударили отголоски удивления, ярости, неверия и бешеной жажды мести, убийства, уничтожения. Тварь хотела испепелить весь мир, ей не нужен был покой, она хотела…

Мелькнула размытая картинка чёрного шара, на поверхности которого копошились невыносимо мерзкие существа, когда-то бывшие людьми. Гнутые оплавленные башни с красными, словно упыриные глаза, бойницами. Больной, хрипящий от боли и безнадежности мир, которым правит некто, запертый в башне. Вязальщика опалила тяжелая нечеловеческая злоба того, кто смотрел на него из этой башни. Злоба на жалкого человечишку, который посмел уничтожить его создание.

Все исчезло, Иван услышал хруст снега.

Неловко облапив потемневшую от подтаявшего снега коробку, к нему тяжело шагал взмокший от усталости, но вроде бы целый Всеслав. До платформы шли молча.

Не было сил говорить, не было ощущения победы, радости от хорошо сделанной работы. Глубоко внутри засело чужое видение - никогда такого не доводилось ловить в Нижнем Мире, а вот же… Да и Нижний ли то был мир? Он словно прикоснулся к пространству, которого раньше не было среди тех, что сплелись с земной Явью после События.

Тяжело поднялись на платформу, двинулись к дальнему концу: не хотелось спрыгивать и шагать через занесенные снегом рельсы, пробираться по снежной целине, срезая путь к ангару, возле которого они оставили сани.

Из воздуха соткалась электричка. Заслонила потертым зеленым боком холодное небо, наполнила мир стылой тоской.

Ведуны остановились. Не было ни сил, ни желания что-то делать, сопротивляться...

С шипением открылись двери.

В тамбуре стоял потертый мужичок лет пятидесяти. Грязноватая зелёная куртка с закатанными рукавами, одутловатая кирпично-красная физиономия.

Мужик перекинул в угол рта сигарету, кивнул:

– Чо стоите? Прыгайте, следующая только после перерыва будет.

Всеслав уже готов был сделать шаг к теплому, пропахшему табаком тамбуру, но Иван мягко придержал друга за рукав, покачал головой:

– Спасибо. Мы подождем.

– Ну, как знаете, – пожал плечами мужик и глубоко затянулся. Аж щёки запали. Двери закрылись, по ушам ударил резкий гудок, электричка отошла от платформы.

Детская радость

Напарники шагали по Арбату. Вкусно хрустел снег, весело кричали торговцы сбитнем, пирогами и хлопушками, гремела шарманка мерзнущего лотерейщика.

Всеслав поудобнее перехватил расползающуюся коробку и с любопытством покосился на фонари, заливавшие улицу неровным желтым светом,

– Ты глянь, правду, значит, говорили, что городской голова светодельный камень купил.

– Представляю, во сколько он казне обошелся, – хмыкнул Иван.

Дойдя до середины Арбата, друзья свернули и углубились в переулки – тихие и уютные, благодаря хорошему освещению и крепкой охране, которую в складчину оплачивали купцы, облюбовавшие эти места.

Особняк купца Столярова прятался за узорной кованой оградой, уютно подмигивал неярким теплым светом окон первого этажа. Всеслав посмотрел на кованое узорочье, увидел среди цветов да листьев знакомые знаки, понимающе хмыкнул. А Иван застыл на миг. Но не на знаки смотрел. На особняк. Было в нём что-то такое, что заставляло ведуна всматриваться внимательнее. Исходило от него какое-то едва уловимое мерцание.

Тёплое. Уютное. Обережное.

Впрочем, ощущение быстро исчезло. Словно настороженный зверёк, почуявший что за ним наблюдают.

На стук вышел из маленькой каменной будки верзила в тулупе с поднятым воротником, осведомился басом, кто такие.

Услышав ответ, сделался любезен и предупредителен, открыл калитку да поклонился.

У крыльца уже ждал, приплясывая на морозе, Акимыч:

– Принесли! Принесли, родимые! Верил! Верил я в вас! Сейчас Петра Фаддеича приглашу, сейчас он спустится! Приказали вас в большой гостиной принимать!

Большая гостиная оказалась на удивление небольшой и уютной, без обязательных для купеческих домов горок с хрусталями и старинными тонкостенными бокалами. Дюжий купчина в синем сюртуке и расстегнутой до середины груди белой рубахе ворвался в гостиную. Крепко пожал руки магам, хищно навис над коробкой:

– Ага! Оно! И это оно! – торжествующе басил он, бережно перебирая толстыми пальцами выцветшие конверты, в которых покачивались большие черные кругляши.

– Акимыч, а ну подключи мой музыкальный ящик к электрической машинке! – скомандовал хозяин дома, доставая один из кругляшей.

Бережно придерживая его за тонкие боковины, положил диск на верхнюю крышку какого-то аппарата, стоявшего на низеньком боковом столике, и опустил сверху изогнутый рычаг. Раздалось тихое потрескивание, а потом странный, не то детский, не то женский голос запел:

– Облака-а, белогривые лоша-адки,

Облака-а, что вы мчитесь без оглядки!

Купец умильно смотрел на ящик, из которого доносилось пение, и задумчиво поглаживал густую бороду.

– Бабушка мне эту песенку пела. Рассказывала, что в доме у них такие вот штуки были, пластинки называются. Говорила, даже в её время редкость была такая, что мало кто помнил! Я и решил – расшибусь, а доченьке своей такой подарок на Новый год сделаю. Ящик то купил. Авот пластинки эти, чтоб песенка именно та была — никак! Насилу узнал, что кто-то на зачарованных столах видел!

– П-подарок?! – не то всхлипнул, не то рыкнул Всеслав и сделал шаг к купцу.

А тот, забыв обо всем, рылся в коробке, бормоча:

– Вот это, это я Маришеньке как раз на Новый год и дам послушать!

Иван с Акимычем осторожно выдавливали из гостиной Хромого, задушенно шипевшего что-то неразборчивое.

– Привезу, сам кофий вам и привезу. И табачок привезу, завтра же поутру! – увещевал приказчик Всеслава. Иван лишь молча сопел, упершись пятерней в широкую грудь товарища.

В общем, приём получился немного скомканный.

Всегда, любовь

– Вань, а все же, как ты ее? Ведь на Каблучках не то трое, не то четверо очень крепких вязальщиков выгорело, – Всеслав отхлебнул из высокой кружки, аккуратно поставил ее на стол и с интересом посмотрел на напарника.

Тот уже несколько минут гипнотизировал рюмку, полную прозрачно-голубоватой настойки. Наконец, резко опрокинул содержимое рюмки в рот, глотнул, замер, прислушиваясь, длинно выдохнул.

Его отпускало.

Всеслав терпеливо ждал ответа.

– Трое, - уточнил ведун, - Понимаешь, чтобы нащупать ту точку, которую можно расшатать, развязать узел, скрепляющий все части любого существа вместе, надо очень четко представлять, что это может быть. А когда найдешь – знать, как использовать. Короче – с одной стороны, очень крепко верить, всей душой верить в то, что ты в этой твари нащупал, а с другой, очень жестоко и хладнокровно использовать. Вот такие вот высокие слова.

– И что ты в этой нежити нащупал?

– Любовь, Всеслав, – пожал плечами Иван, – она же была когда-то молодой женщиной. В сумке у нее, ты заметил? – лежала какая-то плюшевая игрушка, медвежонок вроде... Кого-то она да любила. Не то ребёнку несла, не то ей кто подарил...

Иван нацедил очередную порцию из пузатого графинчика, поднял рюмку, покрутил, любуясь бликами света, и залпом опрокинул.

Выдохнул, со значением потрясая указательным пальцем:

– Любовь, Всеслав. Как всегда, любовь.

___***___

Сидели долго и душевно. В какой-то момент за столом образовался Могамба со своими племянничками, размером со шкаф каждый, ввалился с мороза Славик Ивешин и полез обниматься с криком, “эк вам фартануло, за такое надо выпить”!

Откуда об их походе узнал Славик, даже спрашивать не стали, Славик знал все и обо всех, а если не знал, то нес ахинею с таким уверенным видом, что всё равно верили.

Потом кто-то из племянников Могамбы долго и нудно ссорился со Славиком, и уже начинал привставать из-за стола. Иван бережно взял Славика, его шубу и трость, посапывая сунул оплывающего Славика в шубу, сунул в руки трость и осторожным пинком направил в сторону выхода. Охрана привычно приняла Славика и вывела наружу. Могамбов племянник все не унимался, Всеслав вопросительно посмотрел на Могамбу, тот лишь пожал плечами. Уставший Всеслав коротко ткнул племянника кулаком в лоб, и здоровяк уснул, привалившись к стенке. Увидев такое, решил воздвигнуться второй, но Всеслав укоризненно покачал головой, и “племянничек” тихо сел обратно.

- Устал я что-то от этого всего, - вальяжно произнёс Иван, оглядывая зал, - скучно мне стало.

- А идём, навестим Стеклянного Деда, - оживился Всеслав.

Друг молча хлопнул его по плечу, и они засобирались. Призвали полового и наказали “сладкого там всякого, чтоб хорошее, копчёненькое, но чтоб не сильно, фруктов - сам сообрази, ладно, и попить… Да, шипучку там какую-нибудь, чтоб ничего крепкого!”. Парень кивнул, исчез и появился с поистине волшебной скоростью. Заказ даже упаковал в крепкую плетёную корзину с крышкой.

На извозчике отправились к деду Харитону по прозвищу Стеклянный Дед.

Китайгородские переулки были темны и пустынны, древние, обветшавшие еще до События, дома спали под огромными снежными шубами, ждали весну. Лишь кое-где великанские сугробы прорезали узкие тропинки, прокопанные редкими обитателями этих мест. Не хотел здесь селиться московский люд, не доверял обманчивой тишине, уж больно нехорошие вещи тут творились. Давно, правда, это было, но у города память длинная. Казалось бы, уже не одно поколение сменилось, а память о том, как ползла по Китай-городу маслянистая Тьма, как затапливала дома и поглощала людей, жива.

К дому, где обитал дед Харитон тропинка вела, но давно не чищенная, так что, не знай друзья, куда идти, точно бы промахнулись.

- Что это дед тропку забросил, - недовольно пробурчал Всеслав в спину Ивану.

Ходить по рыхлому снегу он не любил, хромота давала о себе знать сильнее, чем обычно, начинало похрустывать колено, обережник становился желчным и раздражительным. Хотя, Харитону он ничего не скажет - это понимали оба. Незачем заставлять Стеклянного Деда нервничать. Начнёт суетиться, бросится за лопатой, будет бормотать, что всё стеклянное кругом, заденешь - звенит, а вот потому и сидел в дому, а гостям то как ходить, а ежели не чистить, то никак не ходить, но стеклянное снегом обсядет, вот и видно будет, куда не ходить...

Когда дед становился таким, Всеславу делалось очень неловко. И, почему-то, стыдно. Он то помнил Харитона еще не полусумасшедшим Стеклянным Дедом, которому чудом удавалось держать свой разум на самом краешке безумия. Когда они познакомились, Всеслав еще не был Хромым, а про Харитона ходили легенды. Старшой лично следил за очередностью его смен и перерабатывать не давал. Был Харитон лучшим из слухачей - умел поймать направленную мысль так точно и ясно, что другие слухачи только восхищенно руками разводили. Только через него Старшой связывался с дальними постами и теми, кого отправил с особыми поручениями. Только он дежурил, или страховал других слухачей во время самых опасных дел, когда от любого случайно пойманного слова-образа зависела жизнь порубежников. Харитон знал самые тёмные тайны и секретные операции порубежников - и его не трогали. Знали - бесполезно, не расколется.

Словом, был Харитон оберегом московских порубежников, человеком важным и нужным, при этом, оставался нормальным мужиком, служил не за страх, и даже не за награды, а за совесть, потихоньку готовил себе смену, да копил на домик в ближайших посадах.

Пока что-то его не выжгло. Что - точно никто не знал. Всеслав узнал о беде только вернувшись с долгого тяжелого дела, а увидеть Харитона смог лишь в лазарете, спустя несколько месяцев.

Увидел, охнул.

Кряжистый неторопливый мужик, всегда казавшийся чуть задумчивым, на что многие и ловились, превратился в высохшего суетливого старичка с нездоровой сероватой кожей. Он без остановки мелко семенил по коридорам лазарета и бормотал надтреснутым голосом,

- Стекло. Осторожно. Осторожно надо. Бьётся. Колючее. Колючее стекло. Всюду оно. Оно невидимое, но чёрное.

Все время стряхивал какой-то тряпочкой что-то невидимое с больничной пижамы. Сестры сказали, что Харитон стряхивает невидимые но очень острые мелкие осколки чёрного стекла. Если Харитон начинал говорить о черном стекле, значит, дело совсем плохо, придётся его поить настоями, а то и к кровати привязывать.

Спрашивал Старшого, что ж такое с Харитоном стряслось, на чём сгорел, командил лишь вздыхал, да головой мотал, и сам не понимал, что ж такое случилось, дело было во время обычной смены, даже никакого особого поручения у Харитона не было.

Словом, прилепилось к нему прозвище Стеклянный Дед. Порубежники вздыхали, поначалу навещали Харитона часто, потом, как оно всегда бывает, реже и реже, закручивали дела, служба шла.

Однажды, Всеслав решил навестить Стеклянного Дела и узнал, что в лазарете его нет. Не было его и в богадельне, где доживали свои дни безнадёжно увечные и скорбные головой порубежники.

Оказалось, Харитон все же пришел в себя, насколько это было возможно. Старшой выхлопотал ему не только выходное пособие но и содержание по увечью. Все думали, что Стеклянный Дед уедет, как хотел, в посад, но он собрал невеликий свой скарб и поселился почему-то в заброшенном доме в китайгородских переулках. Деньги же вполне разумно положил в банк, откуда аккуратно снимал небольшую сумму каждый месяц и тратил ее на еду и редкие книги о старой Москве, которые выискивал повсюду.

Правда, частенько на него находило, и тогда он потерянный бродил меж домов и бормотал о стекле, которое надо обходить, о том, что очень страшно порезаться, и рассказывал о таких местах, что даже у Всеслава и Ивана мурашки по загривкам бегали.

В такое время Дед плохо понимал, кто он и где, тыкался в каждую подворотню, а если его задевали, плакал, что могут разбить.

Немногочисленные соседи знали, что Стеклянный Дед - существо безобидное, уверяли, чтоо заделают трещинки, обматывали ему руки мягкими тряпицами и отводили домой. Несколько раз, в самые морозы, Всеслав с Иваном забирали его к себе домой, отогревали, откармливали и сидели ночами, слушая несвязные жутковатые рассказы.

Впрочем, иногда Харитон пропадал на несколько дней, а один раз - на три недели. Никто его не видел, друзья сбились с ног, а в один прекрасный день нашли его, сидящим на лавочке у дома. Где его носило, дед так и не сказал, только блаженно щурился, да хрумкал свежим яблочком.

- Ладно, всё равно, уже пришли, - просопел Иван, перекладывая из руки в руку тяжелую корзину.

- Смотри, следов нет, - Всеслав ткнул тростью в заметенные снегом ступени.

- И света нет, - Иван кивнул на тёмное окно первого этажа. Рядом с окном торчала кривая загогулина печной трубы - печку деду соорудили порубежники, скинувшись на хорошего мастера. Дрова же Харитон заказывал сам, всегда у одного и того же мужика из Мытищ. Топил бережливо, и в доме у него было прохладно. Говорил - его это бодрит, и так думать легче.

Дымок из трубы тоже не шел.

С трудом открыли тяжелую перекошенную дверь подъезда. Всеслав передернул плечами от стылой темноты . Привычно поднялись по вытертым ступеням, и Иван бухнул затянутой в перчатку рукой в харитонову дверь.

Тишина.

Ведун повернул ручку, толкнул дверь.

- Вань, открыто.

Случалось с дедом и такое.

- Давай, глянем, все ли в порядке. Если нет его, корзину оставим, мясное на ледник, остальное на стол.

Жилище Харитона было холодным и тёмным. И веяло от него тоскливым неуютом. Словно, хозяин ушел, и не собирается уже вернуться. Почувствовали это оба. Потому, смотрели по комнатам внимательно, не пропало ли чего. Отгоняя от себя видение лежащего на кровати закоченевшего тела.

Тела не было. Не было и харитоновой шубы, валенок, шапки. И любимого его оренбургского платка, которым он обматывался в морозы поверх шубейки, говоря, что так ему никакой холод не страшен.

- Вань, глянь, что там из верхнего мира видать, - постукивая тростью по вытертому полу, попросил друга Всеслав. Сам он мог разве что ловить отголоски происходящего в тонких мирах, хотя, для обычного человека чутьё у него было потрясающее.

Иван снял щёгольские перчатки, кинул на стол, прижал указательные пальцы к вискам. Закрыл глаза, длинно выдохнул. Пар дыхания поплыл в стылом воздухе, растворился. Новые облачка, и - ведун застыл. Всеслав видел такое не впервые, но каждый раз напрягаться и тревожился за друга.

Наконец, облачко дыхания снова появилось, и Всеслав расслабился. Все это время он безотчетно оглядывался по сторонам, всматривался в густые холодные тени, поглаживая рукоять трости. Ощущения чужеродного присутствия, вроде, не было, но кто его знает…

Иван с хрустом потянулся, потёр руки,

- Нет, Всеслав, ничего особого. Похоже, Дед просто снова ушел в поход и сидит у кого-нибудь греется.

- И всё равно, день-другой подождём, да снова заглянем, - упрямо сказал Хромой.

- Заглянем, конечно, - легко согласился Иван, - что не заглянуть-то.

Бывать у Харитона ведун любил, ему нравились бессвязные, но текучие, словно речка, истории Деда и его лёгкое отношение к своему безумию.

Друзья вышли, на всякий случай поплотнее закрыли дверь дедова жилища, и полезли обратно по сугробам к свету и людям.

Глава 2. Ничего себе, новости

Вдалеке глухо бухало.

– Кто-то колотит в дверь, – задумчиво констатировал Иван из гостиной.

Всеслав душераздирающе зевнул и, потянувшись, пружинисто вскочил с кровати. Проходя мимо развалившегося в креслах Ивана, сдёрнул с вешалки тяжёлую шубу, накинул прямо на голое тело, и пошёл открывать. Не оборачиваясь, отметил:

– Будить людей в такую рань второго января – бесчеловечно.

– И не говори. Ироды.

В длинном темноватом коридоре, как всегда, было холодно. Под ногами потрескивал ледок, изо рта валил пар, но ведун этого не замечал. В комнатах тепло — вот и славно. А тратить силы свет-камня еще и на коридор, глупость и позёрство. Легко взбежав по крошащимся ступенькам древней бетонной лестницы, крикнул: «Хватит долбить, открываю», – и завозился с засовами.

Ни малейшей тревоги он не испытывал. Попытайся вот так барабанить в дверь кто чужой, н е н у ж н ы й, и хитрая система ловушек, заклинаний, и оберегов уже голосила бы вовсю.

За дверью услышали – затихли. Всеслав прислушался – и ухом, и верхним чутьем.

У входа топтался мужик. Встревоженный, немного испуганный и нетерпеливый.

Всеслав распахнул дверь и, прищурившись, уставился на гостя.

– Акимыч? Тебе-то какого рожна надо? – изобразил искреннее удивление Хромой. – Неужто купец твой недоволен? Или дочка подарок разбила? Так, мы эти кругляши обратно не соберем.

Акимыч досадливо махнул рукой в толстой меховой рукавице:

– Не до шуток нам, Всеслав Григорьич. Петр Фаддеич очень просят вас вдвоём прибыть для серьезного разговора.

Всеслав глянул внимательнее. В глазах Акимыча, и вправду читалась нешуточная тревога. Обережник кивнул, приглашая приказчика:

– Заходи, нечего в дверях стоять. Пока соберемся, расскажешь, что такое стряслось.

Иван их встретил уже полностью одетым — почуял настрой напарника и приготовился. В добротном сером костюме «с искрой» и сияющих новеньких ботинках, он походил на преуспевающего врача или служащего. Образ этот тщательно поддерживал, потому следил за модой и даже бывал на модных показах.

– Чаю хочешь, Акимыч? Или, кофию? – заботливо спросил Иван приказчика, но тот снова отмахнулся и забегал по комнате.

– Рассказывай, что стряслось, пока я переодеваюсь, – скомандовал Всеслав и пошел к себе собираться. Дверь оставил открытой и крикнул, открывая платяной шкаф, – Давай, не тяни.

– Да сам толком не пойму что к сему, Всеслав Григорьич, – крикнул в ответ приказчик. – Знаю только, вчера ночью Говоруна прямо на Москворецком мосту убили! А утром прямо Пётр Фаддеич за вами и послали.

– Какого говоруна? – не понял Всеслав, а, вот, Иван, внимательно следивший за политической жизнью столицы, изумленно присвистнул:

– Да неужто? Прямо на Большом Москворецком? Вот это дела.

– Вот-вот! Дела! – занервничал приказчик. – С девкой какой-то его на этот мост понесло. Вроде, после ресторации решили прогуляться, тут его и....

– В «Лобном», что ль сидели? Что в Старом магазине?

– В нём, где ж ему еще сидеть-то! – подтвердил Акимыч, - и что ему вечером то первого января, да с молодой девкой в тепле не лежалось...

– Да кто он такой, Говорун этот? – рявкнул из комнаты Всеслав. – И какого лешего купцу твоему от нас понадобилось, толком говори!

Вместо приказчика ответил Иван.

– Покойный — Говорун Борис Вениаминович. Фамилии соответствовал полностью, говоруном считался бесподобным. Ты его помнить должен, он сначала за строительство в городках вроде Софрино, да Александрова отвечал. Пока пост занимал, громко обещал, что всех воров посадит. А потом темная история про него самого всплыла. Вроде как, он завизировал часть земель, как "не имеющие хозяйственной ценности по причине неустойчивого действия физческих законов", а порубежники потом рейд туда устроили, и выяснили, что земельку втихаря продали за бесценок. Продали каким-то восточным людям, которые устроили там натуральное рабовладение и через то имели на рынках дорогой нашей столицы такую прибыль, что впору от зависти удавиться. Говорун, конечно, отговорился, но история вышла некрасивая, место пришлось освободить. С того времени, затаил Борис Вениаминович злобу лютую на власти городские, стал непримиримым оппозиционером. Потом и вовсе пропал, всплыл несколько лет назад в польских землях, советовал там, как вести дела с дикими московитами. Судя по всему, советовал не слишком успешно, поскольку с панами мы замирились.

Всеслав пробурчал что-то невнятное.

С Речью Посполитой у Московии правду сказать, дела одно время шли туго. Во время События норовистые вельможные паны показали себя крепкими вояками и очень толковыми организаторами. Правительство сумело не допустить паники, повезло и в том, что польские земли оказались в зоне устойчивой реальности – в Ясной Яви, как говорили ведуны. Придя в себя, ясновельможные осмотрелись по сторонам и, для начала, оттяпали себе кусок германских земель. Германцам в то время было совсем не до окраин – в Берлине и других крупных городах творилось такое, что только успевай поворачиваться.

Решив, что неплохо было бы провернуть такое же дело с восточным соседом, паны осторожно двинулись вперед, но тут Москва укоризненно покачала головой. Говорят, пара разведгрупп крылатых гусар бесследно пропала в лесах, после чего поляки вспомнили о славянском братстве и общих корнях. Помогало и то, что республика Московия тоже показало неожиданную прыть и вернуло под свою руку земли аж до старых польск их границ. После чего демонстративно остановилось и предложило вместе наблюдать за неустойчивыми территориями, через которые в Ясную Явь время от времени начинали лезть существа из иных миров. Отчего-то, как правило, настроенные по отношению к человекам вовсе не мирно.

Видать, после того, как Говоруну в Варшаве стало совсем скучно, он тихо вернулся на родину.

– Не так давно, господин Говорун снова появился в Первопрестольной, – продолжал Иван, – на сей раз, в качестве специального представителя Ярославской городской Думы в Москве. Такая вот хитрая должность у нас имеется. Снова начал много говорить и грозить кулаком, но всерьез его уже никто не воспринимал. Однако, старые связи остались, как и умение красиво говорить. По слухам, разные группки деловиков стали его использовать, как посредника и переговорщика, чтобы устраивать свои теневые дела, не светясь в присутственных местах. Кроме любви к громким словам, был известен страстью к прекрасному полу. Впрочем, он холостяк, девиц любил вполне себе, кхм..., созревших, так что, ничего предосудительного и противоестественного в том не вижу.

– Исчерпывающе. Но, что от нас нужно купцу первой гильдии яснее не стало, – Всеслав вошел в комнату, поправляя мягкий серый свитер. В отличие от друга, костюмов и галстуков он терпеть не мог, и принципиально не носил.

Акимыч лишь головой покачал.

– Нечего мне сказать, Всеслав Григорьич, не пытай. Только, Петр Фаддеевич, как узнал об убийстве, тут же меня за вами послал. Остальное, пусть сам скажет. Мне приказал пулей к вам нестись. По десять монет каждому, говорит, плачу, только чтоб приехали.

– По десять монет за визит, – хмыкнул Иван, – значит, серьезно твоего купца припекло. Ладно. Поехали.

____***____

Январские переулки были тихи и задумчивы. Плыло над ними яркое голубое небо нового года, стреляло белыми вспышками солнечных зайчиков, поскрипывал под полозьями сухой рассыпчатый снег, и так хорошо было в мире, что Всеславу захотелось выпрыгнуть из саней и отправиться бродить, куда глаза глядят. А после, нагулявшись до озноба, зайти в первый попавшийся кабак, и потребовать графинчик прозрачной, да сковороду яичницы с салом. И, непременно, чтоб сверху лучком посыпали.

Он вздохнул и недовольно заворочался в санях.

Впрочем, долго мечтать не пришлось.

Приехали.

Распахнулись ворота, мелькнула подъездная аллея, и сани остановились на широкой площадке перед особняком.

Акимыч выскочил первым, дождался напарников, и повел их к парадному входу.

– Слышь, Всеслав, нас сегодня прямо, как серьезных людей, по парадной лестнице ведут, – громко сказал Иван, глядя в спину приказчика. Тот лишь плечом дёрнул.

Всеслав не ответил.

Он внимательно смотрел по сторонам, и замечал тихое напряженное шевеление. У ворот пара крепких молодцев в полушубках, еще один у угла дома по сторонам посматривает. Никак, купчина чего-то опасается? Интересно. Купца первой гильдии напугать, это уметь надо.

Встретил гостей хорошо вышколенный дворецкий, принял шубы, указал рукой в белой перчатке,

– Пожалуйте наверх, Петр Фаддеевич вас ждут-с в кабинете.

Всеслав мимоходом отметил, что дворецкий изящен и гибок, но телосложения крепкого и гостей сопровождает, следуя за ними чуть сзади и сбоку.

Интересные нынче слуги в купеческих домах.

Кабинет купца оказался большим, светлым, обставленным просто, изящно и очень дорого.

Большой рабочий стол у окна, два книжных шкафа, забитых томами в темных переплетах, да столик с креслами у стены.

Столяров стремительно вышел из-за стола, крепко пожал руки, указал на кресла:

– Присаживайтесь, господа, говорить будем.

Кивнул приказчику.

– Акимыч, бери стул, садись, без тебя не обойдемся.

Сегодня Столяров был в строгом сером костюме, белоснежной сорочке и при галстуке. Чувствовал он себя в этой одежде совершенно естественно. Всеслав про себя это отметил: интересная черточка, купцы московские «европскую одёжу» не очень жаловали, предпочитая длиннополые сюртуки и рубашки-косоворотки, которые начал шить кто-то из местных умельцев лет двадцать назад.

– Выпьете, с морозцу-то? – хозяин дома щелкнул по боку тяжёлого хрустального графина в центре стола.

– Не стоит, Петр Фаддеич, раз о делах говорить пришли, – отказался Иван.

– Оно и правильно, – купец так и не присел, всё ходил вдоль стола. Наконец, со вздохом бросил на стол газету. «Московский вестник». На первой странице — большой снимок. Серые камни парапета, под ними на снегу укрытое чёрной казенной холстиной тело, снег запятнан темным. Холстина бугрится в двух местах.

«Зверское убийство политика в центре столицы!», кричал заголовок.

– Вот, еще. И, еще! – купец в сердцах бросил на стол «Ведомости» и «Столичного обозревателя».

Всеслав спокойно отодвинул в сторону газеты.

– Петр Фаддеич, вы нам лучше сами расскажите, что произошло, и зачем нас позвали. Говорите так, будто мы ничего не знаем. Кстати, так оно и есть. Мы с Иваном Николаевичем после Нового года, как медведи в спячку впали. Вон, Акимыч разбудил.

Столяров побарабанил пальцами по краю стола. Глянул в окно.

Окно было большое, во всю стену, и в нем, как картина в раме, синело зимнее небо, золотились церковные купола, белел снег.

Купчина-то, эстет, – подумал Всеслав. Еще одна интересная деталька к образу возможного нанимателя.

– Значит, будто ничего не знаете, – Столяров развернулся всем телом, сцепил руки за спиной, снова заходил по ковру. – Вчера, около полуночи, на Большом Москворецком мосту кто-то выпустил две тяжелых стрелы из ручного самострела в Бориса Вениаминовича Говоруна. Одна стрела пробила горло, вторая сердце, так что умер господин Говорун мгновенно. Был он на мосту не один, а со спутницей. Спутница его, девица Варвара Груднева, не пострадала, но пребывает в расстроенных чувствах и толком ничего не говорит. Восклицает только что-то о черной тени и ужасном сгустке мрака.

– Свидетели, улики,мнение полиции? – поинтересовался Иван. Спрашивал он купца так, словно тот знал о ходе расследования. Впрочем, напарники примерно так и думали. Уж больно озабочен был Столяров. Значит, что-то ему такое сообщили, что он забеспокоился. А уж почему нервничает — о том сам расскажет. Обязательно, расскажет, иначе бы не звал, не ходил, сцепив руки, не надевал костюм с галстуком, готовясь к визиту... кого, интересно? Скорее, не посещения. На выход купец собирался, на встречу с кем-то. С кем-то значимым, и не из купеческого круга.

– Единственный стоящий свидетель — девица Груднева. Сейчас под охраной, разумеется. Кроме нее на мосту находилась парочка подгулявших парней, но они шли по другой стороне , и подбежали к месту убийства только после того, как Груднева заголосила. Обходчик еще шел навстречу Говоруну с Грудневой, но он только поднялся на мост, момента убийства не видел. Снег же валил почти всю ночь. Что, кстати, тоже оказалось на руку убийцам, следы замело начисто.

– Убийцам или убийце? – уточнил Всеслав.

– Стрелка подобрала повозка. Ее Груднева и имела в виду, когда говорила о сгустке мрака. Стук копыт парни тоже слышали. А обходчик даже видел повозку, но очень смутно, поскольку в тот момент его внимание привлек женский крик. Так что, полиции это не слишком помогло.

– Полиции? У вас есть информация от следствия? – прямо спросил Всеслав.

Купец снова помедлил, видимо, прикидывая, что именно ему стоит говорить.

Всеслав решил его поторопить.

– Петр Фаддеевич, лучше быть с нами предельно откровенным, если решите нас нанять. В полиции человек у вас есть, это ж понятно. Думаю, не один. То что эти осведомители вам так подробно передали информацию о следствии, говорит о том, что в деле вы имеете нешуточный интерес, и озабочены серьезно. Не очень пока понимаю, чем именно мы можем вам помочь, но давайте договоримся сразу: втёмную нас использовать даже не пробуете.

– И в мыслях такого не было, – махнул рукой купец. – Люди в полиции у меня, конечно, есть. Но тот, о ком я говорю, не купленный, родич он мой, вот и вывалил на меня весь ворох разом. Человек он спокойный и вдумчивый, а тут прибежал… ни разу я его таким не видел.

Остановившись, Столяров задумчиво посмотрел на графинчик, сцапал его и, налил таки себе рюмку. Одним глотком опрокинул. Длинно выдохнув, поморщился.

Сел к столику, хлопнул себя по коленям.

– Ладно. Мне надо знать, кто и зачем заказал Говоруна.

Напарники переглянулись. Глядя на Ивана, Всеслав очень медленно, взвешивая каждое слово, сказал:

– А с чего вы, Петр Фадеевич, взяли, что мы это можем сделать?

– И, что мы, вообще, умеем это делать, – добавил Иван.

Акимыч переводил взгляд с ведунов на купца и во взгляде его отчетливо читалась серьезная опаска.

Купец взгляд этот перехватил и усмехнулся:

– Ты, Акимыч, не мандражируй. Все нормально. А знаю я, что вы, господа, люди многих, хм... способностей, – купец потянулся к графинчику и налил теперь уже четыре рюмки, – и умеете не только подарки к праздникам добывать, да по нехорошим местам шататься. Вы, вот, Всеслав Григорьевич, у порубежников не только в рейды ходили, но и Старшому помогали. В деликатных, – тут купец изобразил пальцами в воздухе замысловатый жест, – делах. Да и вы, Иван Николаевич, тоже не по ярмарочным шатрам рассиживались.

– Положим, так, – Всеслав, потянувшись, взял рюмку и, покрутив в пальцах, выпил. – Хороша водочка, на березовых почках?

Купец кивнул.

– Положим, кое-что мы умеем, – повторил Всеслав, и подался вперед, – но с чего нам в это дело влезать? От него политикой за версту смердит, а в нее мы не суёмся, башку отвинтят, и никакие заслуги прошлого не помогут. Так, повторяю, с чего решили нас звать, и что мы с этого иметь будем?

– И зачем вам люди со стороны, если у вас свои в полиции имеются? – добавил Иван. Происходящее ему с одной стороны не нравилось, с другой, просыпался в нем подзабытый азарт, который в прошлые годы не раз заводил его в такие передряги, из которых он с трудом ноги уносил.

– Позвать вас мне Акимыч присоветовал, – кивнул купец на приказчика.

Иван молча показал Акимычу кулак.

– А я согласился. Поскольку мне нужны люди со стороны. С моими делами и моим окружением никак не связанные, умелые, да понимающие, как опасные дела делаются. И чтоб не любители лезть на рожон.

– А вам-то это зачем? – напрямую спросил Иван.

У купца чуть заметно дрогнула щека.

– Да вы не стесняйтесь, что уж, Петр Фаддеич. Сами сказали, люди нужны толковые и с полицией не связанные. Тут два и два складывать не надо. Боитесь вы, что историей этой воспользуются, чтоб вам подкузьмить. И подозреваете, что родича вашего тоже подставить могут. И, ясное дело, потому что хорошо понимаете - раз у вас в полиции купленные люди есть, значит, и у тех, кто рашил Говоруна упокоить,тоже могут быть.

Столяров достал тяжелый золотой портсигар, размял папиросу. Прикурил от длинной толстой спички.

– Правильно мыслите, Иван Николаевич. Тут клубок такой, что и не знаешь с чего начать. – купец глубоко затянулся. – Покойный господин Говорун, хоть и был уже политическим импотентом, в Ярославле и окрестностях полезные знакомства сохранил, и, здесь, в Москве, устраивал выгодные сделки, протекцию оказывал, ну и прочие услуги. С которых, собственно, и кормятся все наши слуги народные.

Хмыкнув, Столяров продолжил,

– Деловые интересы у меня самые разнообразные. И в Ярославле мне как раз протекция потребовалась. Хотел я тамошним больницам, да домам призрения продуктовые наборы для обедов поставлять. И цену предлагал неплохую, но без нужной смазки дело не шло. Обратился я к Говоруну, он обещал посодействовать. И вот вчера вечером узнаю, что он, стервец этакий, контракт с больницами другому устроил. А с утра такие вот новости.

Столяров со злостью раздавил в пепельнице окурок.

– Весело годик начинается, – вздохнул Иван и попросил, – вы продолжайте, Петр Фаддеич, давайте нам весь расклад. И соображения свои тоже давайте. Сами про клубок начали. А то, знаете ли, из Мира Духов мне сообщают, что вы серьезно недоговариваете.

Столяров продолжил,

– Шуму сейчас будет выше крыши. Он, собственно, уже начался. Столичная интеллигенция, вон, и крикуны из примиренцев шествием идти собрались. Европейских земель послы шум поднимают.

Купец поморщился:

– У самих упыри, да оборотни по городам народ косят, то там, то тут пограничье прорывает, а туда же, учить! Словом, сейчас все на ушах стоять будут. А дела — они тишину и порядок любят.

Всеслав долго молчал. Купец недоговаривал, недоговаривал многое, ненужно мялся и потому вызывал всё меньше и меньше доверия. Знал о нем Всеслав довольно много. Был купчина мужиком тёртым, жёстким, но, если верить тем, кто вёл с ним дела, не подлым. Даже в особо безобразных пьянках с балеринками его не замечали.

А сейчас мялся, словно его на мальчике из хора застукали.

Всеслав решил подлить масла в огонь.

– Пётр Фаддеич, сами про клубок заговорили. Поздно останавливаться то. Или говорите до конца, или давайте по десять монет, и мы идём. Вы сами согласились, что втёмную не работаем.

Купец остановился, посмотрел на Всеслава. Взгляд был поначалу неприятный, но быстро изменился. Словно Столяров сначала одну личину пробовал, понял, что не подойдёт, и тут же её сменил.

– Был у меня Говорун. Незадолго до смерти. Сами ж знаете, у нас в одном конце города чихнёшь, в другом здоровья пожелают.

– Или, скажут, что обделался, – негромко сказал Иван и затушил в тяжелой пепельнице папиросу.

– Да уж, чаще так и скажут, – криво ухмыльнулся Столяров. Невесёлая ухмылочка вышла.

– Вы о деле, Пётр Фаддеич, а то мы из вас клещами правду тянем, – подбодрил купца Иван.

А Всеслав всё молчал. Смотрел на друга. На купца. Ваня все правильно делал. А, вот, купец… Даже сейчас он игру вёл. Непонятно только, какую.

– Да что ж говорить-то? Приходил он ко мне. О делах и не говорили вовсе. Явился, как ни в чем не бывало, выспрашивать начал про пластинки, которые вы мне добыли. Мол, продай мне две-три, Пётр Фаддеич, я Вареньке подарить хочу, она от всякой старой музыки без ума.

– Так, значит, – крякнул с досады Всеслав, – и вы, конечно, по доброте душевной согласились.

Купец кивнул.

– Ничего страшного для нас в этом не вижу, – невозмутимо откинулся на спинку кресла Иван, – ну купил. Ну, продали вы их ему. Нам-то что?

– То есть, нас пристегнуть к делу могут, но толку от этого никакого, – спокойно сказал Всеслав. Тревоги он особой не испытывал, поскольку был уверен, что они смогут дать полное объяснение своим поступкам, но лишний раз попадать в поле зрения Службы безопасности Республики, полиции, и Особого приказа Патриархии совсем не хотелось.

Да... удружил им купец.

Столяров глянул тяжело. Оценивающе. Так смотрят, решаясь на серьезное дело.

– То, что я скажу, выйти отсюда не должно. Это ясно? Прежде, чем продолжу, скажу вот что — за работу каждому по тысяче золотых. На расходы, по двадцать золотых на каждого. В неделю. Акимыч аванс выдаст на пять дней. Отчета требовать не буду, хотите пропейте, хотите на баб спустите, мне дело нужно. Понадобится кого всерьёз подмазать — в любое время приходите, Акимычу говорите, что и зачем. Устраивает?

Ответили сразу:

– Устраивает.

– Вот и хорошо. Тогда, слушайте. По весне у нас выборы в Думу. И есть у московского купечества сильное желание, чтобы интересы наши представляли серьезные люди. И чтобы таких людей было как можно больше. Понятное дело, не всем это нравится. В открытую никто никого не гробит, убийц не нанимает. Пока, во всяком случае. Покойный Говорун о планах наших кое-что знал. Знал он и то, что мы в последнее время нескольких очень нужных нам людей на свою сторону перетянули. Но не знал, кого. Есть подозрение, что незадолго до смерти он эту информацию получил. Зная покойного, могу сказать, что он постарался этой информацией торгануть.

– За что его вполне могли отправить в мир иной, – подвел итог Всеслав, – а вы теперь под подозрением, поскольку могут решить, что вы ему рот заткнули.

Столяров кивнул.

Иван пожал плечами:

– Вариантов, впрочем, и так хватает. У покойного личная жизнь была весьма бурная. Опять же, посредничал он не только вам, мало ли, кого еще мог кинуть.

– Возможно, возможно, – сказал купец, и подвел итог, – но мне этого мало. Надо всякий риск исключить.

– А почему вы, все же, решили нанять людей со стороны? – спросил Всеслав. – Почему за родича опасаетесь?

Купец снова посмотрел тяжело, оценивающе.

– Родич мой теперь под колпаком, Всеслав Григорьич. Как только Говоруна застрелили, куда нужно записочка пошла. И теперь не только я, но и двоюродный дядя моему забору без присмотра шагу не ступит. А кроме того, есть у меня нехорошее подозрение, что дело это сейчас заматывать будут. Или в нужную сторону раскручивать. Но нужную совсем не нам. Не купечеству московскому. А мы, Всеслав Григорьич, хоть люди и торговые, хоть и не особо нас любят, а печемся не только о своей выгоде, но и о выгоде народа московского. Если народ сытый, да с хорошим достатком, с него торговля куда как выгоднее будет. Смекаете?

Он вздохнул:

– Ты, вот, Всеслав Григорьич про клубок говорил. Он самый и есть. Родич мой отчего-то больше всего даже не из-за Говоруна переживал. Н-да...

Друзья молчали.

– Как он мне сказал, оказывается, последнее время люди по городу пропадать стали. Не толпами, конечно. Но несколько человек пропало. Никаких следов, или, там, крови, просто нет человека на обычном месте, да и всё тут.

– С Говоруном то убиенным это как связано? – спросил Иван.

– Вроде, никак, – пожал плечами купец, – только родич мой особо отметил, мол, среди тех, кто делом Говоруна занялся, увидел людей, которые, вроде бы, должны пропавших искать. А это, как он говорит, разные отделы. С чего бы это?

Друзья всё так же вопросительно молчали.

Купец снова вздохнул.

- Вот ещё что. Уж больно напоказ Говоруна убили. Будто послание какое передают. Мол, не лезьте куда не надо. И есть у меня мыслишка, что с чем-то совсем уж негожим Боренька связался. И положили его потому, что более он стал не нужен. А это значит…

- Значить это может, что кто-то подчищает хвосты. А подчищают их перед каким-то важным делом. Когда уже всё готово, только прибраться осталось, - негромко произнёс в пространство Иван.

Дело уже не просто пованивало, а отвратительно смердело. Непонятно, как одно с другим пересекается, но не просто же так об этом купец сказал

Друзья переглянулись, поняв друг друга без слов – Стеклянный Дед.

И все же, все же, купец все ещё недоговаривал. Но это можно было обдумать позже. Достаточно того, что они о пропажах узнали.

– Хорошо, - согласился Иван.

– По рукам, Петр Фаддеич, - добавил Всеслав.

Они по очереди крепко пожали купцу руку, и направились к выходу.

Столяров проводил ведунов до дверей кабинета. Напомнил приказчику,

– Акимыч, не забудь аванс выдать, да на расходы, и визит оплатить.

Да уж, денежки счёт любят.

Прогулки по Москве

Солнце ушло. Небо закуталось в тяжелые серые облака, решило подремать. Посыпался на землю мягкий белый пух.

Иван потянулся, глянул на друга. Всеслав кивнул.

– Угу. Пройдемся. Приникнем к истокам власти.

Они пошли к Красной площади сквозь медленный, пахнущий холодной свежестью снег. Зазывали торговцы сбитнем, похожие на снеговиков, скользили сани, из которых доносились вопли подгулявших компаний, веселый девичий визг, треньканье гитары. Плотный людской поток заполнял Воздвиженку, горящую огнями витрин, Моховую, которую перегородили молодцы в форме преображенцев. Молодцы явно пребывали в увольнении, по какому поводу были веселы, не вполне трезвы и находились в полной уверенности, что каждый прохожий обязан с ними выпить эттааагааапрекраааснавааашампанскавааа! Прекрасное шампанское стояло в ящиках поперек улицы, желающих участвовать в штурме импровизированной баррикады было предостаточно.

Веселая толчея нарастала, кто-то уже пускал в воздух хлопушки и орал тосты.

Друзья шагнули ближе к домам, и Иван прошептал несложный заговор для отвода глаз. Действовало он шагов пятнадцать, но больше и не надо. Прошли мимо преображенцев без происшествий, на ящики с шампанским оба покосились с некоторым сожалением, не сговариваясь, вздохнули. Эх, вот бы они в весёлые денечки молодости....

Вокруг Манежа горели костры, пахло еловыми лапами, а само здание освещали самые настоящие электрические гирлянды. Лампочки в них, правда, горели неровно,отчетливо потрескивали, порой проскакивали яркие оранжевые искры.

– Показушники хреновы, – недовольно пробурчал Всеслав. – От Манежа до сих пор запредельем несет, и еще лет двадцать точно нести будет, но им же себя показать надо!

– Ладно тебе, не ворчи, – улыбнулся Иван, – светится же, не перегорает.

– Ага, не перегорает. А, как Старый Музей горел, помнишь?

Исторический Музей, который москвичи называли не иначе, как Старый, горел знатно. Здание, как и большинство старых построек, почти не пострадало во время События, разве что несколько залов хитроумно вывернуло в иные измерения, уцелело и большинство экспонатов. Потихоньку его привели в порядок, и пару лет назад мэрия решила с помпой открыть в нем выставку «Москва в мирах и эпохах». Умные люди предупреждали, не надо, мол, иллюминацию электрическую устраивать, плохо электричество уживается с законами иных пространств, с магией, к примеру.

Умных людей, как водится, не послушали.

В тот момент, когда увесистый мэр говорил о незыблемости традиций, гирлянды затрещали, щелкнули, и полыхнуло так, что почтенная публика чуть не поджарилась в полном составе.

К счастью, кремлевские служители не растерялись, сообразили, что пожар под боком Державного не нужен, и быстро его погасили.

Теперь мэрия экспериментировала с Манежем.

Проходя мимо наглухо залитого бетоном входа в подземные этажи «Охотного ряда» напарники поежились. Уж сколько лет пошло, а те, кто умел чуять, держались от каменного надгробия подальше. Когда начались Изменения, из стеклянных дверей полезло такое, что подземную громаду со всем товаром, стеклом и мрамором выжгли так что камень тёк. А потом залили бетоном и накрепко запечатали заклятьями и заговорами.

Красную площадь прошли по краю — вдоль стеклянной стены Магазина, где как раз располагалась ресторация, в которой вкушал свой последний ужин господин Говорун со спутницей. Посмотрели на солидных господ, вальяжно ужинающих молодых девиц и моложавых дам, оценили возможность наблюдения за господами снаружи.

– Если с катка смотреть, – Всеслав кивнул в сторону площади, превращенной на зиму в публичный каток, – то вполне неплохо ресторация просматривается. Даже сквозь снегопад человек с хорошим зрением парочку засечет. Катайся, да посматривай, когда они встанут.

Иван покусывал нижнюю губу.

– А он точно за одним из этих столиков сидел, а не в глубине? Да и выходить могли не на площадь, а в торговую галерею. Решил перед девицей пофорсить, очередную висюльку купить, дабы разжечь страсть неземную. Погуляли по лавкам, да и вышли с другого конца здания, с торца.

Иван кивнул в сторону храма Василия Блаженного, терявшегося в снежной круговерти.

– Могли и так. Пока мы гадаем. Надо будет купца потрясти, пусть нам бумаги следствия достанет. Наверняка же, восстанавливали его маршрут, это первым делом делается. Но ты прав. Только на человека снаружи полагаться не стали бы. Должны были еще как-то вести.

Снегопад усилился.

Тяжелые хлопья бесшумно валились на землю, и в белом полумраке вязли звуки музыки с катка, бессильно расплескивался свет фонарей, превращались в неясные силуэты прохожие.

Друзья оставили за спиной собор и ступили на мост.

Место убийства пропустить было нельзя. Почитатели господина Говоруна, которых в Москве хватало, особенно среди одиноких экзальтированных дам средних лет, принесли целую горку цветов.

Полицейское оцепление уже сняли, но Иван все же оглянулся — не оставляло ощущение чьего-то присутствия.

– Пасут, все правильно, – не поворачивая головы сказал Всеслав. – Как и положено. Мало ли, кто заявится.

Иван лишь пожал плечами.

– Смотри, стреляли примерно отсюда, – Всеслав сделал пару шагов назад и вбок. Сразу за его спиной оказалась смотровая площадка, которой заканчивалась лестница с набережной. – Убийца, если верить тому, что написано в газетах, поднялся здесь и оказался точно за спиной Говоруна.

Отставной порубежник поднял руки, словно держал самострел, сказал «бамм», и изобразил выстрел.

– Две стрелы, обе точно туда, куда нужно. С нескольких шагов. После быстрого подъема по лестнице. Ночью, - озвучил мысли друга Иван

– После чего к нему сразу же подлетают сани и уносят в неизвестном направлении, – подхватил Всеслав. – Это ж отрепетировано должно быть по секундам. Да и стрелка такого в подворотне не найдешь. Я, лично, за всю жизнь пару человек видел.

Подумав, добавил: – Ну, трёх.

– Сделаем себе заметочку, и пойдем дальше, – Иван поднял голову, всмотрелся в серую завесу. – Посмотри верхним зрением. Такое и ты увидишь

Всеслав, вздохнул — смотреть в тонкий мир он не любил, не его это дело. Но умел, хоть и не так хорошо, как ведуны. Чуть сощурился и г л я н у л. Пространство вокруг было прочерчено едва заметными синеватыми штрихами, а чуть поодаль, ближе к стене Кремля и собору, висели в воздухе три зеленоватых переливчатых шара.

Всеслав поморгал, потер глаза.

– Черт, теперь полчаса в глазах песок будет.

– Ладно тебе, не занудствуй. Видел? Тут же от защитной магии аж воздух гудит. Летучих сторожей одних три штуки подвешено. Да, еще, слухачи круглосуточно где-то за стеной, – Ивпн кивнул в сторону Кремлевской стены, – сидят, пространства щупают. И, вот, так, спокойно, убийца поднимается на мост, стреляет и уходит?

– Ты это к чему ведешь, Ваня? – прищурился Всеслав.

– Сам пока не знаю. А вот что я продрог и ноги промокли — знаю.

– Так нечего пижонить. В твоих штиблетах только по паркетам расхаживать, – не преминул поддеть друга Всеслав. – Но делать нам тут больше нечего, это ты прав. Пойдем-ка куда-нибудь в тепло, да и покумекаем, что нам делать дальше.

– А поехали на Су..., - начал Иван.

– Нет. Я не буду смотреть, как ты жрешь змей, это противоестественно – не дал ему договорить Всеслав.

Иван до безумия любил блюдо, которое подавали только в одном заведении Москвы. Уже много лет хозяин небольшого трактирчика разводил ужей-желтобрюхов, откармливал молоком и подавал с рисом под секретным медово-золотистым соусом.

Всеслава это блюдо повергало в тягостное раздумье.

– Нет в тебе, друг мой, тяги к изысканной кухне, – вздохнул Иван. – Ладно, поехали туда, где кормят плебеев, вроде тебя.

У Балчуга взяли извозчика, и Всеслав скомандовал:

– Вези на Сухаревку, в «Кости дракона».

В заведении они, потирая руки, употребили по крохотной стопочке «слезы дракона», зажевав крохотным же перчиком «драконий зуб», после которого их бросило в жар, а на глаза навернулись слезы.

За супом из белых грибочков со сливками последовали телячьи отбивные с вареной картошкой, посыпанной укропом и еще какими-то травками, не по-зимнему пахнущими теплом и солнцем, да щедро сдобренной коровьим маслом.

Обед перешел в стадию неторопливого миросозерцания.

Сидели друзья в отдельном кабинете, который Всеслав, войдя, первым делом запечатал от слухачей.

Откинувшись на спинку мягкого кресла, он кинул в угол рта зубочистку и, заложив руки за голову, уставился в потолок.

– Скажи мне, Иван Николаевич, во что же мы с тобой ввязались на самом деле?

Иван поигрывал вилкой и мурлыкал, подпевая доносящейся из зала мелодии. Играли что-то почти забытое, из старых времен.

– В очень мутное дело. Я за политикой нашей слежу от случая к случаю, но про господина Говоруна знаю достаточно, чтобы понимать, желающих при случае набить ему морду более чем достаточно. А вот кому понадобилось нанимать серьезных людей, да еще устраивать убийство считай у Державного на пороге — ума не приложу.

– Ну, купец сам сказал, версий с избытком хватает.

– Это точно. Но нам с тобой надо хотя бы основные определить. Для себя. Чтобы мы решили, от чего пляшем.

Всеслав потянулся за графинчиком, крякнув, передумал, взял кувшин с квасом, налил полстакана. Вдумчиво выпил, и снова уставился в потолок. Никуда не хотелось идти. Не хотелось думать, тем более, о мертвых депутатах и живых убийцах.

Но надо.

– Рано о версиях думать, Вань. Даже прикидочно. Мало мы с тобой знаем. А надо нам походить по знакомым, да порасспрашивать, кто что знает, кто что слышал. И начну я, знаешь, с кого?

Иван вопросительно воздел бровь.

– Начну я со Старшого. И поспрашиваю я его о том, что сейчас происходит в окрестностях кремлевских стен. Поскольку в кремлевской охране у него знакомцев хватает. А потом загляну к парочке знакомых в полиции. Есть там люди, которые мне кое-чем обязаны. Очень мне хочется выяснить маршрут покойного. Наверняка они пускали по следу своих нюхачей. Не дает мне покоя этот ужин. Либо там кто-то в самом зале сидел, либо как-то еще хитро за ним следили, не могли они только на глаза с катка полагаться. И про потеряшек порасспрошу, которых наш купец упоминал. Ох, как мне все это не нравится….

– И это правильно, – веско согласился Иван и разлил остатки водки по рюмкам, – давай, пьем, закусываем, и двинем дальше. Я себе тоже визит наметил. Волка ноги кормят.

– Но прежде всего, – потряс указательным пальцем Всеслав, – мы с тобой вместе сходим.

– К кому? – Иван и сам уже догадывался, но решил уточнить.

– К Хасану Песчанику.

Глава 3. Восточное гостеприимство

Хасан обосновался в Олимпийском квартале, который чаще всего называли Чёртовым околотком. Уж больно много мрачной нечисти вылезло в тех краях сразу после События. Да и потом улицы и переулки в окрестностях круглой громады оставались пустыми и неуютными. Почему «Олимпийский» - уже точно и не помнили, но название осталось. Люди селились в тех местах неохотно и при первой возможности уходили – говорили, что не могут нормально спать, а небо им кажется серым и чужим даже в самый солнечный день.

Всеслав там бывал и по служебной надобности порубежников, и потом, по делам клиентов, и, хотя серого неба не видел, места эти искренне не любил.

Едва появившись в Москве, Хасан облюбовал странное здание из голубовато-серого стекла и металла, стоявшее наискосок от мечети, которую возвели незадолго до События. Те, кто исповедовал магометанскую веру, и сейчас захаживали в неё, однако, насколько знал Всеслав, сам Хасан Песчаник ни разу там не появлялся.

Всеслава это ничуть не трогало, но зарубочку на память он сделал.

Обжился Хасан быстро, вокруг него постепенно собралось целое племя, которое незаметно, но основательно переоборудовало и само здание, и окрестности. Строение обросло пристройками, крытыми переходами, открытыми галереями, где постоянно сушились красно-зелёные ковры и цветастые тряпки, бегали молчаливые дети и бесшумные безликие женщины, закутанные в черное. Все это обиталище тяжело пахло тяжелыми острой едой, ароматическими маслами и кровью.

– Думаешь, он скажет нам что-то, чего не сказал полиции? – с искренним сомнением спросил Иван, глядя на обиталище Хасана.

Всеслав пожал плечами,

– Не знаю. Пока не спросим, не узнаем. Я так думаю, сюда пока просто заглянули по горячим следам, посмотрели, поспрашивали, никого не нашли. И ушли дальше.

– Не любишь ты его, , – хмыкнул Иван.

Всеслав лишь бровь приподнял,

– Тени в нем много, Вань, а человека мало.

Их ощупали еще на подходе и, видимо, признали, поскольку на входе гостей ждал очень вежливый человек в стеганом халате на вате и пестрой тюбетейке. Он низко поклонился и предложил уважаемым гостям проследовать в тепло, где их напоят замечательным чаем, а почтенный Хасан сейчас подойдёт.

Провожатый вел их по длинным извилистым коридорам, мимо закрытых а, иногда, и заложенных тяжелыми засовами дверей, а Всеслав машинально считал повороты и выстраивал в голове варианты выхода. После очередного поворота он усмехнулся –ай-ай-ай, зачем же так с ними. Заговор, наложенный на этот поворот, был изящен, он лишь слегка смещал направление, даже не путал, а сбивал с толку, но для напуганного человека и этого достаточно. Таких заговоренных поворотов им попалось три, и Всеслав почувствовал, как подобрался Иван. Друг такие вещи ощущал куда острее, и сейчас исподволь копил силу на всякий случай. Сам же продолжал строить в голове карту и следить, не появится ли новых заговоров для отвода глаз. Пространство он воспринимал на редкость точно и цельно, хоть ведуном и не был. Потому, наверное, и стал воином-обережником, ценное это было умение для того, кто прикрывает спину товарищу, который ведёт битву в тонком мире.

Судя по всему, разговора с Хасаном не получится, подумал Всеслав, но виду, конечно, не подал.

Человек в халате ввёл их в обширный, теряющийся в полутьме зал, полностью застеленный коврами. Плавным жестом показал на низенький столик с разложенными вокруг подушками и подушечками, и ушел прошелестев, что достопочтенный Хасан уже спешит к гостям.

Всеслав осторожно ощупал зал – Иван делал то же самое, они почувствовали настрой друг друга и одновременно усмехнулись.

И сам зал, и все здание были полны тяжёлым, густым, как запах восточных масляных духов, колдовством. Сейчас вокруг ощущалось не менее трех сильных колдунов, вполне способных доставить неприятности, да еще около десятка настороженных, ждущих команды бойцов.

Интересно, с чего это такая боевая готовность? – подумал Всеслав. Неужто они и полицию так встречали?

Не может быть, кем-кем, а дураком Песчаник никогда не был. Понимал же, что даже обычный дознаватель сюда придет в сопровождении верхогляда, способного прощупать здание и понять, что их ждёт внутри.

И тут он похолодел… Посмотрел на Ивана и наткнулся на настороженный взгляд друга. Тот тоже понял.

Что-то такое сейчас здесь серьёзное находилось. Чего не было раньше, когда полиция приходила.

Что-то, или кто-то.

Дать им от ворот поворот Хасан не рискнул, слишком хорошо понимал, что такое нарушение этикета не пройдёт незамеченным. Значит — будут заговаривать зубы, обихаживать, в надежде, что они уйдут восвояси. Или…не выпустят….

- Вот это везение, язвить тебя неловко, – обматерил шуточки мироздания Всеслав, и в это время чуть слышно зашелестела невидимая завеса.

Казалось, Хасан плывет над коврами, не касаясь их ногами в мягких туфлях с острыми загнутыми мысами. Весь, от туфель, до чалмы с золотой застежкой, был он восточным волшебником из древних сказок.

– Присаживайтесь, дорогие гости, и позвольте мне, недостойному, оказать вам гостеприимство, какого заслуживают величайшие и храбрейшие мудрецы, почтившие своим присутствием моё жалкое жилище, – Хасан поклонился и показал рукой на мягкие подушки.

Вежливо поклонившись, друзья сели.

Хасан сам разлил чай по стаканчикам, похожим на раскрывающееся тюльпаны, подробно описал превосходные качества розового рахат-лукума, нежнейшего шербета и множества других яств, уместившихся на чайном столике.

Всеслав слушал журчание его речи и старался не заснуть. Да ну, неужели он пытается опутать меня таким простецким способом. Не с каждым торговцем этот прием пройдёт, а уж с нами и подавно.

Хасан попросту боится выдать себя, понял обережник. Попробуй он применить что-нибудь существенное, и мы сразу сообразим, что тут что-то серьезное творится. А ему надо усыпить нашу бдительность и выпроводить. Он же не знает точно, зачем мы явились и боится, что мы учуем что-то, чего нам чуять не следует.

Или не нас он боится? Мы-то что, нас и закопать можно так, что концов не сыщешь. И тут же про себя хмыкнул. Ну, как, не сыщешь, искать будут, и найдут обязательно, Старшой своих не бросает, у него бывших не бывает. Но думать так Песчаник может, это в его натуре. Значит, есть вероятность, что опасается он кого-то другого, и вот это совсем интересно, поскольку покровителей Хасан имел на самом верху, и трогать лишний раз его опасалась даже Служба Безопасности Державного, не говоря уже о городской полиции.

– Благодарю за гостеприимство, – улыбнулся Иван, и Всеслав отметил, что глаза у старого друга холодные и очень внимательные.

Всеслав незаметно разгонял себя, вводил в режим боевой собранной гибкости. В этом состоянии человек для взгляда со стороны обманчиво расслаблен, и лишь боец высочайшего класса по немногим признакам может распознать, что вальяжность эта – всего лишь маскировка.

Хромой полулёг на подушки, подпер рукой голову и сделал крохотный глоток вкуснейшего чая. Приподнял стаканчик, всем лицом показывая восхищение и почтение хозяину. Хасан благодарно поклонился, сложив руки перед грудью.

– Так что же привело столь почтенных гостей в моё скромное жилище, да будет к нему милостив Аллах великий и милосердный.

Всеслав глянул по сторонам, оценил шевеление теней в углах зала, и решил, что вести витиеватые беседы бессмысленно.

– Хасан, ты уж извини, но из тебя правоверный хуже, чем из нас прихожане храма Казанской Божьей Матери, – хмыкнул он и поставил стаканчик на стол, – а, вот, чай у тебя, правда, замечательный.

Маг нехорошо сузил глаза, но Всеслав поднял руку в предупреждающем жесте,

– Мы тебе просто вопросы зададим, а ты нам честно ответишь. Только, честно, договорились?

– Иначе мы очень сильно расстроимся, – почти шепотом добавил Иван.

– Угрожать гостеприимному хозяину в его доме – очень нехорошо, совсем плохо, – прошипел Песчаник. Обычно едва заметный акцент усилился. Маг злился и не особо это скрывал. Ну надо же.

– А почему ты решил, что мы тебе угрожаем, Хасан? – Всеслав был само благодушие. Те, кого Хромой, бывало, допрашивал, не сразу понимали, что именно значит это благодушие. Когда осознавали, было поздно.

– Мы к тебе за советом пришли, почтенный Хасан, – столь же кротко обратился к магу Иван, – к кому, как не к тебе идти, если нужно узнать, как попал в Москву стрелок высочайшего уровня, внешности определенно восточной, да еще прикрытый силами Нижнего Мира и чарами джиннов?

Про джиннов Иван не знал ничего, бросил, что называется, наугад, и увидел, как едва заметно дернулся уголок рта их гостеприимного хозяина.

– Увы, ничем не могу помочь вам, почтенные, – расплылся в сладчайшей улыбке Хасан. – Господам из полиции я сказал точно то же самое. А почему вас-то это интересует, если это не огромная и страшная тайна, конечно?

Он даже подался вперед и стал похож на большую хищную птицу с тонкой шеей, нечеловечески гибко выдвинувшейся из ворота халата.

Нет, не на птицу, на змею, подумал Всеслав. Да уж, не получается у нас разговор, а ведь так хотелось все решить миром, всего-то задать мудрому восточному человеку пару вопросов… Может, еще получится? Он умоляюще прижал ладонь к сердцу,

– Хасан, ты же знаешь, мы никогда не делали друг другу зла и не переходили дорогу, И мы со всей искренностью и уважением хотели приникнуть к бездонному океану твоей мудрости и спросить, не поможешь ли ты нам в поисках, которые мы ведем для одного человека, предпочитающего сохранять своё имя в тайне.

Спрашивая, Иван старался как можно шире и точнее охватить верхним чутьем жилище Хасана. Он видел светло-серые просверки, то же самое видел и Всеслав, но на друга надежда слабая, в Мирах Духов гораздо лучше работает он сам, надо, надо вытягивать, и занимать этого чертова некроманта.

А Хасан все качал головой и делал удивлённые глаза. Он витиевато распространялся о непочтительности молодёжи и о том, насколько преувеличены его возможности в этом городе, и что он никогда не скрыл бы ничего от своих хороших друзей Всеслава Григорьевича и Ивана Николаевича, и как только они могли…

– Тогда, спасибо за гостеприимство, мы пойдём, – неожиданно поднялся на ноги Иван, прерывая поток медоточивого сожаления Песчаника.

Всеслав пружинисто вскочил следом, вежливо поклонился Хасану и последовал за другом, поудобнее перехватывая трость. А Иван, не обращая внимания на хозяина дома, набирая скорость, уже мчался по коридору вглубь здания. Он нащупал, наконец, сгусток настороженного опасливого внимания и едва заметный всплеск осторожных и простых, как у загнанного зверя, чувств. Сгусток двигался из глубины здания к одному из выходов, и Иван решил, что теперь не время осторожничать.

За спиной что-то зло и опасно прлолаял на незнакомом языке Песчаник. Иван отмахнулся от заклятья, брошенного чародеем им в спину.

Он потянулся в Верхний Мир, и вот уже рядом с ним затанцевал полупрозрачный лис, понесся кругами, то отскакивая, то обгоняя ведунов. Злобно тявкая, кусал, рвал призрачную плоть тварей, что лезли к их астральным телам из темноты, и светился всё ярче.

Всеслав вытащил из трости серебристо отсвечивающий клинок и старался не отстать от друга. Совершенно пустые коридоры становились темнее и уже.

Видимо, тревога еще не дошла сюда. Лишь из-за одной двери выскочил взлохмаченный мужик разбойного вида.

Раскинул руки поперёк прохода.

Всеслав, отодвинув друга в сторону, коротко двинул ему кулаком в зубы. Мужик молча улетел обратно за дверь.

– Между прочим, я бы и сам, – обиженно начал Иван, но Всеслав перебил его:

– Знаю-знаю. Держи след давай, гончая.

Вечно такая удача продолжаться не могла. Им и так повезло только из-за неимоверной наглости. Они беспардонно нарушили все законы гостеприимства, все возможные неписаные соглашения, и теперь Хасан мог делать с ними все, что угодно. И даже Старшой, случись что со Всеславом, не смог бы предъявить Песчанику никаких претензий.

– Если не накроем стрелка, нам кранты, – очень спокойно подумал Хромой, наблюдая, как плывут, растягиваются темные коридоры, которых просто не могло вмещать древнее здание. Делалось все жарче, сзади катился медленный тяжелый гул, в котором Всеслав с трудом различал низкий гортанный голос Хасана. Коридоры дрожали, стены делались полупрозрачными, и уже оборачивались к непрошенным гостям медленные белокожие дети с мёртвыми внимательными глазами, уже открывались двери и все ниже опускался подрагивающий, словно брюхо гигантской змеи, потолок.

И все же, Хасан старался не привлекать внимания, не показывал полную силу. А на что способен азиат, ведуны хорошо знали. Это их и подстегивало. Хватало и того, что творилось вокруг. Иван остановился, коротко гортанно крикнул и развел руки, поднимая их вверх. Призрачные голубовато-оранжевые ленты растеклись-зазмеились назад, во тьму, из которой накатывал тяжелый, слышный лишь тем, кто умеет слушать Верхний Мир, гул, и звук сбился, будто у человека перехватило горло.

Встали на место стены, затвердел потолок, и друзья вылетели в небольшой вестибюль, двери которого выходили в узкий, застроенный перекошенными лачугами проулок.

Из подъезда поспешно выбегали трое. Один из убегавших обернулся – лицо смутно знакомое, Всеслав видел его в окружении Хасана – поднял руку, и Хромой едва успел клинком отбить тяжелую стрелу охотничьего самострела. Увидев, что промахнулся, стрелок с досадой взвыл и, достав из-под длиннополого халата кинжал, бросился к преследователям.

– Беру его, – крикнул Всеслав, и Иван, отпрыгнув в сторону, кинулся за убегающими. Тот, что пониже – стрелок, решил про себя Иван. Его движения были чётче, экономнее, чем у второго. Но опасны оба.

И они это понимали.

Услышав, что их догоняет всего один человек, они развернулись и быстрым шагом двинулись к ведуну, доставая длинные, с узкими, чуть изогнутыми лезвиями, ножи.

Иван остановился и притоптал ногой снег. Главное сейчас – не поскользнуться.

А ножички то какие, переводил он взгляд с одного противника на другого. Что там Всеслав возится…

А Всеслав хрипел и отбивался. Он успел встать в боевую стойку и уже готовился уйти в сторону, пропустить противника мимо себя и длинно рубануть его по голове, когда на спину ему упало что-то холодное и шипящее. Непонятный враг вцепился в горло холодными руками и тянул, тянул голову назад, так что уже хрустели позвонки.

Всеслав только и успел, что изо всех сил пнуть противника с ножом. Удачно попал в колено. Хруст, короткий вскрик, и человек с ножом припал на одну ногу.

Оттолкнувшись, Всеслав с размаху врезался в стену, шипение оборвалось, и обережник сумел, перевернув клинок, ударить им назад и вверх, надеясь, что не пропорет так сам себя.

Клинок скрежетнул по чужим ребрам, хватка ослабла.

Всеслав ударил еще раз, противник отцепился и упал. Кто пытался его не то загрызть, не то задушить, выяснять времени не было, другой противник уже поднимался, и кинжал держал твердо. Встать в полный рост порубежник ему не дал – длинным выпадом вогнал клинок в горло, дернул назад и рванул к выходу, не обращая внимания на падающее тело.

На Ивана наступали двое – осторожно и умело обходя его с двух сторон, раздергивая внимание. Им явно хотелось побыстрее закончить и исчезнуть в сумерках. Проклиная некстати одеревеневшую ногу, Хромой соскочил с занесенных снегом ступеней и встал рядом с другом.

Расклад был хреновый – двое умелых бойцов впереди и неизвестно, сколько уже несется к выходу. Сомнут толпой, затянут обратно, никто и не найдёт. Потому и остался стрелок — решил не бегать туда-сюда, а упокоить любопытных чужаков.

Сухо щёлкнул выстрел, и снег перед ногами наступавших абреков взлетел весёлым фонтанчиком.

– Стоять, полиция! Руки за голову! – сначала показалось, что в проулок ввалилась целая толпа. Но, нет, всего пятеро, хотя и этого было достаточно, чтобы полностью заполнить пространство между покосившимися хибарами.

Тот из убегавших, что повыше, длинно, со свистом, втянул воздух и, выкрикивая непонятное, но явно непотребное, пошел на полицейских, вытянув руку с ножом.

Всеслав смотрел на осторожно, мелкими шажками, приближавшихся полицейских. Двое в гражданском, явно опытные, револьверы держат расслабленно, но стволы смотрят точно в цель, а вот, остальные трое, городовые – в необмятых форменных шинелях, дышат тяжело и полны рвения.

Один из людей в штатском скучливо сказал:

– Брось ножик, дурак.

И, почти сразу, слегка пожав плечами, чуть опустил ствол и выстрелил. Абрека словно дернули за ногу, он упал на снег и тихо заскулил, пытаясь дотянуться до колена. Которого больше не было.

Второй послушно поднял руки и сцепил их за головой.

Только теперь полицейские обратили внимание на Ивана и Всеслава, которые стояли неподвижно и слушали тяжелое молчание Хасанова жилища.

– Добрый вечер, господа, – один из агентов в штатском прикоснулся пальцами к опушке меховой шапки, - Давайте все вместе проедем с нами, и побеседуем в тепле.

Глава 4. Шаги стужи

Варенька Груднева, заламывая руки, ходила по комнате.

Заламывала не картинно, красиво застывая, играя лицом, как на сцене. Ломала руки нервно, зло, стараясь задавить наползающий ужас.

Перед глазами снова и снова вставала та кошмарная сцена — метель, хруст снега под ногами, желтый свет фонарей, раскатистый сытый Борин басок, и, вдруг! Он дергается, нелепо кхекает, медленно валится лицом в снег, цепляясь за ее шубку, а прямо под подбородком у него торчит что-то черное и очень страшное.

Из снежной пелены выныривают сани, кто-то ловкий и лёгкий на ходу запрыгивает в них и исчезает в белой заверти.

Но они же обещали, что просто попугают Борюсика! Она же не знала!

Все ты прекрасно знала – сказал в голове холодный спокойный голос, поселившийся там еще в ранней юности, когда Варенька осознала, что единственный ее капитал – милое личико, стройная фигурка и нежные невинные глаза. Этот невинный взгляд особенно нравился состоятельным стареющим мужчинам, солидным господам на излёте деятельных лет, отчаянно пытавшихся вернуться в лихие дни молодости. Варенька была вовсе не против им в этом помочь. Если,конечно, стареющий лихач был готов помочь юной красавице.

Боренька же был не только при деньгах, но и достаточно мил, не слишком стар и даже холост. Все это делало его крайне, крайне привлекательным, и Варя даже начала осторожно строить далеко идущие планы… И вот! Какая досада!

Девушка закусила пухлую губку и ударила острым кулачком в раскрытую ладонь.

Вдруг показалось, что в комнате потемнело, и она зябко передернула плечами. С того времени, как равнодушные серые полицейские в мерзко пахнущих сырой псиной шинелях допросив, отпустили ее, Варя металась по комнатам уютной квартирки, которую предусмотрительный Борюсик купил для нее через знакомого адвоката. О квартирке мало кто знал, и именно сюда Варя бросилась после допроса. Отвечать на многочисленные вопросы журналистов, знакомых, которые будут жадно заглядывать в глаза, вымученно улыбаться, слушать фальшивые слова сочувствия злорадствующих подруг – не сейчас.

Сейчас надо собраться с мыслями.

Надо уехать, вдруг поняла она очень ясно и отчётливо.

Прочь из Москвы.

Она больше не нужна тем, кто убил Борюсика.

Боже, какая она была дура, когда согласилась раздавить тот крохотный черный шарик, чуть больше икринки, после ужина, когда они с Боренькой пошли к выходу! Но она же и правда думала, что его всего лишь напугают!

Бедный Боренька, он всегда любил женщин! Потому она и решила, что это всего лишь злая шутка какого-нибудь рогоносца, чья жена решила развлечься с обаятельным депутатом Думы! Варенька была не прочь поучаствовать в такой шутке – её тоже злило, когда от Бореньки пахло чужими духами.

Варя решительно подошла к комоду, открыла ящик, и застыла. Бросать всё… Боже, как же не хочется!

Морщась, метнулась в прихожую, рванула из шкафа дорожный саквояж хорошей кожи. И его тоже подарил Боренька! Как теперь быть? Он был щедр, но жизнь в Москве обязывала, и накоплений сделать не удалось. Кое-что, конечно, есть, но всего на пару месяцев нормальной жизни, не больше.

Впрочем… и в провинции есть состоятельные господа, а она еще достаточно молода.

Сборы несколько успокоили расстроенные нервы. Закрывая за собой дверь, Варя заперла ее на оба замка, ключи сунула в карман. Она еще вернется.

Обязательно вернется, и тогда квартира пригодится.

Легко сбежала на пролет вниз, мыслями пребывая уже не в полутемном подъезде, уже строя планы, прикидывая, как наладить новую жизнь, и вдруг задохнулась от резкой леденящей боли.

Хотела закричать, но сильная жесткая рука зажала ей рот. Варя резко втянула воздух, уже уплывая куда-то, уже слабея…

Какой стильный одеколон, а Борюсик всегда душился сладкой французской гадостью – гулко забилась в меркнущем сознании нелепая мысль.

Ослабели ноги, захотелось сесть.

Кто-то бережно подхватил ее под локоть.

У вас сильные руки. Вы предупредительны, как настоящий джентльмен, – так хотелось поблагодарить этого незнакомца, он так вежлив, он так галантно усадил даму…

Скоро мой выход, что же я сижу! – вдруг заволновалась она.

Ненадолго.

____***____

Маришку тянуло в сон. Они так здорово играли с Витей и Алёшей! Сначала пускали повозки со снежной горки, потом деревянными лопатами вместе с дядей Валерием Ивановичем и папой копали в снегу глубокие проходы и норы!

А мама и тётя Стеша командовали горничными, распоряжались на кухне огромного дома дяди Валерия, куда они, как всегда, приехали сразу после Нового Года в гости.

Прямо сразу — сели в большущие сани и покатили!

Ночью приехали, и дом ещё не спал!

И она, совсем как большая сидела за столом.

А потом она не помнила как уснула, а проснулась в необычно пахнущей постели на белой-белой простыне под тёплым-тёплым одеялом!

Мир вокруг был солнечным и прекрасным.

Так не хотелось уезжать, но был уже вечер, сани стояли у ворот, всё семейство дяди Валерия высыпала на парадное крыльцо особняка, папа и дядя Валерий широко раскидывали руки, обнимались, очень громко говорили, смеялись!

От этого было смешно и хорошо.

Только, иногда, совсем на миг, Маришке казалось, что папа говорит слишком громко, смеётся - необычно, словно он отдельно, а раскатистый смех отдельно.

Но думать над этим не хотелось. Хотелось с головой закутаться в тёплую шубу, так чтоб только нос торчал, закрыть глаза и дремать. И чтобы мама сверху положила руку, так становилось совсем хорошо и радостно. Дремать и думать о том, что завтра она проснётся и будет играть с чудесными игрушками, которые ей подарили.

Обязательно попросит папу завести ту замечательную машинку, которая так смешно поёт.

Полозья саней тихонько свистели, глаза слипались…

Она не сразу поняла, что сани остановились. Не от этого проснулась — толкнула изнутри тревога и ощущение тёмного и злого, отчего она резко села в санях и увидела, как рядом с папой садится очень странный и страшный человек, лицо которого всё время расплывается, будто вокруг него вьётся и подрагивает дымка.

И весь он был словно в тенях. Он словно нёс тени с собой, и от этого Маришке захотелось плакать. Она сжала руку мамы крепче, глянула на неё — та сидела очень прямая, бледная и смотрела на папу.

С другой стороны саней вскочил на подножку ещё один человек. Этот обычный вроде, был, только кашлял всё время.

- Господин Столяров, пожалуйста, проследуйте с нами, - обратился человек к Столярову, - это не займёт много времени.

Папа поморщился:

- Вы хоть мне то не врите, - и он кивнул на человека в тенях, - или вы вот его не видите?

Из теней выскользнула белая тонкая рука, похлопала Столярова по перчатке:

- Не переживайте так, Пётр Фаддеич. Ведь вас так называют в этом мире?

Это было Маришке совсем непонятно. Как это — в этом мире? А каком же ещё? Судя по тому, как дрогнуло лицо мамы, эти слова что-то такое в ней задели. Но продолжить разговор им не дали.

Человек из теней показал рукой вперёд, извозчик тронул сани и они покатили в ночь, которая перестала быть праздничной и радостной.

Из теней перед Маришкой высунулось лицо — белое, с тонкими сероватыми губами и глазами такими чёрными, что хотелось кричать.

- Ты видишь меня, девочка, - чёрные глаза блестели от восторга, - это прекрасно, что ты меня можешь видеть. Значит, ты сможешь увидеть и другие прекрасные вещи.

- Не смей трогать её, нелюдь! — папа резко повернулся к человеку из теней.

Тот лишь засмеялся.

Тихим страшным смехом.

___***____

- Это становится традицией, – задумчиво отметил Иван.

Кто-то грохотал в дверь. На этот раз стук застал напарников за ранним и непривычно обильным завтраком.

Свиная отбивная с жареной, тончайшими ломтиками нарезанной картошкой, с перцем, с розмарином, со шкварками и луком – значит, Ивану сегодня не спалось. Да и, было с чего – похождения в доме Хасана даром не прошли, и если Всеслав, после мытарств в полиции, просто сбросил с себя одежду и завалился в кровать, буркнув что-то невнятное, то Иван никак не мог заснуть, прокручивая в голове то, что видел и обычным, и верхним взглядом.

Вскочил ни свет, ни заря и отправился на кухню: сказывалась привычка занимать не только голову, но и руки, и занимал вязальщик их не чем-нибудь, а готовкой. В любое время.

Всеслав аккуратно положил на край тарелки косточку от отбивной, которую увлеченно обгладывал, с сожалением посмотрел на тарелку, и пошел открывать.

Без спешки – новообразовавшаяся традиция ему не особенно нравилась.

Пока шел, стук повторился: на этот раз в дверь не колотили беспорядочно, а почти деликатно давали хозяевам знать о визите гостей.

Верхнее чутье подсказывало, что в гости пожаловали трое крепких здоровых мужчин. Кого ж это нелегкая принесла?

– Здрав будь, Всеслав Григорьич, – протянул широкую крепкую ладонь коренастый бородатый мужик в неброской серо-зеленой форме порубежника.

– И ты будь, Федул, чертяка, – Всеслав пожал руку, сграбастал гостя в охапку, от души похлопал по спине. – Сто лет тебя не видел.

Отодвинувшись, глянул на остальных гостей. Молчаливые, подтянутые, остроглазые – стояли чуть в стороне, держали дистанцию.

Заем мы, кто такие полушубки носит, знаем... Ох, непростые гости.

– Тут,Всеслав Григорьич, такое дело, – замялся Федул. – Впусти ты нас. Побеседовать бы...

– Ну, проходите, гости дорогие, – кивнул на дверь Всеслав и посторонился, пропуская.

Перед тем, как закрыть дверь, привычно оглянулся, с удовольствием втянул носом свежий морозный воздух и нырнул обратно в подвал.

Войдя в обширную комнату с низким потолком, которая служила напарникам и мастерской, и гостиной разом, он кивнул гостям на длинную скамью возле стола с массивной деревянной столешницей.

Иван уже поздоровался с Федулом, которого тоже знал неплохо, и встал рядом с другом. Несмотря на разницу в росте и внешности, было в напарниках что-то неуловимо схожее. Вот и сейчас, встали они одинаково – чуть склонив головы к плечу, скрестив руки на груди, глядя на вошедших с интересом, но без тревоги и опасения. Знали, что Федулу верить можно, людей случайных и, тем более, ненужных он не приведёт. Да и не ощущали недоброго от незнакомцев. Хотя сидели те излишне прямо, по сторонам смотрели настороженно и чувствовали себя не в своей тарелке. Увидев на широкой груди Всеслава оберег Велеса, оба вздохнули и перекрестились, но промолчали.

Так-так… Всеслав мысленно улыбнулся – значит, не ошибся.

– Вы бы представились, люди добрые, – выдержав паузу, заговорил, наконец, Всеслав. – Федула Дементьевича мы с Ваней хорошо знаем, ему здесь рады. А вот вы кто такие, зачем пожаловали? А то, пришли, от завтрака нас оторвали…

Говорил Всеслав и чувствовал, как окончательно улетучивается благодушное праздничное состояние. Расслабленное, с некоторой томностью и легчайшим,, не похмельем даже, а этаким послевкусием после хорошего застолья с замечательной брусничной настойкой и соответствующим угощением. Да еще и плотным завтраком, который помог выветрить мерзкое послевкусие после стычки у Хасана и выматывающего допроса в участке.

– Инок Особого приказа Московской Патриархии Григорий Весельский, – поднявшись, представился один из гостей. Тот, что повыше, с короткими жесткими волосами.

Тут же поднялся его товарищ, среднего роста крепыш с пшеничного цвета копной волос и такими же светлыми пышными усами.

– Инок Особого приказа Московской Патриархии Владимир Круглов.

Точно. Угадал – сам себя поздравил Всеслав. И причину напряженности правильно высчитал.

Отношения между Патриархией, ведунами и другими з н а ю щ и м и были прохладными, а то и откровенно напряженными, однако ни разу не заходили дальше бурных дебатов. Проходили они в Городском собрании или , уже, до хрипоты и порванных рубах, споров в респектабельных трактирах, которых не чуралось и духовенство.

В с е р ь е з н ы е дела никто ни к кому не лез.

Но существовал ещё и Особый приказ. Эти, как раз, только очень серьезными делами и занимались, невзирая на лица и ранги в них замешанных. Церемоний не разводили, никого не боялись, действовал жёстко.

После События республика Московия снова стала не просто финансовым, а еще и ключевым торговым центром, вставшим на перекрестке безопасных трактов. Да еще и земли её окружали относительно спокойные, в отличие от многих других краев, где часто не действовали законы и природные, и людские.

В Москву стекался люд со всех краев земли, от авантюристов, мошенников, грабителей, убийц и до откровенной нечисти, и не обязательно в человечьем обличии. Дел у Патриархии хватало, и не только в сфере духовной. Иноки Особого приказа расследовали случаи, связанные с вторжением в городскую жизнь иномирных сил.

Вместе с порубежниками гоняли чернокнижников, некромантов и прочую шваль, старательно наблюдали за всеми новыми в Москве людьми, которые проявляли интерес к т о н к о м у миру, и присутствовали при всех делах порубежников и городской стражи, что выходили за рамки обыденности. Присутствие это не всегда было тихим и молчаливым, что приводило к недоразумениям, обвинениям в перетягивании одеяла на себя, вмешательстве в ход расследования...

Словом, всем тем склокам, которые возникают там, где пересекаются интересы разных ведомств. Кроме того, если строго следовать догматам православной веры, то волхвы, вязальщики, языческие жрецы… на них церковники тоже смотрели неодобрительно.

Но догматы веры одно, а приказ командира и товарищ, прикрывающий тебе спину в горячем деле – другое. Так и жили – тяжело вздыхая, но друг в друге нуждаясь.

При этом все сходились в одном – иноки дело своё знают туго, и служат не за страх, а за совесть.

И уж точно не из-за Хасана Песчаника с его абреками они сюда с утра пораньше примчались: на такие мелочи Особый приказ и размениваться бы не стал. Разбираются колдуны между собой – да и пусть себе. Лишь бы на улицы не выплеснулось.

Тогда зачем их сюда принесло, да еще с Федулом вместе?

Так что Всеслав уважительно кивнул и спокойно продолжил:

– Зачем пожаловали?

– Тут, Всеслав Григорьич, дело такое, – подал уже привычную реплику Федул, – к тебе приказчик от купца Столярова перед Новым годом приходил? Дело вы с Иваном для него делали, так?

– Было такое, мы и не скрываем, – пожал плечами Всеслав. – Ты говори, что случилось-то?

– Убийство у него в доме, Всеслав Григорьич, - Да такое, что врагу не пожелаешь.

– Девчонка. Дочка его, – тяжело выдохнул Всеслав. Почему-то именно о купцовой Маришеньке подумалось в первую очередь. И только во вторую – о купце, их с Иваном, между прочим, нанимателе для дела, что выглядело всё более сомнительным.

– Не она, – коротко отозвался один из иноков и перекрестился. Владимир, уточнил про себя Всеслав.

Напряжение в комнате несколько спало. Иноки оставались такими же собранными и внимательными, как были, но внутренне успокоились.

– Что, проверяли? Смотрели, как на новость отзовёмся? – усмехнулся Иван. – Потому с Федулом и пошли?

– И не оправдывайся, служба есть служба, все правильно сделали, – махнул Всеслав открывшему уже рот Федулу.

– Что же т а к о г о случилось, что к нам иноки с порубежником, а не городовые пожаловали? – спросил Всеслав.

Тяжкие преступления находились в ведении городской полиции. Иноков, и, тем более, порубежников привлекали, когда было ясно — нарушены границы миров. После События понятие границ изменилось, и порубежники следили не только за лесными тропами и заставами на торговых трактах, но и дорогами тонких миров.

Хотя…, Наверняка уже знают о повязанном стрелке. Так что, сложить два и два было несложно. Интересно, что с ними не прибыл кто-нибудь из городской полиции. Небось, все на ушах стоят после убийства в купеческом доме. И да, если в деле Приказ – то и убийство там не простое. Вот же дрянь какая…

– Давайте-ка вы с нами съездите, сами все увидите, – снова подал голос Владимир. – Совет ваш нужен, да и чтобы вы п о с м о т р е л и на место убийства, не помешает.

Потом, уже много позже, Всеслав не раз думал, как бы все сложилось, знай они о том, что произошло под утро в Мещанском участке, где почему-то оставили до утра повязанного стрелка. Но тогда об этом не знали ни они, ни Федул с иноками.

А случилось вот что…

___***___

– У, сидит зыркает, – негромко переговаривались городовые, поглядывая на задержанного. Вот, свалился на их голову. Сказали им, мол, есть подозрение, это тот самый тать, что ухитрился нашпиговать депутата на мосту. Вахмистр, из отставных войсковых сержантов, глядя на его обманчиво невзрачную худощавую фигуру только головой покачал – да, такой мог.

- За каким чертом его нам тут оставили? – пробурчал он и приказал глаз с задержанного не спускать. Не нравилось ему, что этого невысокого пустоглазого мужика оставили у него в самом обычном участке, где разве что загулявшего мастерового, да карманника, или непотребную девку держать.

А не такого волчару.

Что они его сразу в Управление не забрали? Дело-то громкое, по всем резонам, там его и допрашивать следователи будут, там и держать должны под усиленной охраной.

Но, нет, та парочка в штатском сдала с рук на руки в Мещанский участок, отговорившись тем, что сейчас нет людей для особого конвоя. Вроде, и правы, а сердце что-то не на месте.

Серый день перешел в такой же серый вечер, заступила новая смена, а спецконвоя все не было. Вахмистр решил заночевать в участке.

Он присаживался за свой стол, пытался что-то писать, строчки расплывались и он снова начинал ходить, устроил разнос отдыхающей смене. Приказал к чертовой матери вытолкать взашей пьянчугу, что сидел в клетке напротив татя и подвывал от страха, глядя на неподвижное белое лицо стрелка.

Кто он¸ вообще, такой, думал вахмистр. За годы службы приходилось сталкиваться и с горячими кавказскими парнями, и с холодными, нечеловечески жестокими азиатами, и с выходцами с невероятно далёких гор, где верили в Бога Которого Нет и кланялись шаманам в жёлтых халатах.

Этот ни на кого не походил.

Сидел на корточках, свесив руки между колен, и равнодушно смотрел прямо перед собой.

Обед даже не тронул, хотя за ним вахмистр специально послал в халяльную лавку – что он, не понимает, чтоль, как важно подготовить задержанного к разговору. А этот – даже не глянул на поднос.

Короткие зимние сумерки растворились в непроглядной темноте. Городовые зажгли фонари вокруг участка, вахмистр обошел, как положено, ближние переулки – заодно и моцион, годы то своё берут, и понемногу успокоился.

Как наступила темнота, задержанный бесшумно поднялся, постоял посреди камеры и улёгся на топчан. Ни к еде, ни к воде так и не притронулся.

Ну и ладно, теперь, главное, до утра дотянуть. Поэтому, вахмистр велел дежурить по «тревожному» графику, еще раз обошел участок, убедился, что вокруг ничего подозрительного. Заглянул в комнату «слухачей». Оба не спали, сидели в освещенной одинокой свечой комнате друг напротив друга, как всегда, жутковато молчали. Кашлянул, спросил, нет ли чего, ну, это… и выразительно поднял глаза.

Нет, в верхнем мире ничего необычного «слухачи» не учуяли.

Уговорив себя, что теперь-то все в порядке, вахмистр отправился в комнату отдыхающей смены, где ему уже предусмотрительно налили огромную кружку горячего чая с травками и соорудили невероятных размеров бутерброд с домашней колбасой. Тут же, конечно, малиновое варенье в блюдце с синей каёмкой. Все, как положено.

– Этот, – молоденький городовой мотнул тощей шеей в сторону камер, – что твой призрак, ни звука, аж мурашки бегут.

– Ты поменьше мурашек считай, побольше старших слушай, да, вашбродь? – заглянул в глаза вахмистру второй, с маленькими блестящими глазками Он все время напоминал вахмистру какого-то скользкого зверька. Службу, правда, знал.

Вот и сегодня, весь вечер ходил за вахмистром, не поленился, проверил кандалы на задержанном, и не побоялся же в камеру зайти. Сам топчан перевернул, не сунул ли кто заточку, или еще что недозволенное.

– Оно, конечно, – вахмистр прожевал бутерброд, с удовольствием запил чаем. Закончив ужин, вытер руки чистой тряпицей, с грохотом отодвинул тяжелую табуретку.

- Пойду к себе. Будить, как положено.

Разбудили, как и полагалось. Точнее, сам он проснулся как раз за миг до того, как в дверь его комнатки, оборудованной для отдыха, постучали.

Встал, натянул сапоги.

- Завтракать будете, вашбродь?

– Обожди. Задержанный то как?

- Спокойно всё. Как лёг, так и лежит. Во нервы – ничего не боится?

- Пойти проверить…, - решил вахмстр.

Задержанный лежал на топчане, как лёг – руки на груди, ноги вытянуты. Как покойник, подумал вахмистр, и что-то его кольнуло изнутри. Он нащупал связку ключей на поясе, промахиваясь ключом, нашарил замок, наконец, ключ вошел. Даже сейчас, он не забывал об осторожности.

– За мной не входить, быть настороже.

Но и так знал, что увидит внутри.

– Твою ж мать, – выдохнул он несколько минут спустя.

___***____

Празднично скрипел снег под ногами, золотые купола церквей плыли в высоком голубом небе, звонко гомонили за высокой оградой купеческого дома дети. Попавшийся навстречу купец в распахнутой тяжелой шубе полез через сугроб брататься, тянул бутылку шампанского, но, увидев мрачное лицо и мундир Федула, понимающе надул щеки, извиняясь, приложил руку к груди, и двинулся дальше.

– Эх, а денек-то какой. Сейчас бы шампанское пить, да с румяными девами в санях кататься, – с тоской пробормотал Иван, глядя на ворота купеческого дома.

– Почему на улице никого? – поинтересовался Всеслав. – Обычно же охрану у ворот выставляют, ну и всякое прочее...

– Внимание привлекать пока не хотим. Огласка ни к чему, – коротко обронил Владимир, толкая калитку сбоку от ворот.

Первого мертвеца Всеслав увидел сразу, как вошел. Судя по одежде, один из купеческих охранников. Возле мертвеца на корточках сидел человек в высоких сапогах с меховой оторочкой и коротком черном полушубке с поднятым воротом. Таком же, как у иноков.

– Из ваших? – кивнул Всеслав Владимиру.

– Наш, – инок поднял руку, соратник коротко махнул, отвечая, и вернулся к своему делу.

Не сговариваясь, ведуны остановились возле тела. Раскинув руки, мертвец лежал в высоком сугробе на обочине широкой, хорошо расчищенной дорожки. Ноги в новеньких валенках нелепо вытянуты, словно человек сладко потягивался. Лица не видно, его засыпал обвалившийся с вершины сугроба снег. И следов выстрела не видно — ни стрелы, ни пулевого отверстия.

– Вы его еще не трогали? – спросил Иван инока, хотя и сам видел, что следов не видно. Тот молча покачал головой.

– Нет. Но вы вот на это посмотрите, – и, вытянув руку с зажатым в ней коротким ножом, инок постучал рукоятью по ноге покойника. Раздался глухой костяной звук.

– Во, словно мерзлая туша на леднике.

– Да уж. Но ночи нынче холодные, – сказал сзади Иван. Впрочем, без всякой убежденности. Федул лишь вздохнул и, хлопнув Всеслава по плечу, указал на дом, возле которого стояли несколько человек в черных полушубках иноков и серо-зеленых – порубежников. Виднелись и шинели городской полиции. Заслышав хруст снега стоявшие у дома оглянулись, замолчали, разглядывая гостей. Первым нарушил молчание человек в полицейской шинели – высокий, тощий, с острым рубленым лицом, на котором лихорадочно горели черные глаза. Он нервно протянул руку – сначала Всеславу, затем Ивану. Ладонь оказалась сухой и горячей, и Всеслав подумал, что человек, пожалуй, серьезно болен, не стоит ему на морозе быть, а вот поди ж ты....

– Здравствуйте, здравствуйте. Майор Хацкий, – низкий хрипловатый голос майора не подходил к внешности – Отдел собственной безопасности городской полиции. Не могу сказать, что рад знакомству, не тот повод. Про ваши вчерашние подвиги наслышан и за помощь в поимке подозреваемого признателен. Хотя, о том отдельно еще поговорим.

Всеслав чуть не поднял бровь, но сдержался. Все интереснее становится — на месте преступления собственная безопасность, а не «убивцы». Ну а разговор о стрелке, дело ожидаемое.

Вчера их мурыжили плотно, выспрашивая, за какой такой надобностью они попёрлись к Хасану Песчанику, и почему люди Хасана с таким энтузиазмом хотели покрошить их на мясо для шаурмы.

К счастью, легенду они успели проговорить — самую простую.

Хотели получить давний должок, дело не заладилось, остальное вы сами видели. Самое смешное, что это было правдой — Хасан был им должен, правда, долг смешной, но кому об этом надо знать? Конечно, Хасан, которого теперь полиция тоже будет тягать в хвост и в гриву, может сказать и что другое, но тут его слово против нашего...

– Да уж, не скажешь, что рад встрече, – вздохнул Всеслав, – А от нас вы что хотели?

– Обязательно все объясню, – дернул головой майор. – Но сначала вам лучше осмотреться. Давайте, пройдйм.

Майор предупредительно распахнул дверь и пропустил гостей вперед.

Дом у д а р и л так, что Иван даже пошатнулся. Тихо охнул и вцепился в рукав друга. Постояли пару минут, тяжело дыша, после чего ведун медленно повернулся к Хацкому и, почти не разжимая губ, медленно проговорил:

- Ты что ж делаешь, сука эдакая?

Майор взгляд ведуна выдержал, хотя и отодвинулся слегка, но глаз не отвел.

– Свою работу, господин хороший.

– Проверить, стало быть, решил. Не мы ли. Так?

– Именно, так.

– Ну, майор, ты и сволочь, – Иван утирал лоб большим синим платком. – Там же не просто нежитью смердит. Там еще и гадости всякой оставлено, от которой и простому-то человеку, к тонкому миру нечувствительному, каюк может приключиться. А ты – без предупреждения... Нельзя ж так, с живыми-то людьми, проверяльщик хренов.

Федул мялся в отдалении, и было ему очень плохо. Перехватив взгляд бывшего сослуживца, Всеслав выразительно погрозил ему кулаком. Постоянные проверки успели ему осточертеть еще вчера.

– Ладно, господин майор, – отодвинул он плечом закипающего друга, – я твои резоны понимаю. А теперь отвечай по порядку, что мы здесь делаем и в каком качестве?

Майор кивнул кому-то снаружи, и вскоре к ним присоединился Владимир. Всеслав снова подумал, что инок очень непрост. Хотя, откуда взяться простым в Особом то приказе. Взяв Всеслава за плечо, майор повлек их за собой вдоль опоясывающей дом террасы. Отойдя в сторону, привалился к перилам, тяжело, сыро откашлялся, сплюнул в снег густую зеленую мокроту и заговорил:

– Во-первых, вы правильно поняли, надо было посмотреть, как себя поведёте. Это его вон идея, не моя, – посмотрел он на невозмутимого Владимира. – Во-вторых, вас все равно допрашивать бы пришлось. Вы же для купца дело какое-то проворачивали, так?

Всеслав и Иван молча кивнули.

– Что за дело?

– Не поверите, – вздохнул Иван, – подарок для купцовой дочки добывали на Новый год. Чуть сами не полегли.

– Девчонка-то где? – сумрачно спросил Всеслав. Отчего-то на душе было на редкость погано. Все не шло из головы, как умилялся купец, слушая детскую песенку, как любовно готовил подарок. Души ведь в крохе не чаял. А теперь...

– Пока, точно не знаем. Начали опрашивать знакомых, проверять адреса. Говорят, традиция у них была, после Нового Года с визитами к родственникам с визитами отправляться. Ищем. – махнул рукой майор и тут же спросил. – Что за подарок?

– Коробка старая. С кругляшами для музыкальной машинки. Песенки на них машинка играет. Купцу песенки были нужны. Старые. Говорит – ему пели, он и хотел дочке такие же, только – настоящие. Из того времени.

– Что за коробка? – насторожился инок.

– Обычная коробка, старая. Коричневая. Картон рассохшийся. А что?

– Нет, ничего. Уточняю – мы ж опись делать будем.

– Дом еще не осматривали?

– Вот это, – криво ухмыльнулся инок, – еще одна причина, по которой вы здесь.

О разговоре с купцом насчет Говоруна Всеслав решил ничего не говорить. Промолчал и Иван. И без того мутное, это дело становилось чем дальше, тем темнее и друзья, не сговариваясь, решили, что играть в честность и простодушие не стоит.

____***____

Во второй раз обошлось. В дом входили п о д г о т о в л е н н о, с оглядкой, закрывшись по всем правилам. Федул с иноками шли следом, прикрывали. Их Всеслав, издевательски ухмыляясь, истребовал в сопровождение. Входя в дом, пробормотал так, чтобы все, кому надо, слышали: «Если что, пускай этих жрут, хоть на приманку сгодятся».

Федул обиженно засопел, иноки сделали вид что не услышали.

Впрочем, Всеслав не думал, что в доме есть что-то а к т и в н о е. Вот мелких пакостей, вроде заплетенной лестницы на второй этаж, кто-то неизвестный оставил немало. Пройдет незнающий, не умеющий видеть, как надо, человек и даже не услышит, как тенькнула, разрываясь, невидимая паутинка. А дней так через пять ляжет человек спать, и с сердечком у него плохо станет.

А еще дом смердел – мерзлой смертью.

– Вы по дому-то много шастали? – хмуро спросил Иван полицейского, и тот выставил руки. – Упаси, боже. Мертвецов увидели, и дом окружили. Парни, к счастью, грамотные. Из н а ш и х отставных. Нашли того – в сугробе, обошли дом по сторонам, покойника через окно увидали – он в кабинете сидел. Сразу видно – холодный.

– Холодный, значит, – бормотал Всеслав, осторожно проходя по темным, покрытым инеем коридорам. Из дома, разом, в одночасье выкачали все тепло. Зуб на зуб не попадал, несмотря на теплую шубу и сапоги. Первые тела увидели там, где и рассчитывали – в глубине прихожей. Охрана у купца была немалая, двое лежали вповалку, словно вскочили, что-то увидев, да больше ничего и не успели. Еще двое – у выхода во двор, трое – в большой комнате, оборудованной для отдыха. Еще один обнаружился в нужнике. Вот уж не пожелаешь такой смерти.

К кабинету купца подошли только после того, как обследовали остальные помещения. Хацкий шел рядом с Всеславом, тяжело дыша, то и дело заходясь нехорошим надсадным кашлем.

Интересно все же, почему они решили своих ведунов не привлекать? По правилам, должны были вызвать штатных, их у городской полиции хватает, и неплохих. Однако вытащили их с Иваном. Да еще и через иноков, да Федула. Интересно получается. Впрочем, над этим можно будет подумать на досуге.

– Вам бы в постели лежать, господин майор, – посоветовал Всеслав, укоризненно глядя на чахоточный румянец полицейского.

– Из нее меня и выдернули, – сквозь кашель ответил майор и показал рукой с платком на дверь. – Войдем, или весь день тут стоять будем?

– А вы нас не подгоняйте, не подгоняйте, – осадил майора Иван. – Мы, если вы запамятовали, на службе не состоим. Ни в полиции, ни в других учреждениях. Мы даже не приглашенные для участия в дознании.

– Считайте, что приглашенные, – растянул в улыбке губы майор, – договор и приказ подпишу, как только прибуду на службу.

– На обычную плату не согласимся, – тут же откликнулся Иван, – в обязанности приглашенных устранение такой вот гадости, как в этом доме, не входит.

– Хорошо, – с некоторым раздражением оборвал вязальщика майор, – мы будем это обсуждать на пороге комнаты с покойником?

– А что? Он куда-то спешит? Взывает о помощи? – поинтересовался Иван.

Но в комнату все-таки вошел первым.

Мертвец сидел в кресле с высокой спинкой. Кресло пододвинуто к тяжелому письменному столу, развернутому так, что хозяин кабинета мог любоваться сквозь огромное окно в полстены на обширный сад. Сейчас заметенный снегом, но – все равно, пейзаж обладал тихим очарованием зимней сказки. Картину портили только две цепочки следов. От двери из-за спинки кресла был виден только затылок покойного, да часть плеча..

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотал Всеслав, в два шага подошел к столу и развернул кресло.

– Так это же не купец! – подался вперед Иван.

Всеслав по очереди обводил взглядом остальных. Федул явно удивлён, иноки, как всегда, стоят с каменными мордами, майор...

– Значит, собственная безопасность, – ядовито поинтересовался Всеслав. – Вот, значит, с чего вы тут. Знаете, тогда мне совсем интересно становится, с чего вы своих ведунов то не позвали? Или, позвали, а нас снова проверить решили?

Майор лишь досадливо махнул рукой:

– Не до того сейчас. По делу говорите.

– По делу я сказать смогу, когда пойму, что этот господин в мундире делает в кресле хозяина дома, – спокойно ответил Всеслав.

Говорить о том, что уже понял, кто это, он смысла не видел. Раз уж решили с Иваном изображать неведение, так до конца. Что это тот самый родственник из полиции и так ясно. Покойный был молод, одет в хорошо подогнанный мундир и – безнадёжно мёртв. Но – пусть о том скажет господин майор.

– Родственник Столярова это. Сын его двоюродного брата. Александр Родионович Загорцев, лейтенант городской полиции. Занимался расследованием махинаций с торговыми сборами и прочими экономическими делами. Надо сказать, весьма успешно. У начальства был на хорошем счету, нового звания ждал.

– А здесь он что делает? В гости к родственнику-покровителю заглянул? – вклинился в разговор Иван.

– Возможно, – пожал плечами майор, – но спросить то об этом некого.

– Да уж… А, кстати, где же сам хозяин дома? – задал главный вопрос Всеслав.

– Пока не обнаружили, – откашлявшись ответил майор.

– Чем дальше, тем страньше. Если Столяров со всем семейством в гости отправился, то кто проводил Загорцева в кабинет? – вздохнул Всеслав. – Ладно, раз мы теперь нанятые, давайте всё обследуем, как положено.

Он принялся осторожно обходить комнату. Отметил про себя, что вопрос его так и остался без ответа, но уточнять не стал. Просто, зарубочку в памяти сделал.

– Охранники оставили? – показал на следы за окном ведун.

– Они. А вторая цепочка – то уже мои ходили, – кивнул полицейский

– Мои – это полицейские или иноки? – как бы невзначай спросил Всеслав и майор ответил. Тихо, почти шёпотом, со значением глядя в глаза,

– Мои значит мои, – сказал он с нажимом, выделяя это "мои". – Скажите лучше, что-то в кабинете особое чувствуете?

Всеслав замолчал, в полной неподвижности в п и т ы в а я в себя окружающее пространство. Он знал, что Иван сейчас делает то же самое, только ещё и общаясь с духами Тонких миров. Если он что-то и упустит, то напарник – ни за что. Но не было ничего. Кроме тяжелого, давящего ощущения смерти. Которая не просто заглянула сюда в гости. Нет, целенаправленно пришла в этот дом за теми, кто был ей предназначен.

Точно.

Предназначен.

Принесен в жертву. ,Это ощущение мы отметим, но рассказывать о нем майору не будем. Поскольку сами точно не уверены. А еще потому, что майор темнит, а это неправильно. Но ощущение было поганое – кто-то собирал души и приносил их в дар чему-то огромному, темному и очень чужому.

– Нет. Увы, но за исключением того, что убийство явно совершено с применением особых сил, сиречь, колдовства, или же, чародейства, я сказать ничего не могу.

– Жаль. Жаль. А я на вас, признаться, рассчитывал, – досадливо закусил губу майор.

– Да мы, если честно, и сами надеялись. Кстати, – спросил Всеслав, – а из дома пропало что-нибудь? На ваш взгляд? Коробку, например, которую мы купцу приволокли, кто-нибудь видел? Я вот – нет.

– И я – нет, – задумчиво покачиваясь с пятки на носок, проговорил майор. – Значит, искать будем.

Закашлявшись, он вышел, чтобы отдать распоряжение, а Всеслав с Иваном подошли к столу.

Мертвец сидел, откинувшись на спинку, вцепившись руками в подлокотники, словно собирался встать и в этот момент его п р и м о р о з и л о. Иней покрывал лицо и руки, серебристым пухом лежал на дорогой ткани мундира, и, протянув руку, Всеслав почувствовал, как покалывает морозом кончики пальцев.

– Ты это тоже чувствуешь? – спросил он друга.

Вязальщик тихо, словно большой кот, ходил вокруг кресла, подрагивая ноздрями, словно обнюхивая воздух.

– Чую, конечно, – тихо ответил он, наклоняясь к затылку покойника.

– Что чувствуете? – спросил Владимир, подходя ближе. Иван на вопрос внимания не обратил, продолжив водить над телом своей тонкой тростью. Затем, словно очнувшись, глянул на инока.

– А скажите-ка мне, молодой человек, нас вы зачем притащили? Что, у Особого приказа ведунов нет?

– Вот только не надо мне говорить о том, что это все бесовское, – предупреждающе поднял он руку, глядя на инока. – Я, как Всеслав, в порубежниках не служил, но что и как делается, знаю хорошо.

– Да я и не думал, – впервые улыбнулся Владимир, оглядываясь на товарища. – Отчего же не привлекли?

– Оп-па, вот и приплыли, – прокомментировал Всеслав, переглянувшись с напарником. – А мы ведь вас, ребятки, не п о ч у я л и сразу. Оберегами закрываетесь, или - иначе как?

– По-разному бывает, – помедлив, ответил Владимир. Товарищ его оказался на редкость немногословным. Задумчиво бродил по комнате, время от времени прикасаясь стенам, углам столов, мелким безделушкам, стоявшим на открытых полках.

Тут он неожиданно подал голос,

– Вот тут было что-то. Сейчас нет.

Светловолосый Григорий стоял возле низенького столика на гнутых ножках в виде львиных лап и водил рукой в тонкой кожаной перчатке с серебряными вставками. Иван бросил через плечо,

– Я знаю. А еще – там, как возле трупа, морозит. Подойди да сравни.

Инок так и сделал. Молча кивнул и вернулся к напарнику.

– А теперь давайте на воздух выйдем, – подытожил Иван, – больно тут неуютно. Там и поговорим.

Почему-то в кабинете им казалось, что на дворе уже должна стоять ночь. Хотя, и смотрели все в огромное окно. А, поди ж ты, удивились, что на дворе вовсю светит солнце, доносится из-за забора ребячий гомон, сладко пахнет снегом.

Остро глянув на иноков, Всеслав рубанул,

– Почему майору не сказали о том, что покойника не просто убили?

Неожиданно отозвался молчаливый Григорий,

– А вы отчего промолчали?

Всеслав крякнул.

– Уел. Вроде как. Но я теперь о вас много нового знаю. К примеру, что полиции вы в этом деле совсем не доверяете и будете собственное расследование вести. Так?

Иноки молчали – воздухом дышали.

– Вот и ладненько, – взяв Всеслава под руку, Иван потащил его к сбившимся в плотную кучу порубежникам и полицейским. – Идём. С господином майором переговорим, да подумаем, как нам пользу полиции родного города принести.

Иноки двинулись следом.

Впрочем, остановился Иван в нескольких шагах от полицейских, и дождался, когда к ним подойдёт Хацкий. Глянул на кашляющего майора и кротко спросил:

– И, всё же, купец-то где?

Майор еще сильнее закашлялся, снова полез за платком. Ведуны и иноки равнодушно ждали.

– Нет его.

– Как это – нет? – с интересом спросил Всеслав. – Ладно, здесь нет. А где он тогда есть?

– Никто пока не знает, – пожал плечами Хацкий, – у семьи не объявлялся, знакомых агенты обошли, в известных адресах не показывался. Такая вот загадка, господа.

– А Акимыча, приказчика его, спрашивали?

– И Акимыча этого тоже нет, – сбиваясь на хрип, ответил Хацкий. – Ни здесь нет, ни дома . Первым делом за ним послал, как только выяснилось, что среди погибших его нет. Всю прислугу, да охрану положили, а главного подручного столяровского – нет.

– Интересно, – почесал в затылке Всеслав, – а нам вы об этом когда сказать собирались, господин майор?

Хацкий предпочел сделать вид, что не услышал. Коротко поклонившись, вернулся к сослуживцам.

– Что, парни, интересно девки пляшут? По четыре бабы в ряд! – подмигнул инокам Иван, и, хлопнув друга по плечу, скомандовал, – Идём, идём. Пора покинуть эту юдоль скорби.

Выйдя за ворота, спросил друга:

– Ты узнал тех двоих, с которыми Хацкий беседовал?

Всеслав кивнул:

– Конечно. Они вчера стрелка вязали.

– Вот-вот. Иноки не верят полиции, порубежники не доверяют инокам, Хацкий ведет какую-то свою игру… Здравствуй, здравствуй, Новый год.

Глава 5. Дрянное дело

Не доверяя ни полиции, ни Особому Приказу, напарники сами дотопали до Акимычева домишки, что прятался среди брошенных каменных громадин старых многоэтажек. Походили, похрустели снегом, чтоб соседей не напугать, покричали через заборы. Никто ничего не знал, не видел, не слышал.

После смерти жены бездетный Акимыч жил бобылём, с соседями особо не общался, так что, когда он в последний раз появлялся дома, никто не знал.

Дом стоял выстуженный, но это был обычный холод нетопленого жилища, без той неживой стужи, что они ощутили в доме Столярова. Пыли не было, вещи – в строгом порядке, каждая на своём месте, как часто бывает в домах одиноких мужиков в возрасте.

Постояли, Иван послушал верхним чутьём, Всеслав ещё раз обошёл комнаты. Переглянулись – ничего необычного. Просто вышел человек, и пока не вернулся. Той безнадёги, что ощущалась в жилище Стеклянного Деда тоже не учуяли. Это было и не хорошо, и не плохо – худое с приказчиком могло произойти в любом случае, просто, где-то в другом месте. Конечно, настораживало, что пропал он одновременно с купцом и его семьей. Но – в доме никаких зацепок, значит, надо идти дальше.

После прошлись по знакомым купцам, которым не раз оказывали всякие услуги, осторожно, как бы между делом, расспрашивали о Петре Фаддеиче, не видел ли кто, не слышал ли, может, собирался куда? Осведомились и об Акимыче.

Если кто спрашивал в ответ, уточняли, мол, давеча приказчик заезжал, говорил, что дело для них есть, вот и хотели встретиться, да все не получается. Наблюдали, как расходится весть об убийстве в доме купца, присматривались, кто как отзовётся. Ахи, охи, тревога – купец был не последним человеком на Москве. Кое-где и плохо скрываемая радость проскакивала, не без того. Конкурентов у Петра Фаддеича хватало. Но толком никто ничего не знал, да и без толку – тоже. Судили, рядили, да гадали. Узнав о том, что вся семья исчезла кто креститься начинал, кто знаки-обереги сотворял. Словом, все отзывались так, как и должны в таких случаях откликаться люди.

Друзья все гадали, есть ли среди тех, с кем они встретились те, кого Столяров поминал. Но никто открыто, ничего не говорил, а по косвенным признакам понять не удалось.

Домой вернулись только к ночи.

Скинули в прихожей шубы и молча разошлись по комнатам, переодеться. Одновременно вышли в гостиную-мастерскую и закурили. Всеслав колдовал у плиты, где уютно посвистывал чайник. Вскоре по комнате поплыл легкий травяной дух.

– Снова отварами потчевать будешь? – усмехнулся ведун, усаживаясь в любимое продавленное кресло.

Всеслав уже протягивал кружку:

– На. И давай, говори, что думаешь.

– А что тут думать, – отхлебнул обжигающего травяного чая Иван и одобрительно поднял бровь, - Ты и сам всё понимаешь, дрянное дельце. И одно дрянь, и второе – еще дряннее.

– Скажи то, чего я не понимаю.

Иван покачал головой,

– Не скажу. Сам мало что соображаю, понимаю только, что мы теперь на прицеле у всех подряд, причем, кого больше опасаться – Хацкого этого, ли архаровцев Хасана, я даже не знаю.

Он с хрустом потянулся,

- Давай по полочкам разложим. Загорцева, бедолагу, не просто так убили, тоже, послание оставили. Как с Говоруном. Вот, мол, смотрите, что мы можем. Дом Столярова выбрали тоже не просто так, показали, что купец в чьи-то дела сунулся. Убивали так, чтоб промашки никак не вышло, ни в каком раскладе, с размахом, можно сказать, мероприятие обставили. Это и хорошо, и плохо. Если послание купцу - есть вероятность, что он жив. Плохо то, что отправители особо не таятся, значит у них всё готово, и скоро гадость, которую подозревал Столяров, может состояться. А мы с тобой до сих пор ни черта не знаем, и не понимаем. Кроме того, что в деле этом странностей выше крыши.

– Да вся эта история одна большая и очень поганая странность, – Всеслав одним длинным глотком допил то, что оставалось в кружке и тут же наполнил ее снова.

– Cмотри. Начинается все с убийства Говоруна. Убивают его демонстративно, чтоб можно это было подать, как убийство из ревности. Ты, правда, думаешь, что купец наш и те, кто с ним раньше копал, хоть на миг в это поверили? Или что в такую загогулину поверили в полиции?

Иван подул на кружку.

– Ну, как раз нашим доблестным стражам это очень удобно. И об заклад бьюсь, что дела они объединять не станут – Говорун сам по себе, - Столяров – отдельно.

– Согласен. Сделаем зарубочку и продолжим. Еще одна интересная странность – в тесном единении работают иноки Особого приказа, порубежники и городская полиция. Заметим – внешне они единяются, но на самом деле никто никому не верит, и все друг за другом присматривают. Кстати, не исключаю, что Старшой или иноки как раз поэтому нас и решили привлечь. Чтоб получить о месте преступления объективную картину. Сверить, так сказать, показания со специалистами со стороны. Есть ещё один непонятный мне пока тип - полицейский майор этот. Вроде бы, из собственной безопасности полиции, что логично. Но обрати внимание, о самом этом Зарецком и его отношениях с дядей-покровителем он нас, считай, и не спрашивал.

Всеслав сделал пару шагов по комнате, покрутил головой разминая шею.

- Дальше – больше. Иноки эти – ведуны, причем с хорошей подготовкой. Да и Федул... Понятно, его послали, как старого знакомца, чтоб меня прощупать. Но дело такое – Федул и пара мужичков, что рядом с ним стояли, все они у Старшого самыми сложными делами занимаются. Такими, от которых другими мирами и нелюдью за версту смердит. Те что рядом с Хацким крутились, тоже, явно, не лыком шиты. Ты ж их узнал?

– Те, которые стрелка вязали? – Иван крепкими пальцами разминал тонкую длинную папиросину. Сжал зубами мундштук, глубоко, с наслаждением затянулся, сцепил за головой руки, – Да уж. Интересные типы. Что-то мне подсказывает, что мы с ними еще пересечемся. Впрочем, это лирика. Что ты обо всем вместе думаешь?

– Да то же, что и ты. Влипли мы в какую-то очень хреновую комбинацию. Вот тебе странность — если то люди Хацкого, то что они делали у Хасана, почему стрелка брали? Еще раз скажу – купцу я, в основном, доверяю. Хоть и темнил он местами, но верю, что затевается очень недоброе дело. И дело это решили обострить. А это значит, что комбинация вот-вот перейдёт в активную фазу. Чего и Столяров опасался.Это очень и очень плохо.

Иван пружинисто встал, заходил по комнате:

– Ты всё правильно, Всеслав, говоришь. Только одно забыл. Наши «кто-то» потратились на очень сильного тёмного колдуна, который ходит по Нижним мирам. А это весьма затратно. Кто-то рискнул ни много ни мало, вломиться к купцу первой гильдии, это тебе не папиросника в подворотне обобрать. Этот кто-то знал про родственника в полиции, и о том, что Загорцев делом Говоруна интересовался. Или, может, не в Говоруне дело, или не только в нём?

Иван развернулся на каблуках и наставил палец на Всеслава,

– По-любому, перевертыш где-то имеется. Или, у купца среди ближних людей, или в полиции.

– Ну, насчет перевертыша ты хватил, – хмыкнул Всеслав, – Хотя… Неужто, на Акимыча думаешь?

– А ты бы не подумал? – Иван замолчал, потёр переносицу. – Его сейчас все кто только может ищут.

– Ты, конечно, прав. Куда ж его черти унесли?

Вопрос так и повис в воздухе. Подозревать Акимыча, которого оба знали много лет, не хотелось. Но куда-то же он подевался сразу после убийства? Друзья сидели в гостиной, слушали, как тихо потрескивают в камине дрова, и размышляли. В тишине им было спокойно. Они могли так сидеть часами, каждый погрузившись в свои мысли, но при этом чувствуя и осознавая присутствие другого, подпитываясь взаимной молчаливой поддержкой.

– Подведем итог. Что мы имеем на сегодня? – нарушил тишину Иван и сам же продолжил,

– К нам приходит Акимыч, человек, вроде, надёжный, слово всегда держит и в тёмный блудняк не лезет. Просит выполнить заказ для купца. Тот же купчина нас нанимает порыться в деле убиенного Бориса Говоруна. Выясняется, не нас одних: этим же делом и его родич занимается. Кроме того, родич этот с купцом поделился тем, что никому не доверяет, в городе пропадают слышащие, надвигается какая-то большая беда. Замечу — мы об том ни сном ни духом, хотя, должны были бы... Родича этого убирают, причём, показательно, сам купец пропадает неизвестно куда, вместе с семьей и приказчиком. И делом начинает заниматься до того пёстрая команда, что диву даёшься.

– Причем, кто из них верховодит, непонятно, – буркнул Всеслав, разминая очередную папиросу. – И как они еще между собой все не перегрызлись.

– Не забудь, что мы с тобой пребываем в странном и неприятном положении вроде и не подозреваемых, вроде как и привлеченных к делу, но до конца нам никто не доверяет. Не столько им помощь наша нужна, сколько чтоб мы у них под присмотром были, да особо не рыпались.

– Или нас используют как приманку, – жизнерадостно оскалился Всеслав и выпустил одно за другим четыре дымных кольца.

– Могут, – легко согласился вязальщик. – Мы ж давненько уже многим мешаем, и нас могут попробовать убрать. Раз такая каша заварилась, то брызги полетят во все стороны. А стражи порядка посмотрят, кто ж это нас порешить заявился, да и свалят всё на супостата.

– Ну, это завсегда. Мы ж готовы были, как только на предложение Столярова согласились, – еще жизнерадостнее ответил Хромой.

Всеслав злился.

Не на напарника.

На дрянное это дело, на купца, который их в него втравил, на Акимыча, которому даже пропасть пропадом не пожелаешь, потому что он уже. И на всех этих темнящих и юлящих розыскников, что церковных, что полицейских, которые нет бы дело делать, так интриги плетут.

– Приманки, они тоже с зубами бывают. Мы того же Хасана хорошо поворошили, теперь посмотрим, кто к нам пожалует. Такие вести быстро расходятся. Ну и потом, нас Столяров нанял? Нанял. Аванс мы взяли? Взяли. Нехорошо нанимателя подводить. Репутация страдает, понимаешь ли.

– Страдает, – согласился Иван. – Так что, у нас сейчас один путь – дальше напролом двигать, ходить шуметь, да смотреть, кто из берлог появится. Столяров, судя по всему, прав, и операция сейчас в активную фазу перейдет. А это значит, что?

И сам ответил,

– Что все на взводе, у всех нервы ни к черту, и на любое подозрительное слово будут реагировать очень остро. Есть шанс, что мы на этом можем сыграть.

Всеслав молча дымил папиросой, глядя, как его друг потягивается и ходит по комнате. Иван безотчетно двигался так же, как недавно ходил инок в кабинете, где нашли труп – осторожно, но быстро, касаясь то одного, то другого предмета. Постепенно он впадал в подобие транса, у х о д и л на Грань, в то странное пространство, где соприкасаются между собой реальности и обитают существа, неведомые в нашем мире.

Предметы, которых он касался, на мгновение окутывала легкая зеленоватая дымка, и они ненадолго делались более яркими, в е щ н ы м и, присутствующими в реальности целиком и полностью.

Всеслав не мешал другу. Такое случалось не впервой и давно стало для Ивана частью ритуала размышлений над сложной задачей. Однако все могло быть, поэтому Всеслав смотрел внимательно, готовый в случае необходимости выдернуть вязальщика обратно в реальность. В этот раз Иван очнулся сам.

– Хотя, с другой стороны, – продолжил он, словно и не было паузы. – Не так просто нас с тобой укокошить, а если это произойдет, то шуму будет – до небес. Порубежники землю рыть будут, чтобы за тебя отомстить. Да и вся остальная наша братия взовьется, даже те, кто нас терпеть не может. Просто из цеховой солидарности.

– Это да. Но все равно надо быть настороже. Купеческий родич, он тоже, знаешь ли, не последним человеком в полиции был. А на тот свет отправили, хотя мундирники сейчас Москву наизнанку выворачивают. И это говорит нам о чем?

– О том, что ставки настолько высоки, что игроки уже не особо о секретности беспокоятся, – сказал Иван. – Знаешь что?

Сам ответил,

- Нарыл он что-то. Или те, кто за ним следил, решили, что он что-то важное узнал и о том пошел родичу докладывать. Мы приняли за основную версию. Что это связано либо с убийством Говоруна, либо с пропажами ведающих. В любом случае, это значит, что неизвестная нам операция будет сейчас входить в финальную фазу.

Всеслав только рот открыл — друг не переставал его удивлять. Вот, откуда он таких словечек набрался, какими и стратеги порубежников редко говорят?

А, Иван продолжал,

- Давай лучше подумаем ещё и о том. Как его убили. Вот скажи, ты хоть раз с чем-то подобным сталкивался?

Всеслав задумался... Бывало всякое.

___***___

Как-то две пятерки порубежников, которыми командовал Всеслав, напоролись на поселение "черных вдов". Как их туда вынесло – никто не понял. Морок... наваждение. Вот только что они шагом ехали по широкой утоптанной лесной дороге, по участку, много лет считавшемуся безопасным... Ехавший впереди командир пятерки Серега Прохоров шлепнул ладонью по загорелой шее и зло ругнулся, рассматривая здоровенного комара. Его гнедой всхрапнул...

Кони раздвигали высокую жесткую траву. Лес остался за спиной, порубежники выезжали на заросший травой луг, полого спускающийся к маленькой речке злого серо-стального цвета. К берегу спускалась цепочка полукруглых черных шатров, над каждым из которых трепетала на ветру повязанная на высоком шесте черная лента.

Отсюда, со склона, фигурки возле шатров казались маленькими и неопасными. Вот кто-то поднял руку, и потекло в сторону порубежников вязкое прозрачное марево.

– В круг! В круг, – заорал Всеслав, осаживая коня. Вязальщик, молодой, но уже не раз побывавший в деле черноволосый парень, уже был рядом, уже спешивался, не отводя взгляд от приближавшегося дрожащего вала, и Всеслав видел, какими пустыми, п р о в а л и в ш и м и с я в себя, делаются его глаза. Порубежники успели, выученные кони послушно вставали в круг, тянулись друг к другу мордами, тихонько тревожно пофыркивали, но с места не двигались, безоговорочно доверяя своим седокам.

А Всеслав смотрел, как покрывается серым инеем трава там, где прошло марево....

Помочь вязальщику он пока не мог, оставалось лишь смотреть за своими людьми. Удерживать в кругу тех, кто доверил ему свои жизни, готовить их к бою здесь, в Яви.

В тот раз они спаслись... Почти все.

На удивление, сдали нервы у бывалого ветерана. Тощий жилистый Павел из второй пятерки вдруг дико взвыл и рванул из круга, словно гнался за ним кто-то, от кого спастись можно было, только слепо, нерассуждающе ударившись в галоп.

– Круг! Круг держать, – срывая голос, закричал Всеслав.

Павла не спасти, оставалось только внимательно смотреть, к а к он гибнет.

Конь и всадник с размаху влетели в марево и застыли, словно оса в густом киселе. Крик смолк, Павел замер с поднятой рукой, будто древние статуи, медленно умиравшие на площадях забытых городов.

Тело покрывалось серым налетом, словно его засыпало пеплом. И вдруг, разом, тела коня и всадника осели, расплылись внутри прозрачного марева.

Остальные выжили, хотя вязальщика пришлось сажать в седло и увозить – парень бессильно шатался, глаза закатывались, он сползал в беспамятство, но уже после – когда марево задрожало, растеклось, наткнувшись на невидимую стену, и опало, ломая траву жгучим холодом.

___***___

Да, вынырнулиз воспоминания Всеслав, похоже...

Но все же, не то.

– Точно такого же не было, – раздавил Всеслав папиросу в тяжелой пепельнице. – Похожее, помню. У "черных вдов" марево видел. Но жертвы иначе выглядели,вещи, что в марево попадали, в нём как бы растворялись.

– Значит, искать надо. Людей спрашивать. В книгах рыться. – Иван ерошил волосы, морщился.

Думал, решал.

Вот давай ты этим и займешься, – хлопнул в ладоши Всеслав, – да и я старых знакомых навещу. Очень мне интересно, кто это такие вещи в славном граде Москве вытворяет, а Особый приказ и порубежники ушами хлопают.Всеслав подумал и добавил,

- Или, не хлопают, и тогда всё ещё интереснее.

___***___

Плохо было Стеклянному Деду. Это поначалу блестяшки казались забавными. Потом стали совсем не забавными, он за ними пошел, а они в руки не давались, а все вокруг кружили и это был непорядок, а он не любит непорядок, надо, чтобы правильно было, а стекляшки чтоб не бились. И он за ними пошел зачем-то. Он все правильно сделал, он оделся. И валенки надел, конечно.

Стекляшки все звенели и звенели, пока он за ними шел. Потом почему-то перестали и пропали совсем. Он оказался в таком месте, где совсем не хотел быть. Другие тоже здесь были. Тоже не понимали, почему темно, и почему блестяшки не звенят.

А их кормили всех потом, и попить дали. Постель тоже, но постель неправильная была.

Стеклянный Дед сидел на неправильной постели, сжимал виски худыми сильными руками и мычал. Он все никак не мог понять, куда уходят мысли, и почему те, которые остались, такие глупые и простые, но даже их никак не удается ухватить за хвост. Все время что-то мешало, не хватало того, что раньше делало его человеком. Никак не мог сообразить, почему на том месте, где раньше был огромный мир, полный пусть сумбурных, но привычных и по-своему связных мыслей, оказалась пустота.

Разум вытягивал кто-то невидимый, и от этого становилось нехорошо.

Стеклянный Дед постанывал и ложился на неправильную кровать. Другие, которые были совсем рядом в темноте тоже ложились и начинали тоненько постанывать от ужаса.

– Думаете, они выдержат? Не забывайте, Гостю потребуется вся энергия сырья, нам нужно будет держать ровный и очень мощный канал, – говорил кто-то брезгливым начальственным голосом. Зашипела спичка, невидимый человек затеплил свечу, которая осветила осунувшиеся лица людей на кроватях. Кровати, действительно, были странные, больше напоминали коконы, соединенные полупрозрачными, скользкими на вид полотнищами, которые, скручиваясь, превращались в жгуты, наполненные белесой жидкостью.

Люди на кроватях уже не постанывали. Молчали, бессмысленно уставившись в темноту перед собой.

Человек со свечой ждал ответа от невидимого собеседника. Тот тяжело откашлялся, отхаркнул мокроту.

– Выдержат, господин полковник, не сомневайтесь, – у говорившего был задыхающийся, болезненно сырой голос, сказав пару слов, он останавливался, со свистом и бульканьем втягивал воздух, – вы не обращайте внимания на то, как они выглядят. Гость же их сейчас настраивает, чтоб они, когда время придет, как раз и сработали все вместе, как один. А сейчас он с их помощью от ведунов, да прочих, которые через верхний мир его найти могут, закрывается.

Человек снова прокашлялся,

– Да они, когда время придёт – он задумался, подбирая слова, – уже иначе и не смогут.

– Хорошо, майор, я рассчитываю на вас, – свеча погасла, помещение затопила тьма. Впрочем, скоро темноту прочертили сероватые линии мертвенного, едва заметного света. Линии сплетались, уходили вверх, перекручивались, превращались в извращенное подобие пуповины.

Стеклянный Дед застонал.

Глава 6. Память

Всеслав проснулся, открыл глаза и уставился в потолок, успокаивая дыхание. Криво ухмыльнулся – кто другой, поди, вскочил бы с воплем ,вышибая двери. А он всего лишь вынырнул из кошмара, отделавшись испариной и противной кислятиной во рту.

Полежав, рывком встал, зло пробормотав сквозь зубы: «Cколько раз тебе говорили, заведи бабу, не будешь по ночам от теней шарахаться».

Увы, спал он один, с бабами не везло. Сон как отрезало, поэтому он накинул на голое тело легкую куртку, оставшуюся еще со службы в порубежниках, и, как был, босиком, пошел в гостиную-мастерскую.

Привычно обходя мебель, добрался до древнего холодильного шкафа, в котором хранилась, обложенная кусками льда, замороженная провизия, да стояли на полках разнокалиберные кувшины и банки с холодным питьем, до которого оба были большие охотники.

Не глядя, протянув руку, цапнул с подвешенной рядом полки большую кружку, налил холодного клюквенного морса и пошел туда, где отбрасывали слабые красно-желтые блики догорающие в камине угли.

Застыв перед камином, он смотрел на угли, с удовольствием ощущая, как окутывают ноги волны мягкого тепла. Успокаивая, отгоняя кошмар из прошлого

___***___

…В тот раз коней оставили, взяли полозов. Этих странных созданий завели у порубежников всего несколько лет назад, и мало кто понимал, как с ними обращаться, однако для болотистой местности они подходили куда лучше, чем кони, потому и рискнули.

Путь через черный ведьмачий лес тянулся, словно болезненный морок. Но куда хуже стало, когда лес внезапно кончился, и полусотня проломилась сквозь стену мертвых деревьев на болотистую равнину.

Поросшая желтоватой нездоровой травой равнина уходила к окоёму.

Небо затягивали густые, подсвеченные тусклыми прочерками неродившихся молний, тучи. Вдалеке, там, где покрытые бурой слизью кочки переходили в пологий склон, тучи опускались к самой земле, набухали густой тьмой, сквозь которую просверкивали желтые сполохи.

Всеслав до боли сжал в руках поводья. Проклятье – с ним всего полусотня.

Ах, как жаль, что не удалось собрать хотя бы сотню. Но не было столько людей на заставе, когда маг-вязальщик, рыжий, вечно встрёпанный Марк схватился за голову и покатился по земле.

Отзвуки того, что ощущал вязальщик, Всеслав ощутил как тяжелый удар в висок.

Как он командовал, что говорил – Всеслав и сам не помнил, но, видать, его послушали. В себя пришел уже в седле. Виски ещё ломило, но большую часть удара приняли на себя обереги.

– Всеслав, беда, – серыми губами прошептал Марк

– Знаю, Марк. Направление уловил?

Вязальщик кивнул:

– За черным лесом. Где болотники осели.

Поселения больше не было. Тянулся к низким тучам черный чадный дым. Низенькие островерхие хижины болотников догорали, в развалинах проскакивали жадные язычки огня.

– Вязальщиков в середину. Остальные – дугой! Вперед!

Рисковал он, конечно. Ни разведку провести, ни сплести прочную сеть заклинаний-оберегов времени не оставалось. Даже проверить лишний раз боезапас и снаряжение не успевали.

Поскольку, Марк увидел главное — кто-то собрал некромантов и пробил границы миров.

Только об одном Всеслав молился – успеть до того, как некроманты закончат вытягивать тварь в явный мир. Если порубежникам очень повезёт, тварь не успеет полностью перетащить сюда свою мерзостную суть. Не воплотится полностью.

Только на одно надежда, чем мощнее иномирная дрянь, тем больше времени и сил ей нужно для воплощения в Яви. Так что, если до сих пор не вытянули, значит, сюда пытается прорваться что-то по-настоящему могущественное.

Всеслав тронул каблуками бока полоза и тихо скомандовал: «Вперед!»

Полозы передвигаются не так, как лошади. Они срываются с места и сразу набирают скорость. Стелются над землей и бегут, вытянув гибкие ящеречьи шеи, смешно выбрасывая ноги вперед и вбок. Кажутся неуклюжими. Но только кажутся.

На стремительность и обманчивость полозов Всеслав и рассчитывал.

И не ошибся. Они почти летели над землей и, кажется, у с п е в а л и.

Порубежников заметили лишь на околице деревни.

Высокие тощие фигуры, замотанные в обрывки прелых шкур, перемотанные сплетенными из кожи самоубийц веревками, уже выбегали из развалин, выстраивались в редкую цепь, а следом за ними шли неторопливые, сводящие с ума этой неторопливостью в е д о м ы е.

В руках поднятых для служения мертвецов Всеслав заметил добротные ухоженные клинки. Ведомых отбирали, готовили. Подбирали тех, кто и после смерти сможет быстро двигаться и уверенно держать в руках оружие. С толком, значит, готовились.

Но куда больше Всеслава тревожил столб дыма, что поднималсянад развалинами. Дымный змей мерно покачивался и расплывался по брюху угольно-черной тучи.

– Они почти закончили! – отчаянно крикнул Марк. Глаза вязальщика закатывались, он соскальзывал в пограничное пространство между мирами, пытаясь перекрыть поток энергии, который всасывала в себя тварь, которая воплощалась в Яви.

Короткая команда, и атакующая дуга становится наконечником копья, на острие - тяжеловооруженные всадники. Их задача – проломить оборону противника. Умереть, но проломить. Дать дорогу сердцевине – вязальщикам, которых прикрывают воины-обережники с короткими заговоренными мечами. Такие, как Всеслав.

Всеслав краем глаза смотрел за Марком и прикидывал, хватит ли сил пяти вязальщиков. Порубежники на острие атаки слаженно пришпорили полозов, скакуны катайскими драконами взвились в воздух, перелетая через некромантов и оживших мертвецов.

Перескочив через первые ряды врагов, авангард тут же развернул скакунов и врубился в противника с тыла.

Всеславу не надо было оборачиваться, чтобы видеть, как окруженная обережниками повозка с вязальщиками прорубается к нему и Марку – оголовной связке.

К тем, кто направляет атаку.

Теперь Всеслав видел и то, что гораздо раньше осознал вязальщик. Впереди черная жирная грязь, перемешанная с пеплом, дрожала, плыла, превращаясь в красную сухую равнину, поросшую черным кустарником, которого никогда не существовало на Земле. Картина вызывала легкую тошноту и головокружение, но обережник уже привык отключать всё, что мешает выполнению задачи.

На границе реальностей возвышался наскоро сколоченный помост.

На неоструганном горбыле приплясывал, подняв руки и склонив голову, лихорадочно выкрикивая заклятье, костлявый некромант. Лицо его закрывала маска – череп неизвестного чудовища с изогнутыми клыками, выходящими из тяжелой нижней челюсти.

Перед ним стоял на коленях кошмар, который, наверное, некогда был человеком. Тяжелый, почти квадратный торс казался непропорционально широким для коротких мощных рук. Из плеч вырастали костяные пластины, высоким воротом закрывающие шею и нижнюю часть головы.

Всеслав рванул из-за плеча старый, ещё до События сработанный карабин, блокируя видения, возникающие в его голове. Это было одним из самых опасных моментов в работе обережников и вязальщиков. Обережники, хоть и действовали в явном, телесном мире, все равно видели отголоски того, что происходило в чужих мирах и пространствах, где в это время вели битву их напарники.

На то они и были обережники, что ощущали-знали-ведали изменения в мирах раньше и точнее, чем обычные люди. И чувствовали отголоски того, с чем вели бой их напарники-ведуны .

Сейчас Всеслав ощущал, как тяжелая давящая злоба захлестывает Марка и других ведунов, как вязальщики выстраивают защиту, скользят между потоками энергии, пытаются нащупать брешь для атаки.

Всеслав ловил в прицел голову некроманта, чувствовал, как утекают драгоценные мгновения. И все не решался выстрелить, все пытался приноровиться к валкой поступи полоза. Помочь себе заговором-оберегом опасался – воздух и так трещал от колдовских сил и воздействия разных пространств, что проникали сейчас в его Явь.

На миг Всеслав почувствовал себя очень спокойным, умиротворенным и неподвижным.

Мягко потянул спусковой крючок.

Щелкнул выстрел, и маска некроманта разлетелась фонтаном желтоватых осколков, голова запрокинулась, открывая острый, заросший седым волосом подбородок.

Тварь уже поднималась во весь рост. Голова её повернулась к порубежникам.

Тварь величественно, с жуткой неторопливостью развела руки.

Всеслав увидел глаза чудовища, и мир вокруг исчез.

Но уловил едва заметную тень настороженности в глазах иномирного существа. И, если это не игра его меркнущего рассудка, то, есть надежда, что некромант всё же не довёл ритуал до конца, и тварь в этом мире воплотилась не полностью.

Ментальный удар чудовища швырнул его сознание в нелепое, дикое пространство между мирами, и теперь он кружился, с восторгом и ужасом наблюдая сошедшее с ума Мироздание.

Повешенная девочка в желтом балахоне повелевает планетами. С холодной отрешенностью она истребляет их обитателей и возрождает к жизни, полной боли и страдания... Повешенная чувствует чужое присутствие, поворачивает голову и смотрит на ведуна затянутыми смертной пеленой глазами.

Серые губы растягиваются в оскале, она предвкушает, как поглотит новые миры и жизни.

Черный арлекин, запертый в каменном лабиринте, жонглирует истекающими кровью сердцами и смеется, смеется...

Залитая солнцем лесная поляна, безмолвное синее небо, полное золотого медового тепла. Птичий гомон.

Едва заметно колышется трава, и Всеслав замечает, как поблескивает меж ними чёрная вода.

Не поляна – затянутый травой провал в бездну.

Тень в глубине.

Ближе.

Ближе.

Всплывает на поверхность покойник, открывает глаза и смотрит в высокое небо терпеливо и внимательно.

Играет музыка.

Простенькая мелодия. Еле слышная.

Всеслав задерживает дыхание и понимает, его сердце не успело ударить даже один раз.

Или оно остановилось?

Неважно.

Там – Марк, там его полусотня.

Там оживший кошмар, который вот-вот окончательно воплотится…

____***____

Лоб все же снова покрылся испариной. Он дома, в безопасности. Вокруг тихая ночь. Он просто захотел попить.

Отдышавшись, ведун приложил ко лбу холодную кружку. Вроде бы отпустило.

В тот раз он выжил.

Марк тоже, хотя это и стало его последним делом, – как только опамятовался, ушел , полгода пьянствовал и сгинул в дальних отшельничьих скитах, где любое упоминание о тонких мирах считалось ересью.

И еще пятнадцать человек остались на ногах – по колено в черно-красной жиже, измотанные, полубезумные, дрожащие от свинцовой усталости. Неверящими глазами смотрели они, как истаивает, отступает видение растрескавшейся равнины. Тело, бывшее вместилищем твари, валялось в грязи лицом вниз, и Всеслав все боялся, что оно встанет, поднимет шишкастую голову и снова, улыбаясь, глянет на него.

Медленно, следя за каждым движением, он допил морс и поставил кружку на стол. «Вымою завтра», – подумал Всеслав, почувствовав, как внезапно навалилась усталость.

- Спать хочу... утро вечера мудренее, – бормотал он, возвращаясь в комнату , – а про бабу правильно, бабу надо, старый ты дурак.

Уже совсем на грани сна что-то заворочалось в голове. Не просто так он вспомнил о том старом деле, Всеслав попытался сосредоточиться, но образ ускользнул, осталась лишь лёгкая досада.

Завтра, завтра я обязательно вспомню, что же мне померещилось, что вспомнилось, пообещал он сам себе.

Отчего-то же он проснулся.

Заснул.

На этот раз, без сновидений.

Проснулся на удивление легко, и сразу вспомнил ночной кошмар.

Иван сидел, попивал чай, присматривался к другу. Всеслав всё морщился, никак не мог сосредоточиться, это раздражало. Пришлось отложить нож, которым он пытался нарезать буженину. Несколько раз глубоко вздохнуть. Медленно, наполняя легкие воздухом, длинно выдыхая, так, что живот к позвоночнику прилипал.

Помогло.

– Давай, рассказывай, – убедившись, что друг полностью пришел в себя, потребовал Иван.

– Такое дело, Вань, сам не могу понять, что мне покоя не дает. Старое дело в голову лезет, – Всеслав соорудил, наконец, огромный бутерброд, осмотрел его со всех сторон, остался доволен, – Что-то в голове стучит, образы какие-то, а зачем и почему, никак не пойму. Что-то во всем этом было такое….

Он покрутил пальцами в воздухе,

– И, замер. Замолчал.

- Ты помнишь, какую мелодию машинка у купца играла?

- Вроде, помню, - пожал плечами Иван. И попробовал напеть — Та-та-та,та-та-та-тататата-таааа…

- Вот оно! — щёлкнул пальцами Всеслав, - когда уже все заканчивалось, я какую-то мелодию простенькую слышал. И вчера ночью очень ясно её вспомнил. Вот её я и слышал.

Иван выпрямился, слушал напряженно, что-то явно прикидывал.

- Всеслав, друг мой ты понимаешь, о чем может идти речь?

Обережник кивнул.

- Сам не хочу о том думать, но в любом случае — купцову дочку надо под охрану брать.

Иван похрустел пальцами,

- А у меня теперь к господину Столярову новые вопросы появились…Музыкальная, значит, машинка. Для доченьки...

Всеслав пожал плечами,

- Не будем раньше времени его в злодеи записывать, могли и в тёмную использовать. Не думаю, что он тогда нас бы позвал убийство Говоруна расследовать. Да и про подозрения своего родича-полицейского зачем тогда говорить? Нет, что-то тут не сходится.

- Согласен. И всё же…, - Иван продолжал сомневаться, - но в любом случае, убийство Говоруна теперь в центре совсем уж какого-то гнусного клубка оказалось...

Долго судили, рядили, прикидывали. Время шло, о купце и Акимыче вестей не было. Иван ходил в Нижний мир, духи-союзники ничего не сказали. Но казались какими-то встрепанными. Лис всё скакал вокруг Ивана, призрачная шерсть стреляла серо-стальными искрами, но толком ничего не говорил. Так что, выход был один — топать ногами и говорить с обычными людьми.

Начать решили с городской полиции. Причем, идти не к Хацкому, который у обоих вызвал мрачное недоверие, а к старым знакомым из «мошенников», как издавна называли следователей из отдела по борьбе с мошенничеством. Знакомых, которые были им обязаны, среди них хватало. На Москве, ведь, частенько появлялись любители выманить у доверчивых вдовиц деньги за общение с покойным мужем, который (оставил деньги на черный день, но сказать забыл, или поведать добру молодцу, что сохнет по нему красивая, да богатая вдовушка.

Помогали — ходили к «ясновидцам», разговаривали по душам. Как правило, после таких разговоров провидцы сами возвращали деньги доверчивым клиентам и клялись, что больше никогда… Напарники же получали свой честно заработанный процент.

Следователи не раз к ним обращались и за помощью в куда более серьезных делах, где было замешано самое настоящее черное колдовство. Тут уже дело касалось больших денег — например, убрать конкурента, или отправить на тот свет зажившегося богатого родственника с помощью иномирных тёмных сил стоило недёщево.

Так что, узнать у «мошенников», что говорят столичные стражи порядка об убийстве сослуживца, можно было из первых рук.

Где искать средь бела дня следователя-«мошенника»?

Разумеется, в «Старом доме» на Дмитровке. Пока добрались, пока рассчитались с извозчиком, успели изрядно промерзнуть, так что, в гостеприимное, пахнущее свежей выпечкой нутро трактира ввалились, потирая руки и мечтая о горячем чае.

Необъятный Сёма сидел за своим обычным угловым столиком и был непривычно мрачен. Обычно улыбчивый и радушный, он лишь тяжело вздохнул, когда друзья подсели к нему.

– Сёма, если мы некстати, так мы уйдём, - заглянул в глаза полицейскому Иван.

Следователь только махнул огромной пухлой рукой,

– Да что ты, Иван Николаич, присаживайся, только, побегу я скоро.

– Что невесел, Семён Ильич? – решил взять быка за рога Всеслав. Одновременно, высмотрел официанта, показал ему, мол, чайничек сюда и к чаю что положено.

– Что невесел, то дела служебные, – мрачно ответил следователь, – Ты говори, зачем пожаловали.

– Семён, ты что-нибудь про убийство в доме Столярова слышал? – прямо спросил Всеслав, – там, вроде, сослуживца вашего на тот свет отправили. Да и, вообще, расскажи мне, что сейчас происходит. Вон, депутата на мосту укокошили.

- А тебя с чего это все интересует? – подозрителен был нынче старый знакомый. Иван, пригнувшись к нему поближе, шепнул,

– Похоже, пристегнуть нас к этому делу кто-то хочет. Пока, вроде, как приглашенных консультантов оформили. Дескать, чтоб свое мнение сказали, да смотрели, что там в тонком мире творится. Но не верим мы. Не сходится. Аккурат перед тем, как в доме у Столярова полицейского убили, купец нас нанял в деле Говоруна порыться. Теперь купец в нетях, в доме его труп, а нам нехорошие вопросы задают.

Про пропавших слухачей Всеслав решил пока не говорить. Не то чтоб не верил Сёме. Просто, незачем ему голову забивать.

Семён аж присвистнул.

– Это вы, мужики, влипли. Значит, так. Что прямо не скажу, то додумывайте.

Он подался вперед, жалобно заскрипело кресло, качнулся стол,

– Убитый с нами по некоторым делам пересекался. Мужик он был толковый, хваткий, хоть и немного не от мира сего, честный больно. Среди «мошенников» у него врагов не было. Тем не менее, собственная безопасность трясет и его отдел, и наш. Трясет так, что только шум стоит.

– А что ищут то? – поинтересовался Иван, дождавшись, когда официант поставит чайник, блюдо с пряниками, сушками да прочими заедками, и отойдёт.

– В том и дело, точно никто не поймёт. Тягают, вопросы задают, но, понимаешь, такие, что мы с мужиками решили — роют какие-то его дела, которые он помимо службы копал.

– Тааак, – протянул Всеслав, – интересно. А с делом Говоруна никак не увязывают?

Семен пожал плечами, клетчатый пиджак жалобно затрещал,

– Вроде, и нет. Там сейчас все на ушах стоят, говорю ж. Стрелок– то помер, которого задержали по подозрению. И, почитай в тот же день, содержанку говоруновскую нашли. Она, оказывается, уже сутки в морге лежала. Пока опросили, пока с Говоруном увязали…

Друзья ошеломленно переглянулись.

Вот это они удачно к старому знакомому заглянули.

– Семен, ты ж можешь нам организовать экскурсию в морг? – вкрадчиво спросил Иван.

Необъятный только тяжело вздохнул.

___***___

Попасть в морг удалось лишь поздно вечером. Чего это стоило Семену друзья так и не узнали, но пара бутылок в загребущие лапы служителей морга точно перешла. Семен мрачно буркнул,

– Будете должны.

Тела лежали на соседних железных столах.

– Слушай, а что их еще не вскрыли то? – удивился Всеслав.

Следователь только пожал плечами.

– Мне почем знать? Похоже, там, наверху никак не могут дело поделить, уж больно оно вонючее, вот и перекидывают друг другу.

– Ладно, для нас лучше, – оборвал размышления Иван, – может, что нащупаю.

Сначала он положил руки на холодный серый лоб стрелка. Семен с интересом смотрел, как работает вязальщик, а вот Всеслав машинально проверил, как выходит из ножен посеребренный клинок и подошел поближе к дверям. Полуприкрыл глаза, задышал глубоко и медленно, выпуская часть своего внимания к границам Верхнего и Нижнего миров. Вроде, все было спокойно, но Хромой не расслаблялся. Пока его друг ушел в шаманское путешествие, его обязанность – прикрывать его всюду, куда он может дотянуться. Поэтому, он стоял, вглядывался в сумрак коридора и слушал невнятное бурчание служителей, которые вяло переругивались, решая, сейчас раздербанить первую поллитру, или подождать, пока «эти» свалят.

Иван со свистом втянул воздух и покачал головой,

– Нет. Ничего, вообще, ничего, это и странно. Будто и не было у него никогда души. Ладно, попробуем с барышней.

Даже после смерти лицо Вареньки было смазливым и капризным. Даже сейчас она надувала губки, требуя к себе особого внимания и нежного обращения.

– Так, что тут у нас, – ведун кончиками пальцев помассировал виски покойницы, снова закрыл глаза, замер.

Серо. Очень холодно, серо и все размыто, мутно. Борюсик… обманул, обещал что поедут туда, где тепло. А этот милый господин, какие у него сильные руки, но почему же так холодно и больно слева, где сердце…

Иван сосредоточился, послал безмолвную успокаивающую волну перепуганному ничего не понимающему духу. Он видел, что дух этот распадается, растекается завитками синеватого дыма, теряет форму, исчезает. Иван закружил вокруг синеватого сгустка, послал лиса ловить ускользающие завитки, но ничего не помогало.

Дух не мог держать форму, кто-то выкачал из него все силы, всё, что составляло нехитрую душу Вареньки Грудневой, и Ивану оставалось лишь впитать последние обрывки воспоминаний и страхов девушки.

Рука в дорогой перчатке, ощущение холода и сожаление. Очень четкое, вспыхнувшее в мозгу сожаление о том, что ее так глупо и дёшево обманули.

Иван снова длинно выдохнул, возвращаясь, помотал головой.

Всеслав вопросительно посмотрел на друга. Тот развел руками,

– Ничего стоящего. Разве что — убивал ее человек, который с ножом работать умеет. Одет хорошо, не голытьба какая. Похоже, с ним работает кто-то из серьёзных знающих. Дух убитой как ветром разметало.

Иван хлопнул по плечу Семена,

– Вовек не забудем твою доброту.

Друзья выбрались на свежий воздух, провожаемые нетерпеливыми взглядами служителей. За закрывшейся дверью послышался звон стекла и нетерпеливое бормотание.

Глава 7. Зимние визиты

Иван сидел в кресле, пил ароматный чай с травами и листал толстую тетрадь в твёрдом переплёте. Тетрадей таких у Ивана накопилось уже больше десятка – мелким разборчивым почерком ведун заносил в них все, что считал важным. Записывал и зарисовывал. От некоторых рисунков даже Всеслав приходил в оторопь.

Оторвавшись от страницы, напарник отсалютовал зевающему Всеславу кружкой и кивнул в сторону стола:

– Налетай. Хлеб горячий, шоколадное масло свежее, сливки – просто сказка. И еще Эльдар привез мандарины.

Всеслав улыбнулся – вот, значит, откуда запах детства.

Все же нашел в себе силы помотать головой,

- Я чуть позже. Сначала наружу.

Закрыв дверь, скинул шубу и, не давая себе времени на раздумье, рыбкой нырнул в ближайший сугроб. Блаженно взвыл, набрал полные пригоршни снега, растерся – выгоняя сонную дурь, ненужный полуночный кошмар, липкий душный воздух морга. Ощущал, как наливается жаждой движения тело, становятся ясными и точными мысли, как отступают они, превращаясь в п о н и м а н и е себя, мира, тончайших взаимосвязей между явлениями, существами и событиями.

Выбросив руки в стороны, он почувствовал и проследил, куда летит каждая капля, сорвавшаяся с пальцев. Стремительно развернулся, переходя в защитную стойку, и тут же атаковал невидимого противника, выбрасывая в коротком жестком ударе правую руку. Тут же добавил локтем и сразу снизу в печень. Коротко отшагнул, развернулся, подсек противника.

Ушел от ответной атаки и вновь перешел в наступление.

С тех пор, как охромел, не давал себе пощады – постоянно двигался, разрабатывал ногу, искал как ловчее двигаться в бою и обычной жизни. Потому, в схватке ноги берег и наработал удар рукой, которым пробивал крепкую дубовую доску.

Кроме того — постоянно работал с клинком и жуткого вида топором-кулачникомна короткой изогнутой рукояти.

Вернувшись в гостиную, с наслаждением обтёрся, отпил из протянутой Иваном кружки и кивнул на раскрытую тетрадь,

– Нашел что-нибудь?

Вязальщик задумчиво покачал головой:

– Увы. Что-то отдаленно похожее есть. Но, отдалённо.

Всеслав молча кивнул. Говорить с набитым ртом не хотел, да и не мог бы при всем желании, свежайший горячий хлеб действительно был неописуемо вкусным. В три приема содрав шкурку с мандарина, отправил в рот сразу половину и зажмурился от удовольствия, когда в нёбо ударила освежающая кисло-сладкая волна.

Прожевав, отдышался и сказал,

– Эльдару за такую благодать надо что-нибудь очень хорошее сделать. Давай ему оберег, что ль, соорудим. Настоящий, такой... на века чтоб!

– Давай, – легко согласился Иван, – ты ему уж сколько обещаешь.

После этих мандаринов точно сварганю. Теперь к нашим делам скорбным вернемся. Лично я одеваюсь и двигаю к порубежникам. Очень мне интересно Старшого порасспрашивать. Да и Федула, ежели увижу, прижму непременно. Может, вместе?– Не стоит. Я тоже по людям похожу. Дошел до меня слух, что один старый знакомец в нашем стольном граде осел. А он очень, очень непростой. Да и не будет при мне Старшой с тобой разговаривать так, как тебе надо.

Всеслав помрачнел:

– Это ты прав. Но все равно, осторожнее, давай. Знаю я твоих знакомых. В общем, по сторонам смотри, Хасан на нас злобу затаил лютую, да и кроме него желающих нас в Нижний мир отправить хватает.

Иван только рукой махнул – сам, мол, все понимаю.

Наведаться к порубежникам получилось только к полудню. Сначала Всеслав отправился проведать полоза, дать скотинке тепла и ласки. Полоз умильно жмурился и напоминал помесь кошки с огромной ящерицей. На сердце даже потеплело и, уходя, Всеслав потрепал животинку по черной чешуйчатой шее.

Неторопливо поднявшись по огромным, нечищеным с начала зимы, ступеням, Всеслав вышел на Северянинский мост.

Здесь Ярославский тракт превращался в широкий Московский проспект, вливался в Москву под шорох полозьев и поскрипывание колес, гомон и ропот, конское ржание и посвист полозов. Даже ночью тракт не смолкал – в Москву, и из Москвы везли товары, гнали скот, курьеры доставляли договоры и секретные бумаги, и еще неисчислимое множество вещей, которые нужны для жизни огромного торгового города.

Всеслав перебежал через мост и неторопливо пошел по обочине, дожидаясь подходящей повозки. Вскоре с ним поравнялись открытые сани, которые тянула пара поджарых темно-коричневых полозов, укрытых попонами со знакомым знаком. Управлял санями крепкий чернявый мужик в форме порубежников и лихо сдвинутой на бок огромной мохнатой шапке.

– Здорово, воин! – гаркнул Всеслав.

Возница даже не вздрогнул. Повернул неторопливо голову, сощурился, оглядывая Всеслава.

– И ты здрав будь. Пошто кричишь?

– В попутчики напрашиваюсь. Ты ж к порубежникам московским едешь? Довези, будь другом.

Мужик в санях все так же внимательно смотрел на мага, и тот сделал шаг к саням.

– Всеслав Хромой? – коротко спросил вдруг возница.

– И так называют, – коротко усмехнулся Всеслав, – а вот тебя я не знаю.

– Игорь. Из ярославских я. Садись, давай, довезу, – кивнул он на место, рядом с собой.

Усмехнувшись, Всеслав легко забрался в сани, уселся, расправляя полы шубы.

– А ведь ты меня по уставу подвозить не должен. А ну, как я двойник? Или морок наведенный.

– А на то у меня разных штук интересных хватает, – улыбнулся Игорь, – да и видел я тебя. Правда, давно. Я молодой совсем был. Но тебя запомнил.

В Ярославле Всеслав действительно бывал не раз, но всех тамошних порубежников, конечно, не знал. Тем более, если парнишка был совсем молодой.

По дороге болтали о всякой всячине. Всеслав обратил внимание, службы ярославец вообще не касается. И правильно, в общем, незачем отставнику, хоть и из своих, в дела службы лезть. Но все равно – неприятно кольнуло, хотя уйти в отставку решил сам.

Болтать попутчики болтали, но по сторонам смотрели.

Не отвлекаясь от разговора, внимательно оценивали каждого встречного, замечали любое шевеление в развалинах великанского сооружения, составленного из огромных кубов. Всеслав знал – до События здесь был целый город из магазинов, трактиров, и прочих увеселений.

Кое-где на почерневших от огня стенах и сейчас виднелись буквы, когда-то составлявшие названия, но сложить их в слова не получалось.

Когда-то некоторые передние плоскости этих кубов были стеклянными, но стекла вылетели еще в момент События, лишь кое-где поблескивали в лучах зимнего солнца прозрачные иглы. В глубине заваленных снегом залов мелькали призрачные, на границе видимости, тени. Всеслав почувствовал, как напрягся возница, но промолчал. Только когда миновали развалины, Игорь заговорил,

- Сколько тут проезжаю, каждый раз мураши по коже.

Место, действительно, было глухое и нехорошее. К счастью, если что и осталось там иномирного, то внутри. Но это сейчас.

Всеслав помнил, как из этих окон рвались языки бледно-голубого пламени, поедавшего беспомощных ополченцев и порубежников, которых отправили на зачистку нехорошего места. Сам он тогда был зеленым новичком, и его с другими такими же несмышлёнышами поставили в третье кольцо оцепления. Которое очень скоро стало первым.

Помнил гулкую тишину темных залов, шепот, доносившийся откуда-то из-под потолка, и мелькающие перед глазами картины этих же залов, но светлых, полных людей в непривычной одежде. Открывались стеклянные двери магазинчиков и лавочек, оттуда выходили тонконогие женщины, увешанные разноцветными пакетами, мужчины в неудобных коротеньких брюках, обтягивающих хилые ноги, негромко разговаривая, шли куда-то, люди стояли на невиданных серебристых лестницах, везущих их то вверх, то вниз. Призрачный мир казался волшебным, только лица людей почему-то были озабоченными, сумрачными или злыми. Не было в них радости, хотя, вокруг — столько чудесных вещей, тепла и света!

Мир прошлого мелькнул и исчез, ударил в нос запах гари и вскрикнул шедший позади вязальщик. Всеслав успел выставить меч, проклиная себя за невнимательность.

Они проходили этот дом-город этаж за этажом, оставляя позади трупы нелюдей, безумцев, потерявших человеческий облик, и своих товарищей.

Когда все закончилось, он вывалился из проклятой коробки в душную ночь, встал и, подняв лицо к истекающему звездами небу, заплакал.

Говорят, Старшой после той ночи бил морду кому-то из городского начальства. Из тех, кто настаивал на зачистке, хотя и порубежники, и Особый Приказ в голос кричали — не жалейте вы денег, запечатывайте, как Охотный Ряд!

Пожалели...

– Всеслав, говорю, правда, что ты там был? – видать, ярославец спрашивал не первый раз.

Был, – коротко ответил Всеслав и снова замолчал, провожая взглядом исковерканное здание.Чем ближе был штаб порубежников, тем оживленнее становились улицы, развалины сменились жилыми домиками, все реже попадались сгнившие остовы древних машин. Впереди показались массивные стальные ворота с красной звездой в центре. И звезда, и ворота остались от старых времен – ничего им не сделалось. Когда-то здесь стояли другие люди, охранявшие другой мир – и ушли на покой. Их место заняли новые порубежники. Уважение к тем, кто был до них - осталось.

Сбоку от ворот виднелась небольшая каменная пристройка с основательной железной дверью.

Спрыгнув с саней, Всеслав попрощался с новым знакомцем и пошел к проходной. Вот и мне приходится пропуск получать, - весело подумал он, - как настоящему отставнику.

___***___

Знакомый запах Хромой учуял, поднимаясь на третий этаж. Лестницы в длинном, протянувшемся вдоль всего двора здании, тоже оставили старые – еще из т о г о мира. Выщербленные, покрытые неимоверно выцветшей дорожкой, они стали одним из символов московских порубежников. Над штабными лестницами беззлобно посмеивались, о том, насколько истерты ступени, рассказывали у походных костров. Но и шутили и рассказывали, уважительно покачивая головами – тот, кто хоть раз был в штабе, видел натеки расплавленного камня на ступенях и пулевые отметины на стенах.

Видя, вспоминали, как отбивали первые порубежники здание у жрецов Единого Тёмного.

Уже много лет тех кто попадал на третий этаж, – для чего надо было пройти через несколько постов охраны, явных и скрытых – встречал аромат трубочного табака знаменитой трубки-носогрейки Старшого.

Легендарный начальник порубежников республики Московия с их последней встречи не изменился Сидел за столом кряжистый, почти квадратный, с намертво въевшимся кирпично-красным загаром и манерой потирать широкой ладонью наголо выбритую голову.

Сейчас Старшой яростно тер затылок, морщил нос и непрерывно сопел трубкой, заполняя комнату клубами синеватого дыма.

Всеслав сидел в гостевом кресле в углу кабинета и молчал.

– Ну не мотай ты мне нервы, Всеслав Григорьич! Не моя это светлая мысль была – проверять тебя с Ваней!

А я что, я молчу, – выдержав паузу, смиренно отозвался Всеслав. – Я понимаю. Я кто теперь - отставник. Гражданский. Деньгу зашибаю. Я б и сам себя первым делом проверил, спроси кто. Правда, вот, не спрашивают отчего-то...И покосился со значением на Старшого.

Тот взвыл и грохнул ладонью по столу. Стол крякнул и покосился. Старшой заходил по кабинету.

- Раз не спрашивают, дай думаю, сам в гости зайду. Я ж не гордый. Повидать. Посоветоваться, - так же смиренно продолжил Всеслав, преданно глядя на Старшого.

Порубежник посопел трубкой, обошел стол, упал в свое старое продавленное кресло и откинулся и вцепился руками в край столешницы.

– Хорош юродствовать. Знаю я тебя. Посоветоваться. Когда ты советовался? Жилы ты пришел из меня тянуть, – и, вздохнув, сдался. – Валяй!

Всеслав молчал, прикидывал. Ясно, что Старшому эта история не нравилась. Но человек он служивый, связан не только присягой, но и множеством явных и тайных договоренностей, отвечает за своих людей, кому-то должен услуги, а на кого-то и зуб точит…

Спрашивать Старшого следовало осторожно, служебную тайну он никогда не выдаст и лишнего не скажет.

Если, конечно, не почувствует явной угрозы для порубежной службы и, тем более, безопасности республики.

Ты что такой бешеный, Старшой? – спокойно спросил Всеслав, наконец, вытаскивая из кармана коробку "Боярских". – Я вот сижу, – улыбнулся он, – слова худого не говорю. Я ж понимаю, служба есть служба. Нужно было меня проверить, ты и послал Федула. Убедился, что мы чистые?И сам ответил,

- Убедился. А раз убедился, скажи мне, что все-таки происходит? Из-за чего такой сыр-бор? Понимаю, убийства с лютым чернокнижием, это дело из ряда вон и к вам тоже относятся. Но чтоб вместе с “соседями”, да еще и майором, от которого тайной службой за версту несет... Да еще и с иноками Особого Приказа за компанию...

-Словом… – Всеслав подался вперед и сказал, четко выговаривая каждое слово, – Я тебе скажу, о чем мы с купцом беседовали, а ты мне честно ответишь, в какую хрень мы с Ваней вляпались. Годится?

___***___

Говорят, Таганка какой была раньше, до События, такой и осталась. Кривые улочки, стискивающие прохожих меж сумрачных стен, за которыми - тихая, тайная, безумная и жестокая жизнь. Слухи, легенды, шепотки… Провалы подворотен и маковки древних церквей, равнодушно взирающих на суету внизу. Постоянное ощущение взгляда в спину.

Таганка сходу давала понять незнакомцу, что он здесь чужой. И только от сообразительности гостя зависело, выберется он живым, или канет в переулках, которых нет ни на одной карте.

Иван тронул возницу за плечо и, расплатившись, спрыгнул на тротуар. Случайный наблюдатель подумал бы, что он плутает по переулкам, не зная дороги, пытается выбраться в знакомое место. На самом деле, его вело безошибочное чутьё опытного ведуна.

Шагнул в арку, ведущую во двор, шаги гулко забухали под низким сводом. Следом нырнули двое – походочка разболтанная, мохнатые шапки фасонисто сдвинуты на затылок, короткие полушубки нараспашку. В таких и убегать, и драться удобно. Парочка ускорила шаг, догоняя ничего не подозревающую жертву. Глазами они уже цепко обшаривали долгополую шубу - куда бить так, чтоб не попортить хабар. Третий грабитель шагнул со двора, перегораживая проход.

– Слышь, дядя, а ты чо тут делаешь? – с растяжечкой проговорил он, поигрывая внушительным ножом.

Ответ прозвучал из-за спин его сообщников, из непроглядной холодной темноты.

– Дорогу ищу, паренек. Покажешь?

Парни в полушубках лихорадочно завертелись, пытаясь увидеть того, кто должен был стать их добычей.

Иван сделал пару шагов навстречу и остановился, не вынимая рук из карманов шубы.

Шаги под аркой затихли, темная фигура, застывшая между грабителями, растаяла. Несвятая троица топталась в нерешительности. Они уже поняли, с кем имеют дело, и теперь Иван ясно ощущал волны темного животного страха, какой исходит от бродячих собак. Слабенько пульсировали дешевые амулеты от сглаза – они имелись у всех троих, но защитить могли разве что от случайного косого взгляда, брошенного собутыльником во время попойки.

– Шли бы вы отсюда, ребята. Дорогу загораживаете, – забыв о том, что под аркой кто-то есть, Иван пошел вперед.

Шпана расступилась, пропуская ведуна, и исчезла так же незаметно, как появилась.

Иван остановился посреди двора. Поднял голову, глубоко вдыхая воздух. Постоял, впитывая настрой дома.

Якут был здесь и знал, что ученик идёт. Ждал. Потому и дал себя так легко найти через Верхний мир. Вязальщик задумался, не он ли устроил встречу с грабителями?

Кто-то знал его как Якута, кто-то как деда Алексея, кто-то звал Шаманом. Первый раз Иван увидел его среди развалин маленького городка в излучине Волги, в местах мёртвых и проклятых. Но у десятилетнего Вани выбора не было – его неумолимо догоняли охотники клана Белых голов, от которых малолетний строптивый раб сбежал с исполосованной спиной. Куда больше горящей спины досаждали жуткие видения, которые насылали колдуны Белоголовых. Приходилось забиваться в какое-нибудь тихое место и неподвижно лежать, представляя, что его тут нет, что вместо него бежит по холмам серебристый лис и уводит за собой кошмары.

Как ни странно, помогало. Кошмары утихали, погоня уходила в сторону. Правда, всё равно, возвращалась. Держались за него цепко, видать, зачем-то он им был нужен. Ваня не понимал — зачем.

Иван увидел странного человека, выбежав на желтую, засыпанную песком, улицу, залитую безжалостным белым светом.

Когда-то передняя стена здания была стеклянной, но остались от неё только проржавевшие до состояния бурого кружева переплеты. Над входом сохранились выцветшие буквы Р...С...РА.... Внутри виднелись несколько стульев да скособоченная стойка.

На полу перед стойкой сидел человек в странной одежде, какую Иван видел только на картинках, что попадались в старых развалинах. Рабов гоняли туда разгребать завалы, искать всё, что могло оказаться ценным. . Одежда незнакомца была выцветшей, но поразительно чистой. Легкий полотняный пиджак, свободного покроя брюки и светло-коричневые туфли, которые показались беглецу верхом нелепости – где в таких ходить, развалятся же сразу.

Человек сидел на стуле, плавно водил руками и улыбался чему-то непонятному. Он взглянул на замурзанного тяжело дышащего звереныша и губы его тронула улыбка. В голове Иван услышал чужой голос, «Иди сюда, мальчик. Не надо стоять посреди улицы».

Это было удивительно и страшно. Но страх был непривычным – сладким. В нём было предвкушение - не то новой жизни, не то скорой безболезненной смерти. Наплевать. Главное, жизнь раба кончалась в любом случае.

Иван, задыхаясь, рванулся вперед.

Они вместе прошли степи Приволжья, отдыхая на редких хуторах и обнесённых заговоренными тынами станицах – исчезающих островках порядка и спокойствия посреди бескрайнего моря хаоса. Ночевали в заброшенных придорожных гостиницах и у степных костров. Иван просыпался от того, что ветки громко трещали, и завороженно смотрел, как пламя сказочными змеями взлетало к темным небесам, полным звезд, а к костру выходили ночные путники, жуткие и причудливые.

Садились у костра и разговаривали с Якутом о вещах, от которых Иван покрывался холодным потом и замирал от восторга.

Он лежал и слушал, затаив дыхание. Днем они шли. Якут шагал легко, беззаботно, и, кажется, не знал, что такое усталость.

То молчал целыми днями.

То начинал говорить.

Потом показывал. Он знал, какова суть вещей. Он знал, где проходят невидимые для людей тропы, по которым ходят существа иных миров.

Постепенно Иван понял, что Якут что-то ищет. И чем дольше продолжался его поиск, тем сильнее менялся Якут. Все чаще его называли Шаманом.

Говорили шёпотом. Со страхом и ненавистью. Больше, в спину. Когда думали, что он не слышит.

В маленьком городке недалеко от Пскова, когда Якут куда-то ушел, к Ване подсел старый, с лицом, изрезанным морщинами, ведун — на щеке знак Скотьего Бога, глаза прозрачные от старости.

Ты бы, паренёк, поберёгся.Иван промолчал, лишь глянул вопросительно. Был он ещё мал годами, да повидал столько — не каждому старцу доведётся. И таких вот доброхотов тоже видал не раз. Потому, просто, молча ждал.

- Бывает такое, человеком морок овладевает. Вроде, и понимает человек, что за мороком гонится, да не может уже остановиться. Бывает, что и не морок, да остальным то без разницы. Только, такой человек всех остальных для своей цели использовать будет.Ведун по-старчески поджал губы, похлопал Ивана по руке холодной сильной ладонью.

- Так что, ты, паренёк, за ним смотри. Мужик то он толковый,тебя многому научить может. Только, как бы и тебя за мороком не погнал. Как приманку.

Тогда, позже, вечером, Шаман, вернувшись со своей таинственной встречи, внимательно смотрел на Ивана, но так ничего и не сказал. Но у парнишки долго не проходило ощущение, что тот каким-то образом узнал о разговоре.

___***___

В подъезде было тепло и уютно. Истёртые тысячами рук деревянные перила уютно скользили под рукой, шахту давно не работающего лифта кто-то заботливо обшил деревянными плашками, на лестничных площадках стояли цветы в горшках.

Уют и благолепие. Иван усмехнулся – через заваленный снегом двор он пробирался по узенькой тропке, изрезанную дверь подъезда открывать пришлось, рванув двумя руками, а он был ненамного слабее Всеслава. Да и сам дом на нежданного гостя смотрел вроде бы равнодушными пустыми глазами выбитых окон.

Кто-то приложил немало усилий, чтобы спрятать от ненужных глаз это место.

Впрочем, Якут всегда умел хорошо прятаться. Не любил быть на виду. Считал, что это мешает д е л у. Какому делу – знал только он сам. Иван лишь пару раз, почти случайно прикоснулся краешком сознания к этому д е л у и после долго мучился кошмарами.

Вежливо постучав в добротную деревянную дверь квартиры, Иван шагнул назад и сцепил руки за спиной. Ждал, когда откроют и вспоминал, как со смешанным любопытством, опаской и отчего-то брезгливостью узнал, что Якут в городе.

Долго думал, сходить в гости, или нет.

Т о г д а не пошел. .

Дверь бесшумно открылась.

За прошедшие годы Якут ничуть не изменился. Даже пиджак, кажется, был тот же. Колдун стоял и спокойно смотрел на вязальщика. Улыбнувшись, посторонился и кивнул:

- Проходи. Что в дверях мнешься.

А ведь, действительно, мнусь, - подумал Иван, - я побаиваюсь его и становлюсь мальчишкой, который никак не может решить, кто перед ним - доброе божество, избавляющее от мучений, или злобный демон. И до сих пор не решу.

Осознавать это было неприятно, но Иван привычно подавил ненужные чувства. Не время и не место отвлекаться, сейчас надо сосредоточиться на хозяине квартиры и цели встречи.

Жилище оказалось примерно таким, каким его представлял Иван. Очень чисто, аккуратно, тепло и уютно. Длинный широкий коридор заканчивался застекленной дверью в комнату, справа еще две двери – обе закрыты.

Хозяин повторил приглашающий жест,

- Заходи. Говорить будем. Спрашивать будешь, ты же за этим пришел. Смогу - отвечу.

– Спасибо, Якут. Но я не только за ответами пришел. Больше, за советом, – Иван повесил шубу на громоздкую вешалку и шагнул в коридор. Верхней одежды не видно, значит, Якут ходит, как и раньше, в этом своем пиджаке и посмеивается. Что такое ”холодно” Якут не понимал, хотя тепло любил. Особенно, тепло живого огня.

Иван замер. В квартире был кто-то еще. В одной из закрытых комнат. Человек, или нечто и н о е? Ощущение было странным – тревожно-манящим. И смутно знакомым.

– А-а, чуешь, – улыбнулся Якут, – проходи, не бойся, зла не держу. Хотя, поначалу очень хотел тебя найти и вытрясти душу. Но все случилось правильно, Тёмные Тропы вели нас в разные стороны. И, сам видишь, мы все же встретились.

Иван сел в кресло, с удовольствием вытянул ноги.

Осмотрелся - комната ему понравилась. Светлая, чистая, уютная, залитая солнечным светом. Стены обшиты деревянными панелями цвета светлого мёда, кресла глубокие, располагающие к неспешной беседе.

-Чаю? - вопросительно склонил голову Якут, дождался кивка, и чуть повысил голос. – Ниула, детка, принеси нам чаю.

Потерев руки, обратился к Ивану:

– Ну, рассказывай, зачем пришел. Что с тобой происходило, я знаю. Ты нашел себе достойного напарника и друга. Всеслав, так его зовут? А, вот, свою женщину так пока и не встретил…

Иван кивнул. Якут весь светился. Не дать не взять, дядя, встретивший любимого, давно не виденного племяша. Манера говорить тоже не изменилась – заговорить, задать вопрос, и тут же чуть увести в сторону, слегка сбить. Посмотреть на первую реакцию, пощупать.

– Правильно, Всеслав. Вижу, ты за моей тропой следил внимательно. Да, я и не прятался.

– Ладно, не ершись, – стал серьезным Якут и тут же снова заулыбался. – Спасибо, спасибо, Ниула, радость моя.

Иван почувствовал, как по затылку катится холодная волна, словно перед серьёзным д е л о м.

Она не была красавицей. Рот чуть великоват для изящного лица, небольшой слегка курносый носик делает личико обманчиво простоватым, но глаза… Открытый безмятежный взгляд… Как раз этот взгляд и заставил ведуна настроиться на бой. Кто-то в глубине этих зеленых озер смотрел на Ивана с холодной отстраненностью опытного охотника. Не за дичью, или людьми. Нет — то был взгляд охотника, чья цель сокровища, ценность которых понятна лишь немногим знающим...

И была во всем ее облике, манере двигаться, оттенке ярко-красных губ, матово-коричневой коже трудно определимая чужеродность. Вспомнились волжские степи и тени обитателей иных миров, что приходили посидеть к костру Якута.

Девушка поставила на стол поднос с чайником, чашками, вазочками, маленькими кувшинчиками и другими сосудами и сосудиками, назначения которых Иван не опознал.

Легко поставила. Одной рукой. И, взглянув на Якута, молча ушла. Шаман, посмеиваясь, наблюдал за гостем.

– Что, понравилась девочка?

– Откуда она? – спросил Иван. Исходивший от девушки заряд опасности, смешанной с дикой чувственностью, до сих пор витал в комнате,.

– Я нашел ее в очень странном месте, далеко отсюда. Знаешь – один из тех городов, которые считаются брошенными. Там, где миры особенно глубоко проникли друг в друга. От таких проникновений получаются очень интересные ... хм... детки, не находишь?

Зачем он показал ее мне? – подумал Иван. Он ничего не делает просто так. Я ни о чем его не спросил, а он показал мне существо, которое обладает большой силой, не принадлежит полностью нашему миру и, видимо, преданно ему, Шаману. Неужели, он меня опасается? Или, тут нечто иное?

– Нет, я не собирался демонстрировать тебе своего телохранителя, – улыбнулся Якут. – И с толку тебя сбивать не хочу. Да и не телохранитель это. О ней поговорим как-нибудь потом, если захочешь. Сейчас задавай свои вопросы.

- Кто может выморозить целый дом со всеми обитателями? Наглухо выморозить. Так, чтобы не осталось даже следа жизненных сил. Чтоб даже в том, - Иван показал в потолок, - мире только пустота была? Положили всех. Кто-то наслал настоящую Стужу. В доме жуткая холодина, трупы — как дерево. И кто-то не поленился оставить мелкие, но поганые ловушки вроде привязанных к месту элементалей, серой плесени и хитро заплетенных теневиков.

-Ты про убийство в доме Столярова? Там, где полицейского положили? Который купцу первой гильдии родственником приходится, - небрежно осведомился Якут, наливая в чашки янтарный чай.

Старый черт знал все и обо всех. Вот откуда он о полицейском узнал? Забавные получались расклады, не зря он старого учителя навестил, решил Иван.

- Сам же всё знаешь, - улыбнулся ведун.

Якут покачал головой. Потянулся за чашкой, и Иван лишь сейчас обратил внимание, как истончились его пальцы. Первые признаки старости? Или в погоне за своей неведомой целью, Шаман забрел туда, куда не стоило соваться?

– Ты был в том доме? – неожиданно спросил вместо ответа Якут и глянул над краем чашки – остро так глянул, живо. С интересом.

– Был. Вместе со Всеславом.

– А что вы там делали, Ваня? Почему на место убийства попали?

Хороший был вопрос, правильный.

– Позвали, мы пришли, – сказал ведун коротко.

– Вот просто так позвали? Ну-ну...

– О нас знают, Якут, – улыбнулся Иван. – Знают, что мы можем, что умеем.

Якут снова рассмеялся. Был он сегодня непривычно смешлив, это несколько сбивало с толку. Иван готовился к куда более трудному разговору. А Шаман вроде не просто его ждал, а ждал с нетерпением и теперь радовался, что ожидание закончилось. Впрочем, сам себя осадил вязальщик, это хитрая бестия, его настоящие побуждения укутаны в такой плотный кокон уловок, обманок, ловушек и отвлекающих миражей, что и он сам, наверное, уже не всегда сможет различить, где настоящее, а где чучелко, из кустов показанное.

– Знают, говоришь. Эх, знали бы вы сами, что умеете, – и снова потянулся к чайнику. Долил себе и гостю прозрачно-медвяного напитка, пахнущего странно, но приятно. Показал рукой на блюдечки, кувшинчики, угощайся, мол.

Сам откинулся в кресле, закрыл глаза, задумался. В таком состоянии он мог находиться сутками. Иван вспомнил, как один раз он вот так застыл на берегу безымянной лесной речки. Сел, прислонился к стволу дерева, сцепил руки на животе и погрузился в себя на трое суток. Иван, тогда совсем пацаненок, перепугался страшно. Бегал вокруг учителя, чем-то укрывал его на ночь, собирал хворост, чтобы не погас костер, и боялся, что придет кто-нибудь чужой, мало ли разбойников или другой нечисти по лесам шляется. Хуже всего было ночью. Якут так и сидел неподвижно, а Иван забился в кусты, сжимая нож, и смотрел, как бродят вокруг костра прозрачные тени, как течет, переливаясь всеми цветами радуги, воздух и доносится откуда-то издалека речь на непонятном языке.

– Они пришли издалека, – раздался вдруг голос Якута. – Я видел такое. Далеко. За Уралом. Начисто вымороженные селения. Помню, солнце светит, лето. Жарко, пчелы гудят, словом, благодать. И посёлочек виднеется. Несколько домишек, крепких таких, знаешь, основательно в землю вросших, но не ветхих. Знал я, что люди там непростые обитают, гостил у них иногда. Особенно, если встретиться надо было с теми, кто по другим Тропам ходит.

Иван снова вспомнил тех путников, что выходили к ночным кострам Якута, и молча кивнул.

– Только, чую, тихо слишком. А потом присмотрелся, трава вокруг домов белесая, словно инеем припорошена. Подошел – так и есть. От поселка холодом тянет, и тишина... нехорошая такая. Поморозило всё напрочь. В избах люди – так и не проснулись. Живность вся, даже вода в колодцах – нлёд. Я тогда одну избу от пола до потолка перерыл. Интересный там человек жил, и была у него в доме вещица, которую оставлять без присмотра совсем не стоило. Так вот, не оказалось там этой вещицы.

– Что за вещь? – спросил Иван.

Якут поморщился,

- Говорю же, интересная. Разные вещицы есть. Какие-то после События необычные свойства приобрели. Другие – в наш мир по невидимым Тропам попали. Словом, все они могут как-то на нашу Явь влиять.

- Не о том говорим, - оборвал себя Шаман, но Иван себе зарубочку сделал, - Я по следам пошел – кое-что получилось учуять. Они от леса начинались. Шли там люди. Но не только. Вместе с ними нелюди. Сам знаешь, в Диких Степях всякого после События хватает, есть и не совсем люди, и те, кто людьми никогда не был. Так вот, с такими следами я ни разу не сталкивался. Потом еще пару раз я на такие следы натыкался. И тоже в местах, где грань между мирами потоньше, где люди особенныежили.

– И везде к о е – ч т о интересное пропадало, так? – предположил Иван.

Якут молча кивнул. Отпил глоток из чашки, и заговорил снова,

– Я тогда интересоваться начал, что к чему. Уж больно эти места разные были. Гнездо Черных Вдов, например. Нехорошее такое местечко, о нем мало кто знал. А вот, поди ж ты, и его извели, и кое-чтооттуда забрали.

Иван решил не уточнять, что понадобилось у Черных Вдов Якуту, и откуда он сам об этом месте узнал. Черные Вдовы свои секреты берегли ревниво, а особо тайные поселения устраивали в таких недоступных местах и охраняли так, что случайный человек попасть туда просто не мог. Значит, Якут случайным не был. Возьмем на заметку.

– Скажи, а вот эти ловушки, что мы в доме нашли, в том посёлке тоже были?

Якут покачал головой:

-Нет, Ваня, ничего подобного не было. Да и зачем это нужно в таком глухом углу? Тут, значит, оставили. На послание это похоже, скажу я тебе. Чтоб до кого надо точно дошло.

– А кто эти - кто надо? – настойчиво спросил Иван. Он уже почувствовал, что Якут знает больше, чем говорит. Но почему-то молчит. Словно не уверен до конца, стоит ли говорить бывшему ученику.

– Ты сказал, что начал узнавать об этих нелюдях? Что ты узнал, Якут? Скажи мне.

– Не лезь в это дело, Ваня, – неожиданно мягко ответил Якут. – Темное это дело. Чёрное. Очень.

– Я знаю, что черное, Якут. От него смердит за версту. Но мы с Всеславом уже влезли в него по самую маковку.

И неожиданно спросил:

- Ты Столярова Петра Фаддеича лично знал? Купца первой гильдии?

Шаман молчал. Бесшумно пил чай, глядел на Ивана поверх чашки, живо так смотрел, с интересом. В обычно непроницаемых глазах скользили едва заметные светлые искорки.

Иван чувствовал, как медленно скользят вокруг него легкие тени, наполняющие комнату. Солнце светило в окно, похрустывал снаружи снег под чьими-то ногами, золотились корешки старинных книг, заполнявших шкафы от пола до потолка, пахло теплым деревом и хорошо выделанной старой кожей.

Поэтому, особенно тревожным казался аромат незнакомых благовоний, которые кто-то недавно жег в этой комнате. И совсем на краю восприятия тревожил запах тёмной опасной чувственности, который оставила Ниула.

“Интересно, если будут сложности, я отсюда смогу уйти?”, - подумал вдруг Иван, и подосадовал, что не предупредил Всеслава, куда именно отправляется. Впрочем, мысль была ненужная, и Иван её прогнал.

- Знаю,- медленно сказал Шаман, и, подавшись вперед, поставил на стол чашку, - Серьезный человек. Основательный.

- И про убийство в его доме знаешь. Значит, и что он пропал, знаешь. Да не один. Жена и дочка тоже пропали, - Иван перестал осторожничать. Он совершенно успокоился и почему-то чувствовал уверенность в своих словах и поступках. И - в Шамане. Он не щупал его через Верхний мир, просто, понаблюдал и понял, что надо сказать то, что говорил им купец.

- Накануне говорили мы с ним. И он нас нанял. Вроде бы, чтоб мы в убийстве Говоруна копались. Говорил, конкуренты могут нагадить. Но его, кажется, другое волновало больше. В городе начали люди пропадать. Непростые люди, как ты говоришь. Я так понял, слухачи в основном. Ты, я вижу, расклад в Первопрестольной хорошо знаешь. Скажи, ты об этом слышал? Что-то до тебя доходило, я теперь в этом уверен.

Шаман молчал. Только снова чаю долил гостю и себе.

– Шаман, погибли люди. Хорошие, плохие – неважно. Девочка пропала. Маленькая. Ты понимаешь расклад, куда лучше, чем я, – негромко продолжил Иван. – Ты подумай. Если дела так пойдут дальше, трясти начнут всех. И тебя тоже. Уже сейчас иноки роют землю и бьют копытом, а будет ещё жарче. Кто-то раскачал лодку, и этому кому-то положить с прибором на тех, кто делает здесь свои д е л а. У него свой интерес, и мы все в этот интерес не вписываемся.

Внезапно, Иван подался вперед и сказал, глядя старому учителю прямо в глаза,

– Якут, а может, это ты и качаешь? Если так, скажи, зачем? Или убей.

Якут осторожно поставил чашку на поднос, провел тонким пальцем по губам.

– Мог бы, – сказал он задумчиво. – Знаешь, даже подумал об этом. Но – не убил же. И не буду. Лодку, говоришь, раскачивают. Так, та лодка испокон веку качается. Вот если кто-то качку остановит, да решит на ней в одиночку плыть, тогда да. Тогда пиши пропало. Так что, ты не там ищешь. Мелко думаешь. Ты ищи тех, кто хочет не просто кусок пирога, а весь пирог, без остатка.

– Кто? Кто это был, Якут? – Иван подался вперед.

Якут был на себя не похож, говорил намеками, с чего это?

– Не могу я тебе дать тот ответ, что ты хочешь, Ваня. Не знаю я точно, кто они такие. Описал то, что в других местах видел. Но я ж тебе сказал, все вещи, что они собирали, долго на межах лежали.

Вот это уже было существенно. Межами знающие люди называли области, где сильнее всего наложились друг на друга миры во время События . Места силы, области изменения реальности. Вещи, побывавшие в таких местах, действительно обладали самыми разными свойствами, которые давали им опасную силу и непонятные свойства. Если предположить, что в доме купца поработали те же собиратели, выходило, что им нужен был какой-то предмет... Или, не выходило? Говоруна то зачем убили? Купец этот… Не случайно ж он пропал как раз в это же время.

Только теперь Иван обратил внимание, что Якут сидит абсолютно неподвижно и смотрит на ученика с тихой улыбкой мудрого учителя.

– Вижу, ты и сам уже понимать начал. Вот и думай дальше сам, – покачал головой Шаман. – Всё правильно, Ваня. Раньше они в города не лезли. А теперь – прямо в центре Москвы. Говорун - раз, родич купца этого – два. Пропавшие слухачи — три. Купец и дочка его — четыре.

– Они что-то готовят. Прямо здесь, а городе, - Иван не спрашивал, утверждал, - и совсем скоро. А судя по тому, о чем ты сказал, гадость это будет несусветная. Посоветуй, что нам делать, Якут. Что м н е делать?

– А вот этого я не знаю. Правда, не знаю, Ваня, – Якут наклонился вперед, чтобы подлить гостю чая, разорвал обмен взглядами. Но и того, что Якут спрятал взгляд, было достаточно. Шаман просчитывал каждый свой жест, каждое его движение имело цель. Значит, не хотел он, чтобы ученик видел глаза учителя. Либо, именно этим хотел сказать – понимаю твой вопрос, но ответить не могу. Это было интересно. Снова намёки, невнятные жесты. Слишком сильно давить не стоило.

И все же,

– Якут, ты сам сказал, что сталкивался с ними не раз. Хотя бы подозрения у тебя должны быть. В Москве много необычного народа, время от времени всплывают совершенно чудовищные штуки. Иначе ты сам бы здесь не появился. Но такое должно выходить за наши рамки. Даже за наши с тобой, – сделал он упор на «наши». – Поэтому, еще раз, очень тебя прошу. Скажи все, что знаешь. Действительно, всё.

– А иначе ч т о, Вань? – ёрничая, склонил голову Шаман.

Иван, тяжело опираясь ладонями о колени, поднялся.

– А иначе ничего, Шаман. Ты это знаешь. Просто помни о том, что я тебе сказал. Про расстановку, про лодочку. Я чувствую, что ты, как и мы, попал в комбинацию. Я только не могу понять, чья это комбинация, и кто какую роль выполняет. Но я обязательно пойму, ты уж поверь.

– Не там ищешь, Ваня, и не о том думаешь, - как-то очень тепло и искренне улыбнулся вдруг Шаман. – Я тебе это уже сказал, да ты мимо ушей пропустил. Тут важно, почему они сейчас здесь действовать начали. Ты у иноков своих спроси, спроси. А про лодочку, тут ведь, какое дело, Вань. Когда все в одной лодке, то каждый боится резкое движение сделать. Ты вот сам сказал, что я в этой лодке. И порубежники Всеславовы. И купец твой.

Он встал и подошел к Ивану. И ведун удивился. Даже, когда Шаман встретил его, даже при разговоре ему казалось, что Якут выше его ростом. А оказалось – он на полголовы его ниже. И сейчас учитель смотрел на Ивана снизу вверх.

Шаман положил ему руки на плечи, стиснул, и Иван чуть не охнул. Руки были горячими, неимоверно тяжелыми, сухие пальцы сжали плечи клещами.

- А вот вы – не в лодке. Если, конечно, захотите. Не могу я сейчас тебе ничем больше помочь, Ваня. Хотел бы… Не могу.

Иван вышел не оглядываясь.

_____***____

Шаман задумчиво смотрел на закрытую дверь. Он даже не вздрогнул, когда тени за его спиной сгустились и из них выступила Ниула. И, нагнувшись к уху, прошептала:

– Якут, а ты не слишком много ему сказал?

Он похлопал её по маленькой сильной ладони.

Не знаю, дорогая, не знаю. Думаю, не мало ли?

Глава 8. Нежданные гости

Трактир "Застава" был одним из первых московских заведений, что открылись после События. Владел им тогда огромный, заросший черным курчавым волосом кавказец, известный всей Москве, как Зураб Снежный человек. Постарев, он неожиданно передал дела парню по имени Сергей Маклаков.

Взялся он словно из ниоткуда, но оказался не только отличным трактирщиком, но и неплохим знахарем, помешанным на старинных книгах и рецептах приворотных зелий. С того времени в «Заставе» постоянно собирались московские знающие люди, в том числе те, кто работал с городской полицией. Заглядывали и порубежники.

Обычно "Застава" была местом тихим – ее посетители предпочитали уединение и возможность неторопливого разговора без лишних ушей. Правда, за время своего существования трактир видел всякое – и буйные загулы, и дружеские пирушки после окончания очередного опасного дела, и молчаливые поминки по тем, кто навсегда ушел в Навь.

Сегодня в "Заставе" царила вальяжная расслабленность. Почтенная публика неспешно восстанавливалась после встречи Нового года, потихоньку возвращая силы духовные и физические.

Войдя, Иван помахал рукой охраннику Филиппу – улыбчивому человеку без возраста. Сколько Иван помнил, Филипп был здесь. Охранник молча показал на дверь кабинета в глубине зала. Раскланиваясь со знакомыми, Иван двинулся через зал, на ходу бросив подлетевшему официанту,

- Пока только чай. Остальное, как обычно.

Поднялся из-за стола огромный негр Могамба, вежливо поклонился попивавший свой вечный белый чай китаец Ли. Эта парочка друг друга тихо, но активно недолюбливала, однако Всеслав с Иваном умудрялись поддерживать приятельские отношения с ними обоими.

Да как почти со всеми в этом заведении, подумал, улыбаясь про себя, вязальщик.

За столом с Могамбой сидела еще пара темнокожих здоровяков, а вот Ли был в одиночестве, хотя, обычно рядом с ним всегда сидел тихий мальчик - подливал чай в пиалу учителя и смотрел с обожанием.

«Володи Сибиряка что-то не видно», мимоходом подумал Иван и открыл дверь кабинета.

– Уф. Я думал, пока дойду, голова отвалится, – он устало плюхнулся в мягкое кресло и бросил перчатки на маленький столик в углу кабинета. Всеслав молча кивнул. Он сосредоточенно расправлялся с уткой в яблоках. В центре стола ждал своей очереди пузатый запотевший графинчик. Рядом стояли две хрустальных стопки.

– Я без тебя не начинал, – Всеслав указал утиной ножкой на графинчик, – а теперь, пожалуй, самое время. Давай вдумчиво посидим и покумекаем над тем, что мы сегодня узнали.

И они начали. Не торопясь. По полрюмки. Первым заговорил Всеслав, и чем дольше Иван его слушал, тем сильнее мрачнел.

– И вот еще что интересно, группа эта появилась не так давно. Лет пять назад. Раньше Старшой ни о Хацком, ни о спецгруппе этой и неслыхивал.По бумагам она как бы относится к особо тяжким. И, что совсем интересно, к собственной безопасности. На деле действует сама по себе и ни перед кем отчет не держит. Интерес проявляют только к делам с потусторонним душком, но к управлению, которое такими вещами должно заниматься, официально отношения не имеют. Майор этот, Хацкий, в здании Управления появляется редко.

Он передохнул. Налил ещё. Не половину, даже, треть.

- Из интересного – вроде, видели Хацкого с чинами Службы охраны Державного. И Старшой мне намекнул, что в верхах, похоже, снова драчка назревает. Каждый тянет одеяло на себя, старается полезность доказать. Есть у него подозрение, что под эту драчку кто-то решил Говоруна из игры вывести. Какие-то ещё есть расклады, но Старшой не сказал, лишь рукой махнул. Если сопоставить с тем, что знаем мы, получается, кого-то могут и втёмную использовать, а кто-то решает свои дела. Например, пытается подставить конкурентов. Хотя бы ту же городскую полицию.

Иван молчал, давая Всеславу выговориться. Слова напарника накладывались на то, что говорил ему Якут, смешивались с собственными ощущениями, проникали в мысли и чувства. Где-то глубоко внутри начинало формироваться нечто, пока непонятное, не имеющее точных определений, но вполне ощутимое. Иван знал, что скоро это неясное шевеление, клубок этот превратится во что-то точное и ему понятное.

– В общем, я тебе так скажу, – Всеслав с силой вдавил окурок в пепельницу, перегнулся через стол и жарко дыхнул Ивану в ухо,

– Прав купец-то. Чёрные дела творятся.

– Это, друг мой, и так понятно, – Иван затянулся, принялся выпускать ровные дымные колечки. Посмотрел, как они тают, продолжил только, когда последнее исчезло. – Скажи лучше, ты Старшому про слухачей пропавших сказал?

Всеслав кивнул,

– Конечно. Да и странно такое не сказать. Он и сам это знать должен..

– Оно, конечно, правильно, – почесал переносицу Иван, – только ты учитывай, что Старшой не один все рубежи родины охраняет, и куда теперь все это пойдёт…

Но Всеслав махнул рукой.

– Пока Старшой не решит, никто и не узнает. Он мне сам сказал, чтоб я язык за зубами держал. Хотя, думаю, много кто уже о том знает. Впрочем, рассказывай теперь ты. Как там этот твой Якут? Сказал что толковое?

Теперь пришла пора Ивану хмуриться, сопеть, тянуться за графином, с досадой снова ставить его на стол. Всякое желание выпить и расслабиться пропало.

– Словом, Шаман много знает, но не говорит, а пытаться вытрясти из него то, о чем он не хочет говорить, дело бесполезное, – подвёл итог Иван.

– И того, что сказал достаточно, – хмель окончательно ушел. Всеслав вспоминал то, с чем сталкивался еще на службе, что слышал от порубежников уже после того, как ушел, и все это складывалось в картину, от которой волосы на загривке вставали дыбом.

– Я тут еще вот, что подумал, – продолжил Иван. Наколол на вилку рыжик, и теперь помахивал ей, как дирижерской палочкой. – Я б на месте убиенного Загорцева непременно тайничок имел.

– Вот и я о том же подумал. Но у нас даже наметок нет, с чего начинать, где тот тайничок искать. Прятал то не неумёха какой... – Всеслав тоже схрумкал рыжик и обвёл глазами стол, ища, что бы мелкое еще сжевать.

– А вот тут поможет наш старый знакомый господин Необъятный,– хмыкнул Иван. – Хоть друзьями они и не были, но он мог быть хотя бы в курсе его личной жизни. Сплетников в Управлении всегда хватало. Как я понимаю, кроме Столярова, родни у покойного здесь не было. Так что будем искать через службу.

– А еще, – и Всеслав нацелил вилку на друга, – надо попросить Необъятного добыть что-то из личных вещей покойного. Хорошо бы, конечно, волосы, или ногти. Ну, да, ты знаешь.

– Я? Не-не-не,– выставил ладони Иван, – не хочу я с этой дрянью связываться!

Всеслав проникновенно заглянул другу в глаза,

– Ваня, ты же понимаешь, что надо?

– Знаешь, друг мой, утро вечера мудренее. Давай-ка собираться, да поедем домой. Поспать нам с тобой надо, поразмыслить.

Похлопав друга по плечу, Иван полез из-за стола.

___***___

Легкие крытые сани бесшумно скользили по хорошо наезженному Ярославскому тракту. Стылая белая луна повисла на небе, холодно и пристально смотрели на Землю редкие зимние звезды.

Ярославский порубежник, подвозивший утром Хромого, зорко поглядывал по сторонам, время от времени слушал себя и обереги. Не нравилась ему ночная, второпях организованная, поездка, но за просто так инока в черном полушубке гонять бы не стали.

Игорь покосился на седока.

Молчаливый парень лишь пожал ему руку, залезая внутрь, да обронил

- Дело срочное. Гони.

Игорь вздохнул, попросил пару сопровождающих, которые сейчас и сидели в возке вместе с иноком, да поменял конька на полоза. Этой скотинке холод не помеха, а конёк пусть отдохнёт на московских харчах. Оставалось только надеяться, что трем бывалым порубежникам хватит сноровки и удачи отбиться, если что стрясётся на ночной дороге. Да и инок, тоже, не лаптем щи хлебает.

Но что ж такое он везёт?

___***____

Ярославль был городом тихим. И до События, и после. Из тех городов, где ничего я в н о г о, шумного и скандального, так, чтоб дерьмо на полстраны летело, не случалось. Крепкий, основательный, внешне сонный и неторопливый древний русский город.

И народ в нём такой жил. На рожон не лез, но и своего никому отдавать не собирался. В республику Московию ярославцы вошли сами, крепко подумав, прикинув все «за» и «против», веско обозначив свое положение – опять же неявно, негромко, но так, что местное купечество одобрительно кивнуло. Мол, мы с Москвой, но свой интерес блюдем, о чём просим в Кремле не забывать.

Порубежники ярославские дело свое тоже знали туго, а местные ведуны, казалось, вышли из дремучих времен, когда самые страшные сказки были правдой.

Город спал. Луна выстудила позолоту церковных куполов, затянула морозными узорами окна добротных купеческих домов и покосившихся посадских изб. Лунные блики посверкивали в осколках разбитых стекол заброшенных многоэтажек, что так и не ожили после События.

В одном из покосившихся от старости, но крепких еще домов, что прятался за основательным, хоть и давно не крашеным забором, оторвал голову от подушки грузный старик.

В спальне было душновато, но старик любил тепло и как только ночами холодало, начинал топить, не жалея дров. Перечить было некому, давно жил бобылем, вон кошка только, но кошки, они тепло почище людей любят. Вскинулся старик неожиданно легко, ловко, хотя дурной вяжущий сон не отпускал, давил сердце.

К чему ж сон то этакий? – подумал старик, нащупывая ногами обрезанные валенки, – Да мало ли к чему, – усмехнулся сам себе. После того, что он за эти долгие годы наворотил, хорошо что вообще спит.

Беспокойство не отпускало. Старик прошаркал в комнату, которую, шутя, называл Зал Больших Приёмов, затеплил свечу и опустился на колени возле тяжелого сундука. Провел рукой в старческих темных пятнах по крышке, закряхтев, сдвинул громаду сундука в сторону. Привычно провел пальцами по половице, нажал. Потемневшая от времени плашка ушла в сторону. В углублении лежал длинный сверток.

Облегченно вздохнув, хозяин дома поставил половицу на место и уперся в угол сундука.

Тонко звякнуло оконное стекло, и старик увидел, как морозный узор разбегается по стене, нарастает белая шуба на потолке, становится белым, очень ярким пламя свечи.

Воздух резал горло.

Попытался вдохнуть, не смог. Мороз сковал ледяными тисками голову, мысли стали хрупкими и колкими, комната поплыла в темноту, даже пламя свечи сделалось невыносимо холодным и тёмным...

В выстуженную комнату вошли двое.

Один остался у дверей, второй широкими шагами прошел через комнату. Двигался легко, руки в тонких кожаных перчатках не чувствовали холода. Длинные прямые каштановые волосы скрывали большую часть лица. Лишь между прядями виднелась мертвенно-бледная кожа, да поблескивали в свете почти угасшей свечи глаза. Непонятно, какого они были цвета. То серые, то вдруг, черные... менялись, как зимняя ночь к утру.

Дышал ровно и спокойно. Только, пара от дыхания не было.

Присел на корточки возле сдвинутого сундука, одним ударом выбил половицу и вытащил сверток. Сунул за пазуху, встал. Взметнулись полы черного пальто, человек быстро вышел из комнаты. За ним последовал его молчаливый спутник, чьи очертания скрывали густые ночные тени.

Затрещала и погасла свеча.

___***___

Снег громко похрустывал под ногами ночного патруля. В Ярославле патрули обходили не только купеческие кварталы и "нехорошие" места, но и вроде бы тихие окраины. Повелось это с тех времен, когда глухие ярославские леса снова подступили вплотную к городу, и после захода солнца на улицах стало небезопасно. Особенно тяжело было в первые зимы после События, когда из леса пошли стучать по домам плакунцы, а на перекрестках встали снежные двойники, подстерегая запоздавших ездоков. Окраины пустели, семейные перебирались поближе к центру или уезжали – в деревни, в другие города, куда глаза глядят. Но дома недолго оставались пустыми – как бывало всегда и везде, на место уехавших потянулся лихой люд.

Темные дела творились на окраинах Ярославля, пока местная полиция не позвала порубежников. На подмогу соратникам пришли москвичи.

Рейд был быстрым, жестоким и результативным.

Главарей повесили, двоих колдунов прибили к стенам изб и сожгли, чтоб и памяти не осталось. Остальные потихоньку разбрелись. Управа пообещала патрулировать улицы и дома начали занимать ремесленники, да торговцы.

Спокойствие на окраинах Ярославля потихоньку восстановилось. Граница леса отодвигалась от города, патрули, в которые поначалу ходили только самые опытные стражники, стали привычным до зевоты делом. В такую погоду, когда луна на небе белеет от холода и верхушки елей вмерзли в ночное небо, окраинные патрули стали наказанием для залетчиков и посвящением для новичков.

Да и ходили теперь, не кпятерками, а парами.

Снег хрустел под валенками, мороз щипал носы, и полицейские прятали их в высоких воротниках длиннополых тулупов. Честно говоря, тулупы полагались тем, кто стоял на постах – быстро то в них не побегаешь. Но в такие вот морозные ночи на нарушения смотрели сквозь пальцы.

В коротких форменных полушубках зуб на зуб уже через полчаса не попадал, а маршрут был длинным. Утешало то, что лихие погони по непролазным сугробам если и были, то раз в год. Полицейские в этом случае просто скидывали тулупы и неслись следом за нарушителем спокойствия. Тулупы всегда находили в целости и сохранности, а то и под присмотром кого-нибудь из бдительных граждан.

Главной бедой тулупов было даже не неповоротливость. Патруль погубили высокие теплые воротники. Поднимешь такой ворот – и он закрывает лицо до самых бровей. Иди себе, дыши потихонечку, чувствуя, как отогреваются щёки, да посматривай перед собой.

Именно – перед.

Высокий тёплый воротник ограничивал поле зрения и глушил звуки. Особо никто не переживал.

Дорога привычная, шагать можно хоть вслепую, ночь тихая, любой непривычный звук ухо враз выловит.

Не выловило...

Выскользнувшие из переулка тени патрульные увидели, когда неизвестные уже подошли почти вплотную. Черные, вырезанные из ночной тьмы силуэты на серебряно-лунном снегу.

Патрульный, что шёл первым, недоуменно уставился на тень перед своими ногами, и только миг спустя поднял голову, открывая рот, чтобы привычно протянуть: «Ну-ка, стоять!»

Человек в длиннополом черном пальто был уже рядом. Лицо неестественно спокойное, даже скучающее, вот, только, глаза....

Патрульный, хоть и было ему двадцать с небольшим, уже успел побывать в переделках и среагировал правильно.

Шаг назад и вбок, чтобы разорвать дистанцию. Рванул из ножен короткий тяжелый тесак. Даже успел подумать, что если напарник не сплохует, то возьмет неизвестных на мушку. Как полагалось по уставу, предупреждать неизвестных, требовать остановиться он не стал и правильно сделал.

«Как ему не холодно, он же без шапки?» – пришла в голову нелепая мысль. Лицо незнакомца покрылось инеем, и он длинно выдохнул.

Глаза патрульного взорвались нестерпимой болью. Тысячи тонких шипов вонзились в глазные яблоки, пробили их и проросли иглами ледяной боли в мозг.

Патрульный хотел закричать, но горло сдавило ледяным обручем. Упал на колени, уже ничего не видя, не понимая, где он, плохо помня, кто он такой. На секунду пришло облегчение – по лицу потекло что-то теплое, унимающее боль, но тут же он понял, что это его собственная кровь.

Повалился набок и затих.

Человек в пальто сразу потерял к нему интерес, и, склонив голову к плечу, с интересом смотрел на то, что происходило со вторым полицейским.

Конечно, лучше бы избежать столкновений, но не было времени изучить маршруты патрулей. П р е д м е т, за которым их послали, дал отзыв совершенно неожиданно, требовалось спешить. Раз предмет подал голос – значит, и другие услышали. Надо было опередить всех.

Сложилось так, как сложилось, и глупо сожалеть. Да и не умел этого человек в черном. Не понимал, что это такое. Сложившуюся ситуацию он оценивал с точки зрения возможностей и получения нового опыта.

Ситуация получилась рискованная, но полезная.

Появилась возможность посмотреть как работает м о р г р в бою.

Тело патрульного нелюдь держал на вытянутой руке. Длинные костистые пальцы полностью накрыли лицо умирающего. Моргр чуть опустил голову и прикрыл глаза. Все его длинное тонкое тело подрагивало от удовольствия.

Человек знал, что если бы не строжайший приказ, моргр сейчас извивался бы вокруг жертвы и тонко полусвистел-полушипел, изощренно умерщвляя жертву. Но дисциплина у твари была железной, хотя каждая капля в ы п и т о й жизненной силы, страха, боли и крови умирающего доставляла ей непостижимое для человека удовольствие.

Наконец, изуродованное тело упало в снег.

___***____

Игорь постукивал рукавицами по колену, глядя на покрытую ледяной маской голову мертвеца. Полицейский ошалело глянул на порубежника,

– Это как же так, а?

– А вот так! – отозвался вместо Игоря инок в черном полушубке, сидевший на корточках рядом с трупом. Встал и стремительно вышел из дома. Глубоко вдохнув морозный воздух, крепко зажмурился и сжал кулаки.

– Пресвятая Богородица, – прошипел он сквозь сжатые зубы и длинно выдохнул, выгоняя из себя, как учили, ненужное напряжение.

Город еще спал. На небе едва проступила первая красноватая полоска зимнего рассвета, прямо над головой плыли безмолвные холодные звезды. Опоздал... Всего на час, может, меньше.

Опоздал.

Он знал – городская полиция уже перекрывает дороги, прочесывает ночлежки, усиленные боевыми магами и вязальщиками группы подбираются к жилью известных чернокнижников, но...

Инок чуял, что все зря. Тех, кто здесь поработал, так не изловишь. Они уже далеко. Или, наоборот, открыто ходят по улицам, с совершенно чистыми бумагами и такими же чистыми мыслями. И даже опытные порубежные вязальщики их вот так, враз, не расколют.

Здесь искать уже нечего. Надо возвращаться в Москву. Впрочем, сначала следовало проверить одну зацепку, хоть и слабую. Ночью напали на полицейский патруль, одного из патрульных убили необычно жестоко, второй выжил – как, никто не мог понять. Парня проморозило так, что он ослеп, сейчас был в глубоком беспамятстве, и его осторожно отогревали в госпитале. Тот же почерк — холод и стремительное нападение.

Возможно, из него получится что-то вытянуть.

Инок поморщился. Он не любил влезать в головы к умирающим, но раз дал ему Господь это не то проклятье, не то благословение, надо использовать во благо.

– Игорь! Поехали.

Глава 9. Точка невозврата

В любой череде событий есть момент, после которого его уже не изменишь.

Точка невозврата.

Она наступает, время ускоряет ход, секунды уплотняются, минуты прессуются, часы летят так, что не уследишь.

Распадаются взаимосвязи, что казались незыблемы, разлетаются как шестеренки сломанного механизма и вдруг сцепляются вновь невообразимым ранее образом.

Трудно уловить такой миг. Если получится – есть шанс обуздать взбесившийся мир и увидеть возможность, которую дает судьба. Те, кому отпущен такой дар, ухитряются не просто уцелеть в переломные моменты, но и договориться с капризными божествами Мироздания.

Для того у з о р а, в который оказались вплетены судьбы Всеслава и Ивана точкой невозврата стали события в Ярославле. А именно, разговор инока с выжившим патрульным, которого никто из заинтересованных сторон не принимал в расчет.

Это нельзя было даже назвать разговором. Патрульный хрипел, тяжело сухо рыдал, поскольку нечем ему теперь было плакать. Да все облизывал черные обмороженные губы.

В сухих болезненных хрипах инок сумел расслышать что-то похожее на «черная, вся вилась… дрожала…» и положил сильные прохладные пальцы на виски умирающего. Молча попросил у него позволения смотреть его глазами. Патрульный услышал.

Вытянулся.

Задышал ровнее, постарался показать иноку все, что запомнил.

Память у парня оказалась цепкой.

Увидел и запомнил не только моргра, что убил его напарника, но и того, кто вонзил в него самого беспощадные ломкие клинки холода. Клинки что продолжали убивать его даже здесь, в жарко натопленной палате городского госпиталя.

Инок мысленно поблагодарил парня.

– Я буду жить? – услышал он мысль-вопрос.

Инок не умел врать, даже если это было очень нужно для дела. Но и говорить правду ему сейчас очень не хотелось.

Сказал,

– Не знаю.

Вышел.

Надо было отослать сообщение. Обязательно - так чтоб не перехватили. И убедиться, что его получили те, кто должен.

___***____

В Москве, в в жарко натопленной квартире зашёлся влажным нутряным кашлем майор Хацкий.

Увидел тёмные пятна на платке, покачал головой и криво ухмыльнулся. Он знал, на что шел, когда впервые вошел в подвал, где подрагивала едва видная глазу тень Гостя, и услышал шепот.

Шёпот, который обещал ему всё, о чём майор мечтал.

Майор согласился сразу и безоговорочно, хотя Гость честно назвал цену. Но до чего же поганым оказался кашель. Правда, Гость обещал, что все недуги пройдут, как только он полностью воплотиться в их реальности.

И всё же… это становилось уже невыносимым.

Когда уже случится то, что было обещано?

Стук в дверь.

Майор вздрогнул и тихо выругался.

На пороге стоял всегда бесстрастный до деревянности порученец полковника Левшова. Того самого, кто привел его в подвал к Гостю. Хацкому было очень интересно, кто стоит за полковником. Чьи приказы он выполняет, но сейчас совсем не время это выяснять, и майор отложил поиск ответа.

Но не забыл.

Он ничего и никогда не забывал.

– Господин полковник велел передать: предмет доставлен, приступайте к операции «Туман».

Даже голос у него деревянный, подумал Хацкий, закрывая дверь.

Он еще не до конца осознал услышанное. Понимание приходило постепенно, и кривая ухмылка майора становилась все шире.

Сорвав с вешалки шинель, он выскочил из дома.

Наконец, то.

Время выпускать на охоту давно подготовленную и хорошо притравленную свору. Прежде всего, Хасана.

Пора старому арабу отработать долгие годы, что майор прикрывал и прикармливал его. А уж после того, как удалось отмазать его от нехороших вопросов про стрелка, которого взяли на пороге его дома, Песчаник и вовсе обязан в лепешку расшибиться.

Майор не сомневался, что так оно и будет. Иначе колдуну просто не жить. Хасан тоже об этом знает.

Хацкий потер вечно мерзнущие руки, поморщился. Лоб постоянно горит, к вечеру жар, а руки все время холодные, как у покойника.

Проверил карманы шинели, привычно потрогал плоский пистолет, спрятанный в потайном кармане, и вышел. Сегодня предстояло немало встреч. Операция «Туман» была масштабной и запустить ее следовало так, чтобы каждый участник знал только то, что ему положено.

Чтоб не пришлось снова принимать срочные меры, как с этим идиотом Говоруном.

___***____

Штаб порубежников никогда не спал.

Хоть несколько окон, но светилась неярким электрическим светом.

Еще предшественник Старшого, не менее легендарный Дед, всего лишь несколько лет назад отошедший в иные миры, первым делом, как только это стало возможным, восстановил электрическое освещение на всей территории штаба. Ночные дежурные сидели за своими столами, перебирая скопившиеся за день бумаги, свободные смены спали в комнатах отдыха, тихонько тренькала в помещении бодрствующей подсмены гитара и доносился из-за двери тихий смех. Порубежники умели полуночничать со вкусом.

Ночь была спокойной — лишь в трёх угловых окнах второго этажа теплилось едва заметное свечение. Там дежурили ведуны и слухачи –те кто обеспечивал капризную, но самую защищённую связь. Старшой оберегал своих слухачей, как зеницу ока.

Последние недели перед Новым годом заходил чаще, чем обычно, подолгу беседовал с их начальником. После убийства Говоруна приказал усилить смены, увеличить время отдыха, быть готовыми.

К чему?

Ко всему.

Каждый из трех человек, находившихся в комнате, был занят своим делом и вроде бы не обращал внимания на остальных. Тем не менее, все трое составляли единое целое – смену. Широкая комната с низким потолком была полна слегка светящегося, мерцающего тумана. На трех столах с овальными столешницами темного дерева горели толстые белые свечи.

Коренастый ведун бесшумно водил лезвием широкого ножа по бруску. Темноволосый, с крючковатым носом вязальщик склонился над своим столом и с отсутствующим видом смотрел на длинный язычок пламени свечи. Зрачки едва заметно пульсировали, и в ответ им колебался из стороны в сторону острый язычок огня.

Третий – "слухач" – сидел в углу, откинувшись на спинку потертого кожаного дивана.

Слухачи держались несколько особняком. Их всегда было немного.

В "в поле" их не посылали. Дело слухачей — слушать. Сидя в тихих комнатах на базах и в штабах.

"Слухач" открыл глаза и наклонился к столу. Взял остро заточенный карандаш, начал писать ровным убористым почерком.

Закончил писать, бесшумно прошёл через комнату, выглянул в коридор.

– Старшому. Срочно, – протянул дежурному листок бумаги.

Квартировал командир порубежников тут же, при штабе, в небольшом двухэтажном домике, первый этаж которого переоборудовали в зал для особо важных совещаний, а второй занимала семья Старшого. Дети его давно уже выросли, и сейчас в просторных комнатах он обитал вдвоем со своей женой, которую до сих пор любил до безумия и жутко ревновал безо всякого на то основания даже к фонарным столбам.

Так что, время от времени, за бурными сценами наблюдал весь штаб.

Болели за обоих.

Вестовой открыл дверь в теплую темную прихожую первого этажа. Напротив – двустворчатые двери в зал, слева – дверь поменьше, за которой небольшая квадратная прихожая и лестница на второй этаж. Тихо ступая по скрипучим ступеням, вестовой поднялся и кивнул на дверь во внутренние комнаты, спросив у дежурившего на площадкеадъютанта Старшого, можно ли войти.

– Важное что? – спросил тот, хотя и так понимал, будь какая рутина, не стали бы в глухую ночь Старшого будить.

Махнул рукой,

– Тихо только, спят они.

Спал Старшой по-звериному чутко, просыпался от малейшего звука, если тот выбивался из привычной картины. Хотя мог спокойно дрыхнуть в комнате отдыха караульной смены под богатырский храп своих молодцев.

Спросил вестового, приоткрыв дверь,

- Стряслось чего?

Тот молча протянул листок.

Быстро прочитав несколько строчек текста, Старшой беззвучно выругался и приказаладъютанту,

– Сани запрягай, конвой пусть готовят. Обычным порядком. На всякий случай, две спецгруппы в полной выкладке в режим готовности. Отдыхать посменно, быть готовым к выступлению по команде.

Застегивая полушубок и опоясываясь широким ремнем, беззвучно костерил отправителей распоряжения,

– Быть готовым. К выступлению. Куда выступать-то, мать его. Ах, как погано. И ведь скажи они раньше, уже ведь перевезли бы. Секретчики, мать их яти. Тайный, в бога и угодников, приказ.

Он ждал этого сообщения, ждал и боялся. Не за себя. За людей, и за то дело, которому много лет назад отдал всего себя. Да и семью — тоже.

За последние пару лет Особый Приказ Патриархии с одной стороны и, с другой – Служба Охраны все чаще ставили порубежников, сил которых и так не хватало, в положение исполнителей, которым о целях и задачах происходящего знать, вроде, и не надо.

Разведка порубежников делала, что могла, но…

Старшой ненавидел подковерные войны, а сейчас разразилась именно она. Страшно не хватало агентов и осведомителей среди конкурентов, но черт побери, он занимался тем, чем был должен – обеспечивал безопасность рубежей республики.

И вот – чуть не проглядел то, что творилось прямо у него под носом. К счастью, Особый Приказ Патриархии решил–таки, что совсем уж держать их за дураков не стоит, и скупо поделился информацией, от которой Старшой взвыл, вызвал начальника разведки и устроил образцово-показательный разнос.

Теперь Старшой понимал, почему так глупо не использовали резервы порубежников. Хотя издавна сложилось так, что именно они обладали наиболее разветвленной сетью застав, мощной централизованной службой связи и лёгкими на подъем, хорошо подготовленными боевыми группами во всех уголках республики.

О том, что один из потенциально крайне опасных п р е д м е т о в, вкупе с несколькими другими находится в Ярославле, ему сообщили лишь несколько дней назад.

Инок Особого приказа говорил, пряча глаза, явно чувствовал себя не в своей тарелке, и Старшой во время разговора не раз спрашивал себя – почему?

Ответ ему очень не нравился.

Особенно после того, как он спросил напрямую, а что ж они сами не известят своего засекреченного хранителя?

Отчего не перевезут п р е д м е т в хранилища Патриархии, где, по слухам, запечатанные и тщательно охраняемые, собраны запретные книги, амулеты и другие вещи. Да такие, за обладание которыми многие маги отдали бы не то, что руку, а половину жизни – все равно, потом обратно заберут да еще три раза сверху добавят.

На что инок, почувствовав себя окончательно преотвратно, честно ответил, что его дело – передать просьбу, именно, просьбу, не приказ даже. Поскольку исходит от отца Сергия, начальника Особого приказа, и с вышестоящим руководством не согласована.

После этого известия Старшой длинно присвистнул и позвал вестового. И окончательно загрустил, поняв, что и в Патриархии ни о каком единстве речи нет.

Еще несколько дней потеряли на том, что организовали приезд ярославского порубежника в Москву – отправлять гонца напрямую из Москвы не решились, использовать слухача – там более.

Потом встретились по-тихому с отцом Сергием и долго сидели, да рядили, что делать,еслите, кто охотится за предметами, таки, доберутся до них. А это, судя по всему, становилось все более вероятным. Видимо, собирателям удалось получить серьезного покровителя наверху. То есть, случилось именно то, чего они больше всего опасались.

Поскольку, как теперь понимал Старшой, о возможном предательстве где-то наверху знали, а вот где, кто, как, зачем – ни малейшего понятия не имели. Потому и смотрели в разных службах честные служаки, вроде Старшого и отца Сергия, косо на всех подряд и не доверяли никому, даже самим себе. Надеялись переиграть врага в одиночку.

Не переиграли. Это стало ясно после убийства Говоруна.

Голову прострелила игла боли, Старшой заорал, складываясь пополам. Рядом выли, обхватив головы руками, вестовой и адъютант.

В голове лупили великанские барабаны да так, что Старшому казалось, череп уже лопнул и разлетится, отпусти он руки.

Чудом удалось подняться на четвереньки и ухватить за рукав адъютанта.Тот обвис тряпичной куклой на стуле, глаза заливала кровь из лопнувших сосудов, зрачки закатились.

Толку от него уже никакого, помочь нечем.

Авось, выживет.

Старшой пополз к выходу.

Неожиданно барабаны в голове поутихли, стали чуть слышным рокотом, будто кто-то приглушил звук.

Старшой знал, кто. В дело вступили ведуны. Им удалось отбить первую атаку через тонкие миры, и сейчас порубежники, как и положено по уставу, занимали оборону, дежурные группы следили за передовыми рубежами.

Или уже ведут бой, – подумал Старшой и прислушался.

Сухо хлопнул во дворе выстрел.

Раз.

Другой.

Штаб атаковали

___***___

Всеслав слетел с кровати,

– Иван, тревога!

Перед глазами плавали разноцветные пятна, в ушах звенело. Кто-то мощно лупил через тонкий мир. С такой силой, что досталось, всем, кто способен чувствовать тонкие миры.

Пошатываясь , ввалился в зал-столовую. Бледный, сосредоточенный Иван сидел с закрытыми глазами на полу. Услышав друга, поднял руку – подожди.

Всеслав замер.

В тот же миг донёсся удар во входную дверь. Одновременно под потолком противно заверещало чучело белки. Глухо стукнуло в потолок, и даже сквозь толщу бетона и перекрытий донесся полный боли крик.

Сработали, таки, обереги! На совесть старались.

Только много позже, когда восстанавливал события, Всеслав понял, что их спасла атака на штаб порубежников.

Бойцы Хасана знали своё дело и сумели обойти часть ловушек и оберегов. Проснись Всеслав с Иваном чуть позднее, не ушли бы.

Счёт шел на мгновения.

Иван уже ушел в тонкий мир, поэтому Всеслав убедился, что друг полностью одет, кинул ему на руки короткий полушубок и бросился обратно в комнату.

Тёплая рубашка, свободные штаны, куртка, мягкие сапоги – тело помнило каждое движение.

В голову ударил тяжелый молот – вот и атака, бьют уже прицельно по нему.

Плывет перед глазами комната, но морок тут же сносит, Иван умница, прикрывает.

Обереги и запасной боекомплект в мешок, мешок за спину. Остальное – в заговоренный тайник в стене. Авось, не найдут.

Из-под кровати потянул сверток, зарядил кавалерийский карабин. Подсумки с обоймами — через плечо, остальные по карманам куртки.

Удары в дверь делались все тяжелее, за дверью выла и стонала неведомая нелюдь. Кто-то лупил в потолок великанским кулаком, в глазах плыли кровавые видения.

Иван, глаза так и не открыл. Но полушубок надел, был полностью готов. За плечами такой же, как у Всеслава мешок, в левой руке боевой нож, в правой — тупоносый пистолет.

Всеслав проверил короткий топор «кулачник», поудобнее перехватил трость в левой руке – если что, послужит подставкой для карабина. А стрелять сегодня придется.

Без вариантов.

– Ваня, давай, – план на случай прибытия непрошеных гостей они обсуждали много раз, готовились тщательно. И все же, Всеслав до конца не верил в происходящее. Врос, врос он в мирную жизнь, прикипел к уютному жилищу и теплой постели.

Вдалеке загрохотало, по ступеням бухало тяжелое железо.

Снесли дверь, понял Всеслав.

Кто-то гортанно командовал.

– Ах, Хасан, ах сука, – с досадой бормотал Всеслав.

– Ваня, не возись, – поторопил он друга.

Иван с натугой отодвигал шкаф.

За ним виднелся проход – когда-то он был техническим коридором, выходил в подвальный этаж, что тянулся под всем домом. Друзья основательно поработали, и теперь из крохотной замаскированной комнатки в одну из квартир первого этажа вела лестница. Саму квартиру от души заговорили, и увидеть ее обычный человек просто не мог, а знающий – только, если хорошо знал, как снимать такие заговоры. Правда, среди людей Хасана умельцев хватало. Оставалось надеяться , что у них не было времени на обстоятельную разведку.

Шаги приближались, и Всеслав, подойдя ко входу в зал, пошептав, сделал простенького двойника, истратив на то заряженный другом оберег. Послал вперед, сам, присев на корточки, засеменил следом.

За поворотом закричали, хлопнули выстрелы.

Всеслав упал на бок и лёжа выстрелил туда, где в полутьме виделись силуэты боевиков Хасана.

Одного бросило на стенку, другой, вскрикнув, отпрыгнул назад. Третья пуля чиркнула по стене, выбивая искры.

Всеслав перекатился, прицелившись, выстрелил еще два раза, отгоняя нападающих.

Бросился назад.

Иван ждал в проходе, сосредоточенный, с полузакрытыми глазами, ушедший в себя.

Задвинули шкаф на место, Всеслав прошептал заранее заготовленный наговор – теперь впопыхах на это место не обратят внимание. На полчаса хватит, а больше и не надо.

Поволок друга в комнату с лестницей.

– Ну? Что там?

– Колдунов двое. Боевиков с десяток.

– Уже восемь,– уточнил Всеслав.

– Колдуны сильные. Не могу пробиться наружу, – Иван говорил сквозь зубы, находиться сразу в двух мирах и так было нелегко, а сейчас приходилось отражать постоянные атаки двух хорошо подготовленных магов Хасана.

Серые стены комнаты плыли, на них натекала нестерпимо яркая, сочащаяся кровью, реальность тонкого мира, где два поднявшихся до звезд джинна метали в него оторванные головы великанских младенцев, башни с куполами из змей и какие-то совершенно невообразимые валуны, полные кровавых глаз.

Джинны истошно визжали и это мешало сосредоточиться.

Брызжущий синими искрами лис и вставший на дыбы медведь с ревом отбивали атаки, не давали добраться до ведуна, но надолго ли хватит духов-союзников?

– Ваня, продержишься?

– Двигай,– Иван уселся рядом с лестницей и сосредоточился на своей битве.

___***____

Всеслав бесшумно поднялся по лестнице, пробежал ко входной двери и осторожно выглянул в приоткрытую дверь. Они с самого начала решили ее не закрывать. И не ошиблись.

Один из боевиков Хасана стоял на лестничной площадке.

Это было очень плохо, значит, времени у них меньше, чем рассчитывали.

Всеслав осторожно прислонил к стене карабин, снял со спины мешок. Покопался в мешке, достал заготовленный для такого случая оберег. Снял с пояса нож. Проколол палец, капнул на оберег, втёр кровь в тёмное дерево.

Иван бы, конечно, обошелся без всего этого, но та то он и ведун.

Бесшумно зашептал.

Зашевелилась пыль на площадке этажом выше, поднялась, закрутилась, превращаясь в серую фигуру, отдаленно напоминающую человека, и прыгнула на хасанова бойца.

Он был хорош, отреагировал моментально, отпрыгивая назад, приседая, готовый к удару…

Поэтому не почувствовал, как топор Всеслава вошел ему в шею. Хромой придержал обмякшее тело, затащил в квартиру и, подхватив карабин, побежал вверх по лестнице.

Карабин, конечно, не снайперская винтовка, но Хромой рассчитывал, что колдуны будут где-то неподалёку. И охранять их будет один-два человека, не больше. Все же, у Хасана в распоряжении не так много подготовленных бойцов.

Двумя этажами выше из угловой квартиры открывался отличный обзор. На их счастье ночь выдалась морозная и лунная, в серебряном свете дома и деревья отбрасывали длинные непроглядно-черные тени, рисунок которых Всеслав знал в совершенстве.

В тени соседнего дома стоит неподвижная фигура. Человек, или обманка?

Хромой осторожно потянулся к цели внутренним щупом – словно кошка лапой, готовый отдернуть в любой момент.

Никакого отклика.

Умён.

Как же его выманить?

Всеслав, сжал оберег, заряженный перед этим напарником, ткнул в обманку мысленной пятернёй и тут же сморщился от боли и рёва, раздавшегося в голове, но вытерпел, вцепился в нить, ведущую к колдуну, и на долю секунды увидел его – стоящего по колено в снегу на углу соседнего дома, в густой тени.

Не давая себе времени на сомнения, Всеслав вскинул карабин к плечу и выстрелил.

Рёв стих, голова звенела от внезапно наступившей тишины, но тут же сухо защёлкали выстрелы и Всеслав, вскинул руки, защищая глаза от мелкого крошева.

Дом полнился глухим нутряным гулом.

Снизу заорал Иван,

– Всеслав, пора выбираться!

– Я снял одного, – Всеслав уже прыгал по ступеням вниз, когда стены вокруг поплыли и из них полезли щупальца с раскрывающимися зубастыми ртами.

И продолжали щёлкать выстрелы снаружи.

Похоже, к противнику подходило подкрепление.

Их обложили со всех сторон.

Иван стоял в дверях заговоренной квартиры.

– Выберемся?

Всеслав отрицательно помотал головой.

– Похоже, мы всерьез разозлили Хасана.Всех подтянул.

– Значит, второй вариант? – Иван недовольно сморщился.

– Значит, второй.

___***___

Хасан наблюдал за осадой издали. Если его будут спрашивать, он честно ответит, что ведуны смертельно оскорбили его, но он сам им не стал мстить. Но люди, которые узнали об обиде — горячие люди, для которых законы гостеприимства святы! Он сожалеет, но Иван и Всеслав нарушили законы гостеприимства, что может поделать бедный старый торговец.

Смерть своего ученика он ощутил, как тяжелый ожог – силы, которые дал колдуну Хасан и подпитал Гость, вспыхнули, возвращаясь в те тёмные области Мироздания, откуда их вызвали.

Хасан поморщился – появился ещё один неоплаченный счет и новая статья расходов. Которые майор ему, конечно, не возместит.

К дому подбегали тёмные фигуры, исчезали в густой тени, старое здание наполнялось иномирным гулом.

Внезапно вытянутый прямоугольник древнего дома задрожал, словно его окутало марево жаркого летнего полудня, и бесшумно осыпался, погребая всех, кто был внутри.

Взметнулось в холодный воздух облако пыли.

Наступила тишина, в которой стали слышны хлопки откуда-то из-за Северянинского моста.

Там отбивались порубежники.

Глава 10. Собиратели осколков

Иван был прав. Самым сложным оказалось не подорвать дом – все, что нужно они заготовили много лет назад, едва облюбовав это жилище. Сразу решили, если поймут, что тихо уйти не получится, устроят себе пышные похороны.

Остановить себя тоже особого труда не составило. Оба не раз тренировались и умели замирать так, что пульс замедлялся до удара в минуту, мысли исчезали, а дух уходил в верхний мир. Но продолжались такие путешествия недолго, и они постоянно страховали друг друга. Опасное это было занятие, оба знали истории о тех, кто не возвращался. Иван, конечно, сильнее за друга переживал, тот всё же ведуном не был, в щаманские путешествия не ходил, так что, душе его в тонком мире было неуютно. А оо, бывало, наоборот, восторг за пределами человеческих сил...

Сложнее всего было вернуться. Верхний мир завораживал, он был чудесен, манил доступностью необъятных просторов, радостью полета, чистым восторгом ничем не ограниченного самобытия, вечного познания без необходимости учитывать потребности неуклюжего смертного тела.

Всеслава, которому такие выходы всегда давались с трудом, эти ощущения захватывали целиком. Можно было плакать и смеяться, танцевать с духами ушедших друзей, которые оказались рядом, звали за собой, можно было лететь, или бежать, не зная устали, забыв о хромоте!

Сейчас, тоже, забылся, рванул куда-то…На счастье, закрутился в ногах, злобно тявкая, брызгающий синеватыми зимними искрами лис, кусал за ноги, не давал уйти навсегда.

Спасибо лису – напомнил, что здесь тоже нельзя терять бдительности. Надо затихнуть, раствориться, довериться духам-союзникам Ивана, позволить унести туда, где не заметят черные полотнища вихрей-джиннов, что кружили вокруг вздыбленного-разорванного пространства вокруг дома.

Всеслав не знал, сколько продолжалось его путешествие с духами. Лишь ощущал, как истончается связь со Срединным миром, незначительными становятся дела, заботы и обязательства. Всеслав рванулся – надо назад!, но лис снова тявкнул и п о к а з а л – по развалинам провалившегося внутрь себя дома все еще бродили, по-птичьи дергая головами, бледные мертвоглазые хасановы дети, а рядом с ними настороженные бойцы с оружием наизготовку.

Да уж, колдун подошел к делу основательно.

Как и предупреждал Иван, труднее всего будет вернуться.

____***____

Всеслав бесшумно вздохнул. Воздух был холодный, пахнущий стылым камнем. Вокруг непроглядная темнота.

Пошарил в темноте, рука наткнулась на твердую промерзшую ткань. Потянул, зашарил пальцами – рукав Ивановой куртки.

– Я живой, – чуть слышно шепнул знакомый голос.

Всеслав облегченно выдохнул.

– Хасан, сука, мне за это ответит, – зашевелился Иван.

Встал, осторожно ощупывая руками стену, затеплил белый огонёк – такой же они подвесили над санями Акимыча всего несколько дней назад. Казалось, это было давным-давно. Время уплотнилось, понеслось, трамбуя судьбы и события.

– Давай выбираться.

– Погоди малость, Вань, – Всеслав сел, растер руки, похлопал по полу рядом с собой.

Иван присел на корточки, вопросительно изогнул бровь.

– Я что думаю, – Хромой откашлялся. – Хасан подождёт, не до него сейчас. Он думает, что мы с тобой дуба дали, вот, пусть и думает. А нам с тобой пора делом заняться.

– Конкретнее?

– Ты тех парней, что стрелка крутили, запомнил? Мы их потом среди людей Хацкого видели.

– Конечно. Интересные ребятки.

– Заметь, стоило нам поинтересоваться делом Говоруна и задать вопросы о купце, и к нам наведались бойцы Хасана. Не после того, как мы в его доме таратам учинили — а именно после того как другие вопросы задавать стали. А ведь до этого сидел тише воды, ниже травы. Хотя, сам знаешь, должен был взвиться до небес. Значит, думаю я, кто-то ему сказал, что теперь – можно. Или, скорее, нужно. Что время пришло.

– Почему именно Хацкий?

– Может, и не он, – легко согласился Всеслав, – только мне одна деталь покоя не дает. Сначала значения не придал, а теперь вот из головы она не идёт. Я, вообще, пока там, – он показал на потолок, – был, многое передумал и иначе смотреть начал. Так, вот. Купцова родича убитого помнишь?

Иван кивнул.

– Он в хозяйском кресле сидел. А если верить тому, что про покойного говорят, купца он сильно уважал и искренне считал благодетелем. Не мог он вот так, запросто усесться на хозяйское место.

– Хорошо. Что с того? – Иван осторожно разгребал завал. Угол комнаты смяло, бетон осыпался и перекрыл вход в заранее заготовленный напарниками лаз. К счастью, перекрыло его не полностью.

– Значит, кто-то его туда усадил. Скорее всего, тот, кто убил. И это, действительно, послание. Кому – сейчас гадать без толку, может купцу, может, друзьям его, чтоб не совали нос, куда не надо. Важнее другое – майор ни словом об этом не обмолвился, а он покойничка должен знать куда лучше нашего. Как-никак, в одном ведомстве служили. Да и вообще, это его работа – такие вещи подмечать. Второе — про коробку, которой там не оказалось, тоже не он упомянул. О том, как охранупроморозило…

– Ну иноки, знаешь ли, тоже не больно разговорчивы были, – прокряхтел Иван, откатывая бетонную глыбу, – Ты, давай, излагай, но и руками работать не забывай.

– Согласен. Иноки тоже молчат, но доверия к ним у меня чуть больше. Да и то, что Старшой про грызню между службами наговорил, тоже заставляет больше к майору и его людям присмотреться. Опять же – как это они так чётко и вовремя на стрелка вышли? Не столкнись люди Хацкого с нами, как думаешь, что было бы?

И сам ответил,

- Положили бы и его, и Хасановых людей, да и концы запрятали. Или, наоборот, помогли уйти по-тихому, а кончили уже потом.

– Аргумент, Всеслав, аргумент, – Иван кидал бетон и обломки кирпича с размеренностью хорошо отлаженной машины, – а еще, ты обратил внимание, как сейчас наши окрестности из Верхнего мира смотрятся?

– Говори, не тяни, сам знаешь, мне там неуютно. Мне дел здесь, в Яви хватает.

– Город как будто накрыло полупрозрачным маревом. Оно подрагивает, словно желе и стреляет черными сполохами. И над всем этим постепенно вытягивается огромный такой… хобот что ли. Уходит куда-то вбок и скрывается в тучах. И тучи эти тоже сюда гонит.

Всеслав присвистнул,

– Сдается мне, что когда выберемся, узнаем много нового.

– Угу. И новости нам не понравятся.

___***___

Очень хотелось забрать Уголька, но показываться там, где их хорошо знали, было глупо. Пробирались по пояс в снегу, наведя простенький морок – на что-то более основательное сил уже не было. Всеслав морщился, всё сильнее наваливался на посох, который соорудил из срубленной берёзки, но шага не сбавлял.

– Ваня, тебя ничего не удивляет? – отдуваясь спросил Всеслав, оборачиваясь туда, где до сих пор ветер гонял над развалинами серую пыль.

– Ага. Что интересно, рядом никого, – Иван остановился, всмотрелся в сумерки. Выбраться удалось только к вечеру, и вот-вот должна была вступить в свои права ночь.

– Именно. Где доблестная полиция? Где порубежники? Что, чёрт побери, происходит?

Узнать, что же произошло, получилось только гораздо позже, когда они добрались до жилых мест, отряхнулись и ввалились на постоялый двор.

Где успели только выпить по чашке горячего чая и сжевать неожиданно вкусный пирог с ливером. Вежливые, но явно напряженные порубежники подошли к столу и спросили документы. Самострелы патрульные держали уверенно, стальные наконечники смотрели точно в центр груди. Сзади прикрывали двое городовых с огнестрелом.

Пока Иван доставал бумаги, Всеслав очень медленно поднял руки и тихо сказал,

– Парни, проводите нас к Старшому, только тихо.

___***___

Парни оказались сообразительные, провели друзей сразу к дежурному смены, который Всеслава помнил, а потому затолкал друзей в каптёрку, приказал не высовываться, и ушел.

Пока шли по двору штаба, Всеслав ошалело крутил головой, но вопросов не задавал. Дерево во дворе снесло взрывом, сам штаб основательно прикоптило, окна третьего этажа глядели пустыми проёмами. Кусок стены угловой комнаты выбило, и Всеслав беззвучно охнул – как раз там сидела дежурная смена «слухачей».

Сейчас он слушал Старшого и, сдерживая злость, крутил в руках нож. Иван сидел на продавленном диване и, казалось, полностью ушел в себя. Н

– Твою ж мать, я поверить не могу, среди бела дня! – кипятился Всеслав. Было отчего. Подобной наглости не ожидал никто. Порубежников спасло то, что нападение началось как раз в пересменок и бодрствовали сразу две смены, а третья еще не успела устроиться на отдых. И, конечно, то, что на ногах был Старшой, который успел буквально выдернуть из спальни жену и детей и закинуть в подвал. Три минуты спустя в окно их домика влетел выстрел из гранатомёта.

___***___

– Они знали, точно знали, расположение помещений и служб! Прицельно били по окнам связистов, по оружейке, по моим окнам! – монотонно хлопал могучей ладонью по столешнице Старшой. Доски прогибались, стол поскрипывал.

Нападавшим удалось выбить подогнанным древним грузовиком ворота и на несколько минут просочиться во двор штаба. Закрепиться, однако, не удалось. Порубежники быстро перегруппировались и ударили так, что нападавшие откатились, а в тыл им врезались подоспевшие патрули, которые окончательно рассеяли их по близлежащим переулкам.

– Похоже, им главное было шороху навести, – успокоившись, сказал Старшой. – А еще – обрубить нам связь. Видимо, кровь из носу нужно было похоронить сообщение, которое мне доставили незадолго до нападения.

– Что за сообщение? – внимательно посмотрел на Старшого Всеслав.

Старшой колебался – оно и понятно, служба. Но махнул рукой и рассказал.

Друзья слушали молча, только Иван разок присвистнул так, что Старшой неодобрительно покосился.

– Разговор свой с Шаманом помнишь, – повернулся к другу Всеслав. – Похоже, еще один предмет, который хранили в секрете, для них вовсе не секретом оказался.

Теперь уже Старшой вопросительно смотрел на друзей. Пришлось Ивану рассказывать.

Разговор затягивался.

В дверь стучали, адъютант уже в голос орал, что Старшой занят, пускать не велит! Дверь тихонько затрещала, похоже бедолагу к ней крепко прижали, задушенным голосом он сипел, что пущать не велено.

Старшой крякнул, подошел к двери, распахнул – в коридоре грохнуло – коротко рявкнул.

Закрыл дверь, вернулся и снова сел за стол.

Иван закончил рассказ.

– Так, подытожим, – Старшой забарабанил пальцами по столешнице, – судя по тому, что в Москве творится, да и по сообщению из Ярославля, противник у нас мощный, и он перешел к активным действиям. Самое поганое, что у него есть пособники в самых верхах.

В дверь застучали. Колотили мерно и настойчиво.

Старшой снова прошел через комнату. На пороге выслушал гонца, молча кивнул, потом бросил кому-то,

– Десять минут .

В который раз запер дверь,

– Пока мы с вами отбивались, был взрыв и пожар в здании полиции. Да, в главном, – предупредил он вопрос Ивана, – погибло два человека, угадайте, что выгорело?

– Что тут гадать, архив, – пожал плечами Всеслав.

Старшой покачал головой,

– Не-а. Кабинеты групп, которые занимаются Говоруном и убийством Загорцева. Вот прямо сейчас доложили. Разумеется, полиция на ушах, просят подмоги.

– Старшой, ты ж понимаешь, что это значит? У нас не просто крот, а целый заговор? – спросил Всеслав. Просто, чтоб услышать ответ.

– Понимаю, Всеслав, понимаю, – похлопал его по плечу Старшой, – потому и рассказываю все, как на духу. Решим так – вы занимайтесь тем, чем должны. Чем именно, даже спрашивать не буду, чтоб из меня не вынули, случись беда. Связь держим через Федула, я ему сейчас все объясню. Похоже, кроме вас верить можно дьякам Особого приказа, во всяком случае, пока. Они мне про Ярославль весточку отправили. Если что узнаете, сообщайте, будем вместе думать, что делать.

И, выглянув в коридор, рявкнул:

– Федул! Бегом ко мне!

Вошедший порубежник не успел даже рот открыть, увидев Всеслава,

– Потом пообнимаетесь! Сейчас проводишь его в мою личную каптёрку, понял? Пусть берут, что надо. Одёжку потеплее, да поудобнее выдай, а то им на улицу толком выйти не в чем. Всё, други, бывайте.

Старшой открыл неприметную дверь, что притаилась между шкафами, и друзья, вслед за Федулом, двинулись вниз по узкой лестнице – снаряжаться.

___***____

Старшой не обманул – одели, обули, да снарядили так, что и в пир, и в мир, и в добрые люди.

В управление попасть не удалось – завернули хмурые уставшие городовые, даже разговаривать не стали. Смотрели с подозрением, и друзья решили не настаивать. Хотя порасспрашивать Необъятного очень хотелось.

За одну ночь праздничный город с гирляндами через улицу, украшенными еловыми ветками и разноцветными шарами подъездами и разрисованными окнами, превратился в загнанного зверя, готового исторгнуть из себя вереницу убегающих людей с наспех собранным скарбом, или взвиться в схватке не на жизнь, а на смерть.

Окна закрыты и занавешены, у подъездов толкутся вооруженные мужики, у домов побогаче – нанятая охрана. Лавки открыты, но в них пусто, лишь скучают за прилавками приказчики, даже на тротуар не выходят, чтоб заманить прохожего. Ходят настороженные нервные патрули, готовые заломить руки любому, кто не так глянет.

С горя решили заглянуть в любимый трактир Необъятного, и неожиданно обнаружили его там. С замотанной ладонью, взъерошенного и красноглазого.

Следак обрадовался, облапил по очереди Всеслава и Ивана.

Достаточно было сказать «Ну что …», и его прорвало.

Семён нервничал, от этого ел еще больше, хватал толстыми проворными пальцами гордость трактира – крохотные подкопченные сосиски, макал их в сладкую горчицу, запихивал в рот, шипел, обжегшись, запивал холодным тёмным пивом и всё говорил.

Сёма был следователем опытным, толковым, но в такой переделке оказался первый раз, до сего дня его клиентами все больше были тихие аферисты, хитровыделанные купчики и прочая чистая и спокойная публика.

Вчера пришлось вытаскивать из огня папки с оперативными делами, бежать к выходу, обливаясь потом от жары и ужаса, слушать, как трещат и рушатся перекрытия.

Впрочем, при всем нервическом чавканье и прихлёбывании говорил Необъятный толково.

– А самый цимес знаешь в чем, – он уставил жёлтую от горчицы сосиску на Всеслава, – незадолго до пожара я видел на этаже парней Хацкого. Они вечно парочкой ходят, голуби сизые.Конечно, могли и по делам заходить, но ни хрена я в такие совпадения не верю.

– А как их зовут, не знаешь? – поинтересовался Иван.

Семён задумался,

– У одного, вроде, фамилия Трегубов, а вот второго не помню, хоть убей. Описать могу.

И он описал. Коротко, ярко, точно.

Друзья переглянулись. Да, это были именно те парни Хацкого, которых они видели возле дома купца и потом, когда те брали стрелка. В совпадения оба давно перестали верить. Да и в принципе мало кто из знающих людей верил в такую ненадёжную штуку, как совпадения. Сколько раз каждый из них имел возможность убедиться, что за каждым странным событием, которое обычные люди привыкли списывать на случайность, прячется причудливая цепочка взаимосвязей, нити которых тянутся в другие миры. Потяни за эти нити, можно вытянуть такое, что и в страшном сне не привидится.

– Скажи-ка, дружище, где обретается эта славная команда майора Хацкого, – спросил Всеслав.

Необъятный не просто сказал. Он еще и нарисовал план на салфетке.

Всеслав хлопнул полицейского по плечу,

– Спасибо, друже. За нами должок. И, если что…

– Я вас не видел, сам понимаю, - и вернулся к сосискам с горчицей.

Судя по описанию, команда майора обитала в северной части Москвы, занимала небольшой особнячок в глубине двора. Это значило, что попасть туда нереально, подходить близко – тоже не лучший вариант, здание наверняка прикрыто в тонком мире, а про обычную охрану и говорить нечего. И все же других вариантов не было.

– Ладно, вспомним старые денёчки, – Всеслав поправил лямку вещмешка. - Посмотрим на местности, что можно сделать.

– Может, попросить у Старшого помощи?

Всеслав подумал, потом мотнул головой,

– Нет. Не стоит его в это втягивать. Нам надо, чтоб он со всех сторон чистый был, если его помощь всерьез потребуется.

Глава 11. Неудобные вопросы

Майор Хацкий тяжело откашлялся – на платке снова остались тёмные пятна – и с досадой швырнул платок в корзину для бумаг. Откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Снова эта мерзкая испарина: холодная, липкая. Как только она выступает, слабеют ноги, а руки начинает мерзко покалывать. Надо бы отлежаться, но – когда? И не поможет, уже не поможет.

Мысли снова и снова шли по заезженному кругу. Уже не поможет.

Тяжёлый кашель, чёрная мокрота, липкий пот, всё это он уже видел. Крепкий мужик лет сорока, которого они взяли на тропе к гнезду чёрных вдов, продержался в камере рядом с Гостем два месяца. К концу второго – дышал с хрипом, жалобно смотрел на Хацкого, когда тот приходил посмотреть, умирал тяжело.

Но Гость обещал, что все это закончится, как только он воплотиться полностью, – снова и снова успокаивал себя Хацкий. – Он же сам показал мне, что может творить. Надо дотерпеть, дотянуть, и тогда чёртов кашель я даже вспоминать не буду. И, потом, сидят же эти чокнутые, совсем рядом с Гостем сидят, и ничего.

Он вспомнил тёмную комнату, свечу на сколоченном из досок столе и бессмысленно глядящих в темноту людей, от затылков которых уходили вверх, в темноту, прозрачные трубки с клубящимся внутри туманом неопределенно-мерзкого цвета.

Майор так и не смог до конца понять, что именно делает эта машина, частью которой стали люди. Гость передал ее кому-то из Собирателей очень давно, когда сам он мог коснуться нашего мира лишь краем, только силой мысли и то, не везде. Лишь на межах, там, где ветви Яви сплелись и проникли друг в друга удавалось расслышать шепот Гостя. Но Гость был настойчив и нашелся тот, кто не только услышал, но и понял.

И - оценил.

Кто именно, майор не знал, да и неважно это было сейчас. Хватало других забот.

Хацкий успокаивался, и с удовлетворением замечал, как перестали дрожать руки, успокоилось дыхание.

Всё в порядке, можно работать.

Обострившееся за последний месяц чутье подсказало: за дверью вестовой, спешит, нервничает. И тут же в дверь осторожно постучали.

– Входите,– майор с удовольствием ощутил, что голос ровный и крепкий. Так и должно быть.

– Разрешите, господин майор? – вытянулся в дверях вестовой. Дождался кивка, доложил: – Телефонограмма от полковника Левшова из Службы Охраны. Просит прибыть при первой возможности.

– Ответь, скоро буду, – Хацкий встал, взмахом руки отпустил подчиненного. Перед маленьким зеркалом поправил мундир.

Итак, Левшов все же решил его вызвать. Что ж, разговор, наверняка, будет неприятным, но сейчас лучше не игнорировать полковника, не время обострять и так накалённую ситуацию. Как некстати, как некстати, поморщился Хацкий, выходя из кабинета.

– Едем, бери с собой Трегубова, – бросил он по дороге поручику Вахрушеву.

– Так точно! Мигом будем, – Вахрушев обманчиво неуклюже побежал по коридору.

Майор задумчиво кутался в шинель. Знобило. А ведь топят на совесть – он снова закашлялся.

Не успел он устроиться в крытом возке, как прибежали Трегубов и Вахрушев. Хацкий молча показал на сиденье напротив.

– Куда едем, господин майор? – дыхнул перегаром бледный тонколицыйТрегубов.

Майор ответил, глядя в стену над головой подчиненного.

– К господину полковнику Левшову едем. Точнее, еду я, а вы меня ждать будете. Есть у меня ощущение, что после разговора с господином полковником у нас с вами работы прибавится…

___***___

– Вы в своём уме, майор? – полковник Левшов шипел, подавшись вперед всем своим массивным, затянутым в синий мундир Службы Охраны телом. Щёки полковника налились нездоровым румянцем, залысины блестели, длинные завитые усы подрагивали.

– Вы что творите? – Левшов, конечно, играл, и они оба это понимали, но Хацкий знал, что должен соблюдать правила игры. Во всяком случае, пока.

Хацкий стоял навытяжку перед столом красного дерева и думал, что это смотрелось бы даже комично, не будь это полковник Левшов. Начальник Службы Охраны за десять лет сожрал не только своего предшественника, но и добился для Службы таких полномочий, каких она никогда не знала. Ему уже удалось почти подмять под себя городскую полицию, серьезно ужать порубежников и даже поколебать позиции разведки. Причём сделать это так, что наружу даже слухов не просочилось. Точнее, кому надо, тот, конечно, понимал, что происходит, но даже самые осведомленные часто не до конца понимали, что и зачем делает Левшов. Но любой шаг рано или поздно приводил к тому, что Служба Охраны получала все новые и новые полномочия.

Разумеется, исключительно ради блага Республики и для неусыпного обеспечения безопасности первых лиц государства.

Поэтому Хацкий предпочитал отвечать кратко и точно:

– Так точно, господин полковник.

– Тогда, какого черта вы приперлись к дому Столярова?! – грохнул кулаком по столу полковник. – Вы чем заниматься были должны?!

Хацкий помолчал.

А ведь он опасается, подумал майор, не боится, нет, но опасается, что вся эта комбинация выйдет ему боком. Может он меня сейчас ликвидировать? – мысли были очень спокойными и отстраненными. – Нет, не может, я слишком глубоко внутри ситуации. Он это тоже понимает. Потому и не вызвал меня сразу после операции. Чтобы не было ненужных разговоров. А сейчас, да, сейчас можно вызывать с полным основанием, дабы доклад заслушать, дело Службы Охраны напрямую касается. А когда только упокоили Говоруна – исключительно на совещании виделись. Чтоб на людях, чтоб никакого прямого общения.

– Отказаться я не мог, господин полковник. Вы сами участвовали в совещании, на котором создавалась моя группа. А от этого убийства магией несет за версту. Не мог я не приехать. Там же полицейского чина убили, да и охрану купца Первой гильдии заодно. Сам купец пропал.

– С Говоруном что, – полковник выпустил пар, чуть успокоился.

– Что касается, кхм… направления расследования дела Говоруна. О его любви к молодым дамам знал весь город. У госпожи Горностаевой как раз воздыхатель был – с горячей восточной кровью и соответствующими возможностями. Скажем так – отрабатываем.

– Ну и, как? Отрабатывается? – ядовито спросил полковник. – Как там воздыхатель поживает?

– Отрабатываем, как одну из основных версий, как и договаривались. Очень аккуратно сливаем информацию журналистам, чтоб они начали задавать вопросы, как так получилось, что городская полиция и служба разведки допустила такое безобразие у стен Кремля, – не моргнув глазом отрапортовал Хацкий.

– Вот что, майор, – Левшов как-то разом успокоился, откинулся на спинку кресла и кивнул майору на кресло у стола, – не до изысков нам теперь. Ситуацию мы обострили донельзя, нам теперь надо в ней свой кусок урвать. Сейчас все на ушах стоят, и это хорошо. Поэтому, вот я что думаю…

Левшов вышел из-за стола, присел на краешек и заговорщицки склонился к Хацкому:

– Как хочешь, но у этого твоего ревнивца должны появиться улики, которые однозначно его увяжут с разведкой, или порубежниками, для нас всё едино. Вот это уже можно не просто газетчикам скармливать, тут их крутить мои ребята будут, понимаешь? Нам их всех до п р и б ы т и я Гостя надо обезглавить и к ногтю прижать. Тут очень кстати, что стрелок по-тихому упокоился.

– Так точно, господин полковник.

– Вот ещё, что, – Левшов встал перед майором. – Ищи бумаги покойничка. Вовремя ты меня предупредил, что он по Говоруну роет. Но раз вы в кабинете, и в доме купца ничего не нашли, значит, где-то у покойного тайник был. Из-под земли достань.

Сказал, и вернулся за стол. Сел, принялся перебирать бумаги, давая понять, что аудиенция окончена.

Хацкий задумался. Вытащил платок, поднёс к губам, но, вроде, отпустило. Он уже заметил, что чем дальше от гостя – тем легче ему дышать. Да и в целом, тем лучше самочувствие. Вон, даже понял, наконец, что за окном зима. Да такая, что только открытки писать. Рождественские.

На полковника он смотрел уже задумчиво-оценивающе, окончательно поняв, что Левшов дёргается. Мандражирует.

Ещё бы, ему есть что терять. В отличие от него, Хацкого, который в комбинацию с самого начала вошел с полным пониманием, что это его единственный шанс стать кем-то, кроме как отставным майором с мерзким характером и больным желудком. И, всё же, интересно, с чего это он на таком взводе? Что, там, в этих бумагах? Сделки с землей, которые Говорун проворачивал для Собирателей, это понятно. А нет ли там ещё чего интересного?

– Бумаги, говорите, – протянул майор, подчёркнуто неторопливо складывая платок. Платок был хорошего тонкого полотна, с едва заметной монограммой “Х” в углу, – Ну, допустим. Я как раз это дело веду, все естественно. Вот, я их нашел. Дальше, что?

Левшов подался вперед всем телом:

– Дальше, вы их приносите мне. И уже я решаю, что с ними делать. Это приказ.

Вот оно, то самое время, понял Хацкий. Если ломать ситуацию, то сейчас. Он откинулся на спинку кресла и поднял бровь,

–·Приказ? А, собственно, что именно вы приказываете, господин полковник, и почему?

Сказал, и замолчал, скучливо оглядывая стол полковника.

Левшов глотал воздух. Наливался багровым. Вздымался из-за стола. Сжатая в кулак ладонь уже готовилась грохнуть по столу так, что запрыгает письменный прибор и поедет вбок, рассыпаясь, гора коричневых папок.

После таких разносов люди выходили из кабинета Левшова на подгибающихся ногах. Некоторых в стенах здания Службы не видели.

Хацкий с любопытством ждал.

Кулак пошёл по дуге вниз, багрянец добрался уже до лба, Левшов открыл рот… И что-то неразборчиво прохрипел. Кулак превратился в дряблую ладонь, которая сгребла какую-то бумагу и смяла ее. На бумаге остались тёмные мокрые пятна.

Полковник оплыл в кресле.

– Что, крепко припекает? – подпустив в голос сочувствия, спросил Хацкий.

Левшов лишь молча кивнул. Расправил скомканную бумажку, прочитал, отправил в одну из папок.

Раздраженно дёрнул ворот мундира, продышался,

– Не то слово. К тому, что разведка и порубежники этим показательным выступлением на мосту воспользуются, я был готов. Для того всё и затевалось. Но ещё кто-то в игре. Кто , понять не могу. Просто,– полковник поводил рукой в воздухе, – ощущение. Словно смотрит кто в затылок, а оборачиваешься – нет никого.

Хацкий сплел пальцы, указательными тихонько постучал по подбородку. Да, бумагами надо было заниматься в первую очередь. Этого хочет полковник, отлично, будет, если что, разрешение, которым можно прикрыться. Но и ему самому бумаги Загорцева не помешают. Как страховка, если всё окончательно пойдёт не так.

– Разрешите идти, господин полковник, – он легко поднялся. Вытянулся по стойке смирно.

– Идите, майор, – Левшов вяло махнул рукой, – и помните, у нас с вами права проиграть нет, – Полковник криво усмехнулся. – Если что – нас и в другом мире достанут.

Хацкий сбежал по ступеням, с наслаждением вдыхая сладкий морозный воздух. Хлопнул по спине съежившегося в холодном возке Вахрушева. На мгновение замер, огляделся. Будто кольнуло что. Вспомнил дергающегося Левашова и выматерился сквозь зубы. Заразная она, эта паранойя, что ли?

– Трегубов где?

Коренастый Вахрушев, дыша на ладони, мотнул головой.

– Вон, в трактир забежал, чаю погонять.

– Дуй за ним. И скажи, если учую, что не чай это был, зубы выбью.

– Есть, вашбродь, – агент неловко выбрался из возка. Но к дверям метнулся шустро.

____***____

– Если и здесь пусто, завтра идём к майору, пусть сам наставления даёт, – глядя на тускло мерцающий в крохотном окошке свет, пробормотал Трегубов.

Похмелиться ему не удалось. Вахрушев вытащил его из трактира как раз, когда вахмистр, блаженно прикрыв глаза, собирался влить в себя стопку чистейшей, прозрачной, холодненькой хреновухи. Он втягивал носом острый, отрезвляющий и в то же время расслабляющий аромат, представлял, как пройдёт по телу волна жаркой дрожи, отступит стылая хмарь и мир снова сделается праздничным и понятным.

Вахрушев поймал руку напарника у самого рта и тем разрушил его надежды. Перечить Хацкому было себе дороже. С тех пор, как майор стал исчезать в дальнем конце коридора, за дверью, которую посменно охраняли невесть откуда взявшиеся низенькие азиаты, и вовсе опасно.

Издалека азиаты в широкополых халатах и островерхих шапках с меховыми ушами казались смешными.

Но только издалека.

Смотрели они так, что вахмистр сквозь зубы помянул темных богов и святых угодников в нехороших позах, и больше в тот коридор не входил, да и в разваливающийся дом старался лишний раз не заглядывать. Хацкий же, который и раньше наводил на тех, кто его знал, оторопь своей холодной рассудочной беспощадностью, сделался попросту страшен.

Он истончался, глаза горели тёмным болезненным огнем, малейшее неповиновение пресекал так, что даже видавший виды Вахрушев начинал мелко креститься. Конечно, когда майор не видел.

Выйдя от Левшова, майор коротко приказал искать тайник Загорцева.

– Что хотите делайте. Но бумаги найдите.

– Где ж их искать то, – уныло протянул Трегубов, – на квартире уже всё перевернули, в кабинете тоже первым делом. Сами видели.

Трегубов даже не понял, как Хацкий оказался прямо перед ним. Тонкая сухая рука схватила агента за кадык,

– А ты подумай. Как следует. Не то я задам себе вопрос, на кой чёрт мне нужен идиот. Задание понятно?

– Так точно, господин майор, – просипел Трегубов. Вахрушев подтянулся и молча встал по стойке смирно.

С той минуты они толком и не присели. Перехватили только по куску хлеба с мясом в обжорных рядах и снова взялись за поиски.

Искать они умели, за то Хацкий и держал. Ещё за хватку, звериную хитрость и полную бессовестность. Для них он был вожаком. Более сильным и опасным, чем они, зверем, за которым выгодно идти и которого не зазорно бояться. Такие отношения им были понятны и полностью устраивали.

Первым делом агенты насели на “счетоводов”, как с некоторым высокомерием называли “убойные” сотрудников Управления по расследованию экономических преступлений. Людей Хацкого “счетоводы” не любили, но некоторые побаивались, поскольку те знали о них неприятные подробности, вроде карточных долгов и взаимовыгодных отношений с купечеством. Поэтому агенты успешно вытрясли из всех подробности жизни убитого, еще раз прошерстили бумаги, которые сейчас изучали коллеги Загорцева, да и приуныли.

Никакого толку. Только лишний раз убедились, что лейтенант был парнем дотошным, аккуратным и очень осторожным. Ни-че-го. Ни одного упоминания агентов, ни единого адреса, не связанного с текущими делами, что лейтенант расследовал, никаких личных почеркушек на клочках бумаги.

Долго ворошили и перекидывали друг другу бумаги и личные вещи, изъятые из опрятной, – словно нерусь какая жила, буркнул при осмотре Вахрушев – двухкомнатной квартирки. На них руку наложить успели, оттерев “внутряков”. Хацкий холодно посмотрел на конкурентов, процедил, что в деле явно присутствует наличие “применения особых способностей и изменение законов природоустроения, сиречь, магии, или, волшебства, если господа желают”, и его люди вынесли все, до последнего клочка.

Правда, и выносить было особо нечего. Судя по всему, лейтенант жил работой, дома бывал нечасто, спал, ел и отправлялся на службу. Связка писем, в основном, от родителей, что жили в Наро-Фоминске, и еще одна, от некоей Ольги – судя по качеству бумаги и лёгкому запаху духов, из хорошей семьи, а судя по оборотам, девушки молоденькой, романтичной и склонной к авантюризму.

Прочитали, отложили в сторону, перешли к счетам – пусто. Лейтенант жил какой-то неимоверно правильной скучной жизнью.

– Давай еще раз на хату, – наконец, скомандовал Вахрушев.

– На кой чёрт? – Трегубову всё ещё было муторно, никуда не хотелось ехать, да еще по такому морозу.

– Такой. Хочешь, чтоб майор снова тебя за кадык потрогал?

Трегубов вспомнил пустые глаза Хацкого и горячие пальцы на шее. Молча встал и принялся одеваться.

В квартире он слонялся из угла в угол, трогал без толку вещи, жевал губами, а перед глазами всё стояла та невыпитая рюмка хреновухи. Ох, сейчас бы её… Слаще сочной бабы.

Бабы?

– Слушай, а ты тут хоть что-то дамское видишь?

Вахрушев помотал головой.

– Где? Не то казарма, не то келья.

– Но где-то же он с бабой своей кувыркался? – Трегубов поднял бровь. Даже видение хреновухи пропало. Агент почуял след.

Была ведь баба. Письма писала.

Девицу Ольгу расколоть оказалось несложно. Услышав, что придётся рассказать папеньке о том, что и как она описывала в письмах лейтенанту, а рассказать придётся, вы не бойтесь, мы ж понимаем, в письмах ничего предосудительного, но девушка вы явно темпераментная, Ольга согласилась, что незачем омрачать покой батюшки, который как раз подыскал ей подходящую партию. Нижняя губа у нее мелко тряслась, о смерти лейтенанта она явно знала и переживала, но оказалась дамой не по летам практичной и тихонько шепнула адрес домика, в одной из комнат которого и находился тайный приют влюбленных.

Агенты приободрились и отправились в адрес. По дороге несколько раз петляли, чтобы стряхнуть хвост. В привычку уже вошло – больно часто приходилось заниматься делами, никак не подходящими для чинов полиции, и не оставляло ощущение едва ощутимого взгляда в спину. А своему чутью они доверяли. Потому и были до сих пор живы и относительно здоровы.

После События Москва испуганно съёжилась, расстояния, которые раньше казались пустяковыми, превратились в опасные путешествия, окраинные кварталы десятилетиями стояли, бессмысленно глядя на проползающие годы провалами окон. За некоторыми из них шла нечеловеческая жизнь, но большинство старых домом постепенно умирало без ремонта, тепла и присутствия человека.

Постепенно москвичи привыкли к новому существованию, а когда ушли в другие миры последние старики, по-настоящему помнившие мир до События, город окончательно стряхнул морок прошлого и зажил новой жизнью.

В Москву снова потянулся люд из окрестных городков и сёл, порой приходили целые обозы тех, кто снялся с места и рванул куда глаза глядят в поисках нормального мира. Разбирали пустые коробки многоэтажных домов, пристраивали к ним деревянные домишки, возникали ремесленные слободы и нехорошие места, Москва снова вписалась в новый мир и стала диктовать ему свою волю.

Нужный домик агенты Хацкого нашли не сразу, хотя оба знали город хорошо. Но Москва, кажется, живёт сразу во многих мирах и измерениях. Вроде, ну не может быть в глубине этого дворика пристройки. Всю жизнь тут ходил – не было, а вот она, стоит себе, светит тускло окошком, вьётся дымок из хитро, через кухонное окошко, выведенной трубы.

Прятался этот не то флигель, не то избёнка во дворах Мещанских улиц, неподалеку от Сухаревской площади. Найти его можно было только если точно знать, что искать, а подходы отлично просматривались из окна кухни. В котором сейчас виднелся неподвижный большеголовый силуэт.

– Может, это, того его, – Трегубов коротко чиркнул большим пальцем по кадыку.

Вахрушев задумчиво почесал голову, сдвинув набекрень шапку:

– Зависит от того, что мы там найдём. Давай, сначала чинно-благородно представимся хозяину, да осмотримся. Как говорится, будем правдивы и доброжелательны. А вот ежели что интересное найдём, тогда и того-этого.

–Твою налево,– Трегубов поскользнулся, с трудом удержал равновесие на обледенелом крыльце. Заколотил в дверь.

Прислушался, подождал, застучал снова. Наконец, послышались шаркающие шаги.

– Кого там нелегкая несёт? – голос оказался неожиданно сильным и глубоким.

– Полиция, – официальным голосом, откашлявшись, представился Вахрушев.

Дверь скрипнула, из узенькой щелки упала полоска тусклого света,

– Что надо?

– По служебной необходимости, – сохраняя официальную невозмутимость продолжил вахмистр.

Трегубов не выдержал,

– Убийство расследуем. Барин у тебя тут комнату снимал. Худощавый такой, темноволосый. С барышней сюда приходил. Соучастником пойти хочешь? – не выдержав, рявкнул Трегубов. Стоять на морозе надоело, хотелось в тепло, водки и пожрать.

За дверью ойкнули, завозились, снимая цепочки. Наконец, щёлкнул замок, и хозяин домика впустил агентов Хацкого в крохотный коридор.

Был хозяин стар, мал ростом, закутан в тёплый клетчатый плед, но спину держал прямо, на гостей смотрел испуганно, но без подобострастия.

– Что случилось с Александром Родионовичем, господа? – упавшим голосом спросил он.

– Убили его, сказал же, – отодвинув старика в сторону, Вахрушев затопал по коридору, обернулся, – Что стоишь? Показывай, в какой комнате он тут барышню свою пользовал.

Старик кивнул на дощатую дверь слева.

Комната оказалась чистенькой и очень уютной. Чувствовалось, что здесь бывает женщина, которой хочется любое помещение, где она оказалась хоть на полчаса превратить в дом, где хозяйка она, и только она.

Увидев узенькую кровать Вахрушев хмыкнул, но промолчал.

– Всё, дед, давай, иди, – вытолкал хозяина Трегубов, – не мешай работать.

Искать агенты умели. Постояли, посмотрели, запоминая расположение вещей, присматриваясь ко всему, что казалось хоть немного странным, и осторожно двинулись по часовой стрелке. Первым шел, внимательно все осматривая, Вахрушев, за ним Трегубов.

Перерыли всё.

Пусто.

Сдвинули немногочисленную мебель к стене и принялись простукивать пол. Сидя на коленях, Вахрушев вдруг остановился.

– Глянь, это что там? – он показывал на массивную тумбочку тёмного дерева, которую они придвинули к кровати. Боковины тумбочки неведомый мастер сделал в виде пузатых не то ваз, не то колонн. В одной из них глазастый агент заметил тоненькую трещину там, где это украшение крепилось к боковой стенке.

Трегубов достал короткий широкий нож, осторожно поддел деревяшку, нажал.

С тихим щелчком она отскочила, и Вахрушев с удовлетворением похлопал напарника по плечу:

– Вот они, родимые. От нас не уйдёшь!

Туго скатанные в трубочку, обёрнутые в клеенку и перетянутые шнурком, в тайнике лежали бумаги. По молчаливому согласию решили сверток не вскрывать – меньше знаешь, крепче спишь. Если лейтенанта из-за этих бумаг завалили, то их подавно упокоют. Сам же Хацкий и завалит.

– Дед? – кивнул на дверь Трегубов.

Вахрушев недолго подумал и кивнул. Сноровисто расставили по местам мебель, посмотрели – в комнату, вроде, никто и не входил.

Выйдя в коридор, Трегубов позвал, – Хозяин, ты где?

– Здесь я, иду, иду! – отозвался с кухни старик.

– Погоди, сам приду, пить охота, – спокойно сказал вахмистр и шагнул в крохотную кухоньку.

Коротко ударил старика в острый кадык, подхватил обмякшее тело. Придерживая, зашел за спину, примерился. Удовлетворённо кивнул, держа тело под мышки, подошёл к столу. Да, так и будет. Дедушке стало плохо, упал, ударился головой о столешницу, кости хрупкие… Жаль.

Приладился, резким движением дёрнул – сухо щёлкнуло, и старик обмяк.

Тем временем Трегубов осматривал кухоньку. Глянул на печь, погрел руки, посмотрел на керосиновую лампу на столе. Нашел у печи плоскую щепку, положил на край стола, чтобы она выступала за столешницу, поставил на нее лампу так, чтобы при небольшом толчке она упала. И поджёг щепку.

Через несколько минут щепка догорит до днища лампы, опора пропадет, и горящий керосин разольётся по кухне. Таких пожаров по зиме хватает. Никто и копаться не будет.

Молча двинулись к выходу.

Аккуратно закрыли за собой дверь и…

– Господа, не торопитесь, пожалуйста.

Агенты замерли на крыльце. Свет в домике был хоть и тусклым, но к ночной тьме глаза еще не успели привыкнуть.

Кто? – лихорадочно соображал Вахрушев. Уж больно вежливо обратились, но так, что рыпаться желания нет. Из тёмного проёма арки бесшумно вышли двое, и сердце у Вахрушева упало.

Их же кончить должны были...

Хасан, гадёныш, при нем майору клялся, что обоих завалил, да сверху кирпичом присыпал! Нельзя, нельзя было этим хитровыделанным верить, а расхлебывать теперь кому? Уж не майору, точно.

Вот чей взгляд мы чуяли, подумал Вахрушев. Ну шустры, покойнички.

– В дом пойдём, поговорим, – двинулся к ним Всеслав Хромой. Шёл, тяжело наваливаясь на трость, – что стоять-то. Вы, мужики, тут по служебной надобности?

Говорил он так спокойно, даже доброжелательно, что Вахрушев подумал – может, и проскочим? Мы тут люди служивые, просто выполняем задание, с нас и взятки гладки. Вот только, что с ними делать-то, с недобитками неупокоенными?

– А вы-то что здесь делаете, почтенные? – чуть отступая, спросил Вахрушев.

– Думаю, то же, что и вы, – Хромой был уже рядом. – Помогаем следствию по мере сил. Ваш же начальник нас к тому обязал и права дал. А что, вы не знаете, разве. Прям в доме Столярова и нанял, вы ж там были оба?

Агенты переглянулись. Они понимали друг друга с полуслова.

– Знаем, конечно. Не ждали, однако, что мы вот так одновременно здесь окажемся. Идемте. Здесь покойный лейтенант комнатку для свиданий снимал. Заходите, посмотрите по-своему, раз вы уже тут, – Трегубов приглашающе кивнул и приоткрыл дверь. Сам встал сбоку, а Вахрушев сделал шаг назад.

Чертовы колдуны поднялись на крыльцо. Трегубов пропустил Всеслава вперед, вошёл за ним. Следом шел второй, Иван, а с ним Вахрушев.

Коротко, без замаха, Трегубов ткнул ножом, метясь в шею Хромого. Услышал возню сзади. Целил так, чтоб сразу перерезать сонную артерию, выдернуть и тут же ударить снова. Рука ушла в пустоту. Всеслав присел и ударил тростью назад, попав точно в колено Трегубову. Агент потерял равновесие, но и в падении попытался достать противника ножом. Тот в каком-то немыслимом кувырке ушел вперед и пропал в кухне. Послышался звон и тихое “пуфффф”. По стене заплясали отсветы пламени, потянуло дымом. Сзади сдавленно хрипели, слышались звуки ударов, но Трегубову было не до того. Одним прыжком он влетел в кухню, надеясь, что Хромого отвлечет начавшийся пожар. Влетел, уже готовый и защищаться, и бить.

Но понял, что не успевает. Кухню уже заполняли клубы удушливого дыма, воняло палёной человеческой плотью, языки пламени лизали ножки табуретки, осторожно забирались по тряпью на спину мертвецу, грудой лежащего между столом и печкой.

Хромой стоял и спокойно смотрел на Трегубова, поигрывая тростью. Даже клинок из нее доставать не стал.

Агент облизнул губы, поудобнее перехватил нож, поиграл пальцами другой руки, проверяя, как лег старый верный кастет. И замер. Чего-то не хватало.

Слишком тихо было в коридоре.

Его щеки коснулось что-то холодное и скользкое.

Трегубов скосил глаз. К щеке приложили тонкое, испачканное тёмно-красным лезвие.

– Цацку брось, – равнодушно сказали из-за спины.

– Вань, кончай изображать, – в голосе Всеслава слышалось сдерживаемое веселье, и от этого Трегубову стало совсем плохо.

Послышался вздох, лезвие убрали.

– Бумаги нашли? – все так же, из-за спины, спросил Иван.

Трегубов помедлил. Не будут же они его допрашивать здесь, посреди разгорающегося пожара, на кухне, где смердит палёным мертвецом. Но напарники не торопились, держались расслабленно, и это пугало Трегубова до чёртиков. Спрашивать, что случилось с Вахрушевым, он не стал.

Твёрдая как доска ладонь шлёпнула его по затылку,

– Бумаги, говорю, нашли?

– Или, еще что-то, помимо бумаг? – дотошно уточнил Хромой.

– Нашли, у Вахрушева в кармане были, – сглотнул вахмистр.

–Стой спокойно, – ощущение постороннего присутствия исчезло. В коридоре что-то стукнуло, грохнуло, зашуршало.

– Всеслав, он не врёт.

Трегубов чувствовал, что сходит с ума. Он стоял в горящем доме, дышал вонью убитого им человека, а эти двое говорили так, будто сидели в трактире возле печки.

– Вот видишь, – улыбнулся агенту Хромой, – ты не соврал. Уже, хорошо. Еще пара вопросов, и мы уйдём из этого негостеприимного места. Итак, майор Хацкий знает о ваших маленьких шалостях?

Трегубов кивнул.

– Так мы и думали. Шустрый малый. Второй вопрос – кто убивал в доме купца Столярова?

Агент замотал головой,

– Не знаю. Вот те крест, не знаю.

– Ты серьёзные вещи то не поминай зазря, – отвесил ему затрещину Иван.

– Хацкий знает, кто? –спрашивал Хромой.

– Знает, конечно, но я сам не знаю. Он нам всего не говорит, – теперь Трегубов не раздумывал, ему хотелось отвечать, чтобы побыстрее закончить. Язычки пламени уже добрались до стола, занимались стены, агенту всё тяжелее становилось дышать. Чем они-то дышат, думал Трегубов. Эта мысль казалась ему очень важной, и он отчаянно за нее цеплялся.

– Что знаешь?

– Следили мы. Сначала, за Говоруном. Потом за купцом, ну, за Столяровым. Вели их, наблюдали, то, сё, докладывали майору.

– Врёшь, конечно, – задумчиво протянул Хромой и снова крутанул трость, – но колоть тебя уже некогда.

Трегубов очень обрадовался. Сейчас его вытолкают из горящего дома, свяжут и повезут в полицию. А там Хацкий постарается что-нибудь сделать! Он обязательно выручит, ведь я ему нужен! Он нужен майору, он его обязательно отобъёт!

Он даже не почувствовал, как Иван по самую рукоять вогнал ему нож сбоку в шею.

Только удивился, как быстро приближается пол.

Иван бережно вытер нож о рукав Трегубова, придирчиво осмотрел пылающую кухню.

– И ты мне ещё о театральщине говоришь? – укорил он напарника. Всеслав только плечами пожал.

– Думаю, можно и так оставить, – Иван показал ножом на труп хозяина дома, – Этого злодеи убили во время обыска. Потом передрались между собой. Тот, что в коридоре убил этого, но и сам получил смертельную рану и истёк кровью, не добравшись до выхода.

– Толково, - согласился Всеслав. – А теперь давай отсюда сматываться. И так дымом провоняли, сил нет.

Но сначала оба сноровисто обыскали трупы. На всякий случай зашли и в любовное гнёздышко, где Иван достал из кармана изящную серебряную стрелку на тонкой, тоже серебряной, цепочке. Зажал цепочку между пальцами, неторопливо пошёл по кругу, наблюдая за подвеской.

– Ваня, мы начинаем подгорать, – спокойно напомнил ему товарищ.

– Тшшшш, не мешай, – ведун не отводил глаз от стрелки. Возле ножки кровати стрелка закачалась и принялась описывать хорошо заметные круги.

Всеслав поддел половицу ножом, нажал, и она вышла из пазов. Тайник был заделан на совесть, никакое простукивание не помогло бы, потому что не было внутри пустоты: всё заполнял плотно набитый, обёрнутый в грубую бумагу пакет. Хромой подхватил его, не разворачивая сунул за пазуху, половицу приладил на место.

– Бестолочи – буркнул он поднимаясь, – бес-то-ло-чи.

– Ладно, главное, дело мы сделали, – шлёпнул его по плечу Иван, – идём отсюда.

Глава 12. Ночь в городе

Улицы были пусты, фонарей в этой части города отродясь не видели, к тому же, снова замело. С одной стороны, оно и к лучшему, больше времени на отход.

Но Всеслав отставал все сильнее, и, в конце концов, Ивану пришлось вернуться и почти силком перекинуть руку друга себе через плечо.

Так и похромали дальше.

– Ладно, зато, если патруль встретим, сойдём за перебравших купчиков, – пыхтел он, пытаясь подстроиться под тяжёлый хромающий шаг Всеслава.

– Хрен мы за кого сойдём, дымом провоняли, морды в саже, да, небось, на тебе еще и кровища, – бурчал Всеслав, пытаясь идти как можно быстрее.

– Рискнём, двинем к Мещанской? – кивнул в сторону уходящего направо переулка Иван.

Там можно было поймать извозчика, сесть, вытянуть больную ногу. Укрыться тёплой полой и, откинув голову на спинку сиденья, задремать. Чёрт, до чего же заманчиво.

Но Хромой только головой помотал,

– Рискованно, Вань. Ну как, правда, на патруль нарвёмся, как объясняться будем, откуда мы такие красивые?

Иван не выдержал, остановился,

– Ну нарвёмся? И что? Дымом пахнем, одежда порвана? Кстати, и не порвана она почти. Знакомым помогали! Погорельцам! Где горело? Да рядом с вашим Управлением! Ты видел – пожар то на жильё перекинулся. А нам надо ногу твою в порядок приводить. И бумаги смотреть.

– Двинули.

Когда добрались до освещенных улиц, Всеслав уже с трудом наступал на ногу. Колено немилосердно хрустело, от пятки до затылка вставили стальной шипастый штырь, и кто-то медленно поворачивал его из стороны в сторону. А иногда начинал вколачивать прямо в голову.

Шли долго – ни одного извозчика, вообще, никого. Даже трактиры закрыты – после сегодняшних пожаров и заварушек хозяева благоразумно решили переждать. Выручка выручкой, но жить то хочется.

Наконец в тёмной арке глухо всхрапнуло, захрустел снег, и на улицу медленно выдвинулась лошадь, запряженная в извозчичьи сани.

Иван пронзительно свистнул и замахал рукой.

Загрузил друга, сел сам.

– Дык, а куда везти вас, господа хорошие? – повернулся извозчик.

Друзья переглянулись.

– А вези-ка нас на Измайловский остров, – глядя Всеславу в глаза скомандовал Иван.

Всеслав молча кивнул.

– Кудо-оой? На ЧОртов остров? – вскинулся извозчик. – Ни в жисть не поеду!

Иван вытянул руку, сосредоточенно поводил пальцами. В воздухе повисла голубая капля. Чуть нырнула, поплыла и зависла у мужика над правым плечом,

– Отвезешь – твоя. На неделю, а то и дольше. Как ехать будем.

– Дак… Эта! Я ж это, завсегда! – мужик засуетился, подобрал вожжи и звонко щёлкнул кнутом. – Пошла, родимая!

Мужик знал дело – полозья свистели, сани шли ровно и ходко, извозчик только чуть трогал вожжи, когда надо было объехать выбоину, или смёрзшиеся глыбы, непонятно как оказавшиеся на дороге. Мчались по Садовому, свернули к Мёртвой площади, где так и стояли оплавленные, с раззявленными провалами, здания старых вокзалов. Здесь извозчик подобрался, зачмокал-загукал, и – сани пронеслись мимо нехорошего места, ушли в тёмные улицы.

Мужик обернулся,

– Только, таво, господа хорошие, я вас у ворот высажу, а внутря не поеду, не невольте вы меня!

– Не поедешь, ты нас туда доставь, – успокоил его Всеслав.

Ногу все еще дергало, но уже не так сильно. Нагнувшись, он потихоньку растирал колено и беззвучно матерился. Решил молодость вспомнить, старый дурак. Еще бы колесом прошелся, да вприсядку сплясал. Нога долго терпела, но такого издевательства не выдержала. Через тёплые штаны колено прощупывалось плохо, но, похоже, начинало опухать.

Ох, как некстати.

А когда такое кстати бывает, спросил он сам себя.

Вот то-то и оно.

Во время События вокруг Измайловского острова подняло землю, расшвыряло, полезла на берег пруда какая-то неимоверная дрянь, но долго не протянула и издохла, оставив на берегу чёрные щупальца, которые воняли так, что не спасали даже пропитанные уксусом повязки, которыми местные заматывали рот и нос. Во всяком случае, так рассказывали старожилы.

Всеслав специально порылся при первой возможности в отчетах – не врали. Образовавшиеся провалы и рвы заполнила чёрная вода, в которой не выживало ничего, кроме какой-то непонятной черной рыбёшки с острым раздвоенным хвостом и гроздьями крохотных глаз на прозрачных стебельках. Рыб этих не ели даже местные кошки. Но отчего-то охотились за ними с маниакальным упорством.

Кошки пришли на остров вместе со служащими Особого приказа Патриархии и быстро стали объектом поклонения местных жителей. Заполучить котёнка от кошки «с острова» считалось величайшей удачей, кошек холили, лелеяли и слегка побаивались.

Молчаливых же мужиков в черном просто боялись до судорог, хотя за все время существования Приказа ни одного столкновения с измайловцами у островитян не было.

Они быстро привели в порядок основательно обветшавший Собор Пресвятой Богородицы, обжили вросшее в землю здание, в котором в какие-то совсем древние времена, говорят, была богадельня для увечных воинов, и устроили там… что они там устроили, точно никто не знал, но слухи ходили самые жуткие.

Всеслав считал, что их охотно распускают сами приказные дьяки. Чтоб лишних глаз не было.

Полозья прошуршали по мосту.

Извозчик ёжился, поводил плечами – неуютно ему было от нависающей громады Мостовой башни, от молчаливой мощной силы, что исходила от высокой стены из почерневшего кирпича, от беззвёздного ночного неба.

Не по себе ему было и бедолага очень хотел побыстрее избавиться от седоков.

Остановились перед воротами.

– Посиди, , я сейчас, – Иван метнулся к воротам, заколотил в холодное, стянутое тёмным железом, дерево. При его приближении по железным полосам пробежала полоска синеватого огня, и пропала.

Вот и хорошо.

В левой створке отворилась неприметная калитка, из нее выглянул человек в черном полушубке. Знакомый голос окликнул:

– Иван Николаич, ты чего грохочешь? Бери друга своего, да идём.

Извозчичьи сани исчезли за мостом с такой скоростью, будто в них запрягли бегового рысака.

А друзья похромали к воротам. Всеслав всё так же тяжело опирался на трость, но ногу дёргало чуть меньше. Прилечь бы и совсем хорошо будет.

Захлопнулась калитка, Владимир – Круглов, кажется, вспомнил Иван, – поманил их за собой.

– Идёмте, отец Сергий уже ждёт. Помочь? — это уже Всеславу. Тот только головой помотал.

– Всеслав, ты чуешь? – тихо спросил Иван.

Хромой лишь молча кивнул.

Чувствовал.

Как только закрылась калитка, друзей окружила глубокая спокойная сила. Она разливалась в ночной тишине, поднималась к небу, накрывая остров невидимым покровом.

Сила очень древняя, поднимающаяся из глубин Земли, чуткая и мягкая, страшноватой мягкостью медвежьей лапы.

– Идём, Всеслав Григорьич, сейчас и ноге твоей облегчение будет.

____***____

– Ну? Что? – подался к столу полковник Левшов.

Несмотря на позднее время, полковник был бодр и возбужден, ни следа той апатии, которую видел Хацкий днём. Бодрость его была лихорадочной, нервической, глаза полковника блестели так, что любой полицейский заподозрил бы господина Левшова в употреблении чего-нибудь из богатого арсенала модных среди столичной богемы бодрящих снадобий.

Над столом колыхалась голубовато-прозрачная сфера. Она плавала в воздухе, меняя размер, темнея то с одной, то с другой стороны. Временами из нее вырывались облачка оранжевой взвеси, их простреливали зеленоватые молнии-нити, ветвясь окружали, поглощали облака и снова прятались в подрагивающую, словно медуза, сферу.

Левшов умолк, неотрывно глядя на сферу, она гипнотизировала, не давала отвести взгляд, и полковник так и застыл в неудобной позе.

В комнате находился и второй человек, к которому и был обращен возглас полковника. Человек в черном неторопливо ходил вокруг стола, сунув руки в карманы свободных брюк. Комната плавала в тенях, которые казались лишь гуще от неяркого света ламп, расставленных по углам. Казалось, тени следуют за человеком, текут, поглаживают спину, ласково касаются лица. От этого человек казался размытым, неотчётливым. Он был, и его словно не было. Он то почти полностью проявлялся-проступал в комнате, то исчезал, укутанный тенью.

Остановившись, человек в тенях присмотрелся к сфере, протянул руку, дотронулся до зеленой молнии. Потрескивая, она коснулась его пальцев и, со щелчком ужалив, отпрыгнула. Человек, однако, не обратил на это внимания, лишь потер указательный палец о большой и, склонив голову к левому плечу, задумался.

– Смотрите, как меняется рисунок, – он нежно коснулся сферы, и та отозвалась, потянулась к руке, превращаясь в чуть сплюснутую каплю.

Танцевали тени, неслышно ходил вокруг стола человек, что-то напевая, касался сферы, и та наливалась синим, выстреливала все новые светящиеся облачка, их обвивали и пожирали молнии-щупальца, а в верхней части капли собиралось кроваво-красное пятно. Проявлялись и ползли вверх к пятну тёмные прожилки, напоминающие вены, одни застывали, так и не добравшись до верха, другие вливались в него, будто впрыскивали ведьминское снадобье.

– Вот! Вот здесь! – человек показал Левшову на участок, где две длинных прямых линии, пересекая прожилки медленно, но неуклонно ползли к пятну.

– Вы скажете, наконец, что это значит? – не выдержав, рявкнул полковник.

Человек смерил его взглядом, и Левшов непроизвольно вжался в кресло.

– Это значит, дорогой полковник, что в игре появились новые персоны, которых раньше не было. Либо, возросла роль тех, кого мы не принимали во внимание. Вот они, видите?

Он указал ухоженным пальцем на ползущие к пятну линии, что уже пересекли несколько ветвистых прожилок, и те распались коричневатыми хлопьями, осели в «брюхо» капли.

– Вот это значит, что кого-то новые игроки уже вывели из партии навсегда. На первый взгляд, незначительного, но рисунок

– Так какого же черта я об это узнаю только сейчас? – Левшов был взбешен настолько, что забыл обо всем. Он вылетел из кресла и подскочил к хозяину комнаты.

Тени за спиной безымянного человека вскипели, вздыбились, но полковник не обращал на это внимания.

Левашов до смерти боялся человека в тенях, и поэтому хамил. Хозяин уютного особняка, в глубине которого пряталась комната со столом и танцующей сферой, прекрасно это знал.

Пускай. Полковник был нужен. Пока нужен. Быть может, и потом понадобится.

Тени многое говорили ему.

Сейчас они были взволнованы, тревожилась и сфера, которую он вызвал и за которой внимательно сейчас наблюдал.

Линии и облачка таинственных сил менялись, их уже не получалось контролировать, появлялись новые силы, возникали из ниоткуда, чего раньше не случалось.

Он всмотрелся пристальнее, будя в себе то, нечеловеческое зрение, полученное в жутком месте, в выжженных тремя разными солнцами развалинах среди степи. Там он впустил в себя тени — только так можно было избавиться от всепроникающего света голубого солнца. И от красного.

Но Чёрное! Чёрное солнце манило, оно обещало такое... Для этого не было слов в любом человеческом языке, но оно показывало. Показывало внутри головы, и от этих видений человек трясся в экстазе. Он жаждал того, что обещало Чёрное солнце, и получил все то, что оно обещало.

Достаточно было просто впустить в себя тени.

Человек не сомневался ни единого мгновения.

Теперь он хотел большего. Тени объяснили ему, что нужно делать. Здесь, в этом мире, должен был воплотиться Гость.

Посланник Чёрного солнца. Тот, кто навсегда изменит мир, вырвет его из хрупкого равновесия, в котором он застыл, пронзенный плоскостями и сферами других реальностей, и превратит в свои, только свои владения. Будет старательно растить, превращая в крепость, откуда его легионы начнут победное шествие, захватывая все новые и новые миры и реальности. Пока все Мироздание не подчинится.

Пока Чёрное солнце не поглотит всё.

Ему будут нужны приближённые.

Нет, не слуги. Т, кто станет его опорой. Его верными и преданными сподвижниками, обладающими властью, но хорошо понимающими, кому они обязаны этой властью.

Но и обычные полезные слуги тоже нужны.

Такие как этот хамящий от страха полковник.

– Эти линии меня тревожат, – нежно касаясь сферы, обратил внимание Левшова человек Чёрного солнца, – они означают, что против нас выступили очень серьезные силы. Они действуют куда активнее, чем ранее.

–Кто они и как можно их найти? – Левшов был профессионалом и практиком до мозга костей. Если появлялась проблема, то, прежде всего, он думал о том, как ее решить.

– Увы, не все так просто, – тени клубились, сфера играла красками, а линии все ползли, – силы не называют точных имён. Они показывают варианты, пророчествуют, намекают. А выводы должны делать мы сами. Давайте думать. Могу сказать одно — движение этих линий означает, что не меньше двух человек могут очень серьезно повлиять на нашу комбинацию. Этих людей пока никто из вас всерьез не принимает в расчёт. Думайте, думайте полковник, кто это может быть.

___***____

Древние потолки были низкими, каменные полы истерты ногами давно ушедших из этого мира людей, редкие свечи давали ровно столько света, чтобы не шарить руками в темноте. Однако, дышалось здесь неожиданно легко.

Друзья с любопытством посматривали по сторонам — слышали и знали они об Особом приказе предостаточно, но внутри оказались впервые.

Скрипнула дверь, в коридор неспешно вышел высокий очень прямой человек в чёрной рясе. Иван обратил внимание, что на нем не было никаких знаков сана, лишь простой крест тёмного дерева на шнурке. Священник поманил их,

- Идите сюда, я давно жду.

– Что с тобой, сын мой? – в голосе прозвучала искренняя тревога, когда он обратил внимание на хромоту Всеслава. А у того нога вновь решила напомнить о себе.

Хромой только поморщился и за него ответил Иван,

– Давние раны, а сегодня немало пришлось походить, да еще и покувыркаться решил почтенный Всеслав Григорьевич.

– Это он зря, зря, – в голосе монаха чувствовалась затаенная усмешка.

Впрочем, он тут же стал серьезным и приказал дьяку:

– Попроси Валерия Павловича прийти побыстрее.

За дверью оказался длинный зал, дальний конец которого терялся в глубоких тенях. Сводчатый потолок поддерживали колонны зеленого с коричневатыми прожилками камня, увитые мастерски вырезанными ветвями с продолговатыми нежными листьями.

– Садитесь, – показал священник на низкую широкую лавку с прислоненными к спинке подушками, – вытяните ногу, сейчас придет Валерий Павлович и вам сразу станет легче. А пока, давайте поговорим, – он хлопнул в ладоши, потер ладонью о ладонь, – час уже поздний, но времени на отдых у нас нет. Итак, с чем пожаловали?

Иван молча бросил на стол перетянутые бечевкой бумаги.

Священник развязал сверток, бумаги разлетелись по столу. Листы разного размера, старые, пожелтевшие, маленькие серые квитанции, напечатанные на машинке справки, протоколы.

Иван сразу отложил в сторону тетрадь в синем переплете, и все трое начали просматривать бумаги.

В дверь уверенно постучали. Тут же дверь распахнулась, невысокий коренастый человек в коричневом костюме-тройке быстро осмотрел зал и уверенно направился к Всеславу.

На ходу кивнул монаху и Ивану.

– Отец Сергий, доброго вечера.

Протянул руку Всеславу.

– Валерий Павлович. Здешний врач.

Кивнул на вытянутую ногу Всеслава.

– Давно?

– Часа три как дёргать начало.

– Понятно.

Не только врачом был этот человек в хорошем костюме. Приказав расслабиться и не отвлекаться от того, чем там они все заняты, он присел и положил широкие ладони на больную ногу. От колена вверх и вниз сразу же пошли теплые успокаивающие волны.

Отец Сергий, думал Иван, надо же. Он представлял человека, который много лет железной рукой управлял Особым приказом, совершенно другим. А сейчас понял, что даже и не знает теперь, каким именно. От Сергия исходила непоколебимая уверенность в том, что он делает, каждый жест, каждое сказанное глубоким мелодичным голосом слово убеждали собеседника в том, что перед ним человек, которого стоит слушать.

Быстрыми уверенными движениями он раскладывал бумаги, просматривал, сортировал.

Какие-то сразу отдавал Ивану, другие Всеславу, некоторые откладывал в стопку перед собой.

- Эти купца и Говоруна не касаются, их потом смотреть будем,– объяснил он, увидев взгляд Ивана, – глубоко копал этот Загорцев, и очень интересно, зачем это ему понадобилось.

Интересно, увидим мы еще эти бумаги, или они потихоньку осядут в архивах Особого приказа, подумал Иван. Увидел улыбку отца Сергия и отчего-то понял, что тот видит его насквозь и предугадывает каждый вопрос. Да, уж. Такого человека лучше иметь в союзниках.

Отодвинув в сторону «не говоруновскую» стопку, Сергий разложил оставшиеся документы, глянул на ведунов,

– Ну, как? Что-то поняли?

– Бумаги разнородные. Тут и копии счетов, и какие-то записки, и вырезки из газет, – Иван продолжил раскладывать бумажный пасьянс на столе, – такое впечатление, что Загорцев изучал всю жизнь Говоруна за последние лет пять.

– Не просто изучал. Он искал закономерности. Вот, смотрите, тут он выписывает, какие клубы посещал Говорун, с кем там имел контакты, – добавил Всеслав, – такие данные лейтенант полиции просто так получить не может, если только они не касаются человека, дело которого он ведет. А Говоруна, насколько я знаю, официально ни в чем не обвиняли.

Сергий молча кивнул, а потом начал выкладывать в центр стола один за другим сероватые плотные листы. На таких обычно выписывали купчие.

Это они и были.

Валерий Павлович, покряхтывая, поднялся, буднично сказал:

– Всё, можете снова прыгать и кувыркаться. Потом, правда, . снова ко мне придёте, – и, коротко поклонившись, вышел.

– Володя, карту поподробнее, – попрощавшись с врачом, попросил инока отец Сергий.

Всеслав удивленно сгибал и разгибал ногу. Боль прошла, как не было. Самое удивительное, он этого даже не заметил.

Откуда добывал карту инок непонятно, наверное, все это время держал наготове, или наколдовал из воздуха, во всяком случае, на столе она оказалась, как только Сергий договорил последнее слово. Так показалось Всеславу.

Начальник Особого приказа расстелил карту, наклонился над ней, и тут Всеслав окончательно понял, что не давало ему покоя все это время.

Манера держаться.

Ох и непрост был отец Сергий.

Интересно, где он обучился такому быстрому и точному чтению карты, этой характерной командной манере окидывать ее поначалу одним взглядом, чтобы оценить масштаб, прикинуть важнейшие направления движения войск, возможные узлы обороны и массу других мелочей, на которые обычный человек, разыскивающий улицу, даже не обратит внимания?

Сергий расправил серые листы купчих, выдвинул неприметный ящичек стола, достал карандаш.

Видимо, адреса он уже запомнил. Короткими точными движениями он обводил на карте маленькие кружки. Закончив, выпрямился, кивнул друзьям,

– Смотрите. Что видите?

На севере Москвы – шесть черных точек. Словно, кто выстрелил дробью. Всеслав всмотрелся – подробнейшая карта, четко обозначен каждый дом, а кое-где и отдельные постройки. Потому и края листа свешивались почти до пола.

– Вижу шесть домов поблизости друг от друга, ну это и так понятно, – пожал плечами Всеслав,– Хотя…

Он присмотрелся, протянул руку, Сергий молча вложил в нее карандаш. Всеслав соединил пять точек. Шестая – в центре. Чёрный недобро глядящий в темноту зрачок.

Священник кивнул.

– Кто хозяева, как связаны? – Всеслав чувствовал, как забытые, казалось бы, ощущения снова встают в полный рост. Он вернулся в те дни, когда Старшой так же раскладывал перед ним карту и они вместе, склонившись над ней, определяли судьбу тех, кто пока что был только точками на бумаге.

Не дожидаясь разрешения, или ответа, он взял купчие. Просмотрел, хмыкнул, передал Ивану.

Ничего не говорящие фамилии. Иван начал вчитываться. Все шесть купчих на добротные деревянные усадебки с жилым домом, хозяйственными постройками, крепкими заборами, все подробно, как и положено, перечислено.

– Кто такие, не знаю, но все оформлены у одного стряпчего, – высказал предположение Иван.

– Это отличный оборонительный рубеж, – Всеслав показал карандашом, – смотри, все выходят на углы улиц и переулков, мимо не пройдёшь, везде сторожки, а то и башенки рядом с воротами, сажай охрану, не хочу. Центральная постройка, которую они прикрывают, стоит в середине двора что необычно. С любой стороны атаковать начнешь, надо по открытому месту идти.

– Я так думаю, если на месте посмотреть, то и обереги всякие найдём, и дозорных, – оглаживая бороду, добавил отец Сергий.

Они обсуждали расположение построек, возможные пути подхода, варианты слежки, но понимали, что пора задать главный вопрос,

– Что в доме посреди двора?

Глава 13. Время собирать верных

Разошлись до рассвета. Небо было высокое, черное и холодное. До света еще далеко, но все ощущали, что ночь уже на излёте. Отчего-то очень остро чувствовалось, как быстро уходит время.

Быстро и бесшумно проходили мимо иноки, говорили чуть слышно, в голосах чувствовалось напряжение. Сообщения в Приказ начали поступать еще с полуночи, и к утру их становилось все больше.

Некоторые гонцы подходили к Сергию, что-то говорили, монах выслушивал, и отпускал молчаливым кивком. Всеславу с Иваном священник ничего не говорил, а друзья единодушно решили его не спрашивать. Будет нужно – скажет.

Лишь раз, когда где-то вдалеке глухо бухнуло и метнулся по стене оранжевый сполох, оба посмотрели на Сергия, но тот лишь передал им очередную бумагу.

Сейчас Сергий молча стоял чуть поодаль. Поднялся вместе со Всеславом и Иваном, когда те взмолились выйти покурить. Смотрел монах неодобрительно, но место для курения, как ни странно, в Приказе нашлось – крохотный пятачок на задворках длинного здания бывшей богадельни.

– Подымили – и будет, – облачко пара растаяло в морозном воздухе, – утро вечера мудренее. Сейчас вам покажут комнату, передохнёте, а поутру думать будем, что да как делать.

– Не время спать то, батюшка, – потер глаза Иван. Его переполняли усталость и лихорадочное напряжение, которое все не удавалось скинуть, хотя обычно он вгонял себя в рабочее состояние хорошо отработанными практиками, часть которых подсмотрел, другим учился целенаправленно, а до чего-то и сам додумался.

А сейчас его не отпускало, хоть ты тресни. Всё казалось, что мир вокруг стал ёлочной игрушкой и качается на длинной тонкой нитке. Качается все сильнее, и вот-вот оболочка разлетится на миллион разноцветных осколков, и откроется что-то ужасающее и безысходное настолько, что хотелось выть. В городе творилось нечто невообразимое, хотелось куда-то бежать, что-то делать, но что, куда... Давила тревога за друзей – что с Сибиряком, что со Старшим? Что с Шаманом и Ниулой?

Отчего-то сейчас он понял, насколько небезразличен ему старый Шаман, о котором он и не вспоминал много лет. Старательно не вспоминал, наконец, признался он сам себе. И насколько запала ему в душу странная, очень опасная девица, которую он и видел-то всего ничего.

И - семья Столярова. Девочка… Никаких следов так и не нашли, о том говорили и Сергий, и иноки, что ему докладывали. Как в воду канули. И музыкальную машинку так и не нашли, это тоже не давало покоя. Почему забрали именно её? Муторно было на душе. Видел Иван, что происходит, когда детей вовлекают в колдовство. Лучше бы не знал.

Сергий сделал шаг, положил руки друзьям на плечи, и оба они ощутили мягкую сильную тяжесть. От Сергия исходили сила и мощь, какую им еще не приходилось ощущать. И непоколебимая уверенность в своей правоте.

И грусть.

И затаённая тревога, которую монах обуздывал и тоже направлял в дело.

– Идите, и отдохните хотя бы пару часов, чада, – он легонько подтолкнул их к двери. – Вы мужи опытные, сами знаете, что от уставшего и дёрганого бойца толку чуть.

– К тому же, – он хмыкнул в бороду, – жду я поутру гостей, которые, мыслю я, поведают нам много интересного.

Внезапно, Иван понял, что нестерпимо хочет спать и никакая тревога этому уже не помешает. На пороге дома оглянулся.

Сергий медленно шел по тропке, что вела к тёмной громаде храма.

В храме, чуть скрипнув, отворилась тяжелая дверь. В темноту плеснул тёплый оранжевый свет, донеслось едва слышное пение.

Мало кто спал в эту ночь в Особом приказе.

___***____

Человек в черном пальто, больше похожем на шинель, улыбался. Моргра вилась вокруг, ждала, когда ей разрешат делать то, ради чего она жила – высасывать жизни, напитывать себя страхом, уничтожать, превращать все вокруг в первозданный хаос.

Человек откинул со лба прядь тёмных волос, размял кисти рук и запел. Дверь перед ним заиндевела, пошла трещинами, он подошел и коротко постучал.

Дверь была хорошая, надёжная.

Железная, да к тому же заклятая.

Могамба серьезно относился к своей безопасности и попасть к нему мог только тот, кого он хотел видеть.

Во всяком случае, он так думал.

«Племяннички» Могамбы тоже были парнями серьезными, и потому продержались несколько минут, заставив человека в черной шинели удивленно приподнять бровь.

Первого моргра растерзала сразу и обиженно закричала – слишком быстро закончился жаркий красный фонтан, слишком быстро покрылось ледяной коркой подрагивающее нежно-розовое мясо.

Двое оставшихся не стали ввязываться в безнадежный бой, а бросились вверх по лестнице, по дороге опрокидывая изящные столики, стоявшие на круглой площадке между пролетами, срывая со стены ритуальное оружие и призывая духов-союзников, которых им подарил Могамба.

Моргра прыгала по перилам, короткими движениями отбивала копья и тяжелые кинжалы и кричала – теперь уже от радости.

Человек в шинели искал, стоя в центре круглого, похожего на барабан зала. Искал Могамбу.

Колдун не прятался.

Выжидал и собирал силы. Хладнокровно жертвовал своими учениками и телохранителями, собирая духов, оживляя давно заготовленные ловушки, уже знал, где его противник и готовился нанести удар.

Моргра настигла свои жертвы на площадке второго этажа и в длинном прыжке перерезала острым кончиком хвоста горло тому, кто стоял ближе.

«Племянник», которого Всеслав точно узнал бы, забулькал-засвистел, пытаясь зажать рану, остановить тёмные фонтанчики.

Он не успел еще сползти на пол, а моргра уже полосовала его напарника, выдирая клочья плоти.

Моргра была счастлива и очень не хотела, чтобы человек приказывал ей остановиться.

Его она тоже очень хотела убить, но хозяин – настоящий Хозяин, приказал пока слушаться и делать все, что ей скажут. А Хозяина она боялась по-настоящему. Она знала, что ножи, которыми он жонглирует, это совсем не ножи. Она знала, что это такое, и от этого ей становилось сладко и очень, очень страшно.

Ученики и телохранители погибли напрасно – Могамба зря слишком на них полагался. Он не успел сделать ничего.

Когда Могамба подумал, что надо хотя бы предупредить других знающих, было уже слишком поздно.

По стенам его спальни, по леопардовой шкуре, доставшейся ему от далёких предков, побежал морозный узор, покрыл чёрную кожу, залез в горло и там взорвался миллионом невыносимо острых игл.

В это же время Хасан с пятью верными осторожно подбирался к дому Володи Сибиряка.

Почему его прозвали Сибиряком, никто уже и не помнил, а сам Володя вносить ясность не спешил. Да и вообще, человеком он был скрытным, и потому Хасан его слегка опасался. Сам он всегда старался держать все свои дела в тени и то, что он за все эти годы почти ничего не узнал о делах конкурента, его раздражало.

Но и внушало опасливое уважение.

Сегодня пришла пора уничтожить причину опасения.

Хасан дал команду и сосредоточился.

Двое бережно взяли его под руки – Песчаник завыл и обмяк. Ушел в те пространства. где его ждали, чтобы совершить обещанное. Желтая пустыня понеслась перед глазами, встал черный вихрь джинна, и Хасан шепнул освобождающее слово.

Одновременно с этим двое его людей обстреляли ухоженный бревенчатый дом Сибиряка из недавно купленных гранатометов.

Третий, чуть подождав, полоснул по выбегающим фигурам из древнего автомата, который хранили как раз для такого случая – патронов к нему было немного.

Над разгорающимся пожарищем взметнулась воронка смерча, засасывающая в себя всё и всех.

С длинным тяжелым всхлипом-вздохом Хасан вернулся в себя.

Нападающие скрылись в темных переулках, все так же бережно поддерживая Песчаника под руки.

___***___

Хацкий метался по Москве.

Оба агента пропали – ах, черт, как не вовремя. Майор понимал, что они, скорее всего, убиты. И бумаги, бумаги Зарецкого. Наверняка, там было немало интересного. Но сейчас все было неважным. Гость стучал в виски, все вокруг виделось через красноватую дымку, майор не мог сидеть на месте, тело лихорадочно требовало движения. Пора, пора!, – раздавалось в голове, и майор мчался, уже не скрываясь, к дому, который давно наметил первой целью.

В квартиру постучал коротко, властно, ему открыл заспанный денщик и не успел сказать и понять ничего. Коротким движением майор воткнул ему в глаз длинный тонкий кинжал, придержал падающее тело и прошел в квартиру начальника столичной полиции. Наверняка, уже сработали обереги, но он лишь мотнул головой, отгоняя навалившееся жжение.

Гость не обманул, теперь он был под защитой иных сил – тёмных и страшных, но до чего же могущественных.

В спальне послышалось шевеление, что-то тяжело упало и майор вошел туда, доставая пистолет.

Два раза выстрелил в волосатую широкую грудь под распахнувшимся халатом, посмотрел в раззявленный рот, выстрелил еще раз, в голову.

Сегодня ночью надо было сделать очень многое.

Город не спал.

Засветились бело-голубым светом окна давно заброшенных, покрывшихся стеклисто-слизистым налетом зданий, тянувшихся вокруг Октябрьской площади. Заметались по ним ломаные тени, пополз белый дым, от которого мертвел и похрустывал воздух. Немногочисленные извозчики, поджидавшие случайных седоков, в ужасе нахлестывали лошадей, пытаясь уйти от неведомой напасти. Те, кому удалось, потом годами рассказывали о нечеловеческих криках, которые слышали позади. Ни один из них не оглянулся, чтобы посмотреть, что там происходит.

По пустым подъездам ходили плакунцы, стучали в двери квартир, бились в окна домов, дети залезали под кровати, а взрослые, трясясь от ужаса, творили крестные знамения и обереги.

Кому-то помогло.

Другие не выдерживали голосов в голове и того, что видели в окнах, распахивали двери.

Белые седоки поворачивали пустоглазые лица к застывшим попутчикам и улыбались. И долго в ночи мчались лошади, не в силах убежать от того, что ехало в санях.

Сходили с ума ведуны и слухачи, кричали в колыбелях малые дети – все те, кто мог видеть и чувствовать то, что происходит за границами привычной повседневной Яви. Город казался им наливающейся зеленоватым гнилостным светом полусферой, к которой из невыразимо далёких глубин, откуда-то из-за пределов мироздания приближалось нечто.

Нечто, что навсегда изменит мир, в котором не будет больше места жизни.

Заполночь пошел снег.

Густые хлопья медленно плыли сквозь черное безветрие, милосердно укрывая обезумевший город.

Светился купол над Измайловским островом, растворяя в себе ночной кошмар, давал передохнуть тем, чья очередь еще не пришла.

___***___

Оба проснулись одновременно.

В комнате было приятно свежо, пахло чистым снегом и тёплым хлебом, за окнами падал на снег красный свет зимнего рассвета и светлело небо.

Снаружи послышались голоса, хлопнула дверь, захрустел снег под сапогами, звякнуло железо.

Голоса были встревоженные, и Всеслав с Иваном одновременно слетели с постелей, в мгновение ока натянули одежду и, на ходу всовываяя руки в рукава полушубков, заторопились к выходу.

– Вот это да, – присвистнул Иван.

По хорошо расчищенной дорожке ко входу в здание Приказа шел Шаман. За ним, отстав на полшага - Ниула. От ворот бежал за ними инок с коротким палашом, видимо, охранявший вход, от храма, взрывая снег, еще двое, и пара молодцев с оружием наизготовку осторожно подбиралась спереди.

– Стойте! Это мои гости! – раскатился в воздухе зычный голос отца Сергия.

Подойдя к священнику, Шаман учтивопоклонился и Ниула повторила его поклон. Распрямляясь, она цепко огляделась по сторонам, увидела Ивана и чему-то едва уловимо улыбнулась.

Его обжёг тёмный манящий взгляд, в котором плясало что-то такое, от чего полыхнуло внутри и стало невыносимо жарко.

– Проходите. Вас проводят, – сделал приглашающий жест Сергий, дождался, когда за гостями закроется дверь, и подозвал одного из иноков.

– Стрелой к порубежникам. Передай, что я прошу приехать как можно скорее и скажи – отец Сергий просит поставить под ружьё всех. Не сегодня-завтра придется всерьёз повоевать.

Молча поклонившись, инок исчез.

– Идём, чада, готовиться будем.

– К чему, отец? – зачем-то спросил Всеслав. И так всё понятно было.

– К битве со злом, чадо, – похлопал его по груди Сергий.

Собрались в том же зале, что и ночью. Карта все еще лежала на столе, и Сергий развернул ее так, чтобы было видно всем.

Посмотрел исподлобья на Шамана,

– Кчему эта театральщина? – он говорил с Шаманом, как со старым знакомым, так что Иван сделал себе зарубочку. Очень интересно, что и когда свело их вместе, и что Якут для Приказа делал. А что сделал, Иван не сомневался.

– Время дорого. Надо было сразу к тебе, – ответил Якут. Смотрел он при этом почему-то на Ивана. Увидев, что тот поймал его взгляд, улыбнулся.

– Думаешь, это оно? – спросил Сергий.

– Не думаю. Знаю. – ответил Якут.

Сергий как-то сжался И словно бы усох и постарел. Сильнее проступили морщины вокруг носа и глаз. Пусть на миг, но дрогнула рука на простом деревянном посохе, и только сейчас Всеслав понял, насколько стар этот человек. И сколько ему приходится нести на старых, хоть и мощных плечах.

– Он идёт из мира в мир, и ведёт его дитя. Невинное дитя приводит его, и даёт руку, и проводит в мир. И он пожирает дитя и близких его, и растет, заполняя мир собой, и покоряя его, пока не станет мир Единым и не будет исполнять волю его. И, заполнив мир, оставляет он его слугам своим, и срывает с Древа Мироздания, словно гнилой плод, и бросает в Чёрную Кладку, где подобные мерзкой икре древнего чудовища, копятся, источая в Великое Пространство смрад, покоренные им миры. Те миры полны жизни, которая хуже всякой смерти, и не жизнь уже, а непрерывный ужас, из которого нельзя сбежать в другие миры и рождения.

Якут говорил нараспев, полуприкрыв глаза. Он был не здесь, в зале осталось только его тело, а сам он ушел туда, где рождались эти жуткие слова.

– И увидев, что полна Чёрная Кладка, и переродились миры его, прорвёт Пришедший пелену, что удерживает те миры, и бросит неисчислимые полчища слуг своих, и рабов своих, для которых нет уже ни жизни, ни смерти, а лишь воля его, и пройдут они по Великому Пространству, срубая Древа Мирозданий, и разрушат они Звёздный Тракт, что соединяет Древа, – голос Ниулы был густым, тягучим, от него перехватывало дыхание. Отчего-то слова ее звучали так, будто всю жизнь девушка разговаривала на каком-то другом, очень древнем языке, и сейчас пытается передать его звуки и смыслы словами куда более молодых и глупых ещё существ.

Ниула замолчала.

– Впервые я слышу пророчество в таком полном виде, – слова Сергия тяжело падали в тишину, – хотя слышал его не раз от тех, кто умеет слушать то, что другим неведомо. Думаешь, это Его они хотят воплотить здесь?

Якут стоял, перекатываясь с пятки на носок,

– Это ты точно слышал, жрец, – и он снова заговорил, прикрыв глаза, – и там, где будет Он, будет стужа, будет холод, и не сможет человек вздохнуть, ибо замерзнет дыхание в теле его, и льдом обратится кровь в жилах его. Они уже здесь, жрец.

Сергий молчал. Смотрел в лицо Якуту, что-то искал. Заговорил осторожно, словно нащупывая каждое слово,

– Мы собирали это пророчество много лет. Искали его обрывки повсюду. Расспрашивали и тебя. Помнишь, когда ты вернулся из волжских степей? Сегодня ты говоришь много больше. Гораздо яснее. И от этого сердце мое неспокойно. Кто же ты, знающий столько, но молчавший все эти годы?

Шаман выдержал взгляд. Смотрел спокойно, как человек, совесть которого чиста перед всеми силами всех миров,

– Я твой друг. И его, – он указал на Ивана.

– И твой, – кивнул он Всеславу.

– Все мы хотим одного. Чтобы Гость не воплотился. Поэтому мы здесь.

- Я говорил тебе, Ваня, - перевёл он взгляд на Ивана, - что они не просто так пришли в города. После того, как стало ясно, что пропала семья Столярова. Стало ясно, зачем. Они нашли дитя, которое должно стать проводником Гостя. Это очень необычное дитя. Настолько, что даже я, старый дурак, не понял его значения когда ещё можно было помешать тому, что может произойти.

Он покачал головой и замолчал.

Пророчества, гибель Мировых Древ... Звёздный Тракт... Дитя…Иван мотнул головой. Голова кружилась, неясные видения, которые лишь изредка мелькали перед ним в шаманских путешествиях, обретали имена, и от этого проступали яснее.

Он откашлялся, и сказал,

– Время. Вы говорили о том, что времени почти нет. Скажите нам, что делать?

Сергий встряхнулся, словно сбрасывая с себя чары. А Ниула, которая замолчала, сказав последнее слово пророчества, лишь глядела на него тёмными глазами и улыбалась едва заметной чуть кривоватой улыбкой. Очень хотелось улыбнуться в ответ, и от этого становилось не по себе.

Тяжело опираясь на посох, Сергий встал.

– Время собирать верных.

___***___

Старшой слушал молча.

Его не удивило присутствие Якута и Ниулы. Всеслава с Иваном он сгрёб в объятья, выдохнул «Живы!», и пошел к столу. Сергию коротко поклонился, широко расставив руки, упёрся ладонями в стол и уставился на карту. С другой стороны стола стоял Сергий. Иван снова подумал, что совсем не удивится, если узнает, что эти двое не в первый раз вот так, вместе, стоят над картой.

Снова смотрели бумаги Загорцева, оценивали расположение домов.

Приказ стремительно превращался в штаб войсковой операции. Иноки в черных полушубках приносили с собой запах мороза и свежего снега, коротко докладывали о событиях в городе.

Прибыл гонец от городской полиции – начальник убит, заместитель сошел с ума, увидев в ночи что-то, что полностью выжгло его разум.

Убиты многие начальники отделов, некоторые вместе с семьями.

Служба Охраны затворила все ворота Кремля, опустила глухую защиту в Верхнем и Нижнем мирах, якобы, отдан приказ стрелять на поражение в любого, кто приблизится ближе, чем на сто метров к любому проходу.

Дружина городского гарнизона забаррикадировалась в казармах, откуда высылает усиленные патрули, но подчиниться приказам Службы Охраны отказалась. Начальник гарнизона пропал, его заместители пытаются наладить взаимодействие с городской полицией и порубежниками.

Не успел он все это выложить, как доложили о делегатах от дружины.

Сергий командовал коротко, ясно и жестко.

Дружинникам велел сосредоточиться на охране городских границ. Полицейским приказал взять под охрану Думу и мэрию. Правда, при этом хмыкнул, что пользы от слуг народных немного, но приличия соблюдать надо. Услышав о запечатанном Кремле нахмурился, и только бросил, -

- Ладно. У них там сейчас своя битва..

Иван смотрел на происходящее, и видел, как буквально на глазах неразбериха превращается в порядок, вырисовываются пути, которые можно использовать для победы и, понимая это, чувствуя свою нужность, приходят в себя, оживают еще недавно растерянные, потерявшие опору люди.

Но что-то все равно не давало Ивану покоя.

Улучив момент, он взял Шамана за локоть и отвел его к окну.

– Дочь Столярова – то самое дитя?

Он до последнего не знал, о чем точно хочет спросить своего учителя. Вопрос сорвался с языка словно сам собой. И только тогда Иван понял, что это был именно тот, нужный вопрос. Именно это и беспокоило его, ворочалось внутри.

Якут молча кивнул.

Иван нагнулся к самому уху бывшего наставника.

– Убить не дам, понял?

Якут только улыбнулся.

– Дурак ты, Ваня. Храбрый и добрый, но дурак.

Такого Иван не ожидал. Впервые за много лет он снова был зеленым юнцом, который с обидой и раздражением смотрел на хохочущего Шамана, не понимая, серьезно тот говорит, или издевается.

А Шаман все улыбался. Всматривался в Ивана, словно что-то искал.

...Собиратели. Вещи, о которых говорил Шаман. Его поиски. Тёмные места, в которых он бывал. Тесное знакомство с Сергием. Отличная осведомленность о Столярове...

– Начало, таки, доходить, – тихо проговорил Якут.

– Тогда, – Иван помолчал, – кто такой Столяров? Насколько он важен?

– Очень важен, Вань, – стал серьезным Якут, – настолько важен, что мы с Ниулой за ним присматриваем и оберегаем по мере сил. Вот, видишь, не уберегли всё же. Я ошибся, старый дурак, не думал, что так рано начнётся.

– Ты о пророчестве?

– Да, Вань, о нём. Это и не пророчество даже, на самом-то деле. Это, скорее, возможность будущего, которую увидели те, кто такое умеет. Видели ее многие, каждый – свой кусочек картины. Мы их искали и собирали. Если много таких кусочков, они в цельную картину выстраиваются – значит возможность эта яркая, значит, двигают могучие силы. А нам с тобой – им противостоять. До самой смерти. А, может, и после.

– Столяров – он кто. Ты так и не сказал.

Шаман потрепал его по плечу.

– Не так это важно сейчас, Вань. Важно, чтоб они целы остались.

Якут снова улыбнулся, проговорил, как что-то малозначительное,

– И за этим ты, Ваня, следи. Даже здесь желающих уничтожить его семейство хватает. Из самых благих побуждений.

– Собираемся! Всем подойти к столу, – раздался зычный голос Сергия.

Началось...

Глава 14. Тёмные коридоры

Маришке становилось все хуже. У нее ничего не болело, на нее никто не кричал, не бил, но иногда ей казалось, что так было бы лучше.

Поначалу она плакала, не слезала у отца с рук, вжималась в него, не понимая, что происходит.

Её пугали глухие каменные стены с проплавленными в камне символами, от одного взгляда на которые Столяров закаменел и больше старался на них не смотреть. Ей было жалко маму, за нее она боялась даже больше, чем за себя потому, что та стала совсем медленной и холодной, руки у нее сделались ледяными и она не могла даже погладить Маришку по щеке. Девочка старалась согреть маму, но пальцы у неё холодели всё больше и, кажется, становились все суше и тоньше.

Мама пыталась улыбаться и даже шутить, но Маришке было совсем не смешно.

Наконец, мама не выдержала, легла на перину и отвернулась к стене.

Перины им дали хорошие, хоть и постелили их прямо на полу, но холод от пола совсем не шел. Наоборот, снизу шло тепло, но оно было какое-то неправильное, и от этого девочке тоже было не по себе. Она стала думать, что это в ней какая-то неправильность, поэтому она здесь, а с ней в наказание мама и папа.

Их хорошо кормили и давали мыться, папе только бриться не разрешили и на щеках у него теперь росла смешная клочковатая борода. Но за ними все время смотрели, и как только папа вставал и шел за ширму, где был душ и туалет, к ним сразу входили два молчаливых человека с очень белой кожей и очень чёрными глазами и внимательно смотрели.

Маришка не знала, что они бы сделали, если бы папа решил на них напасть, или сделать еще что-то ... такое. Но почему-то чувствовала дикий страх, как только они открывали дверь.

Один раз пришел очень страшный человек, увидев которого, она закричала и зарылась в папину жилетку.

У этого человека не было лица. Вместо него плавали ужасные змеящиеся тени. Они окружали всю его фигуру, двигались вместе с ним, и из густых теней выступала то нога, то рука с гибкими длинными пальцами, то глаз и кусок щеки.

Он говорил с папой, из теней проступали тонкие очень красные губы, Маришка слышала слова “Окончательный Лодочник”, “жонглёр”, папа что-то говорил в ответ, про какие-то “старшие сущности”, красные губы тенями шептали в ответ “Инициаторы давно здесь” и “ты бессилен, Наблюдатель...

Это было настолько жутко, что она не выдержала и убежала в сон. Папа сначала давал ей спать, а потом испугался и начал тормошить.

Маришка проснулась, увидела, что мама так и лежит, отвернувшись к стене, и заплакала еще сильнее.

Но потом стало еще хуже.

Она услышала шепот стен. Поначалу он был едва слышным, и Маришка просто зажимала ушки, ложилась рядом с мамой и тогда шепот проходил. Но потом делался все громче и становился горячим, как бывает, когда сильно болеешь, мама говорит, что лоб у тебя будто печка, и все вокруг лихорадочно яркое, от этого болят глаза, хочется спать, но не получается, а хочется вертеться, бежать, дрыгать ногами. И все это не проходит, пока мама не кладёт на лоб холодную тряпицу, а потом губы чувствуют прохладную серебряную ложечку и на язык льётся тягучее и сладкое.

Но никто не клал на лоб холодное полотенце. Мамина спина была каменно-равнодушной, мама ушла мыслями куда-то так далеко, откуда Маришка совсем не могла ее дозваться и это было так плохо, так плохо... И не было волшебной серебряной ложки со вкусной тянучкой.

Чуть легче становилось, когда она забиралась на колени к папе и он крепко обнимал её, словно заворачивал в светящееся одеяло, тогда голоса стихали, проходила щекотка, от которой свербило в носу и сами сжимались и разжимались кулачки.

Но с каждым разом одеяло света становилось все тоньше, а голоса пробивались сквозь него все легче.

Папино лицо заострялось, нос теперь напоминал клюв нахохлившейся птицы, торчал из бороды, и папа стал очень смешным, старым и неприятно жалким.

Маришка пробовала прогнать эту брезгливую жалость, не понимала, что это такое, но что-то наполняло ее всё сильнее, знаки на стенах теперь светились ночами, и девочка чувствовала, как наполняет ее этот свет.

Он был плохим и злым.

Но это был хоть какой-то свет, живые тени, которые наполняли камеру, после того, как приходил человек, говоривший папе злые слова, пугали еще сильнее, и она поневоле тянулась к нему.

И забывала о голосах, шепот которых уже превратился в спокойный дружелюбный голос.

Голос этот шептал сквозь слова древних песенок, которые играла музыкальная машинка. Та самая, которую папа ей подарил на Новый Год. Она стояла где-то совсем рядом, но видно её не было. И всё время играла весёлые добрые песенки, которые так хотелось слушать. От них становилось легко, мелодия уводила туда, где всегда всё хорошо и все добрые и ласковые.

Только — голос шептал и шептал. Вплетался в слова и звуки мелодии и проникал всё глубже в её мысли. Заменял их, становился её собственными мыслями. Это было очень страшно.

Поначалу.

Потом — стало интересно разобрать, что же он шепчет.

И она стала прислушиваться.

Маришка стала спокойнее, но это спокойствие пугало отца, а спина мамы напрягалась, когда дочка подходила и гладила ее между лопаток.

Подходила она все реже.

Теперь она сидела, скрестив ноги, посреди комнаты и смотрела на светящиеся знаки.

Порой наклоняла голову к левому плечу, прислушивалась к чему-то и улыбалась открытой доброй улыбкой, какой умеют улыбаться только маленькие счастливые дети.

От этого Столяров плакал.

___***___

Стеклянный Дед гостей не видел. Он или лежал на своей койке, или сидел, сдвинув ноги, потирал колени и молча жевал губами.

Ему очень не нравилось здесь, а больше всего не нравилось, что он не понимал, а где это – здесь.

Рядом на койках лежали или сидели такие же молчаливые потерянные люди. Но это поначалу они были такие растерявшиеся. Чем чаще на них надевали странные полупрозрачные шапки, от которых уходили вверх наполненные какой-то жидкостью трубки, тем сильнее они этого ждали.

Стеклянный Дед тоже ждал, и это ему очень не нравилось. Он любил покой, а когда его привязывали к кровати и закрепляли под подбородком зажим, становилось беспокойно, в голове делалась щекотка, и он чувствовал, как улетает куда-то, превращается в бесконечную нить, которая сплетается с другими в крепкий, такой, что никому не разорвать, жгут.

Жгут этот уходил в страшную тёмную пустоту, которая простиралась в невероятной глубине-дали-выси, там, за разноцветными сияющими деревьями, полными звёзд.

Оттуда что-то пробиралось по этому жгуту, оно приближалось, и чем ближе это неизвестное было, тем страшнее делалось Деду.

Поэтому, ночами он вскрикивал, сучил руками и ногами, пытаясь избавиться от неумолчного стеклянного звона.

Непонятное движение по жгуту, частью которого все быстрее и проще становился Стеклянный дед усиливалось. Это было страшно и сладко, старик проваливался в позабытое детство, когда каждая вылазка за яблоками в соседский сад превращалась в такое сладко-страшное приключение. Но по-настоящему его пугала тьма.

Нет. Не так.

ТЬМА.

Приближалась очень холодная, целеустремленная, нечеловечески спокойная Тьма.

И он помогал ее приближать. Сил противиться не оставалось.

Слишком сильным стало удовольствие, он ждал нового сплетения, задыхаясь от сладкого ужаса, его трясло, как только в комнату входили люди с фонарями. Он сам ложился на кровать и послушно вытягивал руки по швам.

Этой ночью люди с фонарями вошли, когда все спали.

Они ходили между кроватей, обмениваясь короткими резкими командами.

Дед не понимал слов, но ему стало очень тревожно.

Невидимое стекло вокруг зазвенело громче.

Злым торжествующим звоном.

___***____

Кто-то из иноков попытался сказать Сергию, что ему с охраной лучше бы остаться в Приказе, затворить двери храма, но священник рявкнул так, что с ближайшей березки сорвалась снежная шапка.

После этого как-то само собой стало ясно, что Сергий едет на угольно-черном жеребце рядом со Старшим.

Вокруг них неслышно образовался круг охраны из черных иноческих полушубков и серо-синих – порубежников. Парни переглянулись и поняли друг друга.

Заскрипели ворота, и первыми в зимний сине-золотой свет вылетели гонцы. Ушли чёрными точками по белому снежному полотну, только комья из-под копыт полетели.

Федул – только сейчас и удалось увидеться – хлопнул Всеслава по плечу, да умчался к порубежникам.

Еще поутру решили, что будут использовать только гонцов – знающие, которых в Приказе хватало, осторожно в ы ш л и в тонкие миры, и то, что там увидели, очень сильно им не понравилось.

Светлое пятно, окружающее город сужалось, его сдавливали фиолетово-черные, с оранжевыми всполохами валы, полые неясных теней, скользящих между реальностями тварей, и звуков, от которых даже у бывалого Ивана заныли зубы.

Надвигалось что-то такое, чего никто из присутствующих не помнил.

Глянув тогда, в зале, на Сергия, Иван окончательно понял, что священник тоже ведающий. И сила его такова, что сравниться с ним может, пожалуй, только Якут. Эти двое смотрели друг на друга как старые знакомые, перекидывались короткими фразами, порой надолго замолкали, а потом понимали несказанное по одному скупому жесту.

Колонна всадников в черном вышла из ворот, рассыпалась на тройки и пятерки. Только вокруг Сергия и Старшого остался круг охраны.

Всеслав, Иван и Ниула с Якутом пришпорили коней и вскоре углубились в полные молчаливой тишины переулки .

Подходить к домам, которые нашеёл Зарецкий решили малыми группами, тихо скапливаясь в переулках. Добирались кружными путями, те, кто прибывал первыми, дждали и наблюдали. Вперед отправили несколько групп опытных разведчиков в сопровождении полицейских агентов, хорошо знавших местность.

Их задача – бесшумно снять наблюдателей, если будет такая возможность. Это, конечно, было рискованно, никто не знал, нет ли среди них слухачей, и не ждут ли их колдовские ловушкино выбирать особо не приходилось. Якут и Сергий долго размышляли, прикидывали, сошлись на том, что не будут сейчас их противники лишний раз колдовство да магию использовать. И без того город кипит магическими силами, слишком велика вероятность что ловушка сработает непредсказуемо.

После жуткой ночи город затих.

На улицах только настороженные патрули городской полиции, да из некоторых подъездов выглядывают мужики с оружием Некоторые — с огнестрелом. На Москве народ по большей части бывалый живёт, быстро сговорились с соседями, берегут своё добро от лихих людей, которые всегда готовы поживиться на чужой беде и выползают на поверхность в смутные времена.

___***___

Погодка выдалась — только с барышнями в санях кататься. На небе ни облачка, солнце светит так, что от снега прыгают в глаза острые золотые звёздочки. Лучи его еще не греют, лишь скользят по серым щитам глухих заборов, высверками уходят обратно в небо, отразившись от стёкол занавешенных кружевными занавесочками окон.

От этого под стенами домов залегли глубокие тени, и не видно, как шевелятся иногда белые сугробы.

Снег лёгкий, пушистый, еще не слежавшийся. И

Пластуны в белых накидках осторожно ползли по сугробам, замирали, едва чувствовали на себе чьё-то внимание. В пластуны подбирали только тех, кто умел ч уя т ь, растил и развивал в себе это умение с малых лет.

Вязальщиков высадили за первой линией. Ближе им идти было незачем, только Иван пошел рядом со Всеславом, не обращая внимания на предупреждения Старшого и Сергия.

За ними заскрипел снег рядом шагали Ниула и Шаман.

– Ты мне, Якут, потом много и долго рассказывать будешь, – сказал Иван, и снова сосредоточился на Верхнем мире. Ох, не боги там сейчас обитали. Или ушли Старые, Старшие боги, устали измысливать Яви, в которых хотелось бы жить, бросили их, как бросают яркие стеклянные шарики дети, которых позвали домой мамы.

Вот только забытые шарики-блестяшки подобрал кто-то недобрый, кому хотелось зажать их все в горячем, мокром от жадного пота, кулаке и держать, держать, сжимая все крепче, пока не застонет, не заскрежещет, лопаясь, хрупкое стекло.

Надо было прикрыть пластунов.

Иван смотрел в е р х н и м взглядом и то, что видел, его еще больше настораживало. Было во всем, что окружало отмеченные Зарецким усадьбы, что-то неправильное.

Они подрагивали, вокруг них собиралось мерзко-зеленоватое марево, сквозь которое проглядывали смутные очертания фигур-аур тех, кто притаился в постройках. И было в этих строениях очень спокойно и тихо, хотя, весь остальной город казался Ивану взбаламученным, взвихренным, по нему ползли, терзая души, чёрно-фиолетовые змеи страха.

А здесь – недоброе неестественное спокойствие.

Пока ведунам порубежников и полиции удавалось скрадывать своё присутствие, укрывать подбирающихся к своим жертвам пластунов.

___***___

Стоявший в подъезде заброшенного дома человек не помнил своего имени. Он ждал. Смотрел из темноты на улицу: – ему сказали следить и, если кого увидит, кричать. И ртом кричать, и молча кричать. Внутри головы.

Хасан показал – как. Было больно, но зато он сразу понял, как кричать внутри головы, и теперь не боялся, что не успеет.

Ему надо было просто стоять, спрятавшись, и смотреть в открытую дверь. Всё видно было.

Только никто там не шел и ничего не двигалось.

У человека текли от яркого солнца слёзы. И от того, что он почти не моргал. Кинжал ему дали, а больше не дали ничего, сказали, что этого хватит, надо только смотреть, как следует.

Он и смотрел.

Потому не почувствовал, как темнота за ним сгустилась и поднялась. Закричать внутри, как учил Хасан, он тоже не успел. Пластун плавно опустил обмякшее тело на пол. Ослабил х в а т к у, которой держал-окутывал мертвеца изнутри. Словно кошка полузадушенную мышку. Ощущение было - словно лёгкий шорох пронесся по замёрзшему подъезду.

Вытер кинжал о грязный ватник убитого и выскользнул обратно сквозь давным-давно кем-то выбитое окно. Слившись со снегом, пополз к глухому забору на другой стороне переулка.

Из-за забора слышались обычные звуки хозяйственного двора. Заквохтала курица, тявкнула собака, зашебуршала ещё какая-то живность. Скрипнула дверь, что-то забулькало, потянуло сырым затхлым запахом очисток.

Теперь только ждать приказа.

___***___

Ворота надо было брать сразу все, и к ним-то подобраться было сложнее всего. Это стало ясно, едва Сергий и Старшой глянули на план, где монах очертил границы участков, найденных Загорцевым.

Прикинув, где можно поставить наблюдателей, послали пластунов. Белые призраки исчезли в сверкающем снегу, вязальщики сели в круг и затеяли свою сеть-обманку, сплетая разумы, прикрывая пластунов от недобрых сил и чужих взглядов.

Они чувствовали, как бесшумно обрываются нити жизней там, куда ушли пластуны, ловили в свою сеть беззвучные крики, которыми пытались предупредить обитателей усадеб умирающие часовые.

Нервы у всех были на пределе, поэтому Всеслав даже почувствовал облегчение, услышав со стороны усадьбы короткий отчаянный крик.

Всё в порядке — рано или поздно, что-то должно было пойти не по плану...

___***___

Пластуны успели подобраться ко всем воротам, но отворить их удалось только в трех усадьбах. Парни в белых балахонах сноровисто открыли скрипучие створки, и к ним бросились, прикрываясь легкими щитами, порубежники и полицейские.

Из дворов защелкали выстрелы винтовок, полетели тяжёлые арбалетные болты, но нападавшие действовали быстро, жёстко и уверенно. Застучали ответные выстрелы – стрелки давно уже заняли удобные позиции в окрестных домах и теперь быстро вычисляли, откуда стреляют по наступающим группам.

Зазвучал, загремел по одной из улиц гортанный призрачный голос и навстречу порубежникам полетел, вздымая снежную пыль растущий смерч джинна.

Врезался в передние ряды, корёжа, разрывая людей.

Снег забрызгало красным.

Джинн вздыбился над домами, навис над остатками отряда… Заревел, налился синим светом и пропал, схлопнувшись в точку.

Страшно крича, брёл по улице человек в разодранном полушубке.

Он мог только кричать. Глаза и уши исчезли, затянулись грубой, как у строго кабана, кожей. Человек косо разевал рот, и от этого кожа лопалась, по щекам, словно слёзы, текла желтоватая сукровица.

Оставшийся в живых десятник – молодой сероглазый мужик, всхлипнул, обнял умирающего, и вогнал ему в сердце нож.

Освободил.

Сразу прянул под защиту стены, машинально провел рукой по голове. Досадливо сморщился.

Шапку потерял.

Даже не заметил, что поседел.

___***____

Наваливались с пяти направлений разом. Те, ворота что не удалось открыть сразу, вынесли таранами. Первыми шли тяжело одоспешенные десятки из полицейских и порубежников, обученных бою в тесных пространствах.

Десяток вычищал проход во двор – там и нашли убитых пластунов, павших в схватках у ворот – за ними пятерками во дворы прорывались прикрытые щитами бойцы. На каждую пятерку обязательно один – с огнестрельным оружием. Сноровисто расходились, быстро и безжалостно выкашивая защитников.

Засевшие в усадьбах отбивались яростно, кидались на клинки порубежников, старались унести врага с собой, даже захлёбываясь кровью.

Снег во дворах быстро превращался в красно-чёрную, чавкающую под ногами жижу.

Вязальщики, мерно раскачиваясь, сидели в кругу, лишь изредка кто-то из них шмыгал носом, подбирая потянувшуюся из ноздри каплю крови.

У них был свой бой. Центральная усадьба превратилась в черный провал, вокруг которого распустились фиолетово-гнилостные лепестки, в которых вязли, будто в топи духи-союзники, исчезали созданные вязальщиками образы.

Лепестки тяжело колыхались, порождая кошмарных существ, стремящихся проникнуть в явь морозного вечера. Пока их удавалось сдерживать, но поток нечисти был нескончаем.

Вязальщикам все никак не удавалось нащупать логово, источник, найти и уничтожить тех, кто призывал всю эту нечисть.

И постоянно увлекал, заставлял оглядываться набухающий хобот иномирного прорыва, готовый разродиться чем-то настолько жутким, что для него не было определения.

Всеслав и Иван прорубались к крыльцу сразу за штурмовой десяткой. Судя по плану, который они так и этак крутили на столе у Сергия, задняя стена дома, через который им надо было пройти, стояла стык в стык со стеной центральной усадьбы.

Оскальзываясь, пробежали по двору, не встревая в схватки. Да и не дали бы им особо. Порубежники прикрывали напарников и Якута с Ниулой, отсекая любого, кто пытался на них броситься.

Один, правда, проскочил, пронзительно воя, прыгнул, не обращая внимания на распоротый бок, высоко занося тяжелый короткий меч. Незаметным движением Ниула коротко рубанула наискосок, и прыгун споткнулся в воздухе. Тяжело грохнулся на колени, с недоумением глядя на вываливающиеся кишки. Недобро глядя по сторонам, девушка вытерла о его грязную рубаху чуть изогнутую изящную саблю.

Всеслав только моргнул. Он даже не увидел, как клинок появился в её руке.

Сам он еще утром взял боевой топор на короткой рукояти – верхняя часть лезвия топора уходила вверх, опревращаясь в клинок, а нижняя доходила почти до конца рукояти. Получался не топор даже, а что-то вроде тяжелого боевого ножа, которым удобно было орудовать в тесных помещениях. Всеслав много лет назад выбрал для себя это необычное оружие и довёл обращение с ним до совершенства. В паре с его тяжелой тростью получалось, как шутил Иван, убийственно результативно.

Дверь вынесли с одного удара, и тут же шедший первым крепыш с двуручным тараном в руках завалился на товарищей. Стрела вошла в глаз с такой силой, что пробила череп и высунула чёрное жало из шлема.

Штурмовики присели, ударили выстрелы, в тёмном коридоре закричали, кто-то упал.

Вскинув щиты, забежала в сени первая пятерка, зазвенело, скрежетнуло, крикнули «Чисто!».

Иван в два прыжка перемахнул ступени, исчез в доме. Всеслав даже не успел броситься за другом. Якут кивнул Ниуле:

– За ним иди!

Ступени были скользкими и Всеславу пришлось осторожничать, чертова нога некстати онемела. Такое бывало и раньше, и всегда не вовремя. Нервы что ль так шалят?!

Пес с ними, не до того.

В сенях тёмные груды по углам, мертвецов отбросили с прохода, чтоб не мешали, пол тоже скользит, сумерки заползают с улицы и ни черта не видно.

– Глаза беречь, – крикнул Всеслав и прищурился.

Над головами поплыли светящиеся капли, которые запустил в воздух Иван.

Длинный коридор – к счастью, широкий, можно идти по двое.

Впереди звенело оружие, кричали, черные спины закрывали коридор, задние упирались в передних, совали руки с клинками через головы друзей, гортанно кричали чужие голоса.

Четверо порубежников проверяли двери, вышибали ногой, отскакивали, осторожно осматривали.

Всеслав шел последним, Якут обогнал его в сенях, и сейчас двигался вместе с основной группой, держась поближе к Ивану и Ниуле.

Захрустело внутри стены, Всеслав отпрянул. Полетело дерево, из незамеченного схрона вылетел в коридор человек в тряпье, тяжёлый молот глухо ударил шедшего рядом порубежника, человек отлетел, словно его дернули на резинках, ударился о стену, затих.

Нападающий ощерился, показав чернфе пеньки сгнивших зубов, с неожиданной ловкостью выбросил вперед руку с молотом, целя Всеславу в грудь.

Хромой с трудом увернулся, разворачиваясь на здоровой ноге, пропустил молот мимо себя, коротко рубанул по руке.

Лезвие скрежетнуло по кости, но человек в тряпье даже не обратил внимания на рану. Перехватил молот двумя руками и снова обрушил его на Всеслава.

Но залитая кровью рукоять уже скользила в руках, удар вышел смазанным, Всеслав увернулся. Молот ударил в пол, проламывая доски, человека дёрнуло вперед, и Всеслав ударил снизу вверх, вогнав лезвие в грязную толстую шею.

Плеснул тёмный фонтанчик, мертвец рухнул, загораживая проход.

Всеслав перешагнул мертвеца и поспешил за штурмовой группой.

Те мерно выдавливали защитников дома из коридора. Шли в ногу, в такт ухая, налегая щитами, не давая противнику размахнуться и ударить.

___***___

Иван держался рядом с Якутом, безмолвно матеря старого упрямца. Он думал, что Якут встанет в середину круга, завертит коло посолонь, настроит остальных и тогда можно будет ударить всем разом, проломить защиту в Верхнем, или Нижнем мирах и остановить надвигающуюся из Запределья воронку, от одного вида которой ему делалось нехорошо.

Но Якут только покачал головой,

– Не здесь наше место. Тут люди сильные, сдюжат. Нам с тобой туда идти надо, всеми глазами разом смотреть.

И Иван послушал учителя. Даже уточнять ничего не стал. Шаман просто коснулся его лба тонким сухим пальцем и п о к а з а л, зачем надо идти, почему надо смотреть разом и в явном, и в тонких мирах. Делать то, что умели лишь немногие – те, кто и становился истинными вязальщиками, в отличие от большинства, которым всегда нужны были напарники, чтобы прикрывали их в явном мире.

Иван раздваивать себя хоть и умел, но не любил. Сейчас страшно не хватало за спиной Всеслава, но Хромой еще на входе рявкнул, – Вперед идите, – и остался прикрывать вместе с арьергардом порубежников. Теперь Иван был уверен, что с тыла не нападут, что Всеслав проследит, чтобы зачистили каждый закоулок.

Спину прикрывала Ниула. Скользила, ни на миг не выпуская их с Шаманом из поля зрения, постоянно держа наготове тонкий клинок, и – не давала лезть вперед. Один раз просто дёрнула Шамана за ворот, рявкнула что-то злое на незнакомом языке и толкнула к Ивану.

Тому все меньше нравилось происходящее.

Порубежники давили вдоль широкого темного коридора, слаженно теснили противника, шаг за шагом отвоёвывая пространство. В первом ряду шли шитоносцы, прикрывавшие остальных здоровенными, в рост человека, щитами.

Коротко жалили противников мечами, снова смыкали щиты, не давали прорваться, смять стальную стену. Над кромками щитов из задних рядов просовывали копья, и каждое находило себе добычу.

Защитники бились яростно, даже умирая, бросались на щиты и клинки, на смену павшим вставали все новые и новые люди с чёрными, заполняющими чуть не всю глазницу, зрачками, в которых билась кроваво-огненная тьма.

Иван держал картину и в тонком мире, видел, что над стеной черноглазых людей кружат тени, клубятся , заполняют их сознания, толкают вперед.

Похожие вещи делали чёрные вдовы,. Если их гнездо приволокли сюда, значит, где-то в глубине усадьбы должен быть заполненный скользкой паутиной подвал с коконами и утоптанным голыми пятками полом, где сейчас кружат, завывая, тощие фигуры в черных балахонах.

И, значит, придется столкнуться с мужьями-заклятыми, которые тоже будут биться, как безумные лисицы, защищая своих тёмных богинь и детей-нелюдей в коконах.

И, главное, чтобы не успели раскрыться коконы.

А, если вдов притащили давно, то, может. уже и раскрылись...

Но почему он не чувствовал этого раньше?

И почему молчит Якут?

Он дернул его за плечо, выволакивая из жаркой духоты схватки. Ниула тут же возникла рядом. В нескольких шагах обнаружился Всеслав и тройка порубежников, проверявших двери.

– Что? – коротко спросил Всеслав.

– Не знаю, не то что-то– поморщился Иван, – словно заманивают нас глубже.

Якут вытирал с лица пот и был осунувшийся и непривычно растерянный.

– Я... Я не чувствую Дитя.

У Ивана в голове зазвенело.

Вышло на поверхность то, что не давало покоя.

Он немо открыл рот, но над черным, едва видимым в свете серебристых шаров, валом схватки вспухло гнилостно-зеленое свечение и накрыло всех, покатилось валом по головам и спинам, потекло по стенам и потолку.

Слизь натекала и тут же твердела, превращая месиво боя в чудовищное многорукое-многоголовое изваяние Чей-то меч так и застыл в глотке врага, остановились, мухами в янтаре, взлетевшие в воздух капли крови, казалось, даже многоголосый крик-стон вобрала в себя накатывающаяся слизь.

Ивана с нечеловеческойсилой швырнуло к выходу. Он перекатился через голову, оттолкнулся от скользкого пола, и, вышибая плечом дверь, вывалился в зимние сумерки. Тут же вскочил, оскальзываясь полез по ступеням. Из дверей выбежал-вылетел Шаман, уцепился за дверь.

Удержал открытой.

Вслед за ними выскочили порубежники, один из них поддерживал под руку Хромого. Всеслав даже не протестовал.

Последней выпрыгнула Ниула.

Слизь ударила в дверной проем, вспучилась гигантским нарывом, и остановилась.

Иван вдыхал необыкновенно сладкий колюче-морозный воздух, смотрел на стеклистый пузырь.

Посмотрел на Ниулу. Та даже не запыхалась. Внимательно смотрела по сторонам тёмными своими глазищами и молчала.

Уперевшись руками в колени, Иван, длинно выдохнул,

– Шаман, ты понимаешь, что они увели нас от гнезда?

Якут только молча кивнул.

Всеслав переводил взгляд с одного на другого, порубежники за его спиной тихо переговаривались. Только что они потеряли своих друзей. Тех, с кем прошли огонь и воду.

Но держались парни отлично. Горе придет потом.

Сейчас они смотрели на Ивана и Хромого и ждали команды.

– Бегом. Счёт на секунды идёт.

Маленький отряд бросился по тёмной улице.

– Главное, не поскользнуться на заледеневшей крови, – думал Всеслав.

Глава 15. Штурм

Распахнув дверь, напарники ввалились, вместе с клубами морозного воздуха, в избу, которую заняли Сергий и Старшой. Их пропустили молча – иноки лишь разошлись в стороны, даже дверь придержали, чтоб не мешкали.

– Бумаги с вами? – выдохнул Иван.

Сергий молча выложил на стол сверток.

Старшой вопросительно глянул на Всеслава. Тот кивнул на напарника:

– Ваня думает, нам ложную цель подсунули.

Пока он коротко обрисовывал ситуацию, Иван раскладывал на столе бумаги.

– Должно. Должно тут что-то быть. Загорцев глубоко рыл.

Сергий и Старшой, не сговариваясь, подошли к столу, тоже взялись за бумаги.

А Всеслав понял, что нет у него больше сил думать. Сел, привалился к стене и закрыл глаза.

Надо хоть как-то собрать себя, вернуть ощущение ясного мира, которое позволяло ему все эти годы оставаться одним из лучших в своем деле.

– Что мы ищем? – по голосу – Сергий. Говорит спокойно, но Всеслав все равно чувствовал напряжение. Счет идёт уже не на часы, на минуты.

Дитя – сказали там, в доме. На душе стало совсем погано. Вспомнил дочку Столярова. Как отец о ней говорил. Души же в ней не чаял.

Нелюди – они нелюди и есть. Нельзя ведь так.

Мысль споткнулась.

Нелюди... Почему это слово откликнулось, поволокло за собой другие мысли, он и сам не мог понять.

– Ищите что-то совсем мелкое, на что внимания не обращали. Что-то такое, что мелькнуло, да в сторону отложили.

Ему не ответили, бумаги на столе зашелестели громче, загудели голоса.

– Вот, смотрите, – это Иван, – рапорт агента. Загорцев ему поручал за трактиром наблюдать по делу о фальшивомонетчиках. Он пишет, что видел вахмистра Трегубова выходящим из переулка неподалёку от трактира. Зачем Загорцев этот рапорт к секретным бумагам приложил?

Всеслав с усилием открыл глаза. Чутье, из-за которого Старшой в своё время и дал ему под начало “бесову десятку”, говорило, вот оно, то самое. Сергий перебирал бумаги, что-то искал.

– Я же вчера видел. Точно помню, видел. Вот оно. “Докладываю, что поручик Вахрушев был замечен мною выходящим из ворот дома, находящегося по адресу Кривоколенный переулок, дом четырнадцать. Но по тому адресу трое домов стоят, поскольку рекомый дом пребывает в разрушенном состоянии и граждане давно его для употребления на свои нужды”... тьху ты, как это читать-то можно?

– Кривоколенный переулок. А у трактира того, какой адрес? – склонился над картой города Старшой.

Всеслав знал ответ еще до того, как он прозвучал.

– В Архангельском он.

Все сходилось.

И все было очень плохо. У Мироздания отвратительное чувство юмора.

Как раз в тех переулках сгорел дом, в котором Загорцев встречался со своей барышней. Там они нашли бумаги, которые привели их к адресу в Кривоколенном.

– Сколько нам до адреса? – не отрываясь от карты, спросил Старшой.

– Полчаса примерно, – отвечал кто-то из иноков, Всеслав еще не различал их по голосам.

– Вплотную подъезжать нельзя, клади еще время – пока подберемся поближе, пока развернёмся...

– Кого разворачивать-то? – голос Сергия был глубок и спокоен, и Всеслав знал, что он скажет еще до того, как монах ответил на свой вопрос. Он и сам так поступал. Был, был случай. Хромой и сейчас его помнил, как будто вчера все случилось. Высокие ровные стволы сосен качались в синем радостном небе, приветствовали раннее летнее утро, а его десятка волчьим шагом уходила, оставляя за спиной полусотню, которая легла почти вся, бессмысленно атакуя засевших в древних бетонных коробках людей атамана со смешной фамилией Забава.

Десятка тогда своё дело сделала, ни один колдун, которыми Забава себя окружил, даже не почуял приближения порубежников. Умирали все, кого накрыли на перегоне, долго и страшно, и Всеслав даже не подумал останавливать тогда своих людей.

Всё повторяется, с какой-то глухой тоской подумал Хромой, поднимаясь. Парни снова будут гибнуть, не зная, за что, а Старшой – скрипеть зубами потому, что не имеет права сейчас объяснять, зачем он это делает.

А я опять пойду туда, куда не надо бы ходить никому и никогда. Потому, что не должно быть таких мест на земле, но они есть, а, значит, должны быть те, кто сделает так, чтоб их больше не было.

И Иван со мной пойдёт. И этот его похожий на деда-огородника Шаман, в котором тьма настолько сплелась со светом, что я и не знаю, полагаться мне на него, как на последнюю надежду, или убить прямо сейчас.

Но я его не убью. Он нужен Ване. И мне нужен.

И девка эта с дурацким именем пойдёт. Она уже все поняла, все решила, вон, уже деловито проверяет свою саблю. И сама она похожа на этот клинок. Такая же красивая, блестящая и опасная.

Казалось – прошли часы. Мысли вроде бы ворочались медленно, словно тяжелые речные волны на излёте осени, а Сергий все еще не договорил, не ответил.

– Кого разворачивать? – повторил монах, и кивнул, увидев в глазах Старшого понимание. – Именно. Нельзя нам здесь натиск ослаблять. Наоборот, покажем, что завязли, еще и новых людей в пекло кинем. Иначе, или они начнут в спешке, и неизвестно, чем всё кончится, либо, ещё хуже, уйдут и затаятся. Мало ли глухих мест нынче вокруг Москвы. А то и куда-нибудь на Урал сорвутся, а там...

Сергий махнул рукой.

Старшой поймал взгляд Всеслава, усмехнулся.

– Что, Всеслав Григорьич, готов?

Всеслав потер глаза и поднялся,

– Десяток нужен, не меньше. Кроме Вани и этих, – он кивнул на Якута и Ниулу, – бойцов.

– Десяток дам.

– Федула дашь?

Федул был мужик надёжный, горячку пороть не станет, случись что, не сдрейфит.

А что-нибудь обязательно случится.

Старшой кивнул.

Сергий подозвал двух иноков, неизвестно как появившихся в комнате. Всеслав кивком поздоровался.

Старые знакомцы. Судя по потрёпанным изгвазданным полушубкам, все это время они не на крылечке прохлаждались. И, гляди-ка, оказались здесь, когда понадобились монаху. Ох, до чего все-таки интересные ребятки...

– Делаете все, что он скажет, слушаете, как меня, – обратился Сергий к инокам. Всмотрелся в непроницаемые физиономии и с нажимом добавил:

– Как меня. Без исключений. Ясно?

Иноки подтянулись , коротко кивнули. Только что каблуками не щёлкнули.

– Тогда, пора, – Всеслав кивнул на дверь в соседнюю комнату. – Проверяем оружие, снаряжение и отправляемся.

Приказал инокам:

– Сани нужны. Открытые. Лучше, чтоб полозов запрягли. Садимся по четверо.

Иноки исчезли.

В дверях кашлянул Федул, которого уже разыскал вестовой Старшого. Значит, не пустил Старшой опытного воина, в резерве держал вместе с лучшей десяткой.

– Собирай своих. С Всеславом Григорьичем пойдёте. Старший – он.

Федул исчез.

В соседней комнате разложили на столе оружие, проверяли.

Всеслав внимательно осмотрел топорик – пойдёт. Проверил меч. Рубиться, наверняка, снова придется в тесноте, но взять надо.

Иван железа особо не любил, да и другое от него понадобится, но к оружию относился серьезно,Выбрал из внесенного порубежниками снаряжения короткий тесак с широким лезвием.

Все равно, если он прав, холодное железо будет не главной его проблемой там, куда они отправляются.

Ниула подошла к нему, не спрашивая, взялась за ремни, стягивающие нагрудник, затянула потуже, стукнула в середину груди.

Ни слова не сказав, отошла.

Якут стоял в углу, полуприкрыв глаза. К оружию не притронулся.

– Все готовы? – осмотрел спутников Всеслав, и сам ответил: – Все.

Ох, как плохо, что нет плана домов. И что нет времени хотя бы послать разведку, и даже из тонких миров не глянешь: нельзя раньше времени привлекать внимания, а вокруг дома в Кривоколенном наверняка сейчас вьются сторожа, готовые заорать, едва почувствуют мысленное прикосновение.

Во дворе уже ждали сани, около них стояли обманчиво расслабленные порубежники во главе с Федулом.

Всеслав глянул на них и почувствовал, как защемило сердце. Показалось на миг, что это его парни, его “чёртова десятка” стоит.

Итого, шестнадцать человек.

___***___

Сани неслись по замершим сумеречным улицам. Полозья свистели по сухому снегу, полозы вскидывали вытянутые чёрные головы. В санях люди который раз проверяли оружие, скидывая рукавицы, искали обереги, оглаживали, беззвучно просили заступничества у Тех, в Кого Верили.

Иван и Якут сидели друг против друга, рядом, в тех же санях, Всеслав и Ниула.

Шаман откинулся на спинку, тихо загудел сквозь зубы.

Иван полуприкрыл глаза, нагнулся вперед, чуть слышно затянул почти беззвучную мелодию, сплетающуюся с гудением-биением призыва.

Лис, чья шерсть серебро звёзд, сова, чьи крыла межзвёздная тьма! Медведь, чьи когти – серпы неведомых лун! Придите ко мне, помогите мне. Придите ко мне, встаньте со мной, придите ко мне, бейтесь со мной!

В Тонком мире уже ждали его Призванные.

– Духи ведомые и неведомые, предки ушедшие, вас призываю я, к вам взываю я. Придите ко мне, соберитесь во едино коло, за руки возьмитесь, силой сильной соберитесь, силу мне дайте, на битву благословите. Дайте мне силу, чтоб биться смело, чтобы коло не разорвалось, чтобы роды наши не прервались....

Он протянул руку и Всеслав подался ему навстречу, сжал руку друга. Сверху неожиданно легла горячая узкая ладонь. Тонкие сильные пальцы сплелись с их пальцами в едином пожатии.

Неизвестная, тёмная и горячая сила влилась в вызванный ведунами поток, добавилась к призыву-славению.

Узел рук наполнился теплом, которое потоками потекло выше, заполняя тела и души людей.

Иван ждал. Он должен был почувствовать Якута, но тот отгородился. Очень мягко, пытаясь не обидеть.

Иван открыл глаза, глянул на Якута. Тот покачал головой, грустно улыбнулся.

– Теперь это твой узел, Ваня.

Иван открыл, было, рот, хотел сказать, что не надо так сейчас, когда появилось столько дел и столько вопросов, но Якут тихонько сказал «тшшшшш», и снова закрыл глаза.

Всеслав знал, что сейчас и в других санях те, кто умел чувствовать и звать, помогали своим товарищам, вывязывали волшебные наузы, звали предков и духов. Сжимались в боевом пожатии руки, бойцы делились силой и отвагой. Отряд превращался в единое целое, готовое сражаться и, если надо, умереть.

Санный поезд остановился, чуть не доезжая до переулка.

Скользнули в ночь две едва различимые тени.

Вернулись.

– Вроде, тихо, – дохнул Всеславу в ухо пластун, – но на воротах двое, ограда высокая, глухая. Доски добрые, дуром не прошибешь. Что на задах, не понять, проход какой-то рухлядью завалили.

Всеслав помолчал, прикидывая.

Подошедшие командиры пятерок молчали, ждали.

– Что, братцы, в лоб пойдём? – обратился к ним Всеслав. – Предлагаю такое. Идём на рысях вроде как, мимо, первые сани проезжают, из вторых высаживаетесь, снимаете часовых и захватываете ворота. Из замыкающих — на углу перебираетесь через забор.

Перевел взгляд на разведчика:

– Сможем?

– Сможем. Если один другого подсадит. Парни все крепкие.

– Проламываемся в ворота, дальше — по обстановке.

– Ваня, Шаман, что чувствуете? Где они все это могут устроить?

Якут и Иван стояли, чуть согнув ноги, покачиваясь, будто под порывами ветра, который чувствовали лишь они.

– В глубине, – шепнул Шаман, – глубоко внизу. Ищите проход вниз, они внизу, там тьма. Они позовут тьму во тьму.

– Все слышали? – бойцы кивнули слаженно. Каждый из них не раз видел самую лютую чертовщину и знал, как искать то, что очень хотят спрятать.

___***___

Снова свистел снег. Резко, коротко и зло.

Часовые услышали, но среагировать правильно все же не успели, отпрыгнули от первых саней, унёсшихся в темноту, и их тут же деловито зарезали.

Пока двое занимались часовыми, остальные ворвались в сторожку рядом с воротами и перекололи всех, кто там был. Заскрипели ворота, и порубежники с иноками ворвались во двор.

Подход к дому перекрывала баррикада, сооруженная из сцепленных друг с другом телег и саней. Пройти к крыльцу можно было только, по узкому проходу, который простреливался со всех сторон.

Треснули выстрелы, полетели в наступающих стрелы.

Били метко, двое порубежников молча рухнули на снег, но остальные не прекратили атаку. Дружно ударил ответный залп, стрелки, присев на одно колено у распахнутых ворот, повели беглый огонь, прикрывая товарищей, которые быстро пересекли двор и сбили защитников баррикады с первой линии обороны.

Теперь рубка шла на самом завале.

Федул рубился рядом со Всеславом, успевая выкрикивать короткие команды, которые исполнялись чуть ли не раньше, чем он их произносил.

Защитники рубились хладнокровно и расчетливо.

Это были явно не наспех обученные фанатики, готовые умереть, но теряющие голову от ярости.

Хромого теснил высокий, гибкий, как тростник парень в хорошем легком доспехе. Наседал, чуя, как поддаётся усталый охромевший противник, азартно подался вперед, когда Всеслав раскрылся, и попал под меч Федула, который рубанул его по шее.

Тело с разрубленной шеей сделало еще шаг и упало с телеги.

– Волжские, никак, – кивнул на тело Федул. Помог Всеславу спуститься с баррикады, и они оба бросились за теми кто ушёл вперед.

Да, Всеслав тоже обратил внимание. Крепкий, но явно побывавший в деле доспех, очень расчетливая манера боя и готовность идти до конца. На Волге целые села – богатые и хмурые, жили закрытой от посторонних жизнью, готовя наемников. Очень дорогих, ведь они всегда выполняли договор до конца. В случае предательства соседи вырезали всю семью. В случае достойной смерти — заботились о роде погибшего, пока не подрастали те, кто брал заботу о родичах на себя. Если таких не было, то пока не умрет, в почёте и достатке, последний из рода.

Достойные крепкие противники.

– Следить, куда они отступают! На плечах висеть, глаз не спускать! – заорал Всеслав, уверенный, что его услышат. Эти не побегут. Если почуют опасность жизни нанимателя — будут оберегать его до конца.

Услышали.

Насели, не дали закрыть дверь, забаррикадироваться. Хотя двое наемников стояли на крыльце насмерть, а третий быстро и метко стрелял из-за их спин, прикрывая отход товарищей.

Порубежники успели залечь, дали пару залпов в ответ, заставив наёмников пригнуться, и ворвались на крыльцо.

Стрелка убила Ниула. Рысью прыгнула через перила и вогнала клинок в открывшуюся на долю секунды шею.

Оставшихся двоих закололи копьями, но и умирая, они валились вперед, пытались дотянуться до врага, унести хоть кого-нибудь с собой.

Порубежники вышибли дверь и на плечах отступавших наемников ворвались в дом.

___***___

За Маришкой пришли сразу четверо. Двое отодвинули в сторону отца, прижали, не давая дернуться, один стоял в дверях, а самый высокий, ласково улыбаясь, взял девочку на руки.

– Пойдём, деточка, пора.

Маришка боялась, её бил озноб, в горле пересохло, комната плавала в какой-то мутной жиже и хотелось уйти. Пусть уносят, только не надо делать папе больно...

– Не волнуйся, с папой все будет хорошо, – улыбался ей высокий. – Ты его скоро снова увидишь. И захочешь его о многом спросить.

Он снова улыбнулся. На этот раз папе. Улыбнулся так, словно они с папой знали что-то такое, чего не знала она.

А мама даже не повернулась. Она так и лежала лицом к стене, и только сильнее натянула одеяло, завернулась в него с головой.

Это было очень обидно, но Маришка ничего не успела сказать.

Большие сильные люди унесли ее из комнаты.

____***____

Теперь Стеклянному Деду было хорошо. Он чувствовал, как из него исходит сила, сплетается с другой, становится глубже и спокойнее. Она все увеличивалась, и можно было больше не беспокоиться о стеклянных плоскостях что дробились и впивались острыми осколками в тело, а самое плохое, ранили голову, делали внутри больно и плохо.

Он растворялся в силе, чувствовал, как она растет, превращаясь в чашу, куда должно было излиться нечто. Что-то-то такое, за границами понимания, что-то больше всех миров и пространств. Оно шло из-за таких пределов, о которых не слышал никто в этом мире.

И несло с собой нечто Великое.

Нечто, настолько тёмное, что сердце замирало от страха, но страх этот был сладким и желанным, как запретная близость.

Что-то внутри еще сопротивлялось, но сладкий страх пересилил, и Стеклянный Дед сдался, растворился в потоке силы, стал частью огромной чаши, поднявшейся через миры и пространства, готовой принять в себя Гостя, всю его мощь и суть.

Чашу, основанием которой должна стать маленькая девочка с пересохшими потрескавшимися губами.

___***___

Клубок жаркой рубки вкатился в квадратный зал со сводчатым потолком, из которого направо и налево вели короткие коридоры. В конце коридоров виднелись массивные двери.

Схватились врукопашную. Хрипели, падали, оскальзываясь на крови. Валили врага, били засапожными ножами, душили, резали.

Ниула крутилась волчком, взлетала над копошащимися на полу телами, рубила, била, и все время следила за Иваном и Шаманом.

Сзади их прикрывали Всеслав и Федул.

Они не полезли напролом, вели вязальщиков по стене, обходя кровавое варево.

Иноки шли рядом, один из них отрешенно смотрел перед собой, отбивая удары, словно отмахиваясь от досаждающих мух. Второй прикрывал друга, рубился жестоко, пробивая дорогу.

Побратимы в мирах, такие же, как они с Иваном. И, судя по всему, как Шаман с Ниулой.

– Налево! – рыжеватый порубежник, кажется, Клим. Двое наемников отходили туда, оставшиеся сомкнулись, перегораживая коридор.

Схватка распалась, замерла.

Перемазанные кровью люди, тяжело дыша, устало смотрели друг на друга.

Семеро остались лежать на полу. Двое еще вздрагивали, остальные лежали неподвижно, и было понятно, что они уже никогда не встанут.

– Может, уйдёте? Добром отпустим, – прохрипел Федул.

Длинный мосластый мужик с перебитым носом пожал плечами,

– Сам знаешь, не можем.

– Знаю, – поудобнее перехватил тяжелый палаш Федул, – ну, звиняй.

Всеслав метнул топор.

Тяжелое лезвие ударило мосластого над ключицей, с хрустом перерубая кость, и мужик, нелепо раскинув руки, завалился на своих бойцов.

Порубежники бросились в атаку.

Схватка распалась на отдельные поединки, порубежники прорывали строй наёмников, прижимали противников к стенам, чтобы освободить проход Ивану и Якуту.

Держали насмерть, даже, получив нож в живот не выпускали, обхватывая убийцу руками, чтобы товарищ мог вогнать клинок в обездвиженного врага.

Изменение почувствовали все.

В Вечности что-то дрогнуло и оборвалось.

Обряд начался.

___ ***___

Они все пришли.

Иван чувствовал каждого.

Лиса, что вился у ног, сыпал брызгами и тявкал.

Медведя, молча вставшего на задние лапы.

Сову, чьи крылья шелестели меж звёздами.

Светлые тени Предков, стоявших позади, будто крыла, уходящие вглубь времен.

Шепот тех, кто еще не родился, но уже готовился воплотиться в этом мире и сейчас пришел, чтобы замкнуть неразрывную цепь.

Он почти отключился от Явного мира, видел его прозрачными тенями, сейчас его битва была здесь, на облачной равнине тонких миров.

Здесь, где спускался из неимоверной дали черный хобот смерча, а навстречу ему поднималась черно-фиолетовая с малахитово-зелеными прожилками чаша.

Вокруг нее росла инеистая стена, источающая холод, который мог родиться только в самых дальних и темных областях Мироздания.

Внутри ограды появилось движение. Что-то рождалось, готовилось проявиться.

Раздвигаясь, зазвенел лёд и появились они — те, кто пришел вместе с Гостем, его свита, охрана и стража.

Смерч ринулся вниз, к чаше.

___***___

Позади хрипели, возились, вскрикивали умирающие — Всеслав уже не обращал внимания, знал, что Федул прорвался вместе с ними и встал, перегородив проход.

Значит, можно быть спокойным.

Тяжелая дубовая дверь, покрытая обережными знаками — незнакомыми, похожими на следы лесных пауков по осени. Все же, те двое успели уйти и, наверняка, закрыли дверь накрепко. И сейчас ждут по ту сторону.

Хрново.

Дверь чуть слышно загудела, по тёмному дереву пополз морозный узор. Тоже — неправильно незнакомый, не бывает такого узора от доброго зимнего морозца.

Якут отодвинул вставших перед дверью, ладонями крепко уперся в широкие плашки и запел.

Белые ветви мороза застыли, потекли-закапали сероватой дурно пахнущей водой, знаки проступили яснее, и пропали.

Всеслав и один из иноков, не сговариваясь, обнялись, и с разгону впечатались в дверь.

Та неожиданно легко поддалась, осыпалась трухой, и они, как были, в сцепке, вкатились в полный теней и оранжевых сполохов, подземный зал.

Глава 16. Чаша

В центре круглого постамента из тёмно-зеленого, похожего на малахит, камня стояло простое деревянное кресло.

Удобное, уютное, такому бы у окошка пристроиться, чтоб сидеть, в нём да посматривать на сугробы за окном с чашкой крепкого горячего чая в руках.

Только сидевшая в кресле маленькая девочка в грязном синем платье сидеть спокойна не могла. Тяжело дышала, мотала головой, пытаясь отбросить со лба слипшиеся от пота прядки светлых, висящих сосульками, волос.

Нелепая и страшная стояла рядом с ней музыкальная машинка и вращался на ней кругляш, тот самый, что Столяров первым достал, звуки той самой песенки скакали по стенам, невероятным образом сливалась со страшными звуками тёмного призыва. Это было до того невозможно, что Всеслав даже головой помотал.

Гладкий каменный пол плавно поднимался, изогнутые стены уходили вверх и там сходились лепестками великанского злого тюльпана.

Этого зала просто не могло здесь быть, но он был, существовал и с каждой секундой проявлялся все отчетливей.

Впрочем, секунда, это очень, очень долго. Невыносимо долго, когда на тебя обрушивается тяжелый изогнутый клинок, а из теней выходит человек в черной шинели с серебристыми пуговицами и с рук его течет стужа.

Всеслав с трудом отбил удар, отскочил, уклонился от длинного выпада.

Закрутилась схватка, запела сталь, затрещал колдовской мороз, но над всеми звуками плыло, поглощая их.в ысокое, незаметное поначалу гудение, исходившее из верхушки зала-цветка.

В тонких мирах время течет не так, как в Яви. Это первое, что узнают те, кто может там бывать. Прежде всего, надо осознавать себя и там, и здесь, и уметь находиться сразу в двух временных потоках.

Самое странное, страшное и чудесное – время тонких миров может менять скорость.

Оно то растягивается, и тогда там проходят заполненные событиями часы, а то и дни, а в Яви – и мгновения не ушло. А то, наоборот, время превращается в вязкую золотистую смолу, в Яви проходят года, а там, в этом странно-чудесном где-то, которое даже знающие называют тонкими мирами, поскольку не знают других слов, великое мудрое существо, которому так хочется задать вопрос, лишь едва заметно повернуло голову.

Иван видел зал, заполненный колдовскими тенями, видел то, что скрывают эти тени, которые становились для него полупрозрачными сероватыми полотнищами, и позволял своему телу двигаться так, как оно считало нужным.

Он был совершенно уверен, что Всеслав всегда будет там, где это потребуется, он защитит и прикроет, пока это будет необходимо.

Не спрашивая, сколько будет длиться это “пока”.

Гудела вздымающаяся к небесам Многомирья колдовская чаша, хобот вихря погрузился в нее почти полностью, он вращался, обегал дно и стены чаши, что-то нащупывая, готовый ринуться вниз, воплотиться в Яви и навсегда изменить ее.

Слуги вихря стояли, воздев длинные нечеловечески гибкие руки, и пели. Обрывки ткани, трепещущие на колдовском ветру, окутывали тела цвета грязного снега, запрокинутые головы с раскрытыми провалами ртов безглазо смотрели в закрытые черными тучами небеса.

Они пришли, чтобы засвидетельствовать воплощение своего Господина.

Лис, Медведь и Сова рванулись к чаше.

Лис ударил лапами в грудь одно из существ и отлетел.

Существо даже не шелохнулось, оно просто не заметило нападения.

Лис рассерженно тявкнул, Иван запел Песню Небесной Битвы, и Медведь с Совой врезались в стену слуг.

Иван пел, наполняя духов-союзников своей силой, и Медведь рос, наливался тёмным свечением, его рёв сотрясал призрачную почву, и вихрь дрожал, все не мог нащупать ту единственную точку, которая связала бы его с Явью воплощения.

Песня-приветствие слуг тоже крепла, сливаясь с воем вихря, превращаясь в глубокое басовитое гудение, от которого мир начинал дрожать и мутнеть.

Там, глубоко в стылой толще морозного тумана, зашевелились высокие длинные тени и, перешагивая через головы слуг, навстречу вязальщикам вышли огромные четырехрукие существа. Их головы венчали острые изогнутые рога, лица их были прекрасны и равнодушны, ноги ступали тяжело и уверенно.

В руках они сжимали нечеловеческое оружие.

Девять Приближенных, шепнул кто-то в голове у Ивана.

Неуловимым движением один из Девятерых вспорол крыло налетевшей Совы, и птица, жалобно закричав, исчезла в синем пламени. Воспользовавшись заминкой, на великана навалился медведь, но тут же отлетел, мотая косматой башкой.

Девятеро двинулись вперед, раскидывая духов-союзников.

От их поступи дрожала твердь Яви, качались ветви Мирового Древа и содрогались планеты.

Иван почувствовал рядом чье-то присутствие.

Якут. Стоял рядом насмешливо-невозмутимый, как всегда, в распахнутом пиджаке. Руки засунул в карманы и с любопытством наблюдал за приближающимися великанами.

Из-за переливающегося синими волнами дальнего холма показался человек.

Иван узнал Григория, инока–ведуна.

Грозного, не ведающего пощады, воина.

Он вскинул руки и за его спиной возникло войско. Сомкнув щиты, воины слаженно двинулись на врага.

Их не смущало, что по сравнению с Девятерыми они выглядели карликами, не страшили грозные взмахи изогнутых клинков, каждый из которых находил свою жертву.

Они были неудержимы и полны древней силы. Они врезались в ближайшего из Девятерых и гигант зашатался.

Оступился.

Упал.

Исчез.

___***___

Ивана отшвырнуло к стене.

Всеслав принял на лезвие топора клинок, увел в сторону, присев, воткнул лезвие в ступню нападавшего. Отлетел носок добротного сапога, человек зашелся криком, упал, пытаясь дотянуться до искалеченной ноги, и Всеслав перерубил ему шею.

На несколько неимоверно долгих мгновений Иван целиком сосредоточил внимание на Яви.

В черных плавающих тенях кто-то был.

Двое у кресла, в котором сидит девочка.

Выпевают слова, не предназначенные для человеческого горла, головы трясутся, глаза закатились, видны синеватые белки, которые начинает заливать чернота.

Нет, это не они.

Кто же?

Проглядывает из теней человек в черном, от его ног расползается лютая стужа, один из успевших проскочить в зал порубежников неосторожно наступает и кричит от жгучей боли. Нога до колена превращается в замороженное бревно, парень дергается, замерзшая плоть со звоном разлетается на куски.

Неужели прошло всего несколько мгновений?

Второй инок закрывает своего напарника, отбивая удар майора Хацкого, появившегося словно из неоткуда. Лицо майора искажает досадливая гримаса, рот запятнан кровью, дышит он тяжело, но движения быстры и точны.

Он полностью подчинил свое тело разуму, и сейчас этот разум приказывает одно – убивать всех, кто встанет у него на пути.

Что-то невероятно быстрое бросается к Якуту, Ниула врезается во врага и они катятся по полу, пока клубок не распадается на два тела.

Одежда девушки исполосована, мочка уха висит на тонком лоскуте кожи.

Улыбаясь, Ниула шлепает ладонью по шее, отбрасывает кровавый комочек, как надоедливую муху.

Перед ней стоит тварь, очертания которой гротескно напоминают человека. Длинные тонкие конечности разведены в стороны, от запястий до плеч они покрыты присосками, похожими на нежные детские рты. Но с тонкими, острыми зубами.

Тварь присела на задние лапы, над головой, похожей на морду кобры с раздувшимся капюшоном, подрагивает тонкий, ребристый хвост.

Моргра готовится атаковать.

___***____

Прошел миг.

Или вечность.

Всеслав оттолкнул плечом противника, пригнулся, готовый выбросить руку с топором. Враг будет ждать рубящего удара, а он ударит верхней остро заточенной частью лезвия. Хромая нога онемела и подломилась.

Колено тяжело ударилось в пол, Хромой попытался оттолкнуться рукой с топором, откатиться в сторону и понял, что уже не успеет. Краем глаза видел, как пошел вниз изогнутый клинок сабли, успел вдохнуть густой, пахнущий кровью, потом и прелой шерстью воздух.

Заорав от натуги, чувствуя, как трещит позвоночник, развернулся, упал спиной на пол. Сабельный удар пришелся поперек груди, вышиб воздух из лёгких. Спас нагрудник и тяжелый толстый полушубок, который он не стал скидывать перед боем, как другие.

Не глядя, наотмашь, рубанул перед собой.

Лезвие глубоко вошло в ногу наемника. С усилием выдернул топор, перекатился, уходя от нового удара, вскочил.

Наёмник выглядел хреново, волочил ногу, лицо уже заливала сероватая бледность.

Всеслав нехорошо усмехнулся, перекинул топор с руки на руку и пошел в атаку. Не мудрил – рубил слева, справа, не давал противнику опомниться. Снова ударил сверху наискосок, чуть задержал удар и, увидев, что наемник замешкался, вогнал лезвие длинным выпадом в открывшуюся шею.

Выдернул, рубанул, раскраивая череп.

Схватка кипела по всему залу.

Ниула и неземная тварь танцевали, пытаясь достать друг друга смертельно изящными выпадами, Федул и инок Владимир встали спиной к спине, прикрывая вязальщика Особого Приказа. Тот шептал, плёл пальцами незаметные узоры и внимательно смотрел куда-то в танцующие тени, из которых выстреливали языки тьмы, пытаясь лизнуть хоть кого-нибудь из маленького отряда.

Колдун стоял рядом с постаментом и творил Стужу. С его рук стекали, змеились по полу морозные узоры, но быстро таяли. Лицо колдуна оставалось нечеловечески спокойным, но чем ближе подступал бой, тем яснее становилось видно, что колдовство дается ему со все большим и большим трудом.

Ниула рубанула наотмашь, тварь отскочила, пошла по дуге вокруг нее. Якут тут же оказался за спиной девушки.

Что-то коротко сказал, та присела в низкой боевой стойке. А Якут неторопливо пошел к колдуну. Он не смотрел по сторонам, вроде бы, даже и не видел, что его пытается рубануть один из немногих оставшихся на ногах наемников. Просто чуть склонил голову и двинулся дальше.

Наемника заколола Ниула и тут же, возвратным движением, достала-таки моргру.

Тварь обиженно заплакала, как ребенок, и отскочила, баюкая перерубленную лапу.

Противостояние давалось Якуту непросто. Он закусил губу, двигался рывками, словно его ноги вязли в невидимой смоле, но шел.

Он вел бой сразу в двух мирах – такое умели немногие, и плата за это умение была высокой. Лицо Шамана истончилось, кожа обтянула скулы, глаза горели болезненно-ярким огнём. Но он не останавливался.

Шел, не отрывая горящих глаз от колдуна.

___***____

Столяров неподвижно стоял, бессильно опустив руки, и это было страшно.

Страшно и жалко, особенно, несвежий расстёгнутый ворот рубашки и заросшие седым волосом запястья, высовывающиеся из рукавов пиджака.

Он стоял, сгорбившись, бессмысленно водил глазами по сторонам, что-то искал в камере, но что? Он не помнил, или не хотел вспоминать.

Если вспомнит, то будет так стыдно и страшно, что жить с этим сделается совсем невозможным.

Взгляд остановился на очертаниях неподвижного тела под одеялом.

Столяров тяжело шагнул к двери, сжал кулак, с удивлением посмотрел на него, будто вспоминал, что это такое и что нужно делать с этим дальше.

Стукнул в дверь раз, другой. Заколотил уже двумя кулаками.

Стерегли Столяровых двое.

Наказали смотреть зорко, членовредительства не допускать, вопросы к купцу у нанимателей еще оставались. Какие – наемники не спрашивали. Стеречь оставили тех, кто помоложе, в делах еще особо не участвовал и долю имел поменьше.

Пусть обкатываются.

– От двери отойди, – крикнули снаружи, и Столяров послушно отошел.

Вошел только один охранник, второй остался за дверью, стоял правильно, чуть в стороне, чтоб, ежели что, сразу эту дверь захлопнуть. Короткое копье смотрело наконечником точно на купца.

– Жене. Плохо, – глухо выдавил Столяров. Плечи его снова опустились, руки безвольно повисли.

Охранник подошел к матрасу, нагнулся, осторожно потряс завёрнутый в одеяло свёрток.

– Эй... Эй, ты чо там?

Тело было расслабленно-неживым, тяжелым... Мертвецов наемник, несмотря на молодость, повидал достаточно.

– Да мать же твою, – прошипел он, вставая на колени рядом с закутанным телом.

Взялся за край одеяла, потянул.

Даже не почувствовал, как остро заточенная щепка вошла в глаз и пробила мозг.

Столяров вылетел из камеры одним прыжком. Почувствовал что-то неудобное, мешающее в животе.

Стало горячо. Взревел. Ударил человека с копьем головой о стену раз.

Другой.

Третий.

Отпустил обмякшее тело.

Повернулся к жене. Что-то все равно мешало и было очень больно и горячо.

Копье пробило живот наискосок, стальное жало вышло из бока, торчало окровавленным птичьим клювом.

Купец устало сел, привалившись к стене так, чтоб древко не упиралось.

Посмотрел на поднявшуюся жену.

– Ты иди. Иди за Маришенькой.

Помолчал, всхлипнул:

– Раньше надо было старому дураку...

Женщина сняла с пояса убитого нож, неумело, но крепко сжала рукоять и ушла.

____***_____

Якут молча смотрел на чашу.

Казалось, он не делал ничего, но Иван понимал, что именно исходящая от него незримая сила не дала до сих пор вихрю нащупать в чаше точку Воплощения.

Битва продолжалась.

Порождения пространств и разумов бились уже не за право воплощения. За само существование Многомирья, за право быть в нём.

Гигантские змеи, выросшие из-за спин многоруких воинов, вознеслись в облака тех миров, где обитают боги, и обрушились на призванную иноком дружину.

На их пути встал старец в снежно-белых одеждах. Раскинул руки, подставляя широкую грудь с сияющим крестом, и твари остановились, закружили, забили хвостами, не в силах его коснуться.

Рядом с Медведем возник и пошел, деревянным посохом отбивая удары многоруких воинов, высокий человек в длинной шубе. Он рос, высился, превращаясь в великана, возложил руку на голову медведя, и зверь взревел, встал на задние лапы и разорвал одного из многоруких.

Его тут же обвила гигантская змея и духи-звери покатились по облачной тверди, терзая друг друга.

– Ваня, чаша, – шепнул Ивану Якут.

Раскинув руки, Шаман чуть шевелил пальцами, словно жонглировал чем-то невидимым.

Он коснулся Ивана, и они вознеслись над схваткой, оказались совсем рядом со смерчем, в котором все яснее проступали очертания существа, и были эти очертания настолько чужды этому миру и страшны, что у Ивана закружилась голова.

– Чаша, Ваня, – повторил Якут, – надо разбить чашу. Иначе мы долго не продержимся. Я дам тебе время.

И Якут обнял смерч.

Этого не могло быть, смерч накрывал уже весь мир, поглощал его, и лишь там, внизу, где кипела битва, сверкали искры оранжевого и бело-серебристого света.

Но старый шаман смог.

Он держал вихрь, не давая закручиваться и втягивать в себя окружающую реальность, выигрывая драгоценные мгновения.

Иван слился со Звёздным Лисом. Запетлял между сражающимися духами и неведомыми существами, подскочил к чаше и уперся в ее гладкий бок.

Кто-то неведомый чуть слышно откликнулся.

___***____

Стеклянному Деду было сразу и хорошо, и плохо. Он растворялся, забывал себя, и это было хорошо. Ведь, он забывал все плохое, что с ним творилось, уходила боль, исчезал страх, больше не было свистящего острого стекла, которого он так боялся.

А что до плохого, до того, что исчезали лица друзей и знакомых, так это были мелочи. Он давно уже их не видел, и никто из них ни разу не пришел его навестить.

Значит, и не нужны они ему.

Он устремлялся в выси, о которых никогда и не думал, терял себя, а остатки его существа все сильнее заполняло единственное желание – притянуть, вобрать в себя то, что было где-то там, наверху.

Далёкий, едва слышный зов снизу коснулся его, словно кто-то хорошо знакомый положил руку на плечо. Едва-едва касаясь.

Но этого хватило. Дед Харитон услышал зов, который был обращен именно к нему. Он был кому-то нужен.

Кому?

Он хорошо знал этого человека.

Человека?

И он сам, значит, тоже человек?

Нечто чужое и страшное сжало его горло так, что потемнело в глазах, потащило за собой, окончательно растворяя в общем потоке, создающем колдовскую чашу.

Но на краткий миг бывший порубежник полностью обрел себя.

Увидел полные надежды глаза.

Он не помнил, как зовут этого человека.

Зато помнил, как он с другом приходил и говорил с ним. Помогал.

И сейчас шепнул одно слово – «Помоги».

Стеклянный Дед попытался встать – его держали крепкие широкие ремни.

Тогда он сделал то, что когда-то умел, но чего страшно боялся. Позволил себе увидеть страшное колдовское стекло.

Вокруг него засвистели осколки колдовского стекла, вспарывая душу, взрезая сознание, и это было очень страшно. Так страшно, что сердце старого порубежника не выдержало и остановилось.

Исчезла едва заметная, почти ничего не значащая нить, оплетавшая чашу.

___***____

Лишь на миг изменилось гудение, исходившее от чаши, лишь мгновение звенящей тишины повисло и прошло.

Лис тявкнул и толкнул чашу передними лапами.

Закричав, Якут стиснул основание вихря, сдерживая существо, которое пыталось из него вырваться и неотрывно смотрело на него провалами беззвездной пустоты, выпивая душу.

Великан с посохом и Медведь толкнули чашу вместе с Лисом.

Слаженно ударили воины, призванные иноком, чаша закачалась и начала падать, теряя равновесие и осыпаясь по краям.

Всеслав метнул в музыкальную машинку трость.

___***____

В Яви Якут покачнулся и, так же, как смерч на изнанке мироздания, обхватил колдуна. Крепко сжал.

Фигуры окутал морозный туман. Сгустился, превратился в прорастающее ледяными ветвями-иглами дерево, которое росло, поднималось к потолку, уперлось в него, и вдруг со звоном распалось.

Ледяные осколки полетели во все стороны. задевая всех, кто оказался на их пути. Всеслав прикрыл лицо рукой.

Снежная пыль осела.

Якут с трудом развел руки, сделал шаг назад.

Пиджак на нем потрескивал – ломалась насквозь промороженная ткань.

Колдующий Стужу завалился на бок. Ударился об пол и раскололся.

О том, что произошло дальше, каждый рассказывал по-разному.

Ниула помнила, как летела на нее моргра, видела, как раскрывалось ее туловище, превращаясь в огромную пасть, усеянную присосками и еще какими-то мерзкими наростами. Она только успела шагнуть в сторону и, не думая, полоснуть поперек саблей.

Как исчезла из кресла девочка, Ниула вообще не заметила.

Ивану больше всего запомнился грозный гул, от которого затряслись стены зала. Он раздался в тот момент, когда женщина с землисто-серым лицом и безумными провалами глаз выдернула девочку из кресла и закрыла собой.

Он помнил, как страшно кричал майор Хацкий, отрывая руки женщины от ребенка, а потом, вдруг, поперхнулся, закашлялся и начал как-то робко, по-детски трогать выросшую из шеи рукоять ножа. Ноги его подломились, и он упал с помоста.

А женщина побежала к двери, и девочка сжимала ее так крепко, что рука у нее побелела, и эту руку Всеслав запомнил, она ему потом долго снилась.

В этот момент он решил, что все кончилось, но, оказалось, что еще нет. Совсем нет.

Из клубящихся теней выступил человек, и тонкими изящными пальцами, с которых стекали завитки тьмы, коснулся Якута.

Тот кашлянул и оступился.

Ниула по-кошачьи взвизгнула, и рубанула тень. Но там, где только что стоял человек в костюме-тройке, уже никого не было.

Якут тяжело оперся на плечо Ивана,

– Знаешь, мне что-то присесть надо. Вон оно как, время-то приходит.

Он сел на постамент.

– Ты, Вань, посмотри... Верно ты с чашей...

Иван все еще держалтонкий мир, видел, как рассыпается зеленым дымом чаша и беззвучно поднимается, растворяясь в недосягаемой тьме, что живет где-то там – по ту сторону Всего, чёрный смерч.

Он смотрел, и думал, что его привычный мир снова изменился.

Ниула села рядом с Якутом и взяла его за руку.

Молчала.

С оторванного уха капала кровь, но девушка не замечала. Сидела, склонив голову, и держала Шамана за руку.

Вдруг стало очень тихо.

Люди смотрели друг на друга и поражались этой тишине. Скрип двери показался нестерпимо громким. Привалившись к косяку, в проеме стоял порубежник. Смотрел и улыбался. Сплюнул вязкую кровавую слюну,

– Слышь, Федул Дементьич, а мы продержались...

– Сколько? – дёрнул плечом Федул.

– Трое.

– Добре. Выносите наших. Гонца шли, пусть Старшой всех сюда отправляет. Ну, кого положено. Только, сначала, вон, бабу с дитёнком заберите.найдите, что им надеть, ну – сам знаешь.

Всеслав знал, что когда все совсем кончится, его начнет трясти.

Но это будет потом.

Он все смотрел на вцепившуюся в плечи мамы девочку и думал – почему именно она. Почему именно к этому ребенку рвался смерч из глубин за пределами Мироздания?

Бедный перепуганный ребенок.

Очень перепуганный.

Очень уставший.

Очень опасный ребенок.