Колдун Жменя Вторая часть
глава первая
Сефир Эцгарот
"Если кто, отправится в Иерусалим, окончит своё житиё, поражённый смертью, будь то на суше, или на море, или в сражении против язычников-мусульман, отныне да отпускаются ему грехи. Я обещаю это тем, кто пойдёт в поход, ибо наделён такой милостью самим Г-сподом. О, какой позор, если бы столь презренное, недостойное, отвратительное племя, служащее дьявольским силам, одолело бы народ Б-жий, проникнутый верою во Всемогущество Б-жье и блистающий именем Христовым. О, каким срамом вас покроет сам Г-сподь, если вы не поможете тем, кто исповедует веру христианскую, подобно нам!"
Из речи папы Урбана 2-го в Клермоне.
Глава первая
Два года минуло с начала похода пиллигримов веры, рыцарей Креста в Палестину, но многие перепятии и прочие забавные для "лукавого" обстоятельства, которым несть числа в любом военном мероприятии, как искренне считают хронописцы, алес - стремительные броски, пускай по объздным дорогам поверглись в прах, встречаясь очию и не явно с дипломатической волокитой. Воинство Б-жие ханжески вмякло на дальних рубежах от Святой земли.
В начале 97-го брат французкого короля Гуго Вермандуа с присущей ему пустой поспешностью разбился при переправе в Драче и оказавшись выброшенным на берег в жалком положении был припровождён в Константинополь к императору Византии Алексею Комнину, где его ждали другие, куда как жёзче, пелерины раздрипанной лжи султанчиков на клобуках. Император снискал себе славу скорее хвоста лисицы, нежели лапы льва и подобно лисьему хвосту окрутил брата французкого короля подобающими титулу регламентариями: свечи выделил с подсвешниками, стражу, будучи весьма любезным, когда того требовало имперское тщеславие, предначертаньями, коие видятся во всяком помазаннике, особе в титуле "брате короля". Алексей обнаружил тем больший талант отеческой заботой "испытавшего на себе долю Ионы" и неприступными морской буре фортификациями второго Рима, чем лучше из доходчивого к лести Гуго можно было вытянуть сведения о французком войске, идущем через Италию, о прочих конгрегациях крестоносцев, о числе, императиве, силе и мотивах, движущих каждым из предводителей Б-жьего войска. А кошелёк Алексея тугим и до сих пор не оставался. Какая Святость! Какая ревность, и будет на том. Гуго Вермандуа охотно делился с Алексеем полезной информацией, и резонно мало задумываясь, согласился дать присягу императору на верность "Святому долгу" вернуть земли Византии, перешедьшие недавно в руки турков, и крепко придержаемые Никейским султанатом.
В апреле к Константинополю прибыл Готфрид Лотарингский, вскоре предпринявший попытки избавить Гуго от "сладкого" плена и трепетной заботы императора Алексея, елейных обетов и рыжего престидежетаторства, иным словом - вырвать назойливую свечку из рук дуэньи, поскольку если брат самого короля поспешил присягнуть безлапому льву с лисьей мордой Алексею, не подобной же ленной повинности станет требовать византийский престолосиделец и от всех последующих через Константинополь рыцарей весма скромного в сравнении с Гуго происхождения. Алексей поблагодарил герцога Лотарингского за беззаветную преданность слову витееватому, того ради Священным узам служения искреннему христианскому подвигу, благочестивую ревность к судьбе, вне любых сомнений, истинного помазанника Гуго, отдаления иных хвалеб, но Гедеонвское следование долгу освобождения земли палестинской, и в результате подобных дивертисменций, окликаных в иных города - паучьей смесью и музыкальным трепежом, склонил Готфрида принять присягу императору с последующим оказанием всей, которая потребуется, от герцога помощи, со всей обязывающей к этому поспешностью в деле возврата городов, несправедливо отъятых из Византийского удела. Объегорил, что называется, Готю вчистую.
Таким образом сложился весьма удачный для Алесксея прецедент, при котором давать обет натерпевшимся от суховейного сироко рыцарям - тоже самое, что они должны давать скреплённое бумагой обещание - плащеницу от себя, скрывающую поток глупости, служить, быть вольными только в слове, данном, при приседании у Креста, отвоевать земли и города у турков в емлимую пользу императора Константинопольского становилось неприменным условием дальнейшего разворачивания Святой кампании на Иерусалим. Своего рода ленная повинность без права пользования присоеденёнными землями, но с подобающим челомканьем, чаркованием, заседаньями в банях, титулованьем и прочима убидительными мадригалами по плечу.
Боэмунд Таренский не раз совал свой мокрый нос в чужие курятники, замечен был и в иных ухищрениях хищнеческого промысла, втягивал сынка герцога в эпопейные вылазки к чумазым прохиндейкам в низкопробные борделя, за тем сводил счета своему мало-мальскому имуществу, редко однако будучи пойманым за хвост, а потому старался избежать в Константинополе накладных для него обязательств, предложив подозрительному Комнину для начала назначить князя "Великим Доместиком Востока" , а уже потом распивать чаи из доменианы под звуки присяжных труб и рожков. Алексей же в свою очередь имел крайне неразвитую привычку носить на языке в обиходе бесед пылкую фразу "ДА", уповая в неразборчивой двусмысленности ниже на некие "благоприятные обстоятельства" , а выше "стечение подходящего случая", поэтому ограничился пространными обещаньями и говорливой сутолокой про религиозные интердикции. По арабски: "Кому А-ллах дал, а кто сам забрал".
В мае 97-го после войны с Амальфи в Константинополь прибыли Роберт Фланрдский и Роберт Нормандский, сын Вильгельма Завоевателя, и оба без особых параноидальных страхов, а так-же вполне осознавая всю хрупкость сомнительных нот о намереньях, дали ленную присягу Алексею. Лишь граф Тулузский Раймунд не уступил ароматной цветочной пыльце и пахучему нектару росянки слов из уст императора, продпочтя не менять волчью шкуру на овечьи коши, в дальнейшем пожелав вместе с остальными отрядами в том числе Евстафия и Бодуэна переместиться на другую сторону Босфора, ожидая не только уместных лодок и медовых обещаний, но ощутимых желудком съестных припасов, провианта, матерьялов для постройки фортификационных сооружений, обозов для дальнейшего проникновения в лоно Азии и прилива собственной предприимчивости для последующего сподвижества.
Золотой рог, можно посомотреть за ним, как бесследно утекают по морской волне умники, и досадуя промямлить нечто вразумительней: "Хлеб в трюмах не испортится", потом скушать куркуму.
К осени войска Боэмунда Таренского: нормандцы под командованием самого Боэмунда и его брата Танкреда; провансальцы Раймунда; ополчения Бодуэна обратили свои взоры к изгибам озёрной косы перед стенами Никеи, столице Румского султаната во главе с Килидж-Арсланом. Килидж-Арслан успел уничтожить толпу крестоносцев, водимую в пустынных горбищах фанатично настроенными: Фолькмаром, Вальтером Неимущим, Готье Босым (как мы любим показывать всем, что деньги не ценим), и вдохновенным случайными провидческими снами после почти полного отказа от вина Петром Амьенским, да и нога об ногу следовшими за ними им мечтателями кисельных (с порошкой) берегов Святой земли. Алексей, чуткий к вострепенным бдениям в молитве Петра, послал письмо, где советовал Петру прислушиваться иногда не только к шёпоту своих губ, но и к голосу разума, иногда, в смуте безаппеляционного вдохновения, иногда, чтобы слишком глубоко не вступить во владения турков, рискуя остаться вопиющим в пустыне без налаженной самим императором системы оповещения союзников, в прочий раз у губ держать варган, а в иных случаях просто так, для общего разумения. Вездесущими птичками с огненными крыльями Комнина вести о великой благодати императора разнеслись по всей земельной ойкумене.
Позднее Килидж-Арслан скумекав неотлаженность войска франков, сумел иголкой вписаться в общий гвалт голосов, разбив шумевшую от визга выпотрошенных кишков толпу крестоносцев Петра. Осел вдали от Никеи, восполняя численные потери своего войска местными земледельцами и сельджуками, в свою медлительную очередь, последовавшими присоединиться к стану Килидж-Арслана, пока уповая на верную силу джихада, едва принуревшими садить криво саблей об тренировочную пальму, не были, эти плохо оформившиеся, спорадические отряды частично разбиты Боэмундом, всеми нам уже известным, Таренским. Сам Килидж-Арслан с уцелевшими правоверными удалился внутрь Сирии, оставив пределы Никеи ипохондрическому оцепенению небес и молитвам пророка Мухамада.
Чуть-чуть слов об этом сражении.
К середине сентября и сам Пётр Амьенский устал сомкнув уста, безропотно, наблюдать изо дня в день пьяный разкадраш ведомого им пресловутого общества неисправимых грешников и до Потопных изуверов, этой отчуждающей слово небесное толпе, которая в части своей состояла-то вовсе не из рыцарей, а скорее из примазавшейся, как и сам Пётр бедноты, поэтому внял советам "хитрой вольпы, шавке лаконичной", как называл за край плаща Пётр императора Алексея, твёрдо застезил за собой решение вернуться в Константинополь. Тем паче, что давно не исповедовался о многочисленных грехах, столь многочисленных, - только и предаёшься сну как на звёзды поглядишь и три раза прочтёшь "Богородицу". Не последним толчком к этому решению послужил дерзко-необоснованный вердикт Жоффруа Бюреля, отстранить "сбрендевшего псалмопевца" от командования французким корпусом. Хотя обойти заслуги вероподвижника Петра, как и скромно умалчивать о таковых мы не смеем, и уповая на историю, как на науку, единственный урок от ейной тот, что из неё никто-никогда-и-не-зачем-да-и-к-чему не извлекает никаких уроков, полагаем судить о Петре Амьенском во всей полноте его безоговорочно важной роли и как полководца в том числе. Докательств не требуем о храбрости, великое самоотричение подвижника рассмотрим.
Силоватые от долгих переходов, столь же, от частых перепоев, языки разнесли сентябрём слух, будто Пётр Амьенский сначала белены объелся и умер. Другие сказывали, что Пётр вознёсся высоко в небеса в огненной колеснице. "Кобылица его, отъеденная, ждала в Александретте - туда и рванул" Прочие утверждали, что Пустынник просто нашёл себе родину, лежащую долу, но близкую сердцу в Азии, а так-же обзавёлся пышнобёдрой сирийкой, засох по ней пуще невзгод трезвенника, захотел втайне обручиться с девой, да только храма подходящего в исламских дебрях трудно сыскать для угодного бракосочитания, вот и мается где-то посреди ночи. А то, что шакалы воют где-то там за барханом, желч круговодя тоскливо скрежетом зубов, когда звезда ярчет над месяцем, так то-ж Пётр Амьенский и ищет себе урочище токовиное, заговаривает с блудницей сладкоспелым кречетом. Непогода может, овцу какую-то мылит-найдёт? Пожалуй, что и не найдёт. А как приятно думать поставленомму Шаахом Боэмундом Тарентским войску. А может упал в запой, кто его бывшего шляпошника поймёт...
По французким палаткам даже ходила песенка про Петра и смела распеваться где лысый не помочится, небритыми горлапанами, мало-мальски и Петра в глаза только видевши, но волокущие с вина:
" Кто же красив среди героев ктож красив среди мужей? Пётр Амьенский красив среди героев, Пётр Пустынник красив среди мужей! Умереть подобает тому, кто у гор похитил влажный рассвет, кто у кручин закат похитил, кто у холмов похитил кедры. Заставил биться он мужей и воды отразили кровь, вдовы молят о пощаде своих сыновей, овеваем прохладой земли Пётр - прах, не слушает вопли вдовы, он и сам в этот час как земной червь, он, как орикс рогами упёрся в землю, кто всех знатней дева, у кого чрево - вдруг трещинами разошлась она. Умереть подобает герою, что луну отнял у ветра и дождь не наносим, окаянная жара, отважится-ль нынче. Жаждет-стонет, не созревает на земле роса. Увял ячмень. Что тоскливо у камня сидишь, ведь наверное жатвы пришли отголоски, сокрушенен порог у остатка зерна, не вернуть нам Петра. Пусть умирает Пётр Амьенский! Пётр Пустынник не умрёт никогда! Вознесла колесница на край зеленевшей кручи в горной цепи Святого Петра, подхватила в вихре так, что стянуты у героя плечи, будто он возле смертного рыщет одра. Несётся через край небесной бездны, не сомкнуты лишь очи. Нам Петра не забыть никогда. По тебе плачут день и ночь неумолчно зверь, красный вечер тоскует закатом, цветок полевой, василёк льнёт к земле. Если побран ты в рождении сечи, не отобрана слава героя. Плачут гиены, медведицы, бобры, тигры, козероги и рыси, лев и тур, а тушканчик навзрыд. Плачет прах земли тебя вспоминая: где же ты, где же ты, где же ты... Сотрясая пору, где меж тенью терновника ты оставил свой след. Скот и тварь из ручья не лакает, позабыл зверь лесной про охоту свою, и тоскливо в ночи лишь шакал поздний лает, вспышку в небе увидев - славу твою! Может сгинул в неведомых логах, может ланью унёсся ты вдаль, может в круге девиц ты танцуешь, как солдат отдавая печаль. Может плащ твой укрыт до рассвета, брежжут мысли, утыкаясь в нагромождение льда? Иль решил ты отбросить обеты, позабыл про истяжную сталь? Пётр Пустынник вознёсся на небо, нам тебя Пётр Амьенский не жаль! Пал ты Пётр и уже на рассвете, о тебе рандеву не споют.Твой прют - ты пустынник на небе."
Не слишком чопорно свидетельствовала эта песня об отнашении солдат к Петру, как бывшие воздыхатели у костров, слушающие проповеди Петра, легко высмеивали его укромный побег в Константинополь, вловоблудство в словах. И о том, что любая паства нуждается в неотлучном пастыре...
21-го октября около 20-ти тысяч французкого войска были окружены Килидж-Арсланом и стиснуты в узком горном ущельи, в несколько минут дождя и пурги от стрел, алес - нескольких часов кровопролитного избиения застигнутого французкого войска батогами кривых сабель , джамбий и шамширов, французкое войско было на голову разбито Килидж-Арсланом. Земля в тот день пуще дурно-складенных песен была усеяна, усеяна торчащими трупами христиан, усеяна вздрагивающими ячменными всходами, но всходы - это рассечённые тела. Кони, люди, повозки, груды доспехов вперемежку с белеющими мышцами наружу залиты кровью, тонут ноги ещё не умерших трупов в кровавом месиве, миазме от вспоротых брюх, мыльных пузырей - кишков, и смрадный дух от гекатомбы тел в ущельи отгоняет даже самых смелых падальщиков, высоко кружащих над ущельем. День назад, а сегодня идти, собирать с трупов. Маленькая битва - всегда приносит маранья мародёрам, но большая, лишь кряхтенья. Душа-их убитых навзнич. Души колосьев. Были убиты - хорошие всадники.
Разгромив в ущельи 20-ти тысячное войско крестоносцев, воины Килидж-Арслана не применули открыть сезон охоты на непоседливых детей: - обозы женщин, детей и крестьян, редко держащих настоящий стальной меч, скорее досаждающих ветру своими наглыми плакучими пасторалями, которые расположились неподалёку от ущелья со всем необходимым для построения лагеря, - взвинтились от сабельных ударов. Хитро построили шатры. Вдоволь! Да на победу ли? И эта охота увенчалась столь-же кровавыми трофеями, примерно двадцатью тысячами смешавшихся в сардонических криках матерей, резких как выпь воплях проткнутых детишек и сдавленных предсмертным хрипом молитв... молитв... Можно бить христьян - показали скромные отчёты . Киллидж-Арслан унёсся на север, дабы прийти в должный час. Сочуствие у мусульман такое-же как вчера, но более респектабильное, как у прочих, цель важна.
Пётр Амьенский, прибывающий тем временем в просторных корридорах императорской аудиенции, тяжко прислушивающийся к крикам павлинов, похожих на амочный крик ребёнка, придавившего себе палец на ноге, ничуть не удивился трагическому исходу битвы при ущельи, унёсшему десятки тысяч жизней, но осознал к постылому поприщу командования безудержной на подвиги толпы некоторое, смешанное с гулкими играньями восточных труб, звучащих расстроенным эхом в корридорах императорского дворца, чувство обыкновенного принебрежения, смешанное с осознанием правильности поступков в стиснутых кулаках. Засим и помолился исправно, читая наперекор разные возношения латинских молитв, которых до сих пор не удалось отречитотировать, но вполне полагаясь седцем. Только павлины изредка мешали. Поскорбел об тяготах и невзгодах разделённого христьянского мира, вздохнул, а оставшиеся силы потратил на то, чтобы считать голоса голубей, а потом и вовсе не вздыхать, отправляясь на подкрепление сил к вечерней трапезе, которая обыкновенно случалась в пять часов дня. Жрать ещё никто не запрещал. Не всякой день пост, и не всякая кутья к погосту, когда руки нужно мыть.
Основные силы непреклонного Готфрида Лотарингского; истинно-верующего, ищущего Христа Раймунда Тулузского; сверкающего доспехами Готфрида Бульонского; так-же истинного интриганта и стратега Боэмунда Таренского, в числе без малого по кормовой отписи триста тысяч державших в руке оружие, с конями половина, и готовых сносить имеющимся под рукой оружием снимать головы долой с плеч, желательно сарацинские, расположились у Никеи, расчитывая на длительное и, собственно, мало кого настораживающие, отсутствие Килидж-Арслана. Килидж-Арслан... Верно и то, что грядущую победу Килидж-Арслан основал на нерушимом слове Корана и помощи пророка Мухамада. И посмотрите ниже, что есть - упование на пророка Мухамада. Разгром неверующим!
Кроме нескольких движений севера и юга французской земли отпрысков, выше, нормандских войск, которым число - триста тысяч, только одних поспешных в дележе мужиков нашлось двадцать две тыщи, острых на нюх бригады, женщин и ремесла ведающих вместе насчитывалось порядка тысяч двухсот. Греки, армяне, евреи и блудницы - не в счёт. Милость не требует подсчёта. Однако обозы и телеги, навьюченные кладью подошли к стенам Никеи опередив рыцарское войско, что дало повод не только зубоскалить, но и пользоваться шпионам Боэмунда точным измерением местности, как и знать, где лучше составить оборонительные заграждения от возможных контрэдикций со стороны поля Никейского.
Июнь 97-го наступал лениво.
Город стоял на восточном берегу Аксанского озера. С другой стороны его занимали горы. Вершина засеяна копошливым кустарником, обратно к озеру спускались корявые перепрыжки холмов. Защитой же были природные навалы кварцевого песчняка, обеспечивающие не только водой город, но и ночьной торговлей всё тех-же греков, армян и евреев, прибившихся так кстати к расположенному вихрастой канвой лагерям осадного войска. Триста башен охраняли стены Никеи, перед стенами же запруженные были вырыты траншеи, заполненные водой, и в них запрещено выкидывать трупы. По численности башен Никея соперничила с легендарной Троей, но что такое Троя в 97-й год, дурацкое наважденье беспечных недомолвок ассирийцев, урпасин. Высокие мишкули башен простреливались, правда в городе если найдёшь лучника, только не в борделе, на стене найдёшь штук сто... И мечники все на стене. Кузнецы усердно пилили железо, а руки уставали. Дёготь весь пошёл в котлы со смолой - два-три раза слить с финестр. Котловины, прорытые вдоль стен оказались для ведения осады - медвежьей берлогой. Никто по приказу Боэмунда из носящих хоть самые неказистые доспехи не должен приближаться к валам затопленого пруда пред стен этой продавшейся сарацинам шлюхи. Армяне известили через пыхающих зловонием изо рта шпионов Боэмунда, что вряд-ли много найдётся смельчаков из окружения племянников жён Килидж-Арслана, кто-бы вверяя своё тело и душу в волю Аллаха так безрассудно растался бы с жизнью, которой дорожил и сам пророк. А может и не дорожил, но как показывает практика - отнасился к жизни, неже награда на человека спала. Город, по словам армян, будут жестоко охранять, но главным образом сами башни. Едва найдётся несколько стрелков на впалые прощелины стен, и как скоро они устанут натягивать лук?
Боэмунд - кровавый военноначальник, заглотит ли блестящую наживку, но он не мало раз запускал когти в клетку с заядлой собакой, где уважающего себя хорька потом подвесят на том-же крюке, где висит клетка, но уже мёртвого, поэтому решил больше парадигм со зверями не делать, а взятся за полноманевренную осаду города. Воевать нужно, в крайнем случае идти на поводу своих собственных страстей. Однакож - воевать!
С севера Никею обставил палатками Готфрид Бульонский. Раймунд Тулузский блокировал город с юга.
21-го мая, спустя неделю осады из Никеи вывели подразделения войска с вылазкой отрядами, возжелавшими прорваться, и показать оставшимся в городе как можно спящего солдата лишить жизни, тайный:" никому не скажу" бородатый батальон, но встретили неожиданное для них сопротивление нескольких особо не спавших отрядов Раймунда. Потеряли убитыми четыре тысячи человек.
Боэмунд Таренский отреагировал на столь откровенный для крови из носа своего постельного абштамба к выполнению поставленных задач, послал немногим более сорока телег к Раймунду с определённой целью. Всех, кто дерзнул и совершил действовать подобным образом арабов, не смотрят они как я ночью гляжу на павшие стены, решили мерзавцы сами головами полезть в петлю, головы свои ввергнуть в пекло - да будет, чтобы не только отсечены головы их, но и погружены на сорок телег. Каждому отрубить голову, чтобы не повадно было распространяться греху среди осаждённого города и надежда их уповала на Христово воинство, но не на свои амбиции. Раймунд счёл предложение Боэмунда возможным, ибо его войска так много побили тел, что уже и спускать их в заводь канала, значило обречь себя и других на жажду. Раймунд согласился отдать приказ вывозить тела убиенных подальше за крутое поле и складывать там, а головы отрубать. Лишь так, по мнению Раймунда можно оставить веру в сердцах воинов и напугать ещё неверующих во Христа, Мухамеддистов, неунявших в голове своей жестокости, жестоковыйных народов, не принявших Христа. Не желал смотреть Раймунд на то, как отрезали ножами, потом приноровились к топорам, а там и того проще - бросали об край телгки в шейных позвонках труп, ломали тем кости, и не тратя лезвия топора, отрезали ножами головы. Нет, не стал Раймунд королём Иерусалима, да и кто после этого из вас стал бы? Боэмунд? Интересно, а что придумал Боэмунд, ведь его лихая отвага, обусловленная боязнью стай, стремится к чётко выверенному решению, и целеустремлённость такой стаи должна иметь финиш, потом отдышавшись и следующий. Как вы полагаете? А мы полагаем, что имена всех погибших не упомянуты. Сорок телег были доставлены в стан к Боэмунду в рассвет и оставлены для последущих распоряжений. С бородами, моргнувшие, с выкатившемся глазом, в пылу раздрая, глаз даже остаётся невытекшим, ноздри, со ссадинами, на иных оставили зачем-то подшлемники, тесьма на некоторых - это сорок телег голов. Деревья зелёные покрыл снег. Листья держали снег как сладостное. Тонко, чуть поседев, как жемчужина перед свиньёй. Раскидистые , зелёные, а на них снег тает. Так красиво, и уныло. Листьям уже не суждено ничего, кроме как быть зелёной шапкой на которой опочил снег, стволу дерева нужен снег. Пыль смешалась с вихрем снежным. Пыль с залегшего мяса таяла и вонь разносилась смахнувшей рукой. Снежинки пахли тухлым запахом.
Решение Боэмунда было таковым: - Зачем нарушать покой спящих Никеи утром, верно они так-же как мы - человеки, тем самым нуждаются в покое. Полдень - разразится зной и опять звать будет всякий прохожий к своему делу, вечер - порядок и построение войск, а если головы до завтра затухнут, рой мух над ними будет жжужать - перебросить головы за стену Никейскую, вот смеху то будет, что-ж, нам и самим не плохо-бы помыться. К завтранему пригнать в сто петдесят шагов двухметрового галла, и не говорите мне что время не пришло, так Алексей мечтает, пригоните те катапульты, которые собрали, и ещё соберите, пожалуй, с того вала хватит четырёх, да, соберите за день четыре, чтобы с юга поставить, а остальные четыре, бери разрешение от меня, пять поставить те, что так долго собирали, укрытия пусть сошьют из парусины мародёры, к завтреннему спишется с них скверна, вези скорей. У канцлера разрешение обирать павших получите. Двенадцать всего. Ещё эти пять пригонят. Установите, сами знаете на валу, обстреливать город будете их-же головами.
Утро следущего дня. Головы так разложились, что бороды слипались иголками, кое-где стрелами одуванчиков. Мыльная парга цвела и мошки уже откладывали в бородах мертвецов конгломераты семей. Иные бороды на шерсть собаки походили и несло от них, от них пахло, и, чтобы не делал катапульер для отпряния, чтобы скрыть своё смущение, вились, нанизывая свой лёт на пищу мошки. Лучше бы его послали к тем змеям и волкам, которые звались лучшими отрядами мусульман, или к отрядному на порку кнутом. Сорок дней был бы мёртвым, потом охлабился поди. К полудню телеги с головами разъехались по нарытым холмам с катапультами. Цели давно уже высчтианы наводчиками, и они-многие-пустые счастливчики узнали о своей роли, спешно и рьяно предоставили последующую спускающим ложку с катапульты, наклдывающему камни на букет требушета, в корзину плетёную из хорошей лущи, из волосни погибших коней. Пару тысяч голов нужно по приказу выпустить за стены Никеи.
Жерар Базиль и Форлампий Бомбадел находились подле одной из катапульт закрывая глаза и поднося пальцы к носу, шёл зной со всех сторон, и в прихоти своей Жерар щипал оголённые в рваных штанах бёдра. Запах должен быть выносим, и мухи не касаются твоего чела, если только по косой параболе.
Жерар был катапульером худосочным, с неправильно растущей клином бородой, мездреносый.
Форлампий уважал Жерара Базиля за эту бородку, которая у Форлампия ассоциировалась с неправильно усечённым гвоздодёром, которым можно было кому-нибудь вдарить, или кишки из гниющего живота вытащить.
Форлампий же был мясист мордой с начавшейся третью отвисать векой. Трапцевидной сизой порослью вокруг бороды.
Жерар не любил как человека Форлампия, однако веселился, когда тот говорил какую-нибудь чехарду в неспешном разговоре. Это неким образом поднимало дух Жерара над Форлампием, и уже не казались таким отвратительным его подмигивающие белки глаз под изъединной нервами плоти век. А ещё не нравилисиь Жерару щёки Форлампия. А Форлампию - горбинкой, с прищелью, нос Жерара. Когда он камни в букет катапульты накладывал - нос у Жерара дёргался нервно. А у Форлампия щёки тряслись. Форлампий считал, что если Жерара не убьют нынешней осенью, то пускай бы, что б не убили и к весне, он ведь на семь лет моложе меня, а выглядит как я в тридцать, ха-ха-ха.
Катапульеры дурели от безделья и сухой музги ветра, дувшей то в лицо, то в спины.
Катапульта наполовину была черна от засохшей крови. В телеге оставалось полно голов сарацинских, которые использовались как снаряды для устрашения горожан за стенами.
- Слушай Жерар, а давай поиграем головами как не то, чтобы гниющими коробками черепными с мозгами, а как с друзьями нашими, словно каждая голова нечто значит?
- Фу!
- Не спеши говорить, Может они были важными персонами при жизни своей?
- Чаго?
- Ну когда живыми ещё были и на телах людей покоились, между плечами.
- Нашто это тебе?
- А какого клина ты всё "Фу!, да "Фу" говоришь. Смотри Возьмём, положим, вот эту отрубленную голову - Кем по-твоему был этот человек? - Форлампий взял первую попавшуюся голову с облезлым черепом и торчащими пупырём гнойником, в которые мухи заложили личинки. - Как думашь, не хотел он так-же как мы от всего мира желать, пусть денег, баб и тёплой постели? Давай я его зубы тебе покажу, глянь, какие дерзновенные зубы, нахально он желал денег, дёсны, зубы то ещё остались. А мы его щас запустим в Никею. На рынок, давай, съестной! Может он тоже был когда-то мясником? А если танцевал? Как думаешь, такая голова может танцевать? Мне мясники чем-то нравятся...
Жерар помолчал пол минуты, а потом выдавил из себя: - А я бабу хочу, которая денег не попросит с палача. А эти все просили денег от жизни, щас мы имыми головами, заместо камней стены обстреливаем. Главное не угореть бы на работе-то. Трупов полно, а камни нужно ещё и киркой кромсать.
- Ты таких видел? Хер с ними. Бабы должны жрать знатно готовить, а мы им делать приятное по-четвергам. Давай ему бороду хотябы причешем, прежде чем запускать в Никею. Нынче какой день?
- Не знаю. Ты думаешь там много мастеров-цирюльников, чтобы понять твои чудачества?
- Пфи, мытарства, велико ли дело? Скомороху продадим, погоди, я в бороде у этой головы ножичком послание городу арабском на лбу вырежу. На латыне, чего знаю. Щас кожы волоснятую соскоблю с черепа и наковыркаю ножичком латиницу. Ась?
- Так поймут ли? Ангелы стоят и головы мёртвые ловят. А люди?
- Накладывай ещё три, нам много придётся голов отправить до вечера.
- Может побреим их, головы то бишь?
- Рехнулся? Они-же мёртвые, хотя другие не поймут. Давай на спор за бутылку здешнего пойла. Я могу какую-ибудь голову гнилую облизать. Хочешь оближу какую-нибудь голову?
- Ну оближи.
- Бабы редко которые убираются в доме. А мы мужичьи только выкидываем. Может бабы против нас умысел какой-то заготовили?
- Так не соперники они нам, бубы то. Вот и прячуться по углам. Поэтому у нас в телеге головы воснавном и бородатыя.
- Мозги нешто у них на это есть? Цепляй за ноздри ту, ага, смотри как стервец расшиперил перед смертью-то рот, идиот.
- А мне не тошно. Щас пальцами двумя её подброшу за зубы. Слушай, а может в рот какой-нибудь голове написием, ха-ха?
- Неа. Сам вандализмом занимайся. Из шеи отрубленной моча польётся.
- Тогда есть другая идея... М-м-м. А если взять, положим, голову и через шею вытащить мозг, а на внутренней стороне черепа чего-нибудь написать. Опять-таки на латинице. С внутренней стороны черепа. Вот дураки то удивяться!?
- А кто череп, по твоему будет с изнанки рассматривать?
- Незнаю. Может и не будут. Однако, прикинь, какое мастерство нужно, чтобы изнутри черепа чего-малость наскарябать... Искуство бишь!
- Ну я тогда, слышь, чего смекнул. Вот у этой, головы, снимем обруч и продадим. Вытряхну из черепа мозги. Чё, может написать на черепе чё-нидь, а? С внутренней стороны?
- Эко, А если колышки вставим в глазницы? Будут глядеть на нас.
- Рехнулся я, ты не добдумовал, а как мы живём? Зачем мы существуем? На тряпку чё руками выскребаешь кровь из черепа.
- Ага. Ты Форлампий сумашедьший, я хочу лишь, чтобы война закончилась.
- А если закончится добро?
- Что?
- Ну вот та голова, подай её суда, да не бойся мух, они уже успели отложить личинки, это их самцы вьются, они не будут на тебя присядать, подавай, это голова поющего...
- Почему?
- Потому что у него слишком замкнуто закрыты веки, и смотрятся как закрепощённые. Если он так закрывает глаза на мир, то должен петь. Муэдзин. Хотя может и нет. Тут в колличестве открываний рта не по делу надобно судить.
- А вон тот, с брусничными глазами, вылитыми в белках, как предполагаешь, кем был этот человек, когда его голова на плечах сидела?
- Я не думаю об этом, и почему у него кровь в белках застыла? Осмотреть бы тело, наверное ему в спину проткнули, а сердце осталось биться, и в глаза давление привалило.
- Спало бы потом.
- Ну не знаю, чё он так на нас вылупился, жизнь-то у него того...
- А ты посмотри на его щёки, никого тебе не напоминает?
- Тебя Форлампий, ух и проерзлая ты же гюрза, всё мне подкидываешь херню разную. Я вот эту вытащу рыжую и спрошу тебя - Это мусульманин?
- Полагаю, что и мы с тобой, после того, как на нас посмотрит чей-то взор, кроме Б-га и ангелов Его выглядеть в своих мыслях будем отвратительно.
- А мы правильно делаем, что головы отрезанные убитых запускаем из сделанной инженерами катапульты за стену?
- А правильно ли мы делаем, что запускаем головы уже отрезанные мусульман, хотя соглашусь с тобой, не все среди них мусульмане, вон эта голова с виноградно-вытращенными глазами никак не должна быть здесь в миру мусульманином. С чрепом рассечённым, с шляпой на голове. Пристанище этой шляпе осталось...
- Почему?
- Потому , что нос у этой головы горбатый.
- Так ведь и у этой головы нету носа почти, он сряшен мечём. Хрящик только и сопля мясная висит.
- Вот ты и разуметь начал. Я тебе про то расскажу какие последствия, клади голову этого человека, щас мы запустим её.
Ж-Жжиг.
- Это армян, армянин, м-м, армяшка, я его по лбу узнал, он мне хлеб из Никеи приносил, помнишь когда...
- Да-да, у него ещё эта шляпа, красная такая, а понял, мне так казалось смешным, когда он невзначай спрашивал сначала, а потом за палатку тебя заводил, о сходной цене балакая, а шляпа красная торчала. Точно, это тот арямянин с хлебом.
- Ты сколько видел армян-мусульманинов?
- Да они все там давно такие.
- Вот уж нет. Армяне - христиане.
- Ты опять под-труниваешь чтоли надо мной?
- Ну ты Жерар не периживай, мы с ними сделки правильные заключали. Поклади сразу три головы.
- Мух много будет.
- Клади, да не бойся, у каждого из них своя жизнь, вон та - с орлиным носом уцелевшая, думаешь кто?
- Большой купец, пожалуй, голова тяжёлая.
- Советник он, рямки остались въевшиеся на голове, почему обруч серебряный так быстро и сняли с головы. Был бы золотой, как у канслера, помнишь в Белграде я заметил.
- А развеж это Белград?
- Ну ты и прав, один хер, жалко что не видешь как таракан с обруча слазит, а голова крупная.
- Щас должна жара спасть, а где там...
- А я тебе, Жерар, скажу, если-бы бабу полюбил, то тестя еёного без замешательств бы отправил за стену.
- Клади уже Форлампий. Ты быстрей женишься, чем город этот мы возьмём. Натрахаемся с жительницами, А?
- Чё там у вас, - жёстко побренчал себе по ноге шестопёром Колостома, инквизитор, - Золото нашли?
- Нет, смотрите, голова, - подал голову в язвах от мух, такую-же, от которой сам желал бы отшатнуться в последний час мучений Форлампий. Инквизитор нервно поправил шетопёр.
- Золото найдёте... Сообщайте. И только не говорите, что вам приказ дан, дан - скорее обстреливать Никею. Я над вами потолок. Закладывайте. Как этого худого зовут?
- Жерар.
- Во имя Боэмунда Таренского, вашего предводителя, заряжай головы...
- Приказ понят, но я тут заряжаю уже.
Колостома: - Заряжай Форлампий, и этого жиденького учи, почто уже узел тяни, вот так, с прихвыстом. Э-Жерар, как верёвки? Спускай! Ух как гакнуло. У нас королей не бывает, Боэмунд Таренский, вот наш командир.
- Чё вы так орёте? У вас, ваше учередительство, ухи заложило, - засмеялся Форлампий.
- Да я такой с детства на одно ухо, им не слышу, а голова вертается. Пойдёшь на кухню, снимать шкуру с кабана, и клочка мяса не вздумай взять, похлёбкой будешь ятрышной питаться, пока не разделаешься со всеми головами. Чё они так пахнут мерзко? Сестрица гугакет, а я уже в сарае. М-м, не различаю звуки, а вас пойму... Дуйте букет.
- Щас раскваржим.
- По одной голове лепите вижу по-три целятесь. По одной пускайте, пускай в режим войдут нехристи.
- А как-же с приказом?
- Дали тебе приказ - выполняй, как закончите телегу с головами обстреливать Никею, тогда и пожалуй выполнять мой приказ.
- А как я головы съем помёт мушиный? Или их поштрудно нужно записать в Марии-Матери сапожное бельё?
- Устроим любовальню! Колостома повертелся конём. - Остряки.
- Развести костёр можно, чтобы согреться?
- Коня инквизитора передернуло от невзрачных мыслей, - Никакого костра. Я всё сказал.
- Позвольте Жерару перекрутить лебёдку до упора?
- Выполняёте!
Инквизитор ускакал к следующему обозу с катапульной, сразницу бормоча под нос и почёсывая нос.
- Ну не придёт больше. Не смотри на меня, не знаю я зачем кто умер, не имею понятия на этот счёт. Крути лебёдку.
Подул ветер и косяк журавлей сделал перекличку. Небо обычное. Необычное небо! Головы отрубленные летят по нему. Как крупа по решету рассеялись облака по небу.
Два опять тех же: с сирой неправильной бородёшкой и ковряжестым носом Жерар; другой, мясистый лицом, Форлампий.
- Ухитрился ведь ветер, Ушь, законтрапупили как.
- А хорошо полетела, знать в самую площадь попадёт, - обтёр руки об штаны Форлампий, - Гляди, щас ещё одну таким же папрапетом, ахама. Тащи следующую.
- Вот, - брякнул об угловой кронштейн катапульты Жерар.
- В букетик сувай!
- Сам сувай!
- Такое ты отродье Жерар. Помогать не будешь, кто тебе хлеба со стола даст? Год уж с тобой маюсь, а ты не как ни поймёшь, а, впустую всё. Давай попробуем две, если их сплющить. Чё морщишься? Сказан приказ - исполняй. В туалет если приспичет желудок ходить нужно. Давай вон ту. (Хлыщ)
- Смотри, тюрбан отлетел как крышка у кастрюли, знать не мусульманином был. А стал христьянином после смерти, а-ха-ха-ха, чё ты мне подсунул, в горле першит.
- А бабьих голов нет? - процедил Жерар.
Форлампий: - откуда-б им тут взяться, позапирались, как и иудины братья. Чё смотришь на меня?
Жерар - Ты тундровый пигмей.
- Ну-ну, понимаю. Трескаются головы, а и бабы трескаются, ширында такая. Вот эту давай сюды, две бери, Колостома ушкандалил.
- И чего бы ты с ними двумя разлагающимися стал делать?
- Просто скучно, что ни одной бабьей головы не попалось. Наверное нужно стереч баб. Ведь если мужиков столько умирает, знать и нам умереть придётся. А бабы живут.
- С них спросу больше, - фыркнул Форлампий, - Моя мать тринадцать родила.
- А мы их щас и закинем за стену, накладывай три, устал я.
- Так не дуй на огонь, не нюхай мертвецов. Дуришь?
- Еслиб мне вот так, около ног разбилась с неба голова человеческая, я бы стал думать "неправильно живу", - сказал Жерар.
- М-м, верно. Да и многие между нами так делают... Чё, заибало тебя Жерар всё? Ну, вишь ли, гарцевать на лошадях потом, чтоли... Работа у нас такая. Сам с луком лучше прочих где тут. Тут ехидней меня найдуться Натягивай, чё встал. Не слушай умного Форлампия. Яж-ж,... Ух как полетела, я и сам не хочу этого делать. Приказ...
- А эту, безглазую с воробьиным носом, давай я ещё спрягу натяжку, вот подарочек армянам будет. Эхе-хей!
- Тьпфу, зачем суёшь под нос, она-ж гнить начала (Жерар отпнул от Форлампия гниющую башку)
- Эй вы, ну какого лябита, - с коня слез инквизитор Колостома, - Очумели шантрапа? Играитесь зря?По-одной кладите. Всю ночь прийдётся. А голов у вас и так - пости половина телеги. Ещё вам подогнать?
Жерар: - А ты говорил, не вернётся.
Форлампий: - Приказ... Судьбы у них такие
Гниющая голова вновь перекатилась и стукнулась об заштробленную ногу катапульты, треснула, обрызгала сапог Фарлампия жёлто-мутной жижей из мозгов и грязи.
- Мм, - промычал Колостома а конь под ним вздргнул.
- Лови кума трапезничать, - торжественно выкрикнул Форлампий и с треском запустил в городские стены подхваченную рукой Жерара голову, покладенную на ложку катапульты.
Давай, знаешь чего, вытащим мозг из головы, да , пожалуй, из этой и на черепе с внутренней стороны привет накарябаем ножичком. А что? Интересно-же...
- Ну работайте, значит, м-м, дружба моя, - погладил за гриву на шее кобылы Колостома, встал в стремя и понукал лошадь к другим кострам.
Хрясь, - ответила катапульта.
- Потуже натягивай, долго, ну, долго, м-м, - Форлампию показалось, что скоро весна придёт, если он оставшиеся в телеги головы зашвиндирит в Никею.
- Красиво свистанула, - протянул Жерар.
- А давай травы запихаем какой-нибудь голове в рот, натолкаем и запустим, - молвил Форлампий.
- Зачем, не надо, - угрюмо произнёс Жерар.
- А мы сначала подпалим траву.
- Qvod erat demonstranum.
- Во-во!
Подъехавший снова Колостома: - Тебя человек Жераром кличат? Ступай за мной. Сорок есть тебе?
- Тридцать два, - ответил Жерар.
- М-м, ну свои ты лета знаешь, управляться с толпой готов?
- Надоело мушиные головы подавать. Управлюсь.
- Майором сделают тебя, главное добрасайте все головы покуда в городе не стали видеть сны. Им к вечеру хорошая прибавка к кошмарам получится. А после - к Боэмунду, там и пожалуют тебя в отрядные.
От разламывающихся голов, летевших через городскую стену и стукающихся об булыжник, никейцы приходили в ужас. Когда иная голова, шмякнувшись на камни улицы, разлеталась как капустный кочан, особо ронимые дочери хватались за сердце: - Как такое возможно? Мельчайшие подробности черепа алкали собаки
Кони ржали и соскакивали с ремней, когда мёртвой плотью опрыскивало и их. "Йи-иих" - звучала музыка ночных катапульт. Свиньи, выпущенные из под домашнего ареста выискивали из каменных кладок где поживится мясом. Жирный боров уставился на упавшую хлюпко в сено голову перед ним, вильнул хвостиком и улёгся рядом с гниющей плотью.
Греческая диаспора решила нанимать бедноту для сгребания голов, и это решение спасло улицы от паники.
Солдаты Никейского гарнизона дрожжащими руками брались за алебарды, а десятники непонимающе улыбались, требуя послать письма к Килидж-Арслану, объявив озеро по той стороне, требующим вмешательства. Какое там вмешательство?
Вместе с падающим градом голов, отрубленными и раскалывающимися мозгами, на город рухнуло солнце в полудень 22-го мая, впихнуло свои лучи в пролёты улочек, в основание жилых мансард, затем вспыхнуло инфракрасным взрывом и стало расти в дымовых шашках смоляных варов огромным ядерным взрывом. Запах тератогонии распространился по всем щелям и углам.
Эффект, которого добивался удачно пришедьшей мыслью в голову Боэмунда Таренского увенчался успехом. Армяне собрали старейшин и решили просить помощи у Алексея, ибо этот безобразный прощелыга, по их мнению, менее опасен, чем лишится при жизни своих сынов и дочерей не выданных за муж.
На сутки сковала город одутловатая флегма и хаос оцепенения, а искуство оксиморонов уже не пользовалось вездесущей популярностью. Только подбирающие головы подручники армян не говорили об ужасе.
" Кошмар, отрубленная голова, кошмар, перец в листьях, кошмар, играть на трубе не могу, кошмар, ужас"
Лицо Килидж-Арслана окаменело при доставленных в Никею ягнячих кож, выделанных под письмо. Фетвы назвались. Всё жутковатее и жутковатее приходили свидетельства городских верховод, которые недавно отсыпали гранулированные отчёты Килидж-Арслану с воровским пиетитом. Снабженцы города были удручены досужими измышлениями, а значит - не так всё плохо. Гам со летова. Итпашсхуд.
Воины Боэмунда обменивались шутками, взирая на осторожную отчуждённость прихотливого города. В глазах их уже квадратные башенки Никеи осунулись, ползали перед взором, и любой суслик, казалось проникнет в город. Да что там говорить?! Боэмунд расщедрился на несколько бочёнков вина, белого, не под хлеб, однако внушившего воинам неминуемую победу.
Сняв кисловатую пенку с кружки, имущество и прочея контрибуция с осаждённой столицы Румского султаната будет ваша! Немалые наживы сулили и армяне от взятия Никеи, сиреч торговый переклёст и ядрёная кубышка - городище, Мекка меркаторов и негоциантов. Тем ублажено былое существование воина в нищете.
Форлампий и Жерар не растрачивали силы попусту, прилагая усилия, чтобы все головы из телеги летели за крепостные стены. Пошли ужинать, и Форлампий заставил Жерара вернуться к катапульте, обещая, больше не докучать тому политесом, а впредь слушать ночные завывания костра.
- Неси ещё парочку. Штук десяток (хлысть) , по-моему к утру успеем.
- К утру?
- Не дрефь Жерар, пусть Никейцы заглотят наживку. Верти колесо.
- Давай по-две-три-четыре сразу запускать начнём, - сипло сквозанул гортанью Жерар.
- Погодь люпен, остепенись, да стой ты, не ерепенся, как по-две? А? Понял! Ты у этой головы изо рта увидел зуб золотой? Держи карман шире! Если в головах мёртвых зубы случаются золотые, то какие персни на руках у блядей. Бери (Форлампий дёрнул, потом ещё и через минуту выдернул золотой зуб из синей головы) Надо тебе оно? Приберегу во всяком случае.
- Я пойду отсюда, - дрожжа руками чётко произнёс Жерар.
- Я тебе хер, чтоли с маком, хуйли от меня отказываться? Кто тут за головы отвечает, нам с тобой телега доверена. Там ещё голов триста, не меньше, а чудится мне, что и все триста пятдесят! Ответь - Как мне управится одному?
- Сам знай, - выдохнул Форлампий.
- Сто тридцать. Своей головой ответишь, - пробурчал Жерар, ибо его присутствие на окатом вале было так-же неуместным, как начавшие бежать тучи в небе.
- Бурчи бурчелло. Щас ещё кто-нибудь, акромя Колостомы пожалует к нам в гости, - не жди жратвы!
- Чё ты его боишься, наглый хрен, давай закончим эту работу, в шишки выбемся поди.
- Ну чё, сиромахи, всё резвитесь?, - подъехал на гнедом коне полноватый тип с большим жировиком на лбу, и это так портило черты француза, что Форлампий захотел сказать: - Проститутка, ёб вашу мать, извините, голов сто двадцать осталось.
- Заканчивайте, свезите телегу к растущей траве у пустыря, свалите и прикройте телегой, там оставте. Ели?
- Ну а как же? Нет ещё!
- Ещё быть может, - угрюмо процедил Жерар, желудок которого бурчал, а есть не хотелось.
Толстый рыцарь: - Ещё поеште у костров Евстафия-грека, там ужин для солдат.
- А как-же головы?
- Туда, в пригорок везите, можете телегу там-же оставить, вам телега не в проседь, а ну.
Человек уехал.
- Никак нет, - зачем-то стоически отрекошетил слова Форлампий. - Щас замахнём ( выбил клин ногой об край катапульты и беззубая голова взвилась визгом в засвете чёрного знойного воздуха ночи).
В других местах тоже метали головы.
- Что командир нам велел?
- Последних тридцать выпустим наружу?
- Устал...
- Неси голову из телеги.
- А как-же?
- Conclusio !
- А хороший сейчас бросок получился бы, ели-бы ты натягивал, а?
- м-мм
- Давай ещё одну голову запустим, а потом телегу отопрём на дальний полустан. Две.
- Что две?
- Пять голов мы Жерар с тобой запустим, а потом отужинаем и спать пойдём.
- Лучше бы я армянок трахал с особым ожесточением, - вздохнул Жерар Базиль и почувствовал в теле нахлынувшую волну силы.
* * *
Осень ложилась копшливой жёлто-серой пылью вдоль объездных трактов. Ветер мыл порывами. Пепельными тучами заволакивало блакитное небо. По дороге Виа Эгнация от Константинополя шёл Пётр Пустынник с небольшим кортежем герцога Нормандского Роберта, графа Блуа и Шартра-Этнена. Как обычно за Петром скопилось ни мало желающих послушать проповеди, алес в долгом неприкаянном пути, покуда бреши небесные то и дело грозят расступится долгожданным дождём, но все ожидания дождя тщетны, лишь ретушью фиолетов-серых татуировок покрыты тучи, нет-нет да и вспыхнут низкие облака из-под своего подбрюшья ослепительным бликом, лишь на секунду осверкает земля, звон протянется от одного до другого уха, всхожие зелёным осветятся, и едва отразятся отчётливо, подобно выходу из пещеры на солнце, в глазах каждый камешек, пылинка и упавшая с торгового воза ракушка, тут-же померкнут иллюментарно. Тучи, плюнув на землю ничтожной каплей, унеслись, а на смену им располонились другие, пышнобокие. В ноздрях, в ушных раковинах пыль, саднит недавняя рана и стоптанная мозоль, а песок, пыль и непрекращающийся даже с тучами кирпичный зной так и давит на виски тоскливой истомой. Сейчас где-нибудь на востоке Франции влекущие зеленью вязы, тисы, жёлтые ясени, сосны и пихты осыпало снегом, всего лишь на пару часов, не более, охапкой очумелой пурги с севера, потом он - снег так-же внезапно растает, но какое чудо увидеть подобное раз в году: - притихшие как влюблённая девственница зелёные лиственницы, зелёные до смачной ядовитости сосны на фоне запорошённой дорожки, а кроны усыпаны хлопьями новоявленного снега, как лохмотьями ангельских крыльев или мякишами только-что испечённой хлебной булки, разломленной на пористые клочки. Обсыпало голову прохожему мелкими крупинками снега и засуетилось лицо его от негаданной епатрихильи. Пиномолкада, стоят деревья усыпанные снегом, ещё зелена трава, ещё красны ягоды на кустарниках, но замерзают стебли под белой порошей, стоят, замерли, застигнутые врасплох листья, склонились ко сну, а в лёгких так свежо и весело, точно в простынях постиранных проснулся и по носу ударила тебя тютелька бахромового помпончика. Может об этом думали сейчас неотлучные спутники Петра Пустырника этим скатаным в обгорелые, серые колючки чертополоха днём, кроме десятка трёх солдат: рыцари Андре из Монбара, Синержи Дустай, Ролон, Жоффрей Бизо, Пэйн Мондерзирский, Аршамбо де Сент-Эйнон. А вполне возможно их мысли были заняты соображеньями насчёт содержимого двух плетёных лозой поверх глины кувшинов, размером совсем с бутыли под брагу, которые тихо-мирно себе почивали в телеге с припасами от Алексея Комнина; и весьма вероятно о завязаных в кожу и пергамент съестных провизиях там-же. Пётр же несмотря на унывшие фиолетовым опадом тучи находился в приятном здравии и подгоняя своего пса Кальмана говорил длинно запевая начальные буквы:
- Пускай сарацин открывает ущербную руку свою на богатство християн, алчет зевом на убийство ни в чём не повинных, Килидж-Арслан смущает народ свой пустой молвой о джихаде, да - пускай рыщет народа крещённого верой во Сына Б-жего, принесшего жертву свою во Имя В-севышнего ради спасения нас. Пускай голосит как подвыпившая старая прошма о несбывшихся надеждах - найдёт путь избранных и на него ярмо стожильное. Примёт сарцин слова мои, и разродится как женщина, когда буду пинять его, уподобится мыкайнику сто дней он пить мочу свою с углов, громком кличем в стеснении и кал поедать шакалов. Ныне уповает он на джихад и силу разбавленную, силу расстроенную как желудок, прямая кишка, мечём победы Крест исторгнет его зубы, наполненные жёлтой слюной смердящей, ибо говорю вам я - Пётр - христиане, как было сказано бесчестому царю Венададу, принебригающему клятвой - пусть не хвалится подпоясывающийся подобно распоясывающемуся! Свергнут небеса гнусность сарацина и погребут в рвоте присыщенной турецкое княжество. Почему ты, Килидж-Арслан так высоко поднял глаза свои, или видишь ими страх и скорую погибиль войска своего, вздумал ли ты поднять трупный запах свой на рыцарей Христа, на котомку христианскую смотришь насмехаясь, но в катомке этой петля и узел для всего народа арабского, кто попрал Гроб Г-сподний. И гвозди стальные будут вбиты в ноздри твои, кольцо надето и вставлены удила из терна колючего в уста твои сарацин, погоним не возвращаясь тебя бичом огненным, уцелеишь ли в преисподней? Гвоздика - цветок карминовый, красный лепестками, ибо сердце вырвется из груди и станет как цветок вешний. Не брошена стрела и копьё твои на Никею, щит изржавеет и вал ненасыплет против города сего, верой мы идём охранить этот город, с нами полчище небесное. Истребим и в Никее отступников, мерзости творящих в служении Сатане басурманской. Скверники падут. Разрознятся лучшие воины твои, сиреч, стадо баранов, незрячие в истине попадают на колени и...
Ещё один отряд, человек в сорок, егозливой многоножкой подтянулся к Петру, заслышав доносящиеся возгласы Петра.
- О сыны Б-жьи! Поелику мы обещали Г-споду установить у себя мир прочнее обычного и ещё усерднее блюсти права Церкви, есть и другое дело, которое касается вас, и Б-жье, и ваше, превыше иных, поелику идёте вы стройной тропой по стезе, доступной праведникам. И эта стеза ведёт нас нынче в Никею. Устали раны мои в Константинополе, ибо это болото отягощающее плечи, плетьми суржёнными стягивающее в свои пучины. Необходимо, чтобы вы как можно скорее поспешили на выручку ваших братьев, разбитых Килидж-Арсланом под Никеей, о чём не раз просили вас ангелы с небес. Сегодня я послан говорить вам о справедливом праведном возмездии. Плюньте на эту ленивую гидру - Алексея! У него сто голов, одна с другою спорящая, и сотни языков раздвояющихся, и тысячи слов, все сладкие как малина, но послевкусие от неё - яд ехидны изнемогающий плоть. Сколько дней потратил я в его палатах, будучи услаждаем дерзким еритичеством византийским, до коли мы будем предавать свои головы забвению, а свои ноги оттеснять блудным поприщем Константинопольским! Разве Гроб Г-сподень и по сей день не подвергается поруганию наглых сарацин, разве их волосатые морды, прибежище блох, не одержимы идеей сравнять Спасителя нашего с землёй? Разве не установили они на месте Воскресения Христова поклонение луне и звёздам, проклятые язычники, помышляя, что и впредь им сойдёт всё с рук? Робщат братья наши - христиане в земле Святой, насколько безобразная вельзевуловая наглость ожесточает их лица, их лица темны, из уст смрад! Мы же опешили в Константинополе, для чего, зачем, какое счастье нам в тешится в банях, облаженных мозаикой, пока братья наши изнывают под железным плугом мусульман? Может так вас учил Алексей? Как опара воссел он в Константинополе и призывает вас быть его руками, руками этой многошупальцевой Тиамат, творить прирощение своей собственной земли вашими руками? Нет не спинами, не заслуженным куском хлеба, о нет! Увы - жизнями вашими, душами вашими отданными отнюдь не в Святой удел, но в Мамонову геену! Отринте сейчас-же, братья мои, слова Алексея Комнина как шипение гадкой виверны, как нечто пустое отпятте от себя. Кх-кха, кашель, дайте воды. Отцёвские фьёры вы оставили ради слова Г-споднего, поведшего вас на Иерусалим, зачем нынче, когда так аист у попятной дороги, голубь, летя пархающий в вышине, ранее близко не оказывалась к нам Святая земля, вы порабощаетесь словам этого манерного лицемера, чья пажить - суета! Ведь мне довелось провести в обществе императора несколько недель, и открою вам неизвестное - его дочь, полу-татаро-вавилонская блудница пишет пагубные пасквили про Христово войско, старается высмеять нашу веру и озабоченность судьбой неправедно осуждённых на истязание братьев-христиан, живущих в Палестине, глумится и прилагает поспешенствование своего пера, дабы извратить Великое подвизание в деле освобождения Гроба Г-споднего в премило-наивную глупость! Воссела в нечистоте своей блудница, дочь вавилонская, рогатая и вещает Христовому войску подобострастные императивы, срамные регулы-месячные падают с губ её, как нам нужно воевать, словно она сама Христос, лукаво облачась в цистерианские одежды как в шкуру годовалого ягнёнка, прячет испорченные свои телеса левиафановы и кротко наущает своего отца возмущать стопы наши на дороги развратные. Нет, не сойдём с поспешной праведной стези в узы помёта лошадиного.
- Что видит под ногами, о том и поёт, - под нос прошмыгал Андре из Монбара.
- Да обласкает Алексея сукровица дьявола, и бесчинствующую дочь его пронесут над стенами и выкинут в помойное хранилище. Мне предоставлял убежище сатана - я отказался, слуга Сатанаилов, обрюзгший в житействах рядом с сарацинами, укреплял слащавыми посулами, обещал тёплое местечко у подножия своего, лишь бы я - Я, верный слуга Г-спода, кх-кх, опять кашль, это всё он, суховеи метёт, сеет суету Алексей, и имя у него такое-же! Как бы я служил ему, вдохновляя рыцарское воинство принять присягу Константинополю, возвратив занятые турками земли??? Пить до утра не буду, трахею не умащу вином, если кто-либо из вас усомнится в моих добродетелях. За этим мы проделали такой долгий и отчуждённый путь? Вахлаками быть притворного короля, который лживой игрою фраз и поддавков стремится установить конгресы с мусульманом, с вражиной, отнявшим у нас Гроб Г-споден? Вырвем из сердца слова блудницы Константинопольской и всем посулам, и всем, ниже с ними, обещаниям ответим интердиктом папским. Забудте Алексея, говорю вам, Комнина, ни он, но сам Христос и верный во всех деяниях ему наместник Христа на земле Папа Урбан второй повеливает нам изгнать язычников из христьянских земель. Это дело людей всякого звания, богатых и бедных, крепких рукой и сильных духом, также волею одержимых, как и надеждой уповающих всецело на защиту Христа. Всем, отправившимся на Святую землю обещано отпущение грехов, стоит едва притронуться Гроба Г-споднего и осознавший Величие Сына Б-жьего сам возвеличится тот час над своей юдолью, плачем и грехами. И мне вчера, да-да, именно вчера во сне уже явилось пророчество.
- Говорю тебе Синержи, когда Пётр начинает о пророчествах, верный знак - напьёмся вечером, - на ухо прошептал Аршамбо из Сент-Эйона.
- Кто за Боэмунда Тарентского и Раймонда Тулузского - те раньше, нежели прочие получат отпущение грехов, близок час расплаты сарацин. Пронырливая шавка Комнин. Г-сподь милостив к смелым и кроткого одаряет Своею милостью, если тот не взыскивает её от В-севшнего, но быстродеянен к словам Сына Б-жия! Поэтому многие из вас совсем скоро получат отпущение грехов, сами того не зная, пока не устанет десница ваша держать меч веры в своей руке, разя спесивое племя язычников серпяного месяца и блестящей звезды. Вспомните, если кто из вас поднял чресла свои на воровство в Белграде, либо оступился с охмуряющей благовониями блудницей, пусть ныне повернутся на чистую стезю, на путь помощи братьям у Никеи. Умоются пусть, исповедуют грехи перед вечернеей молитвою, найдут в себе силы устрашится Гнва Б-жьего и всецело предадуться в тихом и слёзном покоянии, надеясь на чашу непроносимую, тогда обретут свободу от страстей и вскоре осязает их длань, снимающая с грешника дела постыдные, пелена отчаянья спадёт. Скоро солнце совсем сядет за эти пыльные тучи, но удостоились мы честью быть вместе и воевать рука об руку против сарацин, целуйте крест. Каждый, путь подходит и целует на груде моей крест, ибо мы вместе с вами, мы, как Давид, нашедьший камни окатые в пращу, спустились на землю с небес и были посланы поднять свой ипепеляющий меч против сарацин, против беззаконников опустошающих Христианскую землю, лоно ея - Палестину. Целуйте крест и помните - ни один из всадников на чёрных рысаках не должен спастись от праведного гнева, каждый держащий пику и как копьё - оружие своё - проткнёт зарделого сарацина, скинет с лошади и погребёт в прахе жаждущие христьянской крови красные глаза недобитков. Ислам?! Свободные и вольные существа мы во всей населённой части земли, во всей вселенной, мы - отвоёвывающие Гроб Г-споден! Верная нам дана задача, ангелы за нас! Поспешим-же друзья и скоро ноги наши будет обнимать поток Иордана. А что за река Иордан вы спросите меня? Когда грохот Иерихона бросает слова на ветер, то эти слова превращаются в бурю! Так в равной степени сражается в битве кощунник и псалмопевчий, ибо очистит нас жар бытвы с сарацинами от суетных грехов, зажжётся вновь свеча Иерусалима, знамя храбрых воссияет на ветру, а мы все вознесены будем на небо...
- Какой великой веры человек, настоящий праведник среди нас, - сказал подобострастно вздрагивая голосом один солдат другому.
- Ага, - подмигнул им Аршамбо де Сент-Эйон, кивая головой в сторону неумолкающего надрывом проповеди Петра, - И плащём праведности покрыт дух его! Рыцарским сюрке! Да только сшит этот плащ из гордыни непомерной, ибо жаждой почести привлечён он на пророчерский щлях. А подклядка такого плаща - злонравие ненавистное, ибо сам меча в руке не может держать, зато обидчикам повсюду обещает кару Г-споднюю. И тут на языка его"Б-г" и там, и здесь, и повсюду слышны проклятия уст резкодвижущихся: -Воздасться вам по делам! А когда человек подскользнётся иной, иного же подтолкнёт провидение Г-сподне к исправлению, то увидит злосчастник и счастливо засмеётся: - А я говорил Г-сподь накажет, а вот тебе так и надо, в семеро за меня Б-г отмстит. Боженька не кошка, видит немножко. Подвязан же подобный плащ шнурком унынья и разочарования большого в человеке и в самом себе.
И коль сам Пётр Пустынник разговорился слишком курьёзными фразами для того вечера (способ исчесления времени) в шершавой призрачности облаков, то и мы позволим добавить портрет Петра Пустынника несколькими деталями. Говорят родился Пётр в Амьене. А многим детям матери толдычут: - Ты как из деревни ведёшь себя, а-ля-ля "Нюра - мы к городу подходим, одёрни платье что-ли, да не г-ыкай как дура пропастая" . Давайте предположим, что и в самом деле Пётр родился в Амьене. О порогах самоотрицания, мыслях о собственной исключительности, деструктивности создания вокруг себя хрустальной оболочки "маленького принца", живущего в говне и старающегося во что-бы то ни стало выбраться за по-слаще карамелью, примерив на себя самый поганый сюртук ассенизатора человеческих пороков и прочих инклюзивных мечтаниях о примордиальности своей идентичности, осеменённой национализмом и обыкновением всех прочих считать гоями в своём индефирентном мире фантазий, опять-таки, не удержусь, от сопоставлений, ненужных, впрочем, в реальном мире, где человек - единица Творения, мы оставим на лимбический талант читателя, а о таковом нам только и мечтать приходится. Наслышаны и терпим людей умных. Их чуть ли не половина, покрежещу кнопкой, если назову не всех. Додумайте, как бедный ребёнок превратился в биологическую единицу, выполняющую функцию идеологического модулятора, став интегральной системой не только своего круглого разума, но осуществляющим ориенталистические мысли отдельной части христьянского мира. Наверное потому, что не получалось у Петра шерсть возить скобником, пока другие нечто празнуют. Вот и нашёл с кем якшаться, дело то как корове помочится - найти слушателя, а за тем, хвост конюх кобылиный в стаде скакунов не разыщет. Если же говорить о более зрелом поведении Пётра, то он будучи женат на Хамутале, бабе так-же осторожной в поступках, как и понукаемой родственниками с дестства, жил в ремесленном квартале Амьена. Десять лет Пётр занимался разной работой, единственное, что не полоскал бельё. Вернее себе поласкал, но на работу устраивался одно время грузчиком таскать барелли с рыбой, в подряд, как то раз приписался на строительство складов - пойдёт, то крышу подвизается верёвкой страховочной в соборе перекладывать. Пол года работал помошником столяра. Дядька старый, привыкший был к чудачествам, но дотягивал свой век и без обиняков продал свою столярню. Петра никто не стал держать, да и он стамеску держал вечно подвыпимшим. На кладбище после двух дней копания могил запил, причём прямо на самом кладбище. Довелось и сторожем поработать на ферме, правда не только воров взглядом дерзким своим отпугнул, но и жене начальника фермы зачемто подмигивал как трактирной девке. Было время обивался у каменщиков, но нажил себе лишь мозоли, покинул это столь-же тяжёлое, сколь и кропотливое мероприятие. В булочной помошником работал, корочки от булок обгладывать любил. Шляпником устроился к Вольфургерию, подмастерьем. Вроде начало у Петра получаться. Работа не тяжёлая, и нудности в ней мало. Начёсывай сиди между шпилек шерсть уже обваленую, начёсывай и под лекала подгоняй, а сам Вольфургерий примется отрезки фетровые сточать на белую нитку, чтобы выточить и через свет посматреть её потом. На колодки разного размера под череп человеческий насаживать, растягивать, пристяживать полоски шерсти вяленой, подтыкать, снова начёсывать, а ты сиди, если хочешь на табурете, в окно замызганное смотри и помогай ему. Знать нужно правило одно, чтобы шляпа не пошла при покрасе пятнами, к фетру нужно осторожно приниматься, помыв руки и наблюдая, чтобы не единышкое пятнышко. Красить шляпы - так это вообще душезахватительное мероприятие. Раздувается меха, вся мастерская шляпная ходит плечом мехов, из неё начинает валить дым и в мастерскую приходят бывшие помошники Вольфургерия, которых тот клянёт почём зря, но от общества никак избавится не может. Пётр, крепкий, хотя и роста не выдающегося, однако принаторел ещё на стройке обрушившийся стены Амьена в шестнадцать, мощный руками, а более устремляющий взор свой в душу человека, пронзительным кандибобером намастрился Пётр смотреть в глаза людям не украдкой, пока его били в молодости, а прямо - пойди и отойди. Отваживал, короче, непрошеных гостей в шляпошную. Вольфургерий кряхтел-кряхтел, но выкладывал порой Петру с легонца, после покраски один-другой на взашейную. Обладал Пётр и хлёстким ударом, тренировался на досках и вообще чем придётся. Кулаки так и не набил, но когда смотрел в глаза иному сомневающемуся человеку, верил, что любой доходчивый человек, утвердится уважать силу кулаков Петра. С тем и в трактирах не стеснялся засидется до первых петухов. Если спросить сейчас Петра, вспоминает ли он шляпную мастерскую, то, скорее всего, он вспомнит, что шерсть фетровая серая. Волоски шерсти заворачиваются и если на них нанести обычно краску, как это делают красильщики в квартале портных, то много краски фетр профильтрует через ворсинки и растворит в шерсти, однако цвет окажется размыт и неясен. Для того, чтобы в шерсть въелся цвет краски и осел на каждом волоске, необходимо чистить войлок и сримжать до последней шерстинки. Долго и упорно, пока в окне ходят "продажные грехоносники" , и над распарами ртути держать, насаженную шляпу, до той поры, когда пары ртути не начнуть бить в нос, а затем придадут шляпе, естественный для покраски тканей цвет. Тщательно поворачивать будущую шляпу и дуть на пятнистые места. А ещё Пётр вспомнил бы, как познакомился в соседнем швейном квартале со своей женой Хамутелью.
Последняя говорила, что Пётр охотно вступает с любым человеком в беседу, за словом в карман не лезет, правда, часто сам лежит вверх кармашками. Пристрастился Пётр и к спиртному. Ждали его рассказов в трактире около квартала шляпников. Иной, встречая Петра утром пьяным спрашивал его: - А ты что по-утру хмельными опоями себя чевствуешь?
На что Пётр мог ответить: - А я вчера, во сне суккуба видел, и звали его Суххуб, баба с золотыми копытами и черевичным крысиным хвостом.
- Да иди ты!
- Вот от него и сражался, не вступил в мерзкую, порочную наказам Святой церкви связь, а за это мне сукуб золотым копытом чашки коснулся, и в ней с утра вино оказалось.
- Однако...
- Зечем не принять на душу пару стаканчиков, тело, рабское страстям, скверной вской лихой, усмиряя.
- А чего это ты проказник не изволишь являться в шляпочную мастерскую, провинился чем?
- Было бы. Хоть дни на пролёт в мастерской бы проводил, если-бы не ртутный аромат. Ы-ых!!!
- А каким местом тебе ртуть мешает, из неё говорят золото можно получать.
- Иди да радуйся как-же, чахотку и каверну лёгких из-за неё только и получишь. Вот того бока и не иду в шляпошную, ибо боюсь мне парами ртути так голову надует, что вознесусь сразу в небо, как Енох.
- Ишь ты, чем-же ты честь себе такую негодующе заслужил?
- А тут ума много не надо, посмотри, у Вольфургерия сколько одурманенных ртутью приходят, на паперти с глазами вытекшими сидят, орут дурно - милотью просят, чтоб их ударили. Так не думай, мол это ученики Вольфургерия, были раньше его это ученики, нынче - сиреч бесы окаянные давно желают увидеть его на том свете. И у Вульфургерия в преисподней главная роль на тот случай приготовлена, ага, в аду у него своя роль немаловажная при диаволе - обескураживальщика... Был шляпником, фетр обвальщиком, а том свете сделался обескураживальщиком.
- И впрямь, тебе где-то голову надуло Пётр, а как жена поживает, Хамуталь, невесть чего мы про тебя, Пётр, наслышаны... Шёл бы домой, помог вымести дом, или там всякое...
Жена Петра Хамуталь уже решила развестись с Петром, но случился для такой степени разторгать браки обычный конфуз - Крестовый поход. Многие после речи Урбана второго в Клермоне донесли и до Амьена весть о неисчислимых богатствах в земле таки-далёкой, что и не надо туда суватьси. Многие отправились в Клермон. Поговаривали и о лошади, дарённой из папских конюшен каждому, кто решится поперется в Сантьяго-де-Кампостела. Там собирает Адемар войско своё. Пётр пил в трактире, обменивался мало-мальскими Mia Culpa с соверзниками по жгучей змее безделья, которая заставляет язык раздваетваться, двенадцатипёрстной кишке у язвенника подобно. Жена Петра изобрела способ как заработать деньги и избавится от безалаберного мужа, а именно: Как-то утром после двухдневного опоя водой похмельного, свесившего с кровати руки, Петра и разными травами, в которые Хамуталь, сначала добавляла омелу, но со вчерашнего шабата решила направить силы мужа в канву видимых её взору ниток, подсыпала в воду настой гвоздики и шафрана, дабы муж её прислушался к голосу разума.
- Знаешь Пётр, во всём ты хорошь, только денег от тебя мало я имею. Не спорь со словом женщины, узнала я о грядущем собрании в Амьене, куда будут ещё месяц приходить необузданные, и вот о чём я сошлась в разуме своём. (Пётр хмыкнул). Много тряпок скопилось в моей пошивочной мастерской. Давай ты покрасишь их в яркий пурпурный цвет, а я нарежу из тряпок кресты, оверлу края строчкой и ты будешь дарить эти кресты всем, кто пожелает пойти на это, куда они все там стремятся, в Клермон, или Сантьяго. (Пётр пукнул) На Палестину, иль в Иерусалим. (Пётр поёрзался в постеле) Я наделаю крестов таких во всю грудь, чтобы с дороги пыльной даже видно стало, а ты ведь, не корми тебя, любишь путаться среди прохожих на площади. Поднимешь клич боевой, заговоришь пастырским словом, для этого мудрость большая не требуется. Не циферы. Каждый думать имеет наглость по-своему, а потому особой глубины, пожалуй, в твоём случае, не сыщешь, дабы утверждать человеческое мнение. (Пётр скорчил рожу и даже обрямк на подушке). Как ты это любишь, чтобы я сверху. Давай-давай, тебе сразу полегчает, зачем я женщина, если не знать как тебе удовольствие доставить. Ну, ну, вот, а ты отнекиваешься... Хорошо, ах как хорошо, только не дыши мне в лицо, отвернись. Ну-ну. Давай ты станешь продавать кресты, которые я из тряпок наделала, и скажешь, между прочим, всем, тебя и так за юродивого принимают, что ты посланник Б-жий...
- Как-же я сие скажу, не будучи им?
- А ты надейся на это и слова тебе подскажут, что говорить. А крашеных крестов мы наготовим столько, сколько ты после меня успеешь за ночь. Но раздашь ты только семдесят, нет ты не сможешь покрасить столько, может пятьдесят, нет не сможешь, ты, ах ты гад, кончил чтоли? С похмелья ведь... Отвернись. Хотя бы двадцать раздай и скажи, мол у твоей жены ещё остались кресты, по которым можно узнать рыцаря веры христианской.
Мероприятие и в самом деле удалось, еслибы все нашивали на грудь кресты. Мало нашлось таких модников, сперва многие хотели убедиться, что в Клермоне и верно собирают войско, и каждому, на себе носящему крест, выдатут из епископских конюшен лошадь. Однако толпы, да что там толпы, окружность от поворота головы, возбуждались от слов Петра из Амьена и довольно решительно, бывший разнорабочий стал глашатаем не только в Амьене, но и в других городах. Два раза заходил к жене, она нашила ему ещё двадцать крестов из ткани, за ночь и семдесят выдала, на покраску их недостало времени. Их - кресты, нашитые Хамуталь Пётр хранил, имея редкость отдавать некоторым отличившимся. В Белгарде, общаясь с королём Кальманом, Пётр обоз целый крестов получил от Кальмана, назвал пса именем таким-же. Неоднозначность поведения Петра, впрочем, если внимательней присмотрется, заключалась в простом самоотричении, таком-же простом, как неведомом иным. А иные скажут правдиво: - Чё ты как Годолия в Массифе увлекаешь нас жить с вавилонской блудницей?
- Не я , но Пётр Пустырник. И его небогатый словарный запас вдохновлял многих, сколь и бросалась в глаза отроческая простота Петра. Многие снабдили казну Петра, ящик у которого Пётр привязывал своего пса Кальмана, но вёл проповедник себя нарочито скромно в одеждах и явствах. Привык с молодости. Подкупал словом из уст Адемара подхваченным, сносно с детства знал латынь, да и помимо того выбрал путь по сердцу себе.
* * *
По той же дороге Виа Эгнация спустя день после Петра Амьенского катилась очень примечательная крытая повозка. Кобыла, запряжённая в кибитку была рыжая, с белыми пятнами на голенищах. Грива кобылы иссиня-чёрная, краска не успела сойти, с седыми прогалинами. Кобыла чунала, ведомая каким-то следовавшим ей призраком. Около кобылы шёл человек в чёрном плаще без рукавов. Под плащём человек носил коричневую стёганку. Пола плаща были сильно запылены и приторошены дорожной грязью. На поясе красовался коженый пенал с красной звездой Давида, ещё мешочки, кульки со снадобьями. Козья торока. На верёвочке мешочек бился об ляжку. С шеи на медной цепочке с лилейными кулончиками свешивался фимиамник. Шея как шарфом была увита талитом. Голова человека не носила отпечаток долгих странствий. Лицо свежее, лет за пятдесят. Клочная седая борода, длинные пейсы, своевольно размежеванные на три пряди торчали из под кипы. Нос большой, но не горбатый, а каплевидный с чуть заметной выступающей хренделью . Дорогие сапоги из кожи чёрного быка стоптаны. Это был Симонн маг. Около самой кибитки в шаг от Симонна-мага шёл коренастый человек. Но только с первого взгляда. Чёрная куртка в заклёпках скрывала худое, но очень жилистое тело. Высокие сапоги на двойной подошве делали шаг человека размашесто-утвердительным. А коренастость фигуре придавали выступающие наплечники, изящного обвольцевания, с выбитыми изнутри стали круглыми шипами. Наплечники окрашены ярким кобальтом, пристёгнуты к кожаной пластине, прикрывающей живот. Руки под наплечниками обручены овальными пластиныами, но окрашенными хромом. Предплечья свободны от нарукавников, однако их отсутствие придполагало присутствие оных. Лицо сильного по походке человека казалось неуспелым, впредь насупленным. Виной тому выпуклые надбровные дуги и густые чёрные брови сдвинутые к переносице. Нос широкий, глаза серые, зрачки в пятнышках, смотрящие из под чёрных бровей. Высеченные будто неопытно-молодым скульптором скулы, производящие впечатление квадратного черепа. Однако череп человека был слегка вытянутым. Губы обычного размера сомкнуты, отчего угрюмость лица ещё более подчёркивалась. Это шёл за Симонном магом кузнец Кнут из Германии. За кибиткой, шатко вздрагивающей на острых камешках плёлся белый вол с красными глазами. За шею, овитой как удавкой змеи, вол был присёгнут к одной из голов гаргульи, трчащёй из шестов кибитки. Но сия, выструганная из дерева голова гаргульи, при непосредственном взгляде представляла собой голову строгого ангела. Белый вол плёлся за кибиткой то и дело поглядывая на тянущиеся от колёс каймы примятой пепельной травы, заполняющиеся тут-же песком и летающие бабочки между рессор телеги, в воловьих заплаканых глазах плескались хаотичной пылью. На горбе вола спал белый кот Бафомет спустив лапы по шее вола. Из створок кибитки выглянуло обросшее лицо дикого человека. Ткань приоткрылась, бесноватые глаза вперились в пыль, пронёсшуюся перед ними, отпрянули, лицо передёрнуло пугливой гримасой, разбитая тремором рука попыталась рассеять пыль. Потом перекошенное лицо бесноватого опять вывернулось из створок кибитки, показалось оголенное колено. Бесноватый дрожжал всем телом, но из створок выступало только изросшая ржавой бородой косматая голова.
- М-м, му-ммым, - нечленораздельные звуки потонули в кибитке.
Симонн маг обратился к кузнецу: - Вроде опять ссать просится. Пойди, окажи колдуну услугу.
- Да, - уныло отозвался кузнец и отцепил ведро, болтающееся подле рессор .
Бесноватый из крытой телеги стоная замычал.
- Ашамыйя аруру, - зашипел Симонн маг, - К телеге, к телеге.
Кот Бафомет отчаянно впился когтями в горб белого вола и тот отвёл морду направо.
Кибитка дрогнула, остановилась. Кнут стал выволакивать из створок отчаянно сопротивляющегося бесноватого. Со спины к Кнуту подошёл человек с мешком из бараньего курдюка, снял с плеч его и бросил у повозки.
- Санта Лючия в помощь! Давай подсоблю?
Кнут из под густых бровей вперил взгляд в нечаянного путника, - Ну помоги, коль желаешь. Сам грезишь, одному не справиться.
- Ошалелый что-ли?, - подхватил за руку и плечо бесноватого путник.
- Вроде того, белая горячка, - ответил Кнут, оглядывая незнакомого человека.
Человек оказался совсем уж унитарной наружности. Роста среднего, довольно широкие плечи и худощавое лицо. На вид человеку можно смело дать лет тридцать, однако овальная лысина уже успела проесть голову. Волосы отросшие, недель пятнадцать не бывшие под ножом, волнистые, часто тёмные, частью седыми охапками. Бородка клинышком, чуть с горбинкой, прямой итальянский нос. Глаза бесстрастные с еле заметной искоркой, какие бывают у завсегдатых игроков. Костюм довольно простого покроя, но хорошо сидевший на человеке, явно пошитый по плечу известным портным, правда в нескольких местах уже успевший исхудать подорожными прорехами, наспех залатаными то синими, то жёлтыми нитками.
Бесноватого человека спустили с повозки и отвели на край дороги, усадив на ведро.
Путник стёр грязь с заусенца указательного пальца и обратился к кузнецу Кнуту, -Жопу не поранит. Позвольте представится: Мальфиус Ориенталли, палач из Вероны.
Кнут невзрачно покосился на человека с козловатой бородкой, - Кнут, кузнец Кнут.
- Ну вот и ладненько, отлично, вижу, что вас не испугала моя профессия. Иной пиллигрим как услышит слово "палач", так чурается будто смерть со впавшими глазницами худая ему кромешной тьмой заблазнилась, частит словом, конфузится, скоротечь пытается отвязаться от опасного попутчика. А вы, как я погляжу, терпимо к палачам относитесь.
- Как-же ещё, всякий на том свете окажется, а профессия уважаема не людьми бывает, но Всевшним промыслом, если сноровка в деле имеется.
- Увы-увы, - развёл руки Мальфиус, - Очень уж люди привратны к таким как я. Бывает и камнем бросят в спину.
К Кнуту и Мальфиусу подошёл Симонн маг.
- Разрешите и вам представится, - обратился к ипохондриальному еврею, - Мальфиус Ориенталли, палач из Вероны. Я уже кузнецу успел сказать о моей, м-м, что-ли редкой профессии. Так ещё мой дед Бугатти в Вероне палачом был, и отец, мать в абортарии работает.
- Хороша семейка, - почесал шелестящую бороду Симонн маг.
- Что поделаешь. А вообще меня в родном городе все Санта Лючией зовут.
Незамысловатая откровенность палача подкупала с каждым словом кузнеца, - А почему Санта Лючией?
- Так не велика история. Когда доводилось мне преступника на чистую воду выводить, окунать головой в бочку, пытки разные, то я стараюсь всегда молитву при этом произносить. Повелось у меня с первого года работы так. Конечно, людей истязать дело лихое и грешное весьма, но как из закоренелого преступника признание вытянешь? А другой столько похабных дел натворит, а его подельнички ещё и выкупят потом. Попадались и такие шельмы, которые своих же родитетлей ножом резали, жён до полусмерти избивали, мужей травили до паралича. Ну мне ещё у отца урок с магнолиевого детства пришлось уяснить, мол палачь обязан быть суров настолько, насколько ему дозволяют обстоятельства, милость проявлять даже к самым отъявленным грешникам, ибо на каждую жизнь есть воля Всевышнего! Посему и палач ни в коем случае не должен увлекаться пытками, а тем более злорадствовать над приговорённым, лучше читать при исполнении возложенных на него законной властью обязанностей молитву про себя, не обращая внимания на проклятья подвергаемого испытаниям, в том числе помогая искренним мольбам человека достигнуть поскорее неба. Раскаиваются, как говорил мне отец... Таким образом, когда истязаемый промывает свои грехи кашлем и начинает вопить истошно, я за молитву и принимаюсь. Только с некоторого времени меня постигла мысль, что негоже это читать молитву, обращённую к Самому Всевышнему, перед изуверствами, ведь Г-сподь милостив к своим чадам, а тебе приходится до живой плоти драть кожу с грешника. Но молитва от мыслей похабных оберегает тебя и робость спадает, кода делаешь своё дело, с молитвой легче. Как отказаться от молитвы? Сам уподобишься Иродовому племени, погрязнешь в непотребной, чрезвычайной жестокости. Я и убедил себя обращать молитву к Святой деве Лючии, которую хотели свести в публичный дом, но дева настолько чистая была, что даже волы отказались повиноваться кнуту, а самой деве глаза вырвали и мечём убили. "Прости меня Санта-Лючия, что приходится людей мучить, прости грешника, сокрушаюсь перед тобой и молю о пощаде, как молит опутанный цепями грешник, прошу искупления грехам своим, ибо и тебе пришлось муки страшные побороть Святостью своей, ищу раскаяния у тебя, прибегаю к тебе за снисхождением, ибо участь и доля моя такова. Прости меня Санта Лючия, вдоволь натерпелась ты, так дай унять боль плоти истязуемому, прими на руки как дитя непослушное гордыни их, невзрачные поступки исцели, расскаяние в сердце посели ради слова уповающего к тебе. Прости меня Санта-Лючия"... Так и молюсь... (Мальфиус отрешённо вздохнул)
- А сам кнутом с заострёнными шипами к себе и от себя, к себе и от себя, взмахами раскачивающейся кобры, - прокоментировал кузнец Кнут.
- Ну так постоянно раскачи... расскаиваюсь, Святой Лючии молюсь. Приходилось несколько казней самому провести. И перед взмахом секиры вслух читал Санте-Лючии. Меня в Вероне и прозвали Санта-Лючия.
- Алемандо, алемано, - за узцы повёл кобылу Симонн маг. Кибитка тронулась. Белый вол, привязанный к телеге попытался мотнуть головой, кот Бафомет выпустил из мохнатых лап когти и несколько раз легонько уцепился в холку непослушного вола. Довольно непосредственно, оставив за собой право не спрашивать на то разрешение, палач Мальфиус засеменил рядом с кузнецом Кнутом.
- Сторонюсь людей, а как иначе, да может пошлёт мне Санта-Лючия и небольшую беседу. Уж как я к ним, к беседам охоч. Иной раз не вывернешь человека наизнанку, а так поговорить охота...
- А щас ты, Мальфиус, откуда держишь путь?
- Я то? Выдалось мне на этот год путешествийце паломническое. Да, вот иду, работу бросил. Так у нас уже полтора года некого казнить. Многие шальные люди на Святую землю попёрлись, шантрапа всякая, воровского промысла дельцы тоже прикинули себе в головах сулящие богатства на земле текущей молоком и мёдом. А тех, которые в коварствах провинились, кондематиков разных, так тех жёны сами выгнали искать себе удел на поприщах Иерусалимских, чтобы месть напрастно не творили. Преступники остались, конечно, нечего тут говорить, впрочем все как на подбор мелкие, малохольные. Сразу признаются в содеянном, да и суды в Вероне получили инспекционное поручение: В ком из пойманых кознедеев найдётся здоровый дух, не подвергать напрасным пыткам, а под охраной отправлять подальше из города, дескать, пускай тоже на Святую землю, в Палестину натряхиваются. Из казначейства мне зарплату урезали. Хорошо до этого платили. Видом-то я не богат, привык ходить в затасканом камзоле, дабы напрасную ненависть в горожанах не вызывать, а денюжков скопил порядком. Решил последовать примеру прочих и пустится в путь паломнический. У епископа Елифелета на то выпросил удостоверяющего ходатайства, он меня причастил, елеем голову полил и меня отпустили в неоплачиваемый отпуск. Пожелали доброго пути, избавились короче. Я сперва в Катанию сходил, постоял на площади Сан-Пантелионе, где мать Санты-Лючии была похоронена. Затем в Сиракузы подался искать где мощи Святой Лючии положены. Но там мне сказали, что мощи Святой Лючии уже с пол века как некий араб Григорий Маньяк зачем-то похитил. Никто не знает зачем. Лежали себе, исцеление страждущим несли, никого не трогали - всёж таки Святыня. А какому-то арабу вдруг понадобились. Чего он с ним намеривался сделать, кто их сарацин разберёт. А увёз в Константинополь мощи этот Маниак. Я в Константинополь пустился. Там полгода пробыл. Каждый день в собор наведывался, к мощам Святой Лючии приподал. Но там камни и саркофаг, а об мощах говорят - Похоронены. Как достучаться до небес? В Константинополе мне и дал один хороший человек, епископ Адемар Монтейский, наказ снарядиться в поход на Иерусалим и перед гробом Г-сподним искупить все грехи покойного моего дедушки, отца, они тоже палачами были. Я уже упоминал? Рука затекла, вы не против, если я перекину мешок на другое плечо, ну вот и я решил прямиком из Константинополя присоединится к войску Боэмунда Тарентского. Ещё у меня мысль одна недавна созрела (Мальфиус смутился).
- Колись, чё уж там, всё-одно с нами идёшь к Никее.
- Ну я тутошне думал-думал, не знаю, хотя отчего-же, может статься... М-м... Расспрашивал в Константинополе некоторых армян-торговцев... Авось в Никее я разыщу родственников, потомков этого нечистого Григория Маньяка, который мощи Святой Лючии похитил из Сиракуз. Ну и того... Дело для меня не хитрое - чик-чик, и пошли голова целоваться... Вдруг кто-нибудь из отпрысков поганого араба-похитителя найдётся... Хоть не напрастно в молитвах испрашивал у Санты-Лючии покояния...
Слышавший у борта кибитки разоткровеннишегося Мальфиуса Симонн маг бросил: "Слепых, глухих, немых, ничком-уничежённолежащих, головой недюжных нам прибывает. И всякий раз когда огонь слабеет, мы прибавляем. Мы для неверных слабнущих рассудком приготовили Огонь, что их пылающим шатром окружит, и если вдруг польют они водой себя, то будто плавленным металлом ошпарят лица" Один в повозке чудит, ещё другого нам нехватало.
Мальфиус непонимающе покрутил головой.
- А что, Симонн, разве не снимающему т-фелин от начал утра до закатного прочтения Шма иудею пристало Коран цитировать, - скосил густые брови вместе с уголком рта молчаливо негодующий Кнут.
- Сам знаешь, разрешено в удачных для этого случаях.
- Шайтанов тешишь, мануфикаин.
- Intestino cieco?? - спросил Мальфиус.
Симмон - А пойдёмте бороды сушить на солнышке.
Глава 2
Глава Вторая
А что есть истина? Истина - есть Эмет. Из двух корней "Има"+ "М'вет". Женщина - главный пол на Земле. В женщине воплощено деторождение, красота, вскармливающие сосцы, терпение, альтруизм, выносливость, кладезь древних свойств природы заложен в ней. Молочные железы и ягодичные мышцы. И всё самое нечистое - тоже в женщине: молочница всякая и раковыя опухоля. Женщина видит картину мира в целом. А мы в частном - рабы. Шломо был прав в Шир-а-ширим. Убрать всех мужиков на Земле, так-это хлоп и тю-тю... Оставив всего одного мужика и тыщёнки две баб. Вот, особо впечатлительным, было бы заибись. Так один мужик их - баб, почитай всех, и оплодотворит хотя по разу за десяток лет, пока они его в гроб не сведут. И принесёт одна одного, другие семь, иные десятки детёв в течении детородного периода. Таким образом за вполне короткий срок можно восстановить, "в случае чаго" популяцию человека. Плодитесь, размножайтесь и познавайте мир. А допустим, если всех баб на Земле убрать. Оставить одну и кучу мужиков рядом с ней? Предположим даже, что мужики попадутся морально устойчивые, не пидерасты, роды успешно пройдут... Через сколько сотен лет востановится численное колличество человеческой популяции? Тысяч лет? Да бабу изнасилуют до-смерти, или штук 12 детёв нарожает за фертильный цикл. Посему баб должно быть больше и их береч нужно, ибо в них вложена програма жизни. А на голову мужиков - программа смерти, ведь Мавет - есть смерть. Всё пройдёт и мир тоже. Такой вот половой деморфизм. Истина же состоит в том: какбы от рождения до смерти так прожить жизнь, чтобы после смерти не умереть... Сущая безделица. А если серьзёзно, не давайте бабам думать о смерти, но о жизни, ибо они главный пол тут, на земле, а мы - там, на небесах. Ведь источник жизни - вечность Г-спода, Творителя миров! И он - эхад!
365-й сон
"Некрономикон"
Кто говорит, что водка - вред,
Тот ничего про Аль-Ка-гуль не знает,
И пусть его в могиле закопают.
И пусть под ним земля горит.
" Как-то существо из нематерьяльного мира Шуррук, повелитель над кощунниками и нечистыми духами, брат богини Суки, старой согбенной племянницы вонючей Тиамат, ведающей приворотами корпускулярно-волновых тензоров 3-го ранга, дабы от скуки совсем не свихнуться, решил отправится в матерьяльный мир людей, чтобы посмотреть, а зачем это такой интересный дух в синагоге у людёв обитает? Принял облик джентельмена в синем трико с номером 68, помятом цилиндре, и плащ надел на плечи пылко, с торчащим из внутреннего кармана горлышком недопитой бутылки портвейна. Предстал миру обутым в ночью-вишнёвых круглоносых ботинках фирмы "Camelot" с белыми такими "стаканами" на носках и тростью, болтающейся поверхь локтя. Ходил-бродил-смотрел, мусолил палец во рту. Когда некто из людей, случалось, заговаривал со странным незнакомцем, он причудливо озирался и превращался в Барона Самеди. И тогда щупальца начинали ерошиться из разных диаметрально не дискретизирующихся струпнин. В его единственной частице, из которой состоял демон, происходила инфляция энергии и через короткий миг, не имея субстациональной гравитации, схлопывалась в чудовищных размеров пыль, напоминая при схлопывании некое человекоподобное существо, издающее сибилянтные звуки. Потом переходило в другую частицу, и так до бесконечности. Спины людей трепетали, кланялись, пытались приносить Шурруку жертвы, просили о насущном. Видели эхо в недремлющем оке. Лепили из глины и витиеватых рогов подобия ему. Но не было подобия Шурруку, ведь один демон был чёрной дырой единственной частицы и постоянной был частицей и миллиардами миллиардов частиц, меняющих полярность от фазе к противоположной, поэтому мог осознаватья себя, мог и не осозновать себя. Это у него вспышками происходило, отнюдь не волновыми, поскольку часто он был всего лишь ничем.
Жизнь среди смертных показалась Шурруку совсем унылой, затрапезной, ещё более скучной, чем его собственное субстациональное, флуктуально-аморфное существование в инфернальном безвременьи выпуклых пространств. Шуррук и сам не знал как обустроить сингулярность своего, вне границ горизонта, обыкновения, а тут и вовсе - всё понятно оказалось ему.
" А какого-такого "Лешего" я позволил бы себе сделать для этих людишек, чтобы жизнь их стала менее тривиальной?" - задался вопросом Шуррук. Проходя возле пухлобокого баобаба, который не смогла, наверное, обнести мочёй по кругу ни одна бешенная собака, Шуррук в образе Барона Самеди обратил внимание на одинокую чернокожую женщину в бусах из перетёртых об камень красных орешков макадамии, сидевшую, привалившись спиной к баобабу, вытянувшую худые коленки на земле. На ногах женщины тих, прижавшись к животу, спал лет двух с половиной сынишка. Женщину привлёк звук сладкоголосой птички, свирестевшей на баобабе, и женщина погрузилась в безмятежные волны птичьих трелей, слегка прикрывая от вспыхивающих через листву знойных лучей уставшие веки. " Какие замечательные звуки издаёт эта птичка" - подумала про себя женщина. Барон Самеди согласился с женщиной: "Завораживающие. Смертные не в силах своими голосовыми связками производить подобное". И хотя Шуррук не вправе был изменять природу Б-жественных созданий - людей, зато умел изменять порядок вещей, поскольку сам пребывал там, где нет ограничивающего себя порядка. Барон Самеди взял женщину с ребёнком на волны своих щупальцев и разорвал её на части, как рвут тряпку на регтаймы-лоскуты. Из сухожилий трупов он скрутил струны для лютни. Голосовые связки женщины, растянутые на тазовых костях, превратились в дульцимер. Их хрящиков и малых косточек Шуррук соорудил калимбу, цанцу и ксилофон. Череп женщины и череп ребёнка был бережно расколот по-полам и обтянут их же кожей, засохшей на ветру. Таким образом обтянутые кожей черепа превратились в бонги. Из полых костей ног Шуррук высверлил - свирели и флейты. Из рёбер женщины - маримбу. И подарил смертным музыку. "
Встречал Шуррук в образе барона Самеди людей всяких на земле. Кто тёщу со свету сжить просил, кто член небывалых размеров требовал, кто о корове-зебу домогался, чтобы опоносилась быстрее, кто денег, чтобы самому хижину не строить, а кто и просто - отчаянно молил даровать ему денег, просто так, забавы ради - аки будут, пускай мозолят глаз, либо неземную силу, или кулак ярости, сокрушающий любого противника, с приставкой - попадать с помощью такого кулака в манящие коноплиным запахом склады, где деньги и всё прочее, что сердце положит на разум - там пусть и лежит. Некоторые просили выполнить долг перед семьёй, поцеловать симпатичную жеманницу, непроходящей молодости, излишеств нескромных, посильную помощь оказать друзьям с излишествами, чтобы они восхищались твоей щедростью. А другие ожировали сердцем так, что мнили лежать на боку и смотреть как бабы хоровод возле тебя водят. Вообщем всякого по-немножку для счастья шнорничают люди.
" Однажды один очень норовистый унганг по имени Шар-Кинг искал лично встречи с капризным и своевольным Бароном Самеди, обитающем, как свидетельствовали многие, в шелесте дремучего времени. А Шуррук, будучи в крайней степени амбивалентности, понимал, что в мире людей творится интрофазусная коллапсирующая меланхолия. Для долгожданной встречи с Бароном Самеди Шар-Кинг предпринял все, требуемые мыслями попытки. Построил дом из пальмовых веток на вершине холма, чтобы слушать сивые ветра. Когда дом снесло дождём, поставил тотем и призывал духов ранним восходом, грелся днём у подножия тотема, ночью разводил костёр и слушал в трескучем шорохе на горе, может нечто ему ответят духи долин? Отворят двери в потусторонний мир? Соорудил над пропастью ящик с горы, куда входил ежедневно и просил птиц передать Барону Самеди привет. Махал птицам рукой. Камлал и приносил, неосторожно заветревшихся птичек, упавших на скалу, в плохо-понятные для самого Шар-Кинга жертвоприношения. Он пока ещё не нашёл путь "достучаться до небес", но строил на этот счёт далеко идущие планы. Толок в ступке травы, орешки, засохшие ягодки, готовил зелья и сам их пил, достигаясь чувств необьятных разумом. В сём видел приобщение к трансцендентному миру. Выл ветер в ушах, костёр постоянно тух, на коленях появились язвы, а от ссадин, когда Шар-Кинг пристраивался в корзину над пропастью не было счёту. Желудок перестал справляться с ягодами и вяленым мясом птиц, которые прилетали на гору к Шар-Кингу, а синхронизации с потусторонним миром не наблюдалось так-же явственно, как ощущался всем телом упадок сил, и стали шататься зубы. Однако отча-а-янным малым оказался унганг Шар-Кинг, и счёт не вёл своим промахам. С десяток-двух ночей в полном бессилии посылающий вопли ветрам изнемогал шаман к стопам своим и испорожнениям, обливал грязью саднившие царапины, затмевался во сне. И вот настал день, когда Шар-Кинг уже совсем оказался обездвижен, плохо слушались руки и расплывалась в глазах чехарда контрастных цветов, лишь только унганг тыкнул кварцевый огрешек камня, боль пронзила его пальцы, но он попытался одеревенелыми пальцами поднести ко рту катышек птичьего помёта. Перья в голове, в волосах, голос чаек застыл в голове. Потянулся Шар-Кинг к помёту птиц, ибо его желудок глодал уже самого себя изнутри, но коварная птица клювом увела трапезу шамана. Тогда и явился ему Барон Самеди, на сей раз без вытянутых на коленках трико, без чёрного сморщеного цилиндра и трости на перевес локтя, но в образе огромной лягушки с выступющими из под зелёной кожи мышцами. Языком лягушка ловила комаров, очень медленно, слишком медленно, гипперболами покачивался язык в воздухе и скатывала лягушка комаров в рулет. Собрав всю оставшуюся у него энергию, Шар-Кинг послал её в зрительные нервы и рассмотрел, - мускулистая лягушка ловила длинным языком не комаров, а птиц, присевших подле издыхающего Шар-Кинга. Потом Шар-Кингу показалось, что лягушка ловит языком души танцующих в нелепом танце человеков, которые смазывались в языке лягушки подобно пластелину смеются и подмигивают унгангу.
- Чё тебе надо, зачем искал?, - отчётливо разнёсся в голове костодробительный звук твёрдого как сталь голоса.
Шар-Кинг попытался приподняться на руках, осматривая мускулистую лягушку, но локти плетьми задрожали и пробили виски мелким, морзящим электрическим спазмом. Шар-Кинг стал думать: " О, если я вас вижу, могучий Барон Самеди, я с радостью возьмусь привести для тебя тысячу человек на гору"
Лягушка срыгнула полупереваренными людьми.
- Могу сотни людей свести с ума, если понадобится, заживо способен похоронить любого и он восстанет из могилы, как это чудо мог провести любой мой дед. Мне нужно только одно - вера в собственные силы. Многих в жерту принесу, многих убью, но слаб я верой в себя, боюсь чутким стану, годам, этак, к ста десяти. Свыше того, не достаёт мне одного, чтобы я поверил в собственные силы.
Лягушка облизнулась.
К счастью для Шар-Кинга, демон Шуррук находился в прекрасном расположении духа в теле огромной лягушки, и внял к неприкаянной просьбе шамана, подал бутылку Текилы " Ольмека-Россо" умирающему и тот нашёл силы сделать глоток. Когда бутылка опустела, в глазах Шар-Кинга закружились разные ораньжевые кактусы с выплывающими из семенника душно-зелёными цветами и разум унганга наконец-то погрузился во тьму морганы, лианы костров стали шарить по земле и воздуху, когда голова лягушки превратилась в тыкву.
На утро Шар-Кинг проснулся в небольшой местной церкви Святого Жинуария в деревушке Бланка Моника. Проснулся без штанов в одной рубашке с переломлеными иногда по-полам пуговицами. Разбросанные деревянные игрушки, чей-то велосипед, бывший некогда велосипедом и превращённый в измятую колесницу валялись перед носом. Два огрызка топинамбуры, два с половиной деревянных поломаных по серёдке косяков, погруженный в рассвирепвшие чёрточки от ножей деревянный пол, чья-то блевотина рядом лежала-пухла жёлтыми, переработаными в желудке кусочками перца чили. Но какая мраморная блевотина, паутиной кишечной слизи сливалась с полом церкви! Весь мир, казалось, скатывался в ней. Жужжала над ухом муха. Прошедьший избавление от интоксикации галлюциногенными тетродетоксинами унганг, вполне пристойно поднялся, ощутил дрожь и слова в мозгу: " Ази дунга рунге, у гази рунга. А зи дунга рунге, у гази дунга" . Ответил несущимся наскальным животным, непонятным образом оказавшимся в грегорианской церкви на стенах: - Ё-моё, да что-ж такое... Вроде как смотришь не туда, куда глаза ведут. Животные древние по стенам церкви росписные откуда взялись? Собрался с мыслами. Поднялся наконец на ноги, испытав небывалый до того прилив жизненных сил, хотелось двигать пальцами, перебирать нечто, ибо мозг и лимбическая система хорошо отвечает на приобретённые потребности человека. Осмотрелся ещё раз, чуть скашивая виноватые глаза. Скамейки в церви были перевёрнуты. Со стены осыпался кирпич и пыль на нём всё ещё липла микроскопическими звёздочками, статуи святых опрокинуты ничком, разкрещены топором, у деревянных детей-ангелов на лицах след помидорный. Алтарь поставлен с головы на ноги, кто-ж умудрился. Ангелы на деревяных колонах. До них, значит, не удалось добраться. На перевёрнутом алтаре, на красном покрывале опять нечто противное. Выйдя их церкви, струёй уперевшись в каменные ступени, ибо пузырь мочевой жутко ныл, Шар-Кинг едва распхнув двери и замерев всем телом от зенитного пронзения, пока пытался заслониться рукой, подвергся такой лютой ненависти бывших земляков, что не знал куда бежать с комком в горле. Народ , ждавший выхода демона из церкви Святого Жинуария, увидел сморщенный член унганга, справляющий нужду на камень ступеней прихода. Люди стали бросать в "демона" камни, свои скрученные пончо, разные фрукты, тяпки и мачете. Упрекали, сливаясь голосами, в святотатстве.
- Но как он смог, как посмел, совершенно одурманенный и пьяный сношаться с деревянными изваяниями, блевал в преднозначенные для омовения сосуды, кропил по стенам жидкостми анатомического характера. А из церкви вышел... Голый! Как посмел, дозволено ли жить такому человеку? Что за злой дух в него вселился, а они как известно, принебрегают установленной человеками моралью, что он с лёгкостью и параноей пархающей ласточки разбрасывал людей, восстающих перед ним. Никто не смог его утихомирить!
Шар-Кинг понял уже своей совестью, что огромное надругательство в храме совершил, но не понимал почему он, лежащий перед лягушкой в обездвиженном голодом состоянии мог сделать такое. В разуме не укладывалось, как и предчуствие несения вины за свои поступки. " Но что подарил мне Барон Самеди, к которому я всеми силами стремился, желая отдать себя в его власть?" - подумал Шир-Кинг и с лёгкостью перескочил забор, гулкими отзвуками разбившихся камней, поправщавшихся с ним кустов мананги.
- Конечно, все боятся проклятий Шар-Кинга, - подумал унганг про себя - но их много, там за кустарником кофейная плантауия, туда и туда. Потом по апельсиновым пришлось скакать. А затем и на абирикосовые свернул. Там легко укрылся. Вечернего зноя не почуяв, ибо происходило это всё за мельчайшие доли минут от сада Антоноти-Квадро. Очень быстро.
- Конечно, все бывшие соплименники, его клеймят как нерасторопного раба, который дурак и будет дураком, но каковы-же они в преследовании. Меня им не догнать. Я стал - храбр. Вот что подарил мне Барон Самеди! Ух... От всех ушёл, и никто не сможет меня поймать, вот какой я храбрый!
Догнать пропавшего в измеренном походкой лесу мангровых джунглей и впрямь жутко. Текилу "Одичалый мотылёк" выпил староста деревни. Огни оставленных на пальмах факелов горели вдали, говор смущающихся обезьян был ближе лающих собак, что явно кукурузу будут в мисках жрать, нежели лаять без умолку в опастных травах джунглей, где полосатая змея - нехилое мясо, вывернутое из кожи, к неугомонности своей.
Нигде не найти Шар-Кинга.
Ноги сами привели Шар-Кинга на маисовое поле своего шурина Мартин-Стефана. Шурин сидел сгорбившись на крыльце белого дома с деревянными подпорками балкона, которые они вместе с Шар-Кингом правили когда-то, матерились и после заката пили кисловатое пиво. И выстроили через месяц хороший дом. Знатный дом из восьми комнат для сестры Шар-Кинга и мужа Мартин-Стефана. Между палцев Мартина-Стефана находился зажатый стрючёк фасоли, так и не успевший выстрелить оловянными бобами. Горько плакал Мартин-Стефан. Это оценил лишь сейчас, опираясь на можжевеловй кустарник изгороди Шар-Кинг.
Зачесалось в щиколотке у Шар-Кинга, унганг убил впившуюся в нервы между стопой и щиколоткой змею.
- Маленькая, а нападает.
Мартин-Стефан увидел скрывающегося в изгороди Шар-Кинга и бифуркационными слюнями, точно термоядерной реакцией схлопывания бросил: - Как ты дозволил себе явиться в наш дом? Наш дом! (приутихли травы)
- Я ничего из вчерашнего не помню, - скулисто произнёс Шар-Кинг, ибо нервы на осунувшемся лице хотели сделать из физиономии унганга кающегося грешника, а ляжки двигались вперёд.
- Начал было ты...
- Ничего не помню...
- Ты ранил меня прямо в душу, лишил не только твоей сестры, женщины, противно так, что я тебя убью этой палкой...
- Постой.
Мартин-Стефан в обессилившим все духовные претензии на гнев отбросил палку. - Мразь!!!
- Я не помню!?
- Всё ты помнишь мразь, - крикнул Мартин-Стефан и его лицо осталось каменным как угрюмо нависающий осколок неба. В глазах Мартина-Стефана постепено нарисовались слёзы, но так очётливо, что сам глаз колит стекло.
Закат опурпурил облака.
- Веришь Мартин, я встретился с лягушкой...
- М-м-м-раА!.. Не помнишь, - взревел так, что ноздри вздулись у Мартина-Стефана. Он ударил так хлёстко по своему бедру попавшимся под руку плетёным креслом, как позволяла сила в правой руке и лицо его ещё больше исказилось: - Ты не помнишь? Ага! А-арх! Ты вчера вечером явился к нам будто не в себе, сотрясаемый пляской, и предложил выпить на веранде. Жозефина меня отвела в сторону и сказала, что у тебя такое случается, и беспокоится тут не зачем, не ровен час, ты напьёшся и уснёшь свои ноги, а завтра будешь трезвый. Только нужно помочь тебе. Подиграть на двух бонгах. Тебя собъёт хмельной танец в природную тоску, и ты поспишь в сарае. Я согласился с Жозефиной, с моей женой, твоей сестрой. Ты осознаёшь кому теперь растить наших детей? А-а-а, а-а-а, - взорвался неистовым криком, переходящим в немощный хриплый плач Мартин-Стефан.
Шар Кинг - Я опять, что-ли выеб мою сестру?
- Ты опоил нас. Когда Жозефина перестала осозновать себя и бонги, которые я разорвал нынешним утром, ещё бились об мои руки, ты врезал мне по морде. Потом принялся бешено танцевать на маисовом поле, поднял с кресла Жозефину и стал крутить её как ребёнка над своей головой. Ей это явно не пришлось ко вкусу. Она мне сообщила пять дней назад, что у нас будет очередной помошник, она беременная была! Тридцать восемь лет твоей младьшей сестре. Ты кружил её как девочку маленькую над собой. А когда огонь возгорелся посреди маисового поля, ты забавлялся обходить строной костёр, и притащил еле волочащиеся, наши тела, стал прыгать, вместе с Жозефиной через костёр, хотя она просила, умоляла тебя. Она уже была как кукла. Ты брал её за талию, ядрёную нашим ребёнком, поднимал опять над собой, и водил через костёр. И я тебя бы убил, еслибы не это зелье, которое ты в бутылке с текилой притащил. Когда тебе надоело за шиворотом таскать собственную сестру, ты свлил её в сухие стебли кукурузы и взял в руки две грабли, стал ими опахивать костёр. Принесло воздуху с запада и костёр полыхнул, в самом деле разжёгся, тогда ты нашёл в сарае мачете...
- А ты что делал?
- Я пытался ползти к Жозефине. Ты её бросил. Благо, она была ещё жива, только кости...
- Ну?
- И ты нашёл в сарае мачете и принялся рубить недозревшие ананасы, каким-то тусклым взглядом посмотрел на меня, сказал: - Это ли не бошки.
Пытался жонглировать ими перед костром. А потом Жозефина, к ней я полз, опоённый твоей текилой, я взял её за ручки, она попросила меня умереть с ней. Она говорила, что сейчас всё кончится, и молила дозволения первой умереть. А потом так страшно сделал ты, ты поджёг её платье. И вытащил её тело из горящего платья. Она не могла говорить. Ты бросил её голую и пошёл обратно танцевать. Я подобрался к Жози, я успокаивал её как мог, что скоро всё кончится, нужно лишь потерпеть.., но глаза ей говорили, что обязательно необходимо перетащить наши тела от твоего взгляда, она молила меня взглядом. Я её потащил ближе к сараю. А ты всё перебрасывал ананасы. Ты нашёл по звуку овечку, которая была недавно куплена нами. Её взвалил на плечи и отправился куда-то. Через час ты вернулся, нашёл нас изнемогающими в сарае, и сказал нам с Жозефиной, мы не в силах были преодалеть этот рубеж. Ты сказал: "Не получилось. Не получилось у тебя жахать мою сестру, а у меня всегда получалось". В голову мне овечкой бросил. И при этих словах взвалил на плечи Жозефину, прогоготав: " В трактире " поймать обезьяну" она придётся по вкусу".
- Что было дальше?
- Как что, я мать твою выкопаю из могилы, чтобы она любовалась, как ты бедную, любимую мою, - заплакал Мартин-Стефан, покуда на руке с мачете его, тисками сжался кулак твой, поганый, Шар-Кинга.
- Отвечай, где Жозефина.
- Ты взвалил свою сестру на плечи, и как овечку понёс в трактир, я полагаю...
- Кто я?
- Да ты. Ты взял как овечку свою сестру и понёс в трактир, я знаю братьев Серменто, которые владеют этим трактриом. Они грязным гринго продают наших жён.
- Я убил свою сестру?.. - растерянно сковал мышцы шеи Шар-Кинг.
- Нет, ты всего-лишь сделал из неё шлюху, - рассмеялся Мартин-Стефан. (о пятом месяце беременности своей жены Мартин-Стефан положительно умолчал, может родится ребёнок - это отцовский инстинкт, забрать ребёнка, а если нет, то нужно надеятся)
- У нас бы мог родится сын, - заунывно исказился ртом шурин Стефан.
Шар-Кинга бросило опять бежать - шурин был явно помутнён рассудком. Сердце колотило из под рёбер. Затемнело под укрытием из пальмовых листьев. Унганг щёлкнул пальцами по морде хамелиона и стал убеждать себя топтать траву и лечь в сон: "Какой-же я дурак, какой альпеховый предаток. Я всё не так понял. Я всё-бы отдал и даже свои конечности, чтобы вернуть вчерашний день, но он не вернётся, и Барон Самеди не вернётся. Я позабуду Барона и позабуду его навсегда. Но было уже поздно. Началась игра, чтобы дать человеку интерес, и игра эта - в которой ты участвуешь. Ты в этой игре учавствуешь, как-бы не хотел обратного. Сегодня на тебе, читающего эти строки дух Шурруку.
Шар-Кинг покинул посёлок среди пальм с сисястыми женщинами, с висящими вниз сосками, с блеклыми и разуркашенными красками верандами, с сияющим пурпурно-синим небом, пошёл бродить своими путями.
Но каждая травинка, каждый лепесток, каждый стебель пугал его, во всём окружающем мире он видел свою сестру Жозефину, её длинные пальчики, играющие нитками кокосового ореха, впалые щёчки, когда она пыталась подмигнуть, вольный смех, прежде, чем Шар-Кингу удавалось понять как плюснул плод манги и всё лицо оказалось свежим от удара струи, и зачем так тешутся остальные девчёнки, подложенную Жозефиной иголку матери в постель Шар-Кингу, ради бананового пирога, своего шурина Мартина-Стефана, негодуеще молившего о пощаде, его мясистый нос, и белки глаз, которые для Жозефины были, наверное, любимы. "Умерли они ли все, или кто-то остался, пусть умрёт моя сестра, которую злой дух отнёс в бордель" Что только не думал Шар-Кинг, но так и не оправился от произошедьшего с ним. Так-же ходил по ручьям, шил раны, выискивал для своего тела нужные листья, пух животом, норовился поймать птицу-носорога. Ловил мелких тварей, слепых летучих мышей, пил яйца птиц, но ел раз в три дня. Раза четыре-двенадцать, сбился со счёту, в пол года перед засушливым дождём находил растерзанного волками оленя. Слушал, как шумит ветер. Не призывал уже больше Барона Самеди. В ручьях склонялся, пытаясь не видеть страшное отражение мускулистой жабы, прохаживался по ручью и наблюдал, как жаба смотрит на него. Три года прошло, спать-не-уснуть, и спину москиты одолевают, что даже костёр не помогожет - светит тускло. Джунгли в краски обратились. Истощал так, что москиты успешнее садились на костёр, чем на костлявые плечи Шари-и-и-иу-Кингу, трупами сгоревших москитов ублажал свои мысли пред управляемым костром, подкладывая тухлые, завяленные листья и следомятный сухомес под голову. Опять напоит унынием душа ,встретившего демона Шуррука, явившегося в облике Барона Самеди. В логове дикой чёрной пантеры поселился Шар-Кинг, изгнав ту с детьми. До смерти не желал избавится от содеянного, котяшек нянчил пантер и весь в шрамах был, пока мог. Пантера ушла, ушли и её дети, которым приходилось ловить даже птиц на ветвях. Ушли дети пантеры. Устало проводил он вздохом первенца, вторую самку через два дня, следущую запаху мочи. В который раз думал, что его разорвут на части, и долго прожил в тропических пещерах. Листьями прикрывался, дождь бывал...
Едва ли пронизывающий до бесчинства самых потрохов страх неизбежной гетеротичности материи в аду, который охватывает всю душевную перефирию моллекулярной структуры, затягивющуюся до забвения собственного имени в петлю предсмертной агонии, могут сравнится с мизерной частицей вселенской бездны, в чьей зияющей пасти вращался Шуррук два отпущенных срока и пространства скручивались вокруг Шеола подобно свитку, покрытому числами, и числа никогда не заканчивались, накладываясь друг на друга, и время не могло закончится, поскольку само время было одним из пространств в калейдоскопе скручивающехся свитков.
- Холодит до пяток мороз, пронзает клинком, но может ли он заставить сосредоточиться через крайнюю череду сменяющихся кругов, если ты в сосредоточении разных тел своих несёшь противоположные для других частиц спины, античастицы, которые не осознаёшь как само себя, а когда частица убывает из закручивающихся витков адского холода внутри температуры, согретой столкновениями других частиц, и охладаждется ещё большее , то пространство ада вокруг частицы, разлетается в стороны спиралями, а потом возвращается в улыбающеюся рисочку корпускулы глиона, с тем себя и поздравляя, чтобы вновь стать иным, не модулируемым сгустком ничего, что имеет потенциальный смысл стать энергией, но поля, расходящиеся вокруг, уже не скручиваются, а флуктуируются и соприкосаются в факториальной прогрессии фрактальных умножений. Таким образом коллапсировал Шуррук и придумал как сшить для души тонкий материальный лиловый камлот, чтобы интегрировать холдный синтез материи в рангированный тензор. А вот такой, чтобы в тёмной бездне дребезжать по всем мирам, пользуясь пластичностью вселенной. Шуррук ведь был не человеком, которого создали прежде, а может и позже времени.
Было бы беспочвенным утверждать, что мир смертных показался Шурруку менее удручающим атрофизмом, плоским и уродливым, равно как секс со смертной женщиной без портвейна, не более увлекательное приключение, чем спаривание двух жаб на болоте, в лукавом взвешивании с местом туристического рандеву самого демона, но о какой почве можно говорить в Шеоле... И Шуррук вновь решил: - Какого шмока! Раскрасим мир свежими красками. Отправлюсь-ка я на минутку в бренность полумёртвых теней - в мир смертных, там хотя-б мне жертвы жаждут глупцы принести, уныло всё это, еслиб не так тошнотворительно скучно... Сакластически улыбнувшись, сказав последнее, Шуррук принял излюбленный им облик стареющего с юности барона в шарких ботинках, обутых на лямочки потрёпанного трико, предстал в помятом цилиндре и тросточкой на перевес плеча с мордочкой падающего ангела на ручке. Трость и в самом деле была кругом спинов, которые проходит атом за один миг фотонного излучения.
Действительность подсказала демону пройтись по пыльным, несколько безлюдным улочкам Абзама, городка в Австрии. А попал туда Шуррук, когда вспомнил своего брата - демона Абзду. Абзам был застроен пегими двухэтажными домиками, четырёхэтажными зданиями знати и нобилета города. Стрельчатые своды, окна в витражах, круглые смотровые оконца на крышах, шпили башенок, архетектурные рыльца гаргулий на стенах, торчащие из контрофорсов готические гомункулы, сводчатые потолки арок между улицами, утыканые выпуклым квадратным кирпичём и решетящие гаржетом деревянные кунктюры домов - всё это настолько плавно занимало Шуррука, что демон стал всматриваться в Модельбротовский хаос листвы на попадающихся аллеях, вглядывался в кустарник у заборов знатных дворов, но и тут неутомимая человеческая рука успела навести свои порядки.
- Какого хера необрезанного ты делаешь вошь подмышечная, - снимая цилиндр, досадно по-благодарил Шуррук человека, что в фетровой шапочке, надвинутой на глаза, подстригал секатором с бронзовой ручкой кусты в одном уютном садике, - А если тебя так на лоскуточки?
Садовник непонимающе хмыкнул, а Шуррук оказался в садике, утопающем в сливовом цвету напротив. Посреди сада росло совсем старое дерево с кремовой, почти белой корой и свесившимися с кроны до земли копной ветвей. Словно бороды свисали со старого тополя ветви и унизались бардово-красными листьями. Живут же деревья век. Под этими старыми, тернистым соображениями, длинною в триста лет, сидела девушка с довольно праздным лицом покрытым веснушками, втирала в руки благовония и перетёкшуую из рук в чашечку еживику.
С детства Констанцию, одну из шести дочерей застройщика горных шурфов в Инсбурге не слишком жаловали нежной родительской лаской и не временя сверх положенного срока, пока юное личико восемнадцатилетней простушки приобретёт обычную для её рода одутловатость, выдали Констанцию за подающего надежды сына горняка Якоба Штайнера. Тот, в свою очередь, перебрался в Абзам, бросив наследное ремесло, увлёкшись изготовлением скрипок, стал подмастерьем, а спустя десять лет лютье.
- Ну почему мой мятежный муж Якоб с тех пор, когда я стала тяжела на передок, не сделал ещё ни одной сносно звучащей скрипки, - негодовала Констанция. - Досада, да и только. Все мысли его поглощены заботой о нашем будущем первенце, а если родится дочка? Вот ведь прохвостка получится. Окружил меня нарочитым вниманием, как дикая утка гнездо вьет из кривых смычков, а где-же скрипки? Вечно у живота моего крутится, а месяц то всего - шестой, хотя нет уже восьмой пошёл, через неделю. Я уж и забыла подсчёт. И какие-ж всётки чудные они - мужики. Ой, и трусли-ивые!!! Две виолончели пузатые со дня беременности моей сладил, а кому в голову прийдёт их купить, такие юродивые, дорогие, кособокие и басящие на разные лады. Кроватку для младенца выстругал из бука, тю, ещё лютье называется. Рук ему своих не жалко портить занозами от безголосых деревьев. Лучше бы поторопился барабан для скрипки скорее стянуть, которую ему этот прощелыга из Зальзбурга, как там его, да - в смятом парике с цилиндром по-моему заказал. Три недели назад приезжал, крайне странный тип, чудак-человек, верное слово. Непоседливый, будто искорка в нём чернивая плескается этюдов Черни, топоток тут устроил после ливня, просил быстрее начать работы. Страдивари, видите-ли, для него слишком предсказуем. А Аматти подл как чёрт, подл и не упустит золу печную в глаза бросить пригоршней. Гварнери пуст - как пологий бочёнок под зерно решетящее. Юные подмастерья из Кремоны криворуки, а бывает, что и вовсе безмозглы. Впрочем, мне не мешало бы сегодня тушью накрасить ресницы, мел с молоком ослицы для щёк, ах... пустое. Мужчина такой ничего себе оказался этот Зальбуржец, красные щёки только выдают больного запойной лихорадкой, и шуточки, прямо сказать, у него абсурдны до нелепости. Ногой приплясывал на веранде и щебетал под нос песенку беспечную, бравируя пальцами по воздуху, пока я за ним наблюдала, а он сам не замечал. Камень с собой принёс, мхом зелёным заросший, фунт с лишком, сказал: - Как скрипка готова будет, вы, мол, его ко мне дорожной корреспонденцией пришлите, камень дескать, у меня тогда свой с души свалится.
Когда же наконец Якоб за дело возьмётся? Ух - строптивый характерец, а я уж, как-нибудь приучу его. Неказистый Якоб, устремлённый, но что поделаешь, франты бы долго спорили об отцёвском приданном. А этот Якоб... Ну и согласилась с ним жить. Благодарнички... Спелись... ах что там спелись, слиплись, слились, не отлей вода стали, как звуки нот в оркестре. Закрыть-бы, говоришь, форточку? Сейчас закрою форточку на окне. Аделаида. иди сюды. Чего у тебя с бельём? Закрой рот сама. Вот прислугу чёрт послал.
- Хороший Якоб человек, и любить его не тяжко. Но скрипки, скрипки, он их так хорошо ладит, даже я удивляюсь, сама пою в тайне от Якоба, он не одобрит это моё прохиндейство. Назовёт, пожалуй, импендасом, уличит в измене. Скрипки пусть поют его, а мне контабентабильностью, дочери горняка, нужно на Якоба повлиять. А то, он как вялая квашня, только и пускает в ход слова: "Сок беладонны от Риччельдо, настои лаванды с жимолостью, банки стеклянные за две марки, ты только скажи, из Дрездена доставят всё необходимое, из внутренней коры коричный сгусток, в лак и касторовое масло сгодится, если в дефлегматоре варить". Фу - мерзость. Сажа и вазелин, вот, что понадобится простой, христьянской девушке. Молочко от ослиц, чтобы кожа лица нежненькой становилась на вездесущих ветрах, но говорят его с мочой смешивают. А я и так юна, хотя.., может и правду говорят о молке ослином... Решено, как зарница солнца переберётся через края забора, покрашу ресницы" Скрипки делай Якоб, с них доход. Что мы будующему ребёнку скажем, когда он, такой красивый от меня родится, и найдёт себе невестку... Хм, я сыну своему найду подходящую невестку. Не из каких-нибудь фривольных профурсеток. Аристократок, цена которым сравнима с ценой мажоритарной проститутки. Собственно, на что я мать будущая. Хорошую невестку подыщу, с приданным. Только на какие деньги мы снимем в этом утлом Абзаме дом моему сыну. Наверное в тот срок, неуместо мне, но хотябы подождать ещё, а то скоро, я сыном ему разрешусь. Колотится в живот. Ну имей наглость, уймись уже. Родится - золотым мальчиком его сделаю. Охрапотки рыбьи пусть служанки кушают, а ему - всё. Всё, чем брак осчасливился. Точно разрешусь. Поторопить Якоба нужно, а то закоренеет. Заказчики с дальних краёв с пустым карманом не попруться сюда в Абзам...
- Вполне разумно, - согласился слушавший у ветвей старого тополя демон Шуррук, - Мы им, человекам музыку подарили, а они всё о потомстве думают, но еслибы знали, что с помощью струн можно перемещаться между пространствами, догадались бы тогда, чего наука наша стоит. Но только хархавина их людей помёшь, о чём они со своим безрассудством клонятся... напрасный ветер. Душ то - водород не скомкает, а мне забрать нужно чужую, деление - чую, с рук сойдёт!
Вечером вчерашнего вторника Шуррук явился в дом к господам Якобу и Констанции Штайнер, рекомендовавшись поверенным в делах Барона Самеди, весьма "уважаемого" вельможи из Зальзбурга. Заказал скрипку с громким, но нежным как голос ребёнка звуком по предложенным самим Бароном Самеди эскизам. При удовлетворительных же результатах работы обещал известную сумму, вполне соответсвующую надеждам Якоба Штайнера и покрывающую расходы на врачебные услуги для беременной жены, а с верху - вынужденные этой хлопотливой оказией задержки в работе самого Лютье.
Несколько смутил Якоба Штайнера помятый цилиндр человека, не снимаемый с головы даже при чашке кофию, протягивание руки, будто нищий, вишнёвого цвета башмаки с круглыми носками, каких никогда не вознамерился бы надеть ни один из известных Якобу знакомых знатного происхождения, да и странный застывший взгляд янтарных глаз незнакомца вводил любого в смешанные чувства озираемой тревоги...
- Вы тот час желаете осмотреть примерные эскизы?, - всполошился Якоб, когда кофе оставило горький след в чашках.
Шуррук - По-милуйте, зачем? Всецело уповаю на вашу сноровку, дорогой Якоб и смею искать надежды, что к концу следующего месяца моя уверенность в успешном исходе дела, обрет твёрдую непоколебимость поздравить барона с новым прибавлением его коллекции струнных инструментов, и это не праздное удовольствие, замечу вам. Однако пусть любезные стамески высекают из дерева возвышенные творения. Я правильно выразился? Не сомневаюсь, в положенное время вы приятно удивите барона собственным творением, чем безусловно порадуете и меня.
Якоб Штайнер посмотрел на сюртук гостя: - Ах, однако сюртук поверенного производил впечатление, спорящее с затасканностью сюртука самого Якоба Штайнера.
Шуррук - Без конферансов, без конферансов. Вот вам всё нужное (тактировал золотом в мешочке демон)
Якоб - Позвольте узнать ещё одну крайне любопытную деталь...
Шуррук - Эту деталь можно и отволунзить, но полагая, сколь неблаговидно я занял у вас драгоценное время, вы можете... Ах, не время тратить суетность на детали. Я, увы, уже спешу. Поэтому сам позабочусь закрыть за собой двери.
Лютье, перекосившись лицом, принял заказ Шуррука и с особым тщанием повернулся топать на чердак мастерской, выстругивать деки для скрипки, ибо давно уже не получал столь доходного предложения. А Констанция заявила: - Косолапый мой греховодник, ты уж в грязь не упади лицом! Человек к нам из самого, из Зальзбурга добрался. Это тебе не мух на столе обечайкой пиздить. Слава твоя опережает наши надежды, Якоб. Может статься в Зальзбурге все музыканты у тебя заказывать скрипки зачнут. Жопоухие виолончелисты тоже... Ну что ты меня смотришь - розы в саду ещё не все окрепли. А ты, как полоумный вытращился, тебе это не идёт. Ремесло наше с тобой...рожу тебе ещё пару детишек. Ох, потекуться сюда всякой миннезингер, у кого карман велик, да совесть его не отягощает. Видать, Якоб, и впрямь, твои скрипки весьма голоситы могут оказаться, ах, что-то спину прихватило. Норочно едва? Ну я сама, Аделаиду позову. Иди, ах мой Якоб, иди, заказов скоро мы дождёмся уйму, иди к верстаку, Аделаида справится. Отправляйся не медля... Я сама! Деньги бы твои скрипки нам приносили... Делай виолы сладкозвучащие. Антипристидерижёрство какое-то. Ох уж, скучно в саду терпеть воздух, поедем в Баден. Ты принимайся за дело, а я, да сколько можно повторять - с ромашкой кожевой туфельки подавай, Аделаида, когда, я ногами гнусь. С ромашками. Щас-щас...
Нижнюю деку Якоб изготовил из певгового дерева, верхнюю из Страсбугской сосны. "Вечер и утро любят встречаться": приговаривал мастер. Вместо эфов, прорезей фазоинвертирующих звук из скрипки, напоминающих значёк интеграла, Якоб вырезал в верхней деке две буквы Алеф, причём чёрточка посередине продлилась красивой, закручивающейся волной волов. Рога тельцов напоминали эфы, а если приглядеться то явно - изящные рога волов!
Когда настала пора склеивать деки, то в голову Якобу пришла шальная мысль, установить между дек несколько резонаторных пружинок из слоёной сосны, в чуть закреплённых перегородках, чтобы звук в деках усиливался резонаторами, склеенными клеем из Виленской канифоли. Завиток грифа, обычно изготавливаемый в виде закрученного вензелем Архимедовского винта, Якоб вырезал в форме собачьей головы, похожей на адскую голову Баладана, или открывашую пасть гаркулью с явными признаким "мопсовской" деградации черепа. В ямки глазниц головы вставил два рубина. Долго кропел над составлением рисунка, покрывающего ножку грифа. Рисунок получился витееватым и затейливым. Для лака сварил смолу белого евора - клёна, который рос в саду, где так любила проводить время его жена Констанция. В числе прочих, обычных ингридиентов, в лаке были смешаны сандорак, гумигут, перетёртое в порошок сердце гиены, человеческая почка, сожённый прах рыжей коровы и бальзам, подобный тому маслу, которое изготовил Моше, чтобы помазать левитов. Всё, как предписывал рецепт, оставленный странным незнакомцем в помятом цилиндре. Лак получился переливающимся на свету от пурпурового, с искринками радужных облачков, до яшма-пивного, желудёвого. И когда Якоб закончил плавно покрывать скрипку кисточкой с лаком, инструмент стал выглядеть как вылитая из глаз Рагнарека рубиновая слеза. Странный, почти сказочный инструмент вышел из рук мастера. Волнообразные деки; буковки Алеф на выпуклой поверхности, вместо "эфов"; гриф, покрытый почти руническими, сложными узорами; и венчала гриф - искажённо-улыбающаяся собачья голова с горящими кровавыми глазами - такая скрипка получилась.
Пока скрипка висела в сушильне мастерской на чердаке, посмотреть на удивительную работу вострепенного лютье слетелась стая голубей с окрестных шпилей, и во второй день, и в третий, курлыкая, удивлённо переговариваясь о чём-то между собой. В пятницу их оказалось не меньше... Как и всё на свете, ни лак портят скрипку, не фигуральное изображение весёлых мордочек, но истинное желание человека показать, каким он есть, и хотя-бы , скрипичное равенство Т-ворцу у лютье. Упорная работа, кроптливое следование деталям, доведённое до гениальности.
Восьмой месяц беременности жены подходил к концу и раздражительность Констанции невольно передалась мужу. Спустя лишь шесть месяцев - он тоже нелепо стал боятся всего на свете: признания в глазах уличной проститутки, гнева, податливых на выпивку друзей, мышиного помёта, тараканов, нотариуса, купчеого, ни раз оголтело смотрщего на имущество Штайрнов, скрипящих дверей и сквозняков, которые могли-бы, а больше портили, но мог-ли бы изменить коллебания волн настройки.. Болтался безцельно по аллеям Абзама, обдумывая предлоги, чтобы не возвращаться домой. Угрюмо ломал голову, как ему скостить углы у дек, чтобы возвратится в семейное гнёздышко и постараться отереться подальше от жены. Предаться тоске об обечайке, о шкурке, которой будет шкурит полозы обечайки, чем отвечать жене, когда упрёки последней однообразны и клаустрофически обычайны. Вечное негодование, приливы редко чем объяснимой меланхолии, переходящие в бесконечные сетования на мужа, вынуждали сороколетнего лютье удалятся в мастерскую даже ночью рефлексировать. Искать уединенья от назойливости иппохондрических выкрутасов Констанции. А ведь Якоб так не жил своей юношеской стаместкой ещё со времён вынужденного шпилькового, подгоняющего палы дерева в инбургских шурфах, детства. Злорадные замечания девок из соседских дворов: - "Идёт наш кутерье скрипичный, а колготаны-то в дырках, шалуй сюды, мы тебе носки-то дырявые починим", никак не трогали Якоба. Окрепшую мафию скрипок, складенных мастером в сушильне, ждало новое прибавление.
Скрипка была почти готова, кое-где осталось изящно состругать тонкий как шелуха плевлов нагар лака, прокрасить пазы индиговой краской, снова подкрасить кое-где, вставить колки, подтянуть гриф и настроить лады. Готовым пылился и кафор для скрипки, инкрустированный полудрагоценными камешками, которые Якоб сам находил в пещерных узломах заброшенных шахт, отдавая обтачивать занкомому собутыльнику-ювелиру.
Вы думаете сразу решил Якоб дать голос своему инструменту? Пфу! Вовсе не так. Кто берёт зерно первое, попавшееся на жнетве, тот, суть, подбиральщики зерна. Пеа, и только пеа и лекем, о Шиххе забыть, не помня, нужно. Инструмент должен однозначно привлекать взор, решительно волновать отеческие чувства, но прикоснуться к нему, - для этого необходим решающий момент. Исхода восьмого месяца беременности жены ожидал поседевший лютье, а если проще говорить, - дотрагиваться до скрипки легче, чем не дотрагиваться, но легче не дотрагиваться, когда так весьма ледянеет внизу живота жаркое томление и стягивает за ушами кожу от восторга собственным детищем. Якоб решил таки в оный час, 7-го тишвана испробовать своё новое творение - скрипку чудесной модели, и хотя голова гаркульи вместо завитка на грифе, сам гриф, испещрённый почти что скандинавской резьбой, "алефы" на верхней деке смотрелись пугающе-абстрактно, однако размеры деки скрипки выглядели весьма идеальными, даже до исключительности. "Готова". Сам мастер облизнулся, но натянуть струны на скрипку всё-таки решился через пол часа.
- Это лучший подгон дек, какой мне удавалось осуществить без настырного осмотра придурков Амати, жалко, что этот ублюдок оказался слишком проворным, что-бы отписать во все пригороды Кремоны. Да внуки Андрея Гварнери будут спарвно мочиться на его памятник посреди фонтана, когда увидять моё творение. Теперь приходится Австрийцам, клобук им на головы кортавым, инструменты делать. Впрочем... Отдавать скрипку не показав своим ученикам выше моих сил, но и для них я поставлю колду - прокоментировал кряхтя своё творение сам маэстро. Пусть не все возможности услашат, а Амати, тот вообще сгниёт от неизбежного скулежа. Но моя скрипка в сорок раз лучше. Лучше и уверенней сопральный импенданс делегирует в обширную панораму.
Восторгу Якоб знал предел, и пошёл спать, быстро плюхнув в постель закочиневшие ноги, оглаживая живот с пупком Констанции. (Тридцать лет, тридцать, не коим не меньше. Мой отец высекал из камней серебро. Я же высекатель музыки выискался. Не я, не я, и не моя семья. Те, кто воспользуется моим инструментом. Из дерева - музыку Небу. Это - последняя моя скрипка, но может и другие, как Констанция говорила, придут. Спи-спи моя красавица, скоро и тебе тужиться придётся. А пока спи, моя черноокая.)
В три часа ночи в нетерпеливом гундеже нервов, болезненном поту Якоб встал из постели, покрылся ознобливой дрожью от почти исхудавших дровней в камине, встал, чтобы лишь осмотреть лак на скрипке, если нужно, подкрасить пропелы лака на нижней деке, (прильнул губами к волосам спящей Констанции), сдвинуть заслонку в трубе, что-бы воздух в мастерской не пересушить, вдруг нужно ли ослабить, либо натянуть лаги, чтобы не упустить момент. Прыгнет ли сверчёк на скрипку? Мало ли халаберников найдётся??? Расшалились флюиды ожидающего отцёвства. Хотел ещё раз поцеловать любимую, но она такой законнченно-красивой ему показалось Словно замечтались во сне все женщины вселенной. Может физгармонию нажать ногой, чтобы звук идеальный оттеснить? Но что это, никак запереть я физгармонию велел ли? Скажи на милость не велел, а ветер в физгармонии может нарушить через дерево пола и стан всю полноту первой струны - страсть во мне кипит, как у мальчика в борделе. - Ах! Якоб посмеялся хриплым, тонким голоском над копошливыми мыслями, однако его, Якоба, всё ещё одалевало трудно с чем подавляемое волнение в сердце: "Как-же будет петь его скрипка, как же все восхитятся, услышав протяжный звук первой струны", впрочем это волнение подчёркивалось предчуствием, предчуствием, что скрипка просто не могла звучать паршиво, не имела право, изготовленная с такой изворотливостью пальцев и мастерством, скрипка звучать иначе чем ангельские голоса. Руки сами настроили струны. Якоба зазнобило от охватившего его трепета. Он покрутил между пальцев камешек камеди, натёр канифоль на смычке и коснулся струн еле сдерживая оторопь. Чуть только канифоль белечьих волос смычка проплыла по струнам, первой, второй и третьей, из недр скрипки раздался обволакивающий, плотный как густая тушь, сказочный звук, жёлто-лиловый, завораживающий до глубины среднего уха, амбивалентно-сумрачным басом. Нет, о нет, не кифарный - пропел Якоб - Новый, тянущейся за деревом и не меняющейся в обертонах. Красивый и насыщенный, продалжающий лады на второй к узу третьей струны, но не полный, а если ты уйдёшь терзать все струны - полный, кричащий, высокий, баритонистый слегка, средний по глубине. Великолепен звук. Резонаторы, придуманные Якобом между дек, обеспечивали полноту восприятия всех звуковых волн, которое учует ухо справедливости, извлекаемых из барабана скрипки. Никогда в жизни ещё Якоб не слышал подобного устойчивого, вибрирующего на высоких тонах, наполненного сопральными красками звука в середине и мятной гуашью в низах. Сердце забилось ровно, поток чарующих нот наполнил сушильню и даже улица за окном, казалось, смолкла, замерла сиреневой тенью. Якоб играл и не мог оторваться от своего инструмента, скрипка пела, пела, как поёт пленительная осенняя тоска, как поволока полуденного дрёма, как небесное содрогание волн, как затянувшийся полёт птицы во сне, как шорох игриривой стружки, попавшей в улыбающееся пламя костра, как волк в глубине леса умирает, отдавая глотки воздуха луне, пока нечто тревожно леденящее душу ни стало пробиваться сквозь тянучий лилейный звук. Якоб сморщил потный лоб, приноравливаясь к струнам, оголил левой губою стан зубов, стал искать недостаток в пении скрипки, причину, показавшуюся такой идеальной сперва. Причину, назойливо обременительную для всей красоты меняющихся наративов тональной апроксимации, превращающих великолепный звук в подсоединение неожиданных вкраплений. Сутулясь, Якоб стал тянуть колки, настойчиво затревожил струны ногтём, прислушался, принялся гладить по звукоряду подушечками пальцев, по-долгу форсантировал то одну ноту на струне, сливая её с другой, то несколько сразу, ходил по ладам, убеждаясь в точности своих расчётов, доказывая себе, что скрипка строит ис-клю-чи-тельно, но прибавление к голосу инструмента филигранно стонущего, орнамента, меланжирующего, нависшего как журавлиный клич над флейтой, будто цокот цикад на лезвии пилы, будто зудящий нерв посреди проведению пальцем по краешку пиал - не мог угадать в чём диссонанс. Заковыка. Промучившись минут пятнадцать, Якоб наконец услышал причину такого агонизирующего прилепления к плотному, присущему человеческому голосу и флейте, звуку скрипки - это раздавались предсмертные вырывающиеся из хриплой гортани всхлипывания Констанции на первом этаже дома. Якоба пронзило от темечка до пят и в глазах всё вокруг стало двоится. - Рожает !. Спёртый воздух внутри рассеялся неровным вздохом, сердце застучало в висках, от правой руки нога левая остолбенела. Якоб отложил скрипку и хромая слетел с чердака. Спальня на первом этаже выглядела как серый плед после пожара. Лютье чуть не впадая в беспамятство зажёг дрожжащей рукой свечу. Вспыхнув плямя опять погасало. Но, по-мелькав, вспыхнуло! Тёмное пятно проступало на сморщенном, как изломы пещер, одеяле. Жена и неродившийся ребёнок уже сдохли... Тёмное пятно крови и скорщенные в содроганиях, перед кончиной обращённые к лютье, руки жены серыми гульфиками распростёрлись на ложе. Пятно крови расплывалось в ногах, но руки Констанции, вертлявые, согнувшиеся, изковерканные содроганиями лежали, будто иковерканные груды грифов, выброшенные на свалку.
- Она умирала, она звала меня к себе, она родила уже мёртвого ребёнка, но как она знала , что он мёртвый. Ей так больно было. Она умирала. я не не в силах, она , а ребёнок чудесный, он слаб, он, ну он. Неет. Она и я, и за-зазазазачем ты умерла ???? Зазазазазазачем ты умерла - заорал Якоб.
Якоб попытался упасть без чувств, попытался обмороком оградить себя от страшной муки лицезреть ещё тёплый, но мёртвый скукоженный в конвульсиях труп жены и задохнувшегося в её чреве сына, совсем младенца. Его рука попыталсь уронить свечу, но только обоняла тёплый металл подсвешника. Оторвав от оставшейся белой простыни лоскут, Якоб повязал лоскут на лоб. Потом разрезал тонким ножом, которым подчищал остатки лака на скрипках живот своей жены и вытащил сына, прижав его лобик к своим губам. Слизь, флегму, сукровицу от кишков и кровь, Якоб разделил и надрезал недышащего ребёнка по животу. Выступившую вишнёво-ликёрную кровь Якоб сцедил в пиалку, перевернув ребёнка животом к пиалке и отнёс пиалку на чердак. Затем унылыми, но до миллиметра отточенными движениями, отсоединил струны от своего творения, содрал мелкой шкуркой часть лака на скрипке и смешал кровь своего неродившегося сына с маслом и гумигутом. В довершении ночи, когда лакричная смесь, приготовленная на крови младенца отстоялась, Якоб старательно покрасил сызнова деки скрипки кровавым лаком, лаком, смешанным с кровью своего мёртвого ребёнка. Довершив тем самым работу над своим великолепным творением, отличившимся таким чистым, челевокеподобным звуком. Констанцию Якоб похоронил под белым евором, растущим в саду, ведь она так любила сидеть под малиновыми листьями, раскидавшего во все стороны ветви, дерева. Натирала ослинм молочком запястья рук...
Месса по Констанции в местной церкви Абзама обошлась Якобу как раз в сумму половины гонорара за скрипку. А ребёнка своего мёртворождённого, Якоб похоронил на свалке, куда относил испорченные изделия учеников.
Скрипку, покрытую лаком из крови неродившегося младенца, Якоб решил-таки продать странному человеку, заказавшему оную, дабы покрыть затраты на похороны жены. Да и скрипку, великолепной работы, он перестал видеть перед собой...
Несколько времени позже, Шуррук, представ в образе Барона Самеди, подарил восхитительно звучащую скрипку странного-сардонического вида Волфгангу Амадею Моцарту, когда Моцарт навещал могилу отца в Зальзбурге, и заказал композитору реквием.
Судьба Клавы Аладоновой сложилась точь в точь как её имя - колобрюхо. Родилась Клава в далёкой таёжной лихомани в деревни Лихачи. Никаких лихачей и тем более лихих богатырей в деревни не встречалось отродясь, одни лишь сплошные на дровнях пьяницы лежебокие и бездельники, лупырили зрачки на солнце, валяясь после ярмороки день-деньской, да и мужиков почитай двадцать херов на всю деревню, и те старые бобыли, вечно чуни мочалят на озере Бальбуль, ротана ловят и самагоном травят пропастую ехидную глотку свою. Всю жизнь, а Клаве недавно стукнуло сорок, она мечтала о богатстве, достатке в доме, когда-бы не приходилось вставать по-утру, идти убирать за коровой и двумя свиноматками с поросями, потом цельный день тратить на штопанье пропаренных в бане носков, носков, ещё раз, подштанников, колготов, приготовление еды, да опостылившими разговор шантиями с такими-же как она сама бабёнками-переседками.
- Коли орёл пролетит над нами той неделью, значится счастье будет в перевес весны.
- Видели таких, видали, ух, комар укусил, да как он пролетит, если у нас даже камыш по краям сараев пошёл?
- Чаго сказала?
- Профукали мы лето, говорю. Нет и фермы у нас, а сидим-болтаем, лишь бы табака мужьям хатило-б.
- Но как пролетит орёл, это видно судьба.
- Где-ж его взять-то орла, замечталась ты "кутеря".
- А помяни моё слово молодка, три дня пройдёт с луны, это какой-же день, ах , да , четырнадцатого года пролетал один , я его и не упомнила, а что орёл, то-я вам и давече, девки, твердила. Орёл.
- Ждём-с. Ха-ха, ты Клава из нас мудрая не по годам, скажи, видела ли ты орла?
- Видела, да на картинках, чё вы дуру эту слушаете, ещё бы слонов в сибире увидали, вот бы продыху от вас не унятси... Пойду гулять.
Места приключались необыкновенные, заветные. В глазах от лугов до леса всё колобродило. Оно и видать - "Лихачи".
Случались и зимы. Но тогда Клава весь день сидела у окошка, наблюдала сползающую по сосульке с карниза каплю, принималась верховодить еловой иголкой, попадьшей в капельку на облединевшем окне, и, как полагалось безутешнице, предавалась вороху мыслей в кутёжной голове. Скулил телёнок, мало наевшийся молока коровы, знать опять сена из покрова наваливать. А сена - в проголодь. Мечтательная я какая-то стала, всё не заготовила! А Хрюка чё ворчит? Опять в куче дерьма поросят потеряла. Подниматься придётся. Завтра, ах, завтра! О мужиках Клава года три уже не думала. Ну как так сказать не думала, сходит два раза в баньку, пропарит себя веничком шелковистым где необходимо - вот и все мысли про мужиков, а в кровате - срамно, пропахнет простыня от молочницы, да ссаки - опять-же в баню спешить. Всё о привалившим бы к ней богатстве кумекала, где взять, да что продать, ведь не старуха совсем.
- Мне бы стычку золота, я бы новые обналичники на окна поставила, крышу приподняла-б, а то зимой скрипит, неровен час просядет дом, дрын поправила-б, колодец вырыла, чтоб за водой не таскаться. Саламотин своих сыновей вихрасто посватал, всех, гад чумной, определил в соседние деревушки, а нам - кукишь?! Ах - да, сарай под сапожную бы отладила, купила инструмент, а там глядишь и мужичёнка какой-нибудь плешивенький прибился бы в ненастный вечер, всё-таки как-никак сапожная под носом, - шмыгнула носом Клава.
В то время демон Шуррук гостил на озере Бальбуль, гонял сетями ротанов с мужиками, слушал по воскресеньям треск костра и разговаривал с лысухами, чирками-трескунками, шилохвостом, спорил с выпью и неясытью о сущности бытия в границах сингулярности вселенной. Мужики не понимали - откуда золото берётся. Звёзды - всего лишь точки, отражающиеся в озере как попало. Демон мужикам рассказывал о солнце, которое как крошинка, пущенная рукой умелого манипулятора, вкручивается во Вселенную. И Вселенная так-же ведёт себя. Мужики недоумевали, похлапывая разваленные тряпки под ротанов, чтобы не соскальзовали: Как скрутилось то, под каким образом скрутились и почему так мало больших звёзд, преобразующих миомы водрода в гелий, а там, глядишь, взорвуться две звезды-близнецы и золото преобразуется из железа? Зачем так важна масса, а целый синтез не важен, почему важность сотворения из ничего материи не так важна, как вынь, да положь? А когда мужикам Шуррук в подробностях стал объяснять про плотность скопления водорода, ядерный синтез элементов, критическую массу, исключительность железной решётки, давление темпертур и сугестивность перехода железного синтеза в кобальт, и избыточную материю, присоединяющуюся к двум большим звёздам, вращающимся вокруг своих гибернаций, и после этого возникающий поток в противоположные стороны исторгающийся, в котором даже термо-динамическое давление теряет температуру, оставаясь квантовой велечиной флуктуарного стремления к орбитальной фигуре, то мужики сделали правильный до однозначности вывод - Золота им не видать, покуда солнце не станет в три миллиона раз по-массе больше теперешнего, взорвётся, а потом возникнет другая звезда, а до рождения солнца были и прочие звёзды, которые соединялись с другими звёдами, и при черезмерном буйстве узко-нефелируемых масс взрывались ядрами так, что выбрасывали золото, но и в земле им золото не найти, поскольку скоро зима, и ротан пойдёт на икромёт, скоро...За зимой в тину уйдёт. Нересталщие у ротана там. Хм-м... Однако, кто пойдёт у поганой Тишки-шаманши просить денег на спирт?
А демон Шуррук улыбался, запутывая людей. Нравилось демону собственная отчуждённость и глубокая глупость этих Б-гом рождённых из тварей. И вот сквозь птичьи споры об образовании из остатков ядра звезды пыли для скопления более крупных звёзд и планет, малочисленности звёзд, обладающих другими звёздами, чтобы скопить энергию при смерти, выделив взрвыв разных элементов с золотом, того меньше с плутонием внутри, мысли Клавы пробрались к ушам Шуррука.
Плыли зернистые облака и рыбаки закинули, манерничая своими штормовиками, сети в реку. "И-и-итить твою мать, хоба-на".
- Стоит помочь женщине, - решил Шуррук, пригнав в Лихачи ливень дня на два.
Вышла Клава после ливня за соломой в поле и увидела на обочине дороги перед калиткой грязный камень песочного, с землистой ржавчиной, цвета валяется. Ноздреватый такой каменюка в чёрных порах, чем-то схожий с горстями пшеничного зерна, слипшегося от мышиного помёта и влаги в амбаре. Али кусмень халвы напоминал камень Клаве. Такие халвы привозили в деревнь, ровно семнадцать годков назад.
- Вот незадача, - попыталась ногой сдвинуть от калитки камень Клава.
Камень остался неподвижным, хотя размером был с голову младенца. Тогда Клава наклонилась и попыталась отпихнуть камень руками поближе к забору, поскольку и забор у Клавы шатался. Платье чуть не порвала на варикозных голяшках, а только еле сдвинула "коменюку". Весом килов двадцать пять оказался шельмец. Забор, скрипя гвоздями не усомнился, встрял как вкопанный. "Хорошо, очень хорошо", - сказала Клава и пошла по делам. О камне том забыв.
Минуло лет никак больше десяти с той поры, когда две бабки приставились, а их смерть ждать годков эдак по пять каждой. Еловые шишки заменили Клаве новый год. Камень под забором покрылся грязью и чёрным налётом, толщиною в палец, охрапился, потом олился кадмиевым высыпанием и замшел мхом. А женщине всего-то и надо - любви, понимания, ласкового слова, ибо после Эдена женщине надлежит тянутся к мужу за этим, всё остальное: богатства, положение, погоня за барышом для женщины - бесплодная череда иллюзий, поэтому, думая дни напролёт о богатстве Клава так быстро постарела и в свои пятьдесят с хвостиком выглядела прищуринной от морщин старушенцией - бабкой, да без долма в голове. Козье рыло смотрело на неё с покрытого патиной зеркала. Корова доилась, свиней Клава перестала заводить - жрут много, да и спина убираться за ними ухайдакана. Жила себе скромно, без затей в домике с осевшей крышей и сарай гнил досками рядышком, почитай, через стенку. На зиму Клава солила капусту целый бачок деревянный, литров на пятьдесят. Вот и нынче целый день укладывала порубленную ещё вчера капусту, морковку, укроп в бачок. Налила в бачок пару ведёрок кипятка и придавила круглой крышкой, а чтобы капуста в бачке пустила сок, сверху, на круглую крышку, Клава с трудом водрузила тот самый, лет десять назад оказывшийся у калитки пузырчатый каменюку, похожий на человеческую голову. Двдцать пять килограмм. На том месте калина разросталась, где камень лежал.
Совсем в поперчатой области, в деревни Крутиха родился лет двадцать три, минуя время, мальчик по имени Коля Руковичка. Мальчик вырос, превратился в очень пройдошливого гостралёра. С молодости Коля умел расположить к себе людей и ко всему прочему сносно играл в кости, да и на гитаре тренькал. Женщины за тридцать души не чаяли в стервозном мальчике, молоденькие девки, того пуще, потирали носы и мечтали часто о смазливом поцелуе негодливого паренька. А Коля чихать хотел на всех. Да... парнишка чуял девьчи пропаганды за версту. Так уж повелось у него, что летом Коля пропадал на косовищах, зарабатывал грошь, играл по-вечерам в захудалых карчмах, торги степные посещал, играл в кости, проигрывал, ввязывался в сомнительные аферы, не брезговал мошенничеством с поддельными ассигнациями: "ассугнациями" билеты называл и хлыщь, за воротник, где были, кто знает, зачем вообще вы мне стремя маслом протухшим смазываете? Девок на постой принимал, а как заговорит о приданном своём, что-ж, кругло-пузым торгашём ему сделатьсяи? Известо - крылья подрезать хочет курица вольно пелому романтику. Вообщем жил как вертела ему совесть. Что известно про совесть? Она - ещё та сговорчивая сестричка.
Однажды в очень пропитом игральном кружале Коля Рукавичка дерзнул объегорить в кости местного заправлялу трактиров, человека кучевряжестого и не сговорчивого. Мифишкой назвал из под руки себя Коля, проходя так это, мельком, с известной долей напускной небрежности в отхожие места, покуда решил шмыгнуть с выигрышем из трактира. Однако, прочим игрокам открылось, что кости у Коли с подвесом. Ага! Вот тебе и парашу нашёл рукодельник. Измутузили Колю отменно, усердно помяли бока, заставили отсчитать векселя на дом в Крутихе и популярно объяснили, что за подобную дерзость, унизить смотрящего в глазах семьи полагается холодная забава - нож под лопатку и в деревянный сюртук. Избитого Николая погрузили в телегу и с обозом отправили в лес, подальше от вертухающих глаз, чтобы схоронить где-нибудь в прогалине таёжной, благо снег выпал нынче рано - в ноябре. Кто не собирался говорить об юрисдикции, она у нас - правильная, и не говорите даже. Оставте. В иной - так много укромных местечек, где бы кот не прыскал. А наша - пошли Васька любоваться на масло, ах как солнечно блестит! Под хвост кобыле...
Обоз шёл медленно, обретаясь снежной пургой и связаный Николай смотрел из под наваленных в телеге шкур на бездонное чёрное небо, сизые пролетающие облака, ежевичные пропалены тусклого тумана и сияющее в морозе бледнолуние. Одним глазком, потом двумя, но всё-таки одним. Везли Колю убивать. Мало ли о чём думает в такие минуты человек, а Коля о прибытке и июльском сухостое в степи. О некрасивых клиторах таких смазливых и очень прелесных девок. Задремал. Стих вдали протяжный вой заиндевевших посёлков. Тугой пеленою накрыл Колю каторжный сон. Вдруг его глаза стали переливаться бриллиантами, а в бока захлестала обжигающая стужа, - это бирюки его с телеги стащили, принялись ногами приводить в чувства, а он бушлат из телеги, прикрывавшй сапоги и муксуна для провоза, хотел попятить, когда-б руки размотал. Вытащили на мягкий пушистый снег, дали под дых, ещё несколько раз через воротник куртки в спину, чтобы рёбер по-больше хрустнуло, в рожу, чтоб не очухался. Подхватили за плечи и за ноги два здоровенных детины, сафьяновым свёртком понесли в глубь чащи. Далеко от дороги кинули в сугроб. Один из мужиков отряхнул свою шапку от бухнувшего с ветки снега и кинул взмокшую от пота ушанку в лицо Николаю: - Руки об тебя марать, сам сдохнешь прошма.
И более ничего не видел перед собой Коля, только низко обварожённое небо, притягшие от снега ветки сосен над головой, кругляшками двоящиеся потоки микроскопичного воздуха, сизые потёмки вдали, которые так не хотелось тревожить. Руки связаны, да и самого Колю завернули в перештопаный ковёр. Вечер бесконечно-томительно превратился в ночь. Ночь в лесу стояла мягкая, усыпчивая. Кротко ребрились иголки озяблой смолой на ветках сосен. Вдали мерцало большое дерево. - Это, верно кедр. А может клён. Вот в раю - клёны осенние будут. А кедры с большими шишками. И яйца у меня такие-же будут большие, как шишки на кедрах в райском ....А тут... А тут надо умирать - подумал Коля - как можно быстрее и надолго, надоело всё.
Но вскоре луна освятила снег, в тело проник болезненный мороз и снежинки на ресницах Николая пожелали искрится, лишь как-то с кровью перемешиваясь во взгляде, не по-свойски чтоли. До него дошло - это очередной шанс двинуть на пропалую к плохо ведомой судьбе. Рисковый парень сдул снежный пух со лба, розовые от несворачивающейся крови ресницы после рассечения брови и стал пытаться переминать ноги в ковре. Кувыркался в снегу, переворачивался вокруг своей оси. Через заплывший от набухшего гемматомой глаза, рукой протиснулся из дерюжного полотна. Ковёр прижался под телом Николая и стал раскручиваться. Вскоре ему удалось избавиться от колец ковра, да и пальцы согрелись. Напялив скомканую у ёлочки шапку-ушанку на голову, Коля двинулся куда глядели глаза в одной исподней рубахе поверхь запачканых блевотиной и кровью штанов. - Хорошо ещё, что сапоги старые слямзили дуроглазы, хотя где там хорошо, а хорошо, что тряпки на ногах, не босые культяпки. Боюсь, не долго мне дышать свободой. К полуночи окочурюсь. Лишь бы волки не прочуяли след.
Хлюпал Николай Рукавичка по лесу вёрст пятнадцать, штаны уже выше колен были мокры от снега. Хуй застыл, а время к жизни держит. Ветер заводил наивную тоску и небо как-то в миг начало темнеть. У волков урочище отнюдь не в прямой доступности ко всякому сорту забредевшей прохиндее. В узломах поляны шорятся. Да и тайга! Шайтан её побери. В тайге найдут себе волки добычу. А чего им вообще устраивать логовища недалеко от деревень, сук только по-весне елозить, да визгами баб полоумных хандырить. Вот и я в самом лесу. Щас бы Шойгу встретить, тот бы помог...
-У-У-У, - остепенило Колю Рукавичка.
- Так это-же собачий лай!, - порозовел щеками вор.
Николай припустил перепыргивать в отяжелевших портянках на звук по сугробам у сосен. Добрался до деревушки, надёжно укутанной в таёжных лапах. Увидел в одном из окон домов чиркнувшую спичку и задрожавший огонёк, поспешил прильнуть тусклому свету. Растёр снегом грудь, она даже не загорелась. "Видать наглотался воздуха севряжного, совсем брат дело плохо" - подумал про себя беглец. Пальцы на ногах, верно, придётся отнять. Поколотил в дверь избы. Чуть погодя одолбился закочиневшей пяткой в засохшей потным льдом портянке. Открыла Коле бабка с пупырём на лбу.
- Ну?
- Заплутал, - выдохнул Коля.
- От Ерофеича что-ли, племяшь его? Саломатинский?
- Никак нет. Тут ситуация следущая...
- Знаем мы ваши ситуейции, доложи Ерофеичу - кукана он холобрямского от меня получит, старая елда! А ну убери ногу хойдак, с мамкой своей будешь рожи карамельные строить. Ну, чего говорю...
- Прийти бы в себя, отогреться, - заскулил Коля.
Бабка затворила дверь.
Коля знал как поступать в подобных случаях и учуяв из дома запах полыни и слегка заметный лаванды, но вовсе не табака, что говорило об одинокости старушки, закатив под веки глаза, упал в обморок. Старуха всплескнула руками, смотря через щелку двери, с воткнутой в неё тряпкой, и по-охав мунуты с две стала заволакивать кочинеющего человека в дом. Коля ещё и скрючил пальцы, для пущей инфантильности, будто падучей болезнью одолелый кликуша, пошёл колотуном по всему телу. Бабка силищей так втащила человека через сени в светлицу, через патлатые стрючки замороженного сена, и положила около печки.
- Что характерно, - заблазнил Коля, прикидываясь полоумным в бреду - Все по-сути откровенные лжецы, и пороков в них от естества их грязного. От приголубла и приблуда сдохну я, чего уж там тащишь, стряпуха-смерть, убей меня и дело с концом.
- Откуда, эхе-хе-хек. Во-во-во, и чё с им церимон водить, ватажной братии, как я погляжу. Кандыбать его и итить... Скотобазина такая.
Женщна затворила за собой дверь в светлицу.
Коля приоткрыл глаз: - Холодно, нешто в пропастине. Ага, значит пошла за дровами. И стал отыскивать в промежности пришитый к штанам мешочек с разрубленным на части золотым червонцем. Попытался отвязать
- Ты чего ещё творишь, ах, поскудник, чё это ты тут удумал, - закричала бабка, протиснувшись из-за двери.
- Да вы не сердчайте на меня, деньги, деньги. Спрятанные деньги говорю я вам, золото.
- Чего золото?, - собралась кочергой огреть Колю бабулька.
- Золото у меня в штанах сбережено.
- Видали мы такое золото...
- Да нет, в самом деле, очевидности ради, у меня червонец порубаный заштопан был в труселя. Я сберегал его на крайний случай, хочу вам за постой заплатить.
- А как я тебе, стервец, по челдыню огрею?
- Честное слово, - сказал Коля с таким видом, будто в глазах отражаются образа с икон. ("Не уж то и иконы могут поворачиваться затылком - подумал Коля"
- Ну вытаскивай, поглядим, чего там у тебя.
Коля встал, вытащил мешочек, обрезал верёвочку, растегнул мешочек, вывалил на ладонь мелкие горошины золота и положил на стол.
Бабка принялась рассматривать покрашенные золотой краской разные формой минералы.
- Ухта окунёвая. Ишь ты, никогда настоящего золота не видала я! Отродясь почитай... Сколько-ж они могут стоить?
- Да как вся твоя халупа бабуль...
- Клавой меня величать.
- А как по батюшке?
- Аладонова я.
- А меня Жуль... жутко холодно у вас тут.
- Говори как звать говнюк, как там у вас, генакок ты этакий!
- Николаем Руковичкой, чего в лесу-то таить молву. За базар отвечаю... Может водки принесёшь, Аладоновна, грудь растрепать. Больно неловко смерть окаянную принять без причащения.
- Халява - вот тебе подходящее имя, - бросила небрежно Клава - Щас, и собрала покрашенные золотой взвесью округлые сернистые колчеданы, по краёмки горбатого стола. - Сшчас-же, кукикшь. Ну ладно. Минутку - как у вас говорится в городах. Дулю! Держи хайло открытым... Ладно, щас сноровлюсь.
- Принесла таки падла пупырастая, - про себя мелькнул Коля, хрустя едва принявшимися колоться надоедливым током пальцами.
Выпили. Коля растёр грудь, внутри пороживело, ноги ныли, неисправимо водкой ныли от принятого, выли нервы на щиколодках и ступни, как-будто сделались пульсирующей коркой. Однако приятно, нежели смертельно старшно. Даже колени принялись подпрыгивать под столом кукарамбу. И за прилившую после обморожения крови тоску, и за всё то, от чего не уберёг себя сам. Саднили мучительно ноги от сугрева. Саднили и часто дрожжали конвульсиями. Коля налил в стакан и выпил ещё. Жутко больно было, но и как-то удивительно откаянно. Во всяком случае не по-Авелевски.
- Может какой закуски у тебя хозяйка затряслось в потрохах сермяжных?
- Наваляется... А ты точно не от Ерофеича? Не их-же Саломатинский дратвы? Хотя - точно не здешний! Я то вижу, глаза, больно мыловатые у тебя. А Саломатинские - все дурни, кроме самого Ерофеича. Почему и привечает бестолковых к себе за пазуху как матка тлей. Тлей он в углях, этот Саломатин со всей его роднёй.
- Ты золотишко-то бери себе, баба. Местечко удобное сыщи для него. Хрена-бы принесла, горькую заесть. А у тебя ещё ничего себе, грудь под рубахой. Остались глаза-то, юные... По сю пору. А как-же...
- Ты погляди на него, принял сто грам и уже в мужики мне набиватьси вздумал.
- Так пощенячимся поди, кто увидет то?
- Старуха я уже, вот чего тебе говорю, жучка ты смородиновый. Справлюсь как-нибудь сама, без советчиков живём, а за золото тебе спасибочки, как блестит то, - засмеялась Клава. Замаялась. Затуманилась в голове протяжными мыслями.
- Закуски то чё?
- А пошли со мной в сени, у меня там бочка с капустой, поможешь камень отвалить.
Ночь нагрянула на домик вальяжно шальнув из печки сухим простоем. Коля успел опорожнить кувшин самагону, тарелка с квашенной капустой подмигивала одинокой веточкой укропа и клюквой. Хрен с помидорами Коля подъел. Изъергнул, вспоминая, как бабка у бочки с капустой в полутьме, подталкивала его колодистыми бёдрами.
- На ещё, - поставила на стол бутылку Клава, эта от Саламатиных, водкой величают, купила её - шлюху городскую, поля со мной батрачились летом косить, сгинуло то лето, но самагончик ихний осталси, пришлось и свинью пустить под нож. Говорят - городской самогон-то! Не окупилось. На корову едвоньки.. а за капустой сам сходи в сени, у меня чой-то спину пересёкло, пойду полежу. Не балуй тут стервец. Меня, старую, не береди. (подмигнула криво, как подожённая тюль) Черпак там с водой у печки стоит. Помой елду, с грязной не лезь ко мне.
Коля налил в стакан и отправился во второй раз в сени за квашенной, как солончак, капустой. И при свете мелькавшей в тишине лучины до него дошло, что камень, которым бабка накрывала крышку бачка, утрушивая капусту, оказался на самом деле золотым. Огроменный, весом пуда с два самородок, весом может все двадцать пять килограмм. Ектись - Шалундра полосная... Коля воткнул лучину в обруч бочки, сковырнул ножичком грязь и мягкая оскоминка ярко заблестела в сенях, отразившись в глазу остреньким лупендриевым огоньком. "Не уж-таки", - пронеслось в голове проходимца, - "Вот так действительно шанс, каких никому не сыскивалось. Да самородок это, самородок золотой, каких ещё никому в озяблой тунгусской тишине и встретить не доводилось, на дваста-пять кило с аршином может вытянуть"
К концу ночи Коля взял в руку кирку, подпиравшую щель между дверью в сени и коскями. Зарёкся на ярморке к Шимону в ювелирную самородок свести. Подошёл к спящей Клаве и несколько раз тюкнул ту по голове кирочкой. Ставки биты и дело решено!
Ранним утром, когда темень уходящей на заслуженный покой луны лишь отодвигается от остроухих сосен, Николай Рукавичка, тащил санки с обёрнутой в тряпки золотой головой подальше от деревни Лихачи в сторону объездного тракта.
Спустя две недели Колю нашли убитым горем друзья в борделе, пили долго и славили Колю почём зря. Денег за проданный золотой камень Коле хватило, чтобы гулять с выездом на тройке самых забористых лошадей по всем захудалым трактирам в поисках приметных подельников. А шлюх румянощёких, за дерьмо считал Коля. Бабы ночью, как правило, бывают смекалистей по-утру. В лузу виноградную так плюхнулся Коля, что в забытьи купил пару домов и котельную на выселках. Все славили Колю, и даже девочка пятилетняя с заплетёными кругом на голове косичками, принесла Коле каравай и пыталась петь какую-то песню. Коля посадил девочку на колено и сказал - Весь мир перед тобою егоза. Козлушек своих: Сестёр и мать зови - вот мы зорьку с ними и запоём. Вытащу супротив сосков в них всю женскю ипостась, запищат, зашелудят, залюбуются. На тебе три алтына. Сбегай, позови сестёр и матку свою, гулять с ими буду, ах, чтобы через край. Да и ты, синичка гуляй за нас. Гуляй за Колю, который Рукавичкой был всегда, а сделался... Гуляй братва. Срубим всех на корню. Заживём мы в Москве, как поп наш не дозволял. Ух, чую, батракам чуналым налейте, чё они сидят, будто жёны им поперёк горла встали. Ах-ха-ха-ха. Закажем им ладных шальнушь? Пускаим от гороха в почках тошно сделается. Наливай за Москву! А, шантрапалые мои? Всех облаготетельствуем на моей голове...
Следующим утром труп Коли Рукавичка бросили в прорубь на озере, предварительно облив керосином и подожгя. Гжельским фарфором окрасилась вода в прорубе пруда, когда зажаренное тело Коли Рукавичка столкнули в прорубь. С тех пор золотая голова гуляет по миру как ей вздумается. И куда бы не попадала, где пол деревни повесится, где пожар случится, а где и сорно бывает - досрочно маются люди в каменных мешках...
Почему вы убиваете себе подобных? Так это-ж в нас, мужиках , заложено.
В долине Кнаанской на расстоянии брошенного камня от скрученного в серпантин дуба, проклятого дыханием Велиара, возделывал своё ржаное поле Тувалкаин. Поле его разлеглось на отлогом плато и занимало весьма приглядное место. Каждая травинка золотилась краешком пера, каждый островок ржи волнами обегал ветер, каждый кобейц с урожая был лицеприятен Тувалкаину. Рожь колосилась бежевыми метёлками под чистым, открытым простором, небо и дожди обильно проливались всякий в своё время на откос пеа. Роса искрилась в знойных перепрыжках рассвета, а слуги в утренних побудках шофара, с мечтательными песнопениями склонялись возле тугих, напыщеных снопов. И не нашёл Тувалкаин благоволение в очах своей сестры, младьшей Ноемы, ибо ей достались поля менее тучными. Шла вторая середина десятого юбилея, когда сыновья Ноемы, сестры Тувалкаина, решили завладеть жирным куском поля своего дяди и вступили в сговор с сыновьями Баракиэла. Уговорившись вечером, после того, как жнецы и слуги Тувалкаина закончат работы, напасть на землю, дарующую жнетву, сыновья Ноемы и сыновья Баракиэла окружили отдыхающих слуг Тувалкаина и с пронзительными криками погнали жнущих, и собирающих колосья к Велиаровому дубу. Тувалкаин со своим домом, испугавшись, бросился к восточному краю ржаного поля, где плато обрывалось кручиной, и взгляду простиралась Кнаанская долина до Ермонских гор. Сыны же Ноемы и сыновья Баракиэла преследовали жнецов и слуг Тувалкаина, и настигнув их, забивали камнями, иных даже до смерти. Сердце Тувалкаина при воплях своих слуг истончилось и сделалось мягким как воск, он скрылся в высокой рже и прижался левой щекой к земле, уподобившись безногому змию. Стук сердца тараторил монотонные ритмы под крики из земли, и стуку тому не было конца. Поздней ночью избиение слуг Тувалкаина на поле прекратилось, но всю ту ночь Тувалкаин провёл без сна, обуреваемый страхом, неистовой горечью, враждой. И более чем, снедаемый ненавистью к родственникам, посмевшим себе вероломное вторжение на его отрез земли. И сердце билось равным током, и мышцы на лице не чувствовали себя, а тлетворного гнева и досады в душе было не унять. До утра он ходил опустив руки гораздо опечаленным проделкой своей сестры, рычал как скимен и скрежетал зубами в иступлённом бессилии нечто повернуть вспять. Один шаг отделял брата Ноемы от смерти, ибо пропась Кнаанской долины бездной зияла под его ногами на ржаном поле. Но не утолив гнев слезами отчаяния, поднял вдруг кулаки Тувалкаин на звёздное небо, потрясая кулаками стал кричать: - Недостаток, недостаток...
- Весь твой недостаток пускай останется на мне, - раздался в ночи голос Шуррука, призревшего на стенанья Тувалкаина.
И тут Тувалкаин различил в прозрачной темноте карминовые глаза Шуррука, демона извечной поры, горящие подобно щебню, попавшему под молнию. Кожа на лице демона была будто кожей поджареного в огне таршиша - красок неописуемо-лиловых.
- Я научу тебя добывать руду, плавить её на воздушном огне и выковывать из руды острые серпы для твоих жнецов, и плуги для твоих сеятелей, и крепкие мечи для твоих стражей. И впредь тебя больше не будут одолевать сыны Ноемы, но ты станешь преодолевать их, а будет ночь - посмотришь на своё негодование и совесть родовая тощим судией тебе сделается, но все дочери твоей сестры будут жёнами тебе, или жёнами твоим сыновям, пускай жёны сыновей смогут тебе постель греть, под вешние песни рабынь, раскладывающих первинки урожая. Но твой урожай затмит глаза настырным!
- Да будет так, как ты сказал, - ответил страшному лиловому демону с красными, как мак, глазами обессиленный в порочной страсти Тувалкаин.
И сделался первым человеком на Земле, овладевшим кузнечным ремеслом. Не рукой, но палкой. Нет! Не палкой, но медью отточенной, нет не медью, бронзой крепкой поражающий человеков!
Побуждаемый к мщению, Тувалкаин обучил людей своих полей пользоваться мечами и камни сыновей Ноемы сделались как бы ничто против острых мечей. Кровью напитал своё сердце Тувалкаин и душами врагов уталил жажду мести. Сыновей и дочерей Ноемы попытался убить. Не позволил соединяться вместе со своими сыновями и дочерми из-за пристрастия. Барокеэль принёс свои поля и имущество Тувалкаину добровольно. По две жены от становища Барокиэла потребовал Тувалкаин своим сыновьям и стражам из рабов по одной с веном.
Вещает день отрывки сна, и каждый день ждёт жертв. Однажды, в одинадцатый юбилей Тувалкаин лежал с женой своей Цильвою под скрученным дубом Велиара и отдыхал после кузницы. Ржаное поле Тувалкаина высоко колосилось, ждали своей жатвы и лежащие долу другие поля, некогда принадлежавшие его сестре Ноеме, да и на полях Баракиела стража Тувалкаина уже зажгла сигнальные факела. Женщины заканчивали веять первинки урожая. Ножки их преоткрытые манили содержателя земель. Шелестела цикадами ночь, трепетал лёгкий ветерок в листьях дуба, а всё чёрное как сурьма небо глядело на Тувалкаина рассыпанным жемчугом звёзд. Цильва прильнула к мужу, погладив его бородатую щёку рукой: - Где твои мысли мой муж, о чём ты думаешь в эту пору?
- Хм, не знаю даже, всё так хорошо, весьма хорошо, и ты не мешаешь мне своими дукучливыми разговорами. Да-да, не хмурься... Твой забавный женский лепет так умиротворяет меня и небо, и рожь на полях...
- Всё так, мой муж, всё так. Когда я зла, мой голос не интересен тебе и час красивый близит к нам зарницу, и вон - комета пронеслась опять. Но признайся, за кем твои мысли охотятся, за какой-нибудь быстроногой серной, или за рассветной дымкой, когда молоденькие жницы закатывают платьями лодыжки, труся по росе на поляхих. необъежженые патлатым ориксом, ноги... Я не мила тебе?
- Мила, Цильва, мила.
- Скажи громко в мои уши, а то защекочу.
- Ой не смей! Ну не надо уже. Постой... Ты знаешь, погоди. Да хватит. Остановись. Вот мне сейчас замерещилось. Я, хозяин всех этих земель, взявший от укравших их, я могу напиться пива, могу зажечь огонь в горниле, могу потребовать любой посул от врагов, меж тем представляю себя стоящим по грудь в колосящейся ржи на своём поле, а позади меня - зияющая тьма пропасти. В поле ржаном бегают много ребятишек. Мальчики играют в догонялки, девочки срывают колосики, одуванчики, васильки и вьют венки. Они все носятся, прыгают, смеются и кричат, но меня не видят сквозь бежевые стрелки хлеба. А я стою широко расставив руки, вдыхаю полной грудью запах ржаного кумарина, ловлю бегающих детишек, подкидываю над собой и бросаю их в пропасть...
Известный случай охристьянивания иудея Фаруха произошёл в городе Амальфи о чём все немножко знают. В кратце эту историю расскажем ещё раз. Один иудей Фарух, после смерти своего отца получил в наследство пекарню, но по ленности рук и нерасторопности сердца продал пекарню своему брату. Долго странствовал по миру, научился разным торговым мероприятиям, завёл даже собственный корабль, чтобы возить товары по Средиземному морю, но взывать к отъявленной гордости своей не перестал. И лет в сорок пять осел в городе Амальфи, навсегда покинув Иудею и сделавшись вполне крепкой руки меркатором. Женился на скромной, уже не молодой девушке Шелхе и вскорости у них родилось две дочери Милка и Фирца. Когда дочери стали поглядывать на молодых людей, Фарух и Шелха купили в Амальфи дом с садом. Средних размеров виллу за довольно призентабильную цену, которая и овладела рукой, но больше сердцем Фаруха. Дом оказался дюже впрямь всем хорошъ, и даже по утрам в окна вило морским бризом с пристани. Окладистый двор, кулункарий под вино, веранда, два этажа с простирающимся вдоль стен балюстрадами. Дочери вознамерились приручить птиц - павлинов. Да и внутреннее убранство хоромов оказалось, как никогда, кстати пригожим, для целого выводка семей. Но была у этого дома с садом одна характерная особенность, а именно: забор виллы почти вплотную примыкал к забору католической церкви. По пятницам, рано утром, прихожане шли в храм, минуя забор виллы жидовской, ставни дома, каменные выступы арки, глядевшую на прихожан тропинку в сад Фаруха. Принято было у прихожан по пятницам держать строгий пост до обеда, не кушать совсем, ужин с четверга скупой, на утро - вода, знаменуя тем муки, принявшего в пятницу смерть, Иисуса Христа и губку уксуса на просьбу! Поэтому обыкновенно большая часть прихожан испытывала голод, являясь в собор. Подавляющее число служителей церви - точно утверждаем!!! Фарух же на пару с женой в пятницу утром готовили мясо, в то время как голодные христиани плелись в храм за прощением грехов. Много кушаний к Шабату встречало христиан с жидовской виллы. А Фарух с Шелхой начинали варить мясо в котлах ещё с ранних птах прямо на дворе виллы. Дочерей сватали, приглашали к встречи с шабатом всякого чина гостей, торговцев, друзей Фаруха с сыновьями, которые как известно, редко оказываются равнодушными вкусной трапезе. А кто до искушений шахарита чёрств был, за тем очень строгий учёт вёл сам Фарух, держа в руках с отслаивающейся кожей по краям гроссбух. По причине варки мяса в котле на открытом воздухе, жарки котлет на солнце, цимеса с луком и кулинарных изысков умелой Шелхи, как на улице перед католическим храмом, так и в самом храме в пятницу с утра стоял просто невыносимый постным желудком запах варившегося, жареного, притушенного морковью, чесноком и луком с кориандром, запах мяса. Фарух считал себя закоренелым иудеем. На компромиссы с совестью не шёл. Ну это до времени, йецер-га-ра. Ра. Мясо стояло перед глазами прихотливых служителей собора. Мясо селилось в мыслях иного заядлого хлебника. Мясо завладевало и пленило мужей, следовавших в храм за жёнами, а больше негодовали желудки жён к мужьям своим, дескать, почему они не готовять супруженицам таких явств. Мужья, дабы отвлечь себя от поста, думали о бабах, а жёны о своих мужьях, как-бы с помощью них выгод себе примного найти. Мясо пленило душистым дурманом благовоспитанных христиан. "Как-же это, чтобы в храм приходили люди, принявшие Христа, а в храме животиной воняло? Да животиной с чесночком и майораном. лист ещё лавровый прикладывают. Куда святому духу-то деватьси?" Замечаниям епископа на счёт "прогона менял из Храма" Фарух не внял, сомнительным предложениям поселится в другом месте, подальше от католического собора, дал отворот-поворот, так как хорошо был знаком с мэром Амальфи, верил в обременительность денежных выгод для мэра, для прочих Шулхан Аруха, и что самое главное - иудейство своё не забывал, а если нет, то Г-сподь снизойдёт ко всякому иудею. Посему, служившие в храме священники решили утешить иудея Фаруха, насильно обратив в христианство, приблизить меркатора ко Христу, тем самым заставить принять на себя образ жизни католической общины, постится пятницам, следующим за четвергом, и не смущать желудки настойчивых праведников запахом мяса, тревожившего глотку и душу. А головы праздными мыслями. Приволокли "целомудренного" Фаруха к кодашим, то бишь аналою в соборе, обрили голову, смочили святой водой и покрестили, заметив тому: "Вот родился ты Фарух иудеем, жил жидом, торговал с нами по-жидовейски, а помрёшь во Христе!" . (Милку и Фирцу лешили девственности. Дочери и Шелха Фаруху, конечно, ничего не сказали об вынужденном и таком долгожданном потерем невинности в каменном тереме)
Фарух после его воцерковления в католицизм не перестал по утрам в пятницу готовить кашерное мясо, выдавать замуж дочерей, навлекать на себя скоромные мысли тех, из которых он сам оказался таков, ибо остался иудеем, но был воцерквлён. И когда толпа негодующих христиан пришла к нему, сетуя на то, что из-за обширного запах шаббатной пищи опять рождается неуместный скандал, то Фарух вынул нож и подошёл к корове, которой уже нарисовал мелом на шее знаки шхиты. Из среды христиан с нахмуреными бровями выступил епископ - Брат наш, Фаддей, в прошлом Фарух, ведь ты-же во Христе. Гоже ли нарушать пост в пятницу? В день, когда Спаситель наш принял смерть от пагубы человеческой, испив изрядно из чаши искупления наши грехи? Как тебе в голову пришло готовить плоть грешную, в то время, как всякий, созиждущий в сердце своём спасение, уподобляется страстям человеческим, которые понёс на себе Сын Б-жий? Опомнись!!!
Фарух наметил ход ножу по шее коровы и ответил так собравшимся во дворе его вилллы: Ведь был и я пред вас иудеем. Но сделали меня в один час христьянином. И по пятницам готовил басар для шаббата. А по пятницам рыбу не обременяется традицией христианской кушать? Не запрещается. (Обращаясь к корове и собираясь совершить шхиту) Была и ты некогда телёночком. Паслась и травку ела, в стаде коров паслась и знала свою букву : "Алеф", молочко людям в доброе здравие приносила, мычала по прихоти своей, и телят рожала,.. а помрёшь рыбой. Христос с тобой.
И перерезал корове шею.
Конечно, алес пиккула, не трудно догадаться, что Фаруху с его семьёй пришлось продать виллу в Амальфи и дабы на своей шкуре не испытать огненные ножи аутодафе, покинуть вовсе торговый причал и отправится на поиски нового счастья в Тивериаду. Здесь и синагога огромная и Йешива самая лучшая в мире, облетевшая края знаменитым местом, вообщем перебрались Фарух, Шелха и двое их дочерей в известный город, да и дочери совсем оформились для выдычи в законный брак под весьма почётные аукционы. Женихов богатых приискали. Фарух зафрахтовал в Тивериаде судно, снарядил фальконетами для охраны нанятый корабль. Снял несколько складов и открыл дело, главным образом торговлю сукном, кожей и воском для свеч. Подмешивал чего-попало в воск. Отвалтузил несколько подрядов по перевозке сомнительных товаров, что и принесло Фаруху ярко-блестящий капитал. Купил большой дом, причём на этот раз осмотрел от подвала до чердака кучу достойных вариантов, опираясь на мирской опыт, но главное, не останавливаться на первых попавшихся. Пол года дом покупал. Зато купил поближе к городским стенам и подальше от соборов, мечетей и прочих зодчиских аркад, в которые наведывается вездесующая свой нос адептивная толпа, а по направлению к христьянскому собору поставил туалет, как велит Шулхан Арух. Пусть не мясом несёт от дома, а менора на восток глядит. Волокита моя на них... Стал посещать синагогу на старости лет. Вернулся к истовым традициям своего народа и давно перестал вспоминать, как его нахраписто крестили в Амальфи. Тихо себе зажила семья Фаруха. Дочерей Милку и Фирцу отдали замуж. Родились внуки. Милка родила девочку. Назвали Риголеттой, на этом настоял муж. Фирца, года через два, обзавелась сыном Авироном. Внуки подрастали, успевая радовать дедушку всякими полезными пакостями и непосредственным шаловством. Фарух во внуках души не чаял, учил мидрашам, как его учили, словом сладким умащивал голову своего внучка, сладостями баловал внучку Риголетту, а как Авирону стукнул десятый год, Фарух стал таскать внука за собой в синагогу. Риголетта тоже таскала своего братишку, но за волосы, а иногда, привязав верёвку к ступне, с собой в дом к дедушке, - угощений там находилось для детишек как обычно - в избытке. Браслеты с дорогими чанками, терракотовые трещётки с бусинками, ожирелься из модного кварцевого хрусталя. Сладкий мармелад, который Риголетта обменивала у подружек на то, чтобы подружки называли Риголетту при других мальчиках - принцесой, и кончно - новые витражи, которые Фарух заказал у местного стеклодува. Риголетте очень нравились длинные волосы стеклодува. Тринадцать лет девчонке - пора любви. Авирону же приходилось корпеть над талмудом.
Фаруху шёл шестьдесят шестой год, когда он решил купить в атриум своих хоромов большой ковёр, сирийский, а может статься и персидский. Дорогое удовольствие, но жизнь в безконечных странствиях научила меркатора ценить качество выделки. Поэтому горящим на макушках миноретов солнцем, спозаранку отправился Фарух на рынок выбирать ковёр. Каль-ва-хомер, Хибут-а-кевер. А особых грешников в сангенджильский ковёр закутывают.
Ходил между прилавков, приглядывался. С утра до обеда ходил, успел отчайствовать в рыночной забегаловке, и люля-кебаб отведал, который показался ему непристойно зажаренным, пока возле одного склада, где рядком рулонились штук шестдесят шесть свёрнутых ковров не увидел один, свисающий с прилавка.
Ах, что это был за ковёр! Великолепной работы с толстым ворсом такого глубокого синего цвета, что казалось во всём мире не существует подобных отчаянно ярких красок, сияющих днём. В полноте своей зрел насыщением нитей ковёр небесными иголками сапфирных граней! Ворс вплетал в себя отчётливые до микроскопическое крапинки деталей: и маленькие совсем сойки-пересмешницы, лёгкокрылые жаворонки уселись на витееватых лозах по краю ковра, и голуби летали в брачующихся взмахах по расшитым лучикам солнца, резвились дракончики и крылатые ориксы, и керубы с тоньчайшими переливами перьев на крыльях гордо реяли в облаках, сфинксы извивались змеевидными хвостами и хвосты их с зазубринами восторженно касались крыла белой стаи волчиц, преследующих каргильёна, пустившегося наутёк; красноглазые, расставив лапы, языки пламени изрыгались из рук двухликими ангелами, бледные гули возносили кружки с рубиновым вином, маки, тюльпаны, горящие факелом гранаты, завязи огурцов и дольки разнеженных солнцем дынь, наслоение виноградных листьев, жёлуди, рыльца рапиды, бутончики гиацинтов, так идеально вплелись в синеву ковра, точно мир завис на краткое мгновение. Лев с тупой, как Аменхотеп мордой, раздваивался истошным козлом на спине, а тело льва заканчивалось склизской, изумрудными нитями вышиетой шеи горгоны. Крылья с красными жалами на концах оперений носил лев, козёл и горгона. Лапами ловя восточный край ковра, красовались пеликаны, фламинго, тощие ибисы и выпи. Индиговыми сприалями между вычащенных до бела нитей горели звёзды, выпущенные из лука бородатого, аккадского Нимрода. А сколько разных причудливых орнаментов окутывали всё это хитросплетённое многолепие, сколько замысловатых арабических рисунков канвоировали сказочных животных и птиц - ну просто не описать словами. А по середине всё складывалось в чёткую модель пересекающихся линий объективности пространства. Фарух до дна фантазий был поражён красотой ковра и не мог определить откуда привезёно столь шикарное изделие, какой искустник смог связать подобный шедевр?
- Да, - задумался Фарух открыв рот, - Того и гляди твари на ковре оживут, так натурально выполнены...
- Зачем же дело встало, - ответил продавец за прилавком, - Нехитрая проблемма. Пальцами щёвельнуть. Лех шма-а и встанут, как живые.
Фарух с крайней неохотой отвёл взгляд от замечательного ковра к небрежно привязанному кошельку у своего пояса. "Тщедушная сумма, чтобы тащить её на чресле своём": - подумал Фарух, и посмотрел на купца. Он показался Фаруху чрезвычайно необычным человеком. Одет странно - в чёрный кафтан из непонятной тонкой, но, кажется, очень твёрдой ткани, с оттогнутыми бортами. На голове убор, каких до этого не видал ещё Фарух. Тоже чёрный, высокий как свиток одеревенелого пергамента, сморщеный гармошкой на бок. Обтягивающие ноги мешковины, обрисованные тремя линиями по-бедру. В руке трость с ангелом, открывшим рот, на ручке. На лице злая улыбка и мутно-зелёные стеклянно-бутылочные глаза.
- Бери эфенди, не пожалеешь! У меня нынче критически ничтожные цены на ковры, мы обязательно сойдёмся.
- Капишь., говоришь? Одно удручает, это "обязательно", а с ценой ты не слишком свой рот раскрыл дамаций? Может подвинешься немного с ценой, коли так нужно продать? Ло ли Шма? Не сойдйдддёмся , не сойдёмся, пока я выгоду для себя не увижу!
- Цену не сбавлю, Малака, хотя, для такого тонкого ценителя ковров, Шарман, пододвинусь - что это для нас? Цена такому тода-раба, цена раба, но раб может убежать, а ковёр куда поспешит, не цена для тебя за подобное счастье. Век свой будешь вить узелковыми узорищами на ковре, волноваться - ах что за счастье быдь молодым, пока смерть не постучится в твои аркады.
- Уж больно путанно ты гутаришь, торговец, алчешь смерти шибко.
- А для меня она не ведома. Смотри на ковёр. И вообще, просмотр велит мне деньги брать с ошеломлённых, и драгопочтенных посетителей! Не смею, а надо-бы. (торговец стал церемонно скручивать ковёр) пренебрегать твоим, эфенди, вниманием более считаю приторным для общей нас благовоспитанности. (торговец вызывающе зыркнул на Фаруха). Может ли позволить себе душа смертного купить нечто необузданное. Вельми речивое и бесконечное как крупинки звёзд в небе, ласкающие взор? Обременительно, но - Предлагаю...
- Для нас не обременительную цену? Мы молвим об одном и том же покупательском спросе? Явно ведь не продашь более одного ковра за день.
- Может так, а может и сразу штук шестьдесят продам. кому ведомо?
- У меня жена, Шелха, двое дочерей, Фирц... и... внуки...
- Ну, допустим, и я сегодня не продам все ковры, а если не продам хотя бы штук шесть -У-ух! Тогда для вас наступит горький Швут. Давай, сколько ты предложишь, без шнайма - на арбе договоримся? Ты заплатишь за арбу, на которой я свезу ковры в хранилище моё столько, сколько эта арба мне обходится каждое утро?
- Пожалуй за дорого возьму, но зачем тебе в три шкуры брать с меня? И шесть ковров - что перед вечностью джезью собирающего?
- М-м... Предложи свои несметные богатства за мою дешевизну - и мы бросим с тобой весь этот могильный трёп к чертям, бьюсь об заклад, пожмём мы руки.., только, ш-ш, мой сосед по прилавку, шалош, человек, плетущий сплетни лишь от скуки...
- Но у меня-же - внуки, внуки. А за сколько твои собратья продают вон тот? Тот ковёр? Там уже, вроде, покупатели вырисовываются.
- А многоли ты, меркатор еврейский рыдать станешь, если купишь шмурдец, жалобливую попытку быть хоть на шкурку цитроновой дольки отклонённым к подобному исполнению совершенства? Развернуть ещё раз ковёр? Ознакомишься?
- Вай-лахмайме-лай, хай! Вай-вэй-вай! Под твоим злополучно весёлым языком, владелец лавки, читается, горестные мысли для меня... И всё-же ототйти от суммы грандиозно не желаешь ли ты, узря на западе смертельно ускользающее солнце?
- Ты всё за сумму. Ну смотри на ковёр, какая сказка, не ковёр - а море сияющее драгоценных нитей, обмусоливай взглядом рисунок. Каков?
- Да чтоб твои дети считали потраченое тобой, катан ганав. Море не принесёт тебе такое-же удовлетворение, как успех осуществлённой сделки...
- Сворачиваю.
- Сверни, кибанима херова, это-о... Не куплю!
- Ну бери, бери эфенди, вполовину снижу той суммы, на которую расчитывал.
Фарух: - Вот тебе и сошлись... Неважный ковёр, да?
- Ковёр то- рогов полно! Почти так, что с него взять, с купли-продажи нашей я много не возьму, разве что золотом. Ахуититительнейший ковёр, ась? Ну...
Фарух достал маленькую горсточку , всего лишь хофен, из своего кошелька. Быркнул через зубы - Авласавлалакавла и подал деньги купцу. Купец принял и стал стаскивать с коновязи ковёр, дав отрубленную монетку трём мальчуганам, чтобы помогли доставить ковёр Фаруху.
Фарух купил ковёр персидских кровей по стоимости обычного Йеменского половика.
Поспев домой до прихода жены, чтобы сделать не только себе подарок, но и Шелхе сюрприз, Фарух расстелил ковёр на полу в атриуме харема, присел на диван и стал любоваться им. Глаза старика заслезились от необычайной радости. Что-то ёкнуло внутри сердца пронзило иголкой в мозгу где-то над правым глазом, и губы расплылись в слюнявой улыбке.
- Роскошь! Ах какой ковёр, какой ковёр, - качал головой Фарух, - Ну прямо сказка, не ковёр, а... море на земле, звери неписанные - сотканные, какой шедевр, умиреть не встать, как мне повезло сегодня! Дурень с чёрным колпаком и впрямь оказался щедр для раздачи своей глупости. Весьма щедр. Может заковыка случиться. А какая тут заковыка - вот, лежит ковёр, красота...
В самом деле, синее пятно ровно покрыло пол атриума и осветило стены приглушённым фиалковым оттенком. Ковёр удачно вписался в интерьер атриума. С витражей дома ринулось на синие сияние ковра расчёстка пыльно-алах лучей вечереющго заката. Фарух же сидел, и умиленный зрелищем ангелов, керубов и хатхорков на ковре, сложил руки лежмя по животу и с искоркой в глазах утонул в живописаниях рисунка. Когтистые лапы сфинксов с овечьими головами качались в такт мерно подрагивающей в шее артерии Фаруха. Ангелы вытягивали свои трубоподобные губы в те секунды, когда ветер копошил рожь на пригорке.
Бац, бум-м-м - тут в глазах Фаруха уклончиво пробежали радужные круги, голова стала неметь, укладываться в рассеянные кружки перед зрачками, а шелкопрядные крылышки птичек на ковре сами собой задвигались, зашевелились. Голова стала осязать, а сердца уже не чувствовал старик. Затрепетали пышными хвостами павлины, райские цацы, фэйголы вспорхнули в небо, орлы грузно расставили крылья, ангелы принялись надувать щёки и трубить в трубы, львы зевать, антилопы вздрагивать шеями, керубы затеяли отчаянную свистопляску бородами, ориксы поднимали в недоумении закрученные рога, мимо них сфинксы гордо встали все на лапы, пеликаны повлекли за собой привязаную лодку. Предметы на ковре ожили. Фарух взялся за виски, потом за почки, бока, левые и правые. , поклонился ногам и дух стал отклонятся из головы, не мог осознать того видения, что ковёр показался отчаянно живым, в висках задавило донышком, и внутренности опускались в желудке. Фарух отдышался, привёл руку в стойкоё состояние обопреться на перила лестницы, ведущей на второй этаж, стал медленно поднматься по лестнце, как по трапу зафрахтованного двадцать восемь лет назад корабля. Оступился, вернулся в атриум, а затем выбежал на улицу подышать с лихвой пыльным воздухом слоёных гор.
Спустя две минуты не смог удержаться, и вернулся в атриум, вновь упёр взгляд в ковёр.
Сказочные твари на ковре копошились.
- Да что-же это за блядство такое, наваждение... - сказал Фарух, - Колит вверху живота и под верхом левой лопатки. Может пряников в чайной много скушал. Разве в силах подобным образом на мои мозги влиять искустная работа ткальщика? Колдовство!
Фарух принял вино с настоем домианы и припустил не откладываясь на базар, пообщаться с продавцом ковра, чтобы совсем не тронуться рассудком, приседая на пятку, отправился на рынок. Долго бегал от прилавка к прилавку, выискивая меж сотен палаток торговца в чёрном колпаке с тростью, и не мог найти склада с шестьюдесятью шестью рулонами ковров, пока у левого плеча, в толпе, не услышал вкрадчивый голос: " А ведь я не давал тебе оснований думать, будто моим словам нельзя доверять. Попробуй подоль-ь-ь-ь-гу неотрывать глаза от рисунка и тяжесть в голове исчезнет"
Фарух развернулся, однако торговца в чёрном цилиндре не было как нет. Женщины крутились по своим делам, пузатые продавцы хлеба, поджарые - стад овец, чинно шествовали с кривыми джамбиями на поясах, даже стайку снующих воров заметил Фарух прицеленным взглядом, но чёрного торговца в толпе и след простыл. Фарух вернулся домой, сел на диван, успокоил стучащий в висках ритм и выпил вина. Налил ещё и опрокинул целый кубок, закусив драконовым плодом из вазы с маракуей, покатал в пальцах жирные оливки, чтобы осадить волнение. Вновь принялся всматриваться в перепетии живого рисунка на ковре. Птички запорхали крыльями, животные начали привычную возню между собой, сосредоточились сфинксы перед прыжком, чудные вязи, как змеи, переплетались арабесками. Бегемоты выплёскивались из изумрудного озера и нападали на крокодилов, а крокодилы вствали на лапы и их морды сжирали огромные пасти львов. Фарух погрузился сознанием в ковёр и оказался воображением в райском саду. Стал подбоченясь приплясывать на ковре нечто напоминающее фрейлехс. Ни возраста, ни боли не чувствовал Фарух. Сад наполнил телесный дух старика весельем и Фарух всё быстрее пожелал вдохновенья, закрутился в танце, ходил павлином, прыгал серной, вышагивал вприсядку, гоготал будто птица на токовище, бил себя руками по ляжкам и испытывал не смотря на возраст огромный прилив сил. Словно возница бешеной колесницы подхватил старика за руку и поставил возле себя, вернув былое бахвальство прытью, стремглав несущейся к тебе дороги. Хуем бы мог любую молодую девушку трахать семь ночей, и силы снедал в себе неимоверной. Танцевал и веселился, гундя при этом: "Разве я не милостив, ради праведности своей танцую, разве не хасид я, тела не пожалею, ведь я великий милостник. Что-бы море рушилось, стон ветра выл, и парусом вздымались пейсы, когда корабыль плыл. А воздух гнал пучину мне под ноги, бросил жребий я к подножию вулкана..."
Спустя полчаса сбросил с себя пропатевшие одежды и разделся до гола, стал кривляться в танце и ощущать себя нагим и чистым Адамом в раю.
Дверь в дом приоткрылась. То была тринадцатилетняя внучка Риголетта, которая пришла в пятницу навестить дедушку, накануне шаббата. Может удасться выпросить на новые серьги с зелёненькими карбункулами... Корбункулы, болтающиеся у дедушки между тощих, волосатых ногов увидела девочка. Прислонилась ушной раковиной к косяку и открыв широко глаза, зажмурившись, оцепенела - Дедушка Фарух танцевал голый и трёс седой, волосатой мошнёй, явно ибёт кого-то в воздухе. Ворсистый синий ковёр стелился под ногами старика и окрашивал яйца последнего из живых меркаторов Фимны сливовым перманентом.
- А, Риголетта, это ты, коварная, беспутная девчёнка, - заметил Фарух свою внучку и подбежал к стене, снял два шамшира с драпировки, искажённый сардонической гримасой грохнул, - Блядища смотри - "танец с саблями", опа-опа-опапа... Хоп - давай-давай, двигай телом , наливай. Хоп, давай-давай, тело с кожей забивай.
Через полчаса из Йешивы, навестить деда пришёл внук Авирон. Тот вообще не понял происходящего, когда нежели как сейчас, дверь оказалась приоткрытой в дом к дедушке, чего от параноика-иудея, невольно крещённого, ожидать не приходилось, и увидел на стенах лихорадочно расплёсканные пятна крови. Потряс головой, унимая чехарду мыслей. Платье его сестры висело на люстре.
- Авирон! Подстрекатель, восставший на Аину Мойше, как ты посмел спорить с Моисеем, мелкий педераст - заклокотал юулькающейся брагой из горла голый Фарух, - А ну иди-ка сюда смутьян, называющий себя моим внуком, щас я тебя проучу...
Вечером, когда сходятся крона угасающего солнца с натяжливой пурпуной ланью заката, Фарух проснулся. Его бока тепло обнимали ворсинки ковра. Живот прилегал к мягким иголкам. Яйца и член приятно утопали в шерти персидского изделия. Копошилась в ушах затравленная мелодия сиплого гобоя и бешеной, надрывающейся флейты. В голове шумело выпитое за ужином вино, ноги тянуло ноющими спазмами после непривычных танцев. Фарух с удивлением обнаружил себя совершенно нагим.
- Ужаль меня змея, - выругался старик и поднялся с ковра, искать одежы к тефиле, но подобрался на четвереньках к столику с серебряным кувшином вина, опустошил донышко. Голова обмякла и Фарух припал к полу, слушая гудящий ветер в висках. Шелха сидела в углу на корточках и покачиваясь тихо выла, прикрыв бледное в морщинах лицо руками, была вне себя. На руках её спадал туловищем десятилетний Авирон с петлёй на шее. Пахло квашеным железом и в стенах Фарух не находил былого узора. Стены как-то неправильно были размазаны краской, скорее карминовой, чем так приятного альмино-оливкого цвета, который любил Фарух. В глазах полопались кровянные сосудики.
Фарух вдруг опять ощутил прилив необузданных сил, подскочил к жене, отодвинул ей руки от лица хладеющего трупа внука, увидел искажённые страхом, красно-синие выплаканные глаза Шелхи и улыбнувшись произнёс: - А ты, курва, когда девственности лишилась? Ха-ха-ха! Сдохли значиться наши внук и внучка. Ха-ха-ха. Ещё зачнут дочери, справленные моей фарфейтинговой смекалкой... Чё скулишь одутловатая шлюха, которая мечтала детей иметь от надёжного мужа. Заткнись дура. Знаешь почему всё это случилось с нами? Потому что сегодня день нечистой силы, ха-ха-ха-ха-ха-ха... "
Шаал-Биаз был кирпичных дел мастер в городе Ниппур. Давно уже Шаал-Биаз пришёл к выводу устойчевому до исключительности: Чтобы сделаться уважаемым человеком среди многих делателей кирпичей, ему необходимо пурпурное платье, знак невероятных возможностей самого Шаал-биаза. Финиктью - так называли цвет торговцы Сидона, имевшие сношение с народом по ту сторону моря. Однажды, после одинацати дней мешания глины, отмывки форм после закладки кирпичей, Шаал-Биаз заснул около кирпичной стены и стена стала с ним говорить. "Пурпур не глина, хотя и из вод имя её. За плечом носишь ты нежели больше, чем услуги каторжного раба. Все хотят пурпурного платья. А кто не хочет: - тот вникает в суть каббалы над рабами". Кирпичник запомнил слова стены, говорившей с ним, и более не чтил заработанные деньги на постройку нового дома. Помимо жёлто-красных нитей, платье приобрело достаточный пурпурный цвет, дабы гордится насыщенной глубокостью средь глаз обычных серостью земляков, Шаал-Биаз решил покрасить своё платье несколько раз, и это желание породило в кирпичнике уверенность: "Нашедьший жизнь дальних дней, постигнет углы небес". Покупать пурпур, маленькие глинянные сосуды с кровью иглянок стоило обыному кирпичнику четыре месяца упорного труда, который ровнялся в лени шести месяцем. Такого сосуда хватило-бы разве опурпурить край рукава платья, который в свою незавидную очередь истрепался бы в течении полугода соприкосания рук о хламиды платья. Шесть гинов нужно истребовать для окраски шерсти для платья, получив мутный, размазанный блекло-красный цвет ткани.
- Я выпивал как раз плоды созревшего вина в Ниппуре, и в этот день невзначай встретился взглядом с тобой, моя жена, у меня глоток в горле застрял, и я сглотнул, увидев твою пурпурную кожу, миганье утренних зрачков, шёлковую ткань, так по-крокодильски обвитую для твоей прекрастной фигуры. Пустившаяся с места козочка, смешалась в толпе у колодца - это была ты для меня Уншипа. Хоть на миг, хоть на непродолжительное время сак, я хочу продлить ту встречу, я уповаю на пурпур, каким ты мне шла и в искромёте вечерних сумерек слегла к очам в тот раз. Сердце бъётся и тяготит грудь, а уши мои горят от пения в груди, что мочи нет.
Так говорил кирпичник свои слова и признательность жене Уншипе в городе Ниппур.
- Ты мне надоел как гвозди в постеле, - отвечала жена.
Но Шаал-биаз только отводил речами, похожими на жреческие, внимание своей жены, слова аккадских молитв носили гласные, с которыми бы почие слова превращались в испорожнения любви, ибо желал искать, а если не получиться, то снискать уважения жителей Ниппура. " Ибиса в кочках слово: Простёршись возле сариссы, не мечтал бы вопль престыженного быть раменом на груди сфинкса, повелителю гончарных кругов, пальмовыми ветвями прикрываясь, пшенично-озарённый сорн из многих, покорно лицезрею берег, орошённый водами Кемет" ;" Приподаю настырно к царской печати, храма Хатхор, так-же смиренно, как овцы ищут зерна в кладезях вод, даруемых челом, ибо отверг стада и поспешествую в знаниях. Червь, ревниво следующий стопам вашим, Шаал-Биаз, почтенно в ногах ваших"
Порою и знаменитые в городе люди, нанимая Шаал - Биаза смеялись дурацким мыслям кирпичника, а их жёны, точно не желали его, однако жалели жену самого Шаал - Биаза. У Тигра прозябали на берегу ныряльщики за иглянками. Один ныряльщик добыл за день едва кмицу крови молюска. Шаал-Биаз отправился на берга Тигра в надежде отдать ныряльщикам цену, куда более кусавшую его карман.
- Ведь ждут ревах своей люди, добывающие золотые оплывы дворцовой тюрьмы, как я играюсь словом, мановению перьев крылатой птицы подобный. Суккоты, развязанные в паутиничтой беспорядочности снасти, Деревянные баклушки как поплавки, нить шёлка, связанная в комок и лежавшая у втонаженной балки на берегу, указали кирпичнику отделаться от назойливыого восприятия и подойти к человеку смуглому, наполняющему лёгкие воздухом.
- Не ныряльщик ли ты, а если да, то имя твоё прикрыто водами, - так обратился к обнажённому человеку Шаал- Биаз.
- Листик я, что ты за старый говноед, - выдохнул ныряльщик.
- Хм, пространство. Что такое раб твой, что ты призрел на такого мёртвого пса, как я? Кирпичник из Ниппура. Все мира краски меркнут перед оплывшими слюнями казначейской кузницы Ниппура. Разве ты далёк от города?
- Знаем город славный.
- Кто умрёт в городе Ниппур, того съедят псы и кто в поле - того птицы расклюют. Кто ныряет, разве что ибисы, торжествуюшие на кочках. Твоя хибара - хлипка для огня моих рабов!
- Вполне возможно. Властию Шаррукена из Эр-Риада, отторгнуты для нас городов известные законы. Моллюска ищем, в том и доставляем великому двору Эр-Риада. Купил бы ты, странник, городов узник, у меня хотя бы напёрсток пурпура?
- Бельзевула мухи скажут, что ты прав, купил, но если стоимиость будет равнятся моему кошельку, то к чему раздувать щёки как болотная птица?.
Ныряльщик посмотрел на Шаал-Биаза снисходительно раздвинув борви, - так смотри житель Ниппура, за мной, вернёшь ли след волны, вернёшь ли край мой? С такими словами ныряльщик вошёл в воды Тигра, постоял немного и окунулся так, что его ноги пропали в водах. Через несколько минут ныряльщик уже давно возник, неся в руке похожю на корневище иглянку.
Шаал- Биаз проткнул ныряльщика ножём и вода в реке наполнилась гранатовым цветом, вовсе не таким, какой имеет цвет пурпур.
Сорок ныряльщиков Шаал-Биаз подвергнул подобной процедуре, года скопил достаточное колличество разбавленной в елее крови молюсков.
Тащил ныряльщик Шаал-Биазу кромки уз океана, и глина прибрежных вод смешивалась в кровью.
Небольшьшие кирпичи из глины приреччной делал Шаал - Биаз. Тыкал в лгинянны лепёшки точкой, отмечая убитых ныряльщиков.
Платье для кирпичника после четырёх раз окрашивания приобрело великолепный пурпурный цвет.
О ныряльщиках Шаал-Биаз выразился так: - Лисица ныряет в траву, а как помочится в море, говорит - Я создатель его. Ура - кричит ныряльщик, а лодка тонет. - Оля-ля - восклицует ныряльщик, а кормило не слушается руки. - О горе, - стонет кирпичник, а лодка плывёт благополучно. Ибо взглянешь на ныряльщика - по виду он муж, дотронешься ножём - глина сырая.
В городе Ниппур все жители разнеслись слухом, кирпичник одел платье Мелеха, ходит и руководит мнением других кирпичников. Другие говорили: Эредук - храм изобилия Энки, сыт я одним лишь видением. Амарукам - ураган грядёт, беда неминуемая, крокодил немногослов. Как высохшо(е)е зерно пропускает свои сроки, как старик, носящий на ногах дыроватое, встал на гумне против прогульщиков ослов и орёт, но понять не может, чем хочет кушать осёл.
Платье отняли у Шаал-Биаза, пробили голову, живот копьём, и пускай он не умер, отвезли в Эр-Риад. В синем дворце, в серых, наполненных быстробегающими насекомыми лежал Шаал-Биаз и ждал по своим годам смерти, но знал, что смерть его будет угрюмой, печальной и отваратительной для большинства. Известен Шаал-Биазу был таракан, и жук, и мокрица панцерная, косиножки и пауки, владеющие ядом, шерец, гнездящийся в углах, старость женщин, похожих на насекомых, многоножка... Из многоножки появился лиловое чудовище, пронзительно зазвучав в ушах Шаал- Биаза.
- Знаешь неокрепшую глину ты, знаешь время, знаешь разговоры людей, собери лепёшками глину шесть часов, смешивая с водой. Возьми тростник и обрезай его ножём треугольник, как ты живыми повёл себя. На глине оставляй тростником, как убирал с краёв лишнее палочкой, оставь палочкой свои загубленные души, крапля в глине. Предай мыслям насечки на глине. Нарисуй человека, отправившегося свободно из тюрьмы, в которой ты заперт. Много насечек не делай, люди поймут и такю Небо насеки точкой, в которую смотрел вчера воду - её признаками,Треугольниками можешь действовать. Шаррукену предложи знать то, что можно забытьо ычьему рабу. Глину ищи пред реками, насыщённую водой. Скажи, что ты сможешь оставить в глине доказательства скольких убил.
Шаал Биаз попросил глины для своего сркофага.
Стражники решили: - Если он глиной решил рот себе загрестать, пошли, посмотри, как умрёт.
Принесли глины.
Шаал Биаз долго впитывался в глину губами, языком, но до десен его енедоходила влага. Как с помощью глины можно говорить? И тогда Шаал Биаз слепил одну лепёшку и нанёс палочкой три точки, показав, сколько он убил человек. Потом ещё две. Потом поставил глубоко вдавленную отметку. Ещё треугольную стрелку к двум точкам. Над точками риску прочертил. Закричал: Шаал-Биаз и три раза ткнул палочой в засыхающую глину, поеречную чёрточку поставил, потом льва начертил Бет, морда и лапы, реки омовенные. И ему понравлись давать своим воспоминаниям черты.
Шаал-Биаз был на цепь посажен, и долгие двдцать лет чертил в узломе чёрточки разные, а так-же точки.
И подарил через Шаал-Биаза Шуррух писменность людям, а его имя до сих пишут неправильно.
Хабуба-Кабира несколько тысяч лет жил вошью. Жил себе и жил, пока не превратился на пару дней в Левиафана. И в тринадцатый юбилей до потопа самоуничтожился, однако успел натворить много дел. Поднимал бездну из морей, разваливал вулканы, уничтожал мелкие и крупные народы, бил хвостом по земной оси, женился на своей бабке Тиамат, и отдал её на съедние Бегемоту, ангелов людям подсовывал для промискуитета, учинил несколько затейливых стычек с признанными личностями, посеял зёрна семейных дрязг между Энмеркаром и его женой, а потом и вовсе - птицу Феникс утопил в речке вакуума для эксперимента. Ни хрена птица Феникс не воскресла. После-же анигуляции собственой натуры в антивещество сохранил признаки пространства, но став одной из частиц материи не утратил чувство собственой никчёмности и стал прозываться Шурруком.
Леголат Шегал жил в городке Дженерозе, что южнее Сицилии. Городок был скорее посёлком на холме, но его живописно окружали с одной стороны изумрудные от зелени пологие склоны гор, с другой протяжные отрезки полей и виноградников, облака в небе порошились белыми, шерстяными клубками, а улицы городка на протяжении почти всего года утопали в розах и перламутре цветов таких оттенков и причудливых форм, что воздух таял во рту розмариновыми сливками, и глаза смежались от приторного детского счастья. Леголат Шегал работал кровельщиком и покрывал глинянной черепицей аккуратные домики городка, где жил, соседние селения, оранжереи и склады. Перешивал иногда замшелые нишы в крышах старых домов, ладил карнизы, осыпающиеся после дождей. Но, нужно отметить, работы у Леголата находилось столько, сколько хватало ему и его подруге Софи на безбедную жизнь в уютном уголке Сицилии. Иногда Леголат сидел без дела, но и тогда его возлюбленная Софи находила приятие и чувственную негу в его глазах. Обоим было уже давно за тридцать, но любовь, так внезапно соединившая их сердца, неспешно созревала и распускалась розовыми лепестками в молодых душах, не ведаущих разлук.
Леголат Шегал и Софи встречались уже три года и всё шло к законному браку. Родственницы Софи часто заводили разговор о предстоящей свадьбе, да и вспыльчивый Леголат привычно смотрел в грусные глаза Софи, согласившись уже в мыслях, что свяжет свою жизнь с этой простой, но проникновенной и очень доброй женщиной, девчушкой, не знал, то-ли ей 31, то-ли 32. Только чутко старался не демонстрировать сию вострепенность щедрым на скользкие шутки соседям. Новый дом присмотрел Леголат Шегал для своей семьи и уже нашёл покупателя на свой старый дом, где прожил 37 лет. На ту пору в Дженерозу пришёл со своими народными проповедями монах Гандольф из Бинаско. Проникновенные проповеди пятидесяти-пятилетнего монаха отзывались в ушах слушающих ласковым звуком и даже ласточки слетались на плечи монаха, да и окна домов, и крыши, и полисаданки были часто усеянны птахами небесными, с чутким трепетом уставившиеся в проповедь, да так, что даже прохожий зевака останавливался посмотреть на диво, а затем и сам ловил каждое слово Гандольфа. Послушать проповеди пожилого монаха пришла один раз и одухотворённая Софи, подруга Леголата Шегала, но так восхитилась словами Гандольфа о небесной иерархии, о роли каждого верующего в благоустройстве церкви, что глубокие мысли о суетности беспечной жизни вне лона католического служения, посеяли свои зёрна в устремлённом сердце милой девушки.
- Видел я томление душ человеческих в огниве адском. В млении земных желаний, оковами разрубающие души. Где же праздник ваш, где золотые и серебрянные сосуды, где сундуки полные безчисленных безантов, хотел спросить я истаевающие души грешников, влекомые так-же быстро к пороку, как тлен суеты отринет вас от познания зыблемости не только своих мыслей, но ВсесущностиГ-спода, сотворившего вас. Вас- всех кающихся и порочных детей, сломленных под печатью сатаны. Но слышал лишь обезумевшие вопли и крики, скорби в которых нет сравнения на черте земной. И эти мученники гнались за богатством мирским, но стала посмешищем их охота для князя ада, отрада их - собственная блевотина, дарующая отдышку. И загнаны они своими поступками в самую пучину преисподней и сдвинуто их сердце, что не могут вздохнуть, ибо притча алес - смерть гнетущая, и глотки алчущие огнём заполнены. Охапками падают стяжатели богатства на земле и в точиле их ветер огненный поднимает словно плевел, и воздвигает трудно-погасимое пламя, но згорают они в этом пламени, и гнёт на них огромный, так что не может ни один перенести мук, и в тысячу голосов разрывают чрева свои, рыщут зверьми отшельными, сгорая изнутри, поскольку нет конца этим страданьям. Плоды лихорадочных снов украсят твой вечер блудник, но прихотям своим стремясь, ты обрекаешь душу на вечные страдания в аду и крепость твоя - ничто перед терзаниями, ожидающия тебя на том свете. И если надменно полагаешь насытится благами мира земного, то ты уже добыча, и добыча эта в ловите сатаны. Но кто в тайниках сердца своего завидует собрату о его имуществе, или привлекательности внешней, запомни, что взвешен ты будешь в Шеоле как прах и найдёшь себя в пекле неугасимом. Но и тот, кто ласкал себя признанием других, бесчестя свой род, того будут ласкать языки пламени, и плоть отечёт с костей его, и жир накопленный в этом мире зашипит как салец с туши кабана на вертеле. Ибо прошу вас, со-Христовствующие со мной, не берите чахлое малодушие в пример себе, и ты дочь не отчаивайся - надейтесь на Б-га и уповайте всем существом своим, ибо спасение для всякого в Нём, Благодарении Б-жием! Не плачте, не причитайте детушки мои, откройте ладошки, я каждому в ладошки положу ласточку. Вы нежно сомкните ладошки над птичками и побегите ближайшее, на равнину, что-бы выпустить ласточек на простор вселенский, а пташки полетят к небу, тако-же и ваши души вознесуться к Г-споду, если бережно вы будете относиться к душам близких и к своим душам, дабы не осквернить их грехом суетным и любостяжательным.
Софи слушала проповеди монаха из Бинаско и с каждым днём находила усладу против преданных глаза своего жениха, в словах монаха, а так-же в грёзах стать невестой Христа. На том её уверенность крепла и умножалась. Став вполне преданной проповедям монаха, Софи твёрдо решила отправиться в женский монастырь, посвятив свою жизнь служению церкви. Мать и племянницы Софи с печалью отнеслись к решению девушки отправиться в монастырь, но ведь и они отлично понимали, что Софи с детства была ребёнком не похожим на других. Какая-то внутренняя окрылённость и удивительная черствеющая как миг уходящего солнца, небесная тоска источалась глазами Софи, а та лёгкость, с которой девушка всегда говорила правду, будто лжи и коварства вообще не существует в этом мире, докучала всем этим девам-бабарихам явным, трудно-предвзятым укором. Коротко-же говоря, обречённо мать Софи проплакала несколько дней. И в один светлый вечер, когда Леголат Шегал пропадал с знакомыми каменщиками в трактире "Пастушья сумка", Софи, нацелившись не извещать своего вспыльчивого жениха о вечной разлуке томлением сердца. Покинула новый дом, устремляясь подальше из Дженерозы, забросив ремешками за спину дорожную корзину.
Леголат Шегал пил вино в трактире, когда после очередной кружки уши ему заложило, а потом, сквозь пуховый шум, послышалось хрюканье свиньи. Где-то за окном настойчего хрюкала свинка. Леголат Шегал ладошкой побил себя пару раз по уху: "Да что-же это за швиромудрия такая, э-э, а чё у вас свиньи хрюкают позади трактира?"
- Какие свиньи, бычий хер, тебе мерещется поди, - ответили друзья.
- Да точно, свиньки хрюкают, причём не резаные, молодые, ретивые - каждая на свой манер. Пойду посмотрю.
- Ну иди, дурной какой-то ты нынче.
Леголат вышел во двор, пошарил глазами по-сторонам. Принюхался, и вдруг каскад ветра донёс до его носа запах платья Софи. Изумился: "Откуда-б ему тут взяться? На закате, обычно, Софи вышивает узоры на своих плятьях, или замешиват тесто."
Леголат Шегал не стал возвращаться в трактир, но вместо этого как волк, выслеживающий добычу, кинулся на запах Софи. Минуя два квартала нагнал, почувствовавшую дрожь в коленях невесту.
- Ты чего, шельма, здесь ошиваешься - окликнул Софи Леголат.
Девушка смутившись, обернулась к Леголату глазами, вспыхнувшими грильяжем слёз - Я бросаю тебя Леголат.
- Как это понимать, бросаешь? У нас-же свадьба на носу. Там, как у вас, ну вы-же точно хорохоритесь, как выдра перед заплывом, одеваетесь шелкопрядно, камелии на платья лепите, спорясь меду дурами, которой больше утех написано каменоломней. Моих накопленных средств на платье хватить, только дешевше выбирай. Не дочка мэра, ведь. И не градоначальника. А крыши всем стелить черепицей! Тут уж как церберы велят! Сёстры, сёстры все твои меня склонили: - Когда, да когда, я тебе предложу выйти за меня замуж, все меня спрашивали. Паршивки такие. В полон почти взяли. Давай сейчас, на этой. Ну какая разница, неделе? Да на дороге отшелой?
Софи печально посмотрела на Шегала.
- Что, ты на попятную канву стелишься? Софи? Итить твою мать. Ты ведь без приданного мне достанешся. Чего из себя строишь сестёр своих. Любая трактирщица готова за мной приданное искать. Я вот - уже решился тебя за себя взять, чего ещё ты хромая хочешь? Или ты боишься, солнышко, что я так и не набрался храбрости сделать тебе предложение. Размышлял за вином - может собака ты? Да, но то в трактире. Ну так изволь сейчас припасть к моим ногам. Целуй мне ноги, жена моя, тем и буду славен. Тем и ты славна будешь. Счастье тебе делаю!
Софи стояла и смотрела на Леголата понимающей обыкновенностью.
В сине-золотом, с яркой пурпурной лентой по краю гор, закате Леголат, чуть качаясь, присел на колени, а Софи поправила дорожную корзину за спиной.
- Стань моей женой, я-же ведь, сама знаешь, какой чумной бываю. Говорят эти, подкрасившие свои головы змеи - мы пара. Блин, ты мне, хоть корова срущая, приму и срущую... Ну оселок, которым зазубривают даже самую неподатливую сталь. Ты, вроде как, княжна мне, и давече, вообще, не нужна была, но тут, вроде как совместное проживание. Да чего говорить напрасно. Люди-то уже спят. Пойдёшь ты мена порадуешь за выдан. Настырная бываешь, так на то и муж, чтобы дых... Ты чё так дышешь. Поди подслуша сплетни. Скоро повенчаемся мы с тобой. Мне кажется, ты стройнее других, и я, между нами не должно быть лжи, тайно хотел, ну как-то не мог, чтоли. Вообщем.Тяпнул слегонца в трактире. Тянул время, короче, так а чё нам торопиться, чай не молодые уже, от времени не растаем.
- Расстаёмся мы с тобой Леголат. Я ухожу в монастырь.
- В какой монастырь, кастерить тебя за ногу - выпрямился Леголат - Ты чё рехнулась что-ли. Выдумала дурёха. Монастырь какой-то. Ты это мне брось. Или ты, дурочка рябоухая всё из-за своего помойника Гандольфа? Он тебе разум затуманил проповедями своими? Так утырок он, ничего в жизни, кроме слов апостольских и не видел. Бабу, наверное, даже необрюхатил ни разу.
- А ты, по твоим словам, выходит жуть как много до меня бременем наградил? За тобой, однако-же, не встанет. Хотя... Какая мерзоть так говорить о Святом человеке. Ну не могу я жить мирской жизнью, тошно мне, понимаешь. Не могу, и жить так больше невыносимо. Непристойным человекам жил Прости меня Леголат. Прости. Ты мне во всём пригожь. Да только я не в силах жить с таким, как ты! Пойми, если в силах. Найдёшь ты себе ещё девушку лучше чем я, беременной сделаешь, котлеты она стряпать тебе будет, хочу этого, и детей она от тебя нарожает. Мал-мала меньше. А? У нас ведь, не выходит ничего. Нарожают тебе жгуче-другие девушки детей. А я - пойду себе. Ну не неволь меня. Брось! Я ведь Свет почувствовала в себе и проповеди монаха может сыграли неоспоримую роль, впрочем я давно ощущала где-то внутри груди призвание стать невестой Христа. Всегда, можно сказать, ощущала это. С самого детства...
- Ты совсем сбрендила. Дура-дура, ты чё ещё лепечишь. Да только с тобой, только с тобой, слышишь ты, поганица, солнышко, я и хочу встретить старость. А что? Заведём коз. Если хочешь. Ну там, молоко доить будешь. Я крыши стелить. Новые сапоги себе закажем у сапожника.
- Хм, мне 34 года. Старость. Вот как получается. В 34-е года старость? Послушай-послушай меня наконец Леголат. Всё что между нами было, всё, чем я тебя оскорбила - ты прости, верно говорю тебе: искренне любила тебя и сложись обстоятельства иначе, мы бы стали с тобой очень доброй и христианской парой, но чувств моих уж не унять. Мне белый свет не мил без Христа, без его любви, без всецелого упования и служения Ему! Ты действительно хороший, даже добрый, хоть и вспыльчивый иногда человек, но постарайся забыть как только скорее, если позволишь себе, всё то, что между нами было. Как осенний урожай забывают точила и жернова, надеясь на будующий. Моё сердце переполнено любовью ко Христу.
- Что, вспыльчивый? - рявкнул Леголат и двинул Софи кулаком по лицу. - Вот об этой вспыльчивости ты говорила, а ну иди сюда сучка...
С такими словами Леголат схватил за горло Софи и начал душить её. Душил минуту. Лицо девушки пошло розовыми пятнами, потом начало синеть. Спёртое дыхание в груди, боль на шее, и начавшие гореть щёки в ушах всё ещё вселяли уверенность Софи, что Леголат отпустит горло и можно будет вздохнуть, а потом самыми ласковыми словами на свете упросить любимого отступиться от неё, но вот сама Софи почувствовала как в ногах уже перестала биться кровь, голова сделалась одуванчиком и густой акварелью наполнилось тело. Леголат Шегал увидел ужас смерти, отражённый в глазах Софи. Почувствовал всеми клетками своей ладони, что пульс под кожей ладони прекратился. Угас. Вообще не ощущаемо. Отшатнулся от глаз, которые обреклись уже, что это конец и вновь, испуганный и пронзённый отчаянием, из последних сил пальцами стал давить на горло возлюбленной, что-бы вновь почувствовать пульс в шее возлюбленной. Леголат не понимал, что с ним происходит, но знал - нужно довершить начатое. Глаза Софи задёрнулись кварцевой паутиной. Тело опустилось на землю и под платьем растеклась лимоновая лужица от придавленых спиной мёртвой Софи корзины с фруктами.
В последующие минуты к Леголату вернулось самообладание и он отыскал в тёмном углу улицы пустую бочку, снял с плеч Софи дорожную корзину и засунул труп бывшей невесты в бочку, накрыл крышкой.
Спустя двенадцать дней Леголат Шегал сидел в "Пастушьей сумке" и дрызгал белое, пахнущие мочой больного почками осла, вино, и уже часа два как напился, но мысли о Софи никак не покидали его голову. - Щас вернётся. В том самом. Погоди ка, кстати, нужно сказать ей про платья. Они все её, все ей подходят. Да пускай не в том, а щас вернётся...
Когда невесту Леголата нашли удавленной в бочке, то всё её тело побелело и лишилось малейшей кровиночки, даже лицо было не фиолетовым с пунцовыми отливами, а как маска из извёстки. Щёки погрызли крысы. Леголат пил каждый день и ни с кем не разговаривал, твердя под нос: "Это всё вампиры, проклятые вампиры. Они! И главный вампир среди них Гандольф из Бинаско, он у них заправляла. Его и слушаются твари ненасытные. Наузькиваит он их, а они как послушные собачки за ним волочатся. Вампиры, вампиры. Чужеземцы. С Сицилии верно. Превращаются в крыс, и пьют кровь подхмелевших господ. А чужеземцы только и могут быть вампирами! Мы то все знаем - кто мы. А чужеземцы - как их распознаешь. Все пустозвоны и вампиры. А что, кто-то думает иначе? Все беды от них - чужестранцев. будь они неладны"
Стукал по столу трактира кулаком леголат, когда почует неладное, приговаривая: "Вампиры, вампиры. Крысы блядь. Вампиры, крысы. Вампиры. ". Отчего казанки на руке синели, а потом делались по остервенению белыми. Тогда Леголат долго смотрел на руки и заходился врядли пристойным для нормального мужика всхлипыванием, переходящим в свинное хрюканье. Лился сопляпи из носа, затем запивая сопли белым, как глаза покойника, вином, сам делался бледным, хотя кровь стучала в висках.
- Подвинулся умом Леголат наш - говорили жители Дженерозы, - Совсем подвинулся после смерти Софи своей. Любил, видать, шибко. Может статься, не оправится совсем. В монастырь бы его свести, авось там приведут такого дети Б-жьи, монахи в чувства.
- В монастырь?! - кричал хриплым голосом Леголат в стены трактира - В монастырь?! Да пошли вы все в nerf de boeuf слуги сатанинские. Вампиры, вампиры последнюю кровиночку выпили из моей любимой. Монастырь! В монастыре всё семя их вампирское и живёт. Все там по-имённо собрались. кровь хлещёт и за собой уводят нормальных. Вот ты чем мне не брат? Сука ты. Лихоимники- лихоимники. Ах! И много вас таких(своевольных, прихотных испанцы вы все, исшпенди). Ты тоже кровью своей в монастырь - это мясницкая. Мясницкая этот монастырь. Вампирово логово...
К столу с прикидывающимся дурачком Леголатом подошёл демон Шуррук.
- А я слышал, что вампиры после своих коварных дел в свиней превращаются. Напьются крови и в свиней оборачиваются, поскольку их - легион.
- Ты кто, - уставился на Шуррука Леголат.
- Посмотри - ответил Шуррук и глаза демона отразили ужас, который увидел Леголат Шегал в глазах Софи, когда она поняла , что умирает. Но этот ужас почувствовал и сам Леголат.
Леголата передёрнуло и он, сбив несколько лавок, побежал из "Пастушьей сумки".
Демон Шуррук сказал людям, оставшемся в трактире - А я что? Разве я пастух брату своему... Вот тут они все у меня - в сумочке завязаны. Все мои до скончания века. Всяк по своей ничтожной хандре. Не пастух я вам, а сумочка при мне. Вот похлюпаю винишка вашенского, похлопаю сумочку, и песенки разные начнут верещать грешники. Ха-ха-ха. Неси, бражья твоя душа пристойного самого, с выдержкой. Чё вы уставились на меня? Хотите вшами в кошельке идиота прах могил своих искать?
Леголат Шегал тем временем прибежал домой. Кровь жарко била в виски, ноги не чувствовали мышц, а руки лихорадочно дрожжали в огромной силе, нахлынувшей на них. Тождесвенно Леголат Шегал отыскал в корзине с инструментом строительный топорик с острым клевцом и нож-тесак. Выскочил на улицу и в голове у него захрюкал целый хлев чавкающих свиней. Леголат понёсся по улочкам Дженерозы и глумливо-веселящиеся хрюканья свиней сардонически зазвучали в голове, а кровь отхлынула от мозга. Леголат намерился проткнуть всех свирепых свиней, которые посягнули забрать от него возлюбленную Софи кровавым воздаянием. Матерился и резал. Всех свиней, которые не повстречаются на его пути. Всех, без промедления. Но свиней не видно было на вечерних улицах Дженерозы. В ушах слышались, а найти, хоть тресни. Ночь загустила глаза Леголата, а свиней опять не нашлось. Поматерившись ветру две минуты, Леголат стал бегать по улицам Дженерозы и искать смеющихся свиней. Они орали и долго хрипели, смеялись и неистово орали, когда Леголат настигал очередную, пробивал клевцом топора голову свинье и добивал в живот ножём. Забегая во дворы, Леголат отпихивал ногой заборы, с диким криком гонялся за свиньями, прыгал на спину попавшейся свинье и резал тесаком, а некоторых свиней просто придушил. Одна долго ворочилась под ногами Леголата, но он бил, и бил её, пока та дух не испустила.
На утро в городке было найдено двенадцать истерзанных, иногда до неузнаваемости, человеческих трупов. Родственники Софи вышли навстречу жителям Дженерозы, в немой тоске оплакивающих своих матерей, дочерей и отцов. Молодых людей порезать до смерти Леголату не удалось, силы у него не хватило. Тогда жители городка, избившие Леголата до полусмерти остановились перед родственниками Софи. В толпу жителей, ведущих на казнь Леголата, посыпались камни от родственников Софи, и толпа заверещала так, что камни отскакивали от воздуха, производимого ртами. Родственники Софи вышли с ножами и отогнали других жителей Дженерозы от валявшегося еле на подкошенных ногах убийцы. Родственники Софи притащили Леголата Шегала за город к двум старым тополям. Ещё живого, Леголата разрезали на две части по уровню ремня на штанах двуручной пилой. Ноги выкинули в дорожную пыль вместе с членом, чтобы их съели собаки. Свиням скармливать не решились уподобляться самому Леголату, но вот его отрезанное от ног тело за руки подтащили к старым тополям без листвы. Напялили путы верёвок на запястья и растянули за руки между двух тополей. Волочащиеся из туловища кишки подвесили полукруглыми веерами к разведённым рукам. Так и висел Леголат на половину отрезанный на двух, в разные стороны привязанных к деревьям руках, а вторая, отрезанная половина болталась вниз брюхом с кишками и сползающей с кишков кровью. Собаки под деревями неистово прыгали, раскрыв пасть, ловя кровавые ошмётки с кишков, но поймать развешенные веером от туловища кишки, лишь кровь ловили языками, чем часто кусали друг дружку.
Шуррук, похлапывая пастушью сумку и отправляясь в ад из Дженерозы, монаху из Бенаско: - Чё не углядел то, вроде не старик ещё. Небесную иерархию Святого Дионисия по-реже читай дурень. Мы тоньше, чем вы себе представить можете. Сколько кишков насчитаешь, подвешенных за руки этого сумасброда, столько и крыльев тебе за спиной, Гандольф, положено. Ха-ха. Но умри здесь. У котолепсиков, говорят, припадок случился - все тайно надеются не осязать. Так тоже человеческими судьбами разбросится можно. Не кворчи. Софи - твоя приспешница. А мой - это недоумение, называемое кровельщиком.
- Дурь какая-то, - закрыл пурпурный переплёт Некрономикона колдун. - Кому в голову пришло барахло такое написать, ну и Кнут! Мусульманин, а книжки ассирийские читает, Сфат-Анаим, похабщина одна.
Колдун подошёл к другому стелажу с книгами в библиотеке кузнеца. В пространство падали неизвестно как с потолка жёлтые, вращающиеся пылинки-корпускулы, пушинки медленно падающего снега, семена хлопка и призрачные тополиные вертолётики, прозрачно-тленные семена, напоминающие закрученные в спиральки струны. Но во сне всё кажется приемлимым.
- Ага, а это что ещё за книга? "Таргум Иакова", посмотрим.
"Доложу я вам, один человек пришёл ко мне ночью и стал как великан затмевая солнце. Стопа его была от края величиной до горизонта, лицо его мрачно, буре он лицом подобен, Намтару подобен. Явившемуся из пепла, двулик он. Зубы его будто из снега, глаза веселы от вина, нос как пажить на выселках - с горбинкой. Лоб его зеленоватого золота, брада золота Офирского, брови золота Шевы, ресницы золота из Перваим, волосы точно Сагур сусальный, грудь как позолота, руки как золото из Таршиша. Его крылья - огненные крылья, его когти - орлиные когти, оскал его - пасть львиная, грива его косматая - грива Имдугуц. Он за волосы меня схватил, нога поджата и вот на землю повален оказался я, бедро к недрам прижал моё. Его ударил я в горло, он как скакалка - он прыгает как со скалы лев. Его за шею я схватил, схватил обоими руками я за шею - его одолев. Но как тур от ярма отпрянув, наступил на меня великан, смял в тисках своих лап всё тело моё и к бедру прикоснулись орлиные крылья его, повреждено оно. На спину мне надел орлиные крылья и к краю горизонта увлёк за собой, в дом мрака, жилище Иркаллы. Дровнями подожжёнными горят глаза его.
- Можешь ли назвать Имя Отца твоего, дабы я целовал землю у его стоп, - спросил я.
- Зачем это вам? Где Он пребывает - там нет места праху. Стопы ваши - следы верблюда на бескрайних барханах. И не в моих правилах так гордится Торой, которую Он отдал вам, что-бы малочисленными стали. А место Его нахождения прекрасное и много очень ценимое. Оно - башня, парящая в воздухе, большая и особая в Гамелановых облаках. Вам не найти её! И живут в этой башне только двое: Творец и меня явил. Вы думаете для развлечения Тв-рец создал вас, меня Он создал для исполнения ваших прихотей, а вас - чтобы намерения свои превращать в служение благодати. Зачем же ещё? Человеку назначен дождь и травы - давать плоды, солнце и луну, чтобы давало свет дня, а луна во время ночи. А я был прежде чем дом человеческий обустроился, прежде оснований твердыни, прежде земли и безводного определения теснин. И после возникла вода, и после жизнь покрыла землю. И знал красоту цветов, которые для ваших глаз лишь вспышка ослепляющая, прежде чем ветры падут, раньше чем огонь был тьмою. Когда Он уготовлял небеса, я был там. Когда Он проводил круговую черту по телу светил и лицу бездны, когда утверждал вверху облака, когда укреплялись источники пучин, когда давался морю устав, чтобы воды не переступали пределов его, когда Он полагал основания земли, когда Он полагал ветру вес, а дождю меру, когда писал путь молнии громоносной славой упивались просторы, тогда я был при Нём художником и всякий день был радостен для меня, и веселился я перед лицем Его во все времена. Дубравы, которые исчисленны - ничто , перед красотой Его! Но удалён я в своё время пасти людей. И назван буду царём Иудейским и распят. И разрушен будет храм Зэир Айнпин, ибо семя не посылаемое как стрела не рождает. А тебе дано будет имя не Иаков, но Израиль, посягающий страх в неведеньи своей борьбы"
- Напрастно, тщетно, фальшиво, пусто, безуспешно и безрезультатно, - закрыл книгу колдун, заключил: - Швираподобно. А чего ещё за книги стоят на полках у кузнеца. Открывать больше не стану, хуета одна в них, заглавия только прочитаю.
"Аллюзиалия, Изолюзориторианство, Обремения, Эллюминистость, Олигоцефалириотика и прочая Ебалия для новичков." Махаил Саркисянович Шпили-вили-пурим-шпилли.
"Фанаберия в догматах Герарского бесноватого" Фок.
"Феномен воскрешения Вавилонского гаоната в подробностях, доведённых до суда двумя големами с огласовками", "Дурдоматика Шабтая Цви - мысли небесного павиана" . Автор неизв. "Шахер-махер" - автор Шабтай Цви.
"Новые доктрины привлечения заинтерисованных красавиц женского пола в гиблодоступные места ортопедическими средствами" Иллизаров.
"Как с помощью учения Сефер Иецира и тринокулярного зрения создать из стакана огуречного рассола бутылку коньяка трёх-летней выдержки казахского производства и станцевать лезгинку с первой попавшейся под руку блядью. Хасид Петрович Виленский гоготун.
"Иосиф Слепой. Чем пахнут слёзы, где стоит искать необратимость беспричинной синевы неба и сколько весит лунный свет заглядывающий в окошко. Атомарная масса счастья"
" Я - как самая последняя ничтожность человека. Необятность постоянства" Базон Хикс и Ани Афар.
"Кратер Афродиты. Способы разжечь женское либидо умными фразами. Настольное издание для хронических импотентов"
"Квазиэгзегетика девальвации синергитических потоков с высоты птичьего полёта. Премудрая холотропность"
"Нечто о семи науках второй степени", "Антисимметричное тензорное поле третьего ранга" тот-же автор.
"Число увеличений эмпирических исследований, помимо приведённых здесь достаточных фраз, чтобы считать всё это, по крайней мере, весьма вероятным. С.И. Капица"
"Это вы Семён Гедеонович в своей голове раввин, а у нас - пособие для трепанации" Иван Иваныч Шпак, профессор института гравитации мозга в селе Иваново. Книга об иследовании пределов безсознательности.
"Изменения законов мира и их последствия для желудка. Как принципы могут существовать за спиной обстоятельных категоризмов. Тезисы Хасид Петровича Виленского гоготуна"
"Почему от поцелуев не рождаются дети в подробном анализе. Путеводитель для начинающих зоологов. Цветочкин М.И."
"Христоматия дебилизма. Повторяющиеся шумы в голове. Елистратов Кто на К."
"Как надышаться перед смертью. Прогматизм перехода в иной мир. Существует ли иной мир. Тенденциозность перехода в него. Стоимость перехода в иной мир в подробном изложении, применительно к транцептуарной казуистике. Доводы в пользу незначительности руководства Книги мёртвых. Триптих реинкарнации. Сокращённое издание под редакцией Елистратова Кто на К с информацией о примерных величинах медицинских услуг к заработной плате обычного человека процентарно "
"Сколько по времени горит талант?" - натуралистическое пособие для самых смелых маньяков, обладающих гением интриги.
"Восемь секунд близорукости. Рат Монеций Лук"
"Законы немодулируемых структур на перефирической плоскости. Квантовая механика в сапогах. Сергей Викторович Кривцов."
"Пятый ужин джина Макабая. Изобилие росы, или идиопатическая трансмутация спермы в латунь из кипящего олова. Неоспоримая польза в Спагилике" Кетем Паз.
"В каких звёздах больше образовывалось золота. Атипичность мотивов флуктуации. Редкость звёзд с массой, способной породить двойные звёзды, вспыхнуть и смодулировать золото, а так-же обручальные кольца. Мир в деталях" Жменя.
"Введение в формирование миомов и лжеангелика промышляющих светом" Академия естественных наук.
"Магоматематика пророка Магомета"
"Компендиниум Элисафата Добрушки Великохристианнейшего, из которого ясно следует, что понять всё на свете необходимо, а если нет - то хотябы братушки совесть наконец имейте"
"Звук и свет, кто раньше? Откровения Иегоханана Многослова. Сто слов о формулах сущего"
"Истинно, звук раньше. Нейро-мудулятивные отголоски света. Свет и плоскость вермени. Почему вакууму, опосредственному участнику звука, не дана полнота всех свойств в перпендикулярном обозрении" Элисофат Добрушка.
"Разводное письмо сатане. Шабтай Цви"
"Курицелапые маргиналии Пистеториса Воодушевлённого об Элисафате Добрушке, лучшем друге, товарище, зяте и брате"
"Экстрактикум-кастрактикум. Интимный союз огня, воды и Евгений Петровича в душе необрезанного, он же Хасид Петрович Виленский гоготун. Как не быть вынужденно евреем, и любить всех баб подряд, а потом опять стать таким, каким тебя создал Тот, чьё Имя всегда перед глазами. Зачем вообще нужна сперма при двуполом развитии"
"Гиперсинестетика сверхполиволиоризирующихся частиц и математический фаноптикум эквилибро-орбитальных перспектив, заключающие в себе начала, своиства, синетез и проэкт, воссоздающий материю из ничего, описанные в десяти томах и содержащие в числе прочих нейтриноэкстерминальных квантовых соприкасаний подробные объяснения, исходя из основных принципов саморегуляции волновых потоков инфляционных дисперсий с помощью гексограматических заклинаний и теоретических установок из главных словарных единиц, вкупе с образующими их базовыми пояснениями и генератором ключей, для расшифровки труда в целом, малом и поразительно исключительном. В дополнении к десяти томам прилагается брошюра автора "Мудрая мудрость". Если вы купите мою книгу, то уже купив, даже не прочитав, станете мудрым как я. А кто не купит, тот дурак, и его съест большой дракон. Михаэль Лайтман.
"Каббала для шизофреников" тот-же автор.
"А всё-таки чёрные дыры похожи на сферические стаканчики и они вертятся в разные стороны. Зачем создана нулевая перспектива для гравитационных всплесков. Горизонт событий с точки зрения деревенского полицейского в вытрезвителе. Оппоненты опьяннённые опиумом атеизма подходите - кортавые опосумы, чща-ас вас каверной из лёгких обоссу. Новое в тиферете. Хасид Петрович Виленский гоготун."
"Петь громко не открывая рта, рисовать яркие картины не поднимая рук, летать с ангелами и плясать не вставая из-за стола, чтобы знать мудрость, когда все окружающие приняли тебя за идиота" Советы исполняющим Мицвот. Авторы есть.
"Итинерарии Великохристианейшего постника Элисофата Добрушки о Сирии, из которых достоверно изобличается, что все люди на земле те ещё мерзавцы"
"Моя тёща Сара Георгиевна и элегантность всемирного потопа" Луи Пасквиль.
"Энциклопедия живительного потока жизни" (к статуту прилагаются иллюстрации с мужчинами и женщинами)
Еримей Кошкин. "На ковре из жёлтых листьев. Крипто глионное вещество и с чем его едят" ( а вы говорите, что романтизма в строгих умах не хватает) "Клирикам о лириках" .
"Все-дневные инструкции в пользу доказательств о лечении одержимости водкой. Любовные сонеты посвящённые Сеточке Панченковой. Хасид Петрович Виленский гоготун."
Колдун увидел в промежности книжной полки вставленный свиток. А чё там?
Энцикла Папы Сергия четвёртого
"Да, верно говорят, что я вчера нашёл на своём писменном столе послание от самого Спасителя. Подхожу к столу с бумагами, а там письмо лежит и подпись на арамейском: "Иисус Христос Пьетро Мартино Боккадипорко" . Тут я и тронулся умом - как это всё странно для моего знания арамейского, Иисус Христос написано не как Иегошуа га Ноцери, и даже не Иешу из Назарета, а Иисус Христос, только на арамейском. Присев на стул, придвинул табурет, положил письмо и начал тютелькой разрезать конверт. Мать Мария! Распечател письмо и обомлел. Прочёл тайну, о которой ничего никому никогда не скажу. Склонился я после того, как узнал страшную тайну, что постигнет нас и произойдёт с християнским миром в будущем и как возвысится Крест над мусульманами и как попрёт язычников со Святой земли, идолов порубит, на земле Армагедон всю местноть испепелит жаром огненным, но местность останется как не бывало в ней ни меча, ни копья, ибо не будет потопа больше, и стал коленнопреклонённо молиться перед распятием. Молился до вечера, ибо доверчив я от младости своей, пока руки уже не похолодели от напряжения, распростёрся на полу ниц и обессилив забылся во сне. А ночью мне явился сам Христос курсивом и сказал: "Наместник мой, пойдём за мной". Подхватили меня в ту же секунду потоки воздуха и перенесли лунной ночью над всей землёй в обитель Святости. Много чего увидел я: и как слабы мы, и как недостойно служим Христу, и сколько мало в нас вероподвижничества, и сколько много лени, гнили и поганых мыслей в голове, и как трудится бедняк, не имея минуты покоя по-молится Христу, и как торжествует богатый насмешник, втаптывая копытами своего коня в грязь брата обездвиженного, ища недоимок у человека - братоподобного ему. Как мы низко пали в грехах отяжеляющих душу, и почему мусульмане точат ножи против нас, сабли заготовляют на погибель церкви Христовой. Видел их алчные пасти и сумятицу в простодушных наших сердцах, видел тунь от лапы сарацинской, нависшей над всем христьянским миром, всю коварность планов их рассмотрел. А потом спустился в Иерусалим. И показали мне за стенами Святого града могилу Халифа Аль-Хакима, того лизателя пяток врага рода людского, который разрушил ротунду церкви Гроба Господня, содеяв с ней перенос, почто глаза бы мои не смотрели на мерзопакостные деяния кретинов, пребывающих в прахе. Возмущение продрало меня до костей: - Как может эта сволочная собака покоится у Святого престола, совершив руками немыслимое святотатство! Я не позволил себе, и просто не мог позволить оставить могилу гнусного язычника без отмщения. Я выкопал могилу Аль-Хакима. Выволок его окостеневший труп, привязал длинную верёвку к его голове, пропустив через подмышки, обмотав вокруг тела, а другой конец верёвки привязал к своему поясу и начал бегать вокруг кладбища с привязанным за спиной трупом. Несколько часов так бегал сорви-голова, луна мне подмигивала из-за туч. И бегал, и бегал так до зари, пока последняя его косточка не рассеялась по кладбищу. Внимал счастью своему у изголовья могилы. Так-же и вы добродетельные христьяне поступите со всяким мусульманином, кто покусится на святыни ваши, не дайте взойти сарацину на трон Спасителя. Отдёрни крепкой рукой исламского сатану от себя. Отмсти за Гроб Господень, если ты верный слуга Спасителю! Но три вещи прошу я от вас сделать: не смотреть искоса на окружающийх, не думать много о себе, и не лезть в чужие дела, но помнить, что сказанное - всего лишь слова. Не более... Но и не менеее."
В свитке был вставлен другой.
Кардинал Романо Марози дяде Альбериху третьему
"Как вы, благороднейший дядюшка мой учередили и приставили меня наблюдать за здоровьем папы Сергия, ибо на то имелись веские основания и моя увлечённость врачебной практикой, так и допустил, ближайшему соратнику, себе откликнуться, и написать вам о нынешнем состоянии Пьетро Бука. Серьёзные опасения заставили меня приложить к моему письму эту Энциклу, написанную, как вы можете догадаться по почерку, рукой самого папы. Первым моим решением было не отсылать вам это ужаснейше-дурацкое эпистолярие, граничащее с идиопатическим безумием, да и беспокоить по-напрасну вашу светлость, намерений у меня досадных не возникало, однако взвесив все противоречивые обстоятельства, я нашёл несопоставимым, и всевозможно скорее необходимым безаппеляционно направить с посыльным не только энциклу папы, но и сопроводить её робкими соображениями насчёт душевного состояния самого престолосодержателя ныне, найдя последнее достаточно утомительным для пошатнувшегося здоровья Сергия четвёртого. Не имею право рассуждать, ибо в верездикции канклава сия обязанность находится, но рискну предположить, исключив волюнтаризм происходящего, что Пьетро Буко больше достоин пребывать в своём родном винограднике, или в сапожных мастерских ныне, пристно упокоенного отца, нежели исполнять возложенные на него обязанности главы церкви, тем паче, что упорство с каким он и ранее исполнял таковые Святые дары, слишком черезмерна оказывалась в глазах как моих, так и для прочих кардиналов, имена которых мне запрещает произносить общая для всех человеков скромность собственного чина. Лояльность же ваша к моему чистосердечному приятию, оставила в исходньних, присущих номенклатурных приоритетах, и так-же, ранее замеченно, моих покорных намерениях скромную мзду, тлеющую глубокую неприязнь прятать от вас истинное положение вещей. Благороден промысел скромного слуги. В голову не прийдёт отрицать былые достижения и праведность Сергия, как помазанника на земле, ни много - ни мало, но в небесах имеются вполне веские доказательства предполагать заведомо категоричным несение столь достопотчтимой мантии на плечах папы в сложившихся объективных диагнозах. Кромешной вражды и нестабильной политической коньюктуры. О доказательствах и моих диагнозах ниже.
Физическое, а что важнее всего для наместника, душевное состояние и общее самочуствие папы далеко от гомеостатического. Постоянные перепады настроения, взрывы хохота, резкие эмоциональные скачки в поведении папы настораживают не только меня, а поскольку мне надлежит находится при Пьетро неустанно наблюдая, то меня в большей степени пугает нездержанность папы, его крайняя возбуждаемость и сменяющаяся ею аппатия, симптомотически повторяющиеся пароксизмы общего насторения, парафренические приступы, которые измотали тело старика частыми судорогами, коррелирющимися изо дня в день конвульсиями, причём имеющими импульсивный характер (я посторался их обрисовать в специальной тетради), спазмами желудка и невротичностью, что даже черты лица Пьетро в последнее время чрезвычайно исказились. Рекомендовать же удобное лечение остерегусь.
Немногим более года назад, как я докладывал ранее, папу Сергия подкосил удар прямо во время исполнения им литургии и опасаюсь об этом говорить, посеянные промыслом на стезю быть пастухами овец христьянских, отмечают бесовское происхождение этого удара. Откуда наше звание кардинальское сведомо, кем были прадед и прабабка Пьетро, скорее возможно скверными , бастардными людишками. Не вдаваясь в предположения скажу, что после этого удара разум Сергия покосился, стал прогрессирующе помутнятся с каждым днём и нарушения психики следуют одно за другим, очное за явным. Полгода назад Папу вновь разбил сильнейший удар, после которого к общим признакам недомогания прибавились и приступы зловонных миазмов, когда Сергий спадал на бок постели и корчился, мучиемый содраганьями спины. Иногда такие приступы случались с ним не только в опочивальне, но и посреди корридора, ведущего в приёмные покои. Замечу ещё, что в отличии от обычных старческих припадков меланхолии и инфантелизма, припадки Папы носят акматический силуэт поведения и вызывают стойко-неприятнейшие впечатления у свидетелей. Лицо Папы засыпало веснушками, черепное давление сопровождается тремором конечностей, категорически дурной признак. С недавних пор приёмы к Папе мы и вовсе прекратили, ссылаясь на целый ряд признаков сложного недомогания и подозрения на подагру, тогда как истинная причина куда страшнее. Не склонен давать оценку одержимости, поскольку Сергий с периодической определённостью приподает к распятью и молится, впрочем видевшие припадки Сергия удручены считать после долгих наблюдейний "пациента" именно так. Рассеяный склероз с дегенеративными последствиями для всей физической системы организма здесь более предпочитаемое основание. 25-го мая Папа, прилюдно выйдя на балкон, осенить толпу крестным знамением, вместо этого разразился обильной рвотой с балкона. Предположительно комнату , где папа Сергий ночует необходимо перенести в другое крыло обители, надеюсь на ваше искреннее понимание. Сложно найти другое решение... Вовремя успели увести его с балкона, пристало ли видеть разнузданной черни состояние, в котором пребывает престол по вине болезни Сергия. Регулярные мат и нецензурная брань, сапожные ругательства, циконья языком слетают с уст Сергия. Припадки сопровождают плохо-уместные проклятья в адрес наш, и в адрес наших матерей, в том числе, адресованные вам, дядя Альбрехт. В результате крайних из таковых приступов папа бросается на людей, даёт ход кулакам, производит в капелле возмутительный шум гортанью, похожий на демонический рык, подстрекает стражу пронести его над столом и скинуть на подсвечники конклюзива собрания в капелле, тем самым, по его мнению: - Он всех передавит наследным авторитетом католицизма, да восторжествует схизма в христьянстве. В конце концов - Ватикан может вынести подобное? И отвечу - "Нет!"
Одним из любимейших развлечений папы в последнее время стало подкрадываться к человеку случайно, из-под тишка, внезапно хватать замевкавшегося за плечи, и с душераздирающим криком: "Целованьем ли ты пр-О-одаёшь меня Иуда!" кусать человека за мочку уха. Мне давно приходится входить к папе в глухих головных уборах. Изменеия сосудов мозга, их обскурация и обструкция налицо. Нужно отметить, что голова у папы, во время подобных припадков, трясётся, будто за шею его давит некая тень, считающая папу Сергия четвёртым ребёнком после семи неудавшихся. В числе иных признаков инсульта, ухудьшевших состояние престолосодержателя, могу отметить, что глаза Христоносителя на своей груди. широко раскрываются и белки выступают из глазничных влагалищ, лоб неистово перекашивает, орбитальная мышца в соединении с пирамидальной мышцей носа искажаются враждебной гиперболой. Височная эпилепсия сменяется одутловатым расскаяньем и Пьетро будто не узнаёт сам себя, смотрит на людей взыскательно, с подавленным высокомерием, но и в рассеянном раздражении, будто не понимая кто перед ним, настырно шмыгает носом. Как правило, после этого, носом у папы начинает идти кровь, и он не замечает этого. Чтобы кровь не сочилась из ноздрей обильно, и, при этом слизывалась языком, приходится часто умывать Пьетро, и укладывать в постель, что в свою очередь порождает новые припадки. Некие догадки, что возможно конвульсии Пьетро связаны с неопалимым заражением сифилисом подвигли меня лечить престолосодержателя гранатовым соком со свинцом и добавлением в вино профилактических доз мышьяка, а также ртути. Переносит такое лечение пациент легко. Сам папа оценивает своё положение оптимистично, будучи в сознании, называя свои припадки ничем иным, как "милыми кондрашками" и "калобошками". Часто без повода смеётся, вот почти также как ты сейчас, показывает язык, демострируя непристойности. Гладит себя указательным пальцем по щеке, намериваясь точно укутаться рукой.
Мясяц назад случился вообще вопиющий инцедент, оставив у кардиналов прагматическую трагедию о душевном кризисе папы. Сидя на троне, Пьетро улыбаясь монахиням, целующим перстень, опорожнился под себя, не сняв одежд. Об этом всего лишь упомяну вкратце. Последствия же подобного поведения были для нас критически неудобными. С тех пор мы постановили на епархиальном собрании снискать для себя приемлимым кропотливое попечение и вкрадчивое наблюдение за больным, не упуская из виду не единого шага Пьетро. Состояние оценивается вулканообразно опастным и другими врачами, приглашёнными мною в палаты к папе. Опровергнуть мои доводы никто из них не решился. Фрустрация, отсутствие сосредоточенности, вялость в движениях, замедленные реакции, вспышки агрессии и старческая ипохондрия отмечают психический недуг последнего. Вынужден был вовсе ограничить общение Пьетро с родственниками, приставил удвоенную стражу у покоев престолосодержателя. Но и папа, почувствовав на себе пристальные взгляды стражи, не смотря на все наши благодействия, словно вендеттой всем нам, ухаживающим за больным, перестал мыться, подстригать ногти, исполнять после стула необходимые гигиенические процедуры. Угосает светочь истинности подвижничества католического. В последние недели завёл моду кататься по коврам словно ребёнок, заболевший свинкой... Монахам не престало смотреть на изящество ковров. Но ведь Сергий четвёртый - Папа. Наместник Христа! В ночь на 3-е июля папу разбил паралич левой части тела. Не смотря на это, правой руке Сергий не оставляет покоя, строчит письма в разные епископаты, друзьям, бывшим друзьям, родственникам, двоюродным родственникам, родственникам друзей, троюродным сёстрам, имена коих не помнит, вследствии старческой деменции. В большом колличестве диктует манифесты, энциклии, буллы и приказы. Часами может обдумывать какую-нибудь одиозную фразочку типа: "очевидно, очень очевидно"; " М-да, вот вам христьянский монолит, кукиш!"; "Ересь конечно, но опровержимо-ли?"; "Пародоксально.., до чёртиков пародоксально..." ;"И сам дурак и слуги у меня таки-же"; "Кто бы вас из вас изгнал, кто бы из вас посмел, как я перечить сатане, сгниёте все в геене огненной поганцы"; "Произвол в Риме по причине произвола в душе"; "Смотри породу добра у Августина"; "болезезуб, белезебубка - настящее имя вельзевула, а мы не знали об этом и потому профукали Гоморру"; "Свечи светят не напрастно ночью ненастной, ой не напрастно светят свечи"; "А Иероним Стридогский пил чай натощак, а по пути не пил. А по сути - не пил вовсе. Нет, не пил Иероним по пути чай, ввиду того, что не было тогда чая, а от вреда и польза случается"; " Сие важно, только что сие, а побочное и не может считаться другим"; "Не брезгуйте людьми, говорю вам, не брезгуйте и всё тут"; "Призрак пророка Самуила, явившийся Саулу, оказывается женился там, в преисподней на вызывательнице духов. Надо записать, надо не забыть. А как звали... м-м...м-м-м" и прочие бессвязные фразы. В обиходе у больного можно услышать подобные междометия как: "вот-вот", "да-да", "так-так, как так, а так , это как?", "аля-аля", "тут-тут-тут-тут-тут-ту", "ну ведь тут кальсоны жмут", "лишаем истины других, а сами даже лишаём не приростаем", "рвать вашу мать" и зачем-то "Sanctus benedictus beatrices". И эти отрывки слов он может твердить часами, в ушах у стражи гудит, я им настои варю... из полынника, анемона, и домианы.
А вот слова из одного письма папы, которое может документально подтвердить прогрессирующее ухудьшение его состояния:
"Я не верю, я ни во что не верю! К чему мне этот вой беспощадной молитвы, мадригалы? Всё к чему? Кардебалет страстей, базар из мишуры, мир суеты и холмы тщеславия, антрекот из лицемерия, стремится, вообще, к чему? Всё здесь, вот тут, в моей голове и никуда от этого не денешься. Конечно я здоров, а как-же ещё может быть? Я - Папа! Сергий, а Пьетро меня мать с отцом назвали. Я их никогда толком и не знал. В монастыре воспитывался. Людей любить нужно, а не мать с отцом. они были не согластны стем. что я - пастух людей. Зачит и не люди вовсе, а причинно-следственный характер. Нет, - я частично болен, хотя во всём винвато моё происхождение, но это лишь частично, порой можно подтвердить, что простудное, хмельное, какое случается и со всяким молодым человеком, хандра, простудные инфлюэнции. А эти идиоты, праздные прихвостни, в особенности напыщенный кулик и подхалим Романо, совсем не понимают насколько я здоров, я чертовски здоров, помилуйте меня, а как-же иначе, бодр как боров. Чувствую приливы сил и мужеподобность такую, что телёнка голыми руками могу разорвать. Всё тело наполняется потоками и живонесущими жидкостями, течёт в сосудах моих елей помазанья, а в груди дымится ладан, всех противников обожжёт, притворное противоборство их скукожено под пятой и посохом. Контра! Моё здоровье превратило меня в молодую птичку, да-да в стрекозу, или в юношу полногрудого! Уверяю вас, что по самым скромным подсчётам, мне на земле отведено ещё лет двести. Жить-да-жить! Ваши внуки будут с вами нянчиться с расслабленными, а я на коне скакать, путь-дорожка впереди! Сердце радуется, душа дымит, яркий пульс, ножки вьются разноцветною юлой! Бежать-бежать-бежать без оглядки, пока не устанут ноги, а потом свалиться на пригорке, кататься по траве и сжимать груди Беатриччи. О, Беатриччи, какая славноя ты была, красивая, нагая, тогда в соломенном сарае, и твои волосы, и бежевые канапушки на лице, а этот румянец... Я утыкался твоими ладонями, ты гладила меня пальчиком по щеке, а я всё глубже и глубже, и глубже вонзался в тебя, и немели яйца от восторга... Почему я в заточении, ну почему? Из меня сделали какого-то тюремного узника, портового шута, карнавального акробата. Ну в самом деле, нельзя же так - это по крайней мере глупо! Я здоровый человек самого плодоносного возраста, а они... Я начинаю подумывать, может против меня составили заговорческий акт эти коварные Тусколо, всё может быть, всё может статься. Их сраные голоса не стоят частых канотаций. Пешки с бритой лысиной. Узник тюремный, да-да, я самый, что ни наесть тюремный узник. По другому я этого не назову. Шторы задёрнуты на окнах, а когда отдёрнул - там сатана. Стена, недавно отштукатуренная, как портовая шлюха. Дверь открывается в синекурую зарю. Я первое лицо в церкви, да что там в церкви, первое лицо в Риме, в миРе - первое лицо, я наместник Его, Самого! Во всяком случае, я первое лицо среди этих кардиналишек, которые как сморщенные гусеницы ползают тут везде в куче нестироного белья. Кастрированные коты! Я им докажу нынче, когда стул твёрдый будет, я им ещё подкину грязных штанов революции - пусть ползают, шмыгают за моей капрой, может это для них лабиринтом станет? Позвольте, так нельзя, я не могу позволить себе вставить какой-нибудь девчёнке так это невзначай? Ну ведь это абсурд! Каламбур! Парадоксальнейшая неразбериха! Сброд мелкопришибленных моим авторитетом кардиналишек! Как они посмели такое придумать - чинить мне препоны. Поскудно - всё! Да нынче же пойду и вставлю любой попавшейся. Я здоровый семидесятилетний мужчина, а меня запёрли здесь как в клетке. Это смех какой-то, чушь полнейшая. Слушайте, ну сколько можно держать меня взаперти? Я - Пьетро Мартино Боккадипорко не могу сплести ноги с бабой в каком-нибудь сарае - нонсенс! Да это вообще позор. Пороть их надо до свинячьего визга. И баб, и кардиналов с первого до последнего. Вполне всё работает, ещё как, я уже проверял, вот и мешочек с семенем моим я прилагаю к письму. Развяжите его и сами удостовертись. Сюрприз? А что - Сюрприз! А чего с моим кабинетом сделали эти ослиные выродки, почему привязывают к постеле ремнями, почему окна задёрнуты драпом? Я ничего не понимаю, крайне ничего. Затрудняюсь ответить что со мной происходит, по какому праву про меня здесь за спиной шепчут, вродя я умалишённого - вовсе нет. Какая херня, прости аве Мария. Контра! Проведите меня через Рубикон, проводите, Посадите за стол рядом с апстолом Петром, посадите, Пригласите к кувшину с вином, ничего - выпью. Я живу как кабан в яме, как кот в мешке, как баран на склоне, уставившийся в пропасть. Да хоть в каменоломню, где кормят жидким супом, к апостолу Павлу пустите, лишь бы не здесь. Скоро всё кончится, мятежным раздором. Я положу конец издевательствам над моей натурой. И все эти красно-тканные палачи утонут в собственных слезах. Заговор-заговор! Помнишь как вопила Иезавель, когда её евнухи вышвырнули из башни. Я их всех, этих кардиналов-трухлей сам выпотрошу из склизких телесных оков! Где я, где я, где я, что происходит, это диктатура, но скоро всё кончится большой кровавой резнёй в ближайшем лесу. Я имею большой политический вес, я из тех, о которых все говорят "крупная треска", я ферзь на шахматной доске, знаковая фигура, не король, который знает исход, ферзь троперчивый, шелковый, льняной тогой облачённый, золота на главе моей целое кило, и не стану дольше терпеть, когда из меня пытаются вить верёвки, дураки, они пытаются вылепить с моей стати какого-то ярмарочного трулоло, умопомрачительного шута в ярёмных лускутах. С головой они не дружат. Нет, нет, и ещё раз нет. Учиться, учиться и вновь учиться на своих собственных ошибках, нет, я не потерплю авторитаризма! Ни за что и никогда! _._._._._.-.-.-.-. Я медленно схожу с ума. Почему со мной никто не играет в шашки? А? Не желает найти общий язык. Живы ли люди, разговаривающие со мной, может это всего лишь призраки из другого мира, гримасы времени, каскады теней, а я уже вовсе себе в раю? Положим, в чистилище... Но где тут кафедра, с которой я вонзал слова Спасителя как мечи в сердца? Где причащения? Где мой щит вероподвижничества, разможживший черепа неверным еретикам? Необходимо как можно скорее докопаться до истины, выяснить всё и сорвать с их лиц притворные маски. Отщепенцы, прощелыги, гондольеры. А Романо Марози посадить в тюрьму, или лучше вообще на кол, так надёжней будет. Вы только подумайте, эта морда мою кошку Блядёнку решилась обозвать деревенской дегенераткой и сумасбродкой! Как вам это нравится? Мою кошку, кошку самого Папы Сергия: дегенераткой и сумасбродкой. Предатели, все вокруг. Пре-да-тели. Да им просто истошно мало сил выдержать мой подвижнеческий темперамент, мою католическую потенцию. А где кошка? В детсве у меня кошечка была, а сейчас? Где кошка? Ну может это и не кошка была. Ну таракан у меня в шкатулке с мезинцем Святого Исидора крошки ест. Усами водит - Блядёнка. Я озадачен и удручён круглые сутки, а стража к тому времени вообще - идиоты. Найдите мне кошку мою, а если я буду изнурён после вина, со двора принесите. Натуральные идиоты, я им так прямо в глаза и говорю: И-ди-о-ты! И нечего тут стеснятся, вещи нужно называть своими именами. А времячко-то настало удивительное, ух какое времячко, л-лихое весьма, прям дух захватывает, скоро все помрут, но перед этим осознают сколько я для них сделал и всё изменится, да так изменится, что все снова-опять помрут и узнают тогда меня в лицо, каков я есть на деле. И это я вам скажу никаким вином с мышьяком не лечится, уж поверте мне, я - папа! Как ни старайся интарпритировать, а не лечится и точка! Причём мой остроносый дружёк и не думает пасть в уныние, не падает, остаётся в рабочем положении даже сейчас, пока я пишу эти строки, и сей факт, уж я то знаю, кому как ни мне знать, ни мало раздрожает всех этих малохольных, безтолковых педерастов, которые мне смеют тыкать слуховой трубкой в грудь. Сотни дебилов и низкопробных прихвостней трутся у престола. Вчера подметил - доски за шторой, которыми забито окно, гниют из-за мушиного помёта. А сегодня подсматрел заметку в журнале этого фанфарона Романо: "Бука совсем тронулся" . Будь оно всё проклято. Постоянно приходится задирать голову - я папа! Я требую незамедлительно ответить мне, что всё-таки со мной происходит и бабу мне дать незамедлительно, чтобы я кончил нормально и все поняли насколько вразумительны мои претензии к проклятому миру. А то, что Беатричче полюбил, так это в молодости было. Она с соседней деревушки, в числе других девок, веять первинки урожая к моему деду на пашни приходила. В винограднике всё и случилось. Да, лучше-б, сжёг я весь тот хлеб. Трахаться просто хотел...".
Прочие письма Пьетро в таком-же тоне.
А вот свидетельство кардинала Зирея, который мне помогает осматривать папу.
"Вышепредставленное письмо показательно характерезует динамику умственного растройства личности Сергия четвёртого. В последнюю неделю здоровье папы заставляет нас испытывать особое беспокойство, что на мой взгляд, кардинально делает затруднительным дальнейшее присутствие папы на престоле. In nomine...Всерьёз обращаюсь к вам за поддержкой созвать большой капитул и отстранить папу от несения непосильной для настоящего состояния психики, и речь здесь может идти не о "мифическом" преувеличении, но о действительной невозможности исполнять Выше-наложенные на него полномочия. Пьетро стал излишне неряшлив, перестал мыть руки перед едой, после туалета не только отказывается подтираться, но и отказывается принимать ванны. От постели и белья ужасно разит. Долго и продолжительно исходится смехом, который перетекает в слюни и кашель, в коде заканчивается рвотой, по моему - это предсмертное колапсирующее состояние, временный всплеск ограниченный выпрысками отупляющих жидкостей в головном мозге. Причём истошный смех этот может быть вызван самыми, порою незначительными и нелепыми, причинами: неуклюжее падение воробья с крыши, щербатый дворник за окном, ухаживающий за листвой, разговор с поваром на кухне, полёт бабочки и т.п. Хохочет над проделками своей выдуманной кошки. Заставляет камердинера и других прислужников мяукать. , ржёт и сам мяукает. Чудит папа, ох чудит. По-многу спит. Просыпается после полудня. Часа два лежит, уткнувшись лицом в стену, колупает извёстку. Приходит в чувства, когда вздумается ему искать некую Беатричче, по всей видимости, подругу юности. Ближе к вечеру садится за письменный стол и пишет по 300-400 писем до полуночи. Ночью бегает по резиденции в одном колпаке, обвиняет всех в заговоре. Руки часто держит у груди, будто ласкает кошку, выдуманный символ сексуальной свободы по отнашению к первой влюблённости, которую, по прихоти своей называет "Моя блядёнка". Вчера пытался напоить выдуманную кошку вином. Весь исцарапался разбитыми стёклами от графина. Требует графин с изображением своего лика на одной из граней. Постоянно впадает в уныние и несмолкающий плач. Граничащее, с присутствием духа, состояние. Каждый день срывы учащаются. Калькуляция враждебных выпадов против лечащего персонала прилагается. Пробует кормить нас своей стряпнёй. Отказывается чистить зубы, подозревая, что в зубной порошок ему подсыпают яд. Проведение вразумительных бесд о жутком запахе изо рта на пациента не возимели никакого итога. Папа уверен, что зловонным запахом ротовой полости отпугивает нечистую силу и бесов, специально дышит врагу человеческому в лицо, и тот якобы отступает от его души. В туалет ходит для того лишь, чтобы прятать в щелях секретную документацию и директивы, о которых на завтра забывает, и найдя в туалете, всем выдаёт за утреннюю корреспонденцию от друзей и родных. Ночным колпаком накрывает свои испорожнения. Мочится по комнате и в постель. Кричит на приходящих заменить постельное бельё : "Немедленно переверните меня на бок и дайте выпить. Контра, Контра, контра!" Полагаю преступным и дальше терпеть чудачества Сергия..."
На свитке размашестой рукой: "Не предпринимайте ничего, сам сдохнет"
На этом сон колдуна оборвался, поскольку Кнут вытащил его из телеги справлять малую нужду.
Глава 3
Глава третья
Из тесных уз бивуака, если бы тебе довелось, вдруг, покорить небеса, пылающие светом синим, ярким, и оказаться белохвостом-свистуном, облетающим окрестности Никеи, парящим в километре над городом и твои выпученные глаза с маленьким сосредоточенным зрачком пришлись бы к месту огядывать края земли в поисках вечерней сухомятки, то ораньжево-зелёные и краснокоричневые краски света тебе представлялись намного ярче и отчётливей обычного, оттенки серых и бурых тонов распознавались мозгом куда определённей, чем близорукое зрение мыши, а вся округа под парящими крыльями иногда сливалась в огромную лупу с размыто-жёлтыми заполнениями по диаметру. Покрашенные кое-где стены дворцов и миноретов белой извёсткой в глазах отражались почему-то сине-фиолетовыми добавлениями в краску, или пепельно-чёрным пластелином, матовым, из-за контрастности вычленения спектра разных волновых потоков, но там не видно мелко-бегающей тени, а тёмный железняк кованины на балконных оградах светилася пылающими белилами солнечного зарева и тогда расчётливо давая тени не вылазить ты в свет искал-бы тьму для охоты. Двигающиеся люди, собаки, воробьи на миг замирали и выхватывались из толпы зорким оком, а ничтожные вращения, прищур, раскрытие век у белков глаз , выхваченные от общего гольштама белстели подрагивающими огоньками в ястребином клике. Но даже при таком синокулярном зрении ты бы прекрасно разглядел с высоты птичьего полёта излучину Аксанского озера, кавалькаду горных цепей за ним, стены, неровным гребнем, охватившие город Никею, двух и четырёх шпильные минореты, башенки как крепенькие бутончики маков, фонтаны похожие на распустившиеся по утру лотосы, византийские храмы с надставленными друг на дружку пиалками полукруглых куполов, храмы, напоминающие квадратные шкатулки и усыпанные словно панцырь черепахи разноцветной мозаикой, колонны с ордералиями по рёбрам и кружеватой лепниной, храмы с десятком волнистых закомаров под крышами и сводов люнетов, прибежище широких дуг - брови турчанок. Крошечные булавки колоколен и кампанил из бело-красного кирпича, с неба, крыши: покатые, скачком, сцепленные между собой пролётами, арочными стыками, сотни шикарных терасс, утопающих в цветочных горшках. И в замеревшей теневе, ты разглядываешь не такую степь, как привык, а разнузданное надругательство над природой, о котором и взгляд-ли острый клюва найдёт добычу, слишком часто повторяющиеся отрывки в цепи восприятия. Расплывчатой змеёй потекли бы перед взором каменные валы и контрофорсы крепостных стен, свисающие клетки для осужденных, плоские площадки лесов и торчашие из стен бревной кругляк. Нахлобучившие деревянные тфелины у макушек каменные, квадратные башни, выпучившие пузатые животы угловые круглые башни, сводчатые арки над воротами, старая насыпь. Город торчал пальмами, вязами, пирамидальным тополем, кипарисом. Городская-же стена за которой находился четырёхэтажный арсенал тянулась вдоль пол киллометра по грузным нагромождениям Сильпиуса. И с другой, западной стены города на озеро уставились куцые бойницы, блукатые мишкули навесных бойниц и срезаные к низу финестры, похожие на филикопоты иудейских дервишей, дровницы, чтобы скидывать брёвна на осаждающих.
Но ты не белохвост-свистун, а потому и не свисти, послушай лучше лишний раз вдохновляющие речи Петра Пустырника, которые он произносил на берегу Аксанского озера в лагере Боэмунда Таренского, а точнее, в непосредственной близости от него, на пакгаузе Гундомарового урочища - довольно разбашистого места с перевёрнутыми телегами, валяющимися повсюду гниющими головами, которыми ещё неделю назад заряжали баллисты и катапульты. Поклали рыцари на головы, - мухи не летают у костров. Вся жизнь - у Г-спода, Творителя миров. Крепостная полукилометровая стена на противоположном берегу озера зашамотилась предзакатным солнцем, небо пошло жирной жёлто-красной полосой, серые зубцы стены засеребрились вспыхнувшими оскоминами, а Пётр Пустырник, язык которого бывал полон сюрпризами, баял на весь лагерь проповедь, иногда почёсывая рыжую бороду и пришмыгивая ноздрёй нюхательную соль из флакончика с бергамотом и лавандой. Веско это его будоражило, превозносило над пакгаузом и даже, пройдя носовые проходы терпкой швирой, продирало сознание Петра насквозь. Нестройная публика сидела кто на корточках, кто стоя, кто в запойный полулёж, гомонила, безцеремонно обменивалась сарайной бранью, чистила портупею, ковырялась в носу, передавала мехи с кислым вином, смачно плевалась, ржала конями и затаив дыхание ловила каждую фразу вдохновлённого Петра.
- Был я давече, доложу вам, навещал эту лживую вольпу Алексея. Плетёт сей мерзкий увалень, змей семиглавый Левиафан-Ламашту цепь ядовитых интриг и зарится на огромный куш наш, на торговые пути через Никею. Вот почему сегодня я бью посохом своим о скалу как Моисей и отвергаю засуху посевов ратующих побагровительно, и не безмолвствую, но пришёл порадеть с вами мысленно, скорее и помочь хоть словом, хоть поступью посоха молебенного в тяжкой участи солидарной. Строптиво сносит невзгоды спина отважного солдата, но не может опускать глаза перед ложью и несправедливостью. Каос по округе. Верно говорю? Вот почему и нынче опасения мои внушительны и повод у этих опасений ясен и непредвзят: Кому, я вас спрашиваю, будет отдана победа? Кому? Вам - благородным воинам Христа, рыцарям не менее храбрым, сколь и отважным, держащим в руках меч веры и славы чистым сердцем доброохотным побуждением, или этой змее Алексею, чьи ноздри скверным жёлто-цитроновым дымом исходят, а пасть гнилым ядом и кровью наполняется, невинно-съеденных детей, этой ехидне с раздвоеным языком? Нет - вы кричите, нет - вы кричите, но слабо вы кричите. Никею нужно взять как можно скорее, пока эта вольпа не помяла под свои тучные телеса награду нашу, насколько возможно быстрее овладеть городом, завтра или лучше в пятницу ближайшую. Раскрою вам секрет, сколь много вы мне дороги - ангелы Христа в святых одеждах, доведу до сведенья вашего, что делегация из Константинополя не смогла пока обещаньями и посулами ввергнуть в пучину предательства Боэмунда и брата Танкреда его, но час лихой годины не за горами, плетёт свой узел на шею нашу сатана. Белые крылья ангелов- апостолов должны нам помощ оказать. Выпрашивает Алексей у Кылыч-Арслана сдачу города в обмен на неприкосновенность казны и купцов, таким образом деянья ваших рук останутся рассеянными. Пальцы будут жать, горсти изнемогать от устали, но лишь губы коснутся, рука мозолистая поднесёт ро рту, урожая уже нет. И вольные сёстры, и быстро бегущие дочки ваши - уже не на выдане, а другой пожнёт их двство. Наростает. Настаёт пора бесчестных дел и отвратительной игры. Смежаются над нами тучи Константинопольские. Поэтому пока ещё не поздно приходит время взять Никею и сколько позволит честь обратить армян, греков и евреев в истинное лоно церкви римской - нужно действовать! В противном случае император Алексей сумеет напеть птичкам своим в Никее, чтобы город был сдан с пометкой войску, присягнувшему Византийскому королю. Мы-же не давали такой присяги, ибо мы все с вами - свободные люди, лишь иногда прислушивающиеся с голосу налогового сборщика.
По толпе прошёлся довольноый смех.
- И поэтому здесь и сейчас решается наша с вами судьба, да и вообще судьба всего христьянского мира! Вот стоят предо мной великорослые, стройные и ретивые сыны французкого отечества и мне так радостно и гордо за вас, что проливаются слёзы ( Пётр притронулся ноздрёй к нюхательной соли и его впрямь пробило до слёз) .
- Ты, олух, горбульку мне оставь, куда всю булку то заточил, Рене, твою мать, отдай рыбину, perca kutana, - послышилось из толпы.
- Хуерга-а!
- Пролейте кровь! И слёзы умиления накатываются у меня при виде столь доблесных сынов Франций, ополчения Боэмунда великого и неутомимого, также и Раймунда из Тулузы, вернейшего ставленика Г-спода.
- Вспомним же (сквозь блефмоспазм споткнулся Пётр) в год от воплощения Г-споднего, в 1095-й, в пределах Галлии состоялся высокий собор вселенский, а именно в Оверни, в граде, именуемом Клермон. На нём присутствовал и Папа Урбан с епископами и кардиналами, вниманием своим не обошёл собор епископ наш из Ле-Пюи Адемар Монтейский. И сказал папа на том соборе: "Народ Франции к вам моя речь, к вам несутся голубиные перлы мои. Я хочу каждою неделю проповедовать, и здесь поведать, что привело меня в ваши пределы, какая крайность заставила предстать перед очами благороднейшего из городов - Клермона. Ссухлась кожа. От начал Иерусалима, и из города Константина получена главой церквей Римом важная грамота. И прежде часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, народ проклятых, народ нехристей чужеземных, далёких Б-га и сторонящихся заповедей Его, разум которых запечатан от слов Евангелия - противостоит церкви Христовой в дальне доступных рубежах. Руки чужеземца испачканы в крови невинной, дерзает он - араб смуглый как лик сатанаилов протягивать свою руку на земли христьян, протягивает руку к насилию и отсутствия права у него, опустошая церкви и монастыри христьян на востоке, отягощая плечи живущих в далёкой Палестине мечём и огнём. Он - есть сарацин проклятый! Смугла его кожа, выкатываются от дерзости и ярости глаза его и звук рта позорного гнушается как вороний грай, их знаете вы - в чалмах и халатах ходят среди нас купцы, но в сердце - расхитители и глумливые язычники, коварны, ох как есть говорю. Сарацин наполнил поля наши благодатныя, нивы наши золоторосныя и смерть только следует за ним. Жителей городов христьянских отводят в плен безчестники, умертвляют пилами, топчат лошадиным копытом и стрелами погибельными угождают сатане. Изнуряют христьянина невинного рабской плетью, петлёй верёвковой и непомерным налогом на проживания в любой из их земель, как-будто не для всех создана земля Б-гом.
- Слышь Милье, а ты знаешь, что папа Урбан второй горбун?, - некто переговаривался в толпе, - Говорят, болеет он, плохо ему, разговаривает много, бормочет...
- Так пусть не пьёт, - ответил с косым глазом ему другой некто, - У него то точно вшей нету...
- А у тебя есть?
- Да не, я их камфорой вывел.
- Шут вас раздери, - шмякнул третий, - Вы всё про вшей, да про вшей. Дайте Пустырника послушать, золотой ведь человек. А как поёт...
- Церкви нетленные подвергают разоренью и пожаром, величавой дикостью свергают храмы апостольские, срывают с землёю монастыри, наводя ущерб сплошной, камня на камне не оставляя. Иных же железным щипцом и клешными объятъями обращая на служенье Махмуду, которого они в наивности своей называют пророком. Какие дети! И эти сыны глупости своей дерзают оскорблять наши святыни, открывают свои лающие рты ругаться над именем Христа? Логовища свои запирают от возмездия. Кому из вас по силам труд отомстить кощунникам и хулителям пустынным, занявшим Святую землю, отъявшим Гроб Г-споден у христьян, кто из вас поднимет свой меч на бородатого вора, кто примкнёт плечо в плечо к ополчению Архангела Михаила, зияющего огнём, заносящего меч свой на гнусных мусульман? Кто в духе низринуть турка в прах, сарацина и сельджука свергнуть с шеи своей, исхитя из рук его награбленные ценности христиан? Не вижу причины медлить нам: кто сегодня от зари до заката уныло тянет плуг кромешный посреди каменьев, помыкая землю заскорузлую, пока отнятое богатство Мира и Гроб Г-споден находятся в лапах мусульман. Пошли воевать их!"
Бороды, предплечья, носы зачесались у многих.
- Хуету говорит ваш Пётр, пойду я спать.
- Ну иди на хер, а Пётр умное сказывает.
- Пожалуй останусь, послушаю, чего ещё наплетёт этот рыжий боров.
- А я, Пётр из Амьена говорю вам: Нет на прихоть и медно-звонкие слова короля Карла и прочих волостных владетелей и лордов, что гнут как прутья спины ваши, истязают плоть вашу побоями, а жён и невесток уводят в замки потешаться, нет! Не кучка безмозглых торговцев, тянущихся в хвостах обозах наших за прибылью, не те дамские угодники, брянцающие мечами и застёжками одежд на похвальбу блудниц, перед очи вельможных дам хорохорящихся на турнирах с той-же резвостью гарцуя на коне, с какой трактирная шлюха демонстрирует ущербие своё задрав подол. Нет, не эти бесстыдники. Ди и не скрывшиеся в уходбищах лесных ворьё, погрязшее в погибельной алчёбе.
- Э-э, ты давай там не передёргивай Пустырник, за дулом своим следи, - огрызнулось из толпы несколько взористых из под лобья солдат.
- Свернувшие у Константинополя на шаткую тропу, сейчас резвятся в банях, взнуздают прыть свою на столичных девок, но в нечистотах мерзких умирающие, открыв как собаки пасть свою, вывернув язык на мостовую. Нет, не прочаи лошаки, охотно пошедьшие в рабство к туркам - их нет средь нас! За безделицу отдают они мусульманину души ослепительные свои, служители Варравы - убиты будут и в ад сойдут! Клокочет ад под ними, содрагаются стопы, старается принять в огонь на веки свой. Среди которых ижога одна и ржавчина душ, лукавых и бесчестных, сердца к угнетению слабых обращены и спускаются они как гиена к ручью алкать суету. Нет, не они, но вы - вы, кому я доверяю всецело и уповаю на стойкость сердец, веру истинную и стяжание благочестия; вы - стремительно попирающие угнетателя и охайника имени Всевышнего на пути в Иерусалим; спешащие ногой твёрдой без задержки, поступью безупречной в скачущем вихре к поможению братьям, испытавшим беды по вине сарацин; ради Спасителя и Г-спода нашего к его Святой гробнице. Не изнывайте в мыслях ваших скорой почести, вы - соль земли, вы - гордость Вселенной. (Пётр вновь приложился к пузырьку с нюхательной солью, а неказистый человечек, очень напоминающий плешивенького Фульхерия Шартрского подал Петру подогретого вина)
- Земля, которую вы населяли ещё два года назад - беспочвенна и пуста, сдавлена отовсюду горными хребтами и болотами, вследствии чего она сделалась тесною при вашей многочисленности. Богатством не обильна, лицом не красна, но полна дождём и хлябями плохопроходимыми, стужей зимой и знойной засухой - летом, с недостатком отдаёт хлеб пахарю и жнецу. Отсюда и происходят бесчинства ваши. Вспомните, кто из вас хоть раз не отбирал у соседа поля колоснившегося к утру, либо не подстроил засаду на лесной тропе днём или ночью. Кто не брался за оружие дабы отнять, и сговорившись с соседом напасть на удел живувщего по межи? А отчего - потому, что земля скудна и урожаи, свыше, разве что мышиного помёта. Поймите меня, я не обвиняю никого из вас, кто смело взявшись за меч, копьё и секиру нынче достойно стоит среди воинства Б-жия, но вернитесь мыслями в дома отчизны, разве не умышлял всякий из вас хулу и разоренье на брата своего - всё от жажды и алчной суеты, от неустроенности домов ваших. Теперь отповедь моя на грехи всякого, кто воюет за Гроб Г-споден. Чего вы кусаете друг друга и пожираете как волки плоть братьев ваших?
- Гляди Рене как у Пустырника глаза после кружки вина осоловели, плывёт, верно, алес, проповедник как чёлн с одним веслом, загребая по покатому руслу.
- Погоди, я его знаю, щас на каждое слово начнёт нажимать и такого насудачит, конюшник не разгребёт. О, смотри, вот и первая звезда в небе показалась. Серпа луны что-то не видно. А не дождю ли случится?
- Разевай шире утробу, два месяца на моей памяти не было, так, пройдётся косой накрапывающей и сгинет.
- Эво...
- Припекало нынче в полдень нич головы так, что проклянёшь всё на свете в земле этой турецкой. Ты когда спал в палатке, я воду таскал...
- И станет длинным меч короткий в руках храбреца. Теперь же полно угнетать всякого брата своего, прекратите, сомкните вдоволь мечи свои и завоюйте сарацин. Пусть каждый из вас возьмёт себе наложницу от мусульманина, а междуусобице - охладейте. Примите как благодать дарованное свыше и устремите торки у сёдел своих на пажить сарацинскую, устояв на пути к Гробу Г-споднему, истопчите мусульман, нечистый народ погребите в огне, подчинив братской любви фактории арабов. Иерусалим - плодороднейший перл земли обетованной сверкает в ночи, да будет отныне много века вашим - христиане! Дни становятся всё темнее, солнце тускнет день ото дня, пока не отмщённым остаётся Горб Христа. И слышу - песнь ветра всё печальней и вода горька в моих устах, доколе вижу я несправедливость. Не смолкает в ушах моих стон и плач рабов Б-жьих в Палестине. Источен камень от горьких слёз и опрокинута в пустыню бутыль вопиющего, ибо мусульманин приготовил иным - смерть от стрелы настигающей; иным - огненную реку; иным - червя, неусыпно глодающего кости мертвеца; иным приготовил мрак и мучения, числа которым нет конца. Навязли на зубах моих печаль и уныние по брату, увильнувшему от праведных дел Христовых, в земле, продрогшей от ветров, в земле, где нечестивец тянет жилу из плоти и мать закутывает по-туже ребёнка своего, страшась руки чёрнобородых. О-о-о (занялся верблюжьим стоном Пётр) Сарацин саранчёю налетел на Святые пастбища и грабит их, недостойный, жавкает в своих жвалах плоть служителя Христова, скрежещет зубами на Иисуса, лижет кровь у стен светозоарённых. Похабу в своем сердце тешит. Несправедливо? Несправедливость сеет мусульманин в откормленных животах своих превозмогая милостию сотворённыя святыни. Беззаконие творит. Дайте отдышусь. Помню, как сейчас, помню: Присвитоюродец Иоаким сказал пастухам своим: "Приведите мне десять овец тихих, овец скромных, чистых, без недостатков, и будут они Г-споду Б-гу моему. И двенадцать тельцов поставлю, и будут священниками и старейшинами дома Израилева. И приведите мне ещё сто козлов для всего народа, ибо через дочь мою рождён будет Спаситель". Вот как говорил праведный Иоаким, а сто козлов - суть мусульмане. Страхиладины. Разве мы Спасителю Христу всецело преданные не услышим святые призывы в ушах своих, не глухи уши наши - но отверсты, не слепы глаза - но зрят, не уныли души - но жаждят прийти к нему в чертог! Не поведём ли куда большие стада в Иерусалим и гораздо крупным грянем списком жертв, разве не приободримся поклониться земле Спасителя? Теперь будем знать и иметь в виду, где искать истинное Благословение на головы наши...
Среди слушающих несмолкающие проповеди Петра находились Симонн маг и кузнец Кнут, тот, что довольно сносно сошёлся с французкой братией Гундомарового отряда, даже приняли его выпуклые надбровные дуги и зачерствелые морщины лица германского происхождения, поскольку суровый воин принимает к очам чужака, если тот таков-же на деле, как и на словах, и по повадкам волк узнаёт себе собрата.
Симонн маг шепнул Кнуту: - Если золотую корону повесить на ржавый гвоздь, гвоздь не станет золотым. Так и в людях бывает, которым Г-сподь присудил нести на своих тщедушных плечах золотую корону. И праха может не остаться от них после смерти, но золотая корона, что висела на них, даже ржавый гвоздь покрывает золотой опалиной. Ну кем был этот Пётр - гнилой сошкой, погрязший в упоении городости своей. А ныне кто? Дана ему голова золотая, хотя никто не скажет, будто качества его характера достойны. Вожделив, предубеждённо горд, искоса смотрит на людей, ограниченных в этом мире почестями, бахвален, злоблив и неуместно зол к прочим, в ком нетерпелив, к тому-же в словах о женщинах не лестно отзывается, вожделеет и к ним. Служит с рвением промыслу. Едва ли, возгордившись, станет обращать внимание на процесс исправления души человеческой, ибо обладает всем, чтобы не тревожить свобственную гордынь. Утихомирен? Отнюдь - кричит и волнуется. Злое начало в нём спит, поскольку он выполняет все условия нахаша. Не возбуждается справедливость в нём, ведь она - сестра угрызениям к самому себе. А он на окружающий мир их выплёскивает. Посыпает храпом безмятежным в храме душе его неыил и га-рара. Ум дан, слова иногда подбирает слуху угодные, весьма речист для своего времени, а назовёшь ли его бесстрастным к суду? Скромным - наврядли. Опять вернусь, и гвоздь ржавый, на котором повисела золотая корона не всегда так-же легко расстаётся с ней. Скрежет. Человек, являясь прибежищем грехов, если не стремится к скромности, то чего стоит его справедливость? А скорость мысли - повод ли величаться перед другими свойствами души?
- Ты Симонн, как обычно прав, - стёр ладонью пот от коптеющего факела Кнут, - Однако и мне моя скромность не даёт покоя упамянуть Мусу, по вашему жидовьему - Моше. Пожалуй не напрастно вы твердите, что он был - самый скромный человек на земле, ниже праха сравнивал себя, обратившисьь лицом к лицу... Но если он был самым скромным человеком на земле, зачем на него восстали Дотан и Амиуд?
- Общался он. Тебе говорить легко Кнут, ты подобно нам молишься три раза в день. Есть между тобой и мной различие некоторое. Один мальчик нашёлся среди частичек души Адама, которые существуют в еврейском народе, которому позволено было задать такой-же вопрос. Он не получил ответа, на который легко ответишь ты сам себе, но пошёл в свою комнату, лёг на лавку и умер. Он узнал, во всяком случае, что такое скромность Моше.
- А может этот мальчик умер потому, что ему было не с кем поговорить?, - задал вопрос Кнут.
- А кто тебе сказал, что ты видишь в словах притчи мальчика?
- Вот вы всегда жиды так. Хрен с ним, лучше этого пустопорожнего сулшать, чем ваши майсы...
- Да-да-да, впрочем и несколько нет. Многие прелаты станут Пилатами, но Царствие Небесное ждёт нас в Иерусалиме таким образом, как ждёт отец раскаявшегося блудника.
- А мой отец дуба двинул, когда я к нему в болезни пришёл, - произнёс один из воинов.
- У меня папаша был, так тот уехал в Испанию, нафиг ему я был не нужен, наверное, - заплакался грудатый человек с большими руками, предплечия широки были и он как булавку воткнул меч перед собой и отчётливо стукнулся лбом об колёсико гарды меча.
- Да кому мы нужны там, я их всех вырежу в Иерусалиме, - крикнул высокий рыцарь, перемахнув ладонью перед собой воздух вторым крещением. Посекательным.
- Да не отнидет из сердец ваших, кто стоит сей смеркающейся ночью со мной, в нелёгкий час забвения, вера Иисусова - вот что спасёт вас, и да раскрепстится ныне рука закостинелая, поднявшаяся, всхожая ветвь, как новый отпрыск в венах пусть наполнит рукопашно крепостью, незачем впадать в крайности. Переправимся, как переправились и у Болгарии, и у Босфора, переправимся и нынче. Поправшие мечетью неправославные арабы Святыню нашу и стена Гофрита вновь обрушится на них кипящею волной, подобно сере, с неба падающей, в долине Тува, где пылали, закрываясь плащами грешники Содома и Гоморы. Смиритель ты - народ французкий, народ с большою верою внутри. Нет среди тебя женщин, говорящих "нет" своему мужу, нет и мужчин, которые вступят в связь с себе подобными, всё видят ангелы. Не найдено меж нами скотоложника, ибо во французах не может быть подобного. В одичалых племенах - огнём их пожирающий. В нас не встретишь и толики грехов, которыми покрыли себя мусульмане, и потому мы выше их! Эти арабы - гриб-дождевик. Мы-же крепостью своей славны, не найти женоподобного средь нас. И вижу я без сожаленья - как поприще грехоподобных падает с крутой скалы - это мусульмане, мужеложники! Поприще окружное в час ходьбы предо мной - вы поле засеяв головами сельджуков умастите собственные на попранье грехов чужеродных. Бойтесь христиане, что-бы не потерпел каждый из вас мученья от грехов, которыми измызгали себя сообщники сатаны. Не поленитесь, и дойдём до Иерусалима. Там, помолимся у креста, где распят был Спаситель, причастимся у пещеры, где Спаситель воскрес, приломим хлеба, чтобы не умереть с грешниками, но взойти горне там, где вознёсся Спаситель наш. Аве Мария! Прогоним взбесившихся мух Мухамада с золотых стен. И когда настанет час преклонить колени перед Гробом Г-сподним, истинно возвещаю вам, - покроются голва и праведника и раскаявшего светом неизчерпаемым, и пребывая в чертоге святом воскликнем, - О как ты Свят Г-сподь, и преисполнившись страха великого, обрящем полноту души своей, и каждый день злоключений помыслов наших пробежит мигом удаляясь. Молящиеся ежечастно, в зрелости своей пришедьшие Христа, поднявшие тленные кости свои против захватчиков, все головы, дошедьшие до шеста вознесения Христа, - Осана! Покроют удивительные нити славы Его и Царства Небесного: золотые, амиантовые, гиациновые, адамантовые, карминиевые, нити духовные, подспудные делам славным, льняные и шёлковые, из порфяницы и багряные. И радуга воспарит над домом Б-жьим в нелёгкий час порабощения мусульманского.
Толпа воинов креста, солдаты, и даже первостепенные пропойцы утихомирились и стали обнаруживать в своих головах преисполнение духа, ощущая вполне, казавшиеся чужими, слова Петра глубоко внутри. И многие повставали с корточек. Доедено час назад и бобы с чечевицей, и каша со свиными шкурками, приправленная дольками цитрона для большей ижоги и водопитья, впрочем и мясо было в тарелках, хотя и час назад. Речь же Петра нисколько не становилась тише в начавшейся ночи, а быть может это сама ночь стихла, вором подкрабываясь дабы услышать Петра. Но вне всяких сомнений многие слушавшие огульную проповедь заметили, что собаки умолкли. Лошади хрипели через раз ноздри, но както боком сторонились. Причину Симонн маг знал, но не удосужился открыть Кнуту, который, поддавшись в свою очередь, словам Петра, а больше общему настроению, впал в какой-то ступор, поглядывая из под лобья на оперевшегося посохом Петра как-бы свысока своей мечтательности, однако сосредоточив взор. И тут обнаружил, что кто-то вдали от пакгауза играл на флейте.
- Величит душа моя Г-спода и возрадовался дух мой о Б-ге, Спасителе моём, ибо подпоясолся пойти воевать с полонщиками христиан. Завоюем же братья Гроб Г-споден и земля нам будет плодоносить во сто крат, тучнее сделаются нивы наши, чем те, которые оставили вы оскудевать под ленными повинностями...
- Опять завёл старую песню, - причмокнув языком сказал Жофрей Бизо, - Сам ни шиша не имел в Амьене, а всё на барские подати нос свой точит.
- У него на языке, наверное, типун с куриное яйцо уже бухнет, каждый день про эту ленную повинность чешет, чешет и чешет, - пропустился фразой Барбело Сарацин, которого так прозвали из-за большого шрама, полученного им от пьяного падения с лошади, сам же Барбело об этом шраме всегда говарил, что некий сарацин, ростом с коня от копыт до вытянутой морды, ему в Сирии шрам поставил позолоченной саблей, вот такой (Барбело разводил руки сколько позволяла сажень в стороны), и очень возмущался, если кто-нибудь пытался высмеивать то, будто Барбело если и был когда-либо в Сирии, разве что в поллюционирующих снах. - Бывает правда и оригинальное нечто выдаёт, когда трахнет кувшина два, на то и имя носит "Пётр", такую скалу первый кувшин не одолевает.
- Ага, войдёт вино в трахейю, а выходят тайны...
- Свободная страна приносящая сладкие плоды множественные ляжет перед нами как долготерпевшая девственница, и многие грады, как гдуди её, нальются кровью и побогровеют от прикосновения меча, падут препоны и сломлена будет плевра стен их, словно песок рассыпится надменная застенчивость, падут узы бастионов и рухнет в доль окраин пологий отголосок зубоскал. Хранилища за стенами - подобие манящего лона, благоухающий цветок, как переливчатый бокал наполнен златом и каменьями, и дюже расписными драгоценностями от достатка неоскудевающего многие лета - всё нам в награду, господа! Не медлите, пока Алексей бьёт себя по бледным ляшкам, старый пень, кому достанется никейская блудница со всем её добром? Истинно говорю я вам, и Папа Урбан так вещал: - Нету войска стойкого у мусульман и меж собою рознь они ведут от пятого-десятого колена, как пыль Хозевы разметались по степи, и сапоги беспечно покидали. А сабельки кривые они носят в тряпичных поясах своих - что за вздор такой? Как высунет он свой кинжал, как вдоль прострёт, как будет защищаться против христьянского меча? Тьпфу - растереть... Другие носят луки - мух сбивать, покуда дыни чавкают во ртах беспутных. А третьи сабли - вроде меди, такие мягкие как воск, и рассыпаются они хрустальной крошкой, одно что - отраженье их остроносой луны в потревоженной воде. А их халаты не спасают ни от стрел с калёным наконечником, ни от копья. Какой абсурд - у нас в таких халатах ярморочные шуты продажным девкам у нимфеев жопы голы кажут, задрав порток. Ну в самом деле - как они собрались воевать, иль думают лишь стоит им в халатах встать, где мы обычно встаём до ветра, и пляской тешить сатану в надежде, будто враг лукавый их спасёт - увы им, и трагическое "ой-ой-ой", как жёстко ошибались вы настырно думая о нас. Сидят, сложив свои кривые ножки у продолговатого сосуда и дуют ту свою траву - Джимадом, что зовут, туманит голову как порченное ведьмами вино. Туфан и саранча на вас - дети сатаны, как клочки сухой рогожки разлетятся в ночь халаты их и понесут ветра в хрипатом звуке мглы. И полетит тогда всё войско христиан на их пологокрытые хоромы как облако, но только облако подхваченное вихрем знойным, рванёт огромной тучей над землёй и в миг растает сердце злобного араба, и сядет он в ращелье нечистот своих, кровавый пепел подгребая рукавом. Горделив и назойлив мусульманин словно муха, царь нечистот, владетель Иерусалима. Он выстроил мечеть над местом, где распят Христос. Гульбище непристойное устроил во Святом уделе и истребляет кротких братьев наших как когдато фараон во времена исхода. За веру правую карает христиан! Заступник кто? Скажите же сейчас - кто будет им защитник? Мы! А нам - сам Б-г! Бей мамлюка, сельджука бей, тесни араба, ставь ковы турку и арсланов гни как лук кривой. И пусть из вас никто не видел давно дома, кто семени ещё не дал, не дал потомства ни одной, пойдёт за мною храбро, не страшась невзгод, ни жара солнца, ни пустынных бурь, стрелы араба не смутясь. Найдёт такой себе жену и дом богатый, удачное всеустрояние в делах. Кто хром - берите палку, кто в ранах - путь долог, исцелятся по пути, кто медленен - пусть поспешит, кто на коне - поможет безлошадному. Возьмём Никею и туда! Всего осталось пару дней - откроет ворота Кылыч-Арслан, и это говорю вам я - Пётр из Амьена. Коварен лис Константинопольский, чьё имя Алексей, не ровен час, сдатут ему Никею, под белы рученьки усадят, усадят на престол, уж видят мои очи двери запертые, как отверстые. Поэтому пришёл вас убеждать не ждать ленивой помощи от золотого града, овладейте же Никеей, овладейте как блудницей и отправляйтесь вдаль, на помощь вашим братьям спешно в Иерусалим. Не медлите с Никеей, ведь сам Христос, поклонитесь братья, поклонитесь до земли, ведь сам Христос повелевает изгонять племя худородное ислама с христянских наших, с братских нам земель.
- Где это такое говорил Христос, - хмыхнул кузнец Кнут, - Щас напоёт Пустырник, что потом христьянина будут убивать за то лишь, что какой-то ржавый гвоздь в златой короне псалмопевца, когда-то нечто несуразное вдруг произнёс про мусульман. Гвозди, чай, делают с паршивой стали. Дурень, эй Петро, ты там не перепутал Евангелие с хульной буллой, так гвозди ты разбрасываешь в бурю под ноги своему верблюду, успеет ли тебя он унести с стропотного пути?
- Ведь сказано в Писании: "Всякого города, отданного тебе во владение, не оставляй души.., м-м, противещеяся Царствию Небесному, но предай заклятию Хеттеев, и Амореев, и Хананеев, и Ферезеев, и Евеев, И Иевусеев, и Гергесеев, кто там ещё по списку, а ладно, всех их с ними кто не попадётся, дабы не ввели они вас в ересь и блуд, и дабы не разрушили памятники и Святыни Христовы.
- А это ещё из какого ремикса Ванессы Мэй?
- "Изгнать разрушителей и бесчинствующих - дело людей всякого звания", - сказал Папа Урбан, богатых и бедных! Возликуйте братья, ибо и я - бедняк, простой, свободный в вере человек, кто? Религиозный анархист, фанатик, апостат? Нет - защитник веры! Для нас это честь и слава, возможность не изнывать в бесчисленных кровавых файдах и делёжке междуродовых земель. Не лучше ли поднятся на Иерусалимский холм. И вы - уже все воины Христа, так поспешите, приветствует вас Царь Небесный. Убив Салафу - жгучую змею, и взяв за...
- Заканчивай уже Пётр, - закричал на пакгауз Жоффрей Бизо, - Кончился на сегодня твой словарный запас, - Сколько можно тараторить рыночной торговкой, спать иди, щёки то из под заросшей бороды пошли буграми. Выпил, вселил в сердца воинов отваугу и будет выкоблучивать тут перед нами, комаром уже пошёл.
В толпе раздалось несколько лёгких смешков и пару окриков:
- В натуре, завязывай.
- Раздачу залепи.
- Шкварник заткни там ватой.
- Пусть ещё говорит.
- Хорошь баклать.
- Акстись "мамаша".
- Conclusio.
- Я умываю руки, сколь нетерпеливы вы, так будьте же и на поприще меча таковыми. Закончить хочу словами Никифора Фоки; " Я пойду в Мекку, взяв с собой великое множество солдат, подобных тёмной ночи. Я овладею Меккой и Мединой, дабы воздвигнуть из арабских голов там трон лучшему из сынов человеческих Христу. Затем я направлюсь в Иерусалим. Я завоюю восток и запад и повсюду распространю религию Христа"
- Евтихия! Этого Никифора за такие слова уж точно в Царствие небесное никто не впустит. И ты подумай, Кнут, - обратился вяло закатывая свои глаза Симонн маг к кузнецу, - Говорят многие, что все войны на Земле из-за религии ведутся. Не из-за жажды ли славы, почёта, уважения, алчности и просто невежественного знания слов Писания? Религия для многих только ширма.
- А ещё по вине очень умных, или очень глупых людей, - откоментировался Кнут.
Но что самое интересное, только начавшиеся рассуждения Симонна мага и кузнеца Кнута о причинах, движущих людьми, заключающими между собой военные союзы против соседей с целью наживы, порабощения более слабых и главное, ради территории влияния, так и не успели войти в стадию обмена воспоминаниями о "добром старом прошлом", когда против Египта вели забавные политические игры Вавилон руками варваров-Гиксосов, когда Греки, Афиняне, Ахейцы, и иже с ними месяца не могли терпеть без войны, когда щитом католической церкви прикрывался Рим от вандалов, приветами общим знакомым: евреям, ассирийцам, тирянам, сидонянам, финикийцам и прочим, порабощённым Римом ради "Всеобщего блага", были прерваны Петром Пустынником. Как ни хотел сам Пётр, но глас его не унимался, и осеянный вином певчий вдруг опять стал пророчествовать прохладной ночью около Аксанского озера свою, отточенную в словесных баталиях с Алексеем Комнином, речь. И едва Пётр, успевший отхлебнуть чуток вина, поданого вихрастым Фульхерием, открыл было рот к очередной порции высокопарных "решимот" (реминесценций), как у его уха адским воплем заржал конь. Пётр чуть не свалился от внезапного испуга с пакгауза. Из тени пальм на авансцену диспозиции лагеря Гундомара рывком выскочил всадник на коне. Толковище приутихло. Конь под всадником сверкал ораньжевой сталью напряжённых мышц в переплёскивающейся игре факелов, насаженных на снопы копьев. Иссиня чёрный с белой шёлковой гривой нисподающих вые. Ржал конь не по-жеребячьи. Красивый, воронённо-сажаевый конь с ярко блистающими огнём глазами выхаживал мелкой дробью копыт по майдану лагеря. На коне сидел худой всадник. Белые облатки плаща спускались до стремени. Под плащём надета кожанная кираса, клеймлёная многочисленными заклёпками и перетянутая ремнями. Грудь кирасы покрывала розовая стальная маска. Маска имела две чёрные впавшие глазницы и выразительные губы, сомкнутые, с опущеными уголками. Нос на маске лишь отчасти выдавлен острой линией. Вместо пояса, подвизающего кирасу, человек на поясе был обмотан толстой верёвкой с двумя неровными концами, болтающимися под самым стременем. Болтающиеся у ноги всадника концы верёвки перетянуты посередине узлом, к низу свободны. Верёвка явно напоминала ту, на которой обычно вешают преступников, или кто под руку попадётся. Лицо человека до носа было скрыто высоким капюшоном. На белом плаще, если зайти сзади всаднику, красовался большой алый крест. В руке у человека имелся посох. Ручка посоха из позолоченного дерева. Навершие в локоть длинной. Что собой представляло навершие: посередине стальной круг, обруч, диаметром в две сплюснутые ладони с отогнутыми большими пальцами; Обруч приклёпан на прямоугольник, длинными сторонами входящий в диаметр круга, короткими, выходящий за пределы него. С низу в прямоугольник входил стержень наконечника, которым собственно навершие крепилось к деревянному посоху. В верхнюю грань прямоугольника вставлен крест. Такая замысловатая конструкция навершия. Вид у всадника в белом плаще, карминовой маской с чёрными глазницами и ярко-красным маскарадным ртом на груди, в надвинутом на брови капюшоне, закрывающем тенью худощавое лицо, с позолоченным посохом причудливой конструкции, венчаемой остреньким крестом, вызывал стойкое чувство таинственного восторга перед святым причастием. Огненноносно выглядел рыцарь. В меняющихся тенях ночи, в покачаиваньях пальм над разметавшимся по лагерю цветочными проэкциями факельного пламени, создавалось впечатление, что у всадника на коне две головы, одна выше другой, или быть может из груди всадника апокалипсиса торчит голова другого человека, не в силах терпеть бесконечные муки, уставилась на тебя, строго спрашивая в немом укоре: - А что ты, беззаботный грешник, делаешь для того, чтобы не оказаться на моём месте в аду? Химерическое, прямо сказать, зрелище на воинов Гундомара произвёл ни весть откуда взявшийся странник на коне. Вороной конь с белой гривой, мгновение назад испугавший Петра, остановился подле пакгауза и как ни в чём не бывало, нагло обоссал строение. Чего с них возьмёшь с коней апокалипсиса, бедокуры.
Толпа крестоносцев, замеревшая в неясных предчуствиях как-то сразу отошла после этого срамного поступка коня и даже дружно занялась сдавленым хохотом.
Кто-то из толпы отходчиво проголосил: - Так это-ж Колостома, Умберто Колостома, начальник инквизиции Адемара Монтейского.
Толпа загудела поразмашистей, - Ну так знаемо дело он, верно. Посмотри как летит ястреб инквизиции.
- Вот тебе и гильдия нищих кровопускателей ищет богатого мецената, чтобы за его-же экью поджарить на собственных штанах.
- Неужели и Пётр Пустынник в евтихии? Договорился рыжий прохиндей, по его, верно, душеньку приехала инквизиция.
- Чё Умберто, не дают покоя ночьные кошмары, как духи мрежные северных земель нормандских застилают глаза, не спится вам - инквизиция.
Конь Колостомы рванул к гогочущей толпе и чуть не уронил боком задремавшего от проповедей Петра пьяного солдата, пристроившегося на дрогах перевёрнутой телеги.
- Гроба вашу мать, - встрепыхнулся солдат.
- Асперто, асперто, пасо силенция, - осадил коня Колостома.
- Проснулся увалень, вставай Гринальди, за тобой сатана приехал, - крикнул остряк из толпы, - Всю жизнь проспал, на том свете не поспится, ковриком в адской канцелярии покладут тебя, будешь там чертей приветствовать: "Гроб вашу мать".
- Ха-ха-ха, - загудела толпа.
- Чё ржёте служивые, храни вас Б-г, - обратился с коня, окинув лагерь, Колостома, - Ваши-б рты да в водную ордалию, посмотрим как бы заполоскало вас потом.
- В добрый ли час и со вкусными ли вестями вас пригнала нелёгкая, ястреб инквизиции, - спросил на пол головы выше других кряжестый рыцарь Уроборос.
- Ну а чего держаться затвора, верные христьяне, гадать напрасно, я уж тут, готовьте дрова, щас кого-нибудь и по-палим. Домени ежу кристэ, квиликзистия апостористуис, паче вреликмово вис паче ми амновоус, еричми пхьясто ми Ностро нова. Всегда надо не забывать, что обязательно на новенького кто-нибудь найдётся... Кроме шуток, кого здесь, м-м, в вашем лагере, а чё за Вальпургиевая ночь у вас, пф-ф, объедки везде, раздрай, впрочем, мне говорили уже о самом передовом отряде Боэмунда, ристапиеста, оставим... кого в вашем лагере можно назвать банерет Гундомар, командующий западным флангом?
- Дедушку своего, - отозвалось из толпы.
- Дедушку ты своего в могилке просевшей можешь назвать как угодно.
- Кокого дедушку, - не понял Умберто.
- Ну который запорами страдал, и кишка у него из задницы вываливалась когда разрешался от запоров этих, - засмеялась особо циничная часть толпы. Дурацкий хохот передался остальной толпе. Весь лагерь покрылся стойким неразборчивым сотрясаньем, залаяли собаки. Вдали, за озером зажглись несколько огней на Никейских стенах.
- Шутить вздумали, - обиделся Умберто Колостома, - Кто там чавкает больше всех, выходи, ишь, спесив храбрец нашёлся, я тебе быстро покажу какого цвета у тебя кишки, да и все внутренние органы. Шутники. Я серьёзно, кто там воду портит - выходи, со мной по-тягайся, ссышь никак?
Пнули Филиберто, который нерешительно равзвёл руками, поворачивая голову то так, то опроменив зубы от кашляющего хохота.
Из толпы солдат и рыцарей вышел Гундомар.
Сам командующий отрядом был роста среднего с начавшимся пузом, в серой рубахе на выкат, в высоких исшитых саргучёвой нитью сапогах. Лунь черноглазая, - как-бы его назвали орнитологи. Ехидная улыбка не сходила с лилового, похожего на спелую маракуйю лица. Гундомар и в молодости не хвастался привлекательностью, а в свои громкие тридцать пять, вообще считал, что с таким характером, какой дали ему Б-г и родители, вообще слишком долго он коптит неказистым гардеробом небо. Взыкателен будучи к своей персоне, Гундомар, часто брался за топор против врага, напротив этого к своим братьям относился по-отечески мягко, полагая, что уж если не обременённый красотой гордится силой, то уж чего взять с остролицых насмешников, которые кроме прочих любовных проделок ещё и могут сносно держать меч над головой. Поэтому редко встречалось за ним бахвальное мордобитие почём зря, скорее унылая зазубрина на улыбке: "Мы все умрём", покуда отнюдь не подобострастно благовели перед его очами воины, считающие Гундомара своим и кем-то гораздо выше, чем просто их командир. Иной загубивший и своё прошлое, и с десяток животов проткнувший в одной лишь битве пару животов, глядел на Гундомара так непритязательно, будто перед его взором - поле непаханное, а за мотыгу нужно взятся, трепетал и всеми силами пытался выискать доверие у своего отрядного командира.
- Ну я Гундомар.
- Вы то мне и нужны капитан, - поправив для приличия съехавший на нос капюшон, проговорил Колостома.
- На ча???
Колостома смутился от деликатности фарзы, - М-м, ло-ло-ло, непослушен конь ночью, следуйте за мной.
- К чему все эти конфиденциальности, если вы о моих ребятах спросить решили, зачем откладывать, здесь и сейчас, выкладывайте... - держась непредвзятого тона произнёс Гундомар, - А коли меня лично надеждой воспылали призвать к ответу, шкуры своей жалею ежесекундно в бою, стою перед тобой, есть мне что скрывать от солдат? Разве шкуру свою, - так она перед всеми...
- Видели??? - прошёлся по толпе воинов одобрительный клич.
Колостома помялся в седле, разшоренный конь непонимающе глядел перед собой, потом в одну точку под ногами, дрогнул белогривой мордой.
- Воля ваша, - стиснув губы процедил Умберто, - Как пожелаете... Ну-и-ну...(почесал пальцем бритый подбородок) Ситуация следущая: На утреннем совете между Раймундом Тулузским и Боэмундом возникли некоторые разногласия.
- Вот те-ж диво, да они вечно как гусь со свиньёй одно корыто поделить не могут, - крикнул кто-то из толпы, - Два товарища, гусь да свинья.
- Воздержитесь там, - обернулся к толпе Гундомар, - Боэмунд не гусь и не свинья. Чё мы в самом деле портянки вонючие перед инквизицией показывать вздумались. Дисциплина страдает, признаю. Мухи с озера кусают. Мухи то Никейские, кто-ж с ними слад знает.
Колостома зло посмотрел на Гундомара, - Видать нравитесь вы мухам никейским, много из отряда поляжет головами от завтрашней осады.
В толпе прошелестел недовольный гул.
- Это с какого перепоя, мы слуги Боэмунда обеспечиваем тыл с озера и охраняем заставу от неприятельских вылазок Килидж-Арслана.
- Хорошо устроились, - хмыкнул инквизитор, - А случаем из вас никто не припомнит, что вы присягу королю Филиппу давали? Пора фрателлы и косточки размять, а то я погляжу: сдуреете тут совсем костры гонять ночью, дрова переводите, а результат - спорадический.
- Какой?
- С кошкин хер, какой! Раймунд, вот уж кто по-настоящему предан чести рыцарской и не отступил не на шаг от Никеи, найти-ль подобного ему? В рачильности веры преданный, почитай, месяц теряет своих воинов штурмуя Гонату, а ваша клика разногласая - невжный удел для победы, так - фуражирование брюшное.
- Э-э, ты, Колостома, кончай с песком нас смешивать, иди сам по-рассекай воздух сариссой своей, посмотрим как волосы под капюшоном загорятся от огня Никейского, - бухнул басом косматый рыцарь в рубахе, одеваемой через голову. - Ну-ка Барбело, дай мне копьё, щас я слизняку этому с блестящим посохом как у канцлера папского покажу.
Косматый верзила взял в загорелые, покрытые янтарной шерстью руки длинное копьё, выбежал на майдан лагеря и крутанул перед собой кружевной пируэт, отчего вороной конь под Колостомой встал на дыбы, дико зыркнул огненным глазом в ночи, громко разразился коллапсирующим ржанием.
- Слезай с коня шкварня свиная, - закричал космач.
- Остынь Гринальдо, - поворотил рукой Гундомар и обратился к инквизитору, - Прошу покорнейше простить его, нездержан очень, вспыльчив как сухой щепа, за то и в авангард поставлен.
Колостома похлопал свободной рукой по шее раздувшего ноздри коня, который по прикидке знающего табунщика способен и без оружного всадника растоптать десятка три вооружённых солдат.
- Отменен конь, - построил фразу Гундомар.
Колостома вдруг совсем как ребёнок расплылся в распологающей улыбке, откинул капюшон и проговорил: Горящий ненавистью способен и на пламенную любовь, но холодная враждебность извечно остаётся неизменной. Однако оставим ничтожные обиды и угрызения совести, да и мне не пристало шипеть потревоженной коброй, сам к вам с петицией пожаловал. Скажу всем следующее: Посетовал насчёт нерасторопности некоторых воинов я не зря, оправданно Раймунд на утреннем совете заметил, что его отряды ежедневно кровь проливают и загорбок от тяжёлой ноши у многих сломан, а два десятка голов каждый вечер хоронить ему совесть перед войском Христовым не позволяет, доколе прочие констистерции праздно лишь вином свои головы туманят у озера, алес Боэмунд слишком печётся не об интердикциях взятия Никеи, но о распутных тропах войска своего. Девок нуздают в стан, бражничают, а сколько ещё осада голов Раймунда погребёт под сутолокой стен неизвестно. Между прочим, ваш разлюбезный Боэмунд на то Раймунду ответил, дескать в досадных амбициях великохристьянейшего мужа слышны нотки отчаявшейся блудницы, закованной в пояс верности, тем в крайность подвигает блудницу бурчать на своих раскованных подружек, кривя губы и упрекая в разнузданности их, но лишь гнетущее лоно притворство это есть.
В толпе послышались усталые смешки и кто-то из толпы даже ляпнул, - А этот ястреб инквизиции не так уж туп.
- Опущу пожалуй подробности дальнейшего спора Раймунда Тулузкого с Боэмундом, помноживший и без того отнюдь не приятельские отношения обоих командующих, пока держали Раймунда, он чуть каштеляна своего не изрезал ножом, Боэмунд синяк успел Адемару поставить, по-свойски вам говорю, без утайки и фанаронского ханжества, инфанито с ними. Главное, чтобы вы напрастно языками не чесали у всякого мочащегося места, да и в головах своих не прикидывали, чего впомине не было, вижу в лицах - отчаянных воинов, сильных в крепкой брани, а не задним умом, опытных солдат, но не постылую проблядву с капустных лотков. Ну ссорятся короли, с кем не бывает, мирятся потом. Короче, закончилось всё тем, что Боэмунд сделал большой афронт Раймунду, сказав: "Не гоже полководцу петь хвалебные пасторалии своей безукоризненной вере и отменной храбрости пока подвязаны доспехи, нежели как еслибы развязанными стались после битвы. Хреново воюешь Раймунд. Курочка-то никейская хлопощет в клетке, а дасть себя поцарапать не досуг ей". На это ему Раймунд умерившись в пыле ответил: "Что-ж, коли я начал, может ты закончишь? Как в притче о виноградарях воспета награда каждому равная, и кто утром собирал, и кто в полдень пришёл в виноградник, и для тех, кто добирал плоды. Дерзни искуством стратега Боэмунд - перед тобой тот виноградник" . А Боэмунд в ответ нахмурился пуще тучи и отдал мне приказ, я при его потемневших очах был, тоже на совете присутствовал. Сказал: "К Гундомару поезжай, он мне неслыханную услугу при Дофке оказал, вот и я ему окажу, пусть на приступ с лихим войском утром направляется неприменно к башне Гонату. Осадные машины будут готовы" .
Гундомар сжал губы и надул щёки: - Пф-пф-пф-пф-пф. Куда деваться, приказ есть приказ.
Отряды Гундомара в нерешительности сверкали глазами. Кто-то утёр нос, кто-то поправил подошву обувки, кто-то поёжился плечом от прохладного дуновения с озера и залетевшей за воротник костринки.
- Да вы любезные не дрефте, - чуть смешавшись скривил рот Колостома, - Я по-хорошему это говорю, делов много, да и голову убереч не всякий удостоится, а я вас научу... Без проформу... Нынче целый день ваш Боэмунд торопил инженеров с приказами. Всю ночь будут латать машину осадную, щиты новые сколотят, балки подпаленные усилят. Бочки с водой подкатят к хабазине. Кто у вас лучниками командует?
- Дустай Бомбадел и Освистий из Торента.
- Никейцы отвратительные лучники, да и осталось их на стене немного. Поэтому отберите самых метких и поставте на верхотуре осадной башни. Как только подкатывать её начнут, цельтесь в грудь, у них доспехи не слишком крепки, и не упускайте из виду таскающих камни, они их смолой обливают и будут сбрасывать под колёса башни, а стрелки заплёнными стрелами осыпать. Так что за ними глазница нужна. В самой башне двадцать пять человек помещается. Отберите самых проломистых ребят, тех кто силой за двоих. Толкать башню придётся натужно, тягловая сила нужна. Коши с водой за спиной прицепите, жарко будет, почитай как на сыром костре. Тряпок приготовте на лицо повязывать больше, смола дымится под башней. Черезчур не огорчайтесь, солдаты Раймунда за неделю осады упели под Гонатой вырыть яму, где можно будет пересидеть, если уж совсем не вмоготу станет, дыма только старайтесь избегать. Самые рослые пусть башню волокут к стене, и быстро отбегают под щитом, а в ком настойчивость горит и ловкость есть, взбирайтесь на башню - там уж обстоятельства заставят действовать. Меняйтесь не реже часа. По двадцатке рассчитайтесь. Надейтесь на Христа, Милость Его к праведнику безмерна. Камнемётчики Раймунда с катапульт будут Гонату обстреливать, десять балист подопрут станком. Крепитесь духом ребята. (Колостома продолжительно вздохнул) Крепитесь и надейтесь на Христа!
- Не из квашни поди будем, - врезался в молчание косматый Гринальдо, - Да чё вы приуныли. Разгромим и башню эту и стену с ней впридачу, в первый раз чтоли. Войска Раймунда, хм, нашли с кем тягаться.
Толпа выказала не то страстное желание хоть нынешней ночью голыми руками пойти на приступ, не то загудела неизбежным берсеркским воем, типа: "Бойся-не-бойся, а помирать когда-нибудь надо".
- Что за нечистая тебя привела, завтра говорить будем, - хлопнул себя по бокам Гундомар.
- Поздно уже, отъезжать мне час настал, - сказал Колостома, поняв насколько обременительно для бравирующих перед незнакомцем воинов обречённых на штурм, его присутствие, - Да вы хоть нынче не сидите до алого рассвета у костров, а то утром к верху воронкой будете валятся, не расторкаешь вас потом. Завязывайте свою клику, завтра воевать. Выспитесь хорошо. Ладно, да поспешествует вам удача. Пасо-пасо, дьянра негра.
Конь Колостомы повернул от пустыря с пакгаузом, освещённого лужей переливающихся в синей ночи огней, прыгнул из круга, потом развернулся и вновь приблизился к растерянной внезапным приказом толпе.
- Совсем, вашу мать, забыл, из головы как-то махом вылетело. Чего ещё спросить у вас хотел... Ребята, милые вы сердцу моему, братушки, христиане, грех конечно к вам с такой просьбой обращаться, но времена заставляют. Никею сардонической страдой ни день-завтра возьмём, осилим... М-м, только. Без обиняков - Палач нашему ордену нищей инквизиции по-зарез нужен. Может кто из вас подрядится на поприще таковом? Ну я понимаю, воины, Милостью Христовой Гроб Г-день отвоевать у сарацин, отпущение грехов вам даровано. Всё понимаю, но ведь как нужен палач нынче, а без него никак не обойтись.
Народ крестоносцев кто буркнул сермяжную брань под нос, кто плюнул в сторону, кто махнул на Колостому "чур меня", а кто и вовсе матюкнулся и побрёл к палаткам спать, стараясь не обрызгать сапоги.
- Нашёл дураков, - огрызнулся плечистый Уроборос, - Зря мы чтоли в рай собрались, руки кровью марать своих-же братьев по оружию.
Широкой грудью человек с рыжими усами торчком, как у моржа: - Ты ещё в присядку с сатаной заставь плясать. Бедовый ты человек Умберто, кати к себе в лагерь Тулузский, а шкур продажных ты тут не найдёшь. За деньги людям головы шамкать, вредное ли Христу такое дело?
- Так не своих-же, а по части нераскаявшихся грешников в самой Никее, - возмутился Колостома.
- А это не ты ли случайно Понтию Пилату рукомойник подавал, апостат, - крикнул некто из толпы.
- Он-он, змей плоскоголовый, ишь чё в капюшон тулится, рай на ад меняет...
Янтарно-жёлтые кругляшки ночного филина удивлённо посмотрели на Колостому, который смежил глаза в морщинах век от неудобства, а затем короткими фотовспышками мигнули несколько раз и голова филина, дрогнув, повернулась к кибитке в тени лагеря, где стояли прислонившись к бортам Кузнец Кнут, Симонн маг и Мальфиус Ориентали. Вдалеке лежал уткнувшись мордой в клочок травы белый вол.
Кузнец Кнут сделал недвусмысленный знак рукой Мальфиусу.
Тот через пару долгих и утомительных миллисекунд нашёлся вякнуть и сам.
- Я, Я, - сначала неловко, потом с хрипоцёй, отозвался Мальфиус, - Я, кх-кх, Санта-Лючия, работал палачём в Вероне.
Толпа солдат, как один презрительно уставились к повозке. Симонн маг успел прощелыгой исчезнуть за кибиткой.
Колостома стал вглядываться в тёмный край лагеря, не ослышался ли.
- А ты что за гусь голандский, - буркнул "косматый тур" с копьём Гринальдо.
Мальфиус стоял подобно незадачливому шляпошнику, узревшему под парами ртути, что шляпы его вдруг стали превращаются в страшных бармаглотов со звериными оскалами. Лысоватый со лба, с овальной, просевшей рыжиной бородой, как у лекаря, и глазами исполненными вселенской тоски.
Косматый верзила выдвинул копьё в живот Мальфиусу, не для убийства, так, для остроты момента, ибо Мальфиус уж очень напоминал блукатыми глазами "пришибленного". Мальфиус, привыкший с детства орудовать топором палача, взялся за древко копья, чуть ниже острия и непринуждённо так крутанув, вытащил копьё из рук заскрипевшего зубами космача.
- Да ну, - воскликнул тот подавшись вперёд и посмотрев на собственные ладони, - Вот это значит: "здорово живёшь". С виду сморчёк дождевой, а силища в руках как у балистовой пружины. Меня оборол, чума...
- Так из Вероны я, - добродушно оскалился подгнивающими зубами Мальфиус.
- Сколько? - резко бросил в его сторону соскочивший с коня Колостома.
- Ну, в общей сложности шестнадцать всего из тех приговорённых, кого топором пришлось, а из тех, кто на пытках отлетели душой в небеса, пожалуй, тридцать будет, там у некоторых припадки случались, сердце не выдерживало, я на свой счёт не беру.
- Вот как, - восхищённо блеснул узким прищуром Колостома, - Я вообще имел в виду, по чём услуги твои для казны епископской обойдутся?
- Я палач потомственный. И мой дед Бугатти, и отец палачами были...
- Чего перед всеми смоковать тарифом, я быстро щас возвертаюсь, - запрыгнул в седло Колостома, изящно перекинув через спину позолоченный посох с круглым обручом, прямоугольником и крестом в навершии, - Вернусь спустя минуту, коня тебе приведу. Никуда не смей улизнуть - ты просто находка для нашей инквизиции.
Колостома умчался прочь. Солдаты Гундомара гундя тоже стали расходится по палаткам. Кузнец стал прощаться с Мальфиусом.
- Ну, Санта-Лючия, авось свидимся ещё.
- Ага, я там того, когда обживусь при инквизиции, я к вам на огонёк - можно? В случае чего. Вы ведь у Боэмунда, как я понял, хотите остаться?
- Кто его на-каркает, весма очевидно. Рады будем видеть, - ответил кузнец.
Симонн маг вышел из тени и не отступая от кузнеца тоже подал руку "доброму малому" Мальфиусу Ориентали: - Такова видно твоя судьба. Ну давай брат, покойной ночи и покойников по-больше. Да вознесёт над трупами мироварник фимиам...
Глава 4
Глава четвёртая
Еврей, души не чающий в собаках да не хвалит
своё происхождение на всяком лестничном пролёте. Так -
скромный поводырь своим страстям.
Ну ладно защитники животных, своих идиотов в любом
народе полно, но когда пожилой человек не слишком
застаревший в собственном безумии клянётся задушить
всякого, даже еврея??? А ещё учёный!
своими руками, кто посмеет на его глазах тронуть собаку, то
кто он сам, если не собака? Руфиус и Руфина.
А собак - жечь, отчаянно и беспощадно как контру и
политических недобитков, прибежище нечистых клипот.
Особенно маленьких и кусачих. Воображенья у детей много.
(Псахим) "Сдирающий шкуру с падали на улице и не
говори:"Я - великий учёный"
(Шмот 11:7) "У всех сынов Израиля не пошевелит собака
своим языком". Алеф-Бет - не говорит собака. А человек
может сказать: Мяу-мяу.
Лагерь Гундомара. Поздний вечер первого июня. Извилистый берег Аксанского озера.
Над лагерем Гундомара мелкой ячеистой сетью зависли облака. Заволакивающие. Солнце медленно садилось за городскими стенами. Жёлтая рябь разбрызгалась по душным, скалистым взгорьям. Город тонул в закатных лучах, увлекая за собой млеющуюю ало-розовую дымку, качующую колыбель заката на просторах турецкого неба. Вдали иногда кричал ворон, с озера бухтела выпь, и лишь изредка глубину ячеистых облаков прорезал свирбящий ястребиный свист. Темнело с каждой надвигающейся минутой и туман заката рядел на глаза так, что казалось нет различия одной вещи от другой. Положим Таава - Нет Б-га, а может и есть, пусть будет, только не мешает. Гаава - нужно приоткрыть свет, но столь -же можно принять за человека - женщину, карягу - за волка, тряпку военного стяга - за платье минезингера, настоящего мужчину - за тряпку, добро за зло, зло за добро, праведника - за лицемера, калеку - за пророка, шута - за Давида, озабоченную интригантку - за кашерную невесту, примеров - хоть отбавляй... Ведь Таава - это слепота, а Гаава - это сумерки.
Палатки хохлились неровно расставленные около илистого берега. То ли бревно было воткнуто в землю для тренировки с мечом, то ли сержант стоял в замеревшей тоске. Бурые, синии, шелко-тканные палатки теснились и по левую руку от столба. Посреди лагеря расположился костёр, около которого возлежали рыцари: кто привалившись к седлу; кто запрокинув голову и подложив под неё ладони транжирил взгляд, упёршись взором на занявшиеся сиреневой тушью облака; кто сидел на баклушке, починяя сапог; а кто просто дожёвывал лепёшку, кроша хлеб в горсточку. Среди прочих хорохорился у костра и Готье Нищий, сподвижник Петра Пустырника.
Ходил Готье вечно босой, обросший из-за ушей нептуновской, барашковой бородой, отчего смуглое его лицо выглядело ещё более тёмным. Питался Готье преимущественно только рыбой и вином, принимая на себя образ жизни первых апостолов-рыбаков. Глаза Готье от такой, как ему казалось "апостольской" диеты слегка косили посреди перепоев, но веры был невероятной человек.
- Если злой делает злое, то от него ожидают это, но если колдун совершает нечто, то немощные и глупые редко способны не повестись на тридцать серебряников Иуды Синедрионского, раскрашенные сатаной черепки. Нет ничего хуже, когда хранители души становятся хранителями своей шкуры и своего золота. Отчаянные праведники - превращаются в глубокомысленных пройдох. Резвые поборники меча влачат своё тягожилие вялыми нигелистами и инфантильными философами. Создавшие в мире грандиозные проспекты - служат нелепым фанфаронам. Нематерьяльные формы абсолютны и инетллиги-и-и-тельны, - говорил, тянув нежные гласные языком, Готье Нищий, закатив за верхние веки глаза, - Вследствии чего имеют большую силу; поэтому душа, связанная с материей и не может ничего, особенно сама передвигать своё тело, исключая случаев Великого упованья на Христа, ибо с любовью в душе возможно всё, а когда печёшсья о себе самом лишь - не возможно ничего. Безвозмездным надо быть! Однако и с меньшей верой тело способно на перенос, как это случилось с апостолом Петром, когда тонущему ему подставил руку Г-подь, и пошёл в след Г-спода Пётр по морю. В движении духовных субстанций, сообразно воле и природе, хотя мог до того и сам идти по воде, по крышам домов, по лозам ветров, по камышам, по зубчатости замков. По любым, вообще, опорам без точечной аргументации. И идёт он на Авиаф, проходит Мигрон, В Михмасе складывает свои запасы. Вот и Вифсаида, родной город Петра. Проходят тесницы, изнанки снов угрюмой мишурой, шамуртой, надевшей на лицо платок, надоевшие транжиры; в Геве ночлег их; Рама трясётся; Гива Шаулова разбежалась. Вой голосом твоим, дочь Галима; пусть услышит тебя Лаис, бедный Анафоф! Мадмена разбежалась, жители Геваима спешат уходить. Ещё день простоит он в Нове; грозит рукою своей горе Циону, холму Иерусалимскому. Вот Г-сподь, Г-сподь Саваоф, страшной силою сорвёт ветви дерев, и величающиеся ростом будут срублены, высокие - низвержены на землю. И посечёт чащу леса жезлом, и Ливан падёт от Всемогущего, уздой не вытянешь его... Узрей! Ибо Раав спасла не лишь соглядатаев, но Давиду дала возможность терпеть родовые муки с содроганием.
Некто Гайом Постель, рыцарь в стёганой куртке, строчённой ромбами, зелёными и белыми, в зелёных вышиты золотистые трезубчики, окликнул Готье: - Ты у Петра Пустырника слов умных нахватался что-ли? Чумичка.
- Это ещё надо посмотреть, кто у кого. Воши замаяли. Таким манером хватят тебя, а ты шишку скарябай, навершие меча, всё вы о мясе печётесь, - нехотя ответил Готье. - Хотя тлен и пепел нас везде подстерегают, я с ними собатрачился, знаю, какая казнь иного возьмёт...
Жоффрей Бизо: - Батюшки, щас и мне придётся надуть губы, по твоему, мы по свиданью с сатаной созданы, ась? Или всякий червь в душе своей, как в гнилом яблогке, пока не выест? А хрен с тобой, по твоему у тебя всё складно выходит. Это значит, ты там (Жоффрей Бизо повернул лицо, лежа на боку к Филиберту) - Это значит, ляжки куропачьи поспели с одного края, ты, Филиберт, если тебя за ногу тарантул не ущипнул, переверни.
Филиберт нагнулся к прутковому вертелу и обжёгся шипящим жиром.
Готье Нищий: - Говорил ведь, знаю, какая мука каждого из вас ожидает...
Молодой рыцарь Фаркас, отращивающий бороду на свежем, не испачканном шрамами и пыльными ветрами лице, отложил починяемый бурдюк, стряхнув с него обрезки ниток и предложил остальным, окружившим костёр: - Бляха... Мне тут в голову мысль одна пришла. Завтра опять придётся под ворохом камней осаждать эту проклятую Гонату, а нынче как-то уныло всё и вино кончилось.
- Ишь чё, - бухнул рыцарь Уроборос, - Захотелось молокососу вина сиськиного... Вина тебе завтра с утра подадут, к усадке, прямо к штурму.
Фаркас: - Да я не про то совсем. Сдаётся мне, что не все из нас дотянут до Святого града. Но кто-то останется в живых и будет до конца дней своих вспоминать каждого из товарищей по мечу, с которыми довелось ему рука об руку, спина к спине, колено к колену, сражаться на земле Палестинской.
- Это какая тебя сентиментальная мошкара за край мошёнки укусила, - грохнул Ирем из Вормса.
Фаркас: - И не при чём тут мошкара, это я за то, что предложение у меня есть, пусть каждый из нас поведает, каким хреном его сподвигло оставить родные уходбища и двинуть на Святую землю? Почто каждый из вас натряхнулся поплестись в Святой Град? Мы же никто не знал - каков он есть, град этот ихний, м-Небесный? Ну там обстоятельства вынудили разные, или с оказией какой, только давайте нынче без помпезностей про искреннюю дружбу, стойкий дух, надежду на спасение, сердешное торопение оказаться ближе с ложкой к котлу праведников, и про искупление грехов тоже не благовестуйте. Бесталково очень. Такого добра вон - в Тулузском лагере лишка хватает. Там нынче и Пётр Пустырник проповедует. А мы тут одни, как блоха на болоте, по-слушать некого, так давайте лузы свои беседами, да краснословием прочистим.
Готье нищий: - Скорпион! Ну пиздите, пиздите...
Жоффрей Бизо: - Ага, в точку угодил: Скорпион его в мошёнку и ужалил... ( с нескрываемым удовольстием, разинутой пастью отхватил в нежной улыбке кусок кроваво-сочной куропатки)
Гринальдо до этого обкладывающий копошащимися личинками глубокое рассечение на толстом предплечьи от загноения и перевязывая рану бинтом, обескураженно сплюнул: - Какие мухи! Какие скорпионы? ишь чё... Жжётся подорва. (Фаркасу) - Да на кой это тебе курощуп сдалось? Все помрём под этими стенами. Не ровен час ухойдакаемся и не похоронит никто. Катарсис адский. Башня Гонату, будь она проклята! Ай, суки зашевелились, ядрёна коневошка! Угораздило ведь позавчера подставить руку под решето стрел. Вишь как опрометью наконечник сквозанул по мясу, ах чтоб тебя, прям по мясу. Котелок Филиберто неси, неси, щас по затемени дам, чё валындаешься...
- Кто бы спорил, - проговорил хрипло Ги Эспаразо, угрюмый франк роста метр семдясят-восемдесят с раздвоенной переносицей, - А молодой дело сказывает. Какого ляду поскотного нынче будем о болячках своих скулить как старая шлюха перед вонючим ведром, да кто больше сарацин зарезал, хер чесать. Может и верно, что не увидем друг друга, гемморой вывалет килой, зато память останется.
Буро заросший бородой Жоффрей Бизо причмокнув брякнул: "Ну что, ложки к бою" и принялся хлебать из тарелки суп. - Пока на вертеле болтались ещё три куропачьих ноги. Эх-ма ребята, щас мы Мозельского хряпнем. Дурень( обращаясь к Готье), чё глазом лупырешь, шучу я. Откуда, в этой бежевой пропасти взяться Мозельскому... А ты Фаркас точно это учудил, нет Петра и послушать за ужином только комариный писк... З-з-з. Не обижайся Готье. На, хлебни супа из моей тарелки. Давайте ребятки, каждый по порядку изложит свою историю, какой шут его дёрнул попереться прахом на Святую землю. Не грех и погутарить в пол уха эксордии про брата нашего, ни мало на своём веку нахлебавшего.
Ирем из Вормса: - Так был у нас в отряде один робкий такой расказывальщик, кучерявисто пел. Да только, когда ему казну отрядную Гундомар оставил на попечение - пропил. Шлюх двух приобрёл, когда в расхуяку пошёл, да только не встал у него. Потом третью шлюху купил и обосрался в штаны. Вот тебе и весь словотрёп...
Рыцари за костром устало поперхнулись смехом.
Фаркас: - Ну это ничтожное поведение некоторых из наших братьев, обладает столь-же малой значимостью перед судьбами мира, как помёт полевой мыши, и ваша реплика Ирем имеет такой-же цвет. Цели, цели - важное! Зачем мы вообще тратим силы, кровь изрядно проливаем, а главное - жизняю рискуем ратной? Ради чего двинулись в поход?
Жоффрей Бизо - А чтобы супец гарный хлебать, да ещё и с ухмылкой подобающей. Это вон бабы пускай жрут, да в дырку дрищют помётом, а у нас цель одна - как можно чаще уцелеть...
Елифант Кандоба, прозванный за рыжие усы - моржём, вытнянутой нижней губой сказал: - Ну ты Жоффрей своего прихлебать не упустишь.
Жоффрей гоняя во рту волну мясных волокон: - Все мы здесь прихлебатели! Ум, батенька, ум, - всему он причина. Ну на хрена тебе усы Кандоба, если шваркать щи они мешают... Не нужен нам ум, братцы, ох как не нужен. Характер, да сила в ломтях хребта - вот и вся недолга. Живём однова...
Готье Нищий - Сугубо сгинем, приказ такой суровый ангелам дан...
Фаркас, наблюдая за притихшими воинами облизнулся: - Ну кто начнёт?
Начал лет сорока воин Ингмус.
- Весной 94-го это случилось, щас и вздыхать перестал. Сын мой восьми лет Гулиам, проказник был, каких поискать. Увидел как аисты намерились свить гнездо на смотровой башни у нашей деревни. Башня то старая была, из дерева сколоченная, крыша из коры прогнила напрочь, на неё, на башню, почитай я только в детстве и залазил, а так, стоит себе и стоит куцебокая. Мы давно из камней новую смотровую сложили. Полез, значит, сынок мой гнездо аистиное глядеть, забрался на самый верхъ, за гнездо аистиное схватился, да так вместе с гнездом и упал. Опрокинулся под башню навзнич. Башня не высокая была, метров двадцать, но брякнулся Гулиам ровно на спину. Дети дворовые жену мою позвали, я и сам прибежал с молотильни, как вой жены услышал, смотрю - лежит не дышит. Отнесли в дом, а сын захрипел по дороге, знать не умер. Да хоть бы умер. Захворал. Выхаживать стали, он через два дня глазки открыл, да только врач сказал, что спина у него перебита, и ходить он не будет от значай. Я в запой хотел уйти. Как калеку содержать, единственный сын был - надежда вся на него. Опора... ядрить-колтошить его в спину. Дочки правда ещё две уродились, но что с них взять - бабы. Жена из меня всю душу вытравила: "Иди, говорит, в Святой град Иерусалим, проси Г-спода, может встанет сын. И лучше тебе Ингмус погибнуть, отдав душу за сына, нежели моя мать волховка проклянёт тебя и умрёшь ты в гниющей шелухе у дороги." Так и говорила мне родная жена. Щас думаю про себя, лучше-бы пришибил её, головой об уключину и за борт к песьим херам. Куда деваться, пришлось в 95-м в отряд к Гундомару и податься, всё-таки любого брали, кто за мечём кобылой владеет. Я один из деревни и держал то меч в руках. Лошадь, правда, пришлось жене оставить. Эх, может тут в Палестине бабу другую найду, как у них там, ищу-ишу, сойдусь с какой вертихвосткой черноокой, только боятся стал крайне. Не сарацин конечно - сами пугливы гады, да и не смерть, в гробу я её видел. А чего вы спросите? Снов тяжких боюсь. Расскажу вам, уж год как мне кошмарный такой снится, в попыхах просыпаюсь. Вам расскажу, чего уж, обрыдло замком ходить. Вон, может кто из вас черствеет коркой коричневой, а я так не могу. Вообщем, как в Сирии достигли, так оно и пошло, что с каждой ночи, пока побудку полкового горна не заслышу, сниться мне будто лежу я в соборе посреди пола. А собор странный, деревянный, не нашинской архитектуры. Стены тёмные, углём расписанные. Слова незнакомые, чёрточки, круги святятся лазурью, лунные серпы, загогулины, знаки какие-то рунические, выступы с лицами деревянными, а под куполом собора круглая люстра висит и трупы ворон по ней развешаны вниз головами. Тряпочки красные тоже с люстры свисают, бородатая паутина. А мне под этой люстрой лежать. Лежу на полу. Лежу. Пол холодный, из щелей мертвечиной дует так, что ноги кочинеют. Тошно. Вдруг с тёмных стен, незаметные до этого бабочки срываются пыльным вихрем и начинают летать по кругу. Из угольных знаков, которыми исписаны стены собора складывают свои крылья и порхают надо мной чернокрылые. Много бабочек, просвета из окон не видать, и все с мрачными пересечениями между крылов, большие и хоботки длинные торчат из голов как шупальцы. Летают бабочки, вьются перед глазами, а мне от страха блевать хочется, всё тело скуёт как озноб лихорадочный, виски трещат, а бабочки летают, целый рой под куполом. В хоботах у бабочек трубы выростают, будто из меди, только со скорпионовыми жалами. Затем у изголовья моего появляется жена с морщинами и веками синюшными. Я в трепете руки не могу от пола оторвать, а жена мне перед лице зеркало суёт, держит подле носа, круглое такое из серебра, в котором лицо моё начинает выплывать как в воде. Держит зеркало, суёт в глаза, а я различаю, как в зеркале отражаются свечки маленькие, расставленные вокруг моей головы взади. Зеркало начинает запотевать, клубиться и отражение лица моего расплывается, а жена куклой из травы сплетённой и чадящей противным дымом принимается водить над зеркалом. Всё в голове переворачивается, тошнота к горлу подкатывает, а жена не унимается и водит куклой из травы знаки странные. Приговаривает: "Я всё вижу, всё знаю. Где ты, с кем твоё сердце, всё ведаю, всё узнаю, всю душу измотаю тебе, строптивцу окаянному". И словно обухом по голове как завопит: " А-а-а-а-а, смердилище обуянное, грешное, пробудилищное, стонет мой сынишка, стонет мой малышка, стонет необъятным плачем, к тебе взывает. Ждёт тебя первый годочек, ждёт тебя второй, и ещё один годок будет ждать, пока ты спинку его у Сына Б-жего не отмолишь, а если не успеешь, разорвёт тебя рогатый аспид, сначала левое плечо, потом правое, потом вцепится в селезёнку, во внутренности зубами вцепится, вытащит потрохи и измываться начнёт, кокушки твои с дерновищем торкнет, отдаст сукам прибеглым, духам кощунным знатным, зубом клацать, в рёбро вопьются, в жилу проткнут, кишку за кишкой будут рвать рогами и волоком тащить наружу, тук от жира твоего слизывать раздвоящимся языком примуться собаки, потом в пуп, в зенницу, в душу вопьётся аспид дужильный, истаранит плоть от ребра до пуза, стороны не найдёшь, угла, чтобы приткнуться, постель ветром станет, ворох-ворох-ворох-ворох... И так каждую ночь. Щас вот башню Гонату приступом беру. Гляжу, не сдобровать этой башне будет.
Рыцари согласно закивали головами. Назойливо послышалось тявканье степной лисички.
Фаркас: - Оёй-ёй-ченьки, довольно, куда тебя понесло Ингмус. Ты Жоффрею, верно, весь аппетит перебил своими языческими вакхилиями.
Жоффрей: - Ага, перебьёшь его, да скорее я сам свою-же бороду отъем, прежде чем аппетита лишусь.
Рыцарь Синржи: - На, вина тресни, Ингмус, на чём свет стоит то? На правде. И за неё выпей.
Следущую историю начал Герментино, сухощавый рыцарь в красно-белом сюрке и старой коричневой сумой, пришитой к поясу из Руана.
- У меня похлеще история будет. Жена, сын, хм... Канчеляно! Случилось мне с соседом Квартом сцепиться из-за межи, вот это тяжба была так тяжба. Полтора года в штыках ходили. Мой родовой отрез через рощу буковую бежит, у пологого спуска к реке сворачивает, а там земля не хилая, , лет тридцать как не обрабатывалась, хороша для ячменя. Влажная земля, податливая. С одной стороны реки мои поля, с противоположной Кварта. Но часть моих полей пересекает русло речки и на растояние брошенного камня находится по другую сторону от русла. Там наши с соседом отрезки земельные и встречаются межа к меже, пеа к пее. Ещё не вспаханные поля стояли, я тогда повадился в харчму "Тук и его подмастерья" часто наведываться, что неподалёку от Руана. Пол шажочком с утра - и там уже набрызганный вином сижу. С зимы пообещал себе перестать пить холеру мерзопакостную, что подают в этой нищебродной загибаловке, но от ханжества подобного рода скоро избавился, и шибко пристыл к этой харчме, что и не заметил как весна нагрянула, даже плюнуть заставил рыло мускусное про поля свои. Не важно, короче! А весна в тот год выдалась ранняя, румяная, круглолицая. Золотило солнышком округу две недели, деревья расцвели, вишня орозовела, разжирел опад лиственный на земле, пришла пора распахивать нивы. А я в сусле бродильном по губы, в харчме, и подъячий со мной - не чужд тоже брат повеселится. В пику солодованию такому сосед Кварт из другого иначе теста скатан оказался. Из квашни дрожжевой. Не успели измытые дождём дороги просохнуть, как эта сволочь принялся поля вспахивать. Не мог меня подождать. Запряг быков, заслал крестьян на пахоту месить грязь, а мне обидно. Обидно и всё тут. Кроме того, крестьяне его по дурности своей вспахали не только поля хозяина, лорда Кварта, но и мое поле, что за руслом реки зачем-то прихватили. Семена ячменя приготовили, лук-севок. Я как услышал от подъячего об оттеснении родовых уделов, приехал пьяный к Кварту разбираться, дескать, по какому херу твои крестьяне возбатрачились поля мои бороной хороводить, ну и в хмельном запале мечом изрубил четырёх его быков, которые пахали мою землю. Сосед на следующий день порубил мне буковую рощу на юге. Знатная роща была, я плотника даже нанял себе из Руана, чтобы шале обшил буковой доской. Решил, во что бы то не статься, ответить соседу по делам его уместно. При том, чтоб не звонка оказалась монета! К самому Кварту в замок не подобраться, ворота кованные, а у меня вассалов всего пятнадцать штук, да и те - тетери. Стали мы с подъячим на поля Кварта вылазки совершать. С десяток крестьян переловили, по хребтине кистенём огрели, остальные в лес убежали, дожидаться пока хозяева кол на лбу друг другу стешут. В тот год земля необрюхатенной так и осталась. Сволочь эта, Кварт, вообще проникся убеждением, мол поскольку я его быков лучших изрубил, а крестьянам хребты малость подпортил, инвалиды чёртовы, то земля спорная должна по-праву отойти ему в наследствие. По какому праву? Какой у него принцып? Какими руководствуется он порывами? Ветра? Ха-ха. С ветром и пожёг его. Не, ну это, справедливости ради, что за полоумие? Сеять должны все вместе, а если мне не хочется? Дуло пусь огнём залепит своё, ищец правды. Шельма тонкогубая. Одолела его чтоли жаба сердечная, раскупорил пасть малохольную свою, ещё чего! Держи морду. Он мне на это мявкнул: "Дескать по праву справедливости и возмещения ущерба имуществу по солидарной ответственности перед землёй-кормилицей".
- Ёбань какая! Какая к шуту лесному кормилица? Чернь и червяки - прах! Сутолока, одним словом у него там в голове, у Кварта. А я вина выпью - и вся земля как на ладоне... Короче, спалил я его замок. А что делать было-то? Он мне рощу букову под корень урезал, одни пеньки остались, так пусть оставшимися ветвями подожёнными около своего очага и знается со своей вражбой.
"Не кручинься Герментино", - сказал мне знакомый стряпчий, - Дело мы твоё попробуем замять.
Попробовать то попробовали, но крут нравом сосед оказался, размазня, выжига. Бабка его точно, или по всем сведениям - турчанкой была, каких мы, ну ебём в сирии...
Фаркас: - Суть то в чём?
Герментино: - Сколько его стряпчий, мною приглашённый из Руана, судью не обхаживал от предвзятости своих претензий отказаться, сиреч прекратить распрю и пожать мировым соглашением руки, так и не пожелал Кварт образумится. Какой там. Обиды чахоточные, гемороиды, споры бу-бу-бу, крамольная шиверма. Я бы ему сам приготовил обед к примирению. Ну, пригласил бы отужинать, если он веньдетку с рожей своей мне на бумаге бы отписал, что готов таким образом к сотрудничеству. Какой там... Чудить стал. Злюка! Верховодье родовое - замок каменный деда чинить. Бойницы строить. Ну я ему хвост то по-прижал. Ночью с батраками телегу дров, облитых маслом подкатили к воротам Кварта, вывалили под стены и в очередной раз подожгли. Ох и шуму в замке было. Думали дураки, что один раз я ему подожгу родовое гнездо. Обратится к судье и я встрял... Ага, катай губу шире. Во второй раз - всё, не то, чтобы по-маслу, а действительно, масла вылили под чиненные ворота Кварта три бочки... Эх! Запылало так, будто греческим огнём из требушетов амфорами закидывали. Слуги его вскопошились, начали пожар водой заливать, как-же! Шуметь, кричать, а мы в сторонке с подъячим вино дрызгали и смеялись над недотёпами. Правда через два дня эта подагра сволочная камни наметал с солью по полям моим за рекой. Тут конечно пришлось мне призадуматься. Если о двойном поджоге в Руане известно станет, отберут, пожалуй, в пользу соседа и поле, которое за рекой межит с соседским владеньем, да и деньгами наложат штраф, ещё и в тюрьму свезут, пока подъячий не расплатится. А это лес продавать. Стал я вновь посылать к Кварту парламентёров, тётушку его отыскал в Руане, чтобы, сучка, посодействовала. Свинья в дерьме не валялась. Вляпался я одним словом. Известил меня знакомый стряпчий, ну которого я приглашал подъелозить дело с Квартом, что сосед мой решительно настроен дать тяжбе самый неблагоприятнейший исход. Стряпчего нанял. Свидетелей отыскал. Ездил неоднократно в Руан, и о четырёх быках упомянул, мною, что верно то верно, порубленных, но только уже об десяти, что мол у меня глаза красным гневом горели. Ага, кончно, они вообще серо-голубые. Найди человека, который скажет противное. Орал - да! Унижал - ну в понятных выражениях для слуха. "Вафлёром" называл, ну и что? Мало ли каких свидетелей я найду, которые так-же будут отзываться о родственниках, даже по материнской линии Кварта? Резал быков, а чём их не резать, жрать то человеку, одно вестимо - предписано. Ну один бык стонал долго, потому что силы кончились у меня в руках, но потом умер. А глаза не горели - близорук я от юности своей! Замок полыхал два раза. Так мало ли зачем полыхал. При чём тут быки? И о пожаре, уничтожившим замок, хотя этот замок, чистое слово, конурой ещё до поджёга второго был. Рухлять - не замок. Разве что не развалюха. Башня, да деревянный форт. А по поводу поля ячменного, которое межой граничит с его полями заявил вообще, что этим полем, якобы, мой отец незаконно завладел шесть десятков лет назад. И купчую на землю где-то выкопал древнюю, дедовскую, из какой ясно следует, что все поля по правую сторону от ручья принадлежат семье Кварта, но по левую Герментино. Нашёл чем хвастаться, втюхал вместе с иском прокуратору, грошь цена этому куску кожи. Я так впомине не ведаю, где у меня бумаги на землю пропадают, истлели наверное. Цирюльники. А поле то, что за речкой из покон веков принадлежит нашей семье было и до сих пор во владении. Как себя ноне вижу в круге лазурном, сорок лет тому назад, при течении речки с солнечными лучами, что падают в точном действии с моим наследством, в детсве за пчёлами и паутами там гонялся. Гальки намётывал, сарайчик небольшой был, румяные девицы... И слугам туда-же за ручьём вроде отрезы давали... Щас не дадут!
Уроборос: - Это ты верно с перепою решил, что яровой участок за ручьём принадлежит тебе, со мной такое случалось, только я отнимал, а не церемонился, брал за вершки соседа и пинком гнал с земель. О бабах не спрашивай - спроваживал, какая по-задористе найдётся брал в услужениее себе. Слушая же тебя, убеждаюсь, что всякое от жадности усугублённой винопитием может почудится трусливому шакалу.
Жоффрей Бизо: - Шакалы воют, а ну замолкнем, послушаем... Нет, не воют. Кажись собаки. Шакалы, верно наших христианских костров боятся.
Герментино: - Да, брат, истинно ты подметил, - сосед мой шакал, каких поискать. А иди ты боровам хвосты крути лотаринг, седой медведь. Моя земля и точка. Тебе вообще какое дело, не суй свой нос где бы лев не загрыз.
Фаркас: - Спокойней надо быть товарищи, но...м-м, но ты Герментино щас нам будешь целый час судачить басни про то как вы с соседом межу пилили, или что? Так мы здесь не мытарством вообщето заняты. А намерением сладострастным исследованиям предаться: - Как получилось, что ты на Святую землю попёрся?
Герментино: - Так я и твержу вам, что из-за неё как раз, из-за земли, получается, и пришлось на Святую землю податся. Аббат Руанский Лукиллиан оказался втянут в наш между Квартом спор, так как послали его тяжбу мудрым словом урезонить. Старик такой пройдошливый оказался этот Лукиллиан. Сам росточка невеликого, башковитый, и глаза у него усталые, но с искринкой, да и ухом востёр. Сперва аббат ко мне в гости пожаловал, испросил всё, что касается до волнений моих на землю за руслом реки. Выслушивал, головой кивал, качал иногда, в небо смотрел, будто меня шукает, словно ухом птиц пересчитывает. Вздыхал минут пять и уехал к соседу. Ну видать тот ему такую кутерьму про меня наплёл. Я даже думать не стал, чего эта гнида может языком своим пупырчатым наколобродить. Отправился лошадь запрягать и поминай меня как звали до следущей весны. Можь закундоросят тяжбу времена лихие... Загундосил дождь. Думал не вернётся. Ан нет, вернулся этот аббат Луклиллиан довольно скоро от соседа и позвал мою персону показать, где земля раздора лежит. Я аббата до речки проводил, поле боронистое показал из-за которого всия оказия приключилась, сточка к сточке, где мои границы, а где соседа примыкают. Гляжу, а на поле уже и Кварт стоит, с опаской косится на лице мое. Глаза сквозь дождь мелькают. Лукиллиан добрался середины межи, позвал меня рукой присоединиться. Я подошёл, встал за спиной аббата, Кварт по среди поля тоже стоит. Тогда пожилой этот священник опустился на коленки, прижал ухо к жирной землице, прислонился щекой и стал будто нечто слушать, как пытаются учуять приближающуюся конницу. Но где в наших краях, в дождь её взять, конницу? За полем лес густой! Если-бы блудницей был, а то - Священник, и очень даже, как мне показалось, разумен. Слушает-слушает, глаз левый жмурит, кивает головой. Ну я устал смотреть на маскарад притворный и спрашиваю аббата: "А чего это вы делаете дядюшка, вам плохо, нездоровится? Помочь вам чем?"
Аббат поднимается с колен и отвечает: "Сышало моё ухо одну сторону - Герментино, и ты неучтиво-твёрдо стоишь на том, что сия земля принадлежит тебе. Выслушало и вторую сторону - Кварта, которому нанесён значительный ущерб поджёгом с рецедивом, и он подробно не отступается в своих претензиях, желая получить в качестве компенсации сию землю, дабы земля должна, после вынужденной присяги, принадлежать ему. Как быть? Одна сторона заявляет, что земля принадлежит ему, другая утверждает, что она-же принадлежать должна другому... Сейчас я выслушал третью сторону - землю, и земля мне на ухо сказала, что вы оба будете принадлежать ей.
Я - ???
- А поскольку земля создана Б-гом, а моё звание велит мне представлять на земле Церковь Христову, то вся эта земля отходит под охрану церкви, ибо нет в вас согласия, как не было в Каине и Авеле, пока ты - Герментино не искупишь злонравие и жестоковыйность сердца своего на Святой земле Палестинской, прикоснувшись Гроба Г-дня. И если вернёшься обратно, то все твои поля будут возвращены в руки товиные с полной мерой. До тех пор на земле твоей и земле Кварта будет собирать урожай Кварт, сберегая от всего урожая треть владельцу, тебе, ибо поднял руку на межу чужую. Треть же будет отдавать Церкви Христовой, поскольку хозяином не стал, а треть пускай останется ему, Герментино, пока ты не вернёшься со Святой земли, ибо трусливая агрессия ни может соперничать с полнотой духа! "
Пришлось идти на Святую землю, вон вассалов своих уговорил со мной пойти, пять из пятнадцати согласилось. Думаю Кварт не станет портить мои поля, урожай то и мне по совокупности получать. При условии, конечно, что я не сгину на проклятой чужбине.
Эрмих, по прозвищу Львиная жаба за висящие одутловатые щёки, продолжительно зазевался, - А я за матушкой своей в Иерусалим подался.
Фаркас - За матушкой? Подумать только. Ты из отряда вагобандов Петра Пустырника уцелел что-ли?
Эрмих - Каких ещё вагобандов.
Фаркас - Ну этих, я извиняюсь, отродьев и нищебродов, вольноотпущенных скитальцев, которые с палками попёрлись за полупьяным проповедником, а под Цивитотом их начисто турки разбили, придурков.
Эрмих - Не-ка. Я в 96-м только выдвинулся из деревни мать искать.
Фаркас - А ну, давай-баклай...
Эрмих - Чего тут гутарить, под Клермоном я жил в деревне, гусей мы держали, это по пальцам если пересчитать, во-ка, десять штук. Каждый гусь, считай 5 динаров стоил. И однажды матушка моя пошла на базар в Клермоне белого гуся продать, жирный такой гусь был. Я бы щас такого смякал.
Фаркас посмеиваясь - За две свои жабьи щёки.
Эрмих невнятно уставился на Фаркаса - Ага. 26-го ноября пропала мамка моя. Тут вот какое чудо произошло. Покуда она на рынок в Клермон доконделяла, там народ собрался Папу слушать. И преспела она как раз к окончанию речи. Один монах гусю мамкиному на спине красной краской крест нарисовал. Чуть только Папа успел произнести: "Работай и борись люд праведный с захватчиком поганым. Ступайте в град на холме, Святой Иерусалим, чтобы отнять из лап сатанинских братьев наших во Христе. Освободим, милостивые христьяне Гроб Г-споден у нечестивого персидского племени османитов-агарян, чтобы простились вам грехи ваши...Блаженство истинное пройти стезёй благословенного мученичества, ибо кто здесь были горестны и бедны, там станут радостны и богаты!"
Гусь, которого матушка моя держала в руках при этих словах Папы вырвался, загоготал осенившим его знамением и бросился бежать прямиком в Иерусалиму, переваливась боками и кивая шеей, указывая направление народу несметному. Народ как рванёт за гусём с красным крестом на опереньи. За гусём и матушка моя поспешила в город Святой. Знакомые потом долго хвалили семейство наше, приговаривая: "И в Эрмиках нечто праведное нашлось". На всю деревню мы прославились.
Фаркас - А мать твоя, вернулась с гусём?
Эрмих - Не-а.
Фаркас - Убежал, что-ли гусь?
Эрмих - Так говорю тебе, гуся осенило святым знамением и он матушку мою повёл прямиком в Иерусалим. А отец у нас старенький уже. Сказал: "Если хочешь, Эрмих, иди за ней". Я и пошёл искать мать. Узнал, что в Орлеане видели женщину, ведомую гусём в Иерусалим. "Девой Орлеанской" её там окрестили. В Лионе видели мать мою, в Турине, в Вероне. Многие о женщине Святой сказывали и в Сербии. Окликали её, куда мол старая за гусём по дорогам опастным шкондыляешь? А она всем отвечает: " Туды, куды Г-сподь зовёт, христьян спасать от косматого диавола в Ерусалиму!"
Рыцари стали смеятся над простодушным и недотёпливым Эрмихом.
Жоффрей Бизо - А чё вы гогочите как гуси. Ослицу Билама тоже Дух Святой прямой дорогой вёл и речь ей дал, да только окольно всё вышло для самого Билама.
Чуть погодя нарочного треска горной трясогуски в утлевшем спокойствии быстро-нагрянувшей ночи, Жоффрей Бизо обчесал по-кругу внушительный живот через рубаху.
Рыцари невольно зарявкали смехом.
Жоффрей Бизо - Вот те и кот де малез. Колится кольчуга за весь день на хребте верного рыцаря побывавшая. А на сон грядущий - не сымешь. А я снял. Кто нападёт- то, кто? Кому не стыдно - почешитесь.
Готье Нищий - От пуза своего тешисься чревоугодник, отныне и брюхо твоё снедает порки. Желудок-то - с кулачёк!
Жоффрей - Заткнись пропойник. Тебя мы слушать вознамерились вечером, или кота блудливого? Ступай к ангельским дуромыслам Петра Пустырника, алес научишься у него гутарить витиевасто. Прям, какой-то выскочка среди пророков образовался, а братья во Христе? Вздумал на куропаток в майорановом соусе, моих, глаз точить? Вырви его - глаз свой, коли искушаешься! Дай я тебе как родному физиономию охрапотками куриными перемалюю... Чё ужался-то. Жопа куриная. Э-вон. Тузик щуплый! Где тебе...
Готье - Так на негодование людское и пагуба мирская случается. (Вытер бороду от пепла костра, подражая Жоффрею Бизо, покуда тот смазывал жир с подбородка и встал на ноги, намериваясь отклониться в ночную непроглядь)
Жоффрей Бизо - Э-э, погоди, ты мокрая двухвостка, раздавленная моим башмаком вчера. Вздумал ты безнаказанно проклинать рыцаря, положившего жизнь свою в оправдение смерти ужастной, которая подстережает любого невинного и праведного здесь, в сарацинской земле?
Готье - Ты праведен?
Жоффрей, неуклюже выставив живот, перевернувшись на правый бок подле костра - А ты, ты, да-да, тут не отнемкаешься. Знаем, где тебя Фризы Германские нашли, в каком захудалом трактире. Кто об этом не ведает, а? Я вас спрашиваю. И тем, распологаем мы, что в Дрездене знали и лучше тебя французов.
Готье - А сам ты кто?
Рыцари, гвалтом гортаней - Рыцарь он. Воин, итиж его родственников в щели. Меч его разит нечестивого, а кости богохульников в щепки разлетаются.
Готье - Все мы кровью скоро умоемся...
Люди за костром, вздохнув утвердительно, замолчали.
Жоффрей Бизо, выручив удобный миг тишины, - Не тянешь ты, Готье, на Петра Пустырника, да и мы - челядь в доме грехов. Нищие и ущербные. Таким народцем, акесь, комрады, полчище сарацин не извести. Тем не обираем,смердилище пакостое устряем - бьёмся. Щиты у коварных чёрнобровых отбираем!
Готье - Золотые щиты в Храме Давид взял у рабов Адраазара.
Фаркас - И при чём тут это? Золото нынче в особой цене.
Готье - Не присказкой, ни лестью, сеть вы на мне повешаете, если я расскажу, как в стане воинов, доблесть которых напоминает присланных мне два года назад на Вхождение в Иерусалим Иисуса Христа, девушек, увы, непомнящих своё целомудрие, многие грехи, от которых рад избавиться ныне. Пускай и перед Жоффреем Бизо. Красивый род, сдаётся мне, был у этого скромного рыцаря?...
Жоффрей Бизо - Не мели чушь, рассказывай, коли собрался.
Готье - Дрезден, да мало-ли городов на просторе вселенной укрепилось. Отлучили меня от Церкви Рима, но не от Церкви Христовой и Апостольской. А то, что монхам переписывающим с необходимим тщанием и словя святые и жития аббатов, с тем-же успехом приказы, рассылаемые в места отдалённые, так о Дрездене я вам лучшим словом не обмолвлюсь. Отлучён. Каюсь, что на вопрос Арни, моего приятеля, когда мы каждый воскресенье посещали маленькую базелику в Тулоне, он остался недостаточен в моём ответе.
Жоффрей Бизо - Ну, опять погнал. Ты не из Дрездена что ли?
Готье - Из Тулона я.
Жоффрей - И чё с тебя спросить?
Готье - Товарищ у меня был. Арни звали. Роды он принимал у всяких дев. Бывало, забеременеет девушка, втрескавшись в понравившегося мужчину, а у ней семья. Муж есть. А бывало и просто - Мужик уже всё прознал и велит без должного политеса избавить жену от чрезмерных сует. Мы девок незамужних не трогали. Пускай рожают. Браки на небесах скрепляются. Арни избавлял. Что-ж теперь, в деле ему был сподручник.
Фаркас - Ты его подначивал что-ли? Или тряпки под воды отошедьшие кидал.
Готье - Каков неуклюже праведник ты, Фаркас. При чём тут воды? Аборты мы делали. Деньги платили. Бабы языком шепелявы, а к нам придёт девица - нешто узнает кто? Да я ему, Арни, голову не пробил только из-за того, что пили мы вместе. Грешник он, друг мой Арни. Девушки, в конце концов, не могут зачать, а мужчины долго думают. Вообщем - друзя мы были в хмельном распитии.
Жоффрей Бизо - так вот ты почему вино пьёшь по-утрам. К нему привержен. А - как-же рыбьи кости, которые ты тоже подбираешь?
Готье - Не рыбак, и не кольчатым червём мне на роду прописано, а вс-таки - прах я человек. Умер Арни на моём кресле. Да, завязывайте, расскажу как есть. Пили, ещё я за добавочной поплёлся. Арни сидел в стуле. С абортов тоже не шибко загуляешь. Пошёл за добавочной. Привёл я девушек, непомнящих целомудрие, Арни сидит в стуле. Я девчёнкам сказал: - Идите разбудите моего друга.
Они подошли, толкнули, рассмеялись - а он уже как шесть часов мёртв оказался. Девчёнки теребят меня за камзол и говорят: Мёртв он.
Я - А ак-же иначе, вино Тулузское ох, как неимоверно для желудка.
- Мёртвый он.
Готье - тогда я всполошился. Девки убежали. Пришли четыре человека , представившись епископом Парной.
Фаркас - Ну дальше понятно. Народное волнение, осуждающие взгляды горожан, повесить верёвка и деревянных оглоблей три найдены были сразу...
Готье - Дальше этого камыша я не сдвинусь. Мой друг Арни умер на моём кресле...
Жоффрей Бизо, подражая Готье - И прислали они нам девушек, непомнящих своё целомудрие.
Готье - "И плакал о них Ефрем, отец их, много дней, и приходили братья его утешать его. Потом он вошёл к жене своей, и она зачала и родила сына, и он нарёк ему имя: Берия, потому что несчастие постигло дом его"
Жоффрей Бизо - Получается, вы пили, баб приглашали, чтобы трахать, которым аборты делали, а твой друг умер на твоём-же стуле, перепив и насытившись жизнью.
Готье - Примерно так, но одна из девушек, которые к нам приходили оказалась беременна и на выдане. Я бы отцовство принял без всяких приверед, но отец этой девушки нотариус.
Фаркас - А ты отец? То есть, эта баба от тебя забеременела?
Готье округлив глаза - В том то и дело, что я с ней не спал. Но принял бы на себя ухаживание за ребёнком. Мой друг умер, за него и принял бы, равно отпрыска моего.
Уроборос смеясь - Ну и дурогоны. Ты, Готье, за друга умершего заступался, желая его ребёнка выходить? А то, что бабы иблись с вами и с другими, это маловажный фактор?
Готье Нищий - Дети есть продолжение жизни на Земле!
Жоффрей Бизо - Ну и чем всё это обернулось?
Готье - Уверенностью моей, что грехи человек совершает намеренно, никак не по недомыслию. Отправился на Святую землю познать очищение души моей. Чужого ребёнка тоже не хочется воспитывать. лучше умереть на чужбине. И хватит об этом.
Облака над лагерем Гундомара порядели, луну заволокло миазмами облаков и звёдочки стали мелькать в ночном небе искристым кварцем, сыпали метеоритной пылью. За кардоном войск наконец-то протяжно зафыркал шакал. Стены Никеи прикутались полуночной туникой сизого тумана, порочной, тугой, поднявшейся с Аксанского озера.
Продолжил доклад о причинах, которые сподвигли его пойти на Святую землю Эмиль Вейлар. Рыцарь с острым носом и мутнеющими болотным цветом глазами в огне костра.
- Вообще-то даже Гундомару известно как я коней люблю. Мыть их, за гриву таскать, трепать, по долам носится день деньской. Тискаю их за шею, когда с гаком принимаются бабками водить, а холка вздрагивает. У их бывает у самого уха стою, нос к носу, нашёптываю. Рыхлит копытами пыль, роет зной, знает свой пыл статный упрямец - коняга... У самого в стойле четыре скаковых лошади имелось. А тут подвернулся мне удобный случай побывать в циганском таборе. Табор кочевал в наших пределах , что поблизости от Гента. Как упустить такой шанс поглядеть на коней заморских. Вы думаете цыгане песни задушевные трезвонят от зари, шалоблудят в заброшенных сараях, да как козлы прыгают перед кострами? - Хуй то там. Бездельничают весь, почитай день. Зашовываются в кибитки зимой - бездельничают; млеют от жары летом - бездельничают; набивают фураж в мешки - привычно, с отрешённостью; мерцают золотыми серьгами у костров в дожди под брезентом - тоже ни хрена не намерены делать. Им - что дубрава постель, что под солнцем кожу мять, одна дорога - не приткнутся. Нормальные люди, только взгляд их шарит без устали в твоём поясе с кошельком. С детсва друг у дружки тырят печенюжки. Малхей-хабала.
У циган и хазарские низкорослые попадаются, резвые как чёрт, и басурманские рысаки под седло необъезженные, длинноногие аргамаки, красоты дикой - восточной. Шалят такие, и весьма в сене не прихотливы, галопом ретивые... Сами то цигане - сношаются почём зря, а коней дорогих берегут. Лицемеры. На что у них и папа - барон. Заглянул я к циганам на огонёк и встретился глазами с таким дивным конём, почти как у Колостомы, чёрный, в серых пятнах ноги, аки бес блудливый. Стоит у шатра, бока ходуном ходят, шея волнами от мышц поднится, глаза - огонь, ноги только несколько короче, чем требовано по породе. Рядом циганёнок-смелец за удило его держит. Ясное дело пришлось торговаться, без коня я бы не ушёл, такой статный конь, косая холка и зубы - точно жемчуг блещут. Чё вы ухмыляетесь, вовсе не думал я врать, да разве вы усомнились в словах моих? Намерен доложить: да он хоть сейчас фору даст коню Колостомы, с места мне не сойти. Итальянский конь... Фуфло! Де нет, чё лыбу давите. Ну у Колостомы - итальянский. А тот жеребец арабских кровей, но выжига знатный, по мышцам определил. Ещё и выложить пришлось за "красовца-чертягу" упряж новую совсем, хромовой кожи и двух кобылок из стойла отцовского, кроме пяти ливров и два перстня позолочёных. Цигане их за меру берут. Но я не прогадал. Бунтоватого нрава конь попался, зато осанку держит павлином, задними копытами брыкает траву, ржёт и головой в стороны водит. Мчит, будто весь мир навстречу опрокидывается. Аж жуть захватывает. Свиреп в езде, стрела пускай не завидует. Циганёнок сказал, что коня Шемхазаем звать. Лучшим овсом я Шемхазая кормил, морковку с орешками погрызть давал ежедневно. По ныне во сне скачу на нём сквозь ветры, то ли я - смазливый слуга ветра, то ли конь - мне? Такие чертяги редко лишь за морковку служат, характер буен. Но надо сказать подставил меня этот "чертяга" вороной и ещё как. Но об этом обстоятельстве лишь солнечный зной знает. Одним днём объезжал я Шемхазая в Бульонском лесу, выехал на пасеку, гляжу - дикарка-вишня вся покрылась бело-розовым перламутром. Душисто так от лепесков. Холм далёкий, мои владения за спиной, но речка стелится по краю, а по поперечному - лоза на виноградных наделах нагревается зноем. У скола горы девушка едет на белой кобылице. Ну едет себе девушка на кобыле и пускай, мало ли таких, главное какие клёны, еворы, домики пчёл по долам, травы можжевеловые, шамшитом поросшие прибежища луговые, дальше глядь - вишнёвые дерева и все в снежинках лепестных так разукрашены, вдыхаешь свободу, и... То ли пчела Шемхазая укусила за хер, то ли кобыла течная на ту пору попалась, однако, как рванёт чертяга мой к холму через пасеку за девкой энтой, у меня аж икры в седле повело. Посыпались из глаз вишнёвые сады, дороги, виноградники и перекрёстки. Несётся поперёк холма, кустарник, акация, еворы, краали костебрюхие, сторожка, грядка с навозом, прутики торчат, хуеплётски насаженые, серая тушь от сараев, ветки белокурые дерут бока, у меня в носу листочки розовые примыкают к ноздрям, в ушах ветер свищет. А лошадь белая Шемхазая увидела и ну пестреть юлой по кочкам. Хвост трубой и даже не какается. Зачем-же здесь не испугаешься, из удил чертяги моего мыло пенится. Сколько не пытался осадить уздой - все попытки тщетны оказались. Погнался Шемхазай за белой кобылицей, а та, даже храпом не обернулась, вскач до лесу, девка и в помине от страха приникла к шее лошади. Я держусь в седле, но конь и знать меня не знает, держит на спине. Подхаркивает. Скачет, скачет, круп кобылы белой впереди. Шибко и мне-бы не свалиться! Нагнал кобылицу Шемхазай в лесу. Девушка упала с лошади и ногу подвернула. Кобыла ускакала, мелькнув хвостом средь еловых веток по ежевичным кустам, тогда наконец мне удалось осадить Шемхазая. Смотрю, виды у коня смешались с ветками и стволами в лесу. Потерял глазами кобылку вертихвостую. Нагнулся я в седле, похлопал по глазам коню, дал кулаком в шею. Успокоился чертяга, вроде. Ага, точно! Успокоился. Хозяина чует. Начал листики чавкать с деревца. Бушеватый нрав у этого Шемхазая. Повернул тогда я коня к девушке, упавшей с белой кобылицы, потаптываю конём листву, слетел с коня, привязал к дереву чумного, осмотрел девичью ногу. Девица стонет, закатив глаза. Я то грешным делом подумал, коли сломала дурочка кости, ну ногу одну, может перелом, скулёжу душераздирающего не оберёшся. Ничего себе, обошлось. Щиколодку лишь свернула о корни. Мхом приложил, мать-мачехой. Другая бы сразу в обвинения пустилась, истерить начала... Но как-бы это по-мягче выразится, не найду пристойных фраз, чтобы вполне уместно сказать, ну... симпатизировались мы с девушкой востроносенькой у кустов ежевичных в этом лесу. И как полагается, на следующий день опять встретились. У меня всё при себе там, между ног. С детсва болтается! Её Изольдой звать. И выяснилось на втором свидании, что она дочка местного барона Нижнелотарингского Готфрида Бульонского, но не нашего Готфрида, который командует осадой с севера, а его дяди двоюродного, которого тоже зовут Готфрид Бульонский, только с приставкой "усатый". У них там в родне принято многих называть гордыми Готфридами. Вообщем оказия таковая поворотилась, что объездил я жеребицу барона, у ней волосики растут между ног, почти как усики у её отца под носом, а на теле не растут, чёрненькие, а за это меня, мелкопоместного рыцаря никто по макушке не погладит, вперёд шестопёром череп расколят. Ну ладно бы замусолить, замаслинить это довольно-таки щепетильное приключеньеце, , людовь на приороде, свобода чувств, девичья робость, перемешанная с любознательностью... Наплесть о кратковременной разлуке по делам, о болезни дальнего родственника, о приборке могилы на кладбище, и по тихой грусти свинтить из опасных пут. Сложилось, как всегда, не так. Сфихнуться можно! Как-же, на тебе котя рыбку отведать, вкусно? Облизываешься?, а теперь иди-ка сюда, щас дохтур тебе текстикулы и осмотрит. Попалась мне кобылка надо сказать нетерпеливая, я про Изольду говорю, выложила всё папаше своему про наши пылкие траханья в лесу и остервенелые до одури свидания. А тот оказался человеком с характером, упёртым до безаргументабильности, терпеливым и выворотливым, скумекал головой и про вечерние отлучки своей дочери, и про наше семейство воровское успел где-то сведаться-разузнать, да и шут с ним: ум барона Бульонских земель - не размазня. Если бы раньше мне эта осторожность мысли раскладила по полочкам, а потом - расплодилось бы осторжная умозрительность, где там... Не стал бы я, ох не стал, ясное дело, к Изольде близко подходить. Ах, если бы и подошёл, чё, прям, сразу хер пихать?.. Ну получилось именно так. Нежная такая, текучая дочка его - Изольда. Она не похожа на лошадку, она как ... ну как маленькая диковинка, что-ли, ростом невысокого, груди такие упругие, волторнистые, волосы распущенные. А как она поворачивалась, дабы все прелести моим глазам были видны. Нет, я больше, как-бы высоких и прямолинейных люблю. Но в эту влюбился сразу. Как только она распустила волосы. Блин... ничего не стал думать, говорю: - Ты зачем одна на лошади в течку ездишь?
Изольда, опустив глазки: - Я похудеть хочу.
Я: - Зачем, ты и так маленькая.
- Ну как сказать...
Я меня не нужно долго упрашивать. Ух какая оказалась.
- Можно я тебя возьму ещё раз? Но если ты будешь худеть, у тебя грудь меньше станет.
Изольда: - Так я худею, чтобы грудь меньше стала.
Я: - Зачем?
Изольда: - Ну не совсем, чтобы маленькая стала, но меньше, чем, а то она большая слишком.
Я вытращился на неё, дура что-ли, но ничего не сказал, поскольку опять мы... Долго пялился на грудь, а потом опять вставил.
У неё такая узкая, что мы опять после, я не про кобылью щёлку. Чё ржёте гусаки? А ну вас. Ну она - ну... Она очень красивенькая и также мила, когда глазки свои с ресничками опускает и молвит:"М-м". А груди. Да чё вы все меня требуете? Хороша девица и баста, хотя и упрямая , ну шибко обворожительная. Вы видели тут в Азии дыньки растут кругленькие, так вот груди у ней, они... Больше не поддамся. А ещё носик такой аккуратненький, и когда шепчешь ей, ноздри вспыхивают румянцем. Вы такое когда-нибудь встречали у девушек? Говоришь ей: " а почему ты волосы сегодня так красиво убрала, что мои губы хотят прикоснуться к нежной впадинке на груди", а у девушки ноздри румянятся...
Ну и при свидании очередном слуги Готфрида нас подкараулили, схватили меня босого, только натягивающего подштанники, и в замок поволокли, в подвалы бросили. Три дня голодом морили, я уже свыкся с мыслью - не напрастно. Пику ржавую под сердце - и не жить мне на белом свете. Долго думал, что калекой стану, да всё голову кружили мысли об Изольде. Нарочно ли потеряю здоровье из-за такой прохиндейки, или так нужно ради пылкости любвеобильной, присущей с двенадцати лет мне, обстричься в монахи... И зачем в угоду ненасытности женской мужиков кастрировать? Оно ведь ни тем, ни другим проку не даст. нет, нельзя за пылкость любвиобильную мужиков кастрировать. Не-а. Ну разве можно так? Хотя могут и кастрировать? Вздор, всё вздор!
Терзался 24 часа в томительном страхе. Но через день обвык и стал думать, мол - слабые они на передок - женщины то. Курвы. Это-ж сколько им надо любви подарить и денег, чтобы иная постылой себя не чувствовала. Драть отседова надо, из темницы. Дурман это всё, дурман. Но груди у ней... а такая маленькая, узенькая, и когда течёт, узенькой остаётся. И... Она льняным голоском - Вставляй , ну чё уже....А я - Подожди, трусики, м-м, мешают. Маленькая, ты, ну мяу-мяу...
Два дня спустя в подвалы этот Готфрид усатый, папаша Изольды, спускается и спрашивает:
- Полагаюсь, по твоей милости выходит кобылка дочурки моей в раж пошла?
Я хмуро отвечаю: - Пуглива больно, но я вам кобылу верну, вы можете не сомневаться. У моего папаши в конюшне две лошади скаковые, ярморочные, обученные манеру остались, какую заблазнит вам, ту и берите в счёт убежавшей. Если на то угодно вам будет, коня забирайте, кучу денег на него извёл. Циганский - Шемхазаем звать. Будь он неладен. Перстни родовые, кожи, которые вёз к кожевнику для сёдел, двух мраморных кобылицв стойле...
- Получается дороговато тебе конь твой вороной с пегими ногами обошёлся. А позволь полюбопытствовать, невинность моей дочери ты как собираешься возвращать?
Тут у меня сердце и ёкнуло.
- Какая невинность, я и крови-то носом не почуял, когда, ну не важно...
Отвечаю - Невинность девушки - мужа наследство, - тихо лепечу. И не смотрите на метя так упорно. Мужа наследство и всё, Ничего тут не попишешь. - И Шемхазая, поди, изловили?..
- Что-ж, душить тебя как вора положительно необходимо, а толку? Рыдает Изольда, плешь мне до иступления изводит, молит пощадить тебя, кто-бы сомневался. Кухарка-паскуда ей донесла, будто тебя в темнице крюками от грешного уда до пуза рвут. Курва кудлатая, знает чем востревожить сердце девичье, - на свиноферму её отправлю, хотя выпорю сначала и язык отрежу, а потом точно на свиноферму. А тебя в кандалы и в Страсбург к племяшу моему в ополчение, бу-ешь коням сбрую чистить. На Святую землю попрёшь Гроб Г-споден защищать. Не за юбкой чужой волочится, но честь и хвалу приобресть в битве с бусурманским отродьем. Как тебе такое грандиозное мероприятие - весь мир открыт перед тобой: заманчивые страны, далёкие города, косые виньетки замков, купола церквей, ветер странствий, не умолкающий в ушах, победа духа Святого! Вижу по глазам, что не терпится тебе в поход ринутся. Ну вот и чудесненько!
А у меня из глаз слёзы льются проливным дождём: Какие сарацины, какая к херам Святая земля, какой Гроб Г-споден? Шептания голоса мужского у женских ушей, у ушей кобылиц я знаю. Лошади, женщины... Женщины, лошади... Ну только этому я и научился, чтобы они источали признаки страсти отчаянной. Да я у своего папаши сам, как у Христа за пазухой жил. Ни дня не работал, виноградники с конюшней доход приличный давали. Лошадей седлал, скакал по полям так прытко... Девушки любые и так жаждали пред очами цветов лилий, бархатных симфоний, нежных трелей щекотливого язычка и конечно с утра бури волнительной, когда нахлынет удаль молодецкая, простыни превращаются в кромешный карнавал наших тел, откуда берётся после томных ласк, всего глоток вина, и опять-опять-опять. На кой мне вообще эта Святая земля сдалась. Лошадь свободна, когда вольготно ей пастись.
Катятся слёзы из глаз неутомимо.
- М-м-м, ну дуры-дуры они, бабы-то, чё вы, барон не знаете что-ли?
Барон ехидно закончил: - Отыграл, сынок, оркестр твой в кабаках. Чего плачешь, с Изольдой-курносой, наследницей моей, жалко расставаться? хе-хе-хе... Коли добудешь престол Востока, королём Иерусалима сделаешься, чего сердце томить, отдам пожалуй за тебя дочь свою малохольную. Ну там управлять городом каким тебя назначат...
- Да пропади они все пропадом эти кони вихрастые и кобылы, бляди малололетние, никаких больше коней, всё, зарёкся, наигрался котя с яйцами, - думаю про себя , а на сердце так скволыжно. Тошнототворительно. Пусто от человеческих желаний, тоскливо от тщеславия собственного, и не удержать уже слёзы по неприкаянности души чёрствого гордеца, который бароном сделал себя, его кто спасёт от потерянной девственности, чистой душою, которая называется? Всё не укладывается в голове, один вопрос: "Зачем? Какая причина? Да лучьше мне быть обрезаным евреем, или вообще не родиться"
- За что? За что??? - кричу.
Однако чему быть, того не миновать. Радоваться нужно, что хоть колуном голову не раздолбили.
Радость моя была недалёкой. Пока обоз тащился до Страсбурга - ещё ничего в кандалах трястись, пить иногда дают, а как леса начались - не раз били и по-мордам, и в дыхло слуги Готфрида. Заставляли телеги по бездорожью толкать. Говорили : "Марчеляно" и с подтяжкой таки били. Под дыхло, в печнь. по почкам. Словно тягловой кобыле. "Марчеляно", щас, а когда по-два человека били ногами. - Что за Марчеляно? Конь во всём подвёл. Шемхазаем звали. Узнал потом, что это так они город некий Марсель звали. Зачем Марсель, при чём тут Марсель, ох как в мозгах суетилось это слово "Марчеляно". Потом забыл, осталось в печени и почках, но не помню я боли, а "Марчеляно" помню! Оттуда на корбле в Святую землю и отправился. Одежду мою щегольскую поделили между собой слуги барона, дали скваеровские портки, а как Марселя добрались - дерьмо за конями войска Бульонского поставили убирать. Какова ирония? Вот вам забавно, а мне совсем нет. Впрочем увольте меня, всё - кантилена, остыл я к лошадям, да и на девок смотрю, зная опрометчивость свою, охладело мятежное сердце, стенокардией баловаться перестал, как гнилой струп отсохла и отвалилась страсть моя к четвероногим породистым. Никаких больше коней, чума на них и мор. Но девки, когда кончают, вкус их дерьма не похожь на кобылиные сквирты. Кобылы траву едят, а девки - всё, что попало. К лону их больше носом не прикосаюсь. Ни носом, ни губами, ни языком. Не-не-не. Погань одна от девок. Хотя, многие так страно кончали, льнули-пищали, впивались всем телом в меня, будто их только от этого неотвадь. Всё! Если только оприходывать какую-нибудь. Это конечно. но без всяких ухищрений бесовских. Хуй в пизду и только!
При Дурресе удалось свихнуть от постылой работы, убежал я, да вот в войско Боэмунда пристроился. Домой хотел путь держать, но после передумал, уж шибко мне звон мечей по-вкусу пришёлся. Страх-то я ещё в подвалах Готфрида потерял, рублю мечём нынче, жизни людей лишаю, так не испытываю отчуждения за это, честно бью, и ем хорошо, с мясом... Мечь в руках и кровь из шеи брызжущая, грохот клинков и стон предсмертный - сделались для меня слаще ржания конского. Кроме того, скажу вам по-секрету: в Белграде, покуда войско Готфридское неделю пило на халяву в харчмах, а потом погромы принялись чинить еврейские, я под кутерьму свары столько баб тамошних перещупал, ажно сейчас в ушах от стонов гудит. Евреички - они своё не упустят, такие носатенькие и с волосами, а полячки сосут отменно. Денег мне даже надавали уйму... ой, тьпфу, чё это я опять про деньги, но полячки - вот ненасытные ехидны. Ведьмачки просто!!! Язык мой как помело...
- Норочно что-ли они там - стал перекосоёжившись от неутихающей боли поглаживать бинты на ране Гринальдо, - Бабы? Червяки! Вроде только что отошло, опять по шее до самого уха прозвонило сквозной. Ой, а что это бренчит? (Гринальдо похлопал себя по уху)
- Ну так у тебя левую руку стрелой укусило, - процедил Ги Эспаразо, - Это ещё ничего, что краем листа, щитом принебрёг, по-безолаберничал, в следующий раз знать будешь. А я тебе посоветую, Гринальдо, ты когда опарышей из руки вынешь...
Лицо Гринальдо искозила омерзительная гримаса.
- Обратись к лекарю - утвердительното бросил Ги Эспаразо. - Хотя был у меня один случай общения с врачевателем ассирийским, одно замечу: "Эти дохтура восточной медицины - хуже сарацина, они же лечут, они и в яму мечут".
Как-то в 87-м приключилось мне с отцём и двоюродными братьями около Бельфора, в Вогезских лесах охотится. Ох времячко сошлось курсивом, во-от оно то-ж эх. Хмм-да-а-а... "Валом" - это когда дичи хуева туча, каждое утро вздёргиваешь кишки секачом, брат мой граблями их в канаву стаскивал, а в лагере, где там усадка, канава под смердь, листья с осин и берёз падают, багреет клён, пряным пахнет, и не привыкнешь к разлагающемуся духу от туш, сваленные в яму тут-же солью обсыпали. Хотя определённо покладисто, коли шкура отделена. Осенняя листва так мерно спускается с дерев и шает в костре. Оленины в тот год подстрелили много, медведя, кабанов - стаю, только сам криворылый вожак убежал, пушнины разной, осень затяжная выдалась. Шкур достали тоже три телеги полные крытом. Вот и повезли в Бельфор к скорнякам на продажу. Двоюродные братья, все трое при мечах, да и мне непристало через лес без доспехов отправляться. Решили мы Мозель пересеч в брод вблизи от порога, чтобы крюк к мосту не тянуть. Начали переправляться через реку, там нас стрелы и подстерегли, посыпались из ольшанника. Самое подходящее объяснение, что разбойники позарились три телеги, под завязку набитые шкурами и пушниной расторожить, подумали наверное, что под шкурами серебро и золото везём местному барону в дань. Подстрекатели херовы. Вообщем напали на нас. Ничего про себя сказать естественного не могу, а чего вообще я хотел сказать? А ничего! Братья же двоюродные мои не робкого десятка, очутились мигом у телег, луки поднастрячили. Кромкой из-за бортов пускали, пока у этих дурней безмозглых, у разбойников, стрелы не кончились. Полетели тогда в нас камни из пращей, мы щиты похватали и на берег, головы поотшибать бандитам, завязалась бойня. Ну я сразу с пяток человек уложил мечём. Братья тоже расколотили голов так-этак с двадцать, если не больше. А перестаньте вы хихихаться, ты то чего Гринальдо пасть разинул, точно тебе и говорю, весь берег трупами усеян остался, опосля нас. Кровища так и смешивалась с водами пруда у балки. Ну у речки. Сам поправился. Штук сорок, ладно, вру, может пятьдесят с лишком трупов уложили. А сколько мы переколошматили на сарацинских землях, такого никому не пожелаю, самому тошно. То-ж да...Хм. О чём я говорил? А пожалуй и не о чём тут говорить. Хотя, постой-ка. Дураки оказались ещё те, эти выхлыщи. Тетери! С палицами самодельными напали, а мы по-головно при мечах. Да и думаю, эти дурни в нас увидели стражу, нанятую обоз охранять, дескать, мы в опасный прецендент ввязываться не станем, бросим всё и разбежимся, - В Нос вам ЕЛДУ! Просчитались лихоимцы, своё добро везём, какая каверзная каверна, - стражники, да мы рыцари, с детсва всех четверых отец мой суверен Доменик Эспаразо, блеянье супротив него услышу - убью на месте, учил обращению с любым оружием, ну и дядя, брат его, то есть тесть отца, Доменико, латынь там, риторику всякую преподавал. Лютый в преподавании. Убил бы, если встречу.
- Да видно ты Ги не слишком усердным оказался в постяжении гуманитарных наук, - усмехнулся через ноющую боль в предплечьи Гринальдо.
- М-м, мурло, одеяло лоскутное, - скорчил козью морду Ги Эспаразо, - Зачем мне это? Тьпфу - мерзость язык ломать. Зато мечём, сперва скволыжничеству, владею, и копьём с правой руки лошадь проткну, да что мне с тобой валынду мерить, за меня меч завтра в сражении ответит. Это-ж оно как есть...
- А скажи что-нибудь на латыне, - спросил Гринальдо.
- Свинной хрящик, вот чё ты из меня решил шута болотного сделать? Вздумалось мне дать совет дельный праздному человеку, как руке ранетой твоей помочь, а иди ты к чёрту. Qater noster, guies in coelis! Sanctificetur nomen Tuum, adveniat regnum Tuum, fiat voluntas Tuo... Sicum in coeliet in terra! Semper inmota fids! Fide? Sep qui fidas vide idiotus.
Гринальдо - Quod erat demonstrandum, nerf de boeuf.
Фаркас: - Ну хватит вам, сделай Ги Гринальдо поблажку, разве не видишь, что он от боли кворчит, зависть не даёт покоя, мол почему только он в свежеиспечённых ранах тут за костром сидит, а мы не поглаженные титевой сарацинской. Не герои - значит. Один он. В уязвлении чувств приходит в голову подначивать вашу милость. Ты тоже заткнись сын размолвок. А, кстати, Гринальдо, вспомни Моджера, Могира, Эулана,Тамре-финика, Кастрия, кто ещё вчерашней осадой лишился души праведной под камнями озера Никейского? Может им - павшим станешь тоже завидовать? Они латынь в могиле знают? Имена - мошью серой остались об них на камнях, а мы их похоронили, и вообще... Навалили камней, а кто и так, без должной признательности осталси... Не наливай, вспомним. Отныне: знал бы ты кому, что в этом мире положено, не скулил бы так прозрачно. Рассказывай Ги, что там с разбойниками дальше.
- С разбойниками? А что я собственно хотел сказать? Да ничего! И на кой мне это всё сдалось? Подклад у тяжёлой сумы - слёзами прошит. Вообщем десяти бандитам мы на берегу устроили мордочистку под самым небом.
- Ты говорил двадцать пять, нет, сорок, пятьдесят два, - заметил Гинальдо.
- Ну говорил, и что? Оговорился. И вообще... Что я хотел сказать? Именно! Правда и мне досталось. Ядром кусачим палицы один левша прям по правой руке мне угодил. Так зашибло, что в глазах до самого Мозеля пока добирались темнело. Думал перелом, а дело оказалось куда как хуже. Предплечье всё опухло, лиловым через день покрылось, через два - кроваво-пурпурным, а потом и вовсе, всё предплечье баклажаном вздулось. Но пальцы двигались, а значит никакого перелома нет. Только рука правая в два раза толще левой стала. Ну я конечно дощечки привязывал, просто так кожей телячьей приcнорудился, резал ремешки и стягивал, кулак синел, камфорой намазывал, тряпочками с ромашкой облкладывал руку, проку что с них... Не брависсимо однако. А рука правая, не глядя на опухоль двигалась, меч двуручный держать - это, скажу я вам, слишком, но вполне себе респектабильно с топориком справлялся. В замке дяди моего, тётка, его жена, отыскала знахарку. Та, чумазая мне руку ощупала и тоже перелома не нашла, но сказала: " Отбили тебе руку, милок, серьёзно. Это ушиб, но плохой очень ушиб, кровь голубая твоя, аристократическая больно не любит сарказма, дерзости вахлачьей не приемлет, вот и болит, застоялась в мясе, возможно руку то и не поправишь. Отнять придётся. Хорошо, если отсохнет как плеть, а если золотисто-фиолетовый цвет не сойдёт, то, боюсь, без руки вовсе тебе горевать придётся. Может откваржим? Чё ты за-преседал. Шучу. Может, всё-таки, я позабочусь, мигом боль перешучу, шкварк - и всё, перечуешь сынок, шварк - и нет руки-зазнобы. Болеть не будет... Однако - чистым, как младенец станешь, токмо без руки, что смущала тебя, я старуха, а ведь живу без молодости перед очами Иисуса Христа... Быстренько всё - мимоходом, чик-чак, и поминай как звали... Чё тянуть то? Чё "нет" опять? Щас посмотрю, да не пыхайся-ты, помпончик фиолетовый, температуру смерю. Жару у тебя нет. Лоб вроде холодненький, только щёки слишком сухие, а это - неважный признак. Унылый ты шибче. Приготовлю тебе настои из крапивы, руку собачьим салом намажу, с пиявок желе поприлагаешь недельку, глядишь, вельми поможет. А если пуще голодной блохи тебе станет, то поминай как звали. Заранее не сердчай, не надейся, баба я сторожильная тут, но чудес много не вершаю, уж крайне ушиб твой злючный, не благопристойный ушиб".
Я знахарку за горло левой рукой взял, приторожил к углу в конюшне, в чём только душа у ей теплилась, и говорю: "Слышь мне швырла, если чего колдовать или нашепчешь против неё решишься, колесую вместе со всей роднёй, детишек только пожалею, но отдам приказ дворовому и детишек не жалеть, поджарим всех на вертеле как поросят ". Вообщем пригрозил ей, но кто их - колдуней разберёт. Может посмеялась курва и нарочно мне приворот в сарае своём наговорила. Главное: чтоб помогла, а если вредит - пустое. Эти халопы такие-же безмозглые как их родители - рабы! Может портянки попятила мои для приворотов. Тогда-ж и пропали, кстати, портянки то.
- Ну опять вы начали ржать.
Фаркас, морщась от сдавленных конвульсий смеха - Не береди Гринальдо рану, продолжай... Портянки, а совесть ветром унесло?
Ги Эспаразо - Может ветром, а может и по речке, но я при полном обмундировании был, точно говорю!
Жофрей Бизо рассмеялся, огласив своим жирным басом всю преиспдню.
Ги Эспаразо остановился и долго вытирая веко, вспоминал, как-будто маловажные детали, продолжил.
- Месяц минул с той злополучной встречи с разбойниками, а рука правая, ежиный хер, лиловая с фиволетовыми затеями такими, как кляксы растёкшиеся, чешется. Местами белые пятна бухнут, наливаются, чем-то зиготу у тыквы напоминая. Кроме жёлтых, пошли по руке и пурпуристые, с тёмной слизью выделения, и волосы на тех местах выпали, как прогалины на болоте. От настоев знахарки опухоль спала, но по всему предплечью бугры из под кожи повылазили и через кожу зелёные озерца гноя стали просачиваться через мышечные волокна, вся рука дрожжала от часотки и в озноб по ночам кидало. Знахарка сказала, что рука гниёт изнутри и пока не позно нужно её отсечь, дабы гангрена не пошла по всей руке. Я знахарке той в лицо плюнул и вместе с братьями отправился в Алжир. Слух до меня дошёл, что там ассирийский лекарь живёт, Кадафи бен Кадафа зовут, и может этот прохиндей черножопый с любой хандерой справится.
Спешно отбыли в Алжир, а название такое, прямо скажем - боевое: Алеманда и Магриб, сверху синенький инжир. По пути, чуть не погиб. Бугры лиловые на руке неимоверно чесаться занялись и из расчёсов гной, ну натурально, не жёлтый, а муторно лиловатый и густой шёл, противно пахнущий - зеленовато-розовый. Брызгал иногда, когда вспухшие, похожие на волторны, пупыры я мял в телеге. Позже впал в бесчуствие.
Гринальдо прижал саднившую руку поближе к сердцу и зажмурился одним глазом.
- Чё, страшно тебе, Гринальдо? Тщедушный ты, знакомо, человек - перекосом зыркнул на Гринальдо Ги Эспаразо, - Доехали мы до Алжира, отыскали этого ассирийца Кадафи. Мужик щуплый, кожа смуглая, а глаза ярко голубые. Лет ему то ли пятьдесят, то ли не многим больше тридцати, во всяком случае - сорок, точно есть, по лицу и не скажешь. Бородёшка свисает. Осмотрел он руку и тоже заявил, что резать нужно неприменно. Я за бородёшку тощую его схватил, а он смотрит на меня испуганно и лепечит: "Погоди губить эфенди, не виноват я, махбади, не виноват, раньше можно было руку спасти, если месяц назад, а сейчас никак не в силах моё врачебное искуство спасти её, всё тут, вчера, и третьего дня, может в среду месяц назад, а как тебя увидел - не справиться, ни при чём, застарелый гной у тебя, его ни яд змеиный, ни яд ящерицы, ни стрехнин заворжённый, ни мышьяк с намазом не возьмёт. Если упустить случай резать - умрёшь ты. Опомнись - сгниёшь изнутри. Но знаю одно средство, от которого ты боль, пугающую тебя будешь ощущать иначе, чем, когда руку до тебя резать начнусь".
"Какое средство мне вернёт руку?".
"Она при тебе ещё пока, только умрёшь ты".
" Какое средство, говори падла басурманская?"
"Мазь Кадафа ибн Гази".
- Опий?
- Зачем он, мазь известного лекаря, моего великого прорицателя и отца, Кадафа ибн Гази.
- И что за мазь такая?, - я спрашиваю, а бум колошматит в висках, не слегает, тупо внутри груди отдаётся, клапанами пустыми в лёгком с правой стороны щемит, и даже частит, сколько бы не шевелил ушными раковинами. Этот лекарь, "Авицена" хренов, Кадафи, мне рецепт свой перевёл: "Три горсти праха с могилы взять, где тело пролежало минимум двести лет. Тигель желчи свежей, человеческой. Две части амаранта, мерная чашка субстрата из аконитового корня, часть толчёного листа асфоделии, две половые губы девственницы, выжимку из плюща, горсть перетёртого кулича, оставленного на могиле в новолуние, соль, зола, молоко едкого лютика, слюна самки шакала перед течкой и бокал мятых почек петушиных". Засунуть бы ещё тебе руку в анус убитого осла и подержать там часика бы два, но вижу, и не предлагаю. Всё запомнил, как сейчас. Ингридиенты нужно смешать в ступке с трещиной неприменно. И то, что будет вытекать из трещины сцедить в свинцовую шкатулку. Убить осла, жир с брюшины взять и смешав с содержимым ослиного желудка процедить через сито в другую свинцовую шкатулку, в ней-же приготовить мазь.
- Никакая боль к тебе во время операции не придёт, цветочки только в глазах будут яркие мерещится лепестками, - поведал лекарь.
А как раз выпало на те дни новолуние. Сходил я ночью с этим Кадафи, набрал земли с могилы, в которой тело беспокоилось больше двухсот лет, еле отыскали. У трупа, помню, ещё нос целёхонький на черепе осталься. Хлеб нашли кем-то на другом схороне оставленный. Петуха закололи. Осла закололи, и тук с брюшины собрали в кувшин глиняный. Девку там хоронили молодую, так мы её выкопали и половые губы срезали. Нафига они вообще ей сдались, она-ж сдохла - малюсенькие как икра горбуши. Слюну у собаки нацедили, котороя на привязи лаяла подле сторожки кладбищенской. У жидов местных петуха чёрного на Йом-Кипур похитили. Я уже с мыслями обвыкся, вернее всю ночь от себя отгонял, что окромя правой руки придётся жить.
На следующую ночь опять луна полная стояла. Мы с Кадафи пришли на кладбище, развесили лампы со свечками у зиккурата какого-то местного царька. Мне пришлось раздеться до пояса, руку положить на подножие портика, шершавый портик, камень старый, холодный, худо обтёсанный, мотыльки чехарду устроили вокруг ламп. Кадафи выдергал остатки волос на моей руке, пупырями с гноем опухшие, до выше предплечья, разложил свой лекарский инструмент, пилочку в виде серпа лунного...
- Зачем? - дрожжа губами спросил Гринальдо, подгибая ногу и пряча ранетую руку запазуху - Чтобы кость резать?
Ги Эспаразо только длинно расплылся в улыбке и зарычал.
- Нет, танцы с ней хороводить. Харчи троянские хлебать... Короче, разложил на ступени зиккурата инструмент свой волходейский, этот Кадафи, чья мать недобеременила в своё время. Пилочку в виде серпа лунного кости резать и пилить с треугольными такими насечками, один в поперченый край, другой во внутреннюю загогулинку, зубчики блестят, ручка съеложена вся, а зубчики блестят как новые, сердцевинкоми красуются - серебрястые блестят, переливаются наточенным металлом. Обушек тоненький, а в лезвии с зубчиками и того подавно. Чую, долго пилить мне кость будет. Тонкая такая пилочка, но упругая, если приглядеться, чтобы кость пилить, отпиливать то бишь, по кости ёрзать зубчиками, по кости, чтобы в кость проникнуть, а руку затем оттяпать, и... ещё пинцет.
Гринальдо невольно ахнул.
- Кроме прочего: ножи разные, скребок, ножницы, шило, нитки, бронзовую угольницу с тлеющими углями, наверное решил быстро, после отрезания руки рану прижечь, полотенца. Поставил какую-то конструкцию, типа лампы на трёхножнике, а над лампой пиалка с травой потрошённой, зажёг эту лампу, прибавил огню и от пиалки завоняло в ноздри жжёными портками. Голова задурманилась моя. Лекарь тем временем темечко мне мазью той: "Кадафа ибн Гази" натёр. Втирал-втирал в темечко, покуда в глазах не начала ночь переполнятся сквозь голову мою, как через решето звёзды на чернильном небе, овальным силуэтом свинца блякнуло о подножие зиккурата, вокруг залунело, и размах подножия смешался с лёном кладбища и тенью летящей вдоль кладбища совы.
"О, Повелитель духов Оридимбай, Сонадир, Эписгес, О - Убасте, Питха, рождённый от Бинуи Сфе, Фас; Во имя Ауэботиабатабаитобеуэээ. Придай силу моим чарам, о Насира Оапкис Шфе, Придай силу Бакахикех! "
Тогда я посмотрел на жёлтую луну и увидел воочию, как звёздочка, сиявшая возле луны стала падать. Падает так медленно-медленно, уловимо взором, затем стремительно - не угнаться. Я спрашиваю рассеяный лик лекаря: "Это что-за ебатьня такая творится, звезда рухает?" А лекарь осоловело отвечает: "Эсхамуна", и голос его стал чистым, мерным, отбивающим бронзу, совсем не похожим на человеческий, какое-то шептание у уха, быстрое, но протяжно-отчётливое в тонкий писк превращающееся. Только за словами смысл не понимаешь. Звезда от луны падает и вдруг становится огромной, как серебристый шар. Снижается с неба около зиккурата и в шаре открывается проём, как-бы дверь, и лесница из ступенек в воздухе парящих к моим ногам падает. Яркий жёлтый свет из шара серебристого личится. Я нисколько не испуган, скорее - звуки небольшого органчика в ушах звучат, но что-то странное, мятежно-неизбытное во всём, как во сне, но я таких снов никогда в своей жизни не видел. Ступеньки лестницы будто из припоя оплывшего вылиты, проём в шаре серебристом янтарём светится, блудливо приглашает войти внутрь, с краями чуть подкрасневшими, точно кромка остывающего металла в горне с заготовкой, а сам шар стал золотым, лихорадочно золотым до ръянисто-буйно-белого. И зов далёкий, но такой безликий в мозгу моём слышен, опять приглашающий войти в шар, который от луны свалился. Всё пространство упало ширмой, когда я захотел ногой ступить, и оказался уже внутри... Мгновенно был отдёрнут от страха, поднялся по свинцовым ступенькам и две девушки высокие с жемчужными глазами показывают мне жестами к свету мерцающему пробраться. Потом у меня провал в памяти, но уже сижу я на белом ложе в воздухе парящем в одинокой камере. Голый сижу. Практически, без риторических вопросов - нагой. Куда делась накидка с крестом бардовым не помню. Волосы на груди точно сорняки - топорщатся. Рука с гангреной отдельно от меня , чуть в метре, на возвышении положена, и её прозрачные лучи, как солнечные, но только не жёлтые, а извилистые, словно пар от брызг водопада, или небо вокруг радуги летом, вращаются в оковалке мяса, и кажется мне, что гной очищается из язв, а мясо соединятся волокнами в руке, жилы переставляются одна на другую, одна поперёк следующей.
Девушки прошелестели между собой: " А давай его побреем, он как мы будет выглядеть". Меня оледянило, заурчал желудок. Лучи падают от большого зелёного глаза внутри круглой камеры. Когда с купола собора католического низвергнуты солнечные лучи и ты в мелкой пыли стоишь под ними принимая причастие маленьким корпускулом, такое-же охватило меня ощущение. Я-ж ведь волосатый почти обезьяна. Рука покоится на белой полочке, а свет прозрачный перешивает червонные волокна мяса в предплечьи. Две девушки высокие и статные стоят около меня. Одна нагнулась руку с гангреной перевернуть. Скажу я вам, ноги у этих дев длинные, жопы подтянутые, талии узкие, лица продолговатые, губы сине-вишнёвые и сомкнуты, глаза маргаритовые без зрачков, огромные на лице, и кожа - дивная, с золотистыми крапинками двигается словно ртуть в тигеле, без единой ниточки времени, а волос на теле и след простыл. Я сижу на белоснежной пелирине, рука моя на полочке лежит, полочка в воздухе качается, а лучи прозрачные лечат её, и тут решил я к первой девушке обратится: " А вы кто, ангелы что-ли поднебесные?"
Мне отвечают в голове: "Мы люди с Луны".
Я: " С какой-такой Луны..? Нашинской что-ли, никак?
- А есть много других?
- Вот-те раз. Смотри-ка. Ну и ну. Ишь как далеко заворканились. А вы, дело прошлое, вдвоём, девчёнки, как на Луне уместились то, она же малюсенькая. Вот, как кружок, между большим и указательным пальцами сомкнутый".
- Как видишь, уместились.
- А вы на какой из двух Лун живёте: на той, которая как масленная лепёшка блящет в небе; или на той, что в середине месяца серпом встаёт?
Девки, по-хихикав, отвечают: "Так мы на Луне и флаги расставляем для отмечания территорий, траншеи роем под воду, навоз, капусту сажаем, огурцы... Удобрениями мастим всякими, опрыскиваем. Если-б вы, земляне, знали какая капустка у нас в садах лунных выростает... Бывает втрое больше вашей "землянской". Тогда мы быстренько урожай уничтожаем под перегной, и на другой край Луны перебираемся, где надёжней".
Я подмигнул одной девушке: "Неужели, прямо в три раза больше французской вымахивает, ишь ты. Поди как у императора Диоклетиана? Разрази меня гром! А рыбу ловите небось, на Луне вашинской? А снасти из чего вьёте? Можь ещё и ягоды варите, или закупориваете с виноградным уксусом? Бражку, ещё скажите, настаиваите на чертополохе? А мужики у вас там - на Луне вашинской, имеются?"
Первая девушка жеманно отвела свои огомные глазищи и вещает: "А ты о чём подумал?"
Я: "Ну мне такой вопрос очень контаментабилен, интересно же, как у вас там, на Луне, ну этого-того, как вы симпатию между друг дружкой-подружки находите?" Вторая девушка с жемчужными глазами строго посмотрела и охватило голову мою таким позором, что и описать трудно. Но отвечает, в висках слышатся уныло-шепчущие слова, как будто с другого берега, если ты на речке в лодке сидишь: "А у нас на Луне и мужики имеются. Только у нас девушки - это самцы оплодотворяющие, а мужчины у нас - самки принимающие сперму.
Я после этих слов стал похожим глазами на этих лунных девок: Так у вас там всё через жопу, чтоли происходит?"
Пауза затянулась...
Фаркас: - Тьпфу ты намудрил, мы думали, ты Ги нормальный мужик, историю победоносно-примечательную поведуешь, как медведей в Лотарингии пиками забивал, ловиты волкам устраивал в Скифских лесах, вырезал зачинщиков бури при Амьене, этому Ромулу с Неаполя пол черепа снёс одной ногой, около Праги вагантов трескал по голове мечём, стяги полковые на крепостях челюстями вражиных полчищ гнобил, покуда шалупень трусливая жалась в проломах каменных развалин, а ты пидераст какой-то тайный выискался, срам, ох какой срам, через жопу у них там бабы мужиков трахают, на луне, подумать только. Ну и фантазии у тебя. Не-ет, братец ты наш, не ожидали мы от тебя такого извращеничества... баба ты...
Ги Эспаразао: Баба? Да я тебя щас в дуло тресну.
Жоффрей Бизо гикнул: - Не растраивайте вы собственные натуры по-напрасну, то бишь, особы. Поддайте ему кто-нибудь пинка чтоли, валите, валите гомосяку.
Ги Эспаразо, увернувшись от подножки - Кто это тут гомосяка, бляди. Ты мурло своё под кулачину мне подставь, кунка шерзепёрстовая! Ответишь за базар, падла...
- Эх ты Ги, ну не баба, не баба ты, а ведёшь себя как сам чёрт.
Фаркас, получиил звонкий кулак по морде.
Рыцари сидели и минуту смотрели, как дым от костра стал медленно принимать вертикальное положение, быв нарушенным невнятной потасовкой воинствующих полу-бардов.
Ги - Ну ты ведь сам, Фаркас, ёжкин кот, сам накавыркался, ядрить тебя в очко ах, впрочем...Он сам!
Фаркас обиженно - Узурпатор...
Эмиль Вейлар, погружённый в безмятежные раздумья - Пусть ночь твоим словам окажется судьёю...
Ги Эспаразо, стирая с казанков кровь о штаны: - Так вы дослушайте до конца-то, дурьи бошки. Снесу ведь скулы шушары вы подстремяжные.
Фаркас, утирая с разбитого рта кровь: - Гнойную душёнку не постеснялся открыть перед товарищами, ай-ай-ай, экий вы, Ги, ужаснейший человечешка. Мужиков в бабы перинарядил. Ещё и они у тебе без хуя умудряются мужиков в жопу трахать. Как это вообще у них происходит?..
Ги Эспаразо - Так ведь это бабы с Луны сказали, что у них там с ног на голову всё переобуто. А я только предположить хотел. Как-бы следователь, пустил предположение по ложному обиходу, может оно так, а может и вообще по хрен его знает какой дорожке катится...
Жоффрей Бизо - Это как, позволь тебя спросить, "по хер его знает какой дорожке".
Ги Эспаразо - Ну может там бабы чего-нибудь сливают из того, что у них есть между ног, а потом мужики пьют это и беременеют... Через рот положим...
Фаркас, изобразив на лице муки чистоплотного еврея перед свинным трупом - Ох ты-ж, ёжкин кот, Святая дева Мария, миа кульпа... Пидераст! Пидераст только такое может придумать. Мразь - да и только. Сквирты они что-ли у себя с пизды сливают, а мужики потом трескают их за обе щёки, ещё и слюни пускают.
Ги - Мразь, говоришь? Ты ведь пол часа назад мне самозабвенно клялся, ножкой топая, что долг не можешь вернуть, уверял в крайнем уважении, что на той неделе бабки найдутся, бля-буду, всё шито-крыто станет, руку мне пожимал, а сейчас - "Мразь"?
Филиберт, похихикивая над Фаркасом - Затеял разговор, сам и офаршматился...
Гринальдо: - А я всегда говорил, этот Ги потому и воин бесстрашный, потому что у него в заднице шило зашито и покою не даёт.
Ги Эспаразо: - Это ты за шершавое рыло нынешнее мудри! Нанюхаешься каменьев белых, вопреки слова чистого, так что край тебе родной не мил. Я то в Галлию вернусь, коли выживу, а ты здесь бурьём придорожным прорастёшь, и камарильи не услышишь. Бросаешься в аттаку как куропатка полоумная. Я -же за тобой углядываю. Да вы дослушайте до конца то.
Жоффрей Бизо, почесавшись в заднице: - Эка братва, если вы про геморрой изволите балакать, то я тоже в жопе своей ковыряюсь. И что, я после этого тоже пидераст? Покоя от вас, как от комара шалоблудного, изводите друг дружку. Блох бы не нахвататьси...
Иосиф Шамра: - Глисты, черви, мандавошки, буби... Французы...
Эмиль Вийлар, задумчево: - Флаги на луне...
Синержи: - К Иосифу пойду за флягами под винище, завтра, верно возьмём город этот уёбищный, прощёколду арабскую. Может вина выпрошу у здешних, а вы тут заседайте. Сроем к хренам стены их в канитель. А потом в Алеппо.
Калябра Лузиньяк: - Так ты пидор что-ли Ги?
Ги поник всем своим существом в немом, оболганом упрёке: - Хм.
Калябра Лузиньяк напоследок: - Пойду, составлю компанию Синерджи. Он не против! Сидите...
Фаркас - Калябра, ты штаны подтяни только. А то невось...
Жоффрей Бизо тучно: - Ни хренашеньки мне геморрой, скажу я вам, чесное слово, в седле не помогает. Сидеть в патруле - знатное дело. Почему и полтинник разменял на той неделе, а вы все - молодыми сдохните в этой сириской гариге.
Гринальдо: - При чём тут ваш геморрой, Жоффрей, уймитесь вы безпричинно нам свои болячки выпячивать, тут о глобальном мы должны полагать, ведь наш, брат, фу, бр-ррр, ну как его назвать после этого... Рыцарь Гизмонд Эспаразо - пидором оказался!
Герментино: - Никак не ожидал. А может верно говорят в кулункариях: содомиты, - они на службе сатаны, либо возни прокурорской, прошенья в канцелярию шлют, поскольку деваться им некуда. Подайте миску мою, пускай поближе к сандалиям находится. Хорошь Ги, уволь меня, может ты, конечно, и не из этих, тьпфу на них - всяких пидерастов, и с прокураторуй тайно не сотрудничал, но с тобой одной ложкой трескать харчи не в моготу с этого часа. Ещё хворь пидорастская какая-нибудь прилипнет - всё, конфутатис...
Ги Эспаразо: - Час от часу не легче, вы чё накинулись-то на меня, дайте закончу историю, и многие моменты из неё вам покажутся сущей нелепицей, левой фигнёй, как шиш под глазом.
Фаркас зачесал пурпурившийся синяк: - Зараза, зараза в тебе, ехидный кот, сидит Эспаразо.
Эмиль Вейлар: - Ежели Никею возьмём, я тебе, Гизмонд, будет статься, лично двух самых отборных кобыл, то бишь, шлюх притащу, даже в глаза им скорлупу яичную вставлю, как у баб с Луны, ну с жемчужными глазами, видите-ли, чтобы тебе срамота всякая не мерещилась. Яйца надраишь как кот и в рукопашную с ними, с профурсетками чёрножопыми...
Рыцари у костра медленно перевели глаза на Эмиля.
Эмиль, опомнившись - Так ведь коты вылизывают яйца, я и хотел-было смазать тоже всю неизбежность момента подходящей . как его там,хаотично. ах-точно, метафорой. Я то не такой, как Г... Гизмонд. Я вполне только по женскому полу. Ну вы-же сами знаете.
Рыцари не проронили и слова.
Ги Эспаразо позеленел: - А чё это вы меня принялись полным именем кликать. "гизмонд". В друзья ко мне больше никто не хочет набиваться? Деньги в долг просить? Вы видите мою руку, ну нате - ощупайте, иди сюда Гринальдо, да не жмись ты бестолочь, погляди, ты хотябы один шрам видишь на руке моей после гангрены?
Гринальдо подполз бочком к Ги Эспаразо и в пламеннистых осечках костра осмотрел задранную рубаху на правом предплечьи Ги Эспаразо: - Ну шрамы я, прищурясь, вижу... Но к пидерасту дотрагиваться не стану.
Ги Эспаразо: - Да ебать вашу мать, вы чё - рехнулсь совсем, никакой я не пидераст. Какие шрамы то, ты вглядись, дружище, протрезвись узреть.., у-у, морда скулящая твоя, не осталось никаких шрамов, ну если только сильно приглядеться. А мне о том и рявкать вам, воробьи срамоглотные, что это всё в каком-то полудрёме ничтожном происходило, типа сна перепойного, и никаких шрамов не осталось вовсе, или почти, когда мне Кадафи руку резал, а девки с луны потом прилетели операцию завершить. И не пидорас я точно, уверяю вас, жахал токмо баб. И вообще - это всё во сне, всё во сне было, если-бы, как-будто тока на яву. Стоп, мечём возьму престол Востока, но прежде слово моё дослушайте: отсюда никуда не двинусь, пока вам не до-расскажу историю про руку мою. А бабы, которые на Луне как мужики себя ведут, так то-ж во сне только. Может у них члены скрытые были под письками влагалищными располагались. Я не разглядел. Они мне и показывать не стали. Ну какие-то, наверное были. Как они без членов мужиков-то трахают на луне? Не, ну может у них при оргазме клиторы утолщаются. А может они член мужикам сосут и изо рта в залупу сперму вдувают. А мужики потом беремениют от этого.
- Э-э-э, меча ему не давайте, а то он и нас сделает себе подобными.
Фаркас - Охренеть. Никогда не мог подумать, что от минета мужики могли забеременеть. Ну ты и гусь Эспаразо. Это-ж надо, такое намудрить.
Уроборос, покладя кулаки на пояс - Гутарь свою историю мракобес и баста.
Филиберт из Бризы под-дакнул - Пидераста...
Ги Эспаразо - Ну так о чём я хотел сказать? Впрочем не важно... Где был, там уж и рука при мне...Ёбтить...
Фаркас: - Да ты такой и есть, судя по твоим словам. Бабы у него хуй сосуст и сперму через рот в члены мужикам вдувают.
Ги Эспаразо, размахнувшись кулаком: - Ну ведь это всего-лишь затравка была, дивертисмент к менуэту.
Калябра Лузиньяк, выдвинув ногу: - А я бы от минета, нынче-б, не отказался...
Друзья с немым вопросом посмотрели на Калябру, потом на Гизмонда.
Калябра Лузиньяк вскочил бровями: - Ну от бабы только если минет приспеет. А вы чё баб в рот не потчивали что-ли? Чё вы на меня то ухищряетесь гниды? Я не такой как он, Гизмонд. Не - я нормальный. Я за женщин вообще. Они ведь сосут, и я не против. Ну чтобы баба, флорентийка, или полька лучше была, у полячек это затейство отсосное по-задористей получается...
Эмиль Вийлар: - Германки тоже полячкам подражают... Поди и с мужиками такое чудачество совершал? С Гизмондом например?
Подул ветер с Аксанского озера и Ги Эспаразо округлил глаза как сатана. - Черти, итижь вашу мать. Задолбали уже.
Все замкнулись, почёсывая бороды до висков.
Фаркас: - Считаю нужным прекратить пошлости... огульники. Ну-ка хватит. Этак мы, Ого-го!, куда дойдём топотком таковиным. Все тут рыцари, и баб разных трахали, да и по разному. А ну как Циц!
Ирем из Вормса, до этого смотревший в нерасторопности за протяжным мыльным пузырём млечного пути на небе: - А чем он хуже нас, коли всяк на врага своего смотрит, если как в друзьях изъян ищет. Содомиты. Наверное, после Гоморы они где-то остались.
Фаркас: - У тебя Ирем морда, как у Лота после переворота. Пускай бачит дальше...
Ги Эспаразо: - У-у недотёпы. Пидарастом ещё обозвали - ублюдки. Клянусь вам, никакой я не пидераст, хотя по вашим словам получается обратное. Баб тут у озера, я чаю, только в лагере Раймунда можно найти. Там квартирьерский стан. Но у меня нет денег. Может и мерещится после всяких арабских окуреваний, половая срамота. Дайте полностью всю картину обрисовать?
Жоффрей Бизо, похлопывая себя по пузу полулёжа: - Ты и дываче мне другом не был, а после истории крамольных и вовсе - хрен с лукошком, но чё ты, собственно, Ги в раж пошёл, потешаются они над тобой, измываются как над дурачком. Ты бы ещё рассказал про девок, которых в жопу трахал, а после истерики женской, чтобы их матери не смотрели, урезал глотки всему семейству, так тебя бы вообще "Царём Ада" нарекли. Нафиг свидетели. Насмешники везде, лишь бы прослыть эквивалентными уму. Давай доканчивай свою белиберду про лунных девок и я спать пойду, как обычно - зря чтоли сразу три ноги куропачьих после ужина заглотил, щас соус будет урчать всю ночь в животе.
Синержи: - Страмошник...
Ги Эспаразо косо осадил рыцаря Синерджи: - В рыло дам головотряс.
Синержи: - Так я ж про Жоффрея.
Жоффрей пукнул.
Ги Эспаразо: - Ну я и говорю, а что я до этого говорил? А ничего! Вообщем девушки эти с жемчужными глазами меня вывели из себя, говорю им: "Да как-же это такое может твориться у честных граждан, чтобы мужик и баба ролями менялись??? Панин вообще - человек с луны. Ну ведь рожать-же как станут, а где халявы - молока брать для кормёжки детёв" У мужиков ведь вымени нету... Пригляделся, а мне этот лекарь Кадафи уже резать кожу на руке стал, мясо моё волокнами торчит, такие маленькие волокна, а он их собирается отрывать и бросать под ноги, я даже не знал, что они меньше-уже, чем у говядины, и пила серповидная лежит на парапете. Ноздри у меня раздулись, стал воздух ловить и этого ассирийца засраного толкнул пяткой в живот, обомлевши от страха побежал с кладбища подальше. На постоялый двор приспел, в "сараюшник" ихний, сердце бъётся, кровью все портки забрызганы. Тогда я стал руку правую давить, гной весь поганый с кровью перемешанный выдавливать из руки. Ножом вскапывал бугры на коже и давил гной, тканью вытирал. Вскапывал и вытирал из ран. Голову мне от боли мелькающей так крутило, вспышками, что и не расскажешь. Дрожжал словно гончая перед ручьём. Ножом сам резал и давил гной, ножом и убирал ошмётки гнойной жижы, когда голова затмевалась. Знал, что нужно и делал. Из очага постоялого двора набрал пыли - золы. Вскрывал гноящиеся язвы - это сперва боязнь срабатывает, а потом привык, и к боли, и к потери сознания. Золу прикладывал. Угольки для закопчения болезни. Месяц подобным образом лечился сам. Главное, чтобы зола серая - пепельная была, а лучше с альбы бела. Прогоревшая от сухого дерева, прогоревшая с чуть смоляными слюнями, но только без животных. Без животных, чуть со смоляными, и сухой должен быть огонь. До последнего пузыря давил целую неделю гной из руки. Затянуло через три дня раны от ножа, а после вторичного выдавливания гноя и вовсе, зарубцевались тут-же. недели четыре не прошло. Ну может пару месяцев. Не больше. Вот, смотрите все - вылечился! А сердечко стучало - будто первый раз родился. И волосы у меня в пятнышках меловых, которые выпавшие, отрасли опять. Но много я струпнин с руки поснимал, зато - ни одного шрама. На шрамах, правда, волосы так и не растут. Ну Гринальдо заметил, так у страха глаза велики. Есть шрамы, но приглядеться к ним надобно. Никому не позволю! А я по сю пору за волосами не замечаю. Прошла рука. Единственное зачем пошёл на Святую землю - изгнать от себя грех. Чё я дома буду сидеть. Врежу мечом ещё кого-нибудь, вот и хорошо бы. Знать лихо я прибегнул к сатанинским силам. Жулик этот Кадафи с могил землю брал, и на Луне я побывал, а это ли не поскотинский промысел? Из вас кто-нибудь на Луне бывал? А дуроглоты? Вот то-то и оно, что нет. А я - был. Променадился там. Считай - с местными покойниками общался. Девки, опять-же с луны опрокинулись. Там траншеи роют для капусты, и фермы, наверное, бывают. Но капуста на Луне втрое больше французской выростает - это факт неоспоримый, точно я утверждаю, сам видел как второе пришествие, - второе больше нашинской, статная такая, с листьями. Сатанинская сила. На Луне капуста растёт. Отрину от себя похабного лукавника, перед Христом паду как есть и буду умолять простить меня за подобную дерзость. Немощен я, боли побоялся, как животное себя повёл, которое боли боится, но не знает - что искупление в этом грехов, души нещадные порывы. Излечился я, братья, от гангрены, а всему видать, что без искупления грехов, не вылечился бы. Или с одной рукой остаться? Боль переторчать только нужно. Но капуста на Луне - это факт непорочный и безоговорочный.
Иосиф Шамра - Ну Мухаммад-пророк, тоже летал из Медины в Иерусалим.
Фаркас - А может и не трусость это, а глас рассудка?
Синержи - Ты кого ублажать решил подобными высказываниями, пидерастов?
Гринальдо: - Так может, братья, это не капуста вовсе была? Чеснок, или беладонна какая-нибудь хренова? Чёрная белена например?
Ги: - Никому не дал бы почуствовать боль, как себе. Была там на Луне капуста и всё тут. Я тебе клянусь на чём свет стоит, по-моему была. Видел глазами. Капуста была на Луне и точка. Ну бабы не дадут соврать. Сами такие худенькие и стройные. И про капусту вещали, что разводят её грядками. Переждать только боль нужно, перекончить...
Филиберт: - С пидерастами?
Ги: - Блядь, я щас кого-нибудь ушлемазлю! Уташпилем... Надоели вы с этими пидерастами. Не устрашусь и не убоюсь никого, ибо двумя руками буду биться с сатанинским отродьем, во имя неистовое, и смертью за свой грех отвечу, рассеку месяц их сарацинский... Видел этот месяц - блядь! Луна называется.
Жоффрей Бизо: - Вот так сказал, как сказал, вывернул из себя. Наверное и замолчит наш Ги Эспаразо навечно, а, Ги?
Ги Эспаразо: ---- Я и капусту не отказываюсь есть, вдруг с Луны? А на звёздах растёт искрящаяся капуста, сколопендрию мне в бок!
Эмиль Вийлар: - И после этого ты перестал за оленями охотиться?
Ги Эспаразо: - За душами людскими принялся, а что? Ты прав, брат, убийца я отменный, но твоя душа мне по-боку, вместе как-никак в строю ступаем.
Жоффрей Бизо хрипло разглядывал объеденные кости куриные, и зачем-то заголосил как волк об мясе настоящем: "У-у-у"... потом приумолк, когда Гринальдо пошёл на озеро Никейское, искать самую жгучую траву для успокоения своей раны.
Вот и доверяй нынче идолопоклонникам...
В прямом подходе к вечерним посиделкам у костра находилась палатка Иосифа Шамры, сефарда из Венеции, интенданта Гундомаровского отряда. В затихшем треске углей покрывало палатки приоткрылось и на освящённую костром пропалену бежевого песка показался сам Иосиф Шамра, ковыряя в зубах деревянной щепкой.
Фаркас: - А вот и наш Иудушка с казной пожаловал. Вы видите это - жид пересчитывает свои зубы посохом Моисеевым. Мы здесь жизни сложим, а он ковыряется в зубах. Эка птица.
Иосиф Шамра: - Цип-цип-цип-цип-цип. А - это фениксы, что ли? Утопить бы вас, коль в огне не горите. Завтра на Оронте и совершим срамоту.
В ответ тишина.
Иосиф Шамра долго вздыхая: - Мы - люди...
Калябра Лузиньяк: - Слышь, Шамра, а эти люди тут байки травят: кто, зачем, и по какой крайности подвизался на Святую землю пойти. Натряхахся! Важный ты до нельзя. Сургучная печать под мышкой, смотришь кривым глазом, да никто и не спорит, что ты одним лишь гневом разогнонишь толпу мародёров, порошкой слезоточивой не моргнёшь, а тех и след простыл. И всё-таки... Вот ты почему пошёл на Святую землю, никак корни Иудины тебе тянут за вихры пейсатые? Взывает земля предков?
Иосиф убрав длинные, вьющиеся волосы со лба, потому как девки не принимали его лицо, но волосы длинные им нравились: - Ага - блазнит и мает, бубните, арабский, иврит. Не знал я их, пока не пожаловали Урбан и Адемар Монтейский обход чаяниям престоло-католической церкви, сделаться интендантом мне. Ну жид я, да только в моём жидовстве лишь кровь дедушки каретного, моего деда изгнали из прихода в синагогу, а так я итальянец, французкий знаю, латынью владею в соборном участии. М-м, чик-чик-чак, а где, кстати, зазноба седобородая, Елифант Кандоба, он мне нынче обещался серебрянный шлем хана, шмок проссышь имя, принести в счёт долга?
Уроборос: - Да где-то пачкался тут минут десять назад, отлить пошёл.
Иосиф: - Вы тут постойте, посмотрите кто бы как ни здесь, краешки моего шатра оберегите. А мы, с моим другом...
Фаркас: - Города берём мы с нашим братом, а ты всё в мудях, поди, чешешь обрезаных Иосиф?
Иосиф: - А я, хоть и еврей, назвали так, но не обрезанный, хотя какой, я к чёрту еврей. А чего вы это тут устроили фанаберию у костра, просвятите ещё раз?
Фаркас: - Истории поведались рассказывать про то, кого, зачем, поскотного ляду заставило пойти на Святую землю.
Иосиф: - Меня и не спрашивайте, сам мало понимаю как угораздило цветущего летами человека, кстати, с большой суммой на чреслах бросить Венецию, бродить тут полоумными часами, зивуг какой-то ревнительный искать? В эти пустынные дебри, где змеи и скорпионы за каждым камнем тебя стерегут, где ветер выдерает глаза - чунает пыль, и всякая минута спокойная - мишура, песчанка сулит смерть от невидимой сарацинской стрелы, Самум, Хазер, Сирокко, Хасмун, пряди их мои только знают, Ур-рдала, да и собственно говорить дальше не о чем, ибо разум обязывает, знания и опыт побуждают, а кошелёк пустой торопит, не покормит, пока ты его. Однако-ж вот насчёт Елифанта Кандобы могу одно заметить - курьёзный до нельзя случай подвиг его пустится во все тяжкие бредни на Палестину. Ежели желаете, с удовольствием окунусь в рассказы, пока его нет самого. Только прошу вас не усматривать во мне сплетника, ибо сам Кандоба даже перед плахой, где зернистая трава в глазах полна дум и реминесценций, предпочёл бы молчать о судьбе своей, уж больно краеугольно последняя к нему поверталась.
Фаркас подмигивая: - Ну мы постараемся быть деликатными. Выслушаем, а ему не доложим. Сумка моя в свидетели, положил её неправильно.
Иосиф: - Подшей сумку-то - не терем, чай разбежится скоро по-швам. Денюжки то слёзы любят, а ты их спать укладывай по-нежней в сукно. А об Елифанте лишь одно могу молвить - Шлем он, я так полагаю, ещё будет неделю к шатру отведоваться. Пускай несёт, мы не жадные. Да и до биографии его тоже. Хотя и имя его мало кто помнит. Елиафаз, а по-нашински Елифант.
Ну так слушайте. Кто был, или не был в Венеции может даже и не знать про еврейское поселение в городе. Я сам оттуда. Не подумайте, мол евреи лишь тем принуждают семя за достоинства свои заниматься, что ограждают внутренний свой нешама секулярными правилами и традициями, посмотрите на меня - какой я жид? Дед мой спекулянтом был, а папа прохиндеем за всякое жульничество берущимся, а я, да что там я - откровенный человек и пуглив бываю о себе самом говорить. Деда изгнали из синагоги, отца долго травили, а я подрос - ни херашеньки я не иудей. Меня обрезать забыли.
Уроборос сплюнув: - Подь ты курва...
Иосиф: - Базилика Святого Марка, от неё на запад рукой подать через канал и ты окажешься в еврейском галуте. Место деревянное, одна в нём примечательность - улица кузнецов и печь плавильная. Там евреи, как мне было положено, и поселились. Так вот, на улице Реконати жил местый цадик, по вашему-нашему "Святой" с большой буквы человек - Менахаим Мендл. Я в детстве был с ним знаком. Говорят сам он ещё в трёх-летнем возрасте наизусть читал Тегилим. Святая Тора в устах его поселилась, а впрочем, кто его знает Менахаима Мендла? Так - на поблажку сапога. В двадцать лет Мендл стал раввином. Есть сведенья, что он с птицами говорил, с животными разными батрачил по-утрам, бренчал в мезузы, чтобы все в домах молоко имели, дотрагивался до Свитка Торы, и тогда мы, многие бежали на пристань, рыбу ловить, знал ангелов поимённо и мог выпросить для любого человека отсрочку смерти, в делах торговых помощь, в судебных вопросах вакансию, приливами женскими руководил, исцелял от самых, порой, неизлечимых болезней, время мог останавливать, наложеньем тфилина, кувшины с водой обращал самым неминуемым образом в кувшины с маслом. Ткани льняные - в кашмировые. Ло! Не позволено ему законом было сие. Точно - не мог! Разве что сама Венеция тканями приободрялась от торговых конгрегаций. Не знаю, хотя склоняюсь, что до тканей - всё это не правда. В остальном - не берусь судить. Он ведь портным пробавлялся. Мне довелось его маленьким видеть, совсем несмышлёнышем. Идёт такой невысокий, но статный человек в шерстяном талите, шарф на плече висит, между пальцев иголка теребится, за плечом тюк ткани, остановился, головой помотал, посмотрел на меня строго и указательным пальцем подзывает. Помню, около кожевенной мастерской это было, ладонь лаского положил на плечо и сказал: "Будешь в Иерушалайме, помолись обо мне, жихорка, у стен храма, только Джарусалаймом брезгуй в суе называть". А у меня в руках вертушка с зелёными, синими, ораньжевым и жёлтым лепестками , бегу, трепещу, кричу: "Менахаим Мендл меня до Иерушалайма довёл, улю-лю... Ух" . Как вертушку показал родителям - отобрали. Сказали: "К геене огненной он может только довести". Я вообще тогда не знал где он - этот Иерусалим находится, как видите - почти дошёл до него. Как будете у стен, я уже не дойду. Каждый день не дохожу до него? Молитесь об Менахаиме Мендле. Руководите своими поступками, как он велел многим из вас, кто не удостоился руководить ими самим.
Рыцари стали кривить рожи.
- Жил Менахаим Мендл на улице Реконати в двухэтажном доме. Окна дома выходили на одну сторону. К дому Менахаима Мендла примыкал стеной другой дом, окна которого выходили на соседнюю улицу. Так получилось, что в одном доме жил великий цадик, праведник и знаток сердца человеческого, вещатель воли небесной и провидец Менахаим Мендл, а в соседнем доме два брата-близнеца Елифант и Елишагу Кандоба. Да-да, наш Елифант Кандоба - жид, вот верте или нет, реальный жид по своим родителям, хотя у меня сомнений нету посчёт невероятной любвеобильности его мамаши. Рыжие усы у него торчком как у можа - это правда, в свои сорок лет он в силе сломать голыми руками колесницу - это тоже верно. Глаза зелёные и лоб низкий как скорлупа грецкого ореха, щёки мясистые - чего не отнять, того не отымешь. Но мать его - черноволосая худая еврейка. Весьма похоже нагуляла от какого-нибудь дремучего галла...
Уроборос: - Вот ты сейчас возьми слова свои обратно патлатый жид. Что если галл, то обязательно дремучий?
Иосиф: - Можно подумать, ты сам не знаешь как тебя в отряде все боятся. Рост высоченный, ноги как стропилы - косой дугой, шея - буковина, лицо привлекательно для любой девки, ещё скажешь, ты никогда своим преимуществом не пользовался Уроборос? Да ты - бык. Галл. Со мной девки только по особй нужде денежной ноги сплетают, а тебе достаются за грошь, безвозмездно, лишь бы ты их прелести разглядел. Так-то. Поэтому галл ли, или рыжий урус преспал с матерью Елифанта, мы способны только предполагать, однако со стопроцентной вероятностью скажу: сто процентов - сколько это в положительном характере блудливого умысла? Ну в стратегическом эквиваленте, если подсчитывать прямое потребление... Делить проценты, х-м, но не 50, это точно. Пусть она даже с мужем спала. Но преднамеренно ли?
Жоффрей Бизо: - Ладно-ладно тебе Иосиф поправляться, я тоже рыжий, поэтому у меня мать чтоли еврейкой была, или шлюхой? Ха-ха, вы, евреи, видели ли где-нибудь такого француза , как я?
Лагер разразился хохотом, Филиберт даже оперхнулся, - Жрёшь ты как истинный француз, а в вине толк знаешь - я завидую...
Гайом Постель: - А у меня отец рыжий, а я сам, вот посмотри на руки, как у обезьяны чёрные от волос, давай грудь покажу, волосы бурьяном в черносливы сворачиваются, даже и не подумаешь, что под ними кожа белая. Если ты назвал моего отца шлюхой - уничтожу!Получается, что мой отец рыжый с серыми глазами - шлюха, или еврейка, или сын шлюхи и еврейки? А что, моя бабка, прожившая с дедом почти пол века - тоже шлюха? Я не замечал от бабки такого... Но почему-же я тогда - копия своего деда, только на четыре сантиметра выше его. Уничтожу тебя жидятина за отца моего. Мой дед уже совсем стариком поседел и только тогда у него начали зубы выпадать. А когда я малец свосем был, деду моему за пятьдесят с гаком - а он ещё весь шерстью чёрной покрыт оставался, косматый и зубы все целёханькие до одного. Мне часто бабка приговаривала: - "Ну Гайом, ну проказник - вылитый дедушка".
Иосиф: - Вы дети от дедов и отцов своих. Дай вам рай размножаться - переплюните Адама с Лилит. Елифант другой, хотя насчёт чужих матерей, это зря конечно я поторопился делать выводы. Вина принести?
Фаркас: - Тащи, а то мы с твоей мамкой переспим всем отрядом, ха-ха-ха, всю берлогу твою укоропатим.
Иосиф воротился из палатки неся плетёную бутыль вина: - Ха, хм, цеверла, зэйдим бе, вот и хатара-ра - что называется. Розливайте, да, ну а как-же тут не сделаешь выводы, сами знаете Елифанта - руки словно жернова, пальцы как навой у ткача, глаза зелёные из под свинцовых бровей.
Фаркас: - Ты опять, Иосиф начал?
- Однако и в самом деле не об этом речь. Буркнем по-лишку.
В одном доме спал великий светоч еврейского квартала в Венции Менахаим Мендл, а в соседнем каждый день охотились на чужие склады Елифант и Елишагу Кандобы. Близнецы и в детстве били мечтательных детей, мне одному от них не доставалось, я по-позже родился, да и мой отец делишки с ними вёл, впрочем все в квартале знали как опастно встречаться глазами с братьями Кандоба. Жуликами они от молодости своей были, и по-одежке иного встречали вдвоём. Ножи всегда кто-либо из них держал за поясом. Если одного стража возьмёт, другой выкупит своего брата, если другого подстерегут за тёмными проделками, первый ему на выручку кузнечиком окажется у сторон тюрьмы. Ночами свет в ихнем доме горел до утренней стражи, а если в полночь затухали свечи в окнах Кандобы - все понимали, нынче не шабат, ибо зарежут в Венеции человека, или опять к утру на пристани появится новая гондола. К тридцати годам Кандобы охотились только в дальних кварталах Венеции, и что несомненно до очевидности, посадить их в тюрьму не удавалось ни разу. А еврейский квартал обородел торговыми складами. Догадываетесь, почему добрая половина Венецианских купцов строила склады в еврейском квартале? Потому, что братья Кандоба в свою миску не гадили, как-бы их не выслеживали стража и фрондёры филёрские. И все в квартале знали, что эти рыжие воруют, причём каждую ночь не брезгуют выдвигаться на свой чёрный промысел. А никто им слова не мог сказать. Один вмажет в челюсть, а другой ещё и ножичек в бок воткнёт. Мать с отцом их оставили. Что мечи против двух злодеев? Они нюхом чуяли угрозу, спиной замечали хвост, и во всех своих воровских мероприятиях имели невероятный успех. Деньги часто спускали в кости. Паскудные люди им ещё и помощь оказывали. Неужели, многие отмечали, колдовство над братьями Кандоба висит, оберегает их крепкий заговор, или они в мышей могут превращаться, или в кошек чёрных, что до сих пор не поймаными остаются? А может им духи языческие помогают в делах? Но всё оказалось намного проще - Елифант и Елишагу Кандобы сотрудничали с полицией, искренне верили в свою безнаказанность, поскольку считали, что Шхина, снизошедьшая на дом великого благочестивца Менахаима Мендла, защищает и братьев-воров. А раз Менахаим Мендл совершает деяния, которые многие склонны называть не иначе как - чудесами, то и братьям Кандоба никакая колодка, замыкающая руки, не страшна, а воровской закон - и подавно. Так думали Елифант и Елишагу пока Менахаим Мендл не умер. Тридцать седьмой год шёл обоим братьям. Они ведь даже не сведывались об здоровьи великого праведника, светоча, больше семидясяти лет не унимавшего покоя помогать другим людям, пока вечером тишину не услышали. Молитва из-за стен дома начала разноситься волнообразная - поганая молитва, плохоразборчивая, не успокаивающая, будто червяки лазили в ушах. Точно не Менахаим Мендл молился. Тут братья Кандобы как иглу в пятке ощутили, пронзённую. "Никак сгинул цадик" - прошептали в два голоса. Примкнули к стене - Это хазаны местные пытались выразить своё бестактное попечение ушедьшему на другую работу Менахаиму Медлу. Вынесли великую менору как подобает, без нечистых терзаний. А на-половину еврейка, армянка Нирва через два дня Кандобам донесла, что похоронили уже Менахаима-Мендла. Тогда и поняли оба Кадобы - умер Менахаим Мендл. Очень призадумались над смертью великого хеседима-хасида, ибо, хорошо уж им сидеться на этом свете, но пора и честь знать воровскую. Принялись решать, что от них со смертю цадика отойдёт "святая благодать небес". Воровать перестали и не показывали свои рыжие морды на улицу недели две. Долго советовались между собой и даже порядком исхудали, опасаясь, что и они за Менахаимом Мендлом последуют, скоро на том свете окажутся, где придётся ответить за свои многочисленные проступки. Менахаим Мендл взгромыхнул громом: - "Какой тут след? На двадцать лет раньше лишился помощи близким из-за этих прохиндеев" Братья Кандобы приняли единственное, по их мнению, верное решение: Чтобы не на гулять себе цирюльника перед плахой на бороды, когда "праведный старец" сдох, нужно вообще отказаться от жульничества, вести привычную для жругих людей жизнь, работать, бр-р-р, ибо благодать пребывавшая над домом цадика, верно исчезла. Зареклись более по ночам не тревожить покой венецианских граждан. Приняли Тшуву на себя. Приняла ли их Тшува? Однозначно - нет на это ответа! Если есть борода - то скажу тебе "Да", а нет бороды, и "Нет" мой ответ. Однако сие не индульгенция. За каждый свой грех придётся платить, об этом братьям поведал мой раввин Авраам из Берны. Братья, Елифант и Елишагу Кандобы дожидались когда им придётся расплатится за семнадцать лет воровства и переломанные рёбра свидетелей, сидетелей погрома в головах, иногда стали показываться в молитвенном доме. Жили на припрятанные денежки. Голубей кормили крошкою хлебной с балкона. Вот вопрос: если человек на сворованные, или заработанные нечестным путём деньги купил муки, завёл тесто и испёк хлеб, отделил халу по предписанному, как положенно прочитал молитву перед приношением - значит ли это, что такой человек исполнил благодарственную заповедь, либо хулу на Имя Т-ворца? И раскрошил хлеб, чтобы покормить птиц, которые не сеют и не жнут, кто чистые при этом остануться: птицы, или крошки, доставшиеся преступным путём? А если человек бросил пить, но для кидуша последние деньги тратит на вино, лишь бы исполнить заповедь? М-м, ладно, вижу вы уже устали слушать. По-глоточку? Не тереби Филиберт бутыль - всё не выпьешь, мы поможем... Что я вам скажу ребята, еслиб из вас кто-то принаторел в искустве воровства, то знал-бы, что минимум - лет пять, даже если вовсе заречёшься ни одного кошелька, ни одной, скромно лежащей монетки, ни бесполезно валяющейся вещи на дороге ни брать - всё едино сны снятся, в которых ты воруешь, подстрекаешь кого-нибудь, погони снятся, пытки и прочее связанное с воровством. У меня так лет восемнадцать прошло с двадцатилетнего возраста, нет-нет, да, случается, бегаю от полиции во сне. Ворую, рука во сне тянется сама собой - опыт ведь. Потом зиму создаю, замораживаю мысли, и тогда мусоров меньше становится. И соблазнов воровать меньше. Но и люди не желают терять вещи, нос свой боятся показать наружу. А двери вскрывать - ну принаторел. Зима ведь... Пользуюсь, что дома закрыты, это во сне. Импритинг - теротогенические, практически, изменения в транспортации определённых возбуждающих веществ в мозговых клетках. Без этого, я полагаю, вору никак нельзя. Но всё поправимо - екзальтацией нескольких участков, особо ответственных за взаимообратную связь... Сие называется - милосердием ради других. Нужно знать неприменные последствия за грех, и лучше младенцем родиться, хотя и младенц грешен из-за Хавы. Но если хочешь наказание понести как правинившийся ребёнок Вс-вышнего, Барух ха-Шем, правды желая и выучить урок - тогда делай исправление не ради нейронов и трансмиттеров, но ради Б-га, Сила Его неисчислима...
Филиберт из Бризы пренебрежительно пфыкнул губами как оторопелая лошадь, - Вот вас почему и не любят жидов, дураки вы...
- Да-да, во сне адреналин выделяется, как и при воровстве, и находит адреналин себе дорогу тонкую и широкую даже до аксонов, поэтому и сны только про воровство - сыны дорожки адреналиновой той. Это на всю жизнь остаётся искуплять праведными делами. Знали братья об этом? Мысли разные случаются с человеком, порой беспочвенные.
Ги Эспаразо: - Так что, за воровство большая ответственность на том свете наступает?
Иосиф: - Нужно на этом свете понять, если ты воруешь для собственного пропитания, чтобы не сдохнуть, лучше тебе сдохнуть, грехов против самоё сущности своего сотворения меньше совершишь. Последствия везде тяжки бывают, в каждом определённом случае плачевные.
Ирем из Ворса: - То есть - не ворвать?
Жоффрей Бизо: - Воруй, да об этом не воркуй...
Синерджи: - Пожалуй, стоит попробовать!
Филиберт: - По-умней сперва.
Иосиф: - Живи, как в Торе написамно! Так вот, о чём это я - да, месяц, два, братья не брались за ремесло своё. А в шабат Елишагу Кандоба нашли мёртвым около пристани.
Фаркас: - Что, от тоски повесился?
Иосиф Шамра: - Не-а, в копне сена у вскрытых ворот одного склада валялся. Нож торчал под рёбрами. Отпись корабельная свидетельствует об отсутствии недостачи со склада. Стража нашла, потом дознаватель приходил осматривать место убийства, следов не отыскал. Когда узанал, что Елишагу был вором, и в канцелярии сведался, что на нём висит убийство Попейи, дело закрыли, уточнив оговорку: " В тот день шабата, прилив случился сильный, волоной и сбило Елишагу на керн причала"
Странная смерть взволновала очень сердца жителей еврейского квартала, поскольку почти никто так не горевал о смерти Менахаима Мендла, как радовался, что через месяц один из братьев-воров сгинул в гееному шеола. Стали слухи приноростать хвостами среди толпы, кто-же мог убить Елишагу: кондематики весть пропавшей аристократки, или должёк в кости у Елишагу имелся, а может из гильдии воров ему привет отослали? Даже раввин Авраам из Берны прорёк: "Вложи нож в глотку свою, если ты алчная душа!". Однако все сошлись во мнении, что и в самом деле Менахаим Мендл был великим искупителем грехов человеческих, и пока рядом с ним жили два бесчестных брата, не трогали ангелы смерти их, отсрочку за грехи давали. А никакой отсрочки и нет. Умер великий цадик, и уже не тюрьма плачет по братьям Кандоба, а самая что ни на есть паскудная смерть и укромный уголок за пазухой у сатаны в аду.
Спустя ещё месяц, Елифант Кандоба утром, понурый весь, явился в синагогу, и заявил присщурно: "Это я убил брата своего".
- И ты Каина знал.., Зачем?, - вопросила недоумённая общественность, поскольку все ведали как были неразлучны братья.
Елифант, помявшись, разразился громкими рыданьями, всхлипывал как ребёнок и жар покрыл всё его мокрое лицо. Сквозь спёртое дыхание промолвил: " Вы знаете нас и знали чем мы промышляли. И воровали мы от того, что надеялись на Шхину, опочившую над домом Манахаима Мендла. Когда же он умер, то мы с братом так испугались небесной кары, что дали обещание друг другу больше никогда не воровать, особенно в шабат, ибо шабат - особенный день, в который запрещено всякое дело, ограниченное тхум. Святость шабата нельзя нарушать под страхом смерти. Зареклись на этом. Но я заметил однажды в пятницу, как Елишагу начал собираться на делюгу. Вот мой вопрос: "Куда это ты настрополился?" он ответ дал, что идёт на свидание с некой девушкой Нирвой из борделя, которая тоже решила принять Тшуву. Я засомневался над словами Елишагу и проследил за ним. Он, верно, пробыл некоторое время в борделе, а потом, совсем затемно, когда нужно уже нам с ним настоятельно зажигать свечи, отправился к торговым складам. Слежки моей он не заметил, из-за того, что только вдвоём нам удавалось запутать след любой ищейки. Дождавшись полночи, Елишагу вскрыл склад на пристани, намериваясь ограбить его. Он предал, он предал наш договор. Мой брат, кровь от крови нашего отца. Предал меня не в будний день, обманул меня впервые, но самое печальное, что в шабат, когда все благочестивые люди достойно принимают трапезу в своих домах. В Святой день! "
Это серьёзное преступление, - затрепетала общественность в синагоге.
- Тогда я побоялся, что мой брат - предатель, навлечёт ещё большую кару с небес на наш дом. Гнев на брата обуял меня, и тогда я покончил с его жизнью.
Раввин в синагоге ответил Елифанту Кандобе: - Боятся надо греха своего и бежать от него, но не кары небесной страшиться и всё равно грешить, наблюдать за своим грехом - время терять, - убегать надо от греха, ползти и убегать стремительно, ибо зло близко, а спасения ещё заслужить необходимо. Поэтому скажут властвущие над злым началом: " Идём и перепись счёта мира проведём, ущерб исполнения заповеди против вознаграждения в этом мире и выгоду преступления против её ущерба". Много ли нас осталось, если бы мы считатли, что воровать и убивать людей ради прибытка выгоднее, чем дарить милость и смиренно выполнять своё предназначение в мире? Мы даже не успели бы переубивать друг друга, когда бы мир исчез! Выгода здесь - в продолжающейся смерти! Но мало было тебе того, что ты грешник, и волноваться должен о спасении собственной души, так ещё и сердце твоё надмилось гордынью. Ты посчитал себя смиренным из смиренных защитником седьмого дня, убил ради исполнения заповеди о соблюдении покоя своего брата! Это Б-гу Угодно? Это - ты считаешь исполнением повелений? Убил душу свою, не дав ей войти в престол Царя! Но не ради ли собственного тщеславия ты так поступил? Ради праведности в собственных глазах - но это глупость. Не в силах взвесить сам себя человек, за волосы поднять себя не может человек, ибо только Г-сподь смотритель в душу человека! Или ты хотел найти одобрения в наших соплименниках, или думал, что ответственные за кару с небес учтут твоё рвение из-за седьмого дня? Но ведь ты совершил в шабат дело ещё более мерзкое чем воровство. Убил брата, прекрываясь шабатом, когда брат твой подумал, верно, о воровстве, но сделал-ли? Вы посмотрите на него.
Толпа загудела разными мнениями.
- Не еврей ты более и если в синагогу придёшь, закрыты наши уста перед тобой, ты хазир гойев, ищи себе счастья, никто тебя не тронет, даже гои, после того, как ты брата своего лишил жизни, ибо повинен в смерти его ничтожным превосходством. Подскользнуться не успеешь - ты странник среди нечистой толпы. И толпа тебя не примет. Развратник спешил за блудником в блудничный дом - убил себя, убил и брата своего...
Тогда Елифант стеная и плача выполз из синагоги, и как говорят свидетели, на четвереньках, опустив голову отправился в свой дом. К вечеру того-же дня весь квартал собрался у дома Елифанта, а когда согбенный вор вышел наружу с пожитками, погнали его камнями вдоль улицы Реконати как ветер гонит пыль. Впоследствии Елифант Кандоба отнёс все оставшиеся награбленные деньги, которых по скромным подсчётам, должно быть накоплено у братьев не мало, в собор Святого Марка, где Елифанту благополучно отпустили все грехи и отправили верой и правдой защищать Гроб Г-споден в Палестину. Определили в войско Боэмунда Таренского, где всякой твари - по паре, а он один...
Рыцари у костра молчали пока толстая ветка, подброшенная в костёр, не начала покрываться багровой окалиной щипящей смолы, переваривая в голове историю Иосифа Шамры. Янтарные золотишки подрыгивали на ветке и не знали куда полететь. Занялосьслезиться веко от душного дыма костра. Ветку перевернули. Статный широким корпусом рыцарь Уроборос вдруг хлопнул ладонь об луку седла, на котором привалившись головой подрёмывал и урчал животом Жоффрей Бизо, перекосил брови и вытращил правый глаз: "Да кого вы слушаете? Брешет он - Иуда!"
Иосиф Шамра: - И ничего не брешу, можете сами у Елифанта спросите, снабдить ли его ножом для разрыва своего края платья, ли коль ярёмной вены, а по-гойски, иль нет, так с какого перепугу ты Форлампий целку лижешь? Сдирай с ноги кожу и ешь, курица из Никеи. Щас бы утку, утиное мясо - одичалое! Лоб твой окромя морщин перебит, будто колуном в лоб попали и шрам гофрой на щеке дряблой, косой. Откуда, подумай знать?
Форлампий, угнетённый усталостью рыцарь в тёмно-фиолетовом сюрке очнулся от танцующих искр-мотыльков костра, услышав своё имя и повёл плечами. Дожёвывать куриную ногу ему не хотелось, просто посмотреть на плавно-мятежный блик костра по веткам, до колена согнутого. К горлу процедил круглый пузырь отрыжки.
Уроборос: - Грязные руки отродьев пожимать? Брешешь!
- Дай сюда, - вразумительно отобрал куриную ногу у Форлампия Жоффрей Бизо : - Нешто ты не за помощь близким? Сия благородная жертва в моём животе поглощена будет. Эх, брат, нормально всё. Молитва храбрых гонит вечер прочь.
Серп луны упрямо горел в лево. Облака семенили друг за другом в пепельной потёмке.
Из сумерек вынурнул юркий, не смотря на свои тридцать пять, Гайом Постель: - Прикинте, был щас на озере, показалось кто-то хнычет в тростнике, пригляделся, а это наш Елифант Кандоба сидит на коряге возле воды и рыдает. Озеро мутное, хворосту не набрать...
Иосиф Шамра: - На, бурдюк наполни, а ты говоришь Уроборос.
Фаркас: - А и в самом деле, Форлампий, мы все знаем, что ты немногословник, на что-то дельное расчитываешь поди, но всё-таки, как так произошло, кто распорядился риском, что за увалень клин вбил в рессору твоей мало-мальски неспешной балисты, послав на Святую землю столь могущественного зловреду?
Форлампий Бомбадел: - Кто это, я немногословник? Злюка-заколюка? Крохожиром охалили? Вы с моим залогодателем никогда, просто, не шамкались по расписной! А их до сих пор дурю, ха - в ус не дую! Скурвятся! Судачить о повсеместной безответственности? Ага! Пасторалии. А Пастырь где? И ты промеж них кто? Поддел я вас? Ни хера? Ну! Хаха-хатушки ребята! Завтра вам акцизы новые введут, а вы опять только синклеты устраивать и способны. Зевайте до мытаря, а там вам и рады будут: Какой из вас поджарится на костре... Вот и :"Хрю". Шершавая ладонь налогового прихвостня... А позвольте мне самому оставить за собой право распоряжаться собственной жизнью и кошельком. Никчёмной скажите? А пускай и никчёмной - но право имею! Может кого и чёрт дёргает за ниточки, но только не меня. Их в детстве - ниточки оборвали. Лучше бы оставили часть, я бы других давил! Право имею! Да и не жил, пока в Святую обитель Палестинскую не направился... Пляшите сами под свои диджериды, а мне здесь срам и паперть среди вас - швиромудрия головного мозга, келевратительство нахаш-каина, свиристелью как фейголэ, ишшшшь... Я кого-хошь сам разведу без помпезных мадригалий. Вот точно так и говорю вам - пикантный вопросец! Сам я, братушки и учередил себе пойти сражаться за Гроб Г-споден. А какого ляду дома сидеть? Род мой и без того богат, уважаем в Амьене. Врагов отрядясь не помню. Имени своего родового никому не скажу! А то, что юрисдикция у нас жернова месит достойным друзьям общества, так пусть бедные в её кулуарах потешутся, союз интеллигентных недотрог. Хартию ипохондрических Папо-поклонников, пускай, создатут. И жены у меня две было. На первой в восемнадцать женился, на второй в двадцать три. А Филиция, с большими мыслями и грудь у ней, так мы прожили всего-то годков - два. Родина Франция и балиста - вот моя паперть. Решилась бы которая из них мною командовать, тут же бы желчью собственной задохнулась. Директивы на бумажках вздумалась писать: "К трём часам сестра, приставщику скажи так, чтобы больше с Монтэнье-Терго не посылал винтов закруточных - дурные. Будь одушевлён , и платье с манжетами надень. К Кастелянам вчерашнее отнеси". Скажите братья, сколько у меня жён таких должно быть? Херушки, кукиши, кмицушки, не поддамсси молочным выделениям...
Жоффрей Бизо - На, друг мой малохольный, Хересу тяпни. Да не тянись головй ты в смрад кромешный. Иди косомордый. Друзья с тобой. Экий увалень.
Форлампий, отирая лицо от пепла - А то, что на землю Святую отправился, так потому что слышал многие слова епископа Адемара про невероятные возможности, которым несть числа на земле сарацинской, и сам знаю - предприимчивый человек всегда расчистит себе дорогу на вершину.
Фаркас: - А шрам через лоб до шеи у тебя откуда взялся?
Форлампий нехотя: - Да так, задрога один, сардонит из Триполи саблей дёрнул со всего размаху. Я его кумовицу бил кулаком, а потому что перечила мне - христьянину! В тот день под пияхом штук сорок этих, их, зубоскалов-мусульман, а может все сорок пять с лихуем сарацинов положил...
В потёмках пропелемгнул мокий. (птичка такая)
Иосиф Шамра: - Значит не сам ты своим порубаным лбом и шеей распорядился, как-же говоришь, что можешь распоряжаться собственной жизнью, если даже здоровье не в твоих руках?
Форлампий сквозь зубы сплёвывая: - Как это не в руках? Мне ветер шаловливый и солнце ответило, что только моё мнение - глава всему! Ну попадись мне этот задрога смерчелицый, из тысячи узнаю, я ему сделаю хенкалью на лице, каналья такая. А встречу арабку, такую-же как француженка с голубыми глазами, но только с фигурой арабской, жопа там, сиськи, брови - точно порублю, и за шрам мой ответят все, кому честь лиха. Бабу пользовал с большими грудями. Она, поначалу, подобным образом перечила, как вы сейчас. А потом, за обе щёки стонала... И-их!
Ирем из Вормса: - Я бы в стоге сена с арабкой покувыркался...
Жоффрей Бизо, обсасывая куриную косточку: - А я бы выеб полячку. У них отцы себе крылья приделывают за спинами. Однако жив по сей день этот хмырь - катапульер. Надо-же. Такого и во рве стрела не настигнет.
Эмиль Вейлар, помочившись в траву около полулежавшего Жоффрея: - Он же, этот балистарий, Форлампий, давече упоминал, что при Дофке в битве получил шрам, когда Боэмунд отправил войско к засаде, а ты первым вырвался. Потому и получил награду - два лба, два ума? Так отщепенца и определили - балистой комадовать, коли Форлампий мечом херово владеет, зато умом за двоих частит показать, да не долма в голове. А шрам-то у тебя, Форлампий, пунктиром, прямо через всю щеку...
Форлампий недовольно погладив свалявшегося комара на шее, - Дурочку тут мне раскидываете. Идите вы все к босоногому чёрту, к болотному пню на проталину, пошёл я спать. (обернувшись) Мой меч за сарацин до хренищи убил, а скильки ещё перехурындит намо не знамо. Меня в детсве называли - Коготь мамонта. Ёб вашу мать! Тут порядок нужен, уклад. Вы никогда не построеете мир без родовых мук...
Фаркас, - Во как! Ишь чё привязал всё к сентенциям. Ну ступай дрыхнуть "неродивая кутеря". Коготь мамонта. Гутоперчивая ливретка.
Форлампий - Чё?
Фаркас: - Хворост, ветку не задень. Ветку. Нам ещё здесь до утра валяться.
Гринальдо: - А оно и верно, всякому много жизней убить придёться.
Фаркас не унимался: - А ты Жерар зачем сподвигся на шаг отчаянный к войску паломников присоединиться?
Жерар со множеством морщин во лбу, похожих на земляных червяков: - Чего вы... Я -же ни словом, ни делом.
Фаркас: - Пфи, ну, давай колись.
Жерар, вздохнув: - Так ведь жена всё. Мелизинда Антуановна.
Фаркас скривил от подобных неуклюжих дивертисменций имён: - Кто-кто?
Жерар, громко отрезав: - Тигровна!!!
Эмиль Вейлар: - Тух, ну всё понятно. Глодала тебя, драная вошь?
Жерар: - Ещё как. В ливерее у меня Тигровна, вот здесь, в печёнках, а жить без неё невмоготу на чужих землях. Дует.
Фаркас: - Так он, мятежный, во всех странах, ведёт себя не разбери как, ветер то. А за-зачем ты тогда на своей жене женился, если у вас всякий день скандал?
Жерар призадумался и выпучив глаза брякнул: - Так их, девок, из соседней деревни пригнали к нам хлеб собирать, из соведних, ну там баб много было. Пускай собирают, я то - что? И Мелизинда средь них... Все такие, как не наши. Лучшеб я весь этот хлеб пожёг... Трахаться хотел.
Калябра Лузиньяк - А как к ты к ней колья то подбил?
Жерар - Затянулись все эти колья. Не хочу с ней быть, и хочу. Ну больше мне уколов Мелизинда тыкает, чем я ей. Без неё, ах, братцы, не-а. Давайте сменим тему. Сошолся н вам безалаберным тут клич свой держать.
Эмиль Вейлар, почесав затылок: - Ну а сосёт то она как?
Жерар запустил горящей головнёй из костра в Эмиля, тот, как только не старался, получил по лбу обжигающий удар.
Жерар наигранно расплакавшись: - И вот так она меня скалкой каждый день била.
Рыцари прометью летающих былинок рассмеялись. Эмиль чесал обожённый лоб. Уроборос лениво проводил оселком по лезвию топора. Таяли пушинки спор в воздухе, нитшали, закруживались калейдоскопом утлых фей, и падали изумрудным боком повернувшись.
Филиберт из Бризы: - Не знаю как вы, а я ни сколько не жалею, что в поход на Святую землю попёрся, будет чего внукам рассказать. Не могу похвастаться, как многие здесь достойные люди, скулящие у костра, кичатся своим происхождением, сын сепатора я. Вспарывателя брюх рыбьих, значится. Гимназиёв не кончал, дояркой тоже не работал. Но ведь и апостолы Пётр и Андрей, Иаков с Иоаном Зевдеевы, Фома , были они рыбаками. Варфоломей дело своё имел. Мария Магдалина, верно, и кормящей молоком была. Но ведь оказались впоследствии апостолами! Великие люди сделались, не взирая на происхождение. Хотя, что раньше было: - Молоко, или козлёнок, сваренный в молоке?
Жоффрей Бизо с просонья: - Какой к херам козлёнок? Баранины бы отпотчивать. Зевдей у причала купчую справлял на провоз рыбы через пристань. Денюжки складывал в дерюгу. А Фома - строителем был, и строителем храмов души так и остался. А Лука, алес того подавно, луком, наверное, торговал. Хотя и чеснок тоже, чего греха таить, наверное любил отдавать втридорого...
Фаркас, подмигнув, - А Марк-апостол?
Жоффрей Бизо, скорчив физиономией объевшегося ёжика - Марк? А кто-ж его знает. Поплавки, да мармышки сооружал для других апостолов. Эфес с ним. Кто-то ведь должен был... Иуды, так те вообще, наверняка второго пришествия Машиаха ждали, как и многие Иуды до сих пор. Рыбу разрезали по брюху, овощами с рисом напихивали полостии, запекали для трапезы. Как там у них - гифилтефиш называется.
Синерджи - У них там тысячу лет назад французская кухня, что-ли в обиход вошла? А вот кто из апостолов кухней заведовал? Вот интереснейший вопросец. Никак Филипп. К миске с жратвой прилип.
Гринальдо - А об Андрее что можно сказать?
Жоффрей Бизо - А чего тут скажешь. Сети плёл весьма норовисто! В масле оливковом разбирался. Елей разливал Андрей. А можь и Варфоломей...
Филиберт: - Всего-то? Ну и что, ну и что-что, - рыбу то ловил с причала по-вечерам?
Жоффрей: - И где этот причал нынче? А был ли он вообще? Варфоломей стало быть ловил, Андрей ловил, Пётр ловил, Иоанн даже в грозу ловил, а Марк и не ловил вовсе. Может рыбаков потрошил, а можь и вшей кормил, бывало и винишко, наверное трескал за обе щёки на пару Симоном из Кан Галлилейских в шаббат, скорее всего контрибуцию заставлял местному левиту ссужать, бр-р, зачесалось за ухом, и свадьбы помнили, наверняка. Фома, возможно после свадьбы был избран. Все они грешниками, всяк по своей нужде мирянской, были до встречи со Спасителем. Кто их знает? Всяких много ремёсел, всяких досужих промыслов, где человеку ближе быть с Г-сподом. Сорок работ только уместны. Бурыхти дальше.
Фаркас: - А вам всем, что-ли не достаёт мудрости оберегать покой ближних? Чё вы всё пытаетесь сравнивать себя с теми, которых среда иная? Бедствия и страдания за Христа! Так это - вожделение! Вы - кто? Никто из них - не вы! Даже в доме Симона числом чистые сердцем могли удостоится
Жоффрей: - Ещё один тут выискался Пётр Пустырник. Пойми, зазнайкин ты фуфело-фрателло, нынче здесь о чешуе разговор, работ много, приглядных богато, сатана исчесляет стоимость Иудиных серебряников, а мы - рыцари! Нам кровь пускать на роду написано!
Гринальдо - Можно подумать, апостолы такие-жы как мы были.
Эмиль Вийлар - Ну точно, не такие, как я. Из какой глины может получиться стремя для кобылы. Да даже моя кожа не сойдёт для выделки седла. Никого из нас не выберет Г-сподь. Да я не верю, как другие решаются расписать небо, подобно Г-споду...Мы - убийцы, так-то, если что.
Филиберт: - Вот и мой отец всю жизнь в рыбном цеху рыбу потрошил. Придёт домой уставший, пальцы все в коростах ссаднящих и язвах от соли, вечно избитый жизнью. До позднего вечера сидит так бочком у сарая с кувшином вина, сарднику вертит в пальцах, потом в забор хребет запустит, и протяжно на прохожих пялится. Глаза у отца квёлые, красные всегда, отупелые от работы. Зеленоватые с перепою.
Мальва наливается прохладным вечером, цикады принимаются трещать, цитра одинокая с холма затоскует, кислым войлоком надвигается вечер, томительно чайник на огоньке пыжится и капельки скатываются по сфирам. Я к отцу подойду бывало, спрошу как на "верхотушинской" дела? Он рукой махнёт и выдавит из себя плоское ругательство. Потом заволакивать отца в дом приходится, шнурки, узлом завязанные, развязывать. Я ноздрями чую - мальвы, я ноздрями чую - фиалки и паслён с бергамотом в саду восторгом исходятся. Я ноздрями чую - девчонки из собора опять игривыми голосами запели песнки шаловливые. Неужели и я буду таким-же как мой отец - змея мёртвая - увалень? Кряхтит. Сяду около на скамеечку смотрю на него, а отец на меня косо полозом зыркает и норовит прогнать: "Ну чего смотришь, курва кудлатая, кудрявая голова, хреновый я человек, такой и есть, здешний бывалец". Я ему: "Отец, раскажи чего-нибудь". А он так брезгливо протянет: "Шма, Израель. Т-ю... Кудряв ты у меня получился. Иди сюдой, жидовий сын, расчешу, мой затрескок у тебя на лбу, паршивец ты этакий... А где рыба? Ой и подавно бы её не стало, как и человеков! Поведаю я тебе, сынок одну историю: м-м-м.., Отцу щас нужно до ветру сходить, обмочить сухостой около сарая. Всё одно фасоль не выростет, а тут егоза маленький пять минут назад ко мне подсел на скамейку, такой настырный жихорка с вопросами в душу лезет, чего-б он там увидел?
- Это я-то маленький егоза?, я уже не маленький. Нашёл тоже во мне - жихорку. Я не жихорка.
- М-м...
- Ну, пап, расскажи чё-нибудь?
- Хм, вот тебе и жизнь, сынок, так и знай - куча эта потрохов и неприятностей. Уве Косоногий рёбра жене пересчитал, фингалов строптивнице поставил чутка, нафиг он вообще это делал? Забрали в тюрьму, пообщали цу хундреров ему врезать, плетей сто штук. Теперь нового стропильщика искать, после поплаты основной. Хрена с два. Хундрер гром... Себе взял его работу. Уве хворает после наказания. Вся спина содрана, гноится. У него и было-то за душой, токма одно здоровье. Не посильщик он нам станет после порки. А пока не нашли нового стропольщика, мне за двоих работать прийдётся. Ещё и к жене его шастать. Баба она колодистая, но с темпераментом. - Заходи ещё, как проспишься - сказала. Ничего, да и нечего тут рассказывать, вот напьюсь, а завтра опять целый день в кишках рыбьих по пузо кутериться, а вечером в шелуху у жёнки Косоногого, строптивой, еландаться, как в кишках рыбьих... Размкло там у неё между ногей-то. Разваландало от здесь до не хочу. Ха-ха. Ну тебе рано взрослые разговоры уточнять. Нечего мне тебе рассказывать сынок. Нечего. Ты не в постеле ешо? И какого лешего ты не спишь? Спать тебе пора! Пойди прочь. Без тебя солнце лик свой явит. Марш спать, кому говорю...
А я потом долго томлюсь вопросами и пытаюсь уснуть, что там у жёнки Косоногово между ног разваландалось. Пока отец к утру доберётся пьяным до кровати. Помогать ему забраться приходится на жёлтый матрац.
И так каждый день.
Можно ли жить человеку сущим образом, что и детям нечего было рассказывать? Маленький я - мне учиться надо как донести волнение сердешное до очей обители Отца небесного? Эх... Да... Промыкался отец мой сепатор и умер, утонул.
Уроборос: - В бутылке?
Филиберт: - Нет, просто ему нечего было рассказать... Пришлось мне с юности часто к собору бегать, Святой мученицы Елеоноры, там такие чудеса люди странствующие ведали, заслушаешься порой до позднего вечера.
Крупинки алые заката на каштанах вспыхивают, кувшины с едой несут на плечах женщины. И священник Иссидор, весь в пыли предзакатной, светится кидаром. Дядька такой познавательный, харезматичный до архаичности, выискался этот отец Иссидор, Сиреневая ряса с красненькими камешками по кидару. Седая борода и взгляд с хитрецой. Инструкций как жить, да конструкций молитвенных у него свет тьмущий, плеском через край... Катасрофических каденций - уйма! Цветы сам поливал у собора.
Было-однажды, мы с корешком прибегаем в собор Святой Елеоноры, а там отец Иссидор свечи у аналоя разжигает. Лет по десять нам тогда с Патриком было. Окружили мы Иссидора и теребим за полы сутаны, требуем: "Падре, а вы сегодня будете сказывать как Спаситель на горах Ционских с сатаной бился, как сверзнул Вельзевула и ринул в пучину гееновскую, не спросив даже как зовут?" А Иссидор нам: "Хотите детки вина испить?" и достаёт из кафедры бутыль трёхлитровую с верёвкой на горлышке, в колодце под кафедрой остужалася она. "А как-же" - отвечаем мы с Патриком хором. Нам не велено, но ведь вы предагаете, падрэ? Отец Иссидор читает молитву и бегло по нам щурится, наливает в причастие: "Только не потешайтесь лукоимно, но и с верху не смотрите". Налил в кружечки порфирные вина, дал попробовать-оценить. Патрик сморщился и говорит: "Фу, кислятина". А мне ничего, вино осахарилось на устах. Падре Иссидор спрашивает меня: "Ну как Филиберт вкусно ли тебе вино показалось?" Я причмокнул: " Очень вкусно". Падре мне ещё одну чашу с причастием подаёт и по голове гладит, а я Патрика толкаю, чтобы он благоговел перед падрэ. Отец Иссидор молвит, чуть погодя: "Вино - суть дар небесный для мученика земного. Молодец Филиберт, знать признал Христос тебя, наш человек, приняла и церковь тебя. Подрастешь, молодецкий твой пыл мы в монашеский орден рекомендуем, за веру Христову сражаться, вижу получится воин из тебя - хоть куда". Вот так и натряхнулся я ещё с детсва в рыцари Христовы. Предрёк Иссидор.
А каких только вестей в соборе от странствующих прихожан не слышал, вы себе и представить не можете. Вот к примеру один калека говорил, что в Шпеере, в соборе Святого Афонасия витраж огромный в нефе ютится. На витраже том изображено восхождение Спасителя на Гору Голгофскую. Солдаты его ведут римские, толпа фарисеев вдалеке. Иосиф Аримофейский крест поддерживает, а может не он, но лицо его, почти доподлинно художник нарисовал, его, вижу как сейчас сухощавый такой с мешком под глазом подмигивающим, закусывает губу, а кончик языка из друго края рта торчит, волосы кольцами струятся до плечь нестриженные, и в углу Пречистая дева, закрыв рот ладонями рыдает. Так, почитай, каждый четверг, верные люди сказывали, что из сомкнутых на лице ладоней Пречистой девы, сквозь узкие щелки между пальцев, кровь настоящая стекает по витражу тонкой струйкой. И в тот день, когда кровь в окнах витража появляется, на рынке обязательно вора какого-нибудь схватят, или нищий бедняк кошелёк безхозный посреди приземистой улочки около рынка найдёт, злодей лихоимный, бывает, стружку в пристрое соборном подожжёт и сам в стружке той сгорит, а в суде, иногда, верный приговор выносят - такая оказия.
Иосиф Шамра: - Рехнуться можно, какой "рехем". Натих хаолам...
Уроборос: - Брешишь? А шлюхи тоже перестают ноги раздвигать по кровавым дням Святой девы изображённой?
Филиберт: - Богохульник! Так кровь её на людях, ибо люди не бывают так чисты как лик Девы Марии. Клянусь параноей Святого Иеронима! Армию ангелов Дева Мария насылает на Шпеер. Точно их. В деньгах разочаровываются люди, когда витраж с истеченем крови узрят. Много мужиков в соборе собирается. А девушек - не особо. Нида у них что-ли постоянно... Собор то Святого Афонасия!
- Эка невидаль, - заспорил Ирем из Вормса, - Вот у нас в соборе Святого Отмара крест самбуковый мироточит каждую пятую неделю по пятницам, и вся обитель наполняется тогда запахом сирени, с улицы запахом сирени от собора волокёт. Сиренью пахнет как в соборе в соборе, так и на паперти. А у нас каштаны и абрикосы только на улицах растут, никаких сиреней... И всё это чудо сиреневое началось с тех пор, как местный священник Бухденстуде умер. Ему девочка маленькая при отпевании на грудь букетик сирени положила в гроб, и в лицо плюнула. С тех пор по пятницам и пахнет в соборе сиренью. Не растёт в наших краях сирень, климат не тот.
Эмиль Вейлар: - А у нас при базилике Святой Евпраксии коза говорящая живёт, будущее предсказывать может.
Уроборос: - Как так?
Эмиль Вейлар: - А вот так. Около базилики место есть, полуразвалившаяся стена от римского театра. Там раньше языческие вакхилии и сатурнии происходили. Через окна амфитеатра солнечные лучи падают на землю в полдень образуя белое пятно на траве. По краям этого пятна монахини расставили камни с высеченными буквами алфавита. В центр круга воткнули клин деревянный. Козу за верёвку привязывают к этому клину и гладят козу по шее. Коза мотает головой, кивает спешно и крутится по кругу, юлой шмыгает, прыгает-да-бегает, нарезая скачки с выкрутасами, останавливаясь лишь иногда перед камнями с высеченными буквами алфавита. Кричит "бе-е". Монахиня указывает каждому просителю, чего повелела коза. Собирается толпа ищущих узнать свою судьбу и подходят к монахине, которую тоже зовут Евпраксия, как и козу. Корзинки с вином, яйцами, шпинатом ставят под ноги, спрашивают каждый о своей нужде. Девушки в основном интересуются будет ли будующий брак с денежным мужем удачным, подвернётся ли таковой? Каким оттенком красить волосы на следующий месяц, верно ли, что от всех волос избавиться - крайняя выгода, поскольку мужики богатые в монастырях девствениц ищут, а этот мохнатый венец на голове - прах да и только. По каким дням приличней всего изменять супругу, по субботам, али в среду. У какого портного шить красивое платье, чтобы все мужики млели от восторга, а подруги зубы стачивали о края эмали и клокотали дерьмом в животах от зависти. Где набраться слов, чтобы понравившийся мужик остыл к преждней охмурительнице.
Философы приезжие интерисуются: Можно ли сегодня сделать так, чтобы завтра всё оказалось приемлемым.
Кто по-старше хотят узнать умрёт ли от болезни ближайший родственник, как скоро? Верно ли нынче отправлять письмо к судье о преступлениях умирающего, или выжодать пока родственники у покойного нарисуются? И если крайность полагает, то в какой ящик почтовый спускать кляузу, дабы шакалы инквизиции не свершили панопктических действий заведомо. Ростовщики - долго ли им ещё мыкаться на грешной земле, и по чём нынче нервы, если совесть даже ломанного су не стоит?
Мужики о работе воспрошают: где лучше дом построить, выдасться ли этим годом поздняя, холодная зима, в каком горном карьере сподручней камень брать для постройки дома, а в каком лесу удобней дерево для сараев рубить, какой из заезжих купцов жулик, а какой честно торгует, какой адвокат верно толкует дело, а какой изтолковывает, платить ли налоги, воевать ли нынешней весной, или отложить на следующий год, найдётся ли потерявшийся осёл, вернётся ли молодость, крохотны-ли твои яйца в глазах бывшей супруги, стоит ли кастрировать борова в понедельник, оселком затачивать косу поперёк лезвия не является ли колдовским жестом со стороны кузнеца и прочее в том-же духе.
Филиберт - И что, коза на все подобные вопросы отвечает?
Эмиль Вейлар - Причём неукоснительно!
Катапульер Базиль: - Скажешь тоже, коза... У ней, небось, церебральный ценуроз.
Эмиль Вейлар: - Охерел что-ли?
Жерар Базиль: - Болезнь такая у овец и коз бывает, если червяк в мозгу поселяется. Жрут ведь траву с паразитами всякими. Крутится червяк в голове козы, покуда мозг ест, а коза головой егозит. Мотает. Нарушения мозговые в мышцы, посредством центральной нервной системы посылает. Вот те и карамболь с телодвижениями происходит!
Эмиль Вейлар: - Сам ты червяк.
Жерар: - У-у... Для людей, обладающих маленькой толикой рассудка, преисполнюсь говорить о серьёзном случае. У нас часовня Святого Калисто в Клюни, в деревне есть, на отшибе. Да на звоннице колокол висит из красной бронзы. И если тот колокол начинает звонить в ночном бдении, то по стенам звонницы буквы огненные загораются. Святое евангелие! Писаница латинская! Прокурора к нам в селения послали, так его, после звона колокола инфаркт разбил... А больше не присылали. Вот уж чудо, так чудо!
Зашалила листва, вдалеке скрипнула жердь. Круговод сорных травинок брёл по ветру охальным мельком.
Базиль: - Однако! А я вам факт непорочный щас доложу. В Мюнхене есть собор такой, еле примечательный со стороны улицы Августина, "Неопалимой купины" называется. В том соборе череп Святого Спиридона на алтаре хранится, в окованом железом ящике со слюдяными оконцами. Ещё во 2-м веке великого чудотворца и хвори-превозможника Святого Спиридона на Кипре римляне убили. Голову ему отсекли мечом, а затем в лощину со змеями бросили, в развалинах храма Артемиды. Змей там было - шлемом не вытаскаешь всех гадов извивающихся. А тело мученика рядом похоронили. Святой Спиридон полежал в могиле недельку-другую, да и не смог снести подобного надругательства над своим черепом. Покоился в могиле, как я уже сказал, семь дней, а на тринадцатый день вырылся окончательно из захоронения, встал и пошёл забирать свою голову к лощине со змеями. Крепко помолился перед логовом змеиным и слуги вражины, которых в лощине наблюдалось много больше тысячи, подобно морю чёрмному, расступились перед Святым Спиридоном. И он тогда нашёл свой череп, подобрал его и отнёс благополучно в Мюнхен, где череп его обитает и по сей день. Но главное чудо состоит не в том, что он море Средиземное по-суху перешёл с черепом под мышкой из Кипра в Мюнхен, а в том, что если у мужчины, положим, какого-либо звания, случается, порой, похмелье шаткое, то неприменно нужно в собор "К Спиридону" сходить. И если минут пять во влагалища глазные черепа Святого Спиридона смотреть в упор, то можно от похмелья любого зелёным змием вылечиться. Только в соборе по выходным очередь. Захаживают и иммпотенты.
Калябра Лузиньяк - Это что?!! Мне торгаш мехом из снежных земель Урусов рассказывал, что у них там, в землях скифских, дескать тоже Христу служат. Правда по-своему, по Византийским манерам. Церкви злато-купольные строят, язычников в веру истинную обращают. Канону учат. Да только живут в их снежных дебрях преимущественно "тёмные" люди. Идолопоклонники, типа друидов. На медведей охотятся. Так вот, есть и у скифов свои святые. Григорий, нет, погодите, Георгий Долгоногий. Святой такой у русов есть. А ещё его называли большая рыжая борода. При жизни был князем застольного града Киева. А прозвали его Долгоногим, потому что он вроде нас, воевал справно. Кавалерию имел и лёгким на подьём характером отличался. Если изестие доходило до князя, что проповедников слова Б-жьего в каком месте прогоняли камнями, то Георгий Долгоногий не щадя минуты собирал войско и отправлялся обращать непокорных воле Христовой истого, с отрядами и большим желанием всех соверзников наставить на истинный пусть. Поэтому путь его долгим был, а для язычников - быстрым, как смерть перед глазами. Быстрее ног присветорианских конница под руководством князя бегала. За то и прозвали Долгоногим. Бывало набеги басурмане учинят на земли скифские тырить, типа сарацин, которых мы с земли Христовой прогоняем, то и там Святой Георгий оказывался с конницей своей, носимый ветром, молниеносно настигал гонителей веры Христовой. Неистого, словно ураган. Грешников на путь исправления направлял. Распростаранял от Киева веру Христовую по землям языческим. Но неприятели сговорились осадить его город Киев несметным полчищем врагов. Басурмане, печенеги и прочие неверные. Георгий Долгоногий несколько месяцев держал осаду своего пристольного града, претензии о пошлинах отклоняя. И много его воинов полегло при осаде. Взмолился тогда о бесчестии своём Георгий Долгоногий пронзительным словом:
" Господи, Боже мой! Испытание, Тобою ниспосланно, тяжело для головы моей. И руки опускаются ибо непосильно мне стало, как некогда Иову, покуда дети и жена погибли. Взяты Тобой и люди, верные моей державе. Отчизне русской! Что же делать. Чем таким непокоянным согрешили мы перед Тобою, Господи? И ты смирил нас: праведен Ты, Господи, и правы суды твои о нас. Но эта кровь множества людей, не повинных в наших грехах, безвинных жителей? Господи, Господи! Ты призвал к Себе это множество мучеников: почто же меня единого сохранил посрамлением? Зачем оставил в живых лицезреть горе убиения соратников моих? Всемилостиве Господи! Не лишай и меня, грешного и недостойного, Твоего участия в их славе, сподоби и мене пострадать со Христом, как они пострадали, ради имени Твоего святого, Отца и Сына, и Святого Духа, но да будет воля Твоя Святая, яко благослоен есть во веки. Аминь" !
И вскоре город престольный был взят врагами. В княжеские палаты ворвались вороги недружественные и когда Святой Георгий взял в руки меч, басурмане отсекли руки Святому Георгию, а затем и голову. Разбросали останки Святого по царской палате в уготовании алчища своего сатаниского, пока грабили сундуки. Грабили и город.
На другой день близкие товарищи собрали останки Георгия Долгоногова в мешки. Нашли по одежде княжей тело Георгия, отсечённые руки и отрубленную голову топором. Поклали для упокоения в гроб. Проповедь стали над умершим читать. При произнесении "Аминь" все части отрубленные царского тела, положенные в гроб, моментально приросли к туловищу, как-будто не касалось их лезвие кривой сабли басурманской. Рука к туловищу, и другая рука к туловищу. Голова к шее, и проткнутые очи вернулись в глазницы. Прямо на глазах останки Святого Георгия Долгоногова воссоединились, и говорят, ожил скифский князь тогда. Приподнялся из гроба, и не открывая глаза молвит: - Барвента пьяна, Тащите мне вина и бабу справно-жопастую не медля. Грудастую. И скрипачей захватите. После этих слов, правда, уподобился Пречистому и вознёсся в мир иной Георгий Долгоногий.
Иосиф Шамра - А вы вообще знаете, что мусульмане Шма произносят перед Творителем миров, когда в другой мир переносятся?
Калябра Лузиньяк - Какое ещё шма? Семь дней не могут до престола добратьси!
Уроборос: - Вот и тебе необходимо от запойной лихорадки полечиться! Однако, друзья вы слышите???
Рыцари за костром притихли и стали вслушиваться в ночьную тишину.
Уроборос заговорчески прошипел - Чую, чую, что сейчас, примыкните у кого есть уши, ощущайте? Ц-ц-ц. Какие там синички. Уши напрягите. Чего, чего слышите? Пока не говорите. Чутко, как в диверсии, послухайте.
Рыцари изобразили мангустов, подкрадывающихся к дозору.
Уроборос - Прямо в эту дрожжащую неизвестностью минуту с нами профитроли разговаривают...
Рыцари захохотали над Уроборосом, который скосил бровь подобно театральному шуту.
- Ага, ага. Ха-ха. Профитроли у него в ночи разговаривают...
Уроборос и сам засмеялся, - А у нас на земле Галлийской и не такое случается - в лесах грибы поют хором по-ночам. Щёлкнешь так пальцами, набредя на грибницу, а грибы, как подорванные, тирольскими напевами принимаются разговаривать. А ещё девушки, неописуемой красоты бывает тоже со мной по ночам треплются, после того, как я их, ну этого-того, ощеню с порошкой так, с костерцом! Иду, бывает по-лесу, девчужку какую увижу, тоже плетущуюся к дому. Скажу - А у тебя можно переночевать? А та отвечает - Пошли. И шампиньонов в смородиновом листе, и маслят в собственном соку, и лисичек в оливковом масле наемся. Вот они - говорящие грибы. С ими, только поговорить немножко нужно. Щас бы шлюх вызвать из лагеря Раймунда, растопершить по тьме ночьной... да безантов нема...
Эмиль Вийлар - А я тоже слышал, как в Неаполе, в тамошнем борделе лик Марии Магдалены на гобеленах проявлялся...
Герментино - А вы что-ж до сих пор не знаете? Ха! В Риме все только о том и шушукаются, это правда тайна за семью печатями, но я вам по большому секрету откроюсь, в соборе Грасса письмо нашли за подписью самого апостола Павла, в котором утверждается, что Он сам, дескать, со дня на день должен спустится на землю грешников судить, и все праведники обязаны быть готовы спастись от кары небесной. По два комплекта чистого белья при себе иметь, мыльно-рыльные и тапочки. А ещё сачёк и увеличительное стекло.
Фаркас: - А сачёк зачем?
Герментино: - С облаков на грешную землю смотреть через сито, грешников выискивать, а затем поджигать солнечными лучами через лупу.
Жоффрей Бизо, курпулентный в области талии, повернулся на бок, едва хохотнул и стал издевательски громко храпеть.
- Объелся опять, - улыбнувшись, хмыкнул молодой Фаркас.
Босоногий Готье Нищий встал с корточек и принялся охать и отряхать пыль со своих измызганых портков собираясь покинуть лагерь Гундомара: - Ребятушки, ну совесть наконец надобно иметь. Охайники. Как вам не паскудно богохульствовать при небе бездонном? Праздно сиё, чумаки вы тупорогие.
Уроборос - Мне друид один из соседней деревни сказывал, что земля круглая, так что встретимся ещё с тобой.
Готье Нищий, покачав безнадёжно головой - Да не только круглая, а ещё и вращаться может как твои зенки пропойные. Во как! Солнце взойдёт - а вас уж и не будет, срамословники. (надрывно в сторону неба) "Стыдно и срамно мне, Б-же мой, поднять лицо свое к Тебе!" (Эзра 9:6) "Кто поднимется на гору Вс-вышнего, и кто встанет в освящённом месте? Те, чьи руки чисты, и чьё сердце непорочно" (Тегилим 24:3) Идёшь и остановишься бывает возле беспечных выдумщиков и постоишь, потом сядешь и останешься среди них. Кара выдумщику - что его никто не слушает, даже когда он правду непогрешимую речёт...
Гринальдо, которого недавно покинула острая боль в рассечённой ране предплечья растянул свой плащ на тёплой земле около костра и мечтательно смотря на серебряные горошинки звёзд, укладываясь, пробормотал: - А я, братья, в детстве снежного человека видел...
Глава 5
Глава пятая Хирек
Лагерь Раймунда Тулузского
Слова Петра Пустырника на пакгаузе
- Моя речь нынче пространна и пустынна. Множество тельцов обступили меня тучныя, Вассанские окружили, Вассанские окружили до пределов края, раскрыли на меня пасть свою и об одежде моей бросают жертву. О Сыны Б-жьи! Поелику мы обещали всем сердцем и всею душёй ликовать, и всею крепостью своей Г-споду установить у себя мир прочнее обычного и ещё усерднеее блюсти права Церкви нашей обояющей Всю Вселенную; есть и другое дело, и Б-жие и ваше, превыше иных... Необходимо, чтобы вы как можно скорее поспешили на выручку ваших братьев, обретающихся в Иерусалиме, о чём не раз я уже упоминал в своих воззваниях, истинно привязавшиеся к праведности Креста. Сам Христос повелевает изгнать язычников из христьянских земель восточных, бросает отступников в огонь. Это дело людей всякого звания, богатых и бедных. Всем, отправившимся в поход, как вы знаете, Папа своим инердиктом отпустил грехи - теперь вы безгрешны перед миром, как утренняя лань перед стрижкой белокурых облаков, так будте и в поступках неподкупны сатане сарацинской, выметете как метлой прах их с голов храмов христианских, поприте скверну языческую принебрижая спеси граблями, давите вшей! Стальными стали отныне воинами Христа те, кто раньше был грабителем, волнтёрами на погибель брата, пусть поборниками и соработниками Христу станут прежде соблазнённые грехом, пусть ангелами небесной кары сделаются вчерашние любодеи и лгуны - да преобразуются в душе и оборатят стези кривые к праведным, пути петляющие к восхождению в рай и обрящут полноту Христа в сердце, преисполнятся всецело верой и бесстрашием перед гнидой язычников. Так будут в равной степени биться обручья сплотив те, кто раньше вероломно вступал в сражение со своим ближним на земле Французкой, и те, кто понуро опускал голову перед мечом барона, тьпфу-ты скороретейники. Эгей - сородичи! Распри должны прекратиться в каждом отряде, так хочет Б-г! Так говорят слова Евангелия: "Будте кротки - и унаследуете мир!" Так будем же друзья впредь кроткими с братом своим, прощать обиды, отгонять напрасную досаду и происки тщеславия в сердцах наших, напротив, обращая всю ненависть и праведный гнев против угнетателей Гроба Г-споднего, сельджуков, мусульман, паскудных прихвостней сатаны - надменных мадиамитян. Тем обрящем несметное покровительство небесное. Хула и поскрёб на имя Килидж-Арслана! Кто оболгал наше превосходство находится у владений Гроба Г-сподня! О, несчастные язычники, отвегршие Христа - печален ваш уют и стены рушатся над тлены ваших сгорбленных спиней, скорей намазы вы протчёте, как тучи христьянских сердец в виде железных доспехов стеснят вашу удушливую халифу. Похабники и преступители основ Его, идут и похищают нашу веру, нашу с вами братья веру! Обёрнуты их сердца жиром тугожильным, утяжелены их уши и зашорены глаза - они не видят истинность Сына-Спасителя и отвергают в безумии слова, высеченные огнём в сердце каждого праведного христьянина. Но не таковы сердца их - называющих себя мусульманами, увы, не таковы. О! их сердца полны упрёков, скользят стрелы укоров за дурные деяния, отыскакивают побуждения исправить злое надмение в себе. Стыда не слышат уши их, глухи к словам Иисуса, глумленья шум в ушах застыл кочевников своих могил, но истинному слову Евангелия трудно пробиться во вложенья их. Глаза коварны, чернобровы, горят грехом и невменяемостью ратны! Покорны прихоти своей извергать поганым голосом молитвы, не нося на теле символа преданности В-севышнему. Это что за самонадеянность? Гордыня это, братья, гордыня - не принять на себя муки, а лишь сердцем предаться Г-споду миров! Прокля-ятый сарацин алчет себе превосходства, инпрессию в себе алчет, но что доброе он смог открыть для себя - покусился на храмы наши? Но и этого тебе было недостаточно, ты - басурман, разрушил Гроб Г-споден, подняв над ним мечеть свою. Ничтожных рук, подельник сатаны. Бургунды, геты, свевы, франки, вандалы и лангобарды, я к каждому из вас взываю и голос мой утомит лишь предсмертный клич амока: - доколи мы медлим здесь в Никее, не пора ли уже отбыть нам в путь на Святый градец, тот, о котором сказано, что Novos Ordo Seclorum возрадится в нём и Царствие Небесное построено из душ лишь праведников, благотворцев в пренибрежении к заглушине... к западне саранцинской, к их безумной вере в какого-то пророка, к их порабощению Христа - плюнь всякий на их гордость, ведь это чванства червь извивающийся в земле нечистот. Лихорадочная глупость и разбиванья лбом мела земного. Чем они так страсто молятся? Победою своей кичатся? Сами того не зная, кто вложил в сердце пагубных желаний строитель, - ложь в намеренья их. И Имя этой лжи - глупость. Я-то вложил в ваши уши основу - сгинуть с плечь незримые путы и коварным потоканьям мусульман - дать взвешенный кистенём урок! Руководимы они прибежищем страстей окаянных, смиренны стали со своми строптивыми помыслами? Так мир увидет их! Ничто так правдиво не указывает в человеке животную нечистоту, как торжествующее внутренней гордыне, желание приободриться пред другими. В преждние времена ни темницы, ни пытки, ни разбойничьи коши не могли вырвать из наших душ и сердец веру истинную, так что, сейчас мы разве разбежимся по углам в поимке крошек, словно крысы? Нет, говорю я вам, не бывать этому, теперь сполна заплатят, и отдаётся безумцу сарацинскому звон в ушах от секиры, звон от грехов его. Но что я слышу? (Пётр чуть присел, театрально оглядываясь по-сторонам) - Я слышу стук копыт Килидж-Арслана перед нашими стигматами, тысячу лет никто не смел! Но мы готовы и при оружии вполне, завоюем Никею и двинемся дальше на Иерусалим, отрубим хвост блуднице сарацинской, обрежим паранжу скрывающую всю мерзость их поганых помыслов и прохиндей против Гроба Спасителя. Опрометчив сатана в своём лукавстве - меч ангелов Г-спода поднимается от заката и возбрящет твёрдо высекая искры на погибель басурман! Мне тут пророческий сон приснился. Сначала всю ночь бабы разные снились - искушение лукавого, а потом вдруг явственно пришло откровение: "Все те, говорю вам, кто принял ещё вчера обет следовать в паломничество на Святую землю ожидает не только спасение на небесах - но победа всего христианского мира на земле, и земля обильная эта будет кормить нас мёдом, молоком и сливками из сосцов своих, и восторжествуем мы легко поступая по Воле Б-жией! Золото - пустое порабощение сердца в ново по-крещённой земле станет бесполезно по множеству своему, и ежели золото не станет обильно выделяться из земли, то мы коварной ловите его - не потребны, найдём чем сердце занять иным, а поля орошаемые Благодатью будут давать плод во сто крат, дремучей заболоченности нет здесь, и каждый будет собирать сколь вздумается ему. Если в вере и смелости мужественной своей вы не преткнётесь. Не жните обман и уныние, но Святость и Благополучие семей ваших. Победа наша на горе Ционской!
- Неужели, - окрыл кривой рот щирый парень и вытер его волосатым рукавом, торчащим из драной кольчуги.
- Истинно говорю вам, свыше отпадения от дел лукавых приобретёте вы на Святой земле Дух Святой и как вы некогда в соборах принимали причастие хлебом и вином, точно так и ныне Христос примет вас и наградит за верность невероятными благами. На кого похож детёныш слона? Ну, на кого? Не слышу? На колобок с щупальцей? На пельмень с хоботом? На мясную лопатку - когда её птицы клюют? Нет! Детёныш слона похож на болшьшого слона, вот и награда ваша будет соразмерна этому! Иерусалим - это пуп земли. Азия наполнена плодами, которых пробовать вам не доводилось ни разу во Франции, сладки они? Леса подобны райским кущам, на ветвях дерев поющие птицы, а дерева, кипарис, кедр, евор - есть те, из которых Соломон выстроил Храм пребывания Милости Г-сподней, как в материнской утробе ребёнок нежится, а потом в колыбельке лежит, счастьем наполняя сердце любящей матери и заботлива она к ребёнку, так и вы - сподвижники веры обрящете в Г-споде неисчислимую любовь в земле Палестинской. Два Храма уже были разрушены, но и мы не дети, но отошла ли от нас Милость Б-жия? О нет, говорю вам, мы упорные в своей неправоте подростки, которых наказывают Второзаконьем! И сокровищем огромным за послушание. А послушание наше в том, чтобы строго следовать выбранной дорогой в Иерусалим, поработив наглых чернобородых захватников, чья алчность так безмерна, что позволила жестокости взойти на престол Спасителя. Побъём их, отринем в пропасть и вот перед нами - долы широкия, теснится на них всякий плод, виноград чередуется со смоквой, не видно края хлебу и вину, всяким плодам и сладким житницам...
Галл с толстыми губами: - Ага, кати губу шире, жажда, суховей, колени и локти в кровь об камни и тени от палящего слонца не найдёшь, зной как жернова мелит голову, что же будет дальше - в Иерусалиме? Печка геенова? А кто сказал, что Г-сподь дал нам мужикам говорить о материнском инсктинкте? Мы ведь не такие!
- Маловерные, избрал Г-сподь землю обетованную, бо если почитаем Константинополь - Вторым Римом, то Иерусалим - Второй Эдем. Кто ныне проявляет беспокойство в малодушии своём изобличён будет и в котле безводном будет гореть, точно в геене, но сейчас-же все осените себя крёстным знамением - земля течёт сливками и леденцом бодрящим. Кто ныне горестен и беден - там будет восхищён и даровит. Кто раньше был несправедливо угнетён - тот влавствовать другими будет. Кто малочисленен и скромен в вожделениях - здесь многолепием и сынами преумножится . Кто изнывал от горя и чумы - как волна белая пархать на склонах станет. Не об этом ли рассказывал нам Г-сподь Иисус Христос с подножия Фавора? Кто был гоним за имя Христа - имя своё продлил на веки!
Дайте попить, Фульхерий сбегай за тем, которое из Варшавы, только разбавь и чуть пудры сахарной туда, истолчённого иссопа.
Сказал седовласый пророк: "Так говорит Г-сподь Цаваот, Б-г Израилев: всесожения ваши прилагайте к жертвам вашим и еште мясо, ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который Я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве, но такую заповедь дал им: "слушайтесь гласа Моего и Я буду вашим Б-гом, а вы будете Моим народом, и ходите по всякому пути, который Я заповедую вам, чтобы было хорошо" И вот грядёт этот день искупления для народов и возмездие, когда Сын Б-жий говорит нам: "Пора воздать неправедникам, осквернившим землю и Гроб Мой" Волнуется серце моё как лента на ветру и слышет повеление Г-спода и руки вздымаются исполнить то, что хочет Б-г, ибо на по правую руку - сонмище около Престола, по левую - те, кто заветам строго следовал и выполнил намерением слова Его, и нас больше сонмов будет. Те, кто не только выполнял сказанное, как выполняли ангелы Г-сподние, но всеми, данными нам чертами преисполнился, выполнив то, что желает Г-сподь, требуя от нас послушания, выше предписаний поднялся, к самому Творцу возопия к желаниям Его - по правую руку. Но славны более те, кто выполнял слово Его безукоснительно - им и слава по левую руку. А на юге - мегев, только сухое! Мегиддо долина.
Худой рыцарь из мешка вытаскивающий чёрного петуха, чтобы ощипать: - Всё смешалось в голове Петра. Пустырник - не даром зовут. Ха-ха.
- Но коварен сарацин, бьёт кнутом, погоняя лошадь. Вы видели Константинополь, встречались со змеиным племенем? Отродье увы. А мне довелось. Устами своими говорят они с тобою дружелюбно, а в сердце своём строят ковы христианам. Да, мноие византийцы соблазнились в мыслях своих, совратились разумом с верного пути и облеклись в маски лицемерия, вы знаете о ком я говорю, а если не знаете, то придётся узнать в своё время, зло пахотно и подстерегает всякого, лукаво зло и неисправимо! А мы с вами - исправимы! Кто соткал паутину лести в своём дворце и за приятеля своего меня, Петра, выдаёт. Но это вовсе не так. Коварен Алексей, подл как зреющая сера в вулкане прикрытая белым пеплом. Одеждами своими царя Константинопольского он прикрывает область бесчинного духа своего, желч алчобы и гниющие язвы на поганом сердце своём. Седалище его изумрудами обманет, руки его мановеют над скрижалями, слово - глупо и множественно. Он тот, кто как Молох младенцев невинных присягу в огне принимает, опершись на кость трупную как на посох. И сам скоро сверзнется в паутину. Ха-ха-ха. Говорят, мол, и этот "мол" - у моря, младенцев, которых приносили в жертву Молоху, кидая в жерло медного быка, истукана в человеческий рост с большим пузом, сидящего как Будда, только с бычьей мордой вместо человеческой головы, под пузом же Молоха разводили костёр, чтобы младенцы корчились в страданиях, умирая от кипящего масла, пол часа мучаясь, свариваясь в масле не так, как от шока в кипящей воде, жрецы финикийские обучали корабельному мастерству. Которые-же по-смышлёней оказывались - толмачами у купцов. Нкоторых делали купцами. То есть, если раньше и в самом деле варили в масле младенцев, то нашли способ использовать их более цели сообразно. Матери младенцев тоже знали, что - это всего лишь ритуал такой, никто их детей не варит в масле, их просто отбирают у матерей и делают из детей - интегральную единицу в Финикийском царстве. И это очень милосердно со стороны жрецов, опять если не учитывать выгоду, а она - очевидна. Детей принесли в жертву языческому идолу, как приносят и ныне идолам стяжательства и тщеславия своих детей многие - они посвящают своих детей идолопоклонству. И что плохого в том, если ребёнка с детства обучают корабельному ремеслу, или языкам, либо торговле? Плохо, что Молоха создал сатана, зная влечение сердца человеческого к деньгам, эту срамную громадину из ничего, позволю своему языку - из праха Г-споднего? застенчивую силу, которая настолько владеет намереньями человека, что становится самой сущностью его обитования на земле. Вы слышите - сущностью! Какой? Ведь Сущий только Б-г, а мы лишь его рабы и созданные им отражения Творца. Поэтому душа переведённого через огонь и посвящённого Молоху - нечиста и подлежит переизданию. Нет в такой душе для нас стремления и уподобления. Она близка как уголь у костра, и водой становится для омочения ног в раю, ибо мы, истинно верующие в Христа и составляем своим телом, наполненным водой - огонь в раю. И поэтому трепещет мальхут вспыхивает моя душа на язычников, ибо своих детей они уготовали быть не долгим огнём в этом мире, дабы стать лужей предворотней у входа в рай. Но мы все с вами - пилигримы в стране чужой, и лишь одну познаем сторону в этой жизни - быть неотлучными сподвижниками Христу, в верности Ему только одному, Сыну Б-жьему. А вся другая земля наша, наша твердыня - оползень, наша жизнь - приближение к Спасителю в земле обетованной, дабы вознестись в милостивые руки Творцу.
Раймунд Тулузский, человек более верующий из прочих дядь и братьев вышел посмотреть на настроение своих солдат и долго рассмтривая глаза, чавкающие рты при настороженных речах Петра Пустырника, уже пьяные веки на лицах к полуночи иных прослезился, скзазав про себя: " Чуден человек, вот и мера моя больше и нести мне долго этих "добрых" лиходеев, но как-же не изумится их открытым сердцам? Они так близки мне и надежда во мне никогда не умрёт, иссякнет быть может, это мне ниспослано такое войско. Свыше! Пусть Он решит кто ближе, или дальше. Я же не впрве полагать. Всякие люди, всякие. Но... Я хочу их всех знать по-именам. Боэмунд когда-нибудь оступится в своей алчности, но не мне его судить, конечно подам руку. Неприятен? Отнюдь. Он тоже человек обуреваемый страстями. Как сложно совладать с ними, где мне не знать об этом. А ведь знаю я ничего. Ничего я не знаю как вот этот, например вытирающий соплю, так заворожённо проникнувшийся, разве он дальше от Г-спода, чем я? У них, у многих я нахожу след разочарования и некоторого сомнения. Но я не могу выстроить вполне пригодный план, как это сомнение пробирается в душу. Смятение! Я знаю, что такое возможно, но у меня, лично, не бывало ни разу, и я не хочу, чтобы это приключилось со мной. Предпочту спасти свою душу, как спасают шкуру иные... Но разве большие праведники не спускались от своих праведных душ, чтобы спасти неимущих во многом унынников? Но только не я, мне нельзя опускаться со ступеней праведности, где нет таким лёгким построениям как уныние, не верие, усомнённость, скорее я усомнюсь в том, что есть ли какое-другое счастье находиться хотябы в крайней отдалённости от Вс-вышнего, хотябы в крайней, но надеясь на приближение. И это стремление оспорит лишь Пётр Пустырник, загибает он конечно почём зря, но я даже задумался: Как он спасает свою душу? Но может спасти души других! А я всё посылаю отряды, но все, отдавшие жизнь в моём сердце. Не могу я душу всем отдать, они погибли, я видел смерть некоторых, я с ними живу... Этот Пётр вполне согревает душу тем, у которых она есть. Позорный я человек. Не всех похоронил. Да пускай их тыща будет - все мои братья, люди они... Завтра. Завтра придёт. Завтра - о сколько делов...
- Святая судьба вновь скребётся к тебе, сеет над вами воды неисторгаемыя и долгота жизни и пропитание на вас нисходят - дабы веры всякий преисполнился Святой! Ожидающий как невеста со светильником не уходит обивая пороги жениха, так и вы, вступая к чертогам Иерусалима, не будучи блядьми, обрящите всё и многе болше того, чем терзаема душа грешника! Нетерпиливый же впадёт в нужду и суету мирскую средь сотканых сует и станет подобен мулине двум спешашим одна к другой стёжкам: одна волна упорноя, другая - глупый осёл. Ибо сказано: "Не паши волом и ослом вместе" . Ариэль!!! Не смирятся многие, ищущие выгоду на пашнях своих всеми возможными средствами, умножая детей лжи будут умножать греховность человечества и помыслов беспечных дум. И будут блеять стада неправедников над ними, позволившими ради благосостояния своего растить детей ото волов и ослов, внищая в них правилами своими, выйдет аспид и пожрёт их. Другой я вам путь предлагаю, путь праведника - к заповедям, в Иерусалим. "На том пути орущий справедливо взнуздает жестоковыйной шеею своей славу пред лико Г-спода, непостяжимого другим. Взыщет благородное поприще себе и своим потомкам, явив всесердечную преданность Г-споду Христу, и так потоптаны будут змеи, развратных желаний - саранча. Здесь они живут, здесь набивают кладовые и житницы свои, а мы не так. Мы пришли в Святую землю подобно Иисусу, не имея за пазухой кроме хлеба, как лишённая своего света луна, стирая кровь со лба и ладоней. Сын Б-жий вознёсся на небо и нас позвал за собой средь тысяч ярких звёзд.
Человек, поджаривающий тушку общипанной курицы на всаженных около костра веточках: - Пытается объять необьятное. Скорулупица, засевшая в трещинке посоха пророка.
- Земля обетованная, земля щедро одарённая сиянием небес, Велика извечная земля где воскрес Христос. Здесь не убивает лев; и коршун стремительно зоркий очию не падает с кручины ниц на гордо скачущих лань; не хватает из стада ягнёнка волк; нет диких глаз псовых; нет змей пожирающих козлят; голубь не прячет в перья голову; орикс и олень привольно пасётся на придольных пастбищах и возвращается вновь на водопой не слыша рыка скимена; солод, что вдова посыпает на крыше сушится, птицы небесные не склюют и вора тут не найдётся; примерно вьётся хмель и чечевица даже по оградам и гнёзда вьют аисты зимой на твоём чердаке; пиво не киснет и зуб не болит; мытарь за налогом опаздывает, и сердце не плачет твоё сегодня, что пропустил синагогу; сроки платежей - пока не иссякнет в точиле масло, а виноградники открыты для бедняков; левит приглашает на ужин к себе, стережёт гостя, опасаясь, как-бы не остался гость обделённым; ячмень не покрывается ржёй и роса на траве ежеденно; жёны сидя рожают без боли и муки, а дети, выйдя на свет борьбу устанавливают только лишь с тобой; от усталости не опускает рук муж; жена не отгоняема, когда руки мужа поднимает и он поощряет её улыбкой; смеётся дитя; у быка здесь голос газели, а сова поёт соловьём; днём солнце и ветер воют Осану и ночью не утихают прибавляясь скрипичным сверчком. Нас ждёт земля, которой равной нет среди других, и только грешники изнывают в незнании, говоря противное.
Симонн маг, пожаловавший в Тулузский отряд найти палача Мальфиуса Ориентали и дать тому некоторые указания, мимоходом: - Полное счастье! И вороны все белы - как будут добычу мерить; у тигров вымя растёт под брюхом; леопард лежит с бабуином деля бананы; кошки крысам помогают мышей ловить и загрызать; жёны чётко решили после рождения ребёнка, ещё штук пятьдесят нарожать, а зачем рулады песнопевные, зачем дурачиться сатаной, пускай муж сам и рожает, да ладно, без мужа нарожаем; собаки лают - в ушах свирель; играет на органе Бах - анахронизм, на хер Бах, пускай любой вертопрах с лютней играет только пасторали; а коровы не молоком тогда, а пусть шахером, самагоном, вместо молока доятся; в терновнике по ночам радуга слепит глаза наблюдателей; жирного бегемота забыли, ах ну как мы забыли жирную землю- пусть из цветов состоит. Причём - вся! Ядерная катастрофа какая-то получается, пока не убегают тени. А что пчёлам делать, они как будут мёд нести, если вся округа не будет нуждаться в них? А кто работать будет? Г-сподь? А - вы?
- Итак действуйте и пойдите к Иерусалиму пока не исчезнет день и убегают тени, и вера, христьянское царство, и что важнее Гроб Г-споден, и вы, и все, вы благородные рыцари могли получить осуждение, но вечную награду в небесах...
Симонн маг Фульхерию Шартрскому: - Не наливай ему больше вина, слова путаются, исчезни, он сам не найдёт, заворажён собственными потугами. Знаешь почему аист - нечистая птица, а голубь чистая?
Фульхерий: - Никак нет, сударь, не знаю, а нужно ли это?
Симонн маг: - Ты артист Фульхерий, а я тебе скажу: аист заботится для детей своих, свивая гнёзда там, где ему предназначено. Аист заботится о своих птенцах. А голуби срут на всех. Вот и мы заботимся обо всём человечестве, поскольку мы - избранный народ...
И вот вам притча о благородстве воина Христа: " Возьмёт такой во всеоружие - ревность свою и твёрдость духа к отмщению. Отбросит нужду почестей, с любовью пойдёт на брань всякую. Грачи каркают - не беда, лекари не спят! Врагами полнится земля под ногами. Облетела правда весь мир - и она броня уже для всякого, готовного пойти и стараться, суд Б-жий не лицеприятен. Возьмёт с собою воин в путь - щит, святость. Возьмёт мечь - долготерпеливый. Возьмёт с собой коня, впалого мордой - то честь твоя, тащи за собой. Ещё много чего возьмёт, но когда битва настанет, больше провряет - чем гордиться ему? Строгий гнев изострит он против безбожников, заставит работать в аду их. Понесуться меткие стрелы в гортань твою, и молнии с облаков падут, как из тучной нивы, полетят в цель искры - переполняем воин отвагой! Вознегодует и скажет в сухом казаите: "Напрасно!" И как из камнемётного орудия звон услышет, с яростью понесётся в даль, свирепые реки ни по чём! Востанет как вихрь и развеет пыль, по лужам пойдут круги. Неспровргнуты Святыни - нет, что за дело лихое? Шеи надлмленной трости непокорны слову Евангельскому? Знайте, кто страшится попрёков - тем облекаете вы себя в треволненный трепет. Другие спасут душу свою! Кто погибнет - спасёт душу в новом царстве; кто имущество заклал - заколи новую жертву Христу; кто отчаен и имущество своё сложил перед победой - великолепный замок построен на небесах; кто в толпе сражается - кущи райские, кто малосилен и обрёл силу - первоходец в раю! Кто в плен - тот в плен, кто в стан вражеский - тот в ад; кто трусостью принарядился - того ниспровергнутъ в огонь ада, нет желанней для героя победы! Доблестью почёт сужен. Толпа ликует, на балконах узницы дают тебе свободу, восторгается человек и спешит прибавить радение пред Г-сподом, Творителем миров.
Группа рыцарей: - А пойдёмте все спать. Достаточно!
* * *
2-го июня отряд Гундомара подкатил кособокю "квазимоду", сколоченную из бревенчатого остова и досок, обшитую щитами к башне Гонату. Никейцы ни чуть не смутясь стали обстреливать осадную махину стрелами с огненными запалами, битый час забрасывали квазимоду камнями и горшками с варёной смолой, пока осадная турка не растрескалась по правому краю щитов, задребезжала гусиным гомоном, и как подожённая курица взвилась к верху ошпареннымы огнём перьями, а несколько воинов, осеянных пламенем в ужасе упали с верхней плащадки на внутренние опоры и подломили их своими телесами. Воины напирающие на станину башни внизу отшатнулись от горевших заживо товарищей и попытались всей силой сдвинуть деревянную кулебяку назад от стен Никеи, тем ещё больше сместив центр тяжести от подломленных опор. Осадная махина крякнула как оторопелый слон, чуть попятилась и накренилась под своей тяжестью, стала медленно заваливаться. Воины Гундомара, которые находились поблизости к осадной башне, с криком устремились на помощь двадцати пяти воинам, остающимся в накренившейся деревянной колонче, подскочили и прочие отряды Гундомара, Аршамбо, упёрлись в брёвна башни плечами, воткнули подпорками сариссы, но все попытки с их стороны оказались безрассудно тщетными. Осадная машина, претерпевшая на своём остове несколько затяжных штурмов с охрипшим грохотом рухнула, погребя под своими обломками почти весь отряд Гундомара в общем колличестве не менее трёхсот человек, а может даже все двести. Сам бравый сбитень Гундомар в прямом смысле будучи "отцом" буйным бойцам надолго затаил злобу к инквизитору Колостоме, ибо именно Умберто Колостома своим внезапным визитом и пустопорожними подбадриваниями обрёк отряд Гундомара на такую гнусную и бесчестную погибель. В первый же день осады, ещё не приноровившись к ситуации, что называется "на сухую, в просак не пузырится, не лопается ничего" угодить прямо в когти смерти, и не в победный час лихо-ли, или с неприятельским полковым палладиумом под мышкой, а под собственным "троянским конём" быть погребёнными, какая почётная кончина. Шипел, раздувая брыдлы на мясистом лице Гундомар, и не было заметно отличий между шрамами и морщинами очерствелого командира, они сливались меж собой: "В первый же день турка проклятая обвалилась, курва косолапая, а ведь эта свинная шкварня, Колостома знал, знал подлючий сын, что турка обвалится, даже я - старый хрыч и то чую, знал Колостома, что башня обрушится, отряды Раймунда берёг, конечно за золотой пятачок, чуял, рыскал травли, который ближе к собственному сердцу, чем у чужого в рукаве. Знал! Ой беда-беда. Послал нас на верную смерть, а как-же, пусть, дескать, простолюдины из шантрапы страдают, а мы "Тулузские" из мисок с каймой "папской" швиркаем ужин, баланду жрём. Не по нам коверкот. Ага-ага, жаба в копюшоне, я те ноги видерну, сначала одну, потом другую. Голову тебе Колостома открутить мало, гажье изрогово. Ну попадись мне на поле бранном, клюв ястребиный, по скулам высоким тебя колотушкой, я не промахнусь, пусть балисты завидуют, костяшками в носрогу крючковатую твою, а потом весю хребтину распну свинным носком сапога. Ну попомни мои слова Колостома, отзовуться в твоих ушах стоны моих воинов, волшба тряпичная расплавлена в них будет, я растопчу тебя Колостома, как гниющую собачью конуру! Ударилась об земь. Говорил, алес, выйдет напором взять. Не вышло. Золиным прахом развею по ветрам, пришибу подсвинок инквизиторский... "
"Чиканулся совсем Гундомар", - отвечал на слухи, доносившиеся от лагеря Боэмунда, Колостома, но с Гундомаром изъявил всческое поперечье не встречаться даже под вынужденным приказом. Избегал мимолётных рандеву.
У Боэмунда появился значительный повод отклонить предложения Раймунда дальше участвовать в осаде стен Никеи, напротив - увести свои отряды к озеру, зазнобив за собой право лишь посильной помощи, которая ограничивалась дозором и разведкой мелкими вылазками. Приступ Никеи продолжался силами Раймунда Тулузского. Боэмунд начал сооружать восьми этажную башню, истратив на людей, прокладывающих дорогу к колёсам башни, только несколько сотен изнемождённых.
Семиглавый змей Левиафан-Ламшату, в миру носивший имя Алексей Комнин, послал в подмогу сражающимся у стен Никеи битком набитые повозки, которые из Константинополя достащили лодки и сборные суда для присечения курсирования по озеру Никейских судов, доставляющих в осаждённый город провиант. 17-го июня суда из Константинополя спустили на воду Аксанского озера. В сопровождении к не весть какой великой флотилии Алексей добавил отряд под командованием своих изворотливых легатов Мануила Вутумита и Татикия. Суда блокировали передвижение грузов с берега в Никею. Положение стало складываться не в лучшую пользу для осаждённых. Триста башень и высокие стены Никеи могли месяцами держать оборону, пока по озеру в город поступали поставки провианта. Да что там месяцами? Город торговый годами мог был оставаться запертым, пока отряды крестоносцев не испустили бы дух. Но суда перестали безнаказанно курсировать по озеру.
Кылыч-Арслан, управлявший защитой города, узнав, что Алексей приложил свою руку к осаде Никеи, а легатство Византийской церки далеко, от настоящих притензий, понял что дела города приобретают самый печальный оборот, попахивает ферзеперьзевым гамбитом с последующей патовой ситуацией, а любой щелчёк пальцами, любое мановение этой пресловутой руки императора Константинопольского - гвоздь в крышку гроба для Никеи и будет звучать у уха жителей, что бой барабанный и взмах клацающий кнута Ифрита. Анну Комнину взять, ещё ничего. Но с Алесеем нужно жертвовать даже, пока воины не родились, войском Уныл в замешательстве Кылыч-Арслан. Но вовсе не на долго. Тайная встреча между Кылыч-Арсланом и Мануилом Вутумитом, представляющим интересы Алексея Комнина, произошла на закате 18-го июня.
Собаки за стенами города за-лаяли сдавленным свором, кромки стен загорелись солнечной опалиной. Завели рулады песен озёрные лягушки, и ночь спускалась на рыжие макушки утомлённого города, когда две лодки поровнявшись бортами стукнувшись слегка.
- УА-А-Аллах У-Акбар, - пропел Мануил, приветствуя Кылыч-Арслана, одетого в чёрно-серебрянные доспехи, долго не отступая поклона.
- Аллах У-Акбар, - ответил не поведя и бровью Кылыч-Арслан.
Татикий, стоявший рядом с Мануилом в лодке и чуть сгорбившись, показывая свою вице-канцлеровскую роль при после: - Голову мою снимите с плечь, о великий халиф Никеи и возлюбленный пророком Мухамадом сын своей отчизны, велико-сияющий в свете звёзд и неба Кылыч-Арслан, ибо я - всего лишь язык, произносящий послание, я - бумага, запечатлевшая слова Императора, я - фетва, выскобленная на овечьей шкуре, я - ничтожный звук вещающий строку. Путь живот мой будет проткнут, если только не снизойдёт халив до милосердия пощадить меня, бесславного раба в ваших глазах, но мне было велено передать следущее: "Сломайте щиты ваши, копья низринте на землю и не вступайте в сражение с французкими насильниками и вандалами граждане Никеи. Расседлайте коней, с уключен сверзните вёслы ваши, не оставайтесь в шлемах, отстегни воин ремешок. Точильный круг для мечей пусть будет поставлен на педаль и зачехлён, нет надобности секиры заострять, снимите брони и зайдите в арсенал, чтобы оставить оружие своё всякий, но не беря его против неверного, шлёт вам привет Алексей Комнин желая только мира одного. Ужас и петля для тебя житель Никеи, от подсекателя гнилых стрючков на пальме до главенствующего вельможи, говорит Комнин - француз дерзок и беспамятен в гневе своём. Убереч тебя Кылыч-Арслан желает всеведущесть императора, ибо знал с детства патоку от пророка, надеется спасти гордость и высоко поднятый подбородок величайшего из сынов востока. Если порвёт ворота твои ворог европейский и спадёт с них печать, кровожадный рыцарь вступит во владенья твои с тщетой смерть ищущей, утопит в крови младенцев твоих, узурпирует жён чернооких для безродных утех, сожмёт кольцо на рабах твоих, поделит дочерей. Кто убежит от ужаса - в яму упадёт и расторжен будет; кто выйдет из укрытия дома соего - уж более не увидет ставен; кто внидет в пепел - на куски поделен будет между ванадла, и каждый из них не знает стыда и чести, упьётся жизнями жителя Никеи, выблёвывая кости и рёбра детей твоих, о мудрый повелитель! Ярость варвара французского не ведает преград, она слепа и беспощадна, не знает ограничений...
Кылыч-Арслан: - Успокой своего ущербного певца Мануил, давай обсудим условия сдачи города и мой иммунитет.
Мануил: - От лица Алексея Комнина могу пообещать всей твоей семье и жёнам ограду от пьяных нечестивцев французкого войска, физическую неприкосновенность как особый статус "друга императора". Ворота Никеи придётся открыть, но главней - вожди французов Боэмунд, Танкред и Раймунд уже доказали верность свою рабскую императору Алексею, о чём могут тебе отрекомендованы быть документы, скреплённые печатью...
Кылыч-Арслан: - Другие демонстрации я вижу перед стенами своими. Да и Боэмунд с Танкредом так и не присягнули на верность императора. Ведь так? Когда?
Мануил, рукой прерывая Татикия: - Всё уж, остыл пыл и гнев французких предводителей, уселись квокшни, они и сами дрожь телесную имеют, но ни за что не предаст каждый воин из них прозьбул перед чумазым отродьем, с ними не голосом ислама, голосом тихим можно договориться. Ведь каждый из этого бесхалаберного войска подчиняется вождям, а вожди рано или нынче примут ленную присягу, которая, осутудит накал их гневливой самоуверенности, наложит на них почёт и следование правилам.
Кылыч-Арслан подняв верхнюю губу и показав волчий оскал на лице рванул раскрытой ладонью с оттопыреным большим пальцем: - Брось Мануил, разве я не извещён как этот жалкий плут добивается ленной присяги, как вы её называете у себя от полупьяных князей? Хитрой вольпой! Слышал. Насколько моя уверенность может быть обоснованной в том, что эти рыжие псы не станут гасить огнём и насилием свои упрёки?
Мануил: - Но кто хозяин псов?
Кылыч-Арслан: - Сколько лодок у тебя Манул?
Мануил, поняв, что этот двадцати семилетний араб с красивым, хотя, откровенно неправильным, точёным лицом и большими, проникающими в душу неискушённой девицы, глазами не только труслив в своей бахвалистой душе, но к тому ещё и вполне глуп для ведения переговоров, ему бы лишь лицо своё не измазать в грязи перед великоречивыми девизами и стихами из Корана, но на поверку - нет наследия и отваги Мухамада в сём арабе, неистово блистающем воронёно-серебрянными доспехами в томливой сепии луны, увы, не блещущит он умом. Поэтому Мануил сменил подобострастно-назидательный тон на просто назидательно-издевательский (всё верно - не поймёт хлыщ): - В снаряжении имеем двадцать судов и лодок, без помех способных переправить через озеро вашу особу, всего двадцать, но... Но в том случае, если мы согласимся с тобой нынче-же, то лучше переправить сначала жён и казну ночью. Утром отдать приказ направлять стрелы в сторону юго-востока на отряды Раймунда Тулузского, чтобы поддержать боевой дух и твоих воинов. И непременно завтра вечером начать переправу оставшейся казны и купцов, таким образом мы выиграем две ночи спешно переправляя всё, что имеет ценность не достаться французкому войску. Я вижу по твоим напряжённым щекам, о великий халиф Никеи, что тебе не по-нутру подобное бегство, напомню кроме о джихаде к неверным.
Кылыч-Арслан, посмотрев со всей ожесточённостью на Мануила, какой обладали его арабские глаза, привыкшие видеть раболепие в своих жёнах: - Что ты знаешь толстобрюхая свинья о джихаде?
Мануил, специально не давая ухмылке пройти через пухлые губы, знавшие вкус разной крови, в особенности своих многочисленных, и так-же многочисленно погибших врагов, даже не напряг морщины между надбровных дуг: - А вот что! Не имею сведений каким образом ты сможешь выполнить волю пророка, но если падёт Гонату, то ворвутся в Никею силы, о которых твой старший брат ничего не сказал, кроме: "Шайтан". Сломишь ли ты их, когда досели не видел ничего подобного войску вандалов? Они клянуться в своих соборах, и пришли в твою землю разве следовать установлениям пророка? Вовсе нет, они пришли в чужой дом, и пока им не достанется этот дом, чтобы справлять свою нужду у стен, они будут грабить, убивать и наслаждаться выкорчёвыванными языками хозяина этого дома. Постарайся понять - Алексей Комнин не хочет потерять Никею, и не должен потерять стен её, как и купцов, как и тебя, о, Алльхам-Дуллиля. Ведь когда мы впустим французов в город, и язычник успокоится до того, как снижать жаду кровавую свою, то впереди у француза зияет ад, где пить ему зловонный кипяток, столь омерзительный, что будут они глотать его с великой мукой. К французу со всех сторон подступит смерть, но не дадут её вкусить. Их детей всякий день будут мучить, а отцы есть кисло-горький плод Дари в утробе поглощая плоть собственных детей. Джелаль Эд-Дин Руми. Ты слышешь ли Кылыч-Арслан, Алексей Комнин знает, что джихад должен победить на всей земле Халифата, но надеется, что Константинополь ты оставишь так-же, как он предлагает безболезненный выход тебе и всей твоей семье.
Кылыч-Арслан: - Бисми... Ты меня водишь за нос. Куда поедут все сокровища Никеи?
Мануил: - В том нет тебе ущербности. В Константинополь. Пока не соберут войска твой брат и Данишменды, чтобы втоптать в грязь грязного француза. До тех пор мы предлагаем тебе полную сокровенность всей казны и твоего имени.
Кылыч-Арслан: - Вот уже "Мы"?
Мануил: - Нетттту ло никакого повода для беспокойства. Подумай, Гонату завтра, или в ближайший месяц падёт. Забери наши лодки, коли хочешь умереть и доставь ещё несколько воинов, что-бы научить стрелять из лука по осаждающим французам - собакам шайтановым, которых найдут твои соглядотаи - что ты против войска французкого? И разве пророк сам не боролся с язычниками одреживая то неудачу, то успех, веря всегда в победу и никогда не сдаваясь в плен? Ты готов продолжать упорствовать и сдаться на волю нечистого насильника французского? Или продолжишь Джихад?
Кылыч-Арслан надул губы и смотрел куда-то за Мануила поправляя правой рукой съезжяющий со лба от капель пота шлем.
Мануил: - Время движется к зажиганию факелов на стенах, тогда уже ты не сможешь отдать приказ притушивать постепенно на стенах факела, чтобы мы за ночь успели перебросить на берег твою семью и жён, казну, самых вернноподанных купцов. Затем и в следующую ночь начать переправу. Я уже рапорядился выкатить к отрядам Боэмунда четыре дсятка бочёнка вина и хамсу отравленно сикеры. Хотя ты всегда вправе расчитывать на двадцать лодок, посланных Алексеем как на египетский Харпи, которым легко можно перерезать наискось глотку...
Кылыч-Арслан скоротечно через раздумья: - Не произноси при мне больше имени Але... подлой лисицы шайтановой. Саид, командуй переправой.
Мануил: - А вы уже и казну приготовили к отправке, как я понимаю?
Кылыч-Арслан, повернувшись спиной к лодке с легатами императора Константина, почесал зудящюю от пота ложбинку на шее и ничего не ответил, только громко сплюнул, распотрошив прыгнувших в разлетающиеся стороны водяных прыгунов (насекомых).
После раскрытия ворот, Мануил и Татикий распорядились половину казны, свезённой на берег Аксанского озера от дотошных взглядов, отправить на тех-же подводах, которые доставили лодки, в Константинополь к императору Алексею Комнину. Сургучёвые руки казночеев с радости приняли воодушевлённую оферту от Никеи, ведь известно, что ни песок, ни вода - не властны над временем, а сургучёвая печать ой как даже и весьма! Одна треть трети казны была отдана Боэмунду Таренскому и Раймунду Тулузскому, правда по отписи, довольно-таки прозаично отражающей общее состояние войска французкого: - полное отчаяние, граничащее с знойно-алкогольным помешательством. Лагерь Раймунда Тулузского гулял напропалую. А каждому из воинов Боэмунда Тарентского была роздана под подпись чёрточкой - какое-нибудь украшение, серёжка например девичья.
- Каждому - по мер его, - взвесив слова ограничился Боэмунд.
- А как-же бляди, у которых не то, чтобы на ушах, в загашнике уйма туч всяких украшений, - напускно изумляясь выкатил глаза на совете Гундомар.
- Красивы украшения в глазах девицы, - отметил невзрачно Боэмунд.
- Это всё Колостома, - стукнул кулаком об стол Гундомар.
Войска Боэмунда, хотя им и никто не запрещал, гурьбой подобрались, подъехали на конях, затравски ворковали поднятыми мечами у ворот Никеи. Рвались познать жителей так быстро отдавшегося города. В воротах их ждал отряд легатов Мануила и Татикия. Земля сотрясалась, словно никто в ней зерна к пашни не засевал, упал на железную землю кусок гранита. Замерела песня Татикия. Войско Боэмунда требовало кроме ничтожных, частью серебряных, серёжек, большего гонорара - всё парнасэ! Тогда Мануил Ватумит принял решение и поднял, затряс высоко над собой меч в сумятице толпы: - Великие воины Христа, наконец ваша доблесть снискала христьянское проведение. Сдался город малохольных торговцев, армян и греков, Никея, ну так вы знаете, разрознена и потоптана вся. Не обилием мечей и подстилок под сапоги, но Никая пала, и следки ваши сохранились! Они, беспечные судороги, они - трусливые твари открыли нам окна свои - влезай каждый, кто быв смелым! Да, мы долго думали, что пожертвовать тысячями из вас, чтобы вы гибли под ливнями стрел и тучами огня, града, разбивающего голову товарища вашего, но нет, не бывать такому. Не погибнет отныне товарищь ваш, не прикроет щитом его могилу друг, не прольёт скупую слезу отмаливатель, сегодня и сейчас, мы войдём в город Никею, который отдался нашей с вами отваге и мудрости императора Константинопольского, ибо вы знаете кто принял присягу верности ему! Все вы - знатные воины и безраздельно любит вас Алексей Комнин, иначе бы, вы не наслаждались тучными холмами, скромно одаривая верховенство императора каждодневной усладой духа своего на земле сливок и сладких щербетов. Ибо и ты, и вот он, и ты, и ты, и мы все - служители Христа. Войдём же в город - покажем задор свой, не чуя обиды, как в распхнувшиеся ложесны небесные. Пойдёмте братья, я покажу каков этот город. Успокойтесь. Всякий будет лежать сегодня с блудницей, либо завтра достануться куда большие блага, на розовом ложе и утопать в нём не помня своих ран. Забудте на сегодня, что вы воины, вы воины, которые с нежностью пришли овладеть царицей востока. Сладостной, богатой, ждущей и вздыхающей, отвесте ей поклон и войдите в лоно ея! Сотня первая воинов получит самые сливки.
Конечно завязалась сволочная склока между рыцарями за Прима Нокти над Никеей, но потом толпа рыцарей хлынула в город, разграбляя склады, потешаяясь с девицами. Однако всего несколько сотен. Хорошо обученные стражи Константинопольского легатства под усердным командованием Татикия оттеснили от ворот остальных рыцарей Крестового паломничества, бьющих гардами друг другу морды, а потом и вовсе - закрыли ворота Никеи. Таким образом - первая сотня рыцарей осела в паранже на главных улочках Никеи, встречающих в своих домах рыцарей разве что беззубой улыбкой сморщенной старухи. Прочим - вход был заперт, до предаставления собствнноручно подписанной папой Урбаном Вторым, заверенной индульгенции, позволяющей открытый доступ к благам погрязшей в нечистоте языческой земле сарацинской.
Ночью 22-го июня Боэмунд Тарентский облокотившись на парчёвую подушку, покладенную на подлокотник доставленного из Никеи трона некого визиря с плохо прошфурдеющим именем сидел в своём шатре и чистил огромным ножом, которым впору добираться до хрячьего сердца, чистил сиреневинькую кожицу инжира и вообще не переживал по поводу недовольных голосов из воздуха.
- Нет, это даже не кожура, - говорил Боэмунд, - Это какая-то плёнка плеврисическая, ну как её поддеть, уж пальцы все обтекли, а инжиры - вкуснотища! Сколько молоденьких, шальных и у-ю-ю лишил девственности, а плод этот течёт как плюгавая шлюха. Как-то мой приятель, с деревшуки Лю, Люнель, как его там звали Серджио из Люнеля, да, ага. Чучело бородатое. Такой грозный с виду, торс - кирпичная печка! Помню - празновали у меня в замке день рождения его. Пили вино, закусывали... ах, чем только не закусывали. Застолье, куралесили так, что силой мерится принурели, а хитростью всегда Серджио из Люнеля побеждал, громоздкий мужик в теле был, ещё и с мозгами. Огромными, как мамонтовы бивни, мозгами, дотошен был до логике. Но одно блюдо я запомнил - блюдо с мариноваными в оливковом масле молоденькими шампиньёнами. Серджио, пьяный вдрызг, забирает ложкой из блюда стайку буро-белых ушлепанцев - шампиньёнов, а грибы слюной текут маринованной. Серджио еле попав в рот ложкой и говорит заплетающимся языком: - Как сперма на вкус... Мы тогда его дружно на смех подняли, а-хо-хо-хо. Это-ж надо - мужику такие ассоциации иметь. Сосна, там был тоже человек один, встал из-за стола и не хотел более общаться с Серджио из Люнеля. "А пущай останется, дуракам везде слава",- подумал я. Право дело, я сопли с грибами ассоциирую, потому и не понятно мне, как, ну чё об этом говорить, можно ли вообще грибы хавать кашерно - Гои. Чёй-то шея занемела, посматривать на них. А инжир этот вкусный, только хер с него кожуру стащишь ножом, как девственница елозится...
Края шатра предводителя нормандских войск нынче натянули прочней обычного и приклали землёй, так, что Боэмунда и лошадиной упряжкой не вытащить было из своих пенат. Доложили, что Татикий изволит желать аудиенции Боэмунда.
- Да я и так знаю, чего поспешествуют эти недолгожители, слюнтяи, - отмахнулся от каштеляна, белокурого пацана, лет тридцати двух с уж очень пройдошливыми глазами. - Знаю, что инквизицию Адемара Монтейского будут снабжать деньгами. Думал, нафиг мне эти волокиты: "Гильдия нищих практикующих практологов предоставляет услуги испытавшим ленную поиннось по умеренным ценам, облагораживающие: кровопускание как обязательный акт гигиенической чистоплотности, банки с миазмами, подстригания ногтей, примочки пиявковые, примочки ртутные, примочки сколопендриевые" . Что за пошлось! Вот едет допустим человек на Святую, положим, землю, грустит и встречает бабу по-дороге. Нельзя-же сразу к бабе войти, чтобы не пить? Плохая значит баба, если её со своим счастьем вместе не смешаешь. А если баба плохая - то нужно выпить край, чтобы хорошая казалась! Наоборот, чем хуже баба, тем выпить лучше нужно поддать. А зачем останавливаться, если хорошие могут на дороге встретятся. На шмок там этот Татикий, гони его в шею. Скажи: "Пока инжир весь не съем и спать не соберусь, пусть блевотиной его от меня обольёт, после отдам приказ отправить кардоны к Никеи. Да вынеси ты им сундучёк этот , щас вывалю на ковёр инжиры, пусть наполнят золотом, откуда мне ставить стражников у ворот, на свои чтот-ли деньги, и почто ты приказы станешь отсылать, бедный как драхм?"
- Так ведь я, - зачесал за ухом белобрысый каштелян.
- А уйди уже, не улыбайся в глазах, видеть этого не могу. Харь кузлатых видеть боле мочи нет. Жертву тащи в шатёр, и чтоб как я люблю, с косыми глазами к полной луне. Так интересней. По-бёдристей, и... А пускай с два кулачка груди, но лучше, чтобы было за что подержаться. Смотрешь на неё, а у ней глаза причудливо косят и в них луна отражается так это - разно-перефирически, забываешь, что пора кончать...Белые, чёрные прохиндейки, рыжие, а лежишь на бабе косоглазой, и ух, куда у ней глаза глядят, а она ещё и елозится под тобой, а ты смотришь и смотришь, может чё выглядешь, но странно очень даже нескончаемо можно глядеть в такие глаза...
Продолжая слишком уместную для подобных интимных автобиографических буффанад насчёт города Никеи и бурных всплесков нерастраченной храбрости Боэмунда, скажем так: Цветы дарил ей Иван Иваныч, танцевал Иван Фомич, провожал Иван Степаныч, а ебал Алексей Комнин. А что вы, ребята хотите: Novus ordo Seclorum. Я так с самой любимой бабой на свете познакомился в клубе, а как зовут - не скажу.
И при чём тут почему отряды Боэмунда? По рассчёту их пускали в числе не больше десяти в город через кардон, ну ещё с десяток с ними, не больше через пропускной пункт в город, Никею. Многие и улицы запомнили. По ночам из города шествовали узёмками пришибленные караваны людей, накрытых дорожными плащами между полупьяных теней, молча и стараясь всеми силами переступить в тень деревьев.
А вот так подумаешь: бедные и несчастные паломники во Святую землю - французы, нормандцы, лотаринги, покинувшие родные кручины с мечём за спиной, а кому жить лучше не хочется? - обманутые пиллигримы пыльных дорог. Шлюх тоже - королевами обочин называют. Целый месяц ведь несмыкая глаза штурмовали город, забрасывая стены гниющими головами врагов, отягощая руки мечом полторашным, гаризимой, палашём и секирой, падушечки на пальцах в коросту сбивая от титевы, великолепные коллосы - рыцари Креста! Грелись простуженными ночами у костров, падали в обморок от зноя днём, о мешках с золотом мечтали, предвкушали безмятежное счастье и жаркие лобзания никейских блудниц - винище тут польётся рекой неиссяканной, влажные ложесна ожидают твой посох подле каждого из бочёнков, добродушные старики и старухи к ночи стелют постель из белоснежного льна, а на утро ждёт тебя отрезвляющий запашёк жирной от мяса похлёбки, свежий, дымящийся хлебушек, налитые, пузатенькие фрукты в корзине и обязательно кувшинчик вина. Это я о свадьбе что-ли?
- Красненького?
- Красненького!
- Холодненького?
- Ну конечно Веничка холодьненького, а какого-же ещё? Глупые у тебя вопросы!
Потирали руки рыцари ожидая как сарацины в ужасе буду прыгать друг на друга, как Святое слово мечём станет саднить, теснить, ранить язычников, потроша кишки в разные стороны, багняница брызг на лицах мусульман, вопиёт их голотка, только спустя секнду она будет пересечена до трахеи - и вот на те... Пришёл Мануил Ватумит и слизал, котяра губастый, сливки с пирога! И кувшин с вином умыкнул, падла, и коровье вымя досталось опять византийцам. Кардебалет, варьете, шумливый балаган, кукольный театр, шапито с сионскими мудрецами и сиамскими близнецами получается какое-то, хуцпа Алексея не знает границ! таким, однако, образом и ведутся войны чужими руками и слава достаётся не сильным духом и умным в терпеливости веры, но хитрым. А вы говорите: "все войны почитай из-за религии ведутся" . раженья некоторые - да. Бывало. Вы подобную беспечность суждений Алексею Иоановичу скажите - тот не только ухмыляясь отвернёт лице в сторону, но ещё и пропыхтит в ответ: "А так оно и получается", разведёт руками.
Мало было того, что Никейская казна спешно переброшена на обозах в Константинополь, отпущен сарацинский принц с роднёй и гаремом, но жители города довольно скоро вернулись к своим обыкновенным делам и скидки даже у мурлыкающего торговца не допросишься - какая паскотность! Ни одна мечеть в Никее не оказалась разрушенной, а всем рыцарям под страхом виселицы запретили утолять свою жажду наживы, да что это за мудрость такая - они нас дурачат! Византийские патрули блюли честь граждан, получая солидный профицит из городской казны. О какой пьянке, грабежах и вполне понятном насилии могла идти речь? Так- всего лишь фривольные шалости и невинные проделки отъявленной отротчеством шантрапы. Подкараулить девку, возвращающуюся с базара в тесной улочке, пропихнуть ей по-быстренькому и шмыг от стражи в тенистую волокиту. Намять чёрнобородому сельджуку бока, проткнуть широкий пояс, прошитый кошелями, ножичком. Мелко, сукно, невнятно. Где задор, где вольная песня ветра в ушах от погони за чужим добром, где молотьба и крикливый делёж трофеев, где???
Воинства Боэмунда, Танкреда и Раймунда находились в великом удручении и расстроганности до глубины чувсвтв. Имя Алексея Комнина не сношал с разными животными и всех мастей чертями разве что сам Алексей Комнин, прочие-же рыцари чертишпорили его во все сомнительные для полового акта сосуды.
- Коварный старик, - готовился в лицо плюнуть императору Боэмунд, - Наглое отродье, жадный деспот, стелющий пышно-ворсистые ковры сатане.
Вторил Боэмунду Танкред: "Изворотливая проститутка вавилонская, да как посмел он стащить с нашего стола такой лакомый кусочек как Никея? Гнусный притворник! Мы поймаем тебя, Левиафан, удой за язык, вытащим из блудилища твоего наружу!"
Император Византии Алексей встречаясь с донесениями, содержащими подобного рода негодований ворох, обычно впдал в крайнюю степень совестьливой литоргии, нырял в старческую рассеяность, умственный дальтонизм и избирательную глухоту, в результате чего и Боэмунд, и его брат Танкред вскоре приняли ленную присягу строптивому императору. Каменный жгут сковал их шеи.
Как сказал один воин, носивший на груди пришитый красный крест, вырезанный из Варшавского сукна руками Петра Пустырника, похлопывая своего коня по шерстистой холке: " Ну чё, брат, пойдём, стало быть, в Антиохию, авось там удасться чё-нить открыжовничать" ....
Х И Р Е К
В недолгой безликой близости от лагерей Боэмунда Тарентского.
Кнута приняли в войско Боэмунда под начало Гундомара кузнецом, сначала подозрительно отнеслись к германцу с нависающими бровями и взглядом из подлобья, но как только Гундомар узнал, что Кнут знаком с новой конструкцией лошадиной упряжи, знает как ковать псалии с несколькими петлями и умеет собирать сложные замки и скобки для сцепления кольчужной попоны с ремнём оголовья лошади, то Кнута заключили в медвежью охапку и построили даже небольшую передвижную кузню с горнилом и круглой духовой печкой на длинных ножках. Такая печка странная, похожая на большой, пыжистый боками примус, с носиком из которого можно было спускать вырывающееся пламя и облуживать заготовку до обтекаемого налёта. Определили Кнуту и приличное жалование в приложение к передвижной кузни, лишь бы германец с темпераментом волка-одиночки не останавливал работ, изготовлял лошадиную сбрую для высшего руководства рыцарским войском. А Кнут знал своё ремесло и проводил в кузнице время до глухой зенницы, встречая лань рассвета земляничными глазами.
- Эш, шайма, - подбадривал огонь в горниле Кнут и ораньжевое от пламени его лицо растягивалось в довольной-сардонической улыбке.
На стене кузни висели ручки от череседельника, кольца разделения, бляхи, псалия, тройные кольца для пропуска подгрудных ремней, петли под грызла, несколько разноколиберных молотков и зубил. На деревянном столе с толстыми квадратными ножками валялась куча всякого хлама: погремушка часового, разбитый полковой барабан, шлем с кольчужной ширмой вместо забрала, сумочка с поварскими ножами, разломаный по-полам ыендальский меч, свёрнутый трубочкой половик зачем-то тут же, кузнечные щипцы, фуганок, парочку ржавых серпов, мельница для перца, во множестве дверные и заборные петли, костыль с железной опорой и прочая дребедень, которую Кнут отыскивал для переплавки. Нынче Кнут был поглощён усовершенствованием печки-примуса для точечной пайки металла, хотя и крайне не уверен был в успехе своих, трещащих висками, мозговых натуг. Почёсывал очерневшую от сажи бороду, поглаживал скулы, вытирал напряжённые глаза, уставившись в чертёж и небольшую модель из жести.
Симонн маг тем временем исчез невесть куда, что случалось с ним так-же часто, как случался понос в этих турецких землях у непривычного к острым перцам и зацветшей на солнце воде европейского желудка.
С лева от себя Белый вол видел зелёную кузницу с пробивающимся сквозь щели и приоткрытую дверь, с наискось пребитой перекладиной, рыжим мельтишившим огнём. С права серо-синюю кибитку в которой возили бесноватого колдуна. Оглобли кибитки лежали опущенными к земле. Кобыла паслась вдали на холме около озера, писала в ноги, но её вол увидеть в чёрной густоте кустарника и ивняка не мог. Из угла кузни выглядывала веером часть приваленного колеса, расколоченная вдребезги тачка. Ветки евора свесились над кузницей загародив луну в буром небе. Белый вол переводил голову из стороны в сторону, то на зеленоватую кузницу, то на синеватую кибитку, то опять на мельтишивший сизый огонь из щелей кузни, ведь волы всё видят в сине-зелёном спектре, и вопреки суждениям любителей корриды, не различают красный цвет. Цвет плаща пикадора и тряпки, которой приманивают взгляд быка, красный в большей части для сугубой зрелищности, и что-бы кровь быка сливалась с цветом ткани, не отвлекая глаза публики излишней жестокостью - такой своеобразный отвод глаз. А на самом деле ни быки, ни волы не распознают красный цвет, не ультра-мариновый, им просто этого не суждено. Главное - траву зрелую различать на поле, и выбирать ту, что посвежее, поэтому вол видит в сине-зелёном спектре и различает сотни оттенков зелёного. Сорта трав. Так стоял белый вол в поздних сумерках турецкого неба и тупо мотал мордой, пока не запрокинул голову направо, чуть развернулся корпусом и принялся жевать вервёвку, которой был привязан к дереву. Молол-молол в зубах верёвку доколе не перетёр и с болтающимся концом на шее снялся от стоянки кузнеца Кнута и Симонна мага. Побрёл куда глядели чёрные глаза в покрасневших от песка веках, ибо белый вол - животное строптивое и непослушное. Отправился-же вол сначла к блестевшему в луне озеру, а когда напился из вод, потряс головою и медленно поплёлся по тропинке от лагеря Гундомара в темноту. Припустил шагу. Уже за спиной еле горели огни рыцарского становища, уже перестали отдаваться в ушах гулкие тявканья собак и ночь заполнилась ухающими, бухтевшими звуками призрачных животных, стрекотом цикад, мягким похлопыванием лопастей пальм в тонущем ветерке, шелестом кустов. Вол шёл - видя дорогу перед собой. Уже час бородил вдали от лагерей Боэмунда. Рыцари там давно поклали мечи и спать соразмеренно собрались, когда подняв морду, белый вол увидел в небе перед собой тучку скворцов на миг застывшую в лунной мгле, а потом закрутившуюся в спираль. Белый вол остановился, спираль скворцов завязла в ветренных потоках, рассеилась так-же стремительно как и сложилась до этого в спираль, и тут открытое пространство пыльной дороги перед белым волом освятила луна. На дороге валялся растерзанный труп павлина-альбиноса. Белая птица лежала в небольшой разворошённой трефе на земле и в окружающем сумраке казалась ярко-белой, светящейся белой - как молоко. Хвост расстелился в пыли, головка палина была свёрнута и из клюва текла лужица крови. Брюхо белого павлина оказалось расторгнутым и в нём сочно-красная малина торчала набитыми гроздьями, такая малиновая горка, как груда винограда на блюде. Настоящая малина, только с крупными круглыми, пухлыми щёчками, большие ягоды - малиной было набито чрево растерзанного белого павлина. И когда белый вол понял всю полноту красок, весь яркий мир цветов, который различает человек, тогда колдун Жменя ощутил, что он колдун Жменя. Поля вокруг на секунду вспыхнули синим огнём, призрачный воздух охватился паргой, мир умолк в глазах, а сочно-красная малина в чреве белого павлина загорелась в глазах и застила ярким Малхутовым заполнением всё сознанье колдуна. Колдун больно открылся, что душа его целый год находилась в теле белого вола, и он видел весь окружающий его мир воловьими глазами.
- Я не знаю сколько дней и ночей провёл в теле вола, заперт в маленьком сознаньи животного, отвергнутым наранхайи нечистого животного, ведь белый вол - строптивое животное, а значит нечисто. Мне не хватало сил в ограниченном сознаньи вола, мне не хватало пространства мысли и души, я постепенно лишался остатков разума в голове этой скотины, шаткость, неустойчивость, обратимость всего обступившего меня мира так подавляюще стискивала в своей угломерности.
Темнота лунного неба, которую обычно видел белый вол растеклась по небу как жидкое пиво, колдун стал видеть многие краски мира, о которых забыл, находясь частью души в теле волоокой скотины. Посмотрел на мир остервенело, как смотрит перед смертью солдат в дуло греческого огня.
- Ну сука, Симонн маг, это верно его проделки. Сын легкомысленной идиотки с проституциюстирующимися наклонностями. Как он мог себе позволить держать меня в теле скотины целый год. Год выброшен из жизни. Но как ярок мир глазами человека, сознающего всю удивительность и превосходность Созданного Т-рцом! Велико Творение Тоё! Способен ли человек осознать всю прелесть и необъятность мира, пока не побывает в теле животного? Сможет ли наслаждаться всею той сложностью и постижением окружающего, как не могут позволить себе животные, ограниченные только лишь своими желаниями спариваться и жрать. Как яйцо разбитое ощущаешь голову, весь мир словно раскололся, а потом собрался в непостяжимую красоту. Деревья, листва, кружащая пыль позёмка, далёкий шофар, тоскливый как мычание стада в горах, червячки в морщинах коры, перья трефного павлина, каждая рисочка на пёрышке, дрожащее, живое простраство вокруг, дышащее духом материи, улыбающиеся с вершин звёзды, бесподобная полнота красок лунной ночи, каждый орган тела, к котором пребываешь.
- Но что будет, когда настанет утро, как поражён буду я, вновь увидев солнце человеческими глазами, - колдун испугался и зажмурил глаза.
Постепенно начала приходить самоуверенность, но колдун стоял голый перед окружающим миром, мышцы его несколько атрофировались давно не держа в руках меча, поскольку целый год его как одержимого возили в кибитке, выводя из неё только для справления нужд. Колдун потёр руки, растёр плечи, ведь турецкая ночь оказалась холодна. Удивительный мир, удивительный наполнял привычные воспоминания колдуна и переживался с каждой крупинкой, с каждой горстью света всё большими измерениями. Однако нужно было отыскать лагерь и согреться, да и стоять голому посреди ночи - совестливо как-то...
Колдун увидел в протяжных сумерках замелькавший огонёк. Отправился на встречу огоньку.
В неизвестном направлении шёл слепой путник с двухметровым посохом и зажённой лампой на голове. Такая лампа, напоминающая Урей (змейку на головном уборе египтян) : светильник медный с маслом и отражающей пластинкой. Путник был точно слепой, глаза белёсые. Колдун настиг путника пока тот остановился услышав мягкие шаги колдуна. Не смутил путника и голый вид отшельника. Не смутил, потому что колдун вильнул, и оказался сзади перед лицом Слепого.
- Ночи доброй вам человек, - сказал неловко колдун, отвыкший за год ворочить языком.
- Ну и вам так-же, и как поживает ваша граничащая с полиневритом алкогольная интоксикация?
- А ничего так себе поживает, - ответил колдун, - Павлина белого растерзанного сейчас видел с гроздями малины красной в утробе.
- Надо же, - покачал в стороны головой слепой путник. - Держи тогда Хирек . Не бойся, этот час плохо подходит для вручения тебе Сфиры.
- Простите мне вопрос, но отчего у вас лампа на голове горящая, вы же, если мне не изменяет зрение, хотя вполне часто изменяет, почти слеп?
- Ну почему почти, так и есть, как животные видеть мир не умею, разучился, - ответил слепой. А лампу на голове ношу по двум причинам. Ночью приятно путь держать - прохладно, но ведь и заблудится слепому ночью не трудно. Поэтому зажигаю лампу, чтобы добрые люди заметили меня, если с дороги собъюсь, увидели и указали правильную дорогу. А вторая причина - бывает и зрячий в ночи может заблудиться, а свет лампы узрит, и может мне предоставится случай вывести заблудившегося на путь истинный.
- Во как. Ну давайте поможем друг другу. Я в лагерь рыцарский иду, - шмыгнул носом колдун, начинающий кочинеть без одежды, - Только не знаю как тут ориентироваться.
- Осмотрись, - произнёс Слепой.
- Скажу сразу, я только начал постигать цвета красок, мне бы основоположение какое-нибудь...
- А ты возми этот камень с шева глазами, - слепой человек вынул ещё раз вложил в рки олдуну камень, на котором блестели семь глаз.
Колдун принял из рук слепого камень, потому что в голове сразу родилось желание накинуть тряпку на плечи перевернул каменью но семь глаз остались смотреть на колдуна. В камне сияли семь глаз.
- Ты кто? - спросил колдун слепого.
- Надень милоть, - ответил слепой странник с двухметровым посохом, - Это камень Хирек! Запомни, когда Симонну отдавать станешь. А сейчас я тебя немного поучу, надел милоть?
Колдун скорчил бровь и прилившая было кровь к вискам отошла.
Слепой перекрутил посох и стал по спине бить колдуна приговаривая: Ну так что ты там глупый говорил в таверне "Взмокшая борозда" о двух заповедях, которые человек не способен сознательно заставить себя выполнить?
Колдун, мышцы которого потеряли былую крепость, проведя год в кибитке, успевал только ставить нелепые заслоны руками: - Так я всего лишь рассуждал.
Слепой: - В таверне он рассуждал, на тебе, на ещё затрещину.
Колдун: - Так я и направлялся из пункта Алеф в пункт Самех, в синагогу, но неизвестно каким образом очутился в пивной таверне.
Слепой, посохом попав по предплечью руки колдуна, потом в сочленение плеча с ключицей: - И за это тебе причитается! Нечего за кружку браться, когда к Торе мысли направлены. Ать так тебя.
Колдун: - Ну а с кем было говорить?
Слепой: - Со мной, на тебе ещё два шишака на голове. Говоришь мол 611 - число Торы, а две заповеди куда делись - вот тебе две шишки на голове. Куда подевались две заповеди, сознательно не исполняемые человеком, поищем в мире Жмени. Одну ты обявил как Любовь и страх перед Вс-вышним, хотя - это две заповеди, а вторую иследовал как Шихху. И считаешь, что без твоего пропойного ума не обошлись бы мудрецы. Думаешь погладят тебя по голове за подобные раздумья? Я поглажу! На - по спине, и ещё раз, глупец! Значит кроме двух заповедей: Любовь к Г-споду, Барух ха-шем, Страх перед г-сподом, Барух ха-Шем, ты ещё и третью бессознательную в голове своей нашёл - Шихху, ну получи сверх двух шишек и третью.
Слепой ловко отодвинул ладонь колдуна и с пустым, бренчащим звуком опустил свой посох на правую часть головы колдуна.
- Ну хватит, сколько можно, у меня глаза опрокидываются, больно-же.
- Ещё не верищишь?
- А-а, - занялся плачем колдун, почувствовав нестирпимую боль от удара, наконец дошедьшего до него.
- Страх перед В-вышним, Барух ха-Шем, великая любовь к В-севышнему, Барух ха-Шем, от чистого сердца не заложены в человеке в чистом порядке, но как средство, через которое человек может постичь Величие Т-рца, пока человек сам не станет искать средства, что-бы взрастить в себе эти заповеди. А ты вздумал две заповеди в одну слить - это понижение. И ты сейчас унижен голый, я тебя ещё пару раз огрею, за сужение такое. Ать-два. Глупец. Ты думаешь, как тебе велит твой разум, а разум твой пока ещё узок, чтобы об этом рассуждать, научись чусвтовать. Вот тебе ещё под ребро, чтобы чувства не омрачались мыслями о женщинах.
- Ой-ёй-ёй, больно, - заверещал колдун.
- Говоришь Шихха сознательно не исполняется? Намерением сердца Шихху человек исполняет, не тревожится его душа! Это - подарок от Г-спода, Благословенно Его Величие, когда грешнику даётся неосознанный шанс выполнить хотя всего одну заповедь, чтобы хоть кто-нибудь за него на Высшем суде заступился, если тянется его сердце, и он осознаёт в своей низости искорку Света, подаренную Тв-рцом. Тянется исполнять намерением своим. Любить и страх иметь - две заповеди, которые не исследует человек намерением своим, но желая, приходит к ним даже через бессознательный процесс. А ты всё огрубляешь. За это...
- Хватит, ну хватит, - взмолился колдун.
- И ничего не хватит, - грохнул по спине с хлёсткого размаху посохом Слепой, - Ты так быстро привыкаешь к разным мирам, что не мешало-бы тебе преподать хорошенький урок совести, стеснению, ощущению своей греховности и хоть толике страха научить. Чистота страха через искупления может осознаваться человеком, а через подарки Шиххи - ты любовь не осознаешь. Слушайся посоха моего глупец: Это тебе Йира; это - Бошет; это - Кавод; это - аава; это - Симха; это - Двекут и Кина; а это - Кавана. Не будь-же волом, хоть и белым с этого часа, ибо ведёшь себя хуже осла. Набересь желанием понять насколько ты человек сотворённый В-севышним!
- А послушай, - поднял в укоре глаза колдун, чьё тело почему-то всё ещё не покрывалось синяками от ударов посоха, но боль-то саднила до костей и через зубы спросил, выдёргивая время, чтобы передохнуть от тумаков наказанья: - Когда спор начсёт прерывания молитвы был. Случается, что человек начнёт молитву, и вдруг обстоятельства его принудят прервать молитву, например кран прорвёт, или аврал на работе случится, ведь ладно, тарантул у пятки проползёт, можно не обратить внимание, но когда, кто-нибудь зовёт на помошь, может Сатан послал, а может и в самом деле не нужно помогать, но ведь от молитвы прервался человек! Совсем не прав, коли прервался, но слаб человек и не совершенен. Прервался, неважно, хотя и важно, по какой-то причине своего несовершенства?
- Так, - занёс над колдуном посох Слепой.
- Ну я и говорю, Прервался человек в молитве. Идёт человек, прервавшийся от молитвы и думает как ему вновь обратится к молитве, но как человеку вернуться к молитве, с какого места начать, и главное где? В том месте, где он прервался, допустим дома, если он из дома вышел, или можно возвратится к молитве где-нибудь по-дороге? Встретит ли человек Шхину по дороге? И ответ был: " Положим, человек поднялся на высокую башню и оставил наверху невзначай кошелёк и забыл, спустился и пошёл по-делам своим. Вернётся ли человек за кошельком с деньгами, поднимется-ли, преодолевая ступеньки на башню? Всякий! А молитва куда как дороже денег стоит, разве не следует возвратится на восходящее место, где ты начал молитву?" . Но я, колдун, спрашиваю: " А если человек поднялся на высокую башню, где его строители работали, которым он деньги платит за работу, и забыл там кошелёк. Ему возвращаться за своим кошельком нужно, или оставить кошелёк строителям?"
- Ну за подобное лукавство, на тебе ещё и по ногам, ползай как глупый и лукавый змей, - Слепой подкосил ноги колдуна и тот упал в дорожный прах. Стукнулся больно подбородком, перевернулся на спину и стал обречённо смотреть на небеса, которых ему никогда не достич...
Шлейф морских брызг поплыл по ночному небу, ибо в голове колдуна всё стало мерещиться от спёртого в рёбрах дыхания и давления.
Слепой с посохом подал вновь камень сфирот Хирек колдуну и сказал: - А знаешь в чём Шихха для тебя состояла, колдун? В том, что ты забыл себя, целый год находясь в душе белого вола. Дан тебе шанс, не парнас, не аванс - шанс.
Ныне-же запомни сокровенные слова: "Нельзя обрести мир, наипаче как в самом себе! Это говорю тебе я - колдун Лаван, достигающий седьмого неба так, что все остальные семь могут покоятся на мне. Нельзя обрести мир, иначе как в самом только себе. И для этого тебе понадобится непреклонное коленопреклонение; сопротивляющаяся преодалённость, беззвучное рыдание и танец без движения. Запомни эти слова. Но не забудь, что - это лишь вздох, менее выпускаемого тумана из апельсина, но более шороха крыльев моли..."
- Что этим хотел сказать Лаван, я хер чего понял, ладно что овечью дерюгу, через ворот одевающуюся хоть дали, - хмыкнул колдун, а Слепой с лампой на голове пропал, оставив в руке колдуна гореть семь глаз на камне Хирек
Глава 6
Глава шестая
Если будешь искать его, как серебро, и разыскивать,
как клада, тогда поймёшь страх перед Вс-вышним.
Мишлей 2: 4.
Вот так бывает: Сидишь себе в кургузом челноке с драным навесом, лодка еле-еле покачивается сквозь тросник на озере. Озеро тихое, статичное. Утреет. На воде словно плёнка металлическая застыла, небеса твёрдые как литое зеркало, одежда облаков мглою светит из стираных пелёнок, отражается в утробе дна и тишина вокруг - необыкновенная. С нартика кормы на тебя смотрит топчан, торчащий из самодельной палатки, в которой дремал ты ночью. Трошки лука утлого судёнышка окрашена бледным кругом фоноря, который приторочил ты на загогулине ветки, прибитой к доскам челнока. Прорехи в досках, циновка, смятая каблуками сапогов впохыхах леска. Не просочилась ли вода. Хлюпает слегка. Воздух озера серый, плотный, зернистый. "Тю-тю", бархатно заныла птичка через туман. "Бум-бум", ответит филин. Сидишь в лодке и биение сердца едва качает тебя из стороны в сторону, знать с рассветом Шахарит. Хлипнувшей свиристелью улюлюкнула ещё-ещё вдали озёрная птица, в ответ её протяжно забубнила чайка. Швыдко (злонамеренно) зачавкали жабы. Рассеянный пар тумана медленно открыл протоку среди хохлатых зарослей камыша. Лодка, чуть погодя, накренилась и, вложенная в уключину верёвка с якорём для ночной рыбалки, скользкой змейкой поволоклась к воде. Плюхнулся в воду фонарь. Да и хуй с ним. С раннего утра так свежо и прохладно, изо рта пар мреет, а на шее волосики встают к ушам от пробравшего через ворот дождевика морозца. Глаза в дремлющей потуге косо смотрят на камыши и кочки, поросшие гусиным луком. Со стороны недавно скошенных лугов пробивается в ноздри манищий хлебом запах кумарина. Бутылочка портвейна в судёнышке лежит - откладена... Хера лысого!!! Скинули тебя с небес. Какое к хуям озеро - кавалькада теней, келев-ра! Бен кальба, какой якорь, шут его побери: Духота, изнуряющая жара, пыль, драная турецкая гарига, колючая сабра и ра-харахти-который-торжествует-на-горизонте-во-имя-солнечного света ша, который-является-в-солнечном-Шаре.
Короче Антиохия!
В октябре 97-го светлые рыцари Креста вступили в долину реки Оронт. Готфрид Бульонский, Боэмунд Тарентский и Раймунд Тулузский.
Стены Антиохии высились на отлогом взгорье, заросшем у каменистых кренов самшитом, лавровишней и лещиной. К портикам крепостных стен тянулся плющ и ломонос. Отцевтший, бязево-жёлтый кизил хорохорился между песчанника, в развалах известняка рядились сухостойные травы, шибляк мелких кустов, карагач нагой мимозы и заросли арчевники с трупами дохлых ящериц.
С юга к северо-востоку стены Антиохии поднимались на гористых взъёмах Сильпиуса (горной цепи как шрам) и обрастали с подступов разряженой порослью гариги. К концу октября инквизиция Умберто Колостомы, его поверенный в казначейских делах Иеруил Мареш, венецианец Иосиф Шамра, не проявивший сравнительно деятельных участий в осаде Никеи, были отправлены в Киликию договариваться с монахами Чёрной Горы о поставках провианта рыцарскому единству. Но, конечно, если и на словах ароматной пыльцой и было не раз утверждено оное, однако самого этого "присловутого" единства, между тем, в помине не наблюдалось в баронах Боэмунде и Раймунде Тулузском. Противоречивые дрязги, безотнасительная болтовня, склонность к компромисам, шалавы, музыкальный трёп помрачённых умом пророков о Святом долге перед церковью и полное отсутствие дивергенции на советах раздрожала хитрого льва из Торанто. В другой крайности, предложения Готфрида Бульонского дождаться очередной курации Константинополя, выглядели в глазах Боэмунда сидением женщины в своих нечистотах у шатра, расставив широко ляжки, пока вездесущий язык Алексея Комнина снова не попытается выстроить змеиные узилища политических диалогов с управителем Антиохии эмиром Яги-Сианом, дабы очередным разом добиться не только освобождения из тюрьмы Византийского соуправителя Антиохией Иоана Оксита, но и полностью подчинить Византийской короне ещё один торговый форпост Турции. "Деньги спасают честь". Где такое видано? "Язык тебе почесать этакой честью?" Участь тратить время и силы на бесплодную, в конечном итоге, гнусавую куннилингулиссию, под покровительством императора, клитором которой были выбраны воины Джихада, повергали Боэмунда и вовсе в лихорадочное уныние.
- Если повторится история с Никеей, то ополчение чумазых ротозеев опять останется у разбитой бадьи с помоями, ибо дальше своего длинного носа и креста на груди не видит Раймунд из Ту.., Тулузкая блядва его выходила, и язык змеиный Алексея смажет своей длиннотою сливки с костра, разведённого нами - размышлял Боэмунд, - Мне ли не знать как бывает саморазрушительно бахвальное упование на политический вес этой рыжей бестии Алексея, с его вечным, упрямым поиском средне-доступных решений, игрой в шашечные поддавки и затяжным ведением переговоров, какой обычно случается, где ради каждой марки, ради каждого су, византийские прохиндеи в парчёвых кафтанах, унизаных индийскими самоцветами, готовы втрескиваться в любые словестные кармолинии, с готовностью изрыгать ехидные слюни часами, не давая своим глоткам передуху, подобно пресмыкающимся богомолам. Обременительное вмешательство Алексея Комнина сулит полное "финати" всем надеждам на несметные богатства Антиохии. Испанское серебро, аравийская медь, тысячи иудеев, каждый из которых имеет свой гешефт в городе, греки с кудрявыми бородами, и таким-же кудрявым имуществом, да что там - Антиохия по-тучней будет и по-завидней трофеями Никеи. А Никею, что не говори, а прошляпили, как своё здоровье безмозглый алхимик, ради шалупендриевой истины, нанюхавшийся ртути до посинения. Прошляпили Никею и никаких я дел больше с этой, копьё ему в бок, хитрой вольпой Алексеем иметь не стану. Всё - Баста, дорогие вы мои мошье саль маж ля мардэ... Прошла перепятия - подрос герой, перенёс горькие муки возмужания и выпествовался из шелухи и праха. Превозмог сам себя над нарочитой алчностью и низким именем человеческим, но гордо встал, избавившись от убаюкивающих отцовских тлен, принял облик Ахиллеса, беспощадного к грязной и двуличной политической возне. Какие контрибуции? Мечём возьмём и деньги сами собой польются из огорошенных врагов. Местами, наверное, местами.
Вообщем Боэмунд Тарентский был ещё тем нонконформистом.
На северо-востоке отряды Боэмунда облюбовали себе стратегический подход к воротам Святого Павла, ибо там гора Сильпиус разламывалась и фортификационные укрепления ворот были, по мнению инженеров Боэмунда, весьма соблазнительной мишенью. (Кто не знает, апостол Павел основал в Антиохии первую авто-кефальную христьянскую церковь, то бишь собрал последователей своего учения и откровений о Спасителе, установил положения, выборы диаконов, ареопаг).
У собачьих ворот, в версте от ворот Святого Павла, расположили свои лагеря Роберт Нормандский.
Западнее ворот Собаки основался Раймунд Тулузский. ("А где-ж ему ещё быть, - говорил, вылупив, словно непосредственное дитя, белки своих львиных глаз, Боэмунд, - Б-гу божье, кесарю кесарево, а собаке - собачье отдайте")
Ворота Дюка, в прямой близости от дороги в Александретту, неподалёку от моста через Оронт, осадил Готфрид Бульонский. Там мимоза сулила прекрастный тыл, пока не отцвела, и с возвышенностей к отрядам Готфрида всякий день спускались сотни попрашек-шпионов из Антиохии.
Подступы с юга и ворота Святого Георгия оказались не заблокированы осадой, по этой причине в город безпрепятственно доставлялись товары и продукты из Дафн и окрестных селений. Впрочем и турки (османские семьи), и сирийцы с великой охотой спешившие помогать посильному джихаду, везли многое на защиту мусульманской цитадели, торбанили ночные обозы через ворота Святого Георгия.
Нужно отдать должное, первое время осада Антиохии четырьмя французкими лагерями протекала довольно весело и жизнерадостно. Провианта с Чёрной Горы доставлялось предостаточно, а монастырское вино благотворно виляло на боевой дух рыцарей Креста. Любой малохольник, чуть выпимший вина, мнит себя поближе дикому зверю, чьи когти моментально впиваются в добычу. Затяжных штурмов, перепалок и баталлий не намечалось, поскольку военный совет то и дело срывался взаимными оскорблениями Боэмунда и Раймунда. Проверки боем носили скорее экспедиционный характер. Рыцари шутили по поводу любвеобильности турчанок, а дамайская солдотня взахлёб рассказывала анекдоты, с ленивой беспечностью дожидаясь прямых приказов к штурму. Многие вообще полагали, что Антиохия сдастся на волю победителя, так-же быстро как Никея. А что, иному своего товарища хоронить придётся, так ведь: "Погиб Херувим, да и хер с ним", разделять надобно ангелов от козлищ, нам то жить ещо...
У ворот Святого Павла Форлампий Бомбадел возглавил ставшую привычной для него после Никеи головотяпку, офицально говоря, шеренгу катапульт и балист, метавших по-вечерам за стены города вместо каменных снарядов головы жителей Антиохии и блез-лежащих телей, попавших под карательно-диверсионную стропотню. Забрасывая стены города из катапульт отрубленными головами сельджуков и сирийцев одно тревожило голову самого Форлампия: "Пленных из Дорилея совсем не осталось, а новых поступлений трупов повидать уже не нам..." Ко всему прочему госпитальер Савелий, тот самый, который всем духом и сердцем примыкал к декларациям Пантелимона Мавра о том, что в будующем мир обязательно излечим, внезапно объявился в войске Раймунда Тулузского и выпросил для себя должность главы лечебного корпуса. Каким образом очутился подле Антиохии стяжатель хирургической пилочки в руках, мы можем только догадываться, как и не вправе сомневаться в недюжих лекарских способностях самого Савелия, ибо тот жизнь свою положил на изучение всяческих эскулаповых наук, чёрт в них ногу сломит, а госпитальер Савелий с лёгкостью и вылечит оную, копытую. Отрежет - да и все дела! А то, что жизнь добром созидается, так сие - дипломатические инфибриляции остывающего мозга, не способные помочь трупу окончательно умереть. С выше того, Савелий обустроил себе неподалёку от Собачьих ворот отдельную резиденцию в нехилой на взгляд прочих, разграбленной рыцарями деревушке, почти что госпиталь. И пока осада французских войск вяло мялась у стен, подобно осеннему листу, влекомому между потоков медленного Оронта, госпитальер Савелий обеспечил себе необходимый инструментарий, а так-же уважение среди подчинённых, выражающееся в удивлённой улыбке восторга, когда Савелий демонстрировал на руках хитросплетённые рецепты от белой горячки, умопомрачения жабьячего, или падучей напасти, вперемежку с плохо-узнаваемой латынью. Рассказывал учтиво как унять кровь после неудачного выкорчёвывания коренного зуба, как изгнать фантомов и призраков от души умирающего, как достать из матки эмбрион, оставив пизду не порваной, как договориться с духом усопшего плода, вытащенного из чрева беременной, жёлтого тела, но с ведома опухших фолликулов матки, каким отваром лечить осеннюю хандру, как должно собирать мушиный помёт с век усопшего, как заговорить рану после отравленной стрелы, чтобы проказа не пошла по всему телу, зачем перед боем необходимо отращивать бороду, а за день до боя - непременно брить, и по какой сатанинской прихоти у женщин появляются дурнопахнущие выделения, а так-же, зачем к гниению в конечностях нужно подходить с пилой, нежели с бинтами. Вообщем Савелий толк в своём деле знал и до самой зимы в госпитальерском корпусе особых хлопот не наблюдалось. Рыцари, попавшие в корпус к Савелию тихонечкоко помирали от ран, иногда по-графику, иногда и вне него, но такое обыкновенно случается людьми. Строгая документация велась, крестики чернилами ставили около сдохнувших имён, составлялись причудливые диаграммы и дисциплинарные нарекания в факториальной прогрессии. Критических же причин волноваться не находилось. Пометка.., не находилось у прочих госпитальеров и лекарей, безмятежно чунающих от безделья на охапках бинта, зевающих почти до геморрагического кариеса, но только не у тахикардичного Савелия. Он просто не мог оставаться безучастным к врачебным тайнам и экспериментам. Где-то ещё в амбулаториях Дорилея, Савелий откопал старинный ассирийский манускрипт о переселении болезней из черепа человека в плоть мирскую, а так-же об особенностях строения человеческих черепов и влияния этих особенностей на предрасположения к различным заболеваниям. Некрономикон на арабском купил в Константинополе. А потому страстно увлёкся постижением этого манускрипта, принялся дерзновенно собирать по рыцарским лагерям черепа для своей коллекции, чтобы на практике проверить данные ассирийских писмен. Позже выяснелось, что это оказался вовсе не ассирийский, а сирийский трактат об олигоцефалии, а ещё позже, что трактат был написан лет пятьдесят назад месным выпивохой, что, конечно, не остудило исследовательский пыл к человеческим черепам у Савелия.
- Сам себя обкрадывает тот, кто избегает обучения, - любил повторять Савелий и в пытливой сутолоке, граничащей с упомешательством зарывался в книги, ища там истину...
По утрам надоедал инквизитору Умберто Колостоме петициями отправлять в госпитальерский корпус по-больше трупов для проведения научных экспериментов в сугубо медицинских целях. Тормошил иногда эмпидиктум окружения Раймунда из Тулузы подобными заключениями, типа: "Новые достижения в области изучения тайн жизни и смерти толкают нас на всецелое упование в чутком назидании глубокой веры во врачебное искуство, ибо данное нами самоё существо полагет требовать от природы проникновения в углублённо-потаённые уголки новоиспечённых исследований структуры человеческого черепа, предтечей, апосториторики, архитектоники, что неотъемлимо открывает нам изрядные возможности к структуированию, проэктированию, параметрии, интерколляции, фармологизации этих самих законов бытия, поскольку исключительность данного вопроса определяет не только возможность, но и зримую, уже теперь ощущаемую способность постичь всё на этом свете..."
Приближённые Раймунда плевались в сторону криворогова, истрёпанного болвана-учёного, тощего, с зеленоватым оттенком на лице от настоев, Савелия, но нет-нет, да и "подбрасывали" ему повозки с убитыми мусульманами, которых не хотелось сбрасывать в ущелье, - от ворон и стервятников, гордо реющих над трупным амфитеатром, гвалт потом в ушах стоит.
Днём Савелий расхаживал по лагерям, обменивая солдатам ладанки с нетленными мощами из монастыря Чёрной Горы, "святые" обереги, на согласие доставить Савелию в достаточном колличестве, о котором сам Савелий не мог вразумительно уточнить, отрубленные головы сельджуков. Передвигался и лично в грязном багровом балахоне ночью под стенами Антиохии в затаённой надежде отыскать кем-нибудь оставленную голову, либо валявшийся в шибляке труп. Копил, так сказать, репетиционную базу.
Сам Готфрид как-то подозвал истошного госпитальера: - Слышь, курвазье тупорогий, канай сюды. Болит нынче в животе огнём, а потом как полоз строптивый, изъедом побирает. Снедает из нутров как-будто жареного салу с мускатным орехом объелся, аж изжога и тошнота к горлу подбирается. Может язва, или подагра какая, я рассудил. Ась?
Савелий - Все признаки гастрит венчают. А можь и - язва. Пеплом надобно лечить. Пить воду, смешанную с пеплом. Симптоматику укротит на некоторый срок. Но только язва - такая прохиндея, что пепел лучше с человеческих тел брать. Вы мне, ваша светлость, пару трупов выделите. Им головки отчеркачу, а на что они им? И потом сожжём в костре. Самое действенное лекарство выйдет - пепел от язвы то...
Готфрид - Ахуитительнейше конечно. Верно о тебе говорят - дурак ты, с головой не дружишь...
Савелий: - Так у вас где голова болит, тута, али тута, мож тут? Так - это колики. Травки разные есть...
Готфрид: - А хуй-ли ты тогда пиздишь? Копья щас подвезут. Лучше тебя со всеми твоими травами мне нервы исправят.
Савелий: - Строго по утрам, когда писить невмоготу, а писиить и самому тошно - бить по почкам, бить полчаса, пока с мочёй весь гнёт желчный, у вас, милсдарь не высморкается.
Готфрид: - Ступай-давай, рыло козлячье, не разрыхливай мне флюиды по-напрастну, видать и в самом деле лекарь ты со сноровкой. Не топчись, знать дело, податут тебе к вечеру сотни полторы трупов.
Савелий обречённо: - Хотелось бы две... двести пятдесят.
Готфрид - Пеплу доставь, мурло зеленоглазое.
Из выше преричисленных причин Форлампий Бомбадел и его сподручник Жерар Базиль часто робтали на "контуженного" госпитальера Савелия, ибо у них простой в работе катапульт случался по вине самого лиходея. С отрубленными головами, используемыми в качестве снарядов для катапульт вообще наблюдался деформационный, ускользающий из глаз, дефицит. Форлампий небрежно кривил морду и почёсывал бороду, а Жерар Базиль разводил руками: "И куда, итить его, все головы опять подевались, что за хандра?
Форлампий: - Формальный конфликт.
Жерар: - Чаго?
Форлампий: - Ублюдки!
Жерар: - Вот и я говорю: вчера-же опять сотни две торговцев перебили у ворот Святого Георгия рыцари Готфрида, и ни одной головы. Ветер шерстит. Заковыка. Суп они что-ли варят из отрубленных голов, оглаеды. Верните, драть вашу мать, головы, верните бошки, нам стрелять нечем, я снаряды делать задолбался из камней, камни хреного до чели долетают, ещё и Сирийский сирроко переменный траекторию полёта нарушает. Да пусть оно пропадёт всё прахом".
Форлампий: - Бульон.
Жерар: - Чего бульон?
Форлампий: - Ну бульон они из голов варят, а не суп. Готфрид наш кто? Бульонский! Вот и варят они из отрубленных голов бульоны, а потом мякишем за обеими щеками трещат...
Жерар: - Ну это уже ни в какие ворота, ни в Собачьи, ни в Дюка не влезает. Престидежитаторы - верните головы! Вон, шакалов только вой. Щас с севера дуть будет пол ночи. Закладай камней с дёрном...
Форлампий, накладывая оковалки разбитой земли с челюстями и костями протухшего мяса, оставшегося от последней телеги с трупами: - А как, всё-же здесь красиво в Сирии, звёзд на небе несметный хоровод, ахнуть можно...
Жерар: - Пока ты карячишься, я верёвку примотаю к костыльку из букета катапульты. Хотя постой, всёж-таки ты мне скажи про тот вопрос, как друг, ну... Тебе по ночам головы отрубленные, случайно, не снятся? Ну, может, видятся как-то, или возникают вдруг, а ты потом - раз, будто кто за ногу цапнул, просыпаешься. Вроде как и сон-то должен до утра тебя стречеть, а ни-фига! Оп, и будто головы со всех сторон с языками, вывернутыми наружу мерещуться?
Базиль: - Так ведь я к проституткам хожу...
Осада валко шла не смотря на прочие претензии без затей.
В ноябре к Боэмунду присоединился племянник Танкред. Вестей от Алексея Комнина из Константинополя не поступало. Пыжилась в своей норе хитрая лиса, моргала зенками, выжидала пока осада французских батальёнов почувствует недостачу, высиживала, остро принюхиваясь к запаху крови из Антиохии, чуяла скорую участь Яги-Сиана прибегнуть к помощи Византийской короны.
Боэмунд же после встречи с племянником ободрился активно и стал размещать войска Танкреда, и свои с южных подступах к городу, чтобы контролировать доставку провианта в Антиохию через ворота Святого Георгия.
17-го ноября из гавани Святого Симеона в лагерь Боэмунда отправились богатые запасы провизии и бочки с французким вином, что в свою очередь, ещё обильней распалило, а частью, вообще распылило боевой дух солдат и безоговорочно укрепило всех рыцарей Креста в скором взятии Антиохии. Антиохия будет взята с настойчивостью и упорством, а все трофеи города назидательно будут поделены между французским сосредоточением сил.
- Может так, а может и не так, - зевнул Готье Нищий, - Страх Г-споден всем превосходен.
Незаметно к урочищу французских войск приблизилась Турецкая зима и пыльный ветер, известом, превратил траву на отлогах и степных кряжах в режущий лошадиные губы сухостой. Припасы сена в соседних селеньях скоро вывелись под откос, фураж кончался, ночьной холод стиснул войска в палатках и шатрах, а командирам отрядов стало ясно: если не принять быстрые меры, лошади начнут урчать животами. Падут от дрожжи.
В последних числах декабря Боэмунд Тарентский и Роберт Фландрский отправились в сторону Киликии за фуражом.
20-го декабря, как только вечером пыль от пустых повозок скрылась за горизонтом, Яги-Сиан с отрядом в пару сотен сабель открыли ворота Святого Георгия и под тяжёлым балдахином, усевшегося в небе месяца, напали на лагерь Раймунда Тулузского, обойдя его с северо-востока. Грохот отряда сельджуков родился из сизого плена гипсовых гор и полетел к озябшим шатрам и конюшням французкого лагеря. Бряцанье сабель и вой голосов высек тонкие искры в тягостном полумраке теней. Сухие кусты взвились огнём от сарацинских стрел и воздух пришёл в движение. Французкий лагерь зашевелился, закишел шерецом, а первая конница Яги-Сиана ворвалась в толчею палаток, перепрыгивая развёрнутые вверх брюхом повозки. Уклончиво держащиеся за воткнутые в землю пики дозорные с ужасом разинули глаза и корчась от пронзающих стрел, медленно сползли, рихтуя ладошками древки пик. Других дозорных с левого края лагеря подкосили каменными шарами из пращей. За конницей, пронеслись тусклым воем сельджуки, и входя в поваленный лагерь, классически так пробивали короткими пиками сразу по два французских тела. Немой ужас застыл в отверзутых ртах. Встрепенулись отряды пехоты Раймунда, несколько воинов заложили было правые руки за пояс, нащупывая: кто отстёгнутый меч, кто хер с перепоя, кто убраный под изголовье лежака колчан, но с раздробленными челюстями от арабских скакунов, опрокинулись навзнич. Те, кому посчастливилось не отойти ко сну, принялись пинать товарищей, кричать благим матом и рвать поклажи в поисках доспхов. Дратва и воловья кожа под дыроваые сёдла выпрыгивали из тюков. Конвульсионно шарили по земле взбесившиеся ото сна. Сельджуки осыпали гущу спящего лагеря стрелами, после кавалерии, но среди заметавшихся по лагеру факелов трудно различать неверных, и началась грозная сеча килиджем, саблей и ятаганом. Рыцари Раймунда оседали на колени с пропоротыми животами, заваливались на бок с перекошеной от косого удара по ключице, падали на ледвеи посечённые взмахом копья, вздрыгивали струями крови из гортаней. Некоторых солдат-остолопов воины Яги-Сиана "крестили" повторно рассекая грудину шамширами крест на крест. Издевались, торопом осажали коней, драли криком уши, а лошади били копытами по тщедушной плоти лежавших. Половина воинов Раймунда оказалась без доспехов, многие вообще вывалились из палаток в исподнем. Отряд Яги-Сиана не удосуживался в кромешном наскоке добивать раненых, прочих же просто затаптывали копытами рысаков, а сельджуки шли по орущим, и давали проход идущим за ними. Махмед Мед-Дин, крупный берсерк из личной охраны Яги-Сиана достал цепь с утренней звездой на конце и цепь засверкала в мятущейся мгле факелов мёртвыми металлическими позвонками, растянувшись под углом к земле почти на два добрых метра. Цепь засвистела в воздухе пронзительным лязгом и шипастый железный шар с серпом на конце (утренняя звезда) ударил точно в шлем одному рыцарю, раскурочив шлем с тем-же успехом, что и череп. Махмед выдернул утреннюю звезду вместе с отлетевшим в другую сторону шлемом и упёрся в суматошную толпу крестоносцев "ослепляющим бурю" взглядом чёрных глаз с горящим огоньком, ещё раз взмахнул цепью и она вновь с лязгом начала гофрировать по головам и шлемам пехоты разбрызгивая мозги. "Вжш-ших вжгрых, Ош-шую": - вздрагивала цепь и серп на конце железного шарика вырывал куски плоти, плечи и рёбра заслонившихся руками "неверных". "Вж-и-ихгх вжгрых,ошую"
Сурэн ибн Фахи, начальник стражи и телохранителей эмира, прозванный за невероятную скорость "Ифритом" танцевал на коне. Вытягивался вдоль седла, отшатывался по-переменно от протазанов и пик крестоносцев, давая остриям возможность рассечь пустой воздух у своего уха и раздаривал затем по обе стороны от себя удары скорченных сабель, ибо он одинаково владел обеими руками. Конь под Ифритом бил как орехи головы вскопошившихся франков, а Ифрит остервенело хохотал и подмигивал вялому лунному серпу. Руки воина Аллаха словно не ведали унынья, сабли срывались на головы пехоты как юрки с гнёзд, фрезой свистели, отрубая конечности, будто последние были поросячьими пяточками, и пламенными брызгами металла окропляли обезумевший шляхт на высоком взмахе фалькона.
Другие всадники Яги-Сиана тоже не теряли боевой спеси, курливо оставляли за собой право нежится в тупой раздаче ударов, семенили сериями, отчаянно садня рыцаря к земле, истошно кричали на тюркском наречии и старались не упустить случая проткнуть "аль кафируна" в сердце.
Недра Раймундского лагеря разорвало оглушительно прерывистым сатанинским хохотом - это чёрный как ночной кошмар конь в тяжёлой сбруе вынырнул из темноты, что чёрт из табакерки. На коне восседал всадник в клёпаной кирасе с острыми как ястребиные клювы наплечниками. Взвился кличь: " Твари завязли, бей их". Грудь кирасы защищала металлическая маска с тёмными глазницами, с выпуклой чеканкой вместо носа и перекошеной впадиной рта. Даже видавшие виды рыцари отшатнулись от пронзительно заржавшего коня. На голове всадника лимбусом сидел позолоченый шлем, прикрывавший часть лба и треугольники щёк, лицо оставляя открытым, и горбинка испанского носа делала выражение глаз всадника хищно-птичьим.
Рыцарь Ингмус, с патлатой копной волос на не покрытой голове, усмехнувшись прорёк испуганным товарищам: "Так это-же Колостома! Ха-ха, вот щас мордочистка и начнётся".
- Бей саранчу, подхватывай!
Начальник инквизиции яростно восседал на вороном коне с горящими как угли глазами, которого кроме как "дьяволом" величать ни у кого язык не поворачивался.
- Ну и конь, чёрт ретивый а не конь, дьяволюга...
В руках у Колостомы находилось длинное копьё, которое он держал вдоль корпуса лошади, стремительно врезавшись в конный отряд сельджуков как баракуда в стаю сельди. За Колостомой на коне пегом поспевал Мальфиус Ориентали, сжимая в каждой руке по боевому топору, ведь помошник инквизитора оказался как и начальник сельджукской стражи Ифрит - амбидекстером, держался в седле. А как сельджуки трусливо издавали последнии требы Аллаху и радовались своим выпущеным из живота кишками от копыт коня Колостомы, сам инквизитор вторгся в кавалерию Яги-Сиана. Копьём Умберто Колостома протыкал лёгкую конницу сарацинов, Мальфиус Ориентали бил всадников на отмаш топорами. Прорезав трахею в горле сельджукского отряда, Колостома исчез так-же апностически, как икота после сильного выпивона . Изрыгающие ещё пять минут назад гневные, свирепые рыки "сыны пророка" несколько оторопели от решительного броска златоглавого рыцаря на чёрном шайтане, рыцари Креста стали спешно ровнять строй и собираться в ряды, возвращая кровь к вискам и потерянную было уже безвозвратно варварскую самоуверенность в сердцах.
Первая волна сынов Аллаха успела порядеть от вставших к оружию опытных вандалов Раймунда. С северо-запада хлынула вторая часть отряда Яги-Сиана. Триста ратных всадников в кожаных панцырях, поверх кольчуги. И это оказались безмолвные батыры монголов, привыкшие убивать не тратя сил и дыхания на чрезмерные боевые кличи. Угрюмая стройная шеренга хорошо экипированных воинов из тюркских племён Азии принялась клешнёй окружать лагерь Раймунда. Прямолинейные выпады мечей христьянского войска теперь столкнулись с хлёсткими ударами фехтовальной сноровки азиатов, а кольчатые доспехи угрюмых басурман не так-то легко поддавались стали рыцарского клинка. Однако, поддавались. Завязалось мрачное и скрежестящее зубами противостояние. Коней протыкали, кони ерепенились, падали монголы, и тогда их легче было проткнуть пикой. Троим рыцарям это удавалось, четвертый и пятый вонзали клинки в хрустящие монгольские чрева. Другие шесть находили свою могилу тут-же - на поле брани. Но и падьшие не опускали мечей, прижимая локти к груди, даже когда лезвие восточных сабель разило в кишки, а сыны пророка падали один за одним с именем В-севышнего на устах. Монголы стали храпеть как лошади. Слышался стон телег, перевёрнутых конницей, сдавленные крики и лошадиное ржание переломленных бабок на ногах коней. Древки пик и протазанов дрожжали от напряжения мышц, как лоппинги от сотни кирзовых сапог. Вот - рыцарю с швейцарской бородкой попали саблей по носу и лицо его сморщилось в продрогший козий бурдюк, другому христьянину угодило цепом под колено и он взвыл от боли. Чу - воина в бардовом от крови сюрке, что и не различишь пришитого на спине "Петровского" креста, закололи с двух сторон саблями басурмане, а вон там сельджуку, огромного роста французский галл разорвал голыми ручищами пасть, отделив с пляхом челюсть от головы. Падали рассечённые тела, вопили от ран пригвоздённые к земле, конвульсиями исходились "счастливчики" с проломаным хребтом, стонали в предсмертной ярости изрубленые люди, глотали кровь пронзённые насквозь.
Диким медведем ревели умирающие. Мышцы ещё сражающихся то становились железными, то слабли в нерешительной апроксии. Вторая часть отряда эмира Яги-Сиана теснила рыцарей. Обезумевшие принимали смерть оглушённо, а те, кому и смерть нипочём, рвали с сёдел мусульман и добивали чем под руку придётся: заплечным колчаном; чьей-то отрубленной ногой в сапоге; корзиной железной чаши огня; брусничным от крови камнем... Главное - попадись в руке.
Ночь перевалила за середину. Спешно отведённый в отступление отряд передовых рыцарей Раймунда успел облачится в доспехи, и когда в небе стали лететь вереницей осоловелые тучи, тяжёлая черепаха поползла по хлюпающему кровью шибляку в сторону рубившихся мусульман. Отваги сынам пророка было не занимать. Переступая корчившиеся тела, они бросились на тяжеловооружённых рыцарей и тут выяснилось к последующему сожалению Килидж-Арслана, Кербоги и армянских князей , что хорошо вооружённый рыцарь в трудно-пробиваемых кривыми саблями доспехах для лёгкого и стремительного в аттаке восточного воина, что скорлупа грецкого ореха для расслабленного старика в пустыне, страдающего кариесом, Паркинсоном и ДЦП. (Кощунственно. Сожалею) Или та же, к примеру, черепаха для беззубого льва. Так только, развалиться на панцыре и спеть песенку увядающему солнцу. " Я на солнышке ляжу".
А мир однозначно летит в пух и прах анизотропии. Не по зубам великолепным в отваге и смелой буйности своей воинам эмира Яги-Сиана оказались рыцари в доспехах. (Впрочем и слухи о крайней отваге мусульман слишком преувелиены, особенно во время первого крестового похода. Зубоскалые глашатые на рынках и разнесли эти невероятные слухи).
Час от часу ещё мусульмане пытались теснить облачённых в доспехи рыцарей и падали один за другим с проткнутыми животами от одноручных мечей и медленно протыкающих, пчелиных жал, саррис.
Яги-Сиан отвёл оставшиеся силы своего отряда в пыльный мрак пугающей ночи и скрылся в воротах Святого Георгия.
Лагерь Раймунда, аттакованный внезапной вылазкой "агарян", оказался тем изрядней потрёпанным, чем сулит очередная халатность при выборе жены, тако-же размещения караула при винограднике сестры. И здесь, и там валялись убитые, а сколько ран на челе испытал каждый, тому весть - пророки.
Раймунд - А славно мы потеснили казявок этих смуглолицых. Теперь и Антиохию возьмём! Стух их пыл. Чё-то я глазом совсем заплыл. Падлы...
Потери убитыми составили многим больше полутысячи рыцарей. Испорчены были и оборонительные сооружения лагеря. Несколько сотен коней разбежались в ужасе. Один лишь, быть может, госпитальер Савелий ликовал и то не долго. Деревушка, где обретался госпитальерский корпус заполнилась на следующий день стонущими от ран воинами, гангреной, переломнными костями, гнетущим ужасом невозможности покончить с собой, миазмами и запахом протухшего гноя. Раненные жаждали воды и спасения. С мёртвыми обходиться проще.
Без условностей: Сверкание шлемов, гром лат, скрип луков в грохоте сраженья, страдальческие крики неутешных рыцарей войны, и хлюпы крови, скрежет ножен, отважный взмах стремительных булат и лошадиный храп. Дрожжанье титевы на катапультах, свист камня, сотни воплей, когда крошатся рёбра от копья, и кто был храбр сражался мужески, подобно трусу, расколотившему соседний череп пополам. Рубили беспощадно воины друг друга, и в прахе ты не разберёшь - Кто прав? Всё - прах! Отрубленные руки, ноги, сухожилья трупов, железо солонеет на устах. Однако возникает тут вопрос: - Где-же пурпур, где золотые и серебрянные кубки, где сундуки, полные безчисленных безантов?
А провизия тем временем неумалимо иссякала и сползала на угрюмый ло. Кто-б её видел! Головами сельджуков, погибших в сражении у лагеря Раймунда закидали стены Антиохии, вернув таким образом положенную джезью (выкуп неверных за право проживания на территории мусульманских земель). Другие головы надели на пики и ходили под стенами города потрясая ими.
И тут уместно описать другой случай дерзкого поведения французских войск.
После ночной акценденции со стороны эмира Яги-Сиана, произведшей не ахти-какие великие потери в войске Раймунда, но ощутимо поднявшие самооценку защитников Антиохии, что за хуцпа? В лагере Гундомара, который находился точь в точь подле стана Боэмунда, напротив башни Двух сестёр, нашлись уже хорошо нам знакомые шутники Ги Эспаразо, Фаркас и Филиберт из Бризы, за(хамор)ившие пустяшную, но забавную, с известной долей пошлости, затею. О ней всего лишь вкратце.
Кто их, скудоумных дибелоидов научил подобному преценденту история умалчивает. Она - история вообще бывает красноречивой блудницей на людских устах. Одним словом, не знаем мы, какой полоумный выродок надоумил трёх рыцарей притащить в лагерь Гундомара трёх ослов, однако заметим, что из всех троих, изрядным чувством юмора отличался обычно немногословный Ги Эспаразо. Однако вот до чего докумекали эти трое, не побоюсь обозвать человеков - человеками. В окресном сирийском селении Шамс, Фаркас, Филиберт и молчаливый Ги отыскали трёх ослов. Привели их в лагерь к Гундомару. Поставили ослов на насыпном валу рва, под которым и скрывались рыцари от стрел, изредко бушующих с пропилонов башни Двух сестёр Антиохии. Воткнули в землю на валу толстые жерди, привязали ишаков к жердям. (Лучники Яги-Сиана без интереса смотрели на ослиные интерпритации полоумных кафирунов), а привязав ослов к жердям на валу, стали ждать. Стрелы привычно свистели визгливой камарилью за ухом. Полотнища стагов трепыхали степной позёмкой. Крики коршуна иногда тоскливо разносились в небе. Шёл вечер, отмечающий каждый миг до молитвы. Лениво сменялись привычные блики на стенах. Но ишаки стояли на валу, привязанные к жердям. Пока три француза сооружали из медной фольги, раскатанной по такому случаю кузнецом Кнутом, конусные намордники на головы ослам. Когда настал позднейший час разлуки с меркантильным миром, называемый молитвой, три француза нацепили эти усечённые конуса из меди на морды, притащённых из деревни, серобоких осликов. Надели на головы ослам медные рупоры, обмотали верёвками и чинно так стали давиться смехом. Ослы стояли неподвижно, издавая супряжестые иканья глотками. Зубами не находили съесного. И вообще смутно понимали, зачем им, ослам, понадобилось на головы надевать медные рупора.
Дальше, Филиберт умудрился обвязать ослиные яйца тонкой, шерстяной верёвкой и длинный конец верёвки от каждого поганого уда пробросил в ров, где залегали рыцари к осаде.
Догадываетесь о последствиях подобных махинаций, или пока извращённого воображения не достаёт? Ну это хорошо, очень хорошо, что у вас не такое воображение, как у морально-нравственных уродов, побывавших в огне, значит не всё ещё потеряно...Тяжка и упорна участь солдата - вот и шуточки у них похабные как смерть.
Ослы, несчастные животные были поставлены на валу перед стенами Антиохии, обстреливаемые с сорока пяти градусов. К яйцам ослов, Филиберт привязал верёвочки. Ги Эспаразо и Фаркас жались в земле за валом, натяжно по-хи-хикивая. Верёвки держали ослов у кольев, вбитых в вал, а другие верёвочки держали в своих руках трое потешных рыцарей. И в тот самый час, когда с минорета мечети муэдзин начал-было намаз, распевно, с затяжными мелизмами, мелодично выстраивая айяты Корана, Филиберт из Бризы, Фаркас и Ги Эспаразо приступили дёргать верёвочки, примотаные к яйцам ишаков, отчего бедные животные принялись дико орать, икать и пронзительно тянуть противные блеянья в три глотки. Срамно так выли ишаки, гнусно, изнывающе, пока муэдзин с минорета пытался сосредоточится на протяжном протчении хотя-бы одной суры на-треть. Рыцари заходились дурацким хохотом, когда ослиный крик сливался с пением муэдзина. А потом и вовсе Филиберт с Фаркасом приноровились по-переменно дёргать за верёвочки ослиные яйца, а Ги Эспаразо ритмично давил узлом верёвки, обмотанные на яйцах своего осла таким образом, чтобы дробные икания двух ослов заканчивались продолжалительно- сумбурным до рвоты импендансом от изрыганья третьего осла, устраивая диссонирующую какофонию. Один осёл загнусавит, другой загундосит, а третий просто дико и прерывисто орёт. (органисты херовы)
Даже муэдзин, вещающий намаз, порою, переставал петь, так истошно вопили ослы, срывали воздух с валов перед башней Двух сестёр, и кажется начал понимать, откуда слово берётся, а откуда горловые стенания животных. Муэдзин чист душой перед ослами, чист душой перед собою, а его душа - собственность Аллаха, его недот - есть некудот, его мидот - есть то, что есть, но что-же делать станем мы с ослами? И что с душой, чьё тело принадлежит Аллаху?
Утро.
Филиберт, Фаркас и Ги Эспаразо премило улыбались, наигравшись с яйцами ослов, испортив весь намаз, ночьную и утреннюю молитву. Ржали басшабашно и потягивали глумливое винцо. Начинается утренний намаз, трое французов вновь теребят верёвки, привязанные к яйцам ослов. Молитвы, сколько-бы не пытались бить стрелами лучники Яги-Сиана со стен по насыпным валам, тонули в ослиных криках. Другие рыцари из отрядов Боэмунда стали бережно подкармливать ослов. А ослам того только и надо, дабы не впасть в депрессию, повалившись на бок.
А хороша это так получается: дули вам, муслимы. Дулю вам. Развопили тут свой Коран. Чай и у нас найдуться свои псалмопевчие. У нас тоже... А когда первосвященник прийдёт? Кто ведает?
Через три дня Гундомар запретил тройке шутников издеваться над своим слухом: - Ну ведь гундосят падлы словно их режут на скотобойне. Уж к дурню этому колобродившему, как там, муэдзину, да как-ниудь уж все привыкли, а тут такая срамота с ослами. Эта вошь сарацинская хоть и поёт, выражаясь пристойно, не благородно, но, по крайней мере - сносно, даже очень мелодично. Хотя и ересь. Но ваши ишаки - жить тошно становится. Я сам за трапезу не могу приступить. Да что там я, поди и у великопотченного Жоффрея Бизо кусок в глотке застревает, пока ваши ослы орут как пропастые. Пускай хер этот мусусульманский голосит с башни, и то - по-привычней. Чё, вы думаете они не распознали, что стрелы расходуют на ослов два дня? Они уже и муэдзина перебросили к ставке Боэмунда. А нам сюды, опочивавшемся возле башни Двух сестёр, другого подали. Э-э-э. Я знаю где стрелы свистят, я их звук вижу. Муэд, тпфу, проблядь инородная, зина этого перебросили. Сюда, где мы сидим, подали, м-м-м, другой у него голос. Вы чё, не поймёте, что мусульмане вашу дурость полоумную за хитрость приняли?
Ги Эспаразо - Прикольно ведь.
Гундомар осунулся - Довольно с вас и прихоти сердец. Ты чё не понимаешь? Они скапливают силы у Боэмунда! Нам впроголодь жить придётся. Боэмунд, если решит первым начать осаду, то нам останется лишь крошки подбирать от его хитрого нрава. Ладно... разберёмся. Дерева валите, которые остались. Будем и мы в ферзях, если на то веление есть. Ну пропёрло их один раз, будете тешиться подобным до скончания веков? Всё-хорошь, завязывайте, завязывайте к херам свою вакхилиаду... Ступайте к башне мечети, там по-напористей орать ишаки станут... Пусть муэдзин поёт. В ансамбль его прегласим, а может и не пригласим, когда глотки всем перережем.
Ослы так исхудали с другой стороны башни, где всем надоело их подкармливать, что пришлось пустить под нож. Однако стенали так, что хохот наливался на мозги.
Симонн маг, пьющий вино с колдуном бросил: - Каль-ва-хомер гадоль. Хамуртень.
Пока солдаты Раймунда хоронили павших воинов, госпитальерский корпус чинил и подмётывал раненых, а в гарнизоне Боэмунда как обычно процветала простуженная до хрипотцы безнравственность... Шлюхи сирийские были нарсхват, поскольку обнаружилась новость: "Черножопые не болеют триппером". Колдун умудрился среди сириек найти рыжую бабу и спал с ней порядком, хотя на дыбе не вспомнил-бы, как ту звать. Чёрных просто обзывал хабиби. Но сирийки не откликались на подобной клич. Колдун долго думал, как без денег, найти симптию у сириек, и когда очередной воин отпускал затравленную девушку, колдун сопровождал до ворот. "Всё одно не трахнет, упорная тварь. Зато путь покажу, ведь она-то в чём виновата? Хотя... А у меня хуй толще, чем она представить себе может".
Экспедиция Боэмунда и Роберта Фландрского, отправившаяся на фуражирование в Киликию, по слухам оказавшаяся всего лишь обходным маневром, дабы прикрыть тылы христьянского войска, несмотря на все приложенные меры конспирации, напоролась-таки в конце концов в каменных разломах и миртовых дебрях на армию Дукака Мелика, правителя Дамаска. Завязалась и в этом случае чинная схватка передовых отрядов франков с небольшой по-численности армией Дукака Мелика. Отряд Роберта стал обходить сарацин с боку, пока Боэмунд сплотил щиты к лобовой аттаке. Армия Дукака состояла вовсе не из храбрых служителей Аллаха и монгольских убийц, готовых с лёгкостью отдать свои жизни джихаду, это были сирийцы, привыкшие к своим торговым прилавкам и медресам, поэтому Дукак с превосходящими силами отступил к скалам, где стояли заградительные отряды его армии в надежде увлечь французов в ловиту к высотам, чтобы обстрелять с горных кряжей, тем самым сохранив жизни своим воинам. Боэмунд же поняв стратегию дамаскийцев развернул отряды обратно в Антиохию. Отступил и финишировал к исходным позициям. Дукак Мелик, разглядевший дух французов, их наступательную тактику построения войск, контратакующий гамбит с выводом отдельного отряда в обход противника для внезапного броска в подбрюшину, предпочёл не сталкиваться больше с французами, наглыми слугами шайтана. Изматывающие времена казну настали. Здесь необходимо укреплять городские стены Дамаска. Так сделаем же стены Дамаска не приступными. Никто не наступает. Лишь полночь обращает грехи забытыми. Так наступает день, и принесёт за явным преимуществом, всю красоту мира, все сотни душ, и больше, о ком не помнил дух в своей утрате. Трусость тоже находит себе притойные выражения. Сундук с золотом стоит трусость.
Фуража для лошадей доставлено к осаждающим Антиохию можно и забыть, не вспоминать. Золото прибрал до исходнего часа Готфрид. Зимой разразился голод. Монастырь Чёрной Горы исчерпал свои запасы. Близлежащие селенья сирийцев скорополительно вымерли, схоронив прошлогодний урожай в каскадах горных цепей, в пещарах и утаённых местах под заунывный вой Хасмуна, шумевший из тотэмных камненных дыр. Иные сирийцы продали свои запасы Антиохийцам. Трёх ослов, которых Филиберт, Фаркас и Ги Эспаразо давили за яйца верёвочками, гундевшими в тон муэдзину, к прочей голодной волоките давно уже растерзали и съели. Съели вообще всех ослов в округе, одно, что пока не кидались на собак. Муфлоны, ориксы, горные козлы попрятались в горных ущельях. Ловля птиц и охота так-же не приносила ощутимого профицита. Кизил и лавровишню, мирт и облепиху в округе ободрали до нитки. Взялись за коней.
Готье Нищий вопреки своей обыкновенной апостольской диеты (рыба и вино) стал питаться как пророк засохшими плодами рожкового дерева и мясом ворон, однако подобное питание, вопреки ожиданьям Готье, отнюдь не восхитило в нём провидческого дара, однако более одолело его желаниями скорее смыться из голодавшего лагеря в Константинополь, Александретту или вообще рвануть сразу в Иерусалим. Там - обглодки хотя пожрать можно. Да, быть статься, край хлеба дадут пожевать, - арлекином заголосю, к-х-рх-рх, ах , ну обгоняет телега, уже и за постой обрюхатю каку-никакую вдовицу их всякую. Но нет, лоханки увижу, пожевать лишь зубами, м-м-м, всё - чехарда.
Тащился Готье Нищий в разодраных сандалиях за обозами собирая попавшиеся под ноги семена из навоза, бренчал языком очередную ахинею про грядущее спасение у берегов из имбирного печенья и рек, текущих чесночно-шампиньоновым соусом, но его отгоняли от телег отрубленными лошадиными копытами и обглодаными до полированого блеска костями. Готье подбирал кости, из них варил суп, добавляя вместо крупы плоды рожкового дерева. Как-то ворона села у края телеги, так Готье руки збедил, бросившись на ворону. Потом долго клянчил лук, и жалился настропалиться стрелять из него.
Многие рыцари ели воробьёв, но запрет Иерула Мареша, разговаривать полковым командирам с пророческими языками, так и остался волооким туманом в стезе пыльного ветра, уносящего за собой желания плоти, отменно и ничтожно.
Пётр Пустырник взялся за дело сшить себе из оставшихся после Варшавы отрезков ткани женский наряд и паранжу, чтобы обойти город к воротам Святого Георгия и просить милостыню, прикинувшись терпящей нужду мусульманкой. Заметив рукоделия Петра, Аршамбо, знатный рыцарь Танкредского ополчения пристыдил Петра: - Вот ты чунь лохматый, бороду-то свою куды под паранжу спрячешь? Дурило - красный лоб! Обревать станешь? Ради выгоды какой? Сверкают шлемы кавалерии, птицей летит белый крест на красных знамёнах войска христового и лесом копий волнуется пехота, ползёт черепахой, а ты в бабу решил облачиться. Сирый, никчёмный певун, продажная блядь на потеху толпе.
Пётр заслезился от пустого желудка и самобичеванья: - А что вы мне прикажете делать, как поступать отныне, ведь я уже м-м-м, не молод. Мне кушать для поддержанья сил нужно более, нежели прочим. И вообще, да чтоб ты знал, позволь мне, гласу войска французского заметить в уши тебе, гневливый судья: "Есть ли что трудное для Спасителя?", и не прикидывался ли Давид умалишённым, когда спасал не только свою жизнь и жизнь своих верноподданых, но и кроме - Храм, который намеривался после своей смерти выстроить? Ну и что такого, ну и что? Переоденусь бабой разок и сыт буду до следующего дня.
Аршамбо: - Исав ты , или Яаков? Кому больше тягот предостовляется? Тем, кто слаб душою, но намеривается исправить душу ради других душ. А ты для того лишь печёшься, как-бы душа твоя не умерла. Давид прикидывался умалишённым, считая в сердце, что его ненавистники найдут подобным себе. И при чём тут Храм Б-жий, когда человек говорит о себе подобных? Ты на харчах вырос - ты харчи? В тебе более человеческого, чем в животных. Понял? По-уставу народов не ходил Давид и голод утолял молитвой, поэтому и позволил себе смешаться с неразумными насмешниами. Снизошёл. Как говорят: "Разве виноват калека, что родился таким, пусть живёт среди нас. Но виноват каждый в своём деле и все вокруг виноваты в своих грехах и принимают грехи как должное, и понесут должное наказание, даже Давид. Но был ли на самом деле Давид умалишённым? А ты то, Пётр выстроишь Храм, уверен, что тот? Каков Храм будет от бабы? Бабы строили Храм? Точно умалишённого ты, коли решил бабой прикинуться. Может ли нормальный человек ради пуза ненасытного своего уподобляться противоестественному... Избу выстроить можно позволить бабе? Так иди - и будь бабой! Иди ещё, скотоложником стань. Причуда бродячая.
- Так скотов всех сожрали, - уныло проревел Пётр.
- Не испытуит ли Г-сподь каждого из нас по мере каждого и не наградит ли по-отечески, если не соблазнимся как глина, ввергнувшая себя в ад! У самок гиен клитор и то больше, чем твоя мужественность Пётр, а ещё камнем зовёшься.
Тут Пётр осел и призадумался: - Отвернулся от нас Спаситель, коли мы ведём подобные разговоры.
Аршамбо: - Ага, ты за Кого решаешь? Может мы сейчас как раз ближе к Творцу, чем ни было раньше. Чахлое малодушие сие. А помнишь как ты в 97-м такие вострепенные речи глаголил...
Пётр: - И не говори, не говори мне нынче. Слышать больше этого не могу, супостат я... Холодина тут, вот и с неба, что это?
Пётр загляделся на сгустившиеся молочной патокой облака с которых медленно стали опускаться снежинки. Руки Петра пришла облизать его лохматая овчарка Кальман. Воскрикнул: - Гляди, чудо! Манна, манна это небесная. Христос послал!
Аршамбо вздохнул и поймал пальцем снежинку: - Всего лишь пух от сарды веет. Затмевают желанным тебе глаза привыкшие. Пушинки это- споры растений. У нас в Сент-Эйоне бывало снег неделю к ряду порошит. Но ты Пётр должен собраться с духом. Тебе Г-сподь знак посылает, что все упаднические настроения - ничто перед Его десницей. Ты вопиял, а тебе ответили. Ты чаял, а нето это, ло ли Шма. Отложи инфантелизм, ты ведь кроме прочего, аж, прочего, ха-ха-ха, ещё и пастырь нам. Не забудь - ты пастырь! И с твоими только воплями говорит Спаситель. Нам обычно дела мешают наносные, коли мы за них держимся, с Г-сподом миров говорить. А с тобой говорят, коли ты посвятил себя тому. Не словом и рукой под мышку, но духом Святым разговаривает Христос. Воспрянь, а то не заметен станет твой коричневый плащ с алым крестом во всю ипостась, когда не потеряв себя обрящешь славу. Варак славу с Деборой разделил, а кто помнит Варака, кто детей его именем зовёт, а? Деборой - пожалуйста! А Бараком -только пустых детей называют из прихоти, а они потом уши отращивают. Последуй-же иногда вслед своих-же собственных речей, что ведёшь ты с пакгауза Раймундского лагеря, хотя им на поверку - цена, ах.. суверен никто не даст. Будь же смел и непредвзят обуревающим страстям и негодованьям - они уйдут как заплутавшая тучка, как утреннее малохольное облачко улетаемое, как рано-исчезающая роса, как мякина, утомлённая ветром с гумна и только дым из дымохода заявит о ней. Чё мне тебя учить. Пётр - акстись! Возобнови силу и отвагу в потухающих артериях своих обручников во Христе, в умах братьев своих устрой непоколебимую веру и подвижнеческое участие...
Пётр: - Да не знаю, думаю - пустое всё это.
Аршамбо: - Ты обманщик, который всегда рад найти оправдание своим поступкам. Ты - Лаван... А вспомни, что ты говорил в Амьене!
Пётр: - А ты слышал?
Аршамбо: - А как же иначе, я на тот день с плотниками, из которых один мой сын, правда внебрачный отпрыск, на площади у собора стоял. Одежду ему ещё одёжку кожаную купил и перстень с изумрудом. Ты тогда, я вспоминаю, надрывно так, с придыханьем, подворачивая ладонью выставленной вперёд руки базлал: " Прелюбодейка, как томимый жаждой путник, сядет напротив всякого шатра, как уставшая корова у своего ярма и обнажит перед стрелами колчан свой". Не о себе ли самом говорил? Бывает думаешь: "А почему я сразу не дошёл до этой мысли, ведь вполне мог" ? А ты Пётр говоришь куда раньше, чем над своими речами начинаешь задумываться. "В потоках слёз мы надежду таим, в гнетливой полынье предрассудков теплим укромку желаний свет увидеть, и когда разглядим, то жадно впиваемся всем существом своим, ибо - вот она пища для души нашей. Обретаем, обретаем и даже гнев забываем, направленный на свою расточительность в делах мирских, видим и неумолкают молитвы наши даже у предсмертного одра, в последнюю секундочку увяданья перед смертью"
К Аршамбо и Петру подошёл кособровый сефард из Венеции Иосиф Шамра, и без лишних кривотолков заметил: - А знаете почему корова желает отдать свою жизнь человеку, чтобы был он насыщен? А потому, что корова как чистое животное не ощущает разницу между своим мясом и душой. Человек различает на поверхностном уровне, разумом, понятие добра и зла, поскольку сам определят для себя где зло, а где добро. Но что это? Не чуствами руководствуется, разумом. А страх где? И душа и тело - одно, а сатане нужно резделить их как царства, что-бы разум советовался со своим насущными проблеммами, а на душу - хер поклал. Где страх, что ты одно с Б-гом творение, приближающееся к нему душой, что тело и разум есть Творение В-севышнего? В лодыжках, когда ты видишь меч перед собой? Меч принёс я вам. Да нету у меня в руках меча - это метафора. Два ангела после смерти вывернут из разума душу на изнанку, вернее разум из души, ибо стабильней неверное то, что создано раньше. Разум, или душа. Душа, или свойства осмысления себя поставленным в свет, как Т-ворец, создавший и тьму и свет, благословляйте Имя Его! А вы говорите, чтобы душа свернулась, а потом развернулась... Душа животного - такая-же душа, как и откормленные бока коровы, а по сути - тоньше материи. И корова тем самым желает отдать себя всю на пользу человека, ведь она создана для него. Мы - для Г-спода, Творителя миров. Но мыслит ли корова себя так как мы? Кончно заортачится. Не мыслит себя корова человеком, а мы - да, мыслим. Но не всякий человек может точно назвать сеюя человеком, однако потенциал есть у вского. А у коровы нет. И если ты возьмёшь корову за рога и станешь в себя впитывать её треволнения, корова с лёгкостью отдаст нематерьяльность души Высшим мирам - коие есть сотворённые С-здателем. А тебе останется тело коровы, нижняя оболочка её души.
Аршамбо: - Я бы щас целую корову смякал. А вот с блудницами не так. У них целки уже не найдёшь...
Иосиф Шамра: - А у меня знакомй был, так он много книг читал всяческих. И умных и глупых. Да так приноровился к этому занятию, что читал запоем любые попавшиеся. Я ему бабу купил, так он потом долго удивлялся несоответствию строений, описаных в книжках с тем, что он испытал. Был женат, крохоборился. Но вскоре постарался еблю забыть и опять принялся искать истину в книгах. Читал-читал, а потом умер...
Аршамбо: - Ты к чему это сказал?
Иосиф: - Ну так Нер-дакик. Посмотрю на реакцию человека, который эту дурь будет читать...
Аршамбо: - А-а. Ты Пётр выбирай давай, кто ты в этом мире: корова, или проститутка политическая?
Пётр замешкавшись: - Я собак люблю, у меня вон, смотрите, псина Кальман, истощала с голодухи вся.
Иосиф: - А пиявок ты любишь? Они могут последнюю кровь из тебя выпить, чтобы попасть в Высший мир.
Аршамбо: - Больно ты Иосиф непонятное говоришь. Нечто похожее Пётр наш в Амьене говорил, щас вспомню: "Лучше человек, скрывающий свою глупость, нежели человек, скрывающий свою мудрость. Умри в пещере, где меньше мразей к тебе присовокупятся".
Иосиф: - "Будь с другом в нужное для него время, но к смертному одру его не прикосайся, тумья, нечист он уже телом в этом имбире, ибо в последнем своём пристанище человек нуждается не в друге, но в Б-ге, очищающем его Ариелием огнём от пристывшей глупости".
Пётр: - А к чему это вы меня уже похоронили?
Иосиф: - Да всё к тому, что ты сам Пётр на своих же глазах умираешь. Нету боле в тебе былой некогда сосредоточенности ума, нет фраз величия и ликования Словом Христовым, отбрасывает суждениями ничтожно-страждущими от стремления к Г-споду внутренний твой ец-гара-ра. Борьбы в тебе нет, пламенеющего сердца. Вести за собой народ нужно! Всё - сдался куций мальчик...
Пётр: - И ничего ещё не сдался, так только носом в другую сторону отворотил. Это была лишь тренировка экзестенциальной трезвости, поиск вариантов.
Иосиф: - Блядство и колаборационизм - это называется. Ты ведь сам сказал Пётр, что ты не корова. И не овца, ни собака, не шлюха какая-нибудь сивоокая, богато разукрасившая себе ресницы, тем давно потерявшая в душе первоисточник. Ты - человек! И это ни хуя не звучит гордо, это обязывает тебя к развитию мира, данного тебе. А ты платья шьёшь для себя, попону для коня. А коней то всех нынче съедим. Не забудь об этом, когда будешь готовиться к смерти.
Аршамбо: - Так у тебя, Иосиф, чтоли приторожено мясо? Я бы не отказался.
Иосиф Шамра: - Ну вот тбе и поссать пошёл. Щас отправлюсь, потом принесу, эка невидаль. Поди не все ещё к смерти в гости с гостинцами ходят. Не упрекай нас в жадности. Смерть - всегда упрёк жизни, ибо Адам совершил грех пред В-севышним.
Пётр: - Да она, батенька, уже не за горами Сильпиусийскими, вот она - рядышком стоит, косо на нас посматривает.
Иосиф: - Ну а ты беги от смерти, тёмными улочками и притонами, там она тебе быстрей догонит. Вот еслибы ты Пётр душой мог бы управлять... Хотя один шмок догонит.
Аршамбо: - Вы с тощего желудка никак вина тяпнули? Чушь какую-то несёте оба. Ступай, давай Пётр, иди спать и забудь о малодушии. На тебя многие отряды равняются, ухо к тебе клонят, а голод как-нибудь переживём.
Пётр: - А Иосиф? Он же щас мяса принесёт?
Аршамбо: - Спать ложись. Ты толи не знаешь жидов. Поссать он пошёл. Как-же! Ничего он не принесёт, а если есть у него, в жертву отдаст.
С Антиохии послышался заунывный намаз.
Готье Нищий: - За городскими стенами мясо жарят. Даже собак, наверное. Я не против собачьего мяса. А честно признаться, весь мир, и Антиохия должна принлежать нам. Аргументам желудка это не противоречит, противоечит желудок лишь.
30 января Готье Нищий и Пётр Пустырник на-пару снялись с осады и повлеклись тощею мошной в Константинополь.
Их нагнал к вечеру того-же дня Аршамбо де Сент-Эйон с небольшим отрядом, заключил в клетку на телеге и повёз обратно в лагерь Раймунда Тулузского. Готье дали бурдючёк разбавленного вина и поджаренную на углях рыбёшку, которую он попытался неоднократно выкинуть из телеги в приятном подпитии решивши "поствовать" до конца, но после плохо-разборчивых увещиваний мечём по решётке клетки, съел рыбу за милу душу, разбросав по дороге плавники. Пётр удостоился кислого вина и чёрного хлеба с примесками кунжутовых, астрогаловых и саликорниевых семян, чем успокоил свою нравственность, гордясь и подмывая в себе чуство восторга, какой он всё-таки необходимый человек. Как нужен многим его подвижнический пыл, его неугасимая вера войскам Святой Церкви!!!
Крайним словом, вернули "гутоперчивых пацанов" на своё местечко в передвижное шапито, а тех, кто не с ними - их имена склевали вороны на обочинах дорог.
Глава 7
Глава Седьмая
Камень тёрд, но железо разбивает его, Огонь плавит железо,
вода тушит огонь. Облака поднимают воду, Ветер гонит и
уносит облака, Человек устоит против огня. Страх
побеждает человека. Вино прогоняет страх. Сон преодоле-
вает опьянение. Смерть приходит во сне. Любовь сильнее
смерти. Любовь к вину - выше разума. Но что есть краше
воли Всевышнего? Огонь и коробка мозговая содержат
в себе вселенную, дабы изжариться на огне.
Страх и любовь. Здесь, разве, хвалится смертью всякий?
Голод продолжался, город держал осаду, холодными ночами подмерзали палатки, кони дохли, а трупы людей и вовсе перестали хоронить. О белой муке вспоминали разве что применительно к разбрызганным крупной порошкой облакам в недостяжимых высотах турецкого неба. Дикий поросёнок, нашпигованный чесноком, жаркое из бобов и жирных кусков говядины с лопаточной части, с уксусом и смесей перцев, шафранов, базиликов, приходило на ум как нечто, о чём немедленно нужно забыть. Похудел до неузнаваемости корпулентный Жоффрей Бизо и стал быть похожим на греческую статую аполлона Тенейского. Ну это конечно я зубоскалю порядком, однако задумчивый Геракл, расчистивший Авгиевы конюшни, вполне подходил нынешнему образу Жоффрея. Живот проходил между копьев, правда их расставили за неимением фарша, а между камней анфилады, так и подавно. Уроборос пах мускусом от частого поедания падали и диких животных. Готье Нищий выловил всю рыбу в Оронте. Ги Эспаразо ходил словно чумной осёл. Многие умирали от болезней, другие стали похожими на мух, которых подвесили за верёвочки над паутиной ада. Аршамбо де Сант-Эйон притащил ушедьшему в глубокую пророческую катотонию Петру Пустырнику, и кинул под ноги, колючий венок из ветвей акации: - Пора-бы и тебе Петро носить терновый венец на голове, как это делал Спаситель наш, ибо и я уже свыкся с мыслей, что все мы здесь нынче кончину свою обретём, передохнем как собаки...
- Мандавошки, живучие гады оказались,так не по своей-же воле.
- А собаку свою Кальмана, ты неделю назад изжарил на вертеле, тоже исходя из преднамеренных мотивов?
Глаза Петра оросились скучной слезой. Съел своего преданного пса Пётр.
- Моя псина - мне в угоду.
- Собаку свою съел, шакалов вой как переможешь?!
- Опозорился, хуерга-а аштагрилья - шаймогра...
- Ты мне в морду не суй шкуры проеденные, мясо давай, я Пётр, ты понял, рыбу, а всё одно, гончую собаку давай - сожру, чё встал над головой?
Но упорство огненно-рождённых рыцарей, чей дух обработан был во многих странствиях и испытан стальным мерилом, не так-то легко сломить. В звёздах небесных рождались души героев, в горнилах сфер выковывались их характеры. В несметных бурях ядрилась, кружив как в карнавальном танце хаоса стойкость и мужественность горы сдвигающая, перекраивающая пути морей. А насчёт голода, так голодали полтора месяца всего. Брюшки невость чутошку поднатянули. Вот и прикинте оприч себя, что такое пост для преданного В-севышнему человека, всецело уповающего на спасение - преображение клеточных структур! А валюта поднимается - вы все кричите как кликуши. Жрать есть - зачем тебе гневить Всевышнего бесполезной суетой?
Внеочередной военный совет состоялся в шатре Раймунда Тулузского. На нём рестуционно присутствовали Боэмунд, Танкред, Готфрид, Роберт и Адемар Монтейский, а так-же глава инквизиции Умберто Колостома, начальник карательно-диверссионного батальона Бальдасар, человек с не меньшими пороками, чем более других обладающий скверным характером, спутанными волосами и широкой нордической переносицей. Кроме них : советник Боэмунда Гундомар, полковники отдельных частей, Герман Каннийский, худощавый Ричард Солернский с большимы культями на длинных руках, Пьер Виймар, с ними двое, выстроившиеся рядком перед входом в шатёр.
Готфрид к полковнику: - Ну как там насчёт сёл и телей?
Пэйн Монбар: - Все четыре отряда, отправленные на разведку, вернулись пусты, как жухлый куст. Ни урожая, ни людишек не нашли. На расстоянии полуденного пути все села разграблены. Выжженые амбары, поломанные краали и мельницы, заваленные колодцы, сгоревшие дома. Люди будто сгинули как мыши в щели. Правда удалось набресть на один обоз с подводами сирйцев. Они остались лежать там-же, а подводы с пшеницей ржаной мы привезли в лагерь и схоронили в лавровых зарослях на юге.
Готфрид: - И вполне правильно сделали. Хотя пшеницу вы, надеюсь, прибергли так-же удобно, как и рожь?
Пэйн Монбар округлив глаза: - Так а мы ...
Готфрид: - Каков расклад по земле, точки сопротивления, поля насаждений где у Исангела, тпфу, вражеские... Сколько там пшеницы?
Пэйн: - Если разделить на весь лагерь - по ложке похлёбки на человека сойдёт.
Герман: - Можно пару монастырей вырезать в Киликии, они обязательно в каморах притаили хлеб, и овечью колбасу. Колбыгой их по голове - сами всё вынесут.
- Шустро!, - поднял негодующую бровь епископ Адемар.
Готфрид незаметно морщинистым веком подмигивая Боэмунду: - Считаю скорым отправиться в Киликию для отъёма провианта у язычников, да и христьянским монастырям не мешало бы взять на свои плечи подвигу снабдить паломников сердечной молитвой кроме пустого желудка... По одной, всёж-таки, земле христовой ходим, а-ну не так? Но монастыри, утаенное от прищурного глаза византийского, имущество должны отдать добровольно, без всяких там интердикций, нам их мастера абструктивных трактовок не к чему. Своих "учёных" хватает, которые нам головы дурят латынью. Окажется совсем некстати, если по всей Ойкумене разлетятся письма о худо-предсказуемой жестокости французких гарнизонов. Пусть о разудалой храбрости лишь пометками в бумаге мараются, нам это к профициту...
Готфрид закашлялся как посыпавшийся уголь в гулком руднике. Давала знать о себе недавно перенесённая пневмония.
Адемар тем временем вертел золотой крест на животе и отрешённо шептал: "Если падрэ по ночам, когда никто не видит, занимается каббалой, попадёт ли такой падрэ в ад? Попаду ли я в ад? М-м-м. Попаду ли я в ад христьянский, даут египетский, шамбалу, или сопьюсь причастием? Да вполне возможно, что и попаду до того как..."
Готфрид: - Адемар, ты где?
Адемар: - А-а, я, а что? Вот я - слушаю. То есть нет, не слушаю, снисхожу быть только разве, если. По делам узнете их. Вот...
С такими словами Адемар выложил на стол карту.
- Здесь указано расположение всех христианских монастырей в Сирии, правда многие находятся высоко в горах. Но полагаю, вы уже наслышаны об исходе христьян в Аравию?
Раймунд: - Что вы епископ хотите этим сказать?
Адемар: - Лишь немногое. Пусть не смущает глаза разведки обезлюдевшие селения, многие жители, забрав своё имущество, покинули дома и смылись в Белен, Эрзинь и Хассу, а многие христиане перенесли своё имущество к эмиру Сиванскому, ибо не верят в успех нашего мероприятия. Слишком угнетающие слухи доходят до моего уха, что таракань сарацинская в монастыри горные подались. Стало быть, о довольно специфических методах отряда Бальдасара по розыску провианта, здесь упоминать излишне.
Готфрид: - Я хочу увидеть ситуацию в прямом, непосредственном свете. Снабдить две сотни тысяч солдат провиантом по-вашему невозможно? Вашу-ж мать? Знаешь ты без слов, говно, тебе давно всё ясно...
Адемар: - Я бы предпочёл формулировку - крайне затруднительно.
Раймунд: - Шибко ли отчуждённому - просить помощи у Константинополя?
Боэмунд: - У нас больше чести не осталось, как за куском мяса в яму с волками прыгать? А тебя, Раймунд, опять перепады настроения колотят, духота ? Дурнота месячная, словно у женщин? Приливы, а? Ха-ха-ха...
Готфрид, сдавленно кашляя в кулак: - Климат тут, строго говоря, скоро по-миру пойдём, завязывайте кусаться. Просить помощи у Константинополя сейчас значило бы признать за Византией очередное право на турецкие верноподданства. Рука наша останется не упроченной. С учётом крайней обеспокоенности Константинополя, и помощи - хренов с три ведра и две пиалки, сочтём сгустившиеся над нами неприятности, сколько их ещё предстоит перенести, как испытание на праведном пути. Испытание, прошу заметить, не дюжее. Молится станем перед сном. Похоже, что голод выпал на нашу долю и причина ему - малодушее под Никеей.
Адемар вставил: - Испытание призвано выявить тот внутренний потенциал, которым обладает душа человека. Наказание - не является целью испытания, а профилактика преступлений - не является расплатой за грехи. Верно и то, что праотца Иакова Г-сподь испытывал при броде Иавока, когда праотец усомнился в своих силах, ощутив великое сретостенье сердца перед встречей с братом Исавом. И боролся Иаков с ангелом Г-сподним, и преисполнился духом упованным, и кровь в жилах сделалась как прежде новым вином, а мышца упругой. Не нам ли ради полноты и зрелости военной даются от Б-га испытания? Под час, не мы ли испытываем страх, преодолевая Рубикон? Голод оборим.
Раймунд: - Уточню: Есть у рыцаря - вера; есть у рыцаря конь - никакие невзгоды и голод ему не страшны!
Гундомар: - Так съели уже почитай половину коней, а половина безлошадные стали.
Адемар: - Принято от древности тут в Азии похожее. Вот берёт пастух на выпас дальний стада коз и овец. Жара и пить хочется, а до колодца, положим, пол дня пути. Надоит пастух молока у козы и напьётся. Встретит путника усталого, козлёнка в молоке сварит для подкрепления сил.
Гундомар: - За одним и самого путника убьёт. Такой вы исход нам рисуете, епископ? А может, вы, слуга церкви, предлагаете нам на козлах и козах верхом Антиохию брать?
Боэмунд нахально: - Ещё прикажешь двоим мужикам на одной лошади ездить?
Готфрид: - Надо будет - побежит лошадка. Всё сказали, или есть побочно что? А кто-нибудь из вас может выполнить долг свой перед Христом? Завтраю. Завтраю, ой апхчи! Завтра все мусульмане должны знать, что такое с Г-сподом в вере порабощать язычников! Слова трепать вы готовы. А слово отстаивать - все должны узнать! Нынче оружием и большим, теснящим юдоль вашу, что отняли на землях придётся размениваться. Трепня музыкальная, пыльца словесная. Игривы собачки, трюфелей для хозяина ищущие. Волками мы должны показать этому народу, что мы - Христиане будем Христианами, пока дух из низа их не выбъем.
Пейн Монбар иронично: - Давайте кулёк с зерном возьмём для засева. По дороге треть съедим, третью поделимся, а третью натрём кожу рыла, чтобы солнце не палило. Чё посеем-то. Сожрём скотину всю, на ком воевать?
Готфрид: - Я интересуюсяь знать, доколе вы пусты в разговорах, как уликами в делах? Пускай десятникам будет роздан приказ, чтобы отделяли они от конюшен одного коня на неделю между тремя десятками воинов. А молоко козье каждому пятому давать, за отдельные героические поступки, что-б меня не тошнило от прочих нареканий, кашлюю как прошлогодний звон мечей. Понятно?
Гундомар: - Дык и так уже Иосиф Шамра голову лошака за три статира продаёт...
Готфрид: - Я уже распорядился отослать письма германцам о нашем незавидном положении, англичанам послал уже от своего имени фетву помочь в острой нужде с провиантом, хотя-бы фуражного зерна похлёбку варить, генуэзцы, как принято у них, темнят. Но, Боэмунд, всем хорошо известны твоя сноровка и темперамент в делах отъёма принадлежащего имущества, отнюдь, не твоему баронату. Постараться, етиж твою за ногу! Необходимо и самим изыскать провиант в округе.Поскотно и мерзостно вкупе с запором обременительности. Да разве разграбили всё и ничего не осталось? Быть такого не может!
Боэмунд: - Возжелаю! Чужая торба, не знаю как сказать, быстрее достаётся чтоли.
Адемар: - Скромнее нужно быть. Не возжелай чужого имущества.
Раймунда передёрнуло: - И верно...
Герман Каннийский: - Близко Гроб Г-споден.
Готфрид: - Так и есть. Возлюбим, братья, ближнего. Идём к нему, к ближнему, ко Христу, зачем нам малохолиться и у чужих укральщиков не брать. Ближе к сердцу Христос, нежели отродье мусульманское.
Адемар: - Это волюнтаризм какой-то получается. Так вот где правда?
Танкред подошёл к епископу и поцеловавши крест: - На всё воли нашей не хватит. Рассудит тот, Кто над нами...
Боэмунд: - Кх-м. Отошлю войска, только наличиствующих у стен не хватит.
Готфрид: - Отошли уж, упованный ты наш, как-нибудь справимся, введём дисциплинарные взыскания.
Раймунд: - Есть и другое дело не требующее отлагательств. Начальник инквизиции Умберто Колостома нечто хочет доложить.
Умберто, одёрнув свой белый плащ, подошёл к столу: - Как известно вам досточтенные, а мне доподлинно, колдуны совершают свои пагубы, уже заведомо заключив свои частные договоры с сатаной. Восхищаются своим могуществом и плодами коварных замыслов, сеют между войском Христовым семена раздора и к голоду причастны с лихвой, распечатано их сердце к кудлатой ворожбе. Как соль на землю подсыпает их - колдунов к нам в лагерь сатана, жаждет исполнения по юридическим офертам заключнного с колдунами договора, во дальнейшем мстя роду людскому за заступничество Спасителя нашего Иисуса Христа.
Готфрид сплюнул под ноги: - И тут ветром надуло...
Умберто Колостома продолжив: - Подобным образом поступают и легаты Алексея Комнина, ибо не следуют искреннему зову сердца, но прихоти своей, пренебригая интересами посланного Самим Сасителем защищать наше воинство Гроб Г-споден. И вы все знаете дела Мануила Витумита, под покровом ночи переправившего казну из неприятельского града Никеи, тем отняв нашу добросовестную награду за осаду города тайным сговором с Кылыч Арсланом. По его же стопам следует и Татикий. Мануил нынче в Никее на подушках мясо с фруктами уплетает каждый день и вино хлещет... гранатовое. А Татикий тем временем со своим отрядом безнаказанно среди наших лагерей околачивается у пандусов, чинит подмену Слову Б-жему. Стречёт как игла язык его, и жалкий рыцарь подставляет уши к песнопениям шальным. Избавились мы от Мануила, отбыл предатель в лоно Византийское. Но остался среди нас Татикий. Ожидать ли нам от легата Константинопольского помощи посильной, или поймы да ловиты коварной? Вот бумага моего советника монаха Иеруила Мареша, из которой явно следует, что Татикий не отвернулся от льстивых посулов сатанинского промысла и неоднократно был замечен у ворот Святого Георгия торгующим интересами французского ополчения с посольством сына Яги-Сиана Шамс ад-Дином. Чрезвычайно обременительным оказалось для моего советника, монаха Иеруила, подслушать их разговор, однако не трудно догадаться о чём может идти речь между врагом и предателем. Задабривает Татикий Шамс ад-Дина обещаниями приторными, уверяет в вечном поспешествовании и покровительстве Византии. Обещает Антиохии неприкосновенность, если город перейдёт под совместное управление Византией, как это уже было ранее заявлено. И если голод положит основание для расползания чумы в отрядах христиан, а до чумы, по словам Татикия - не далеко осталось, то язвы и малодушие так подорвут христьянский дух французских войск, что сам Татикий, вполне вероятно, добъется от полководцев Готфрида и Раймунда остановки строптивой осады известным красноречием своего языка. И если Антиохия добровольно отдаст часть полномочий под юрисдикцию Византии, то он - Татикий, хоть сию же минуту может начать заниматься метаньем пыли в глаза беспечных, по его словам, командующих неверными. А мы как обычно останемся с носом - вот о каком колдовстве я имел свойство сказать (вытянув лицо, и как ежик, поводив чуть пришмыгивая длинным носом, заключил Колостома).
Гундомар тянувшись на носочках через плечо Боэмунду шепнул громко на ухо: - Не слушай, ваше превосходительство, ты эту тварь остроклювую, он сам, поди и замешан во всей этой швиро-мудрии. Хочет сплести свою подложную интригу, оговорив других, отвести от себя пристальный взгляд и поссорить французкое ополчение с Константинополем в такую тяжкую минуту, когда тылы наши могут оказаться открытыми, чай весть, открытыми перед сельджуками со стороны Доррилея А эта нечестивая вольпа Алексей Комнин без застенчивости отдаст приказ Килидж Арслану напасть на нас с тыла, и тогда мятеж неизбежен. Разгромят голодное, чахлое войско, ух разгромят с двух сторон саранча турецкая. Не верь ему милостивый государь. Говорю тебе Боэмунд, не слушай этого подхалима. Он тебя прилюдно называл игрушкой сатаны, шлюхой никейской.
Боэмунд: - Когда это было?
Гундомар: Да-да, верно тебе говорю. Я твой на веки раб милорд, однако разве ми - увальни похабного своего желудка, раб своего кошелька и бахвальства, Умберто, за-забыл, и нечистот своих тоже заведённый раб, может позволить себе хулить велико-вознесённого в славе своей мессира, Вашу Светлость. (Гундомар выкатил глаза как перед причастием от самого Папы). Позволь, Ваша милость, Боэмунд, оскорбить его по-чести, кинув через стену к мусульманам. Клочком дерьма его туда, авось? Форлампий Бомбадел позаботится, катапульту натянет, в букет его, выжигу посадит, хрясь, и Колостома, сын чёрта испанского, уже там - в Антиохии. Ведь это они, они (Гундомар стал тыкать в инквизитора перстом) водят шашни нечистые с Алексеем и о перемириях, тоже верно они, они с Яги-Сианом, через сего и Татикия, чёрта волосатого, толкуют.
Готфрид кашлянув мокротой: - Ты чего там, Гундомар, беладонны объелся, дуркуешь никак, или колотнуло опять по-башке при вчерашней осаде? Так в трактир иди "Приют контуженных" .
Гундомар, вспотевший от воссинения морды, красными шрамами, слившимися с осиловелыми от гнева морщинами, выставил левую ногу вперёд, как будто приготовился замахнуться мечём: - Он, он предатель, Он - Колостома! И всё только он и делает, чтобы войско французкое по-миру пустить. Он и переговоры опальные ведёт с Антиохией, с Шамсом ад-Дином. Бросить его немедля за стены вражьего города, в лужи к свиньям, да так, чтобы сразу не умер, пока свиньи не докончают его в конец своими копытцами. За стену его! Антиохийскую его!
Раймунд по-ёжившись, ибо вид у Гундомара был явно психически нездоровый: - Что ты, что ты несёшь Гундомар. Видно обозлился ты, что отряд твой под Гонатой разгромили. Ну Колостома тут ни при делах совсем, это брат война... Я ему лично отдал приказ позвать войска Боэмунда к осаде, кто-ж знал, что башня обвалится.
Гундомар упираясь: - Он, он вражина, куча навозная знал наперёд, что башня еле-еле держится на ногах. Знал ведь подорва? Дозволь низвергнуть его... Шулушайка такая! К Шармон-шейхилю его! Паштет-Хадрид. Пусто ему. Пишммерга!
Колостома, хотя и отличавшийся известной храбростью и упрямством с плохоскрываемым утомлением смотрел на решительно настроенного Гундомара: - Я весь печаль и раскаяние перед твоими павшими воинами Гундомар. Выстоять и разгромить Никейцев им не удалось, но великий их подвиг останется в сердцах наших навсегда. Идёт дождь, но и грязь не смывает с земли, как мне перед доблестью погибших воинов смыть грехи свои, даже и невольныя? Тем более сейчас в тяжёлую годину оборяющего души наши голода, когда суп из ослиной головы пиром считается, чем искупить героизм воинов, отдавших свои жизни за победу над исламом Креста? Это всё невзгоды войны. Прости меня, каюсь, что тогда я отряд твой подвязал на брань смертельную против сарацина. Был бы другой отряд - врагу на пропасть! Но уверяю тебя, не знал и не ведал, да и как мне было знать, что погребёнными под рухнувшей башней остануться лежать тела воинов наших.
Гундомар: - Знал ведь сука, знал, ей Б-гу знал.
Колостома твёрдо: - Всевышнего не впутывай в помутнение мозгов своих. Видишь чёрное там, где солнце светит.
Гундомар: - Не собираюсь я с инквизитором споры вести. Выбирай Колостома от меня наказание за предательство: или неделю в колодках под дождём тебе стоять как вор, как вепрь на разделку, без инквизиторского пойла и воды; либо я тебя побью до смерти, на кулачках, ась, как простые-то люди; либо... либо я твою жену выебу кок-к-к-кгда, да, из похода вернёмся. (Гундомар скрежетал зубами)
Боэмунд стал противно давится смехом: - Ну Гундомар, не ожидал я от тебя буфанады подобной, вершитель судеб. Тебя какая муха укусила? Ты, Гундомар, вроде не пьющий был ещё вчера. Это надо так ополчиться против человека. Нет товарищи, вы на меня подобным образом не смотрите. Вот такой мой один из самых преданых командиров оказался. Я сам не замечал за ним, что от голода так быстро может людской рассудок помутнися. Иди проспись Гундомар, а то Колостома тебя суду подвергнет инквизиторскому за бряньцание языка перед Вс-вышним.
Гундомар зверски зыркнув на своего командующего опустил глаза.
Готфрид закашлялся, и пока начальнику совета наливали в кубок тёплого вина, Гундомар вновь выдвинул левую ногу, засучил рукава и принялся смотреть на Колостому такими прищуренными глазами, что врядли мумия мамонта испытывала когда-либо нечто схожее с мерзлотой подобного взгляда.
Лидеры ополчения замерли тоже, понимая, что остановить ярость внутреннего гнева Гундомара, даже грому с неба не под силу. Громыхнул за шатром небольшой раскат и свод неба померк отблеском далёкой молнии, чуть порошковым индиго в палатке.
Адемар, до этого теребивший на животе золотой крест, подошёл к рассвирипевшему командиру и поднял крест перед ним с ликом распятого Христа: - Целуй крест негодник этакий. Ишь чего удумал спеси свои расточать мерзкоречивые среди военного совета. Ты когда последний раз исповедывался тютя? Да в тебе бесов как если легион сидит, и каждый нашёптывает в уши товиные гнев, пагубу, раздор и хулу скоротечную, а ведь подобное скверногрешие - прямая в ад дорога. Окстись дитя Христово, душу злобой источаяешь!
Гундомар сделал свою бурозаросшую морду мрачной и надул ноздри.
Адемар с пастырской настойчивостью.: - Кому говорю - целуй крест апостатная душа. Миром мир наследовать должно!
Колостома: - Оставте вы его мисье епископ, зачем неволить язычника. Крест целовать не желает, ну такова его сущность бесовская.
Раймунд с упрёком покачал головй.
Гундомар закипел и даже на побелевших казанках в кулаках вспухли вены.
Колостома: - Г-сподь, Всемогущество Его непостяжимо, дал нам право выбора, не хочет чужеродное дитя крест целовать, что-ж теперь его, неверующего охайника, заставлять подражать как обезьяну сынам Б-жим - паки лицемерие это получится и попугайничество какое-то. А если этотому Гундомару вздумается, к примеру, от своего гнева распирающего и гордыни непомерной, в уборную пойти, мы его что, нуждой примемся тужить?
Гундомар, привыкший понимать простетские скаберзные сравнения, немного отшёл от скоропстижного гнева: - Сами то чего напыжились аристократия, попирая животы. Язычника нашли. Да я может больше всех вас к благости Христовой примыкаю и позволю разве себе насмехаться над искренним христьянином?
Гундомар сжав в своих ладонях ладони епископа Адэмара, опустился на колени и жарко прижался целовать крест у всех на глазах. - Ну может я его всё-таки разок по-носу, для острастки?
Готфрид: - Желал дворец отобрать, а теперь флюгель с петушком вертепным выпрашивать станешь для старости сугубо своей? Эки ты непоследовательный.
Адэмар: - Хребет сделал ты упорным, шею свою держишь упруго, не слышишь заповедей о разобщении людском, о всепоможении церкви не слышишь, о смирении забыл совсем, робости перед дланью Г-сподней - ноль... Смири-же наконец гордынь и обиды многие в узилищах потаённых помыслов своих смири, вычасти помойные помыслы о мести, вымети их как сор и пепел из трубы, как дым тающий пусть погаснет пламя вражды против брата. Пойди и крепко помолись, а то вон я гляжу по шатру бесы разлетались от гнева твоего, щас мы их вот так тряпочкой, а ну сгиньте чертяняты, бессовестные, куды попятились, а н-ны сгинте с этого человека.
Адемар принялся с суфейником гонять невидимых бесов по шатру: - Щёки то смотри чё надули, летають мышекрылые. Лютеранцы, наверное. А ну чертихвостите отседа. Разгулялись, брат, как я гляжу, по твоей прихоти малосольной. Уть их - Уть!
Совет стал по-хихикивать над казуальными препрыжками епископа.
Готфрид: - Ну кончай уже, Адемар, давайте щас все будем на совете дурку валять. Голод ведь, уже три тыщи коней передохло, а они тут чудилище окаянное устроили. Тарантэллу ещё спрыгай.
Адемар: - Так ваше герцогство, от бесов Гундомаровских и вино в чашах освящённых плёнкой покрылось, да и воздух вокруг освир...
Готфрид зябно застёгивая пуговицы в петли: - Холодает и то верно, зима прям как у нас в Бульоне. А Пётр Пустырник всё песни поёт про рай под солнцем.
Адемар Гундомару: - Ну пойди-пойди ужо Гундомар, не терзай совет своими выкидонами, вряд ли поведение твоё пристойным можно назвать. Вы посмотрите какой у них с Колостомой пересверк в глазах, ух ты... Отдышись-очухайся и айда забывать обиду, все мы здесь - рабы В-севышнего. Пойди (вытолкнули Гундомара)
Гундомар болтая кисточками зависей шатра неспешно удалился.
Готфрид отпил вина, скорчил кислую гримасу и побил себя от изжоги кулаком по груди. Прокашлившись сказал: - И все ваши воины тких душевных порывов? Дурны. Почти так и мы. Бальдасар, бери нынче свой карательно-диверсионный батальон и глубокой ночью нагрянь внезапно в стан к Татикию. Захвати предателя Византийского, если живым не получится, горевать станем вряд ли. Ах да, необходимо верно подкупить стражу у шатра Комниновского приспешника. Отряды Татикия голыми руками не взять. Боэмунд, твои филёры смогут ли незаметно пробраться вечером в стан к левой лапе лисичьей?
Боэмунд лаконично прошелестел пальцами в воздухе.
Готфрид: Вопрос решённый. Найдутся ли не согласные с моим предложением устранить тайно наглого ведущего за нашими спинами переговоры с неприятелем Татикия? Будь по сему. Знайте же однако, что если завтра, или уже сегодня вечером доносчики откроют Татикию наше общее решение, Татикий примет все возможные действия, дабы снять с себя все обвинения и усилит свои войска Константинопольскими, тогда Антиохию мы потеряем безвозвратно. Жечь будем стены. Жечь будет всё моё войско, и тогда награды не кличте себе.
Адемар: - Не стоять жениху у створок заветного окошка. Есть ли что-либо не известное столь мудрому мужу, как герцог Готфрид. Все слова его весьма ясны и взвешены, да и в дополнительных уточнениях не нуждаются. Выполним волю мудрую твою...
Готфрид фыркнув сквозь мокрый нос: - Ну вот и ладненько, что между нами нет противоречий хотябы по одному достигнутому пониманию. Антиохия должна, во что бы то ни стало, принадлежать нам, иначе мы все умрём скоро без провианта и лошадей. Адемар и Колостома, надеюсь инквизиция с должной инициативой продолжит выемку продуктов питания среди Киликийких монастырей. Пошлите весточку отцу Семеону в Иеруалим. Раймунд и Боэмунд, неугасает надежда войска христианского на вашу мужественную стойкость. Другим и третьим скажу: Бдите!
Боэмунд на ухо Эдмунду: - Шлюх притащи. Да знаю, что никто золотом им не воздаст. Пусть у них, чтоли, на шаббат, как у жидов. Тащи шлюх. Иначе мы первые останемся в последних. На тебе, ещё им столько-же пообещай. Найду. Пусть наши отряды по-разнобойчевей будут. Знаешь сама. Тем и решаем, ну нет денег на жратву. Пускай потешуться. Кто в ров. Обезумят они вряд-ли. А шлюх - в расход. Нам воины нужны. Поняла?
Когда пределы оговорённых буферных зон по западным валам Антиохийских стен были окончательно размечены на карте, обмен любезностями и восторженными вензелями не заставил себя ждать и военный совет французских корпусов решительно перешёл к тактическим возлияниям и разведке боем казны, привезённой в тяжёлом сундуке самим князем Бульонским Готфридом. Шатёр Готфрида зарделся изнутри олеандрово-дрожащим светом, заплескал в седом тумане спускающейся на станы французов ночи. Глубокой ночью из шатра Готфрида плелись в крайность пьяный Раймунд, поддерживаемый еписком Адемаром и обблёвывал последнему сутану.Другие пели песни и не могли тащить за собой всё то отвратительное, что казалось для удара поспешным.
Близким вечером того же дня в своём шатре Боэмунд начертал спешную депешу в лагерь Татикия. Оная гласила следующее: " Татикию, великому и вознесенному, военноначальнику всея Азия - всякий мир, блага и процветания от раба Императора Алексея Комнина, всепреданнейшего дому императора Византийского - много здравствовать. Осторожность и спешная неотложность сего послания не представляет мне достаточного времени и скромности называть своёго имени, да не прогневается ваша милость, ибо в другое время моё имя будет открыто вашей светлости со всей подобающей откровенностью и почётом. Знайте лишь, что человек, написавший это письмо - ваш преданный друг и покорный слуга. И чтобы доказать моё искреннее расположение к Византийской короне и лично к вам Татикий как к будующему властителю Азией, сообщаю, что нынешнем днём моя персона присутствовала на военном совете под главенством недавно прибывшего в французский лагерь Готфрида Бульонского. Да будет известно вашей светлости и доведено до ушей как можно скоро, что совет всеобщим числом и безсомненно принял решение и постановил избавиться нынешней ночью от императорского вассала Татикия, то бишь убить вашу светлость неприменно сей ночью. Тем не оставив ни малейшей возможности вашему покорному слуге воспротивиться решению совета, ибо мне одному ясно и кажется вполне определённо, что только вы, о великий Татикий можете возглавить своим чутким руководством раздробленные племена востока. Вы безмерно преданы императору, как собственно и я. Поэтому рискну вложить в ваши уши такое слово: Решением совета, стража вашего шатра подкуплена частью, частью устрашена инквизицией, многим обещаны высокие посты во французских хоругвиях. Одним-же словом, пологаться на преданнасть доверенного вам манипула можно лишь с известной долей безрассудства. И вы, и я прекрасно должны понимать всю серьёзность развёрнутой против вас операции. Голова великого полководца Византийского престола Татикия должна быть доставлена в шатёр Готфрида Бульонского не позднее утренней стражи, поскольку, как вы можете догадаться, военноначальники французских отрядов решили самодержавно отпасть от присяги Византийскому монаршеству, и дерзновенно плюнуть в доброохотную лапу Константинопольского льва. Сия провокация была спровоцирована, конечно же, жестоковыйностью, коварным промыслом и неблагодарностью французских полководцев. Итак, если вашей светлости благоугодно будет спасти свою голову, пусть как можно скорей и не мешкая предпринимите все необходимые сборы, чтобы покинуть стан и скрыться в неизвестном направлении, известно же, что по всем дорогам расставлены карательные отряды Бальдасара и Амбасадора, дабы в случае провала операции по отделению вашей головы от тела, не дать Татикию покинуть лагерь в полноте здравия и духа. Болею и переживаю по вашей светлости, а так-же уповаю на то, когда придёт должное время открыться вам в моём имени, вы с такой-же должной благодарностью оцените мои рискованные попытки предупредить вас о неизбежно-смертельной опастности, подстеригающей как вас, так и Византийскую корону.
Приписка: Я исполнил свой долг чести известив вас, Татикий, о готовящемся покушении на вашу жизнь, теперь и вы позаботитесь о сохранении своей жизни и Киликийских земель. Мои притязания - четвёртые "
С таким посланием Боэмунд сопроводил своего тайного поверенного соглядотая Эдмунда Барквиса, филёра в сером плаще, к Татикию. К слову, Эдмунд Барквис исполнил приказы лидера французского войска, переодевшись женщиной-призраком Эмузиндой Барквис, меняющей пол в зависимости от специфики поручения.
Татикий той же ночью вместе со своим отрядом покинул пригорья Антиохии. Оказалось, что никто из всего отряда Константинопольского легата и не смел предавать Татикия, поэтому выдвинувшись вдоль Южных стен, через два дня Татикий, оценив свебя облитым грязью беспочвенной трусости, погрузил своих преданных солдат на корабли в порту Суди , сопроводив их рулоном бумаги, на которм несколько раз дорогими чернилами было написано: "Дураки" , и был таков. Что собственно от него и требовалось Боэмунду, алес таким транспортабелным образом княз Торанто избавился от ненавистного присутствия левиафановского дыхания Алексея Комнина у плечей французского войска, тем не удостоив возможности эмиру Яги-Сиану договорится с византийской короной о безкровной сдаче города. Впрочем Боэмунд не желал в таких подпольных вопросах действовать открыто, поскольку глупая та змея, что прямо кидается на мангуста; и хром тот дипломат, который не ведёт счёт своим словам. Навлекать гнев Византии и коварные упрёки в содействе христьянскому братоубийству тем более. В голове Боэмунда давно уже зрели планы единолично владеть Антиохией. А что до Иерусалима - маток плод, да зубья шатки. Многие в стане французком удручены были видеть в Боэмунде великого авантюриста, универсиального подонка, изворотливого стратега, исключительного прощелыгу и опастного противника, не ведающего снисхождения, с равной степенью амбивалентности поражающего своей хитростью как вражьи притворства, так и происки союзников и сюзеренов, да вообще, кого угодно, только не короля Святого града Иерусалима.
Вот Раймунд Тулузский - тот другое дело! Человек фанатичной веры, преданный всецело служению Христу, стяжатель мира и правды. В меру упёрт, в меру нахрапист к достижению поставленной цели, а то, что недалёк умом скорбяжным, так и апостолов себе Христос не из йешивы, да сангедрина подобрал, один Савл попался, так его особо никто не приглашал, прыткай больно сорви голова попался, вот и прозрел... А Раймунд не дурак совсем, а за человеком недалёким редко найдёшь поступления своими "принцыпами", ну не видят такие далеко, зато близко хорошо всё различают, на том и стоят. Отец Симеон Иерусалимский тоже прослышан о доверчивой доброжелательности Раймунда к слугам Церкви Хритовой, впрочем и воины любили барона Тулузского, видя в нём рыцаря статного и молельника страстного. Поэтому все довольно снисходительно пришли к негласному заключению: "Коли достанется престол Иерусалимский христианам, никого более других достойного не найти, кроме Раймунда Тулузского, чтобы в достаточной мере защитить сердце востока твердыней веры своей" А Боэмуну и Эдессы хватит.
Кроме того в марте 98-го Боэмунд, Раймунд Анжильский и Готфрид Бульонский отправились на переговоры в Каир с визирем Аль-Афдалем с целью заключить с Египтом договор о сотрудничестве против сельджуков, в виду того, что Египетский халифат испытывал большие опасения против неизменно растущего вглубь севера Османа. Переговоры с мусульманами мало пользы принесли французскому баронату и предложения Аль-Афдалы в части общей обнаружили несовместимость с идеологическими установками рыцарства, а что главное по разделу земли полностью отклонены французами. Зато Петру Пустырнику подарили богатую почву для язвительных комментариев и нескушный повод продемонстрировать свой умозрительно-пророческий трёп.
" - Как могли ревнители веры Христовой пойти на злодейство выше предательства, что за безумство толкнуло наших полководцев пойти на столь неразумный шаг - протянуть руку помощи в пасть исламскому шакалу. На трость Египетскую опёрлись, что суть - хрупкая и треснувшая ветвь, и разломится она по-полам, да как воткнётся щепой в ладонь, оперевшимуся на неё! Воины, братушки вы мои - сердце обжигает лавина слёз моих, гнев застыл ячменный в глазах отчаившегося пророка, морё солёные перед глазами, снег пепельный, пламя, через которое взор не перекинуть, что и свет правды тьмой обволакивает и в туман проваливаются ноги. Как горько и несносно, тяжко сердцу христьянскому моему от выходки злого распутника Боэмунда. Как быть четному сподвижнику церкви, скажите мне, после того, как наши прелаты становятся Пилатами? О!, Ей!, Увы! и Чу - прекратится у нас голос радости и веселья, голос жениха и невесты с Христом обручённых, звук жерновов, вешний гуд пчёл и пение соловья, и звон кузнечного молота, и взъерошенное ржание коней, и плсек вина, и наполненное бурление гортани, но услышим мы с вами скоро от таких переговоров с мусульманами лязг топоров у своих шей, скрежет секир и шум проливающегося водопада из крови, и вся земля покраснеет от крови и станет мгновенно пустыней и ужасом. Чаша ярости и безумства опьянила баронов наших, а пить отраву изрыгательства их нам надлежит. Падайте, ослабевайте, корчитесь в конвульсиях предсмертных, пусть руки ваши протыкает смуглая трость хромого Египта, падайте и не вставайте, ложитесь и не поднимайтесь - шум же дойдёт до краёв земли. Но не был павшим среди сонма гиен стонущих, непоколебимый сын земли нашей, гордый лев, поднимающийся с лежбища своего и рыкающий на долину, что глас рёва его перекатывается по холмам - Раймунд Тулузский. И светом охвачена его голова, не надмилась сарацином и доспехами правды облачён стан его и грудь увенчана духом победоностным - триумв свободы и мира! Облачён он в красе своей - идёт как король и спасает своих подданных крепкою десницей, а в ней мощь львиная, острота орлиная, кротость воловья и справедливость над миром. Но не злорадства и каверзы ради, но верой истинной ведёт наше славное войско. И вот над нами небо мирное, небо светлое, не слышно грохота камней, не вижащей титевы. Мы ходим безопастными дорогами и подножья наши выстланы золотистой пылью непредугаданных странствий влекомых...
Ирем из Ворса кинул Петру: - Ты задушевник этакий уже полгода в болоте Антиохийском вязнешь, скажи лучше, чё жрать дальше будем, от голода же все помрём???
Пётр: - Так коняжек ешьте, чем не пища? Я тут как-то просыпаюсь утром, такая благодать кажется вокруг, лежу, глаза не открываю и слышу - будто бы ручей журчит около меня. Прислушался - а это птички в душе моей поют...
На том Пётр и заткнулся.
Ранее в марте из Константинооля по реке Оронт в гавань Святого Симеона прибыл флот бывшего короля Англии Эдгара Этьена. Англичане привезли железо и материалы для сооружения осадных башен. 6-го марта на встречу кораблям с востока из лагеря, стоявшего против башни Двух сестёр, выдвинулись войска Боэмунда и Танкреда, а со стороны Александреттской дороги отряды Раймунда Тулузского и встретившись не далеко от гавани, оба войска подверглись нападению отряда Яги-Сиана во главе с начальником сельджукского гарнизона городской стражи Сурэном ибн Фахи, прозванным за неукротимый нрав Ифритом. Выдвинувшись в центр соединившихся воиск Ифрит обнажил кривые джамбии и килиджи, тем ещё раз подтвердив сентензию Готье Нищего по-поводу Раймунда и Боэмунда: "Ох, не уседеть двум львам в одной лодке, вот голуби - те да, уседят, если берег не близко, а два льва, если и не перегрызут друг другу глотки, так акула найдётся". Отряд Яги Сиана на быстроногой коннице обнаружили поразительную ретивость, ибо огонь, разожённый горячей проповедью имама в их сердцах смешался с томившим "целую вечность" ожиданием поразить неверных христьян всех до одного, вспоров кишки, и подобная гремучая смесь в головах воинов Мухамада превратилась в кипящее горнило неистовой вражды. И были они быстры как отравленные слюной шакалы. Слепы, словно объятый пламенем гнева ангел Азриэль с огненными глазами и с мечём, как туфан, сметающим всё на своём пути. И не оставляли следа копыта за собой воины ислама, летели в пыли отсечённые главы христиан, пополам разрубленные тела пехоты падали в вербесковый прах, рубиновые капли стекали по лезвию сабель и живые трупы французских рыцарей замирали в дорожных клубах сирокко, не успев выхватить мечи. Глаза одного молоденького француза побелели от ужаса внезапной аттаки мусульман, застучал отчаянной дробью его дух и направил он свой голос в плач. Отчаянный, слабовольный плач. Голова молоденького француза со слезами на глазах была отсечена от тела, полетела в сторону, ударилась об ляжку сарацинской лошади и покатилась под копыта с перекошенным ртом.
Не сводите седины мои в гроб, - закричал в попыхах Боэмунд и развернул кавалерию от истошно вопивших мусульман. В то же время стиснутая конницей Сурэна ибн Фахи пехота французов падала под визгом сабель и отчаянно задыхалась в кровавой пыли, будто шеи их обвил кручёный жгут из колючего терновника. Морды поворотивших ноздри коней напрягались от удил как ошпаренные металлом. Отрубленные бошки французов, по-синевшие от дорожной грязи, похожие на свинцовый шлак скользили и катались между ног и копыт, а сабли сельджуков свистели в воздухе, ослепляя глаза пустынным ветром. Гундомар напрягая жилы на шее командовал своим отрядом, широко жестикулируя: - Жоффрей, держи толпу. Копья, копья, чёрт вас подери, ставь копья скорей. Сю-уда росомахи. Скотобазина такая. Бей в глотку их, бей их в глотку, бей, коней протыкай.
Филиберт бил в бока сарацинских скакунов молотом, отчего клевец на молоте немного искосился. Ги Эспаразо молча сдавливая рот умудрился и проткнул протазаном в живот всадника на коне с саблей, кровь и кишки хлябью пролились Ги прямо в лицо. Жоффрей Бизо брызгая слюнями по своей бурой бороде дышал как тур и разбрасывал во все стороны удары полуторного меча, до тех пор, когда в левый бок ему не попала стрела, точь в точь в место, поверх подмышечного ободка кирасы, и Жоффрей скорчился от боли, а вслед за тем, оттеснённый лошадью, свалился на правый бок. Сердитый галл Уроборос, в отличии от своих приятелей, слышал прекрасно исторженные крики и вопли посечённой пехоты и уши его смешивали предсмертный вой падающих французов с собственным восторженным криком ярости. Уроборос смеялся и заострённой секирой из-за спины бил неприятельскую конницу. В его раскрытом шлеме уже сидело две стрелы. В наплечнике и нагрудном лате тоже.
Сокрушение французов продолжилось. Со стороны арьергардных отрядов Боэмуда отделилась каввалерия и стала крюком обходить мусульман с тыла. К ней присоединилась и кавалерия Раймунда. Короче - бежали обходными путями, чтобы показть остальным войскам, дескать нужно биться дальше. Передовые же отряды баронов были пополам разделены тараном Яги-Сиана и воины ислама, вторгшись в мягкую плоть, в сердцевину как метастазы стали проростать в обои половины отрядов Боэмунда и Раймунда. Казалось вонь и кровь от разбросанных повсюду тел пехоты предрешила дальнейшее избиение французкого войска. И тут на помощ терпящим полный крах пришёл, окончательно оправившийся от болезни, Готфрид Бульонский. Железная конница Готфрида как обух топора ударила сзади конницу Яги-Сиана. Боэмунд отдал приказ рыцарям ослабить ряды и Готфрид перешёл в сокрушительное наступление на лёгкую конницу мусульман, измотанную трёхчасовым иссечением голов. У многих мусульман руки в отчаянном порыве еле держали сабли. Вместе с Готфридом на выручку войскам Боэмунда и Раймунда прибыл Бальдасар во главе карательно-диверсионного батальона. Все поняли, что человек может кромсать тело другого человека не больше полу часа. Разгорячённые лёгкие лошадей Готфрида подсказали как вести отряды к полному краху мусульман. Но воины ислама кряхтели и не давали себя опередить. В тесной свалке кони вздрагивали и узду оторопевших рыцарей слушали второпях - неважно.
Рядом с Бальдасаром, на кауром коне с перекроенной ужасным шрамом мордой, спешил ворваться в ряды сельджуков брат Бальдасара Амбасадор. В этот раз Бальдасар держал правой рукой на изготовку звенящий металлическими позвонками цеп, а в левой руке щит в форме гексограммы с треугольными краями. Щит блестел золотом, а на самой поверхности щита яркой краской были нанесены три шестёрки и имя: "Адоникам". Амбасадор, как две капли воды похожий на своего брата ( чёрен бровями, чуть расставленные в разные стороны глаза, отчего казались слегка косившими, испанец, пухлые губы, однако лицо неприятно-хищной формы, моложе и вытянутей лица Бальдасара) держал в руках наперевес седла Гизарму, похожую на багор. Длинное копьё с острым широким лезвием и серпом в основании него - вот что представляла из себя гизарма. Бальдасар и Амбасадор, наученные опытом как вести себя с неистовой сельджукской дружиной, двинули в гущу исламского войска и разъехались волнообразными ножницами, объезжая отряд Готфрида, бившегося с Яги-Сианом, с разных сторон. Готфрид мечём дал знак рыцарям сгруппироваться в таран и прорываться в глубь отряда Яги-Сиана. Арабы рассеялись как тучка одуванчиков, но многим не суждено было нынче припасть к молитвенному ковру в вечерний намаз. Бальдасар с половиной своего карательного батальона ловил сельджуков и дробил, раскалывал ключицы цепом. Амбасадор обощёл сельджуков справа и цеплял по-одному своим длинным багром гизармой, рассекая заточенным серпом незащищённые шеи, дёргая за древко. "Раньше ловил ты карасей, а теперь человеков ловить будешь"
Яги-Сиан побежал. Подразделения Сурэна ибн Фахи повернули своих рысаков и поднимая зардевшуюся пыль поскакали вспять от сечи. Солце окрасило косую дымку отступивших сельджуков ораньжевой поволокой. Таким образом нападение передвых отрядов Яги-Сиана было подавлено Готфридом Бульонским, закрепив за последним известную долю в доставленных англичанами товарах. Перебитый отряд Яги-Сиана частью остался лежать на вызженном карьере около Оронта. Но франкам не повезло куда как больше. Яги-Сиан, внезапно врезавшийся в соединённые части Боэмунда и Раймунда искромсал порядка пяти тысяч пехоты. На этом вылазки Яги-Сиана прекратились, а госпитальер Савелий на следующее утро, точно был как ужаленный, подбирая отрубленные головы, под настойкой элеутерока расхаживал между трупов в ажиотаже потирая руки.
Пётр Пустырник так воспел победу Готфрида: " Я был с Готфридом в тот день кровавой распри, резни неистовой, унесшей жизни бесподобных воинов, носящих славное имя Христа на челах своих. Сарацин, толпой неисчислимой, войском грозным и неутомимым подстерёг нерасторопного Боэмунда, но мы с Готфридом дали вразумительный отпор язычникам, ибо доблесть наша и всеблагая милость Иисуса пребывала над нашими главами. Я был смел в тот день как леопард, в молитве приободрился и стал сильным, словно тигр матёрый, быстрым как стрела балисты. Я слышал дыхание Готфрида в ветре и направлял рукою своей, не раз спасая своим щитом от коварной стрелы нашего отважного полководца, ибо если так дозволено мне пророческим духом, то простру свою длань на Едома и истреблю у него скот и людей, и сделаю его пустынею от Фемана до Дедана, все падут от меча в Фрийской долине. И сказано Г-сподом, Спасителем миров: "И совершу мщение Моё над Едомом рукою народа Моего, Израиля и они будут действовать в Идумее по Моему гневу и Моему негодованию, и узнают мщение Моё, говорит Г-сподь Б-г. Так говорит Г-сподь Б-г: за то, что Филистимляне поступили мстительно и мстили с презрением в душе, на погибель, по вечной неприязни, за то, так говорит г-сподь Б-г: вот, я простру руку Мою на Филистимлян, и истреблю Критян, и уничтожу остаток их на берегу моря, и совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают. что Я Г-сподь, когда совершу над ними мщение". Кто же те - жуткие похабники филистимляне, многие спросят меня сегодня, а кто не спросит, разве прикажет моему слову молчать? - Шакалы Яги-Сиана, геены, аспиды и ехидны - вот кто такие филистимляне. Поганый и проклятый народ востал на нас. А кто такие, поправшые язычество их? - Это мы с вами друзья, братья и соплиментарники. И я, нет мне мира и покоя, пока не разрушу шалаши их. Нет отрады мне, ибо похитили сердце моё малодушные как губка Боэмунд и Готфрид. Да-да, Готфрид, лишь помощью моей мог справиться в великим сонмом мусульманского похабника. Лишь молитвой моей и крепостью духа неукротимого Петра Пустынника, смог совладать с драконом сарацинским. Вероломные сыны львицы: Боэмунд и Готфрид, дыбом встают волосы от дел их безбожных, от трапезы с мусульмананином и шёпотом с ним аспидным. Так не из праха рождается горе, не из земли выростает беда - но из гноя слов, выходящих из уст предателей, поправших безоговорочный союз французов со Христом, из коварности сетей грешника, опозорившего себя сношением с гнидой мусульманской. Дела постыдные с сатаной Египетской свели они, чьи грехи как челнок несутся безвёсельный в Константинопольскую пристань. Гд-де вы скажите мне уверенность этого трусливого льва Боэмунда, что ищет тень, чтобы притулиться там с мусульманским отродьем, его уверенность - дом паука! Арабы же не так просты, как мы сердцем. Разрежут нас когда мы не ожидаем и в сердце шамшир воткнут, не шелохнувся. Как гниль распадётся одежда поеденная молью - слова тщеславных Боэмунда и Готфрида, краткодневна их фривольная игра, коварен промысел. До коли это может продолжаться? О, прах на наши глаза от исламского подвоха. Вы помните и знаете, братья во Христе, Левиафан-Ламшату-Алексея Комнина, как земля его носит, змею ненасытную. Удав напитанный жизнями невинными, скручившийся во лжи, в кольцах своих призренный каверзник, шептун, блудник и Вельзевуловый примерзник. Рука его как скорпион, ящерица на устах его, змеиный яд сосут губы его. Сидит на троне Константина притворщик и злодей, обложил туком лядвеи свои, жиром обтекает борода тучная его, а рот наполнен желчью и оскомины на зубах от кислоты у него, мышьяк во рту и гнев на праведного христьянина заточил он в сердце своём. Но мы надеемся на Слово Спасителя и внемлем Вс-держителю! Нет, не достанется коварному выжиге ни Антиохия, ни золотоглавый Иерусалим. Нет, не видать хитрой вольпе ручьёв и рек текущих молоком и мёдом. Лукавство Алексея тщетно. Но яд его проник в наши души. Эх Боэмунд высокомерный! Закусился ты на славу доброхристьянейшую, куда тебе... Увы и анафема. Возлегай под ногами Алексея Комнина, лижи пятки константинопольской блуднице. Раймунд, счастлива матерь, разрешившаяся от бремени такого, ибо спасение и свет спустился с небес вместе с его рождением. О, Раймунд, великолепен словно кедр, красив душой, точно невинный младенец, чист как воды горного источника и с уст его слетают сладкие слова - утоление страждущим. Сила его - сила костистого осла, вера его полна благоухающего цвета, как теревинф покрытый розовым плющём вознёсся он над золотоыми виноградниками нас с вами - благородных в правоте своей. Восстанет, зарычит и горы падут под его ногами, сарацин разбежится побросав орудия свои, и взойдёт Раймунд на гору Ционскую, отраден его путь, поставит ногу на холм и воцарится в Иерусалиме - истинный король Святой земли. Раймунд из Тулузы...
К подвыпившему Петру Пустырнику, вещавшему с пакгауза, из под тишка подошёл человек в дорогой одежде и кольнул Петра в ягодицу колючим прутиком акации. Пётру укол показался воткнувшимся в попу остриём меча. Пётр в раз обомлел, посинел и покрылся зёрнышками холодного пота. Обернулся и увидел ухмыляющегося Боэмунда с прутиком акации грозящего Петру укоризненно указательным пальцем, дескать "завязывай херню молоть про меня".
Итог: пять тысяч потеряной пехоты обратился для баронов Боэмунда и Раймунда солидными префиренциями от Английского посольства. Материалы для постройки осадных башен, без которых взять неприступный город с горной цепью на юге и сухими каньёнами с севера казалось маловероятным. В гавань Святого Георгия наконец начал поступать провиант и припасы. Танкред возвёл укреплённый перевалочный пункт в прямом реверсе к реке, что позволило безопастно доставлять товары и помощь рыцарским войскам. Танкред получил от Раймунда Тулузского за возведение перевалочного пункта солидный гонорар, который известным способом перетёк в карманы Боэмунда Тарентского и дал возможность барону приступить с осуществлению давно созревшего в его голове плана безкровного взятия города. Но об этом чуть ниже.
В начале апреля, ближе к пасхе, строители Танкреда обстроили город с трёх сторон осадными башнями. На севере, не далеко от дороги в Александретту, где стояли войска Гинимера Булонского была возведена башня мечети, с которой хорошо осматривалась мечеть в Антиохии и часть дворца Яги-Сиана. С востока в непосредственном обстреле ворот Святого Павла, около железного моста - высторили башню Мальрегар. Боэмунд сделал щедрый подарок своему подданому капитану Гундомару со товарищи: определил Гундомара на командование башней Танкреда, что недавно была закончена с запада Антиохии, напротив башни двух сестёр города, всецело предоставив тому обеспечение ремонтных работ, собственноручное изыскание фуража для лошадей и подвод для осадной башни. Восторгу Гундомара не нашлось пределов, какая горькая участь снова оказаться подле осадной башни, которых с недавнего времени крупный торсом полководец страсть как ненавидел. Два дня Гундомар ходил, краше Госпитальер Савелий своих трупов пеленает в ассуариях. Матерился Гундомар хуже выгнанной из борделя шлюхи, отказывался ужинать у костров, аппатия поселилась в морщинах лица, что видны стали преждние многочисленные шрамы. Пришлось Гундомару расположить свои палатки в непосредственной близости от башни Танкреда. Одно скрасило ожесточение сердца капитана - в его отряд было выброшено из войска Боэмунда 30 проверенных воинов, опорочивших свои глотки изрядным винопитием, а так-же 60 новобранцев из армии английского короля.
2-го мая в лагер Христового ополчения пришли донесения , что к Антиохии, на выручку Яги-Сиана спешит армия эмира Кербоги, и присоединившиеся к ней силы персиян и артукидов. Армия Кербоги по скромным подсчётам узкоглазых соглядотаев превышала численностью корпусы французких войск и английского короля более чем вдвое. При всё при том, неутихающий голод и болезни подкосили французкое войско и физически и духовно.
Тактически-диверсионный отряд Бальдасара квантовался тоже у башни Танкреда, курируя дорогу к воротам Святого Георгия. Уже два месяца отдельные малочисленные отряды французов, изнемождённые голодом и рассказами о несбыточности осады Антиохии, тихим посапыванием снимались со своих стоянок в немом попрёки и бежали куда подальше от грозных стен турецкого города. Бальдасар на пару с Амбасадором жестоко карали бежавших как на дороге Святого Георгия, так и на северных тропах к Александретте. Больше трети коней франков было съедено, остальные же пребывали в таком плачевном состоянии, что походили на чумных ослов. Вообщем после известий о приближающейся саранчи эмира Кербоги все оказались до подорожной дрожи убеждены: если в ближайшее время Антиохию не взять, войскам Христа придётся встретится если не с самим апостолом Петром, то уж точно Архангел Рафаил врядли приложит свои крылья к избавлению народа от мучительной смерти при стенах каменного града. И нельзя было сказать, что пыл воинов сошёл на последних вздох лучины, нет, просто бездонный ужас и безисходность давно сковывала малодушные сердца доброй септимы осаждавших. Катастрофа казалась неизбежной. Тогда то Боэмунд и приступил осуществлять свой пригрезившийся ему в одном сновидении хитроумный план.
Вечером 17-го мая от палатки Боэмунда пешим ходом отбыл Гундомар, Жоффрей Бизо, Филиберт, Форлампий Бомбадел и ещё ряд преданных рыцарей старой закалки, неспеша направились к башне Танкреда. Спустя несколько минут, за Гундомаром из палатки Боэмунда вышмыгнул личный шпион Боэмунда - Эдмунд, небезизвестный тёмным силам, Барквис. Котовьими перебежками шпион в сизом кургузом плаще нагнал отряд Гундомара, слился с ним, передал в карман, похожего на общипанного медведя, капитана листок и вместе с отрядом добрался до башни Танкреда. По достижении башни шпион Эдмунд уже был облачён в рыцарское сюрке. отделился от отряда гундомара, смешавшись между столбов колчаногой башни, рванулся одуванчиковой пылью в тумане вечера к берегу рва и присев на корточки превратился в горбульку насыпного вала. Переждав несколько минут, пока сквозь засеянные порошком облака просвербит ястребиный клич, Эдмунд стремительно переправился через насыпной вал, заболоченную преграду ближе к стенам Антиохии. Затем, сложив в прологой яме сюрке, вновь облачился в тёмно-серый шпионский плащ и ползком подорался к основанию башни Двух сестёр. Башня двух сестёр представляла собой укреплённую башню крепостных стен с двумя квадратными шапками высотой почти пятнадцать метров. Под шапками башни сходились к низу мелькавшими финестрами и мишкулями. В лоджиях башни прогуливались стражники и зорко поглядывали на осадные сооружения Танкреда, конюшни и усеянные палатками окрестности. Поглядывали не напрастно, ожидая вылазок со стороны французов. Из бойниц башни Двух сестёр тускло пробивался свет, с лоджий под крышами башни играли мелькающие тени огненных чаш. Эдмунд лягушкой взобрался на башню Двух сестёр с тыльного проёма контрофорса, откуда шпиона трудно было разглядеть как с башенных стен, так и со стороны накатанных валов. Своих предателей везде хватает. Гундомар тем временем отдал приказ подвезти обоз со строительным тёсом и досками. Стал самолично руководить починёнными работами. громко кричать, вычурно махать руками. Бригадир из него был никакой, но приказа Боэмунда не ослушаешься. Воины таскали доски, передавали их по лесам, сами не понимая зачем, поэтому часто строительный хлам падал обратно. Защитники города, заметив что "кафируны" затевают под глубокий вечер трудно различаемую чехарду, плюнули в сторону лагеря Танкреда, послали пару проклятий "дуракам шайтана", выпустили несколько прожжужавших в воздухе стрел и нашли для себя интересным продолжить наблюдать за непонятными работами, устроенными под командованием голосистого медведя, махавшего руками, будто лопастями арабских мельниц. Тогда Эдмунд присел на деревянный блок, выступающий из башни Двух сестёр, дождался очередного гулкого грохота упавших с лесов досок и, блеснув в спускающейся ночи мизерикордией (тонким кинжалом, которым лежащего противника протыкают в самое сердце), перемахнул за стену, примыкающую к башне. Эдмунд сверкнул зрачками из под завязанного на переносице прозрачного платка, оценил в доли секунды как можно пробраться в саму башню и немедленно пропал на лестничном проёме, ведущем в арсенал башни. Арсенал находился на втором ярусе. Бочки, стойки под луки, стелаж со шлемлемами, стол для мелких кузнечных работ, свисающие с потолка цепи, зарешоченный склад под оружие и прочее лежало, висело и стояло в арсенале. В самом тусклом углу, возле стола, Эдмунд, издав несколько позвякивающих звуков разбросанной утвори, застыл, превратившись в статую. Арсенал, кроме орожия и стоек наличиствовал двумя низкими постелями. На одном из топчанов дрых начальник склада Найруз Рузбих. Найрузу на вид можно было дать те года, которые обычно предвещают мужику сороколетний рубеж и заставляют задуматься обладателя лет: "чего-же он добился в своей жизни". А добился Найруз немногого для своего знатного происхождения. Приумножить отцовское состояние ему не удалось, поступив на военную службу, подкупами выправил себе место начальника склада. С самим эмиром Яги-Сианом отнашения у Найруза не сложились, поскольку после смерти отца Найруза, Зарада, торговые места, принадлежавшие семье Зарада, как-то плавно отошли нахальному до вежливости эмиру. Найруз спал, иногда вздыхая во сне и тонкая струйка слюны стекала с уголка губ. В комнату арсенала вбежал араб с луком, огляделся, выискивая как будто пропавший кошелёк, посмотрел на спящего Найруза, замахнулся на него в воздухе луком, ехидно улыбнулся, покачал головой, посупил чёрные брови, брякнул: "Шайтан" и не заметив, стоявшего как статуя в углу Эдмунда, повернулся, удалившись из арсенала. Найруз Рузбих сладко запнулся в зевоте, вытер рукавом стекающую слюну и открыв глаза уставился прямо на статую в углу стен. Сквозь сон ему показалось статуя сказочным видением из рая. Найруз лежал, уставившись в причудливую статую, почесавшись снова лежал, и снова лежал разглядывая фигуру шпиона. Опять зевнул, потёр глаза, потом почесал левую ладонь, закрыл глаза, но видно сон не вернулся к Найрузу, как и до конца не отпукал его. Найруз тяжело поднялся с ложа, присел не сводя с присловутой статуи в углу глаз. В итоге выхватил джамбию из кривых ножен и спросил: - Ты кто?
- На всё воля Вс-вышнего, - на чистом тюркском наречии произнесла статуя.
Найруз Рузбих вскочил и подбежал к статуи: - Я спрашиваю, Ты кто?
Прозрачный платок спал с переносицы шпиона. обнажив чуть остренький с широкими подкрыльями носик, созревшие как инжир пухленькие губы, накрашенные сиренево-малиновой помадой. Смуглая, загоревшая кожа и обваражительно привязывающие глаз к лицу, губы. Застёжка на плаще тоже невообразимым образом раскрылась и плащ спустился с плечей шпиона, обнажив плечи, влажный пергамент ключиц, высокую женскую грудь, которая стала опленяюще выступать из шёлка рубахи. Девушка убрала обруч со лба, тут-же заставив густые чёрные волосы рассыпаться по плечам, а огромные, подкрашенные сурьмой глаза уставились на заведующего складом так, что Найруз оцепенел сначала от страха перевоплощения шпиона в жутко очаровательную брюнетку, затем к горлу подкатил припадок застенчивости перед умопомрачительной красоты девушки, а потом он не смог вздохнуть из-за комка в горле и только глотнул воздух, опустив голову.
Девушка приложила пальчик к пухлым губам и многозначительно округлила свои глазищи, слегка приподняв треугольник брови. Найруз вложил а ножны кинжал, и ещё раз нерешительно помотав головой, словно пытался избавится от докучливого наваждения, спросил, робко не узнавая своего голоса: - Ты кто, кто ты такое?
- Ну что ты заладил, кто да кто? Я женщина.
- А как тебя су-юда занесло, это проделки шайтана?
- Лешачьи проделки. Я пришла к тебе, чтобы выполнить функции парламентёра Боэмунда, князя французких войск, заключившего союз с Египетским халифом, дабы спасти великий город Антиохию от полного разграбления.
Найруз вновь подставил джамбию к груди девушки, но руки у начальника склада явно дрожали: - Ты соглятай?
- А как тебя славный воин, заслуживающий несметных богатств и любви самых страстных женщин на земле, зовут?, - сплющив губки спросила девушка.
Найруз повращав глазами решил чуть изменить своё имя в надежде заинтересовать соблазнительную шпионку и ответил чуть покосив рот: - Фируз... м-м, достаточно тебе и моего имени. Фируз, я...
- О, достопочтенный Фируз, я питаю все достаточные для этого надежды, что такой великий человек как ты, сосавший с детства соски благороднейшей из матерей этой Медины, подарит мне драгоценную жизнь, и я смогу отплатить тебе весьма угодною награду. Но дай сперва возможность вложить в твои уши слово, стольже справедливое, как и твоё снисхождение к несчастной рабе. Так хочется отдать тебе... ах, впрочем, зачем-зачем. Я так бестолкова, что готова сейчас упасть к твоим ногам. Ах, были-бы это объятья...
Найруз: - Назовись тогда ты, кто ты шпионка?
Шпионка: - Всего лишь женщина, слабая женщина, безропотная бабочка, вынужденная летать и собирать нектар с цветов безвыходных надежд, парламентёр по имени Эмузинда Барквис. Вот, изволь прочитать моё имя на приказе Боэмунда Тарентского.
Найруз отвёл от себя клочёк золочённого пергамента: - Говори скорей, что тебе нужно от меня, дочь заклятых язычников и не пытайся отуманить мой разум сладкой золотой пыльцой, на которую дунь, и она рассеется по воздуху.
Эмузинда: - Не все победы, как известно, достаются в кровавом ристалище. Ум и приветливое обхождение, а так-же солидные обещания могут приблизить победу куда как раньше. Чуткое участие со своей стороны благоволит Боэмунд тебе, отважный воин и всякое доходное место в Антиохии, какое ты пожелаешь, взамен на терпеливую выручку и помощь в спасении самой Антиохии. Боэмунд даёт своё слово, что если ты, о счастливейший муж, из отдающих приказ одним лишь мановением своего перста, ведь так, по-моему, переводится твоё имя, Фируз, распорядишься отдать все, нужные для этого организационные мероприятия, при взятии города, то обеспечишь себе блага, о которых только может помыслить гордое сердце и долгую жизнь в процветании и неге. Боэмунд безмерно щедр к тем, кто на его стороне готов к сотрудничеству, блачестив к добивающимся места под солнцем Аллаха. Вместе с тем и Египетский халифат ждёт от Боэмунда скорейшего взятия Антиохии, что-бы удостоить наградой тебя.
Найруз неотрывно оглядывал девушку и его мясыстые щёки всё тучнее наливались пунцом и тяжелели от румянца: - Ты хочешь обмануть меня пустыми удостоверениями? Ваши войска давно терпят голод и тем более нам здесь доподлинно известно, что армия Кербог пока не укрыли шайтановы тучи луны, будет громить ваши лагеря. А Боэмунд - самый бедный и наименее родовитый из всех ваших полководцев, отчего склонен скорее не к подкупу, но к лукавым изворотам дел.
Эмузинда: - Ты хочешь сказать, что длинные языки всеведающих сквозняков Асмуна ещё не успели донести до ушей эмира Яги-Сиана, что Танкред, пляемянник Боэмунда, получил от Раймунда из Тулузы сто долей золотом для постройки башен, а материалы от англичан меж тем достались ему за дарма, и эти денюжки вполне благополучно могут перекочевать в твои, счастливчик, карманы?
Найруз: - А Боэмунд?
Эмузинда прешала на лаконичные слова исключительной жадности: - Боэмунд не крепость, может и подвинуться.
Найруз: - Я слышу в твоих устах лишь обещания. Но если меня за предательство бросят на съеденье шакалам, впрочем это и так ясно как гром среди ясной ночи.
Эмузинда: - Наверное Яги-Сиан заплатит столь-же непомерную сумму за твою хвалёную преданность?
Найруз скривил губы.
Эмузинда: - донесено до наших сведений, как беспощаден Яги-Сиан к своим воинам, как посылал их на верную смерть, выступив против соединённых сил Боэмунда и Раймунда дерзким, но малочисленным отрядом. А ранее, при начале осады? Трижды слагали головы сотни воинов Яги-Сиана от подобных безмоглых стратегий. Известно нам и о мздаимсте вашего эмира, в отношении высшего нобилета торговцев, оканчивающихся порою истериками. Разве простёрта часто его рука в щедрости к своим солдатам, разве не разорял он лавки армян и забирал имущество за мимолётно просроченный долг вчера и третьего дня, и четвёртого, да и седьмого ещё до осады, когда торговые пути обогащали Антиохию несметными сокровищами Индии, Египта и Азии?
Найруз понуро опустил голову, вспоминая как недавно потерял лавки своего богатого отца и нечто стал прикидывать в голове.
Эмузинда предвинулась грудью к начальнику склада с оружием, Найруз оторопел, побежал потом в ложбинке между лопаток и чуть не проглотил язык. Упругие тёмные соски, торчащие из под шёлковой рубахи шпионки воткнулись в диафрагму Найрузу. Найруз потерял совсем дыхание.
Эмузинда, шепча сладким ароматом помады в лицо трепетавшего Найруза: - Но ты прав, конечно прав, едва заметив какая нынче вдохновенная ночь. Май разбушевался, воспрял жаркой страстью. Запах свежих трав и ночьных цветов, ополоумевший от мая дух вербаски будоражит меня, ой как сердечко бьётся от волнения, готово выпрыгнуть из груди (грудь шпионки при этом стала учащённо вздрагивать, а руки привлекли опешившего человека к себе и потянулись к поясу Найруза, заложив пальци за запояс). Ты не веришь мне, мой нежный герой, очнись, почитаешь мои слова за лёгкий трепет одинокой розы и ничего кроме? Теперь полно, я вся в смятеньи чувств и покажу тебе всю решительность моих слов.
Эмузинда впилась в мокрые губы Найруза, прижалась всем телом к телу очумеловго начальника склада и того охватил жар, да такой, что казалось семяизвержение неизбежно в ту-же секунду. Язык Эмузинды осминогом проткнулся между щербины зубов начальника арсеналом.
Девушка зашептала, нежно касаясь губами ушей Найруза: - Хочешь увидеть мою вертикальную улыбку?...
У Найруза перехватило дух от самых непристойных фантазий: - Что???
Глава 8
Глава восьмая
"Горе тем, кто называет зло добром, а добро - злом,
приводит темноту вместо света, а свет объявляет
темнотой, горьким подменяет сладкое, а сладкое
выдаёт за горькое. Горе тем, кто видит сам себя
мудрым"
Йешаягу
Июнь бушевал. Солнце пекло неисправимо, неизбежно, истомно. По утрам гремел, дождя не предвящающий, гром. Небесный свод утопал облаками. На закате 2-го числа заведующий складом в арсенале башни двух сестёр Найруз, пока стража и лучники в лоджии башни тупо оглядывали утихающий стан Танкреда, спустил с крепостой стены у контрофорса башни скованную железными уголками деревянную лестницу. Эмузинда Барквис, облачённая в серые одежды вора Эдмунда, запрыгнула на лестницу и под вечерний намаз И'ша, ещё вставила в щели стены мягкие медные костыли, закрепила лестницу крепко к стене. Затем Найруз выбросил другую лестницу - верёвочную, чтобы первые рыцари, поднимающиеся на башенную стену не произвели слишком заметный шум.
Смеркло. Отвесно заглушенно, когда тихий угомон стрекотавших за стеной мелодий шекецов (цикад, жуков и заливных птах) сошёл с беспечного шороха на брачную перекличку резонирующих воздух крыльев, а от лёгкого ветра на башне двух сестёр стали потрескивать в чашах огня шающие угли, отряд Боэмунда осторожно начал подниматься по выброшенной с подветренной стороны башни кожаной лестнице через стену. Тушканчик белый в серой ночи шальнул перепрыжками, хвостом заметая следы. Это ли не сигнал?
Четыре десятка воинов стояли, ожидая своего решительного часа, у стены. В том числе и верные рыцари Гундомара: Уроборос, Жоффрей Бизо, Филиберт из Бризы, Ирем из Вормса, Ги Эспаразо, Герментино, Уроборос с остроконечной гизармой, кольщик Альфандэри, Калябра лузиньяк, Монбар де Пэйн, Гринальдо, Синерджи, Форлампий Бомбадел, серебрянник Гизмонд и племянник его Эмиль, блядь его мать была, Вейлар; кроме них основная длань тактически-диверсионного отряда Бальдасара; особо-приблежённые рыцари Боэмунда - Герман Каннийский и Ричард Салернский со-товарищи. Первыми перебрались через стену разведчики Бальдасара по кожанной лестнице, а за ними, тихо поскрипывая пригвоздённой к контрофорсу деревянной лестнице начали подниматься в доспехах остальные. Птица лекго пересекла край неба бледной тенью. Луна скукожилась.
Бальдасар, ворвавшись в башню двух сестёр, серпами перерезал глотки стражникам с той зверской участливостью, замером которой, никто из них не успел издать и хрипа из хлюпающих кровью гортаней. Чунающим после кальяна лучникам в ланжероне башни, мордатый но жилистый Гундомар раскроил черепа клевцом на обухе своего топора. Амбасадор цепным кропилом за горло усёк жизни ещё нескольким одетым в железную броню, но в мягких узких обувках, спускаясь по лестничному пролёту с башни двух сестёр. Опрокинуть сарацин через кладку башни с присекающим жизнь кинжалами пришлось и Герментино, и Гринальдо и даже Эмилю Вейлару, а Альфандэри начертал на камнях имя своей возлюбленной: "Орнэлла Барабуа-Лучи", воспользовавшись моментом. В следующие минуты отряд Гундомара, отряд Бальдасара, Герман и Ричард со-товарищи ни встречая особого сопротивления, боевой рысью пронеслись по улице вдоль городских стен, пересекли мост и достигли главного перспекта города, того, который многие греки-антиохийцы называли Декуманус Максимус. Перевели дух и с немытым криком бросились к воротам Святого Георгия. Кусты мирта усыпанные бархатными белыми цветами напоминали огромные бледно-белые пипидастры в лунном свете ночи. Из проулка раздался недовольный крик дрофы. Стражник у ворот спросонья повернул голову направо и хотел зевнуть, но когда увидел выбегающие из закупоренной мглы тени на освящённые факелами круги притвора, то рот его так и остался открытым до погребения, кадык стражника проткнула свистящая стрела. Других стражников убили так-же бесшумно, лишив беспечность ликов стрелами, и столкнув трупы в кусты. Мало ли чего. Воины Бальдасара встали на колени, натянули титеву, объяв ушами площадь перед воротами, озирая получасовые круги перед собой, и еслибы филин полетел в ночи, глаз его бы неминуемо встретился со стрелой диверсантов, так-же резко, как медиатор в руке опытного гитариста встречается со струнами. Форлампий Бомбадел долго ворочился с цепным валом, поднимающим третью решётку, пока решётка не стала тучно подниматься маслом и тяжёлые створки не забренчали натужным металлом цепей. Следующая решётка, надёжно вбитая в камни у ворот и обложённая бочками с внутренней стороны, потребовала настойчевого упорства широкоплечего галла Уробороса с гизармой и курпулентного Жоффрея Бизо с двумя топориками.
Гундомар тем временем кряхтя и сплёвывая нервную плевру из лёгких поднялся на башню у городских ворот и выхватив притороженный у пояса шофар, испытывая при этом гордость, граничившую с умопомрачением, ибо теперь был окончательно уверен, что его скромное имя впишут в историю взятия Антиохии, с пылом кричащей как ребёнок овцы, громко задул в дуду. Душа Гундомара при звуках шофара от предвкушения победы затрепетала так, как трепещет крыльями орёл, подлетающий к гнезду, дабы не повредить своих чад. Сигнал разнёсся над городом и слышен был даже у башни Мальрегар, совсем в противоположной стороне осады. Герман Каннийский водрузил на крышу притворной башни знамя Боэмунда: развивающийся треугольный флаг в два метра длинной ярко синего цвета с полоской красно-белых шахматных квадратиков. Тут-же войска Боэмунда и Танкреда ринулись с юго-запада по дороге Святого Симеона и минуя всего каких-нибудь два брошенных камня протаранили деревянные ставни и ворвались через ворота Святого Георгия в Антиохию.
Со стороны башни мечети Раймунд Тулузский принялся обстреливать западные стены города кувшинами с горящей смолой, перевязанными для прочности конской пенькою. Готфрид Бульонский и Раймунд Анжильский приступили к осаде с севера-востока.
Осадную башню Мальрегар потащили накормленные днём кони в шорах, покрытые деревянным навесом, понукаемые воинами Боэмунда к стене, и скоро на ворота Святого Павла из осадной башни посыпался рой стрел. А когда застигнутые душераздирающими криками из сердца города в расплох сельджуки почти выронили луки и сабли из рук, с башни Мальрегар были переброшены мостики на укрепления ворот и ворота скоро запылали, охваченные сверху и снизу стреломётным огнём. Огонь спешно потушили сами-же рыцари.
Со стороны кладбища подступали англичане, поэтому отряду Гундомара, уже после открытия ворот Святого Георгия, воссоединившемуся с прочими силами французов, предстояло продвигаться по главной аорте города к Собору Святого Петра, где центральную дорогу пересекала перпендикулярная кардия, лежавшая до моста кораблей. На улице, растревоженные лязгом мечей и противным сфорсандо шофара Гундомара в ужасе и предсмертной амокии кричали люди, которым рыцари после семимесячной осады не оставляли и тютельки снисхождения. Какой там! Встречая полураздетых, хмельных от страха и ужаса людей, подкашивающихся ногами жителей города, рыцари ретиво скалились и протыкали тех мечами, копьями, протазанами. Топорами рубили в обезумевшую от внезапного нападения голову, опрокидывали безоружных на колья, торчащие из телег, ломали плечевые суставы стиснув попавшееся тело в проёме дверей, ломали кости лиц, чтобы зреть ужас противника. Уроборос, внушительный галл с диким, но красивым лицом, бежал и пронзал Гизармой и детей, и женщин, наваливая в кучки по пяток изрубленных тел. За ним гнался Амбасадор, но не по пятам, а по пятёркам трупов, подпрыгивая на одной ножке перед кучами трупов как турчанская танцовщица, рассекая щёки, горла, груди, спины, вообще, всю, вывалившуюся из домов, плоть Антиохийцев своим цепом с тяжёлым серповидным кропилом на конце. "Вжи-и-х, вжи-и-х" - свистел цеп над головой Амбасадора и укладывал горожан скошенными стеблями на землю. Бальдасар с отрядом унёсся в потёмки улочек, чтобы избежать возможной засады и уже в прозрелой утренней тьме вершил попавшихся жителей Антиохии своему мимолётному, безаппеляционному суду за столь измотавшую рыцарское войско осаду. Отдавал приказы резко, стремительно, и вензелем меча рассекал безоружных граждан по грудо-брюшной перегородке, чем сохранял собственные силы.
Недалеко с первыми отрядами Боэмунда бежал по главной аорте Антиохии купчий смертью Иосиф Шамра и палач из Вероны Мальфиус Ориентали, прозванный за псевдо-католические молитвы Санта Лючией. Санта Лючия был извещён о том, что первыми в Антиохию ворвутся отряды Боэмунда, посему, хотя и был приписан к войску Раймунда Тулузского, нынешней ночью глаз не смыкал у подобравшихся к насыпным валам рыцарям Торанского льва. Знал, что воины Боэмунда начнут действовать с двух фронтов, после звука шофара. А после звука шофара ворвался в город вместе с остатками отряда Гундомара. Бежал Санта Лючия с двуручным топором, который держал в одной руке, смотрел вперёд себя бесстрастными глазами палача, и туни не испытывая смятения, произносил на бегу шёпотом молитву: " Г-споди Иисус Христос, Б-же мой! Не оставь меня и не дай погибнуть душе моей! Да не одолеют меня визги врагов моих, да не осквернится слух мой их лукавыми всхлипываниями перед казнью, да не уступит дух мой их скверн и соблазнов, да не устрашится сердце моё их страшных, отвратительных угроз. Гоморийские выродки. Не попусти вере моей быть вверженной в грязь и в тину, в марзь ледвей их, чтоб не порадовался диавол, ненавидящий добро и отвергающий человека, но пошли мне помощь с высоты Своего Престола, дай мне премудрость, дабы я укоренился силой Твоей без страха и позора, безмятежно принял все мучения, уготованные мне. Ей! Г-споди мой, призри милостиво в этот час на меня: вот я теперь как овца среди волков, как птица среди ловцов; как волна белая среди львов косматых; как трудолюбивая пчела среди диких ос; как тунец среди акулов-каракулов, как невинное дитя на поприще волховствющих стариков, заскорузлых в своём безумии; как вспышка зарничного луча посреди тяжкой мглы на поле, как семнадцатилетний отпрыск, среди сотен вдов ... приди и избавь меня от козней вражеских. И ты - Санта Лючия утверди меня в храбрости, учереди для ратника небольшой предел возле себя, ибо не ради наживы, но обязан, тем и совершаю поступь, ради всего мира, несу в сердце имя твоё, очисти от греха, так как ты приняла безвинную смерть от нечестного народа, так и я иду на смерть приободряемый Святым духом и приисполненный благодати приснопения хвалы Сыну..."
Молитву Мальфиус так и не докончил, так как на его глазах с третьего этажа здания из жёлтого известняка упала окровавленная молодая девушка в исподнем белье, то ли вытолкнутая обезумевшей матерью, то ли в агонизирующей истерике, и как шмякнется головой об выложенную дорожку у дома. Неясные брызги от расколотой головы зарябили в луже. Тогда Мальфиус Ориентали посмотрел, пока кровь начнёт течь изо рта скомканой девушки, с закинутой голенью ноги на другую, и вернулся к действительности. В его ушах застыл женский визг, серая лужа, чернеющая от крови, вытекшей из расколотой головы, плач, далёкие, доносящиеся из тёмных улиц стенанья, ругань в ветре.
Палач свернул за отрядом Гундомара у открытых ступеней к северному входу в верхний дворцовый комплекс Яги-Сиана, где в ограде неистово орали верблюды и ноги их беспорядочно забирались на горбы, падали и орали, натыкались на прутья и кровью окрашивалась шерсть. Из арочной постройки бежали слуги, неся в катомках завёрнутое. Некоторые падали и накрывали головы разворачивающимися дерюгами, и тогда серебряная посуда мягко вильнув по изковерженной линии, катилась вспять, издавая диссонирующие звуковые волны.
- Они думают, что глаз воина не заметит их укрывательства. Они думают ангелы не заметят скрываемых пороков. О, что они думают там, в своём крысином ничтожестве. Увы!
- А ведь вкусно пахнет чужое дерьмо то, пока сам не обделался...
Некоторые дрожжали, завидев отряд Гундомара, другие перепрыгивали камни и бежали, а одна баба лежала и трясла истерично головой, тощий человек поддерживал рукой её голову, склонясь и успокаивая несчастную, надеясь, что верно его пронзят мечём вместе с бабой. Его пронзили, но баба долго меняла голос свой, вопя на разные лады, пока семеро воинов не вонзили в исковерженное тело мечи, чтоб не выла противно. Ступени, пересекаемые лунным светом, заскорузлые как патина чеканки, клумбы, кадки с толстыим стеблями, на которых росли листья, фиолетовые ветви пальм, мраморный блеск песчаного камня, из которого сложен подиум ко второму ярусу, зачем-то фонтан, Фсташковые деревья по-бокам, беседки и раскидистые земляные насыпи с цветущими баллюстрадами флуорисцирующих в лунном свете архидиан, как мощные папоротники, не оставили тени сомнения, что на главном дворе дворцового комплекса есть чем поживиться. Там уже отряд Бальдасара добивал дворцовую стражу и сельджуков во главе с начальником городской стражи Сурэном ибн Фахи, прозванным за напористый нрав и бешенную скорость Ифритом. Ифрит выделялся крупным торсом и разорванным уже в регтаймы тёмно-зелёным от крови плащём. На голове его блестел золотой шлем, по-кругу унизанный жемчугом, блестел от ничтожного света мятежных факелов. Смоляная кожа в железных доспехах выглядела бронзой. Кровавые плески окрасили закрома доспехов в чёрные влагалища и сверканию былой прихоти не осталось места на прикрывающем тело панцыре. Раны пузырились жиром. Летел ветер, заглушающий визги. Ветер с пеплом от столпотворения врывался в глаза, не под сбрую ремней, а в раны, с каждой секундой уносившие кровь из перефирии бесстрашного воина ислама.
Всё, потух взор, оставшись пепелом в ушах, нет, гомон сражений вернулся в голову вновь и задеревенел дрожжащей пикой. Один сарацин успел проткнуть саблей двух молодых франков и заорал, когда в шею ему, между позвонков ворвалась стрела. Другому мусульманину франк пропорол гизармой брюхо, но муслим из последних сил оттяпал пол морды франку килиджем.
На площади перед северными входом в верхний дворцовый комплекс шла тоже резня, утопающая в кровавых слюнях и снопах искр, но уже с простыми торговцами и жителями Антиохии. Животы их протыкались по рукоять меча, тела уже успели покрыть треть площади зловонным ковром. Дерьмо и кровь заполнила неровности мощёной улицы бардовыми лужицами с фекалльными разводами.
Мальфиус Ориентали (Санта Лючия) совместно с рыцарями Гундомара ворвался в толпу падающих сельджукских стражников под французким мечём и ноздри его уже перестал лихорадить запах крови и мочи, только топор в руках махал автоматически. Ни капли восторга не наблюдалось и в глазах рыцаря Уробороса - одна физика в руках, управлявших гизармой. Мальфиус принялся ронять стражников топром, раскалывал черепа, а рыцарь Уроборос колол животы наконечником гизармы, приятие которой в руках галла наводит беспорядочную чехарду даже у самых взвешенных воинов.
Всюду царит сумашествие и растерзанные вопли. Фунты мяса летят как кабы голубиного помёта во все стороны, плещет и непервареная пища вырваннаая из кишёк клевцами топоров.
- Всё, бежим к англиканам - заголосил Амбасадор.
- Помилуйте женщин, помилуйте женщин, - кричит на ломаном французком старик-грек в наискось порубленном вретище и ломается в позвоночнике от удара молотом Колостомы, восседающим гордо на чёрном коне. Ноги старика подгибаются, но он падает вперёд на голову, затыкая головой кровавую с дерьмом лужу, так и остаётся в позе молебна кочинеть. Женщины мечутся от ударов французких мечей, стекают на бёдра, сложа руки молят единицы, оставшиеся в своём рассудке и опрокидываются на бок, разъятые железным оружием. Детей так просто не убить - они вёртки падлы. Бьют, ловят в пятки зорким оком, и нехотя обрушивают сталь. Пусть бегут. Не мужчины пока. Бьют всех, кто без французских доспехов, достаётся и испанцам, и кости их тонкие отдаются в руке. Как куриные хрестят позвоночники младенцев.
Длинная лань восхода брежжит в грузном осоловелом небе, уж сорок минут брежжит, площадь усеяна трупами, а отряд Гундомара всё никак не может покинуть избиенное ристалище у северного входа в дворцовый комплекс. Людей много, люди бегут как толстые мыши, падают, много бесчинствующей в амоке толпы. Никто уже не собирает кругляшки золота, никто уже не просит пощады, никто уже не цепляется за скользкую от крови землю. Подавленность и смрад во мгле наростающего дня.
Рыцари Бальдасара напором, кворчущей стаей раздосадованных падальщиков, бросились на бьющегося до последнего Ифрита (Сурэн ибн Фахи) и он стал похожим на горного ястреба с оборванными крыльями. Свежеиспечённые раны зарделись на груди и ляжках Ифрита, руки в искустно-выкованных наручах и наплечниках двигаются буре подобно. При всём, начальник городской стражи был амбидекстером и крутые килиджи в обоих руках летали вихрем рассекая как воздух рыцарские сюрке. Но участь Сурэна ибн Фахи оказалась предрешена. Одноручный меч молодого француза с испуганными блукатыми глазами проткнул доспех на спине Ифрита и впился в подсердечную впадину. Ифрит успел развернуть голову к молодому французу и посмотрел на него цепенеющим от ярости взглядом, как тот час топор с пробойником воткнулся в шейные позвонки именитому воину Мухаммада. "Аль кафирун", - успел неистово прохиреть Ифрит перед смертью, оседая мышцами , как тряпками без нервов, и рот его застыл открытым вознести молитву вывалившимся языком... И ещё несколько мечей вонзились в тело молодого французского воина, проткнув через него оседающего начальника стражи Сурэна ибн Фахи, не давая дыханию с молитвой унестись сквозь жестокость последнего вздоха. Искорёженная груда доспехов погрузилась в прах и пыль, красные белки вывались из глазниц француза. Слова исренение языка умирающего узрели умирающие очи француза..
Бальдасар, рывками вздыхая, - Мой брат, переклички, к мосту, к англиканам? Уже? Уже... (И опустил меч, наблюдая горшок с огнём, брошенный куда-то в запорошенную дымом юргу, поднял меч)
Ирем из Вормса, потягивая мышцы, - А что, этот выхлыщь (имея в виду молодогого француза , упавшего в лужу крови) соединится с начальником воинов Аллаха!
Кольщик Альфандери - Ну это стрёмно, ставить арабские имена, рядом с христианскими....
Сбоку полыхнул пожар, в ресницы палачу попала пепельная порошка и глаз Санты Лючии заслезился, а в ноздри душно заволокло от потянувшегося с северо-запада дыма.
Корчась падают тела, бьются в конвульсиях с проткнутыми лёгкими армяне, рычат от боли чернобородые сельджуки, кортаво захлёбываются от крови гречанки под колесничным жерновом французких мечей. Некоторых добивают копьями, но не из милосердия, а чтобы не блажили так омерзительно. И те, кого добивают - счастливчики, вымолившие быстрой смерти. Удушливым запахом вспоротых кишков наполнилась главная улица Антиохии. А утро уже совсем разглазнелось. Воздух слипся от кровавого дыхания и сделался серым, зернистым. Небо вспухло растопленным оловом и нависло над артериями Антиохии как огромный инжир напыженный волокнистым чревом. Закомары городских стен покрыло кремовой патокой тумана, очертанья улиц, карпускулы башен, надстроенные веранды, мансарды у крыш домов, минореты мечетен, рассеялись в зрачках палача из Вероны сосудисто вегетативной дистонией, взгляд доточил плывущие фрагменты.
А на башне у Юго-западных ворот Святого Георгия рыцарь Герман Каннийский, опьянённый успехом взятия ворот, размахивал кулаком, будто верёвкой с колоколом, во всю лужёную глотку распевал ветрам: " - Вырывай глаз приятель, уши заливай свинцом, чтоб не видеть жуткий гомон, чтоб не слышать жуткий стон. Выбирай петлю по-толще, по-острей себе топор и не жди мой друг пощады, вынесен уж приговор. Не видать тебе рассвета - кропотливый сатана, кости выгорят на солнце подле судного костра. Разорвут всех нас на части, и закусят сердцем вонь, сарацину чуждо состраданье, лишь презренья долгий стон. Пойте громко, пойте чисто, без дрожащих горловых украс. Сыны ветра, дети неба - все должны услышать нас! До рассвета вы молитесь, бдите и неусмиряйте глас! Над рекою, над горою и над полем, сгустком ярости подхвачен, разнесётся дольный клич, зноем станет раскалённым небо, полчища узнают паралич. Мы едины и неразделённы, с цветом неба кровию одной - гордо реющий флаг Боэмунда, непосрамлённый - горя синевой! Не-по-с-рам-л-ё-нный! Пламенистый. Вы слышате? Пламенистый, не посрамлённый, у-ух!!!
- Бывать, однако, дождю, - пронеслось в голове Гундомара и он вспомнил, что ему дан приказ спешить к мосту кораблей, а дальше - к воротам собаки. Предполагалось, что часть войск Раймунда Тулузского и англичан должны окочеваться там.
- Воины Христа! За мной скотобаза! К мосту!, - махнул топором Гундомар и ватага рыцарей, численностью пятьдесят человек оставила паталагоанатомический театр на площади перед северными ступенями в дворцовый комплекс на вздохи небесных рыдальщиц. Смрад зловония тем временем не остался позади отряда Гундомара, но впереди уже другие отряды ловили одичалых жителей Антиохии и гвоздили их пиками к дверям зданий, отчего кишки выползали из брюшной полости и во можестве выпадали из животов. Колдун с Симонном магом шли телегой, собирая браслеты и ладные мечи, не брали стон просящих о смерти, брали золото и мелкие серёжки, от поваленных девиц, и к ним жиды Антиохии не подходили. Разные бывают жиды.
Два часа ранее, после грозного, почти грандиозного, вздоха шофара Гундомара, призывающего к штурму города, эмир Яги-Сиан исходился по-минутно в приступах ярчайшей нетерпеливости и горел гнустостью ко всему христянскому роду, обретаясь во дворце, и в остальные секунды горевал, и корчился в судорогах отчаянья, нервно опускал руки, понимая, что город уже не вернуть, помимо-безперспективного-необходимо спасть свою шкуру. В результате собрал маломальский отряд поверенных телохранителей и попытался бежать из "кровавой бани" потаёнными ходами дворца. Разве не слышал он об Агамемноне?
- Берите всё, всё, что сможете унести, берите казну, бегите так, что остаток ваш будет как веха на вершине горы и как знамя на холме, солома брошенная, что-же вы медлите? Рухом, джалаль, ах, ну давай-давай, спеши - отбросив Коран с восьмиугольного стола частил эмир, - Торопитесь, торопитесь, всё что понадобится в дороге - сабли, сабли, оружие, золото-золото сыпте больше в карманы, за пазуху. О! Неужели мы не услышали увещевателя раньше. Низринуты, отвергнуты с престола неверным рыцарем. Туман, туман зловещий застилает наши глади, простор и кущи больше не принесут отрадную усладу. Ну что-же вы стоите, быстрее. Поруха на тебя злобный язычник французкий, огонь ада прикоснётся к каждому из них и оскврнит их лица в тяжком гнёте, Махди вернётся вновь. Ещё берити, в пазухи под кирасой, ножны шамширов заполняйте золотом, каждый, коль сколько может, аль, аль, аль Мухамад, на мешкайте - рыщет нашей души шакал. К Кеборге, к Кеборге! К нему! Туфан на вас и серый сорн плюгавых семян, соль и уксус на поля, будте вы прокляты неверные французы в нищете, не видать вам берегов из имбирного печенья, нектарных карамелек и рек холодного вина, будете вы отвергнуты землёй и птицы поедят ваши трупы, и трупы ваших жён, и трупы ваших чад языческих, и будете во тьме стенать, и в нищете станете рождать отпрысков ваших, поскольку каждый возжелает к самому себе. Вот ваша дружба французская чем сбудется для вас. Скорее же, скорей, уж слышен стон пронёсшейся во небе колесницы...
Чуть позже эмир Яги-Сиан, с детства читавший латынь, с телохранителями переместился заячьим следом сквозь знакомые улочки Антиохии к небольшому рынку у корабельного моста и оседлал коня. На рынке уже валялись выволоченные из прилавков товары, сами прилавки частью были разбиты ворами из самой Антиохии, частью повалены на земь. Летал пух и обрывки материй, Верёвки сдерживали маленькую тележку с расписными кунжутами, готовую рассыпасться как хворост, скорченные пополам тюки, перевёрнутые корзины, ящики из прутьев финиковых пальм. Из одного перевёрнутого на бок ящика упал оземистый вилок граната, посыпались с поклажи другие гранаты, яблоки северные - зелёные, яблоки южные - красные, персики и абрикосы, алыча в побитых синяках, раскатился мелкий орех. У соседнего перевёрнутого ящика кудахтали куры. И тут спешащего между вспотрошённого рынка эмира на кобыле пронзил укоряющий взгляд глашатого Джамбаля Рухани. Рядом с Джамбалем стояли чёрнобородый Аришван дель Талиф, Мустафа Макиб и Джалут бен Елами. Эмир остановился, будто напоролся всем крупом кобылы на острый угол и нервно задрожжал левым веком, инертно взявшись за широкий шамшир. Мустафа Макиб поднял с прилавка первое попавшееся растение, напоминающее не то корень мандрагоры, проросший в "расхуяку", не то гнилекоп, не то пучок чертополоха и бросил под ноги кобыле Яги-Сиана, выкрикнув при этом: "Предатель, мануфикуин"
Испуганный до уязвления сердца эмир вздрогнул и вытращил очумелые глаза, хотел подстегнуть кобылу, чтобы та рванула и растоптала настырную дерзость, но эмир настолько оторопел от пронзающих взглядов Джамбаля Рухани, что ему показалось точно брошенное под ноги кобыле растение кое-когда в воздухе превратилось в клубок извивающихся змей, и этот клубок, упав между копыт лошади, развернулся жалящими пастями, впился в голени кобылы. Кобыла и в самом деле рванула с места так, что выбросила ездока из седла и Яги-Сиан, запутавшись в халате пролетел в воздухе "добрых" метра три, упав в прилавок с горшками. Горшки разбились в черепки, золотые монеты звонко выпрыгнули из карманов эмира и заклацали по камням рынка, а сам наместник Антиохии пал от разорвавшегося сосудика в голове. Несколько обесчаденных матерей остервенело забили голову павшего эмира глинянными горшками, подхваченными тут-же и треснули своего градоуправителя плетённой бутылью между костей спины.
- Эх, не пить больше эмиру сладких вин, не повторять отхлёбывая чашу: "Шерифэ урвор".
Подручные эмира ограничились унесённым золотом и скрылись в попыхах от спешащего к рынку отряда Гундомара. Гундомар увидел павшего после ожесточённой схватки с женщинами города эмира и отрезал последнему разбитую голову, дабы сложить ценный "трофей" перед ногами своего военноначальника Боэмунда Тарентского.
Симонн маг обменялся с знающими Коран ничего-не значущимим взглядом.
У собора Святого Петра росли зеленопёрстые клобуки лавровишни, одетые розовой кутерьмой пудры кизилы, розоватый, с фиолетовыми триенками олеандр. Вдоль соборных построек стелились ржавые по верхушкам заросли самшита. А как красиво подвижниками собора оказались разбиты грядки ораньжево-жёлтого шалфея, миндаля и ореганы с правой стороны от собора. Кроме этого на улице перед центральным нефом Гундомар к своему удивлению обнаружил целую гору свленных в неразберимую кучу христианских книг, частью уже прогоревших, частью и вовсе превратившихся в грязный пепел, в перемежку с комками земли и трупами. Куча была большая, ибо на протяжении двух последних месяцев эмир Яги -Сиан ожидал помощи со стороны эмира Кербоги, засим и отдал приказ учинить розыск по всей Антиохии книг на лат(ы)нском и прочих языках христианского толка и сваливать книги у собора Святого Петра, тем доказывая всю исключительность исламского порыва перед спешащими на помощь братьями-мусульманами. Книг и вправду у греков найдено оказалось ни мало. Расхищена и библиотека собора Святого Павла. Каждые три дня приходилось разводить костёр и лопатами сгребать расползающуюся в разные стороны уголками переплётов пистесорию.
Из дальней улицы к Собору Петра вынырнул разведывательно-диверсионный отряд Бальдасара. Все без исключения рыцари Бальдасара не то, что по локоть были в крови, мозоли на щиколотках кровоточили от частых марш-бросков по затрапезным улочкам Антиохии, и ноги распухли от хлюпающей крови в сапогах. Женщины так красивы пяточками, но утром, пятки мужчин несут на себе мир. (Готье Нищий носил иногда сандалии)
- А это чё за келевра?, - спросил Бальдасар, стоявшего в недоумении подле груды сожжёных книг, Гундомара.
- Книги христьянские жгут, паскуда, - ответил Гундомар.
- Самодовольные шлюхи, - заключил Бальдасар. - Ты не против, если мы и без того поживимся в таверне?
Гундомар: - Пускать слюни не стану. Гип-гип, Ура!
В последующий час из ближайших к собору Святого Петра домов было выволочено в общей сложности человек сотню и еще сорок семь, и этих несчастных согнали в общую кучу на книжный развал, нашли хворст из шибляка на заднем дворе собора и тыкая пиками в бока - подожгли.
Крики ругались в ушах, не ощущалось стройности мелодий. Люди горели и вопили, вырвавшихся протыкали не сразу. В середине уже начали издыхаться противным душным дымом из прогорелых книг, забываться в тумане подоспевшей к гортане недостаточности лёгких.
Один крик на арабском, чем-то схожий с намазами, отметил Альфандери, оставшийся чертать имя своей возлюбленной, где ни-поподя: - Сарацины, заголоисил он, Раха.
- Руах, что-ли? Так-же умрём, ныне вы, завтра мы.
- А где Колостома?, - обратился Гундомар к Бальдасару почёсывая нос и уводя вздохи от дурно-пахнувшей аутодафэ.
Готье Нищий: - Глаза бы его с удовольствием алчущего волка посмотрели на опьянённого медведя гнусности...
Уж так хотелось Гундомару и своего обидчика, Колостому, сжечь вместе с остальными жителями Антиохии, и с другой стороны доказать, что и он может людей жечь, на то он и выше инквизитора.
Бальдасар ответил: - Не гони пургу, чё-то у меня живот крутит, может отправишься приказ выполнять, Гундомар, пока я всё тут не обоссал?
Гундомар: - Навоз, навозные ямы, собака Колостома, свинные потороха, вспомнил, а нам же к собачьим воротам приказано спешить. Мы - дальше, вы - как мы?
Бальдасар: - Вы как вы, а мы как мы. Стяжай Гундомар, воин ты славный.
Гундомар: - Ну так дан приказ! И тебе по-крепче руку сжать сатане. Бывай.
Бальдасар вздохнув: - Ну к вечеру ворочайся. Да руку то не тяни, в крови она у тебя завистливо-ревнивой, умыть тут руку нечем, кроме крови. Поспевай...
Гундомар заливисто: - Вот уж кому свет бесподобно мил, бурдюк для умываний?
Приспел Амбасадор: - О! Мразей сжигаете, быть по-сему, а я лавку, там, ювелирную нашёл...
Нетленная развязка ждала Гундомара при открытии ворот англичанам. Благодарность только... Англичане такие-же человеки оказались, как фраки. От их мечей полегло не меньше в опалённом огнём городе. У них, вернуть казну имелся интерес.
Итог: Десять тысяч убитыми прославило Антиохию в одну стражу ночи. Всего - сто тридцать тысяч полегло. Говорят - триста. Не менее, но и не более ста тридцати. Да - десять тысяч. Каждый дом города, где родители укрывали своих дозрелых дочерей, стал потенциальным борделем; каждый продуктовый склад и винный погреб в Антиохии к последующей голодной участи рыцарей сделался бесплатным кружалом. Меч стал для непоседливого воина - ключом, открывающим любую дверь, а жизнь человеческая сделалась как-бы за ничто. А ещё некоторые склонны сомневаться, что сатана в супермаркетах живёт, где рука твоя берёт всё, что пожелает надменное сердце, там и расплата злободневная. Ни малая кровь пролилась в ночь на утро 3-го июня в Антиохии и редкий Гевель покрыл окраины города.
Боэмунду вечером того-же дня доставили отрубленную голову начальника стражи Сурэна ибн Фахи, прозванного Ифритом, и, похожую на свинной огузок, голову эмира Яги-Сиана. Боэмунд, пребывающий в скромной эйфории не стал тешить свой нос похабным взбучиванием иных ноздрей. Понюхал головы и напрягся. По крайней мере, нос не подобен крайней плоти, которая оставляет капли мочи, нос может не воспринимать запахи, если не шибко швыркать, а так-же не шмыгать по-напрастну, взымая их, разлагающейся крови в мешках. Боэмунд отпил вина дарового, и вместе с тем - противного, правой рукой отёр ноздри, а так-же левой рукой отдал повеленье: - За отважным Ифритом, скольких он нас поизнохратил, терпеть его не могу, теперь и его голова перед нами. Сохрани Бальдасар его голову, возможно к ней придут родственники с прибавкой в товиный карман. Выкуп волен взять себе - ты с ним боролся. Забирай!
Левой ногой Боэмунд оттолкнул голову Яги-Сиана, а сундук с золотом упал неловким жестом локтя. Золотые сисцерции вывалились из сундука.
- Возьмите сундук. Да не доставай ты голову Ифрита, не доставай её из мешка, в мешке и отдайте родственникам.
- Насчёт головы Яги-Сиана, пр-р-р-пф, а вы не против, если я...
Филёр Эдмунд Барквис наклонился перед ухом Боэмунда и нечто шепнул королю рыцарей, будто: "Брыс-сь".
- Голову Яги-Сиана доставить госпитальеру, как его, Савелию, с подарком от меня, но без ларца, хватит ему и тоги, что он носит кровь умащенной. Хрен с ним. Пускай с головй развлекается, как ему станет угодно. Систерции соберите в мешок. Лучше голову Яги-Сиана в сундук положте. Переменяю! Золотом обсыпте. Госпитальеру отправте. Мешок-же с золотом упавшим из сундука пусть родственникам Сурена отправят. Воин был знатный, знать и мы должны его. Вино тебе Бальдасар. Ты более оказался смел, чем самый смелый из ихнего мира. Гундомар, будешь со мной всю ночь трещать о победах?
- Александру Македонскому постылый раб служить не откажется, целую ваши ноги, - моментально опуская голову в расходящейся как жабья пасть, улыбеу, произнёс Гундомар и принялся целовать ступни Боэмунда в рассыпнных золотых.
- Теперь о главном. Не допускайте ко мне посланников Раймунда, Готфрида допускайте, а Раймунда не стоит. Золото Раймунда из ларца заберите на раздачу войску. Бальдасар, возьми третью часть, ты у Раймунда такое-же золото получишь. Гундомар?
- Иосиф Шамра!
Вошёл патлатый жид.
Боэмунд: - Хер знает как вы им распорядитесь, сгребай и уноси. Бальдасар! А ты не спорь, не спорь со мной тварь безмозглая, - обратился Боэмунд к чаше, в которой переплёскивалось вино.
- Вот я...
Гундомар, претыкаясь на словах: - Чего изволит ваш, то бишь, вашь, на башь, а, св-е-т-тлость? Македония не знала более мужественного полководца, чем ты... Бабы.
Боэмунд - моя баба 50 раз делала аборт, ты думаешь я её отдам мусульманам? Да все помрут мусульманки, пока не смогут делать аборт, как моя жена.
Бальдасар - Ваша светлость, мы взяли Антиохию, к чему о тварях говорить?
Боэмунд: - Кто Антиохию взял?
Бальдасар: - Мне тоже умереть не долго...
Боэмунд: - Ну ты ведь верно не собираешься умирать?
Бальдасар: - Никак нет.
Боэмунд: - А Антиохию кто взял?
Звон позвякивающих мечей об ножны напомнил Боэмунду о существовании у него такого старшного змея, поядающего плоть его, как змея тщеславия.
Боэмунд не отпуская долгого взгляда с потусторонней точки: - Александр Македонский. А что, и верно - будь по сему. Македонский. Да. Ма-ке-до... ус, ус, ус.... Где гарем - ведите! Праздновать победу станем!
Глава 9
Глава девятая - Три кутилы в чистом поле
" - Не бойся, гусеница Яакова, малолюдный Израиль, Я
выручаю тебя, - речёт Б-г и Спаситель твой, Святый Израиля.
Вот: Я сделал тебя молотилом - зазубренным, новым с
множеством острых зубов: измолотишь ты горы, разотрёшь
их в порошок, и холмы разнесёшь словно ветер - мякину
развеешь их - и ветер унесёт их, буря их разметёт - а ты
будешь радоваться Б-гом, Святым Израиля будешь
гордиться!"
Йешаягу 16, 14:16.
"- ОЙ, к воде идите, все кто жаждет! Даже тот, у кого нет
денег, - идите, берите и ешьте! Идите, берите без денег
вино и молоко без цены! Зачем вам платить деньги, если вам
не дают хлеба, зачем тратить заработанное тяжким трудом,
если сытыми так и не становитесь? Внемлите мне - и вкусите
благо, и насладится душа ваша! Прислушайтесь и идите ко
Мне, слушайте - и оживёт ваша душа! И заключу с вами союз
навеки - как неизменно обещание милостей Моих, данное
Давиду."
Йешаягу 55,1
Нимроды гоготали. Не малая кровь пролилась ночью 2-го июня над Антиохией и редкий Гевель покрыл окраины разкормленного смертью городка толстым слоем жимолости. Подобно летнему вихрю ветра, кружащему пустоту и пыль вертелись над Антиохией обрывки материй сожённых в кострах жителей и пепел белокаменных домов. Вихрь порывисто снимал флаги, а с трупов грязь смотрела на ветер. Протяжный след телеги с грузными мечами взлохмачивал землю перед подыхающим трупом. Уносим, словно сирокко осення листва, радостный, лихорадочный венчальный смех из тенет обивальных некогда порогов улиц. Тёмная сажа пожарищ ,тлетворная луна и тунь ступенчатая, по каменным уступам вторых этажей, окрасила горные массивы Антиохии. Алкали непогребённые. Тревожными ретортрами пугающих шофаров ухали стоны гор от степных ветров, и глохли в чумазой плоти, не доносились через умятую трупами площадь перед ратушей. Синее полотнище флага Боэмунда Таренского с перечёркнутой полоской красных шахматных квадратиков трепыхалось на башнях. Угрюмо зависли нефы собора Святого Петра в сыром тумане. Чужие тучи, чужие флаги. Карманы улочек покрылись жёлтой пылью рыцарских сапог, смешанной с бурой кровью павших жителей. Кучи разъятых французким мечём тел, вповалку валялись прямо посреди парапетов и у выложенных серым изестняком газонов. Стон и ропот жён, искавших детей, сменился хриплыми стенаниями , безнадёжным пароксизмом отцов, потерявших безвозвратно своих чад, и сжатыми в безисходности зубами. Запах разлагающихся трупов носился над Антиохией неделю, даже после того, как оставшихся в живых жителей: армян и арабов под мечом заставили сваливать тела мёртвых горожан в повозки и свозить к железным воротам, откуда тела перебрасывали через стены города. Фальк де Сакустто, поставленный охранять ворота, затворил их до чётко декламируемого приказа. Ни деньги, ни чумазые лица продроглых шлюх не могли воздействовать на Сакусто. Стоял Фалко грозно и одухотворённо с утра, не отпускал алебарды, смотря, как язык шевелится между щёк волосатого незнакомца. Разбитые горем антиохийцы, проклиная свою судьбу перекладывали трупы бывших соплименников и подталкивая руками, локтями и животами, сталкивали трупы в ров под стеной. Трупов армян и мусульман в городе не становилось меньше. Пьяные рыцари не гнушались и после взятия Антиохии устраивать "охоту на непоседливых детей ислама", бродили от дома к дому, выискивая косые взгляды, заставали женщин врасплох, валили навзничь и потешались, кто на что горазд. Добивали мужчин и стариков мечами, пытавшихся помешать непринуждённой сатурнии, охватившей победоносное сознанье. Гвоздили палками стариков, которые утверждали, что маленькая бабочка, вылетевшаяв мечтать - их внучка, а кроме этого существует - порицание. "Какое порицание?" Говори попусту. Шлюха и у ней все отверстия есть. "Отцы твои сдохли, ка и ты сейчас." Орудовали ппротозанами и пиками, подгоняя растрёпаных девиц. Кричали и орали, когда детина смуглый бросался на них из-за угла, смеясь, продёргивали копья в лодыжки упадьшего. Кололи в голени, смеялись егозлиивости попыток кричать упавшего урода. Потом, надело. Горные хребты стонали как чайки в ушах. Гугукали, канючили, веньгали, подобно ослам и валились от усталости пьяными солдаты, не замечая, как товарищи лезут в твой карман за дармовыми трофеями. Лавки, харчмы, склады и подвалы богатых домов расхищались с той же отверженной решимость и целеустремлённым ценизмом, с какими жестокостокими кантатами был взят город. Крик шлюхи? Нет! Стучание в висках и мудрый расчёт. Нож под лопаткую. Отвага - сделалась как золото. Чернобородых мусульман вешали на фонарных столбах и факельных тюльпанах у стен домов. Суки сопротивлялись. Хрипло распевались песни, слова которых было вряд-ли разобрать чуткому мадригальщику, поскольку цель была достигнута, и к чему теперь манерничать. Хайлали на разные голоса всякую поскотину, ибо на скотобойню стала похожа, некогда цветущая пальмами Антиохия. В отвергнутом смятении резали своих жён армяне и оставшиеся сирийцы, чтобы они не достались франкам. По канализационному фаготу трубы переправляли своих жён жиды. Какой-то ребёнок, неподалёку от дворца сидел на камнях разбитой стены дома и играл тоскливую мелодию на дудке. Его никто не трогал, острые камешки крошились из под сандалий ребёнка, - нехай играет, а хорошо это у него рулады выходят. Вонина стояла такая, будто сбитого стрелой козла на солнцепёке оставили лежать трефой пять дней в твоём сарае, а на шестой пролил мелкий дождь, и тут-же выглянуло солнышко... С ног сбивала невела разлагающихся тел.
Несколько тысяч рыцарей из числа армии Раймунда Тулузского и Готфрида Бульонского покинули Антиохию, наевшись до отвалу трупным запахом, и решив, что в городе больше грабить нечего, примкнули к армии Стефана Блуаского в Тарсусе, уведя за собой несчётное множество жителей Антиохии в плен. Надеялись, что выкуп не заставит себя долго ждать. Разбежавшиеся питали падальщиков. "Не время медлить" подстгинуло и Петра Пустырника. Однако к вечеру он бил опять в синяках под глазами и мелкой , сорной крушевине.
Так знать и в самой Антиохии осталась не захваченной цитадель, примыкающая к восточным стенам города. В цитадели - крепости на горе Сильпиус укрылся сельджукский гарнизон города, числом в три тысячи сабель. Поэтому говорить о всецелом овладении зубцами стен города было преждевременно. Шамс Ад-Дин бежал из цитадели вслед за своей трусостью, однако и слава не пожелала следовать по его пятам. Вендета разразилась везде, попутно погребая под сдавленными криками и матерей, и младенцев, и разбавленных заячьей кровю мужей.
Вспыхивали бурей стычки между оставшимися в городе рыцарями Боэмунда и Раймунда из-за дележа добычи. Кираса, теперь стоила ожирелью золотому. Чем весом больше золото, нанизанное на верёвку, и красочно уготованное глазам блудницы, тем прочнее кираса продавалась взамен. Игрища процветали повсеместно. Пьяный раздрай и непринуждённое поведение рыцарей в отнашении женского пола, мордобой, пироманские поджоги с хороводами вокруг зданий с деревянными мансардами, эркерными башенками на вторых этажах, уничтожение финиковых пальм и садов, и прочий вандализм царили первые после-победные дни. Антиохийское вино действовало на изголодавшиеся желудки рыцарей весьма специфично: у многих борцов за Святой Крест стали появляться неустанные прозрения, мистичиские видения Эдемских садов, Святых угодников, картины будущего, прошлого, а вместе с ними и апоплептические припадки фантасмагории. То и дело какой-нибудь прозревший и качающийся еле-еле на ногах рыцарь бубнил под нос: "Маковая, как маковая бутонища на меня с неба опускается, и пасть раскрывает. С зубчиками. Святой Макарий, Святой Макарий, точно тебе говорю, это был Святой Макарий. Маковый бутон, и из бутона жалы торчат, а по ним такраканы бегают. Овца такая на холме белая-белая стоит как мои портки в борделе постиранные, в этом, как его, короче забыл."
- Может Маврикий?
- Может, совсем может, что и он. Свет солнечный окутал овцу, а у овцы взади хвост скорпионовый торчит. Тут вдруг откуда не возьмись бегемот коричневый, толстый такой взбегает на холм, семеня копыцами, пасть развевает и хлоп - овечку сожрал, только хвост скорпионовый из губ бегемотовых торчит. С неба гром грянул и в колеснице, запряжённой четырьмя павлинами Святой Макарий с неба спускается. Один павлин красный, другой жёлтый, третий зелёный, а четвёртый как меч блестит. Выхватывает Святой Макарий невод и ну - его ловить бегемота. А бегемот бегает по холму и овцу успевает перемешивать в желудке. Тут и Святого Макария невод пламенем поплёся по кайме...
- А не Святой ли Маврикий это был?
- Не, Маврикий , а Макарий, был чёрный был, а небо голубое. А тут - Небо красное, а Макарий с колесницы невод закидывает на холм и тю - бегемот в сетях корчится - зелёный от тины болотной. Маврикий загрестает четырмя руками невод пылающий с бегемотом и хвать , в односекундье проглотывает его, а потом в овечку белую превратился. Стоит себе на холме, чуть улыбается, и прямо из шерсти белорунной быстроконечными лучами световыми исходится в разные стороны. А Святой Маврикий кувшин держит. К чему-бы это? Стоило нам пойти на Святую землю, или как?"
Жофрей Бизо: - Так ты Герментино жрать просто хочешь, надрался в стельку!
Вскоре однако стараниями инквизиции дисциплина в войсках вернулась к действительному положению вещей. А оно оказалось следующим. 7-го июня эмир Кербога подошёл к Антиохии с большой армией мусульман, прослышав о засевших без провианта в городе французах. Сто тысяч. Попытался взять Антиохию штурмом, но потерпев неудачу, осадил город с двух сторон перекрыв всякую возможность доставки в город провизии из вне. Ни хрена мусульмане не умели брать города, вообще херово думали, надеясь на Мухамада и свои силы. О какой стратегии, если она постоянно проваливалась в самозабвение натсупательных потуг, могла идти речь, коли разведка у мусульман - это всего-лишь чернобородые лазутчики и вероятное предположение на родовое происхождение от Фатимы. Французы давно подкупали мусульман, и ... Неумалимо кончалось вино в подвалах Антиохии, а зерно, высыпанное безрассудно из мешков дворца эмира Яги-Сиана в первые дни пребывания рыцарей в Антиохии стало гнить и пришло в негодность от постоянных справлений во дворце нужды солдатами.
Стефан Блуаский и присоединившиеся около Тарсуса к нему части войск Раймунда и Готфрида направились за припасами в Константинополь. Армия Алексея Комнина встретила Стефана на пути в Константин-град. Доброму слову и кошка ластится. Благодарственные речи пролились в адрес покинувших Антиохию французов, что мёд из отхожей бочки. Стефан получил от самого имератора неопровержимые свидетельства из "предельно-известных и доподлинно-изученных источников", якобы Боэмунд Тарентский, засевший в Антиохии разгромлен начисто мусульманами, Фома Аквинский не подкопается, сам город захвачен Кербогой и всех, носящих на своих сюрке крест, сабли ислама изрубили до пряди седых волос. Короче - нет больше армии Боэмунда вместе с Раймундом. Поэтому необходимости возвращаться с припасами в город так-же опастно, как и безнадёжно, вынуты и съедены, алес вопреки условия ленного вассальства возобленны будут Алексеем тот час, как войска Стефана из Блуа смогут нести посильную лепту в организованном штурме Триполи, после положительного отдыха и покоя в предместьях Константинополя. Стефан из Блуа остался ждать прихода своевременной мысли в Константинополе.
Таким образом, не далее как в первых числах июня, рыцари Боэмунда Тарентского, "заблаговременно усопшие" , отряды Раймунда "приказавшие заранее долго жить" и Готфрида Бульонского "приславшие интердикцию читать о них заупокойные тосты отвпевальникам в бокалейные лавки" , на голову все разгромленные, оказались стиснуты в осаждённой Кербогой Антиохии без съестных припасов и какой-бы то нибыло надежды на их внезапное появление. С двух сторон город осадил Кербога, в самой же Антиохии остался гарнизон сельджуков, укрывшийся в крепости цитадели, и вёл незримый бой с французским "кафируном". Зерно и фрукты в городе кончились, конюшни испытывали дефолт фуража, а беспрестанные стычки с сельджуками как в стенах Антиохии, так и с воинами атабека мосулы Кербоги за стенами, уносили ежедневно всё новые и новые жизни христьян.
Черпая свои духовные и около-пророческие силы в несть численных надеждах на завидные богатства Антиохии, колличество коих и описанию не поддаётся, после тяжко-выстраданных мытарств, рыцари пожрали и проели все, не без того скудные после семимесячной осады, запасы города к своей незавидной участи и оказались перед врядли утешительным фактом: В животах пусто; золото и сефардское серебро - весьма сомнительная пища для утробы, а деваться из города кундштюк не велит... На лошадях из города не вырваться, побьют стрелами, пришлось жрать и лошадей. Солдаты не брезговали отлавливать собак. Мясо их хотя и жёсткое как кожа старого барана, зато вкусом ничем не хуже говядины. Некоторые ели кошек, а крик павлинов стал таким-же редким в городе, как счастливый смех жениха на похоронах своей беременной не от него невесты. Кто помнит как выглядел фазан? Почтенные рыцари после двух недель голода выглядели краше ходячих трупов - лица бледные в ссадинах и грязи, измождённые синяки под глазами, всю сперму извели на девок дурних, а остервеневшие от голода белки выкатывались словно у шакалов, окруживших добычу. Мясо хоронили в сапогах. Ели иногда сырьём. Хлеба желали как огня в канун Йом-Кипура пристнопевчий хазан.
Однако, пока рыцари креста испытывали совсем уже неоспоримый голод и терпели нужду в съесных припасах, находились среди войска и такие, кто ни по чём не унывал. Хорошо известные нам Колдун Жменя, Кузнец Кнут, Мальфиус Ориентали и Симонн маг. После осады, как отмечено было чуть раньше, Колдуна Жменю вернули из тела белого вола в преждний людской облик. Колдун быстро обвыкся после годичного соединения с животной структурой души строптивого вола и совсем скоро стал проявлять обширный для него вкус к жизни и всякого рода винным утехам. Правда с Симонном магом, устроившим подобную затею переселения душ, разговаривал реже, чем того требовала от колдуна врождённая его любознательность. В сердце же не оставлял обид за целый год нахождения в тупом безвременьи, где ничего не сотворишь (животные не могут творить, их дрессировать нужно), часто проклинал бывшего сотрапезника и улыбаясь Симонну магу в лицо беззвучно посылал того в разные нечистые места, где принято околачиваться самым последним шлюхам. И к слову нужно заметить, что колдун после годичного пребывания в теле белого вола сколько-то присмирел во внешних выражениях своих чувств, казалось заточение в животной душе оставило на бесшабатном прожигателе своей жизни отпечаток сосредоточённости прежднего вольнодумца. Колдун не только стал учиться, дипломатично улыбыясь в лицо человеку, про себя обзывать того разными пакостными словами, но ещё и сидя в тени, привалившись к финиковой пальме, не двигаясь вытанцовывал хасидские кардебалеты, а так-же, замкнул рот на цицит, пел в глубине души псалмы и радовался отверженно окружающему миру, сотворённому с такой грандиозной удивительностью, Барух h-а шем... Меч Абраксас у колдуна изъяли, взамен подарив полуторный топор, чтобы набивал пока руку и учился правильным замахам. Былая сила в руках давно вернулась к колдуну, прошла мышечная дистрофия после заточения умалишённого тела в тёмной кибитке, но меч колдуну так и не был отдаден. Колдун спрашивал бывало о мече, но скорее с аппатичной уверенностью в бесплодности своих вопросов, так, чтобы прервать докучливые попытки Симонна мага приять прежднее расположение колдуна к своей персоне. Вообщем за обучение владению боевым топором Ириса взялся Мальфиус Ориентали. Скудный до гиппертензий норов. А что до меча Абраксаса, то Симонн маг, по соображениям самого колдуна, мотается с помощью телепорта, скрытого в ручке паним-бэ-паним и двух золотых крувов, в свою обсерваторию, на ферму, вблизи от Ле-Пюи. Наверное на звёзды заглядываться, или на баб. Почём они щас? А иначе откуда при всей финансовой независимости Симонна мага, у него в шатре почти никогда не переводится французское вино в кувшинах и плетёных бочёнках, капуста, явно не турецкие яблоки, армянские сливы, сыр, куриные яйца и копчёные окорока? Откуда-б им взятся в январе и феврале, когда голод унёс тысячи жизней, если только не от армян и сирийцев? Но эти черноокие твари просили за сыр и фрукты такую непомерную цену, что всех бы денег Симонна мага не хватило и на однодневное пиршество. А нынче - голодают даже слишком высокопоставленные командующие, лошадей и так после зимы половина осталась и тех доедают. Симонн где-то лукошко с яйцами куриными, сыром, лепёшками, инжиром достал, в придачу окромя - целый бочёнок вина. Загадка... Вручил Кнуту.
Суть да дело, Колдун Жменя, кузнец Кнут и Мальфиус Ориентали отправились подальше от Антиохии, чтобы насладиться в относительной близости от постороннего счастья продуктами жизннено важной необходимости. Сыр, яйца, фрукты, профитроли. Крепкое вино! Все трое стояли, качаясь из стороны в сторону после выпитого вина, посреди поля, южнее брошенного лагеря Танкреда. Почти тысяча восемсот шагов на юго-запад отделяли их от Антиохии. Поле с запада примыкало к горной цепи гипсовых холмов, серых, будто пыльная дорога, протяжных и задёрнутых пялящей солнечной дымкой. Солнце в свою очередь высоко стояло в лазурном небе и напекало пьяные головы. Толстые, порошковатые облака, безмятежно плыли по небу в сторону Антиохии. На одном из холмов высилась естественным путём образованная каменная герма, похожая на застывшего голема без рук. В вершине гермы имелся круглый проём, напоминающий горящую зеницу, из которого солнце било прямо в глаза колдуну. Ирис закрывал ладонью глаза от бившего через зеницу солнечного луча, утыканного кольцами, что-то мычал, а потом вновь смотрел на странную герму на холме. Неровное поле, посреди которого, в парящем зное качались полупьяные товарищи, покрывалось астрогалом, пурпурными вербасками, зарослями можжевельника. Мимоза росла кустами на пригорках. Одуванчик бледно желтел в пурпурной вербаске. Серо-зелёная трава вяло пушилась на поле и клонилась под дневным зноем. Не даром трое товарищей решили в хлам напиться.
Дело происходило, как было ранее замечено, на растоянии свиста летящей стрелы от Антиохии. Отрядов Кербоги в тех краях не наблюдалось, а в жару легче свалится с ног от двух литров вина, чем целую ночь махать мечём, или в таверне бить морды полудрёмной окружающей кесеве. Вот. Пожалуй и в той, что звалась: " Стервятники" на зелёных лажниках Монреаля. И в этой сирийской "Рожающая собака" - то-же не напьёшься вполне. Там, судачили поломойки, вино разбавляют. Низконогие подносильщицы вина с упрёком жеманно желают, чтобы их лобзали руки оперившихся "орлов Элама".
Так мы не орлы, мы - львы! Щербет Львович, Лев Манускриптыч и просто Симба! Охажим так, что ножки их неумытые, будут дрожжать от непристойных манер, а впечатлений на былые времена остануться гнить в опокинутых бокалах... Да и где его теперь, французского пойла, достанешь в Антиохии...
Три кутилы покачивались около перевёрнутого лукошка. Из травы за ними наблюдала белая лисичка-финик с огромными розовыми ушными раковинами, присев на передние лапы и высунув удивлённый красный от жары язык.
Колдун судачил с Кнутом.
- Хищный тушканчик. Да итить твою мать, ладно, согласен у нас Йом-Кипур по осени, у вас будет через, да нынешней же ночью она - эта ночь искупления у вас в исламе, как она, тьпфу ты, ах далась она, ночь искуплений типа лэйла Бараа, бррр. О лейла-лейла, хр-р, не могу я на вашем араваравабарабарском строить молитвы наши - иудейские. Бананов язык.
- Лейлят-аль-Бараа, - поправил Кнут.
- Ну я и говорю, ночь прощений, и что, ёптить, ашгахад! Ашхабадди! Так блин, вот почему Симонн маг нам вино притарачил с лепёшками... Это тебе к ночи искуплений! А я сперва и не догадался. Ну и пройдоха этот Симонн маг! Жид, а мусульман любит.
- А ты мне, что не друг, ты меня за друга не считаешь, французский каламарь? - насупил свои густые брови Кнут.
- Ты не путай "Святое" с вожделенным, - закрыл от солнечного луча глаза Ирис, почесав косматую грудь - Просто нам положено на Йом-Кипур жертву за грехи свои приносить, таков завет-Мавэт, купаемся в крови, то есть думаем десять дней, раскаиваемся и готовимся к новому, более счастливому году, каемся, петуха над головою крутим и всё такое... Умереть ведь не просто. А умереть просто и того сложнее.
Кнут - А мы, чё не каемся что ли?
- Хуеплётством вы тюрбано-закидательским занимаетесь. Преждевременная поллюция это всё.
Кнут: - Да ты шалишь, колотунья морда!
Колдун: - Футы-гнуты. Ты себя в отажении реки видел?
Кнут - Ну...
Колдун - А харя у тебя ещё не треснула?
Мальфиус - Так ведь война!
Колдун и Кнут разом - Замолкни.
Мальфиус - Христопродавцы...
Колдун - Тю, шахер-махер, ведь и вы, мой чалый друг, Кнут, фу, отрыжка от вина, саксонец.
Кнут, повысив ставки в голосе - Э-э-э!!!
Колдун - Замеси тесто для мацццы, то есть - циц, беру свои слова обратно, германец ты. Ну какой ты в потроха блудницы мусульманин, не поймёт моя ладонь? Кичишься тут. А меня Жменей родили, а ты с Германии Кнут.
Кнут: - Да самый, что ни на есть, из всех мусульманей мусульманином буду, скоро все мусульманами станут. А ты Ирис, ты же француз, какой к шайтану ты иудей?
Жменя: - Тю... Пока в гниющих трупах вандальствуют квартирьеры, ты шашлык с тушёнкой смешивешь? Свиное мясо с коровой, которую тоже пастух некоторым именем обзывал. Какая неожиданная нахальства, да я уже здесь стою пред тобой, паним-бэ-паним тут, как тут. И вообже-же-почти-шатюсь, но стою! (колдун погрозил небу указательным пальцем) Думаешь я призрак? Дибук? Джин огнебровый? Это и ты и я шатаемся, и в глазъях у нах, у нас, ани пэли так может, у каждого, причём, двоится. Поэтому ты можешь себе казаться мусульманином, а по мне, так ты не мусульманин вовсе, а просто тебе башку вскружили, вот ты и с ума сошёл. А я тебя уважаю как добро чужое, даже когда ты раздваеваешься в моих глазах умом своим. Хотя, быть может, это всё - обман восприятия.
Кнут: - Тебе нужно по уху дать, чтобы ты своих слов не слышал, но видел. Хм, я не мусульманин? А ты, Ирис, тогда и жид никакой.
Колдун: - Как это никакой, в германии - иудаин, во Франции - иудаен, в Сирии - никто, да по-больше тебя я иудей, чем ты мусульманин. А шайтан, так вы его чаще упоминаете, нежели сатана. Боримся по средствию сил, кому, за чем отведено. Главное: Крепость духа и твёрдость воли. Вопреки вы, муслимы, даже служите шайтану иногда, обоснования моим утверждениям сами себе подобных убиваете в "братьях по вере", дабы с ними сражаться, закаляете дух. Верно, но во всём проявляется уготованное Г-сподом, Спасителем миров, величанно Его имя Святого Царства, нет Ему подобных. Проклят обманщик, у которого в стаде есть непорочный самец, а он, дав обет, приносит урода в жертву Г-споду, ибо Я - Царь великий, говорит Б-г воинств и имя Моё - уже в народах.
- Типа ты и есть этот урод, колдун, - клюкнул из бочёнка Кнут.
Мальфиус Ориентали: - А если я христьянин, я кто?
- Санта Лючия, вот ты кто, - хором ответили Ирис и Кнут.
Мальфиус, пристыв кружкой к камню, обернулся: - Я христьянин, вот я кто, и вы меня не переубедите в обратном.
Кнут: - Кто бы стал, зачем нам это...
Колдун: - Тут ты немножечко иудеем оказался, Кнут, а говоришь - "мусульманин". Верблюжъе молоко пил?
Кнут: - Ну... Что сие крайности значат?
Колдун: - Некоторые люди тоже пили, но мусульманами не стали. Кровь пьют животные, но в ган-эдене счастье для человека уготовано. Чем тебе за соломинку хвататься, лучше-б вина избранным подлил...
Кнут улыбнулся, передвинув носком сапога бочонок к ногам Ириса: - На! По-братски. При чём тут верблюжье молоко?
Колдн - Есть средство такое, называется Антиохия. Вот ты веришь, хочъшешь песен, а охаешь в иеро...
Кнут - Бр-р, не пошло. Вино-то. Блин, щассрыгну. Не поминайте лихом, еслиии (И стал икать)
Санта-Лючия: - Вы мне не наливаете, потому , что я веры другой?
Ирис: - При всяком, волнующем тебя вопросе, знай и упоминай Имя Г-спода, сотворившего неизбежность всего! А потом у меня интерисуйся.
Кнут покосился на колдуна и поставил "лодочкой" ладонь перед бровями: - Коран! По нему должно жить!
Колдун: - А ты слыш-ка Кнут, чего я тебе молвлю про вашу ночь прощений, ни фига вы не знаете, четыре раза в году В-севышний судит сотворённый Им мир, и мир этот Ша - Шалом, Ба шалом, А-а-аш Шалом, но не как ни силоми: В Пейсах выносится приговор о зерновых; В Шавуот выносится приговор о фруктах; В Рош-Гашана все люди проходят перед Ним - перед Т-ворцом, словно ягнята, которых пастух поодиночке пропускает через узкий край из хлева, пересчитывает их, чтобы отделить маасер. Создаёт сердца их разом, вникает во все их дела; И в Суккот люди получают приговор о воде, скокма прольётся в этом году. Нельзя праведному человеку быть как ковыль, всегда Тору мы читаем, чтобы в каждом мелком своём поступке преступления законов и грех чуять неприклонно. Сколько человеку преступить нужно, чтобы волос слетел с головы человеческой? Хотя ты правильно сказал: "Коран". Мелочи мысли - ничто, перед Сущим. Масхад! Каждый миг, неведомый человеку, пускай его длительность будет меньше плёнки, покрывающей озеро, залитое оливковым маслом, Вс-вышний судит каждый миг движения души человека.
Мальфиус Ориентали: - А о праведных делах вы беспокоитесь?
Колдун: - В Торе! Там-же. Мне, что теперь, макать в Тору всякого, кто ум свой занимает противоречиями?
Санта-Лючия: - Вы все уходите от вопроса.
Кнут: - А о вине когда даётся приговор, сколько кому выпить?
Мальфиус уронил бочёнок.
Колдун: - Какого шмока! Да как-же тебя угораздило. Ёб-кибанима. Христьянин он. Санта Лючия, какой ты в жопу христьянин, если вино проливаешь. Ну чего там, осталось?
Мальфиус: - Ещё четверть будет.
Колдун: - И всё-таки, я тебе Кнут скажу. То, что вы молитесь по пятку разов на дню - это, конечно, правильно!
Кнут - Я по-пять...
Колдун - Тора с мыслями нашими говорит. А это так-же важно, как действия, оттесняющие на задний план саму Тору. С торой Г-сподь. Не убоюсь никого. Вот мне скрывать нечего. Впрочем, как-же так, что вы само слово оттесняете? И вообще, вам, ну то есть не тебе, конечно, этим, эймуринам человечества - арабам, дали Коран заранее, ещё, как знать, при сотворении мира, чтобы мир не был уничтожен, по причине грехопадения евреев. А что тут думать, если бы человечество не приближалось к главной цели своего существования в этом мире - служить Ему, Барух а Шем!, то его б и не было - человечества то... А на хрен оно кому сдалось, это человечество. Давно бы уже мир перестал существовать. Евреям передышку дали, как нашкодившего ребёнка до познания истины не допускают, а потому как не очистился ещё наш еврейский народ от проступков своих, нагадил, пусть в углу постоит, штаны сменит, не осознал ещё всю мелочность своего эгоизма. Равно - Величие собственного сотворения. Вывели его из угла, так он ещё и высокомерием тщеславится, кукси разводит, что его неправомерно в угол поставили, но расставаться с безнаказанностью своей желает от утра до вечера. Тогда как необходимо всякий день. Учить народы мира - вот чего от нас ждут. Тьфу-ты, вино в слюнях застыло. Щас сплюну... Оставляют один на один со своим ослиным упрямством, удаляют на время любовь. Выборочно и вас, арабов, примыкают к точному следованию законов. Ты, Кнут, в исламе пусть остаёшься. Но вы все, кто хоть сколько-нибудь будет твёрд в исолнении заповедей, иго Т-ворца на себе испытать должны. Мы же близки в этом. Я - тебе не буду близким никогда! И если мало останется присмыкающих всем сердцем и помыслами к суетным желаниям, то из малого стада, служащих Ему, нафига этот мир? Ну на фига? И эти слова такие-же малые, как и большие... Суть-же в том, что арабам Коран дан, чтобы служили неотъемлимо, пока мир тучнеет людьми, а евреев мало, чтобы за всех людей молиться, как просил Аврахам за прочих от искреннего милосердия сердца при Мамре. Пускай арабы молятся, а то порядочности в мире сгусток, совесм прискорбная святость, без них, арабов. Попутанного, на вашем языка - равносилия к основе не получается. А если получается - всё к яхти, либо к десяти. Все попутно грешат, а враги человеческие с ангелами падьшими канючат, встали у Престола Вс-евышнего, дескать где справедливость, уничтожить их - человеков пора давно за мерзость всю, что они творят. Пусть молятся арабы, жалко что-ли, но и другим нужно познать цель своего сотворения. Пусть... Главное, чтобы не стали разделёнными: Одни познают свою сущность и теряются в догадках, а другие только и делают, что челом бьют, не пользуясь всею Освящённостью Совершенста Творения. Но когда придёт день Йом-Кипура над миром, тогда все рассужены по делам своим будут: сперва избранные, Аврахам, Моше, дети их, потом христьяне и мусульмане. Те, либо иные, самые лучшие - первыми! Об этом и Мухамад, кстати говорил. Кто свой взор мечтательный похоронил и дерзким до познания стал, тот в Коране увидет. По делам все судимы будем. Но после Суда Высшего, вы - мусульмане служить нам, евреям станете. А я - в Шеоле, мучаясь, наблюдать вас буду. Это и так было понятно при одном росчерке закона, были бы глаза вникнуть во все людские дела. А в Высшие мы вообще нос не суём, длинный он у нас и так. Еврейский народ волей или неволей, начиная с вавилонской неволи, распространил знание о Едином Б-ге. Реальное ощущение Того, Кто невидим. Поэтому мусульмане служат цели Сотворения и нам как Эйсав - Иакову.
Кнут: - Куда тебя унесло...
Колдун: - Вот мы сейчас всего лишь три неряшливых выпивохи, но настанет такое время, да оно уже и так настало, когда мусульмане будут служить евреям, а лучшие из христьян сделаются иудеями... или мусульмане тоже иудеями... или иудеи, только наоборот, но кто-то обязан служить ...(Колдун сам начал стыдливо улыбаться нелепости звучащих из его рта фраз).
Кнут: - Шибко тебе башку, видать, после белого вола нагрело. А выходит по твоим словам, что мы - мусульмане молимся три, иной раз пять в день и соблюдаем Коран, дабы мир существовал?
Колдун: - Ветер дует не от того, что деревья колышаться, и не от того, что земля наша кривая, а поскольку создано всё Всевышнем, и тревога наша - как мы в миру этом просуществуем - тщета. Меня до сих пор трясёт как вспомню жуткое это состояние без-цельнно-направленного выпаса по траве. Нельзя без Амиды, ох как нельзя, ни-ни, ни как в нынешнем состоянии не возможно. Нет, мир существует по воле Тв-рца, Барух а Шем. А вы есть мусульмане, потому, что существует мир. Огнь порождает ветер, воздух учавстует в огне, земля поглощает воздух и огонь, но кто создал огонь? А землю?
Мальфиус: - А мы, христиане зачем?
Колдун на пару с Кнутом: - Что бы в причастие наливать и пиздеть по-меньше.
Мальфиус: - Нашли себе потешного. Вы как две соседки сумашедьшие спорите, кто из вас умнее. А если, пока вы спорите, у вас ребёнок умрёт? Каждая вину на другую будет складывать? Представился бы удобный случай расчёсывать мне мозг, оракулы херовы.Ты, Колдун, лучше расскажи про двух армянок, которых трахал давече, ты вчера начал было у фонтана со статуей Тихе лепетать, что-то про смущение и прочее.
Колдун глотнул прямо из бочёнка, хотел было поднять из корзинки Симмона мага персики и хлеб на закусь, но упал,
Кнут под локоть поднял колдуна.
Колдун - Кто, я? Да ничего подобного. Хотя, шекель-шекель.
Мальфиус Ориентали - Наломал дров?
Колдун - В пустыне? Охи насею я вам ветров, дайте только власть...
Кнут: - Короче.
Колдун: - Одним светлым вечером Симонн маг ко мне подошёл, я фыркать на него начал, не прощу жидовскому отродью, что он со мной сотворил. А чё вы пялитесь на меня, да и у евреев есть свои жиды, поганые людишки, прямо скажем. В белого вола с красными очами превратить! Видано ли такое! Ясное дело, стал сердчать на него, кулаки хотел пустить в ход: "Вот что я тебе сделал, Симонн, что? - спрашиваю. - Ты даже каббалот не ради Мальхут миров, а себе в выгоду, тщеславным стезям ползающим в миру, как змеи, использовал в теории струн. Камни Сфирот ищу, как и надлежно по моей натуре. Почему не львом? Почему не Ариэлем? Зайцем трусливым, придорожным ежём, пауком тонкочленным, жуком мицраимским, цикады цикают моё сердце! Зачем волом? Ну хотя-бы волком. А то коровой с мудями какой-то. Положим не зеевом, змееловом каким-нибудь сделал. Шором зачем? Тарнголь ты немой. Ну сычом, неясытью, а лучше хатулёй. Чем не лев?
Симонн мне отвечает: - Ты бы тогда смылся, и кости твои размазаны были как члены Осириса. А так, волом при мне остался.
Я ему в ответ - Мелкая душёнка. Ну где, лахис тебе, за вша провинилась досда моя перед тобой, что ты свои инсинуации магические небрежно провёл над тонкой душой одичалого поэта? Ма? Наранхаи. Что ты вообще имел в виду, когда сделал всё это со мной, слышал бы Сандальфон?"
И тогда Симонн маг мне в ответ денег на пропой дал. В Мареше этот случай и произошёл. В местной тошниловке "Рожающая собака" называлась. Там я и познакомился с двумя армяночками видными. Одна мне там шибко понравилась, Джанной звали. Худенькая, из под платья такие груди вырисовываются, размер третий, но высокие, как две торпедки, направленные на тебя, что прямо бы схватил и начал стискивать. Высокие груди, сразу видно как хотят они объемлистыми быть, нежным объятьям рук отдатьси, налитые, упругие, не смотря на то, что, когда раздел, они как сливы молодые оказались. Ух! Таких врядли ещё встречу. Стеснительная, но там такие груди, Ах! Лицо красивое. Нос прямой, без горбинки, потом нашёл в кости горбинку, когда целоватья с ней начал, а так - прямой нос показался, глаза большие, томливые, с подводкой. На узком лице словно две пиалки с жемчугом чёрным мутнеют. Всё - глаза! Брови дугой косой налиты прыском и зубки беленькие. А вторую армянку Гаей звали, у неё тоже грудь большая, но у ней чуть зубы неровные и полновата, описывать не стану. Две подружки они. Я им вина подначил, давай выпивать, щеголяя мастерством. А вы слышали Вивальди Щеголиану? Тут мимолётно думаю, а не Симонн ли маг мне их подсунул? Арабок-не-арабок, но жуть как интересных дев. Однако, все мы склонны винить кого-либо в своих просчётах, а о главной виновнице - женской натуре забываем. Короче сидели мы до второй ночной стражи в кабаке, судачили о разных делах. И мне интересно с ними как-то. А как? А вышло так, что у Джанны отец армянин, взявший в жёны за себя итальянку, оттого и нос у Джанны без горбинки почти, и сама она - красоты очаровательной. (итальянки тыщу лет назад, при Гилеле, прямой нос чаще имели, чем греческий, а потом арабская кровь пришла, и далеко не ко всяким селениям) Доложу я вам - Джанна ведь первая к моему столу подошла, а Гая затеяла разговор, чего, якобы, грустный такой пожинатель колосьев ячменных сидит за мехами с вином скверным? Какой к херам пожинатель, ишь чё выдумали. (Вообщето здесь к отряду Гундомара приписан, и по своей натуре не приучен вино настоенное халкать тростниковыми стопочками, пусть молодое, но мехами в литров пять каждый, с мясом жертв очистительных и огнём. Резать хочу, загораюсь глазами, и сразу люблю жертву, знаю, что и моё существо - такой-же прах и пыль)
Я им возьми, да и брякни: - колдун я настоящий. Ага, оно и есть так, колдуном в деревне охалили. Сам-то я нетутошний, а в деревне подобных все колдуном звали, шохар ашаф, или билам ашам. По сю пору мне не нравится, когда меня колдуном кличут, провалиться мне в бездну, и чего колдовского во мне нашли? Не, ло ли шма. "Колдуном" Хер со мной... От игривого-то взгляда не ускользнёт, вижу приятие в настороженно-мягких движениях.............. этой армяночки. Она и так ко мне подойдёт, и грудью невзначай до плеча дотронется, и боком подлазит, и за руку ущипнёт, мол к стойке барной её проводи. Я - проницательно-прицельно робок, но в голове уже план созрел, как её трахнуть. Опять грудью ко мне прикосается и говорит: " Ну ты и придурок... Хотя и впрямь похожь на колдуна, глаза у тебя зелёно-голубые, в них утонуть можно". А я засмущался от подобных фраз и очень покраснел. Льстят пройдохи. Не похудеть бы...
Уж полночь перевалила за край стола, в глазах мутнеет, а мы сидим и разговор затейный волочим, дескать, почто такие строптивые красавицы, неже далеко от меня и вздорно, но очень притягательно опускают реснички. Джанна, садись ко мне на коленки, вахлак, неси вина, почему Эйсэв не пошёл в Армению на гору Лубар, тпфу ты, после расставания с Ицхаком, может вывернул бы для потомства своего нечто, и почто не пьём мы милые прелестницы? А вы знаете, почему птицы в клетках поют? Не знаете? А облака на что похожи? А сколько весит свет от луны, падающий в окошко. Какова атомарная масса счастья? А я к тебе, Джана загляну нынешней ночью в окошко, ой как загляну... А вы чё смеётесь, как будто ёжики пошевелилсь пошлостью в прелесных шёлковых фильтрах нечистот между ваших ног, ну правда, подумать только. Знаете, я вам тайну открою - ничего, подобного всему, что вы видите, на том свете нет и быть не может! Понимаете девчёнки?
Джанна - Дурачёк ты.
Я - Ну тогда хлопнем вина, хорошая ты Джанна, такая прелесная что-ли. Дая мне поясок твой рассмотреть, он, чуемо, где-то открывается? Солнышко. Девчёнки, вам не муторно? Настроение у вас шикарное, не правда ли? Ну тагда я предлагаю испортить его походом в уборную. Ась? Пойду, а вы тоже. Какие недотроги...
Кнут, скостив брови настойчево, словно перед пылающим горном: - Итить тебя, Ирис, чё за дамское угодничество.
Колдун - Давайте клюкнем. Мальфиус, у тебя уши как две прибережных устрицы, пусто, что палач. И каких только палачей нам Аллах не посылает.
Мальфиус натянул лицо на мясистую морду.
Кнут - Это ты перебрал. Тебе кто-нибудь говорил, что ты, колдун, не дружишь с логическим рассужденьем? Палача рядом с Аллахом поставил. Бисми...
Колдун отпив, и почесав в голове, продолжил: - Дурачёк, - ласково так лепечит Джанна, перемигиваясь со своей подружкой. А я потом пришёл с уборной и гляжу: - огромные глаза у этой Джанны, и груди, а какая талия узкая. Ну не было у меня подобных девок. Все - большегрудые и крупнозадые, а эта как оса и очень красивавая лицом. Одним словом, стал думать я, как положительно продолжить столь восхитительный вечер. А армяночки пышногрудые предложили на речку идти, купаться при луне. К моему большому изумлению, когда я чуть не упал под стол, гадоль хаада, подбирая кружку, и в самом деле заметил - от сапогов моих волокёт. Быть может и от штанов, потому как мылся прошлым летом. Склонился я тогда к единственному взаимоисключающему выводу - коль бабы предлагают: "На речку", зачем мои штаны ещё не там?.. Видать, заметна вонь дорожная. Армяночка эта, Джанна, меланхолично водит бровями, а огонь в её глазах так и плещет кострами.
Мальфиус - Так бабы они...
Колдун - Во-во, и говорит мне: Пойдём от здешних зол долой.
А я: - Как-же не статься, пошли девки волновать речку. Егозой опрокинемся, опля-эх... (и хотел вывертом из-за скамейки предстать бойцом всем корпусом, только меч Абраксас уронил ногой, и сам опрокинулся)
Отправились спешно из кабака сирийского на речку. Слышен стрёкот шекеца, ночь веет сизой прохладой, лилейный звук колокольчиков от смеха девичьего в ушах, да две армяночки под две рученьки ведут меня на речку. Хлеба я взял на "трёх транжир" из кабака.
Берег пустой, собаки вдали гавкнули пару раз, луна на-двое в небе размыливается. Четыре-пять раз свернули, пока дошли. Понятно - пьян, на ногах еле волочусь. И тут только на речке до меня доходит, вспомнил, что стою в штанах, а брэ на мне нету. Нету трусов под штанами, я с бабой миловался вчера, с какой не помню, там, видать и оставил. - Да, собственно, вообще, по-широте своей натуры, не привык я таскать кроме штанов на лядвеях ничего. Ну как-бы не привык, пару раз всего было, что бы на мне трусов не было, а штаны одеты. Тут так и приключилось. Стою, а под штанами... Тю-тю. Трусов нема. Только в тот момент и осознал. Как быть? Откупиться глупой мордочкой лемура? Изобразить на лице неприкаянный вид, типа, а я нынче, вроде как стирался, поэтому, мол и влажные трусы оставил сушиться на верёвке, тем прочим напялил на ляжки лишь штаны? Как-то инфантильно что-ли... Не-а! С другого штайна и не скажешь ведь правду, что трусы в соседнем борделе забыл, когда непомню лиц, но совокуплялся с барышнями тамошними. Чур, вы армяночкам тем, если встретите не говорите, что в другом до них месте купался в жарких объятьях. Как купаться в речке-то без трусов? Как сымать штаны перед бабами? Голым? Трусов ведь под штанами нет. Мой маленький дружёк от привратных рассуждений ещё больше съёжился. Совсем окатистым с головы до пят мне пьяному показался такой изворот событий. Разшнуривать принялся штаны. Мешкался-мешкался, а девчёнки уже сняли платья, оставшись в юбках из тонюсенькой ткани, и прикрывая груди идут к воде. Спина у Джанны изломчивая с тонкой линией по всей спине, талия чуть быстро переходящая в почти круглую впадинку-ложбинку над сливовыми бёдрами, такими яркими бёдрами, а там, юбчёшка ветренная так очерчивала эти крутобёдрые переходы, прям до сих пор вылупляется манящий лунной дымкой образ в голове, залупа тонким током покрывается. Плечи мягким светом луны оглажены, и глазки блестят на повороте головы. Мне глазками и кивает за собой. Если-бы не глазки, и её так манящая задница, эти - сверкающие в ночи тайнственным приглашением в нечто необузданно-привлекательное, фиалково-кошмарное, восхитительно-одуряющее, глазки и задница круглая, подтянутая над ложбинкой спины. Да и фигура, сам бы файер-болом кинулся за ней в речку, правда вино в кишках остановило. Покуда в воду она начала входить, юбка вспеленилась, бёдра так охватили плюхающие плёсы речки, говорю вам, из-за одной фигуры-бы женился. Точёная слоновая кость, только кожа такая, м-м-м, лиловая в луне, и грудь она свою локтями зажимает, а грудь там.... Подуло чуть режущими пылинками в глаза. Я тогда к Джанне подхожу, у кромки мутной воды с речным луком, премалываю сапогами ил прибребрежный, и сам-же качаюсь, говорю Джанне: - Слушай, ну я в одних портках, трусы забыл напентерить под брюки, как-то стрёмно мне, если сброшу штаны чтоли, мудями никак махать, раздеваться до гола, я бы разделся, но стесняюсь очень. Про себя думаю: "Пока не встал, там нечем гордиться. Женился бы на ней."
Джанна строгая, смотрит на меня заманчиво. Я губы надув, скривил рожу. Она пошла в воду.
Вторая девушка Гая отвечает наглее: "А в трактире ты нам показался более разнузданным. Ну давай тогда, если очень смущаешься, я скину с себя трусики мои под купальной юбкой, а ты наденешь их в кустах. Пока надевать станешь, мы тебя уже в речке ждать будем". Какой меня комар на речке укусил не помню, может ошалел, что за словами "ждать будем" там ещё "куролесить", "фентифилить" оказажется, однако оказия... Не долго шевеля мозгами под задористый смех двух армянок, согласился. Снял пыхом штаны в тростнике, и напялил трусики этой Гаи, попрыгал чуток, потряс ногами, поправил, чтобы к трусам чужим по-привычней стало, стянули всё, и в реку к Джанне. Купались мы около часа, целовались с Джаной. Груди у ней налитые и в разные стороны сосками торчат. Гае понравилась речка. Трусики Гаи не слезают с моих чресл, словно прилипли. Ну узкии такие трусики для меня. Я, чай, не худорба малосольная. Не снимается под водой и юбка у Джанны. А как ты трусы женские через хер окаменевший стащишь? Там непривычно как-то и хер вывалился, а юбка у Джанны не слазит. Подлажу-поджлажу - Хуерга. Не решаюсь воткнуть в илистой воде. Джанна замёрзла, шепчет мне: "Пойдём уже на берег, всё одно, у тебя ничего не получается, милый мой друг". Капельки воды с её шеи блестят, а клеточки на коже кочинеют. Моё я, признаться вам, ладно, чё уж тут таить. "Он" то привстанет немножко, то опять опустится, а юбка, облепившая Джанну его успокаивает, словно стережёт, стремяжит к ногам, то опять в воде холодно, и трусики женские жмут в яйцах. Вообще, как вспоминается - вода тёплая была, ну для девок - холодная. Для меня без разницы, но для всего прочего вино в голове шумело, бурлило в животе, и сверху положенного мы с Джаной обнимались право так нежно, лилейно и мне казалось, будто я чародей, в которого она должна влюбиться. Якобы ей не надо ничего большего. Какой я дурак! Разгорячился зело, но видно изрядно. Короче, больше мы с Джанной про-обнимались, чем мой изменчивый друг принимал исходное для подобных моментов положение. Думать меньше нужно про последствия, должен встать - и всё тут! Короче, не Казанова я в перепое. Хотя давече разламывал мозги в голове, что трусики Гаи какого-то строптивого пошива. Статься и сама Джанна не желала так быстро отдать то, что любая девушка в тайне желает отдать понравившемуся мужчине, мужику, напялившему трусы её подруги. Но, ведь я то не из тех, которые сразу решают вставить понравившейся красавице,сам себя потом утешал подобными фразами, потому и часто мне девушки отдаются при первом свидании, а может, большинство из них такие романтичные, что им, кроме устройства своей личной жизни, и ничего не приходит в голову. А может - дуры. Доверяют. Но тут так сразу не вышло. А может и вовсе, я - скрытый импотент? Кто я? Щас!.. Хрен разберёшь эту психику. Не жалко потраченных часов, эх Джанна, хорошая жена бы стала.
Выходим на берег. Я в трусах женских, а поверьх трусов Гаи, смотрю и юбка на мне Джаннина облепила хер. Оказалось, что пока мы миловались и жарко целовались с Джанной, она на мои чресла, пользуясь пьяным состоянием истинного рыцаря, успела свою юбку напялить. Проблядь такая. решила подшутить. Джанна, как ангел невинный под фонтаном умытый. Я не знаю гневаться на неё, или истолковать как невинную фальшь. Держу её за ладонь. Мой торс широкий. Живот тоже. Луна взошла ярко освещая камыш и гальку на песке. Руки налиты мышцами. Стою. Смыкаю ладонью её руку, ещё не знаю, но так мне нравится она, не отпускаю до тех пор, как показалось, ледвеи и член мой будто клеем облеплены женскими трусамии, сверхъ ещё и этой юбкой присловутой, обтянуты, а плечи такие широкие, удар идёт от лопатки, потом в предплечье силу посылаю , если что... Гая засмеялась, а Джанна церимонно вырвала руку из моей ладони. Ну как обиженный ребёнок стою. Они пошли сушиться, облачаться в платья. И тут я стал разглядывать розовые цветочки на юбке, которую Джанна мне в воде напялила. Сама юбка бледная, цветочки на ней как перламутр утром - урюк цветущий. Такие розовые, весёленькие цветочки. Сильнее красного, слабее белого. Трусы Гаи не помню какого окраса. Хрен вывалился из них.
Со стороны косы на пляж показался отряд рыцарей Раймунда Тулузского. Взводный командир и пятеро шушер пучеглазых. Идут купаться под утро в томной прохладе тисовых кущей и точно вскользь окидывают меня взором, а я в розетки на юбке пялюсь, понравились наверное... Нет, чтобы в воду нырнуть, там ил, или в землю кануть, да развергнут перед юдолью грешника бездны ада, так ведь стрелу пустят, за сарацина примут. Стою, хер, вывалившийся вместе с яйцами сквозь трусики Гаины, посреди ляжек пытаюсь задвинуть в ляжки, а никак не получается. Юбка ещё эта мешает. А мужики, приблизившись к берегу, загоготали надо мной. Девки тоже затеяли чинно расслаблять свои гортани пискливым менажем смеха. Ладно, никто не предположил, что я из войска Боэмунда, а то бы истории потом рассказывать всякие похабные принялись про наш орден. Прыть к кустам, где штаны мои зашорены. Сховался. Переодеваюсь и чувствую, что пьян до такой крайности, ногой в штанину попасть не могу. А когда попал одной ногой, присел, на вторую ногу натягивать стал другую штанину, надел, шнурки на поясе стягивать начал, то заметил, что на ледвеях моих юбка-то Джаннина всё ещё надета. Трусы ведь Гаины я сразу снял, когда в штаны поспешил одеться, а юбку забыл снять. Швиррра! Ёб вашу кибенимах! Стал опять снимать штаны. А мужики орут недоумевая: "Ты менестрель чтоли? Трувер? Минезингер? Фигляр ярморочный. Смотри на него, крупный доходяга, жопа в юбке, тебе идёт в юбке-то остолоп, яйца только волочатся, вы видели? Ему бы в отряд к Гундомару, там все такие здоровые оглаеды, гляди на него - жено (женское) напялил к мудям. Хрен то спряч, а то яйца как брюква из-за попей волочатся" .
А у меня молочный туман в голове от ярости. И вообще я из отряда Гундомара и впрямь.
Кнут: - Получается, настоящие мужики и ты, Ирис, это две совсем разные женщины?
Колдун: - А вот у меня слишком много честности в разуме, чтобы поддаваться на подобные оскорбления и в рыло тебе, мурло мусульманское треснуть не мешало-бы. Всяк дурак найдёт нечестие в уме умного. Ну было и было. Трусы женские по прихоти мужик напялил. Хер то работает. В воздухе, при отсутствии блочных структур, учитывая апроксимирующее давление, короче работает, да что я вам рассказываю, сирийки заулюлюкают, если я их всех не обрюхатю. Может мужики их и ебут, наверное, по Корану, бороды ростят, а я - по Торе - нежно и лаского, стремительно и неудержимо. Впрочем, у этих бабёнок армянских, аж до ушей улыбка. Не ехидная , как у вас, друзья мои, а такая сводническая, любвеобильная и шибко устремлённая, обжигающая Эдемским нравом. Ласка из глаз льётся и жгучее приятие. У меня тоже по коже холодок пробежал.
Мальфиус: - А потом что сталось?
Колдун хмыкнув: - Вернулись в сарай. В трактир "Рожающая собака", там продолжили... Вам, что про двух баб, которые меня за "своего" приняли рассказать? Боюсь, вы подобных экспириментов искать станете. Разные народы, разные языки, разные прихоти - любовь по большей части - суета, и ловля венерических заболеваний суета всё это.
Мальфиус - Ну как всё-таки у вас потом дело извентилилось?
Колдун - Это всего раз было, чтобы с двумя бабами в одной койке, а не по перемежке с тремя, или с пятью. Ревнивые такие и ласковые оказались эти армяночки... И потом запахом от них них я пах два дня. На каждую - не по разу вышло. И ничего не понял. Их запахи смешались. И ревновала Джанна, укоряла меня потом, что больше я на Гаю залазил. Так что тут удивительного - У Гаи день рождения, оказывается был. Вот она и ласкалась швидче ради праздника. А какая, всё-таки, Джанна волнительно-неземная была. Ух. Я бы женился. Но не свелось. Гордая она. Поскольку красивая.
Кнут: - А ты юбку при забавах с ними ещё надевал?
Колдун: - Нет конечно... Оно и в голову такое не придёт. Какой ты пакосник - это любви стремительные порывы были. Но трусы-то Гаи были на мне. Даже сейчас. Хочешь потрогать? Я хер вытащу.
Кнут сморщился, насупил брови - Охуел что-ли.
Колдун - Так, если спрашивать вздумал о щепетильных ньюнасах, будь готов щипнут чужой хер из трусов женских. Ишь чё! Мусульманин он. Какой-ты мусульманин. Германец и малость увлечённый чужими херами человек.
Мальфиус - Ха-ха-ха.
Колдун и Кнут хором - А ты, вообще, заткнись.
Колдун - Щас только, чтобы вам расчесать мозги и поветался рассказать мерзость сию. Подробностя им надоть... С одной сначала, потом с другой, а потом они между собой спорить начали, а я опять с Джанной, да и Гая, та , что полненькая так отдавалась мне... Самое интересное, что эта Джанна , когда я Гаю трахал, говорила, "чё , она тебе понравилась?" Так мне эта Джанна понравилась, а трахать Гайю интересней было, она всем телом так и льняла под моим членом. А потом опять Джанну уговаривал, лепетал как красива она. А Гая пиздой меня манила, вопреки своей подружки. Для них ведь это всё - игра. Но Джанна прелестная, ух, плакать хочется, и её трахал, и потом Гаю, а потом Джанну, и опять не помню кого из них.
Кнут отхлебнул из плетёной бутыли - Не мудрено...
Мальфиус - А чё ты им обоим не предложил жениться?
Колдун - А если они мне всю плешь на голове проедят сподружившись супротив меня?
Мальфиус - Санта-Лючия святая. Поняли вы, жидо-мусульманские твари. Санта-Лючия - Святая! Она вообще невинная душою была.
Колдун зевал от жары, со лба стекал пот: - Хуярит солнце, печёт неимоверно.
Кнут - Ага, не думал что солнце может так палить. Может выпьем, но я откажусь. Хамр - зло.
Острый, рассеянный лучь со стороны гермы-голема на горе, опять пронзил рожу колдуна.
У жилистого Мальфиуса набухли от давления веки. Привыкший к жару кузницы Кнут пятился назад, топчась на месте и опрокидывая в себя бочёнок. Палящее солнце било в глаза зенитом. Земля мягко завибрировала приближающимся стуком копыт. По зелёно-пурпурной вербаске, слившейся в серый покров фирганы, показался всадник на чёрном коне. За всадником на коне плелась серая полынья пыли. Растерев глаза Мальфиус радостно заголосил: "Санта Лючия, невинно чрево твоё во веки веков, гляди-ка, да это мой командир Умберто Колостома ковыляет. Почтенье вашей светлости, лишь сродни ангельским крыльям путей внезапность отшельная, а как кожаная сбруя заядлого столичного кузнеца рядненько прилажена, Святая церковь с вами!!"
Умберто остановился, взнуздая боевого коня на принебрижительном расстоянии от шатающихся пропойц. Свысока оглядел всех троих, почесал скудную итало-испанскую бородёшку, ехидно скривил губы и сплюнул: - Кто тут у нас? Кузнец из лагеря Гундомара, который двойные удила для череседельника смастерил, бухой значит. Ну с тобой Мальфиус отдельный разговор предстоит. А этот человек с детской улыбкой на лице по всей видимости и есть тот самый, ядрить его за ногу, сено с мелиссой недозревшей, колдун, о котором ты мне, Ориентали, рассказывал.
- Всё верно, свет инквизиции пылает ярко, - ответил Санта Лючия.
Колостома: - Не хило устроились, спорю, с утра глотки вином прочищаете...
Мальфиус: - С полудня на бочёнок сломленой ногой напали. Но, оговорюсь, прилегли лишь с пристойным ограничением: скромно и ненавящиво.
Колостома: - А откуда яйца куриные, сыр козий, персики, огурцы свежие, да тут и чеснок, петрушка, мясо волкнистое, телёнка точно, брикеты печёночные, вы кого убили увальни?
- Сарацинов!
- Ага, щас таки я вам и поверил! Можно подумать гадкий Стефан всё это привёз из Константинополя. Рыцари почтенные крупицы хлеба во рту не держали уже неделю, а шантрапа жироглотствуют.
Колдун: - Прошу прощения - Доминируем над голодной смертью. Хлебом, понимаете-ли, жонглируем. А вы в цирке были? Давайте я вам щас манеж устрою. (упал)
Кнут: - Непроведёшь вашу светлость во всём, ястребиное ваше могущество - дохнут как мухи простые воины-то. Да и нобилет, наверное, испытывает нужду в припасах. Так то-ж - война!
- Чаго? Каво-о?
Мальфиус - Мы тут уже два часа как...
- Как мухи дохнут рыцари, весьма знатных кровей, а вы , если хотите, сыра с постряпнёй, не желаете-ли отведать, - буркнул кузнец и разразился неуместно долгой отрыжкой. - Там, где взяли, вас не было. Шармон фи, а мы, Германцы очень даже охочи до трапезы. Вы же ни хрена готовить не умеете итальянцы...
Конь Колостомы поднял передние ноги.
Кнут - Так вы, испнец что-ли?
Мальфиус: - Вина?
Стервятники в небе подали клич.
Колостома: - Ну, Г-сподь вам судья и инквизиция. Не, в другой раз, я в седле, да и жара нынче. Убить вы себя сами сможете без регламента.
Кнут: - А конь то у вас снурел.
Конь Колостомы прошёлся по всему телу недовольным храпом. Серая кобылка, примотанныя за конём, показавшаяся в пыли тенью палундры, помотала гривой.
Колостома обращаясь к отряхающемуся от пыли Ирису: - Так значит тебя колдуном Жменей зовут. А почему колдуном, ты разве не слышал, что сжечь колдуна за дела, противные воле Всевышней, самое наипервейшее дело?
Колдун нисколько не смущаясь, поправляя кипу на голове, которая слетела ещё утром: - Кличка, милый государь, кличка! Обзывают меня так часто, обычно, за гнусность поступков, а может просто глумятся. В детстве присвоили кличку постылую. Сгорю в огне. Такова судьба. А я никогда и не колдовал в жизни. Ну уж точно ко всяким мерзким ритуалам магии не обращался. Можете огнём проверить, любить вас буду так, что до почернения костей. Усмотрит Вс-вышний, аз есмь ваэна кетем верабуа. И вообще, как говорят иные: Предсказанием не занимался, ведь представившееся человеку всяко-всячину во сне, можно приписать разные значения. Жребии не кидал, поскольку как свыше решено, так и будет, всё заранее уже прописано в мире. К женщине любовь имею ко всякой, но не увлекаюсь. Тора, знаете-ли... Осла с кобылой не сводил - во всяком разе, если присмотреться и в иных похабных людях красивое найдёшь, а в хороших - скотство. Люблю людей больше чем животных, свыше предпочитаю молчать. А в лекарском искустве вообще ни хренашеньки не шарю. Кору с деревьев могу в котелке сварить и зуб больной прополоскать, вроде чуть успокаивает, но зуб не спасёт - это точно. Советы давать - вообще паскудное занятие. Во всём Г-сподь! А мы кто и что перед прахом своим?
Колостома посмеиваясь: - Так вы все колдуны лепечете паршивым языком, пока вас в железный сапог и на стремя...
Ирис выпучил пьяные глаза настолько откровенно, что разве лукавый змей заподозрит в таком невинном взгляде серо-синих глаз мало-мальскую порочную искринку, - А ты Тору читай, а если не можешь, так и Сеп-п-пту-а-а-а- а, гинту...
Колостома: - Лыком уже не вяжет твой язык. Ну рыло то у тебя явно в пушку, хлебородное рыло, не хай только пироги трескать, да девок по деревням пичкать слюнями. А почему-ж тогда ты, подобно другигм, себя колдуном кличешь?
Колдун: - Твержу-твержу, а вы не слухаете. И не я вовсе, - языки людские. Завелась ещё с дества молва прохиндейски-подобная за моей персоной. Я в деревни Филистена родился. И заладилось мне во младенчестве всё, что ни попадётся на глаза, да под руку, разбирать, а потом собирать, только нечто другое. Бывало найду в амбаре два прута, свяжу их паралельно, между прутов жёрдочку воткну, а на жёрдочку череп собачий насажу и катаю по земле. Трещит черпушка по камням. У бабок деревенских мороз по коже, а я кричу: "Щас быстренько два ваших сада вспашнём неглубоко". Знал, наперёд, что мужики согласились помочь бабкам старым после работы. Бабки недоумевают: - при чём тут череп собачий. Мужики пришли и вспохали обычными сохами сады ихние, но бабки гневят в этом происки сатаны. А на следующий день сдохли обе. Одной вдовушке посватал мужика, поскольку он к моей матери сватался, а мне он не по нраву пришёлся. Вот и вся недолга. Случилось раз, когда ласточки летали низко, довелось мне забавы ради, старосте деревни обвесить его дом по косякам - петрушкой. Ночью грядки все гроза побила. Так меня все и забоялись. Дурни. Разобрал, как-то бокал барабана, дарбукой называющегося. В барабан дарбуки лампу, полыхающую разными цветами поместил. Ночью бьёшь в дарбуку, а барабан светом из потрохов отзывается. Разным светом, тенями по всей округе круговодит. Люди прийдут посмотреть - огульником называют. С погремушками разными по деревни бегал в младости. Фонарики разные мастерил. Стоит нечто новое сварганить из подручного хлама и прошлёпать по дороге, обязательно найдётся какая-нибудь шамурта, которая всплескнёт руками и начинает про себя укорами вопить: "опять чертей кличет озорник", а о молоке, поставленом кипятится в кастрюльке забудет. Вот у тётки молоко и сбежит. Кто виноват - конечно Жменя, кому-б ещё? А мне конфетки её соседка подала с утра. У той соседки молоко и купили назавтра. Конфетки сладкие были всю неделю. Типа - я и сделал каверзное для соседки. А оная мне искренне конфеток дала, хотя может быть и в прок. Из ваших треб, да нам не в уныние. Где в человеческом обществе уныние? Где? Могу мелкой пасторалией приободрить, только вы слушать сейчас не станете. Научился у музыкантов.
Умберто Колостома - Предоставь мне право беспокоится о твоих восклицаниях. А почему не волхв?
Ирис Жменя - Так и повелось, что бабы стали говорить, будто колдун я, и коли косо посмотрю на бурёнку, то молоко у той скисает. А мужики судачили, что - где колдун наш "Жменя" нужду справит, траву на том месте, коли поест корова, то обязательно вместо молока, бражкой доится станет. Мужики и отваживали коров доится. Бражку ждали. Били конечно. Пока я маленький был, били бабы в основном, а мужики напротив, хлеба давали, и вина выпить, говорили: Терпи, мужик. Когда-же повзрослел и с девицам в стогнах стал кувыркаться - тут уж, мужики меня начали встречать кулаком. А был случай, как-то осенью, когда меня брат подстригал во дворе. Волосы после стрижки на траве остались лежать. На ту пору сосед наш возвращался с покоса. Глядит на волосы и говорит: "Зря это вы, мальчики, за собой патлы обстриженные не убрали. Может случится, птицы небесные прилетят и волосы похватают в клювы, они-же, волосы мягкие, и понесут свои гнёзда утыкивать, кружитясь станут над вами. И у тебя Жменя, тогда голова закружится." А я ему так отвечаю: " Один человек встретил старушку, хромающую на ногу и говорит ей: - Ты милая, вот что я тебе посоветую, коли хочешь от хромоты избавиться: налей в таз воды горячей, распарь ногу. Сними с ноги носок и в полнолуние сожги носок перед свечкой. Прах от соженного носка собери в мешочек шерстяной, и прикладывай к ноге. Боль как рукой снимет." Но вот вопрос: - А если покос случается обычно осенью, а птицы весной гнёзда вьют, как высчитывать месяц Адар, и как его прибавлять к остальным лунным месяцам? Причём, не отменяя Пурим? Вопросец!!! Так меня и стали обзывать в деревне колдуном. Прилепилось прозвище, вроде второго имени сделалось. Тогда я понял: Ирония не всегда похожа на упрямость в деловых вопросах. И голова моя, хоть и дурная может болеть после всех помятых докучливыми соседми органов. Давление подскакивает. Однако не скоро. Хочу из этого мира сигануть в другой.
Колостома: - Ясно. Ты колдун древне-арамейский знаешь?
Жменя сожмурив левый глаз: - Откудова?
Колостома: - Мальфиус говорил, что ты книги всякие дурно-признтабельные на незнакомом языке читаешь.
Колдун: - Псих я что-ли? Не моей руке их писать. (поворачиваясь к палачу)Ты чего это Санта Лючия дурь лупоглазую наплёл инквизитору.
Мальфиус, начав мяться: - Милорд, я вам не про колдуна Жменю говорил давече, а про Симонна мага, который есть - учитель колдуна, вот тот, точно я видел, книги жидовские прячет у себя в кибитке. Санта-Лючия не даст соврать.
Колостома, почесав бороду с пол минуты кумекал: - М-м, хер вас разберёт евреев, где-бы проскакать, будет позже видно... А теперь, как тебя по-настоящему зовут? Ирис? Якуба? Следуй за мной в Антиохию, дело черзвычайной необычности требует твоего участия. Там без колдовства не обошлось.
Колдун: - А что случилось то?
Колостома: - Череп странный госпитальер Савелий нашёл в трупах сельджукских, вот мы голову ломаем, может это знак провидения некий. Сами видите, надежды на спасение гарнизонов в городе нет никакой. Осадил турок Антиохию, Атабек драный, голод уносит десятки жизней ежедневно, застучал дух у рыцарства. Дурью тут маемся. Может приключиться - сожгёт город Кербога. Чудо нам сейчас во как, позарез необходимо, иначе мало кто уцелеет из осады. Ну, взбирайся на кобылу, сопитухи тебе помогут, Ирис.
Колдун недоумённо развёл руками и оглянулся на почти допитый бочёнок вина, устроившись на пригожей кобылке.
- Санта Лючия, за неё и выпей Мальфиус, за свою неосторожность палач...Свидемся поди. Кнут, ты не сердчай, долг зовёт, ик-к. Плошком не поминайте...
Колостома: - Савелий тебе настойки алкогольной даст, не отчаивайся. Санта Лючия уверил меня в удивительных твоих способностях клады всякие отыскивать и находить ответы там, где их никто не узнаёт, поэтому поторопись.
Мальфиус Орентали стоял , как вкопанный топор в землю. Кузнец присел и уставился на ушастого финика, выглядывающего из травы. Финик-лисичка принёс разодранную женскую юбку в розочках к ногам двух оставшихся пропойц, покрутил хвостом и убежал.
Спустя некоторое время в обустроенном под госпиталь здании библиотеки.
Находилась библиотека примыкая к собору Святого Петра. Зал первого этажа библиотеки был завален наполовину растороженными фолиантами, наполовину гибло перебросанными кучами книг. Бабочки-книги мишурой валялись в долговечной пыли. Никому и в голову не пришло убирать их. Больным стелили топчаны из книг. Дымился воздух. За аркадой распологались койки и наспех сооружённые из книжных стелажей ширмы между палатами с раненными. Простыни и тряпки тлели от спёртости воздуха в нисходящих с витражей солнечных лучах, развешанные на верёвках повсеместно. Острый полынный и можевеловый запах колол ноздри. Широкая лестница вела на балконы второго этажа. Колдун зачихался, строго семь раз.
С права от перил находился вход в овальную башню. Как раз в башне и пребывал кабинет самого госпитальера Савелия. Колдун Жменя в сопровождении Умберто Колостомы вошли в распахнутые двери полукруглого кабинета. Выложенный мозаикой деревянный пол переливался белым жоржетом в солнечных лучах, проникающих в кабинет, из окон затейливыой рамы, струилась позёмка радуги, кулуарно облегая углы и уступы высоких стелажей. Лучи сквозили с шести окон, пересекаясь светящимися пиками и распадались в жёлтое пятно зеркальных отражений на ячейках пола, образуя странно-соприкосающиеся полевые гиперболлы, в неподготовленном восприятии - хаос серповидных мазков. Вошли. В левом углу кабинета стояла алхимическая лаборатория. В другом углу имелось скопище сундуков, корзин, тюков и перевязанных батарей с овечей шерстью под внутреннюю обкладку доспехов, в которых, по всей вероятности, Савелий хранил врачебный инструментарий и разную утворь для своих экспериментов. Сам госпитальер находился в крайне сосредоточенном абстрактикукуме экзальтирующих идей - замерев на одной ноге, рукой почёсывал щиколотку другой и, о, был нехотя взвинчен очередной "дискре-экспандирующей" инструкцией.
Колдун Жменя кашлянул: - Господин Ша-ц-с-Савелий, вам кочергу подать?
Савелий не узнав Ириса: - А, а, вот как, может быть, может быть, а впрочем, чёрта-с-два, какую кочергу?
Колдун: - В мозгах ковырятся.
- Зачем?
Колдун: - Исключительно в научных целях.
- А чтоб вас лишай стригучий взял, ёрничать вздумали молодой человек... Паскудное это дело в копытах у сатаны валяться, м-м-м, хотя нет-нет, обождите, стоп, гелиотропическая лихорадка, точно, мне немедленно, сию-же секунды нужна кочерга. Ба! (Зазеленевший от счастья Савелий хлопнул себя ладошкой об лоб). Вот, что значит долго думать. Спасибочки, молодой человек, что натолкнули мудрого учёного на исключительнейшую перспективу. Это окалина с прожаренного жира. да-да. Жирные кислоты могут в абсолютном применении к семенам, а главное, к, не хочу говорить, вне всякого рода вердикта, именно. Именно с жирных кислот, если при этом добыть матерьял, сходный по свойствам. Так уж, вполне очевидно, до черевзычайности понятно, ошеломительно, впрочем поберегём силы, факты могут доказать всё...
Колостома, нервно потирая раковину левого уха, и критически смущаясь, колдуну: - Ну ты пока Жменя осваивайся тут, а я того, пока мест отлучусь, изберательно, континентально, короче по делам, инквизиции насущным.
Колдун: - Чё, нет терпения сумазбродства Савелия слушать?
Колостома: - Снисходительности не осталось. Вообщем обосновывайся...
Колдун Жменя Савелию: - Ну и как там мир сей поживает?
- Что вы имеете в виду?
- Не разуверились ли ещё вы, Савелий, в полном, безоговорочном и неизбежном исцелении мира?
Савелий, напряжённо скривив бровь, разразился следующей эскападой слов: - Доброжелательствующим нам, радоваться по черезвычайной доброте и цельности состояния, которое окружает нас во всех границах познания, однако и щедрым возлагательствовав дабы уповать, милостиво блогосердеть об сопричастности к врачеванию мира, да нагрождёнными будем и насыщенными, напоёнными от всяких дел, касающихся исцеления мировых хворей. Благоспешуствуем на поприще том воистину за вас и мыслим на благо ваше. Процветание да устроится из вечного поиска царствования целительной силы, заложенной в само основание мира во веки вечныя, и пусть отвергнет всяк зложелательства от стези и престола исцелённого и обрящет прах свой в дом отеческий, чтобы решительно содействовать будующему вознесеню человечества, поднявшемуся над пустой болезнью и смертью. В дом врага - пагубу и смерть. Мира и правды...
Колдун: - На языке вашем, Савелий, как обычно колдобины и выбоины. Надо выебать кого-то. Всё-же, однако, по-мимо прочего, как вы думаете, можно ли исцелить мир? Мне, как колдуну, думается можно, однако частично и обязательно с известной долей анизотропии, гнездящееся в вас это упрямо-банальное следование к добру, а мне известно зло, десять процентов зла для вас необходимы, вот и Пантелимон Мавр такого-же со мной соглашения...
Савелий: - Кто? Я не расслышался? Пантелимон Мавр? Пателимон мавр!!! Как посмел ты червь...
- Ну да, ну да, Мавр Пантелимон, Пантимавр Пигмалион.
- Не коверкайте имя великого гения всех эпох и народов, который ещё в зародыше исканий человеческого познания понял и обонял всю экспонентальность проблеммы. Да-да, апроксимия ваших суждений состоит в том, что вы полны насмешек, как готовая метать икру жаба, я утверждаю доподлинно, что Пантелимон Мавр был прав как никогда, заявляя - Мир исцелим. Верно это, как неприложная истина, как свет солнца, отражённый луной. Мир исцелим однозначно.
- Если сжечь его. Ад - вот спасение для человечества. Впрочем, Акцедентанция ваш мир, Ишь ты... Да мы, собственно, и не спорим, вполне возможно, если сам Пантелимон говорил, тогда нет оснований предполагать иное. Дискрецию я здесь применил, называя любого человека другими именами, как вы с этим справитесь? И ад - это шеол. Другой, но тот-же мир.
Савелий: - Так ведь я о том и толкую вам, экий вы досадный недотёпа. Сомнения - лёгкость натуры человеческой. Ваше упорство в том и состоит, что вы игнорируете очевидные факты и отказываетесь сделать верный выбор в пользу того, что всё в мире подчинено его исцелению. Что, само по себе так-же понятно, как если бы мы были больны и не старались подчинить болезнь основам измерительного анализа. Синтезировать жизнь - вот главная задача наперёд.
Колдун: - Ну да, ну да, почти в том-же духе и Пантелимон пытался излагать свои характерные доктрины...
Савелий, косясь на колдуна: - Постулаты, постулаты, молодой человек, Мавр Пантелимон излагал постулаты. А вы откдуа про него знаете, про великого светоча истинности и прозрения среди тщедушной плевры похабных мыслей, ратовать за чужие суеверия?
Колдун: - Про Пантелимона то, так я же был с ним на коротке...
Савелий: - Что это такое значит: "На коротке"?
Колдун: - Вместе причалы обходили, в море золотые цепочки искали, морги от трупов очищали, ну он мне давал шекель, а я ему труп приискивал, находилась и иная работа...Попрошу заметить, не воровал, не убивал, женщин не насиловал, семьи разрушал, водится за мной такой грешок, но вполне честный человек.
Савелий, вытерев руковом серо-зелёного плаща нос: - Издевайтесь-издевайтесь... Честный. Шекель тебе дать, так люди и не узнают как мир излечить! Где-то я вас видел раньше, в огне свечи, но не примоню где?
Колдун: - В Галуте. Где ещё вы циничного жида найдёте, не в хибуте же. Дозвольте спросить и вас, но если я решу сказать вам слово, не тяжело ли оно встанет вам? Впрочем кто возбронит слову, тем паче я нынче треть бочёнка осушил. Так вот, как там товарищ ваш Римз поживает из пещеры и прочие покойники?
Савелий с блёклым интересом обвёл контур тела колдуна Жмени и вспомнив прошлогоднюю встречу в пещере, удалился в другие мысли, бросив небрежно: - Так передохли все. Рецепт мази, избавляющей от всех болезней, оказался недостаточно применим к современным обстоятельствам. Климат не тот.
Колдун: - Вот и я завтра слягу в прахе и не проснусь, поищешь меня, где Жменя?, а меня уж нет...
Савелий: - Да осла, гниющего в канаве, мочёй запруженной, скорее искать станут, нежели вас, молодой человек. Голод ведь, ослиная голова, читай, на вес золота.
Колдун: - А я вот нажрался нынче в хлам, всё равно умру.
Савелий: - На веждах и моих печать смерти лежит. Старик за мной иногда приходит, вещий такой с посохом. За спиной стоит, брешет наверное.
Колдун: - Больны нервозно вы Савелий. Создали себе цепь рассуждений, которая - есть неправда, и ищете убийцу, чтобы доказать неправду вашей, с позволения сказать, правды. Так и ваш покорный слуга в солнечные дни вообще путается мира. За мной чёрный следопыт по-пятам рыщет. Цветочки, веранды с фасолью, а при мне всякий день некто рыщет, вы знаете зачем нет? Никто за мной не рыщет. Отбыл я за все свои преступления, каких ещё натворю...
Савелий: - Но вы самого главного поймите - тень осторожна, как пушистая мышь.
Колдун: - А выпить у тебя чего-нибудь по такому аргументабельному сопричастию отыщется?
Савелий, подавая реторту с мутной жидкостью: - Разве что перегонное ячменное вино. Попробуй.
Колдун отпив, скривил лицо: - Горькое пойло. (спустя минуту) - А в нутрях прожгло. Какова хренотень... Ух ты, замастрячу еш-шо, ебить вашу мать. Омар Хайям пил, и мне не прискорбно, кого в философы зачисляют... Ух!
Савелий: - Не упоминает колдун имя отца человека, а только матери, которое более надёжно. Сыновей своих не должен, а лишь сам о себе и друзьях . Если сомнительные слова на устах колдуна, то ещё большую ложь нашепчут ему на ухо бесы.
Колдун, через продрохлые голосовые связки спиртом, напоминая ухлое жерло вулкана, произнёс, кряхтя: - Ты синоптикам это скажи. Предсказыватели жизни. Сведущ ты, и не смотря на всю свою отупелость от ртутных запахов, вряд ли смею назвать вашу милость в последнею степень терпимых догматов - скудоумной. Температив! Бабы думают о низком, они и чаще толкают своих сыновей на промысел колдовской.Таким образом, как нам не думать об отцах, праотцах, о существовании мира? Кабалат оль Мельхет, кабалат. Матерей слушают дети и мужики, которые только к тридцати обретают голос свой...
Савелий хмыкнул: - Простатит это, простатит...
Колдун: - Если будут грехи ваши как красная ткань, как снег станут белыми. Так Иешаягу учил. Праведников забирают молодыми, как сорванные цветы Иерушалаймской розы, пока не засохнут. Все, кто считает себя награждёнными мудростью - обделён чистотой, по сути - пуст для другого мира! Одна чистая, непоседливая овца убегала от волка, убегала-убегала, блеяла засохшим горлом, трясла курдюком, пока не встретила в пустыне одинокого, праведного, но очень голодного человека, который поймал её, зарезал кашерно, кашерно же приготовил и съел. Пойми мудрость - даже, если человек, порабощённый фантазиями, не забывает произносить молитву перед трапезой и благодарит Вс-евышнего, то и такой на пути постигает страх перед Сотворившим Мир. Хотя это, вовсе обязательно для всех. Зачем Ислам мы придумали. Это - кончный вывод из всей жизни... Прав в выборе тот, кто страх имеет более перед Т-рцом, чем любовь к близким. Последнее - легче, чем голубиный помёт для еды собирать... Многие мицвот не способны исполнять, им не нравится. Все способны исполнять мицвот. Послабление это для человечества - ислам. Мы придерживаемся торы, а ты паранои. Все довольны. Мудрость - хохма, а даат - и бина - радость к Величию творца!
Савелий: - Свернём с темы. Вы, молодй кутила изволите вещать о мудрости, где-же место её?
Колдун: - Аваддон и смерть говорят: умами нашими слышали о ней, а вот глазами не видовали, видели перд собой чёрную дыру грехов наших - так и придумали её, кто видел? Желали приобрести славу - ослов жгём, чтобы не сдохнуть с голоду...
Савелий, опять прохымкав: - Верующий чтоли? Пожалуй и не на что тут смотреть, мир исцелять - вот свойство, которое в природе у каждого человека.
Колдун: - Мох - голова. Лев - сердце. Кхавод - печень. А вместе - Мелех. А наоборот если - пойдём напьёмся, короче дурость получается. Савелий: - Щиплет зелень подле кустов и ягоды можевельника хлеб их, жмуться под терном, жимолость за черешню истолковывают, люди отверженные - отребье земли. Это сие - о пьяницах.
Колдун: - Ну тут вы мне подписываете прозбулу в мир, где любая контр-аргументация нелепа. А контр-аргуменция на контр-аргуменцию? Вы помните, как я вам пилочку для распиления костей отыскал? Подлейте ещё.
Савелий невзрачно почесал шею: - И что с того? Пронырливый такой субъект вы колдун Жменя. Пространный. Колостома же оказался нерасторопен в поисках учёного мужа, способного верно истолковать арамейский.
Колдун: - Вот послушай на французском. Можешь ли единорога верёвкой привязать к борозде и станет ли он боронить за тобою поле твоё. Из ноздрей его валит ужас, роет ногою землю и восхищается силою, идёт навстречу мечу как-бы зубочистка это, не отворачивается. Стрелы и дротик над ним, амен - говорит смерти, не может устоять при звуке его труба боевая, рвётся в бой, издалека чует битву, хлам сражения и победоностный клич вождей - писк комариный для него. Рог разрывает и смешивает тот час с землёю почерневшие останки, кровь солёная - нектар для него и ядра пращника - ястребиный помёт. Пушинка. Идёт и вой слышен от края земли до канавы горизонта, роняет тела, ноги высокие, статно высистся грудь его. Запряжёшь ли прытко такого в ярмо? Мерило отыщешь в зубах его? Строит мир, называя его - миром, по чудному состоянию мира, готов к войне. А на арамейском - Люби животных. Которым не дал имя - приручай.
Савелий: - Не налегай больше на перегонное вино.
Колдун: - Ну так иди - показывай, чего ты там в людях отыскал. .
Савелий: - В звоне черепов их.
Колдун Жменя: - В звоне черепов, в з-звоне че-реп-ных ко-кро...
Но в то-же самое время, как Жменя произнёс эти слова, предметы в кабинете Савелия начали раздваиваться, менять формы и даже дребежжать контурами. Колдун подумал, что это всего лишь визуальная уловка восприятия опьянённых мозговых рецепторов, но совладать с ускользающими гранями предметов никак не мог. Двоилось всё вокруг. И наваленные друг на друга сундуки смешивались в одну шевелящуюся кучу. И полки под окнами врезались краями в поперечины стен. Оплывал зернистым огнём факел над алхимическим столом Савелия, зябью сыпался и сам огонь от факела. Ткани, которыми зашторивали кресто-образные окна в кабинете медленно превращались в радужные кляксы. Удивительные краски вспыхивали грильяжем ярких вспышек в ретортах, склянках и пузырёчках на алхимическом столе, мутнели пурпурные-ядовито зелёные, небесно-голубые, венозно-фиолетовые краски в подвешенном над огнём бурдюке. Паук возле люстры танцевал, хотя верно, бегал по кругу. Колдун, поправив себя за макушку головы рукой, опрокинулся навзнич и отключился на пол часа. Сказывалось долгое, хорошо, что отчеканенное, пребываение в голове белого вола. Через пол часа пришёл в себя.
- Это чё за хренотень сейчас со мной случилась?
Савелий: - Думал так невзначай вас предупредить, потом, вас, молодой человек хотел предупредить, однако не успел. Я алкоголь перегнал с мускарином.
Колдун: - С чем-чем? У меня в глазах разные окружности прыгают.
Савелий: - Яд такой из мухоморов. У меня, кстати, как вы можете видеть на полочках всякого моножества ядов полно. Вон, можете сами убедиться.
Колдун, сплёвывая сухую слюну, испытывая тошноту, обшарил взглядом шкаф из красного дерева в углу комнаты госитальера, в котором на полочках хранились разные шкатулки и склянки с ядами.
Савелий, проводя рукой по полочкам: - Тут у меня и зола лишая, появившаяся на человеческих черепах. Свинец в порошке имеется. Вот и особый налёт с кожи повешанных, бюст Залькарнайна мироточащий, Зола сожённой лягушки в футляре с красным горошком. Глаза кошки, аконит в чихуанчике насыпан. Можно, к примеру глаза кошки вымочить в уксусе и добавить человеческую кровь и мышьяк белый неприменно. Хороший такой яд получается. Умирают, даже за лёгкое не взявшись, это на вашем языка, между прочим, как называется? Можно соль с содой в аконит насыпать и перегонное вино добавить - замечательнейший яд, как сосудо-расширяющее работает, только человек от недостаточности почек умирает. Токсины с пауков хорошо союзничают в сём растворе. А в этом кубке у меня порошок из прожареного на костре сердца отравленного человека. Страусиные перья, обмоченные в слюне варана. Сердце утконоса. Добавляю иногда в луневарник. Тут, в синей склянке сурьма для ресниц из свинца тоже. Печень единорога, откормленной антимонием. Свинная, а где вы единорога видели? Синильная кислота имеется. Белладона, дурман и морской лук. Смотрите, какое разнообразие: мак, стефания, синомениум, месячный цветок, семянники девственницы, горноцвет - Меркато фолликолия. А вы, молодой человек в курсе, что свиньи не восприимчивы к яду гремучей змеи, а ёжики к яду скорпионов? Я сейчас выжимки из ёжиков делаю, хочу добиться противоядия от укусов скорпионов. А вы небось подумали, что яды мне приходится держать, чтобы род людской травить? Нет, вовсе нет. Это, увы, не так. Мир исцелим, и это я говорю вам однозначно. Нужно искать противоядия от болезней. И мой труд будет продолжен потомками. Не желаете ли ещё алкоголя с мускарином? Может тфилин вам дать, чтобы видеть через лоб свои грехи?
Колдун: - Ну хватит балдеть Савелий. Дайте тфилин не запчканый вашими руками. Не найдёте. Чтто? кипу? Вы издеваетесь. Ладно давайте тфилин, какой есть, какой есть. Выйди, я освещать буду . ты, Савелей, не смотря на возраст - дьячок польский, а мне пришлось вырость в семье раввина, так что польский ты, или дьячок - ума в тебе много, а сосуд нешама твой разными мерзостями забит. Алкоголю наливай, а как с вами общаться на любом языке, кроме иврита? Мне Колостома сказал, что вы череп уникальный нашли, показывайте скорей, а то похмелье ко мне спешит, а я в похмельи редко прозрениями страдаю, всё больше угнетаюсь мыслями о беспочвенности собственного существования.
Савелий: - Ну тогда пойдёмте без промедлений.
Савелий подошёл к шкафу с ядами, нажал на боковой стенке розочку и потянул шкаф на себя. За шкафом оказалась фалшь-панель. Сдвинув её, госпитальер открыл холодный проём в стене и тесную винтовую лестницу, по которой колдун и Савелий спустились в подвал библиотеки. В подвале бегали крысы и повсюду валялись кости. Савелий снял со стены факел, поджёг его и провёл колдуна по коридорам подвала. Сухой, прохладный воздух подвала привёл обоих в узкое ответвление коридоров, заканчивающееся полукруглым проёмом с деревянной дверью. Савелий открыл ключами дверь и пригласил за собой колдуна. Колдун оказался в крипте под собором Святого Петра. Крипта представляла гулким эхом тёмное помещение с арочными сводами. На стенах были развешаны деревянные кресты с пристёгнутыми по краям крестов пиалочками. - Ух-ух. Хайая! Из пиалочек тускло мерцало зелёное пламя, освещая крипту сдавленным таинственным светом. Саркофаги выставлены по полу рядами. На саркофагах были разложены жёлтые, иногда чёрные от засохшей земли черепа. У дальней стнены крипты оказалась навалена целая груда человеческих черепов. Может целая тысяча, почти до потолка. Савелий постучал по черепам молоточкком. Тучу черепов освещали красные свечки с синим пламенем. Колдун подумал про себя, наверное купорос он добавляет в фителя. Везде: и по нависающим аркадами стенам, и по зеленоватому кирпичу, и по черепам шнорничали мелкие жучки, пауки и сороконожки.
Госпитальер довольно улыбнулся и элеутерококовый блеск в глазах не заставил себя долго ждать: - Полюбуйтесь, здесь вся моя коллекция. За семь месяцев осады Антиохии скопил. Тут и французские черепа, кобальтом отмеченные, и мусульман - те зелёной краской помечаю. Армянские - ораньжевой охрой. Всяких других народов на саркофаги складываю. Черепа важных особ красным кармином присваиваю нумера. У них звуки отменные. Тук-тук, вот этот отлично звучит.
Колдун, зажимая нос от удушливого трупного запаха: - И на кой это вам?
Савелий: - Как-же, как-же! Ничего я вам объяснять, дуботолку, не стану. Это-же наука! С большой буквы. Учение я хочу своё создать о строении человеческого черепа и его влиянии на предрасположенности к различным заболеваниям. По черепу можно со стопроцентной вероятностью сказать, умрёт ли человек от чахотки, или желудочные колики у него после тучной еды случаться. По вискам сердечные заболевания определить можно, а по выпуклостям на черепной коробке, вообще можно с достоверностью пересказать всю судьбу его владельца.
Колдун: - Человек и череп - едины? Ну уж нет. Да столько, сколько мне довелось мяса сожрать, я ведь и собак убивал в детсве, жрал их, потом только мясом чистых животных питаюсь. Меня давно убить пора! А ежели вы так думаете, на хуя??? Он же уже жизнь прожил.
Савелий: - Какие нелепые вопросы вы задаёте. Как это на хуя? Это, молодой человек, наука, она не терпит сермяжной банальности. Важливость к подсчётам тонким необходима, благородная экзальтация. А вы - На хуя?.. Всякий эксперимент очень важен и накопленная база раезультатов приближает нас к открытию истинной природы человеческих заболеваний, что делает любое знание о человеке несомненно куда более важным, чем сам человек. К примеру, вот вы, постойте ка, ах да, ну явно же по вашему поведению и строению головы, ну конечно, вы ведь по знаку гороскопа лев, не так ли?
Колдун: - При чём тут гороскоп? Выдумки какие, надо мной звёзды вообще не светят, я из другого измерения. Как на меня может влиять ход небесных светил, если меня перенесли из низших слоёв пространства. Время при этом имеет свойство искажаться. К тому, и раби Йоханан говорил - "Нет у Израиля созвездий", поскольку для животных жизнь является цепью событий, цель которых для животного не определяется, нет у животных ощущения цели своего творения. У обычных людей, народов мира , напротив, есть цель, но они идут по жизни от рождения до смерти заранее подготовленным путём, поскольку не утруждают себя постижением истинности своего существования и намерений Т-ворца, а допуская себе думать, что на них могут повлиять некие светила в небе только угощают звонкой монетой астрономов, предсказывающих судьбу. Она давно решена за людей. Еврейский же народ не идёт обычными путями светил и не подвластен законам природы. Напротив, природа часто помогает еврею вершить историю в те моменты, когда В-севышний творит чудеса. Барух а Шем над всеми законами мира. Миротворение, законы поведения людей решает любой из нас, тем самым создаёт пространство вне границ постижения обычным животным. А мне и вовсе никакх светил не нужно. Труженник всегда может управлять всем, что не пожелает Всевышний для него, даже немощью своей. При чём тут гороскоп?
Савелий: - Кака каверза! Вредный вы молодой человек. И как вас люди терпят.
Колдун Жменя: - Как синильную кислоту, колдуном прозвали. Это подобно на то, если-бы осла поставили львиным прайдом управлять. Хожу всю жизнь с клеймом этим - колдун, свыкся. Но мне тут мысль ненароком пришла, а вы, грешным делом над ядами кулуарзите у себя в лаборатории, не ради того ли, чтобы чуму навесть невесть-какую на рыцарское войско, или проще на сопровождающие обозы. Заразить одного человека чёрной хворью, и пойдёт эта хворь гулять по сосудам людским, а вы, Савелий, чик-чак таким образом, будете иметь черепа в достаточном колличестве для своих теоритических изыскательств, и тела, для практических исследований. Мне не сложно заразить лукавыми мыслями рыцарей, и потом отбивайтесь, дескать вы - не шпион, или убийца детей. Шутка ли - Савелий прячет отрубленные головы, и ему мусульмане деньги за это дают. А Савелий, прикрываясь медицинскими экспериментами кожу с голов и черепа продаёт мусульманам. Из кожи мусульмане шьют куртки себе, а черепами их детки пинаются.
Савалий задрожжав губами как торговка на базаре, которую уличили в обмане: - Да как вам не стыдно про меня такое говорить, это-ж ведь - наука, наука! батенька, а не савлалавлалакавла какая-то.
- Пусть так, ну и где тайнственный череп, о котором болтал Колостома.
- Терпение, мой неразумный друг, терпение. Урозамением снабдите вполне безрассудство ваше. Логово ущербно, не спорю, пристойней называть его: Обитьелью погребённых жизней.
С такими словами Савелий разгрёб груду черепов, которая чуть ли не в два раза была выше роста самого госпитальера и пошарив в ней вытащил богато-украшенный ларец Боэмунда Тарентского. Потом зажёг маслянную лампу на одном саркофаге и свечи крипты стали мутнеть пятнами по стенам. Из ларца, Савелий достал череп с дыркой в голове и, рассеивая вокруг себя нарочитый восторг открытия, показал колдуну.
- Тот самый череп, принадлежавший не так давно исламскому градоначальнику Антиохии, эмиру Яги-Сиану. Разуемеется, сама голова эмира мне досталась в весьма плачевном состоянии. Многочисленные разрывы тканей, свернувшаяся кровь, личинки мухи в некоторых местах отложили, мозг так вообще коричневый был. Пришлось отделить всё ненужное, наностное, и вот теперь, череп, обработанный в свинцовом растворе, имеет вполне пригодный вид для подобострастного исследователя. Как вам сие нравится? Нервы взвинчены сугубо, нужно скакать, скакать!
Колдун по-морщившись окинул взглядом череп: - Хм, и чего-же такого примечательного в этом черепе, обычные сросшиеся кости...
Савелий, не отрываясь от черепа, промямлил: - Что за люди, с кем приходится работать, почему так трагична жизнь в которой никто, я уверяю вас, мало кто, способен понять эмпиричискую систему мозговых импульсов. Какова причина? Какова причина, что мир учёных окружают одни лишь, все сплошные идиоты! Я каждого остолопа должен тыкать носом в мою книгу, ибо нет иного плана серьёзного, нет и быть не может. Да как вы не видите чудо сие природы. Рассмотрите поближе, вот здесь на лобной кости черепа выделяются корпускулы рукоприложных знаков. Ну, видите? Вот тут, прямо в лобной впадине, такая впадина, кстати, характерна для арабских черепов. Прямо из кости выделяются буквы. Причём, что обременительно для сознания, они не вдавлены в кость, а выступают из кости. Можно было бы предположить, что когда обладатель черепа был совсем младенцем, ему разрезали кожу на лбу, и неким инструментом, подобным буравчка, круставчика или сверлу, выгравили на черепе надпись, а кожа впоследствии так идеально срослась, что и на лбу ничего не осталось. Однако, в таком случае, выщербленные буквы в черепе оставались канавками. А здесь, ну не морщитесь, разве не видите, буквы из кости выступают, словно чеканка. Как такое может произойти? Фата Моргана. Инсеклуум а морте! Ну предположим, что младенцу вскрыли череп и изнутри черепной коробки выдавли буквы, или пластинку вдавили, а черепная ткань впоследствии отобразила буквы. Но, друг мой, ведь такое маловероятно. Если мозг отделить от черепа, я пробовал, обратно он не возвращается. И разум в этом куске сероватого желе не появляется.
Колдун: - Может это некая визуальная уловка восприятия. Да всё возможно, если постараться.
Савелий: - Держите хуже! Берите, в самом деле, в руки скальпель и удостовертесь, какая-ж это уловка. Что может быть с вашими руками, держащими скальпель?
Колдун взял череп, и его охватило смущение, откуда на лбу черепа выступали буквы иврита. Жменя ощупал пальцами буквы. Действительно, буквы отчётливо ощупывались пальцами на лбу черепа, верно выступали из кости.
Колдун - У него было ного морщин.
Савелий - Какя разница.
Ирис продел пальцы в глазницы черепа и стал ощупывать лобную кость изнутри через глазницы. Еле заметные углубления ощупывались и с внутренней стороны.
- А не мог ли кто нанести их после смерти эмира?
- Но как? Голову Яги-Сиана я получил в этом драгоценном ларце, и голова, надо сказать, и впрямь находила на себе много увечий, но кожу на лбу я снял собственными руками, да и мозг выволок собственноручно, крючками с бинтом отскрябал из нутрей. Поэтому могу дать вам строгий отчёт, что после отделения головы от туловища до такней головы никто кроме меня не притрагивался. Я бы сразу узнал следы, тем паче, как бы выпуклые буквы могли появиться на черепе? Ну пускай ювелир мог нанести их резаком по кости, но тогда, ещё раз повторяю, буквы были бы вдавленными, а не выпуклыми. И самое странное, откуда на черепе араба, и не просто араба, а эмира, главы города, могли появиться буквы иврита?
Колдун: - Сюрреализм какой-то.
Савелий: - А не может быть сие чудом? Вы пол часа назад о чудесах изволили говорить.
Ирис: - Шмок его знает, я не пророк, в таких делах не разумею.
Савелий вдохновлённо пахнув изо рта элеутеракоковым духом: - А мне склонно предполагать, что всё это не случайно. Не случайно я отыскал в амбулаториях Константинопольских Некрономикон, не зря занялся исследованием черепов. И эти буквы на черепе эмира далеко не случайны. (зажмурив левый глаз) - Это послание свыше Б-жьему войску. Вы не находите, а впрочем какой-же я глупец, что спрашиваю у полупьяного выжидка об этом, сие так-же абсурдно как у троглодитов про женские трусы интересоваться.
Колдун Жменя улыбнулся: - Как уж только вы изволили назваться. А про женские трусы и юбки я вам могу рассказать в подробностях...
Савелий: - Не смею сомневаться, что вы из тех проходимцев, которые только и умеют, что трепаться попусту, да грязное бельё ворошить.
Колдун: - В гнилых черепах копаться, весьма как знатное поприще для человека, что угнетает дух других людей, пользуясь свобственным тщеславием...
Савелий: - Что-б вы знали, молодой человек... Это - наука! Мир то, как известно всякому учёному человеку - исцелим, нужно лишь предпринять необходимый ряд попыток исполнить великую истину. Ну будет, что мне вам преподовать величайшие основы, они слишком перспективны для ничтожного ума. Пантелимон Мавр был прав. И, можете квакать как лягушка, но до конца Пантелимон Мавр был светочем истинного прозрения. Вы мне лучьше вот что ответте, вас Колостома не случайно прислал. Я так понимаю, ивритом вы владеете?
- Очень посредственно. Я ведь француз. Немного знаком.
Савелий: - Это очевидно. Ну и что на черепе написано, это ведь буквы иудейские? Или древний арамит?
Колдун: - Не верно. Древнего арамита нет. Аккадский. Но я по загогулинам письма могу определить информацию. Хотите? Я так не вижу, но если сильно вам нужно, что написано на этих буквах, оддно спрошу - А вы Римзу ничего не хотите передать в загробную жизнь? Могу передать, а они вас слушают и так. Чё, всхлопните в ладони? Ладно, это иврит, не аккадский, нормално написано на черепе, читаю - "Ромах Гораль" . И всё, вот так. Смотрите, буковки...
Савелий: - И как это перевести на французкий?
Колдун: - Ну, типа судьбоностное копьё, что ли.
Савелий вспыхнул зрачками: - Может - "копьё судьбы"
Колдун: - Лучше подошло в таком случае: "Мазаль Ромах" , а тут, на черепе надпись: "Ромах Гораль"
Савелий, начав вертеться полами серо-зелёного плаща: - Теперь всё проясняется, сугубо всё! Конечно, как-же, как-же. Это и есть послание Б-жьему войску. Чтобы отстоять Антиохию нам нужно непременно отыскать знаменитое Копьё судьбы, или как некоторые его называют - Копьё Лонгина. Вы знаете историю Лонгина, в иных источниках Гая Кассия?
Колдун: - Это тот римский воин, что проткнул полость между пятым и шестым ребром Иисуа Христа на кресте копьём и на него пролилась святая кровь Спасителя, обагрив римлянина Святым духом, отчего он сделался первым христьянином латинского происхождения?
Савелий: - В точку. Нужно незамедлительно искать Копьё судьбы, ради спасения всего христьянского войска. Думается мне, если мы отыщем это копьё, то оно станет палладиумом нашего войска и беспримерная доблесть вновь очиёт на наших зеницах, как почил дух Святой на Лонгине, и неприятель будет ораборощен великим самоотричением французких воинов.
Колдун: - А разве Копьё судьбы находится не в Константинополе. Мне приходилось слышать, что оно даже хранится в личных покоях императора Алексея Комнина.
Савелий, засуетившись: - Что вы бурчите, какой император, пустопорожняя болтовня. Ну пойдёмте же скорее. Из крипты имеется проход в собор Святого Петра в покои епископа Адемара. Необходимо как можно скорее сообщить ему о чудесном поселении на черепе Яги-Сиана пророчества.
Колдун поспешил за перешагивающим как цапля через черепа госпитальером. Савелий вдруг резко затормозил и обернулся к Ирису: - А вы какого шухера за мной прётесь? Вам в покои епископа никак нельзя. Вход туда доступен только... хм, опять по рассеянности ляпну, чего вашим ушам слышать не дозволено.
Колдун: - А у меня что, не может быть праздных интересов. Я тоже жалаю сообщить долгожданную весть о спасении епископу, я его племянницу знаю, Камилу де-Ла'Круа.
Савелий, всплескнув в нетерпении руки: - Об этом не может идти и речи. Отправляйтесь немедленно обратно из крипты в мой кабинет. Шкаф изнутри поворотом букета на железном факеле запирается. И не смейте больше суваться в древнюю крипту и расшаркиваться здесь. Знаем мы ваши праздные любопытства. Золотишко шарить станете, да кабы чего притормошить к своим карманам. Ступайте, ступайте, молодой человек, и лучше дорогу забудте сюда, хотя после моего зелья спиртового с настоем мухоморов, вы совсем скоро всё забудете.
Колдун: - А как же моя помощь в расшифровке выдавленной на черепе надписи?
Савелий: - Не велика помощь.
Колдун: - Да за подобную услугу меня по гроб жизни нужно вином поить.
Савелий: - Смотри, абы тебе в этой крипте гроб не обрести. Щас ядом сирийского дракона в лицо тебе плесну, через два часа в муках окочуришься. Из всех пор кровь растаращится. Впрочем, если встретишь около госпиталя, либо на улице Колостому, скажи ему про череп, пускай не задерживается нигде и поспешит к епископу Адемару. Скажи Колостоме. "Выкрик лунных чар лисы объели" . Выйдешь наружу, так и давай...
Следующие пол часа колдун искал выход из древней крипты и катакомб под библиотекой. Несколько золотых кубков осталось в его карманах.
Пенаты Адемара Монтейского в соборе Святого Петра
Адемар: - Несомненно успех Боэмунда в Антиохии главная веха нашего похода и власть его упрочилась очень, однако нет сомнений и в том, что триста тысяч сельджуков, под командованием Кербоги - кость мамонта, которую не раскусить челюстями "нашего распиздатейшего льва". Отряды стоят за стенами и каждовременные вылазки промежуточных гарнизонов несут потери. Гнетущее чувство охватывает меня. Помощи от Константинополя ожидать не приходится. Спасти нас может лишь чудо. Дай Савелий ещё раз взглянуть на череп. В самом деле диковинно проведение Высших ангелов. На черепе араба иудейские буквы, прочитавшие на нём слова благодати. Иные, сочли бы сие наваждением, как этот кутила тебе сказал, м-м, "найти нам копьё судьбы предстоит". И где мы его сможем найти, если я лично видел Копьё судьбы ржавое у Алексея Комнина.
Савелий: - А если Петра Амьенского послать в Константинополь? "Выкрик лунных чар лиса обрела" Подвинем сурка злочастивого.
Адемар: - И ты точно уверен в том, что Пётр, при любой вероятной угрозе, спешивший пяты свои унести до града Византийского, не предпочтёт засесть в банях и отгонять прочь от себя любые мысли о "Святом долге" перед Б-жьим войском, под звуки павлиньих криков и скользкие пальчики константинопольских блудниц??? Да не смеши меня! Голод иссушил мясо до костей многих монахов, а Пётр - ну какой из него постник? Тютя! Два раза норовился только под Антиохией сбежать, а уж о случаях под Никеей, при Дорилее и говорить нечего. Слабодушен наш Пётр, хотя споры вдовль идут, вдохновляюще речист, мой желудок так не ворошит туман под седлом, покуда речи Петра будоражут ум малодушных прохиндеев.
Савелий, покряхтивая: - А если сбор надёжных монахов в Константинополь принарядить за копьём? Иеруил Мареша к примеру, правую руку Колостомы, или Пьера Бартелеми, наш надёжный человек из Марселя.
Адемар: - Боюсь время не на нашей стороне. Время вообще в обычном понимании определяется восприятием человека, а человек был последним создан. Поэтому и время зачастую становится последним неумалимым факотором после надежды.
Савелий: - Но вы только подумайте, епископ, как-бы всё удачно сложилось. Голод, трупы смердят по городу разбросанные, уныние и тяжесть смерти нависла над войском. Сюрке торощится как тряпка с плечей изнуренных рыцарей, надежды, вы и в самом деле заметили, никакой, и вдруг возникает священная реликвия - Копьё Лонгина, которым было пронзено ребро самого Спасителя! Вы представляете какое победоносное воздействие это окажет на воинов Христа, воспрянет сердце угрюмое и удалится от ран и печалей своих.
Адемар: - Истинно глаголишь Савелий. Дух войска разом может воспылать. Не хитростью, откровением возьмемс. Ау-шки, Айн-нохи!А если ещё снарядить процессию с копьём по улицам Антиохии. Факелов зажечь - тьму! Носилки построить высокие, золотом из собора обложить носилки, цветами оцепить по краям... Белоснежными! И знамёна, красные, с синими ленточками, статуи святых, и высоко над носилками копьё сиять будет. Выбрать солнечный день, гимны, песнопения полуденные, прочие псалмовечие почнут талантом своим изрыгаться - какой подъём духа у солдат возникнет... Ась?
Савелий: - Но ещё перед этим - пусть постятся. Это на пользу вере идёт. О греховном и плотском меньше думают. Может сдохнет кто. А кто сдох - так и не-читавший закона Б-жиего этот человек. И тут - чудо из чудес! Видано ли такое? Взгромоздится тогда сердце маловерного на трон, короной стойкости осияет голову свою и самозабвенно уверуется, что Спаситель дланью много-щедрой даровал палладиум над войском, сиреч победу долгожданную и неукротимую.
Адемар: - Верно-верно речёшь. Где-ж его только взять копьё? Хе-хе, как кстати череп ты разыскал? Я уже думал отпускать грехи всему войску французкому перед смертью неминуемой. Сам готовился предстать перед Создателем. А вот, кстати, ты мне напомнил об одном щепительном дельце. Просьбу к тебе, Савелий-кошкодёр, вознамеривался деликатную обратить.
- Я весь ухо.
- Не мог бы ты среди своих... ну знаю, наслышан уже про эксперименты, которыми ты балуешься в крипте, дело это мерзкое и обременительное для чистой души, и нуждается в огромном покоянии и искуплении. Однако полагаю, что твоё трепетное упорство научным знанием может принести свои плоды для всего человечества, поэтому на сегодня лишь ограничусь призвать тебя, Савелий, заканчивать с твоими "закидонами" , да и занятие ли благочестивого христьянина над плотью мёртвою надругаться? Поскорей прекращай свои эксперименты над трупами, скверное блудодействие, достойное лишь проклятых грешников и колдунов. Вместе с тем, коли будет на то иметься уготование небес, осмелюсь попросить тебя, Савелий, поискать среди мало-мало свежих голов из твоей коллекции, может попадётся при очередной амбулаторной экспансии, присмотреть мне голову, лицом похожую на моё...
Савелий недоумённо, - Что?
Адемар: - Мурло. Лицо, похожее на то, что видешь перед собою.
Савелий: - Вы просите голову найти, как ваша?
Адемар: - И побыстрей, мне умереть скоро необходимомо.
Савелий удивлённо посмотрел на епископа.
- Ну полно-полно Савелий, не обволакивай мысли вычурной оторопелостью. Знаешь и сам за тобой, грехи-то ворокуться... Странности подобных просьб, пускай, волнуют тебя отчасти. На это есть острая потребность, пойми меня, особая на то нужда заключена в ней. Секретов от тебя не имею, но пока остерегусь давать повод стенам застыть в сосредоточенном внимании. Вот понадобилось мне человека мёртвого, на меня похожего отыскать - и будет на этом. Как-нибудь времена затрапезные наступят, поведаю и об сиём наваждении, птички напоют. Пока-же имею страх скрывать истинные свои намерения.
Савелий: - Ну вы, епископ, прекрасно осведомлены о моём всецелом расположении к вам. Извольте только дерзновенно, и так-же чутко, осмотреть вашу голову...
Епископ попятился слегка от пахнувшего в лицо элеутерококовского дыхания Савелия, но здержался и опустив чуть глаза позволил госпитальеру ощупать свой череп. Савелий измерил тесёмкой голову епископа, оставил какие-то пометки в своей книжечке и добровольно улыбнулся.
- Может статься, найду подходящую голову с такими-же чертами лица как у вашей светлости.
Епископ: - Было-б славно. Хорошо, чтобы неприменно к последним числам июля, голову, либо весь труп, похожий на меня заиметь?
Савелий: - Отнесусь к вашей просьбе со всем надлежащим тщанием.
Адемар: - Уповаю...
Глава 10
Глава десятая
Вечером того же дня колдун Жменя, находясь в еле разборчивом похмельи вывернул из библиотеки Савелия, и отправился искать уныния где-нибудь в более живом месте. Небо над Антиохией разразилось до неузнаваемости. Весь горизонт заплыл и ардел пурпурным заревом заходящего солнца. Удивительное и невиданное до толи в дебрях турецкого теля колдуном зрелище. Всё небо заволокло ярким, глубоким по насыщенности пурпурным закатом, таким синевато пурпурным, что, разве драгоценный шафрановый кармин смешать с тхелетовыми улитками с озера Кинерет, так только и добьёшься потрясающей ультрамариновой глубины, изматывающей демаюн, ибо воображение - сила амбивалентная. Вся бежевость горных хребтов олазурилась. Тучи горели янтарно-розовым огнём из поднебесья, всё небо над Антиохией, из-за отсутствия контрастности, скоропостижно пылало алым цветом, а с неба капал дождь, мелкий и тёплый. Вдали слышались там-тамы ухающего грома, мелькал каркелюр молний, но над городом повис тугой, душный воздух, отчего внезапная расплывчатая тишина охватила улочки и площадь Антиохии протяжным смешанным мраком.
А у колдуна молочный туман в глазах с перепою (где-то халявная нажива).
К досадности, ещё и пятка заныла, сапог натирал потную кожу. Ирис посидел у фонтана, а потом направился к собору Святого Петра, минул собор и поспешил к толпе рыцарей, кучкующихся около разрушенного прилавка. Лица рыцарей были иссушены жарой и голодом. Синяки под глазами и малиновые припухлости на скулах под веками, выдавали вынужденное отчаяние и недостаток овощей в диете. К середине июня прикончили почти всех коней, ели собак, некоторые не брезговали отлавливать в винных погребах крыс и жарить на прутьях в тайне от товарищей. Сны мелькали перед глазами, чтобы утолить желудок. Голод оставлял на лицах исхудавшую ожесточённость, понурую хандру и горькую как полынь жажду. Да что там! Головы мусульман, посаженные на пиках, и выставленные две недели назад из мишкулей городских стен, выглядели совсем как лица измождённых рыцарей Христа.
Пётр Пустырник глашатствовал среди голодной толпы с иступлением психоза. "- А что нам вести себя так, как дикари из примитивных племён, которыя всегда готовы применить грубую силу, а жалость к ближнему, или другу по оружию считают за ничто. Они суть - сыны шакалов и собак, мы же - Духом Святым отметившие себя, гордо реющие над небом альбатросы, львы, орлы, оппосумы, бичий дух в нас. Отважные, свирепые и любовь Г-спода с нами! Мёртвые псы пред ликом Его! Явит Христос всяк по-дарам мощь свою и покажется она скорой, если мы будем стойки и великодушны, не оскудеет вера наша! Дескать отдаю в отнюдь - не попортит шайта... тьпфу, сатана асмодеев всходы житницы небесной. Вот, облака от востока и от севера до юга гранатом и инжиром покрылись, их вид весьма ошеломителен. Грозен! Щиты воздвигают со светящимися крестами, но щиты их - иллюзия, но копья их наконечниками неукротимыми унизаны ввысь, и облик оных исполнен ратоборства, достоинства и бури. Чую: столкнутся меж собою облако восточное и облако севера и юга, и свергнут много серпов месячных и звёзд на знамёнах в прах земной, и звезду их восьмиконечную опрокинут в падь. И будет кровь от меча до чрева развороченного, и помёт человеческий - до седла верблюда и скакуна чёрногривого; страх и трепет великий рухнет на землю, что отвергла Спасителя. Ужаснуться все, первые, как до последних; которые увидят сие возмездие за ущерб Гробу Г-сподню и да вострепещут; возгрядствующие сойдут в кромешный ад и бездну сатаны, удручённым сделается лик поскудного червя. Студёными, жилы их станут, клыками зверей Аров разрывающими перемежаться духом малым повергнутся. Копошащийся в нагое глист - вот имя им. После этого много раз будут подниматься бури от юга и севера и гнать как вепри из лесов, как стаи грифонов с выси кольчатых гор, и тогда на рассеянные облака востока начнёт обрушиваться неустанно огонь и град, скимен возрычит в ночи, мечи летающие, мечи огненные и источники серы изольются до Вавилона, чтобы сокрушить прискорбно-обличённого. Саранча налетит тысячью тысяч красных от запойно-знойного солнца крыльев. И будут гореть те крылья в вышине, но как достигнут человека - в ноздри ему вопьются и захватывающий дух будет последней тучей, что увидят люди. Соберутся к Иерусалиму и окружат его, ярость на беззаконников, поселившихся в нём. Поднимется пыль и дым аж до седьмого неба и сгорят в этом дыме звёзды восьмиконечные, солнца и серпы лун и все криком неистовым будут вопиять над нечистотами своими и сокрушаться по дерзновению пакостному метнуть грязные руки на девство Святой земли. Мрак с горных массивов идёт на нас, и где-же смирение? Горе тебе вдовствуящая в тот час, за то, что рожала сыновей своих на поругу Гроба Г-сподня. Горе блудодейки, что отправляла сыновей своих на побирание земли Святой, чтобы они обряжались в доспехи и точили кривые сабли свои. Сядет старик и больше не встанет от мятежного крика. Горе тебе вдова, чьи дочери славились у любовников твоих. Укрошай лице твоё Сирия, ибо маска траурная ждёт тебя, разорванная, ты послужишь сынам и рыцарям Г-сподним соломою, а они для тебя - огнём, и сгрестут тебя граблями и выкинут блудилище много-тканное, и сыновей твоих истребят до одного, и землю захватят в добычу, ибо посягнула ты Святого! Послан на вас, сарацины, меч - и кто отклонит его? Послан на вас, сыны Агари, огонь - и кто угасит его? Послана на вас, прихвостни пророка, буря, поднимающая как плевел тела ваши в вихре бушующем - и кто уймёт её? Посланы на вас, собаки Мухамада, бедствия - и кто отвратит их от вашего порога? Дурни! Мухаммад не с вами, но со Христом! Посланы будут и скорпионы, молотильни костей возрастут, кто остановит дубовые шипы их? В стяпях безкрайних говорить начнут скалы и застынет вопль человеческий - кто разбросит камни над своей могилою? Кто уймёт боль свирепую в чреве, орошая веки предсмертной слезой? Задымится от гнёта огненного земля, задолинится трепетом - найдётся ли смельчак, который возглотнёт хотябы кобейцу светлого воздуха? Звоны журчащих ручьёв слышны ли будут в глубинах разрывающихся недр? Пыжищейся фрукт своей мягкой, молодой волокнистостью, сладкий и манящий - найдёт ли себе прибежище в духе, озираемым своими грехами? Лица, искорёженные последним вскриком, засияют ли в пелене разъярённого магефа? Погонит ли кто голодного льва, выступающего из засады, образумит ли льва рычащего, уразумеет ли себя пред тем, как клыки вопьются в горло? Отважник, может ты отвратишь стрелы гнева Вс-вышнего за безнаказанность и посягательства на Святой град? Остановит ли кто землю, когда встрепенётся она и откроет бездну невидимую - Содрогнулась земля от топота копыт рыцарей Г-сподних, Раймунда из Тулузы, и, конечно, льва из Торанто Боэмунда...
Кто-то из рыцарей передразнил Петра: - Тратата, тратата, вышла мурка за кота, за кота-котовича, за Петра Петровича.
- И я слышу уже близко топот тысячи копыт и сапогов, и ветер гонит сам собою пыль, ибо сильна десница гнева нашего, и нет подобного ему, доколи не достигнем Святого града Иерусалима - основания земли. И трупы как навоз, будут выбрасываемы и некому будет оплакивать их. И сказал тот час Уриил - советовались деревья, направлялися моря. Но пришёл огонь и пожёг леса, и пришёл песок пустыни и ущерб на моря... И сказал тот час Иеремиил - "Ворна станет белобока, море мёртвое Содомское извергнет косяки рыб, и из бездны его начнут издаваться голоса неведомые. И одна область будет спрашивать соседнюю: " Не проходил ли по тебе мир, делающий праведным?" И та скажет: "Увы, давно забыли мы как выглядет он, да и правда для нас, словно тщета" И многие будут блудить по похотению своему. Зачем же смущаешься, когда ты тленен, и почему разоряешься ты, когда смертен, но не ищешь правды и мира?
Некто из слушавших: - Это всё мы внимали своими ушами как вчера, так и месяц назад по-жиже, да и по-гуще бывало, ты лучше Петя скажи, чего мы жрать нынче будем?
Пётр Пустырник: - Разве не видите вы турецкие трупы мусульман? Это отличная пища, изжарте и съедите их, мясо турка вкуснее, чем павлин под соусом. Хотя гнильё не брите - гнусно это по отнашению к покойникам.
Рыцари, плюнув, стали расходится к долгому неусыпному от голода сну.
К толпе, завидев колдуна Жменю по торчавшему из кармана сюрке золотому кубку, прихваченному в крипте под собором Святого Петра, приблизился на своём чёрном, как ворон, коне Колостома. Спрыгнул с коня и взял за удила. В тот-же момент кубок куда-то исчез из кармана колдуна, а в пурпурном небе сверкнула трещащая молния, словно изкорёженные ветки самшита и протянувшись шипящей в воздухе нитью, ударила в коня Колостомы. А чёрный аспид, конь встрпенулся, поднялся на дыбы и рванул бешенным стрекачом по улице.
- За мной, - махнул колдуну Колостома и оба побежали за конём. Нагнали через минут десять, изрядно запыхавшись в квартале Епифания, окружённого стеной из известяка. Конь остановился, храпел и поматывал обезумевшой головой в прямой близости к бронзовой статуи Тихе, около полуразрушенного Нимфея с давно не работающим фонтаном. Сидячая на скале статуя Тихе опиралась ногой на плечо юноши. На голове статуи сидела корона в виде городской стены, в руке колосья. Рядышком стоял и мотал мордой конь Колостомы. Колдун и сам инквизитор подбежали к коню. Колостома стал держать одной рукой коня за удило, другой похлопывать коня по морде, шепча в ноздри успокоительные слова. Конь вздрагивал и перебирал настойчиво мостовую передними копытами. Колдун бросил Колостоме: "Взгляни на бок своего беса"
И в самом деле, после удара молнией, на боку чёрного как уголь коня Колостомы отметился побелевший от выгоревшей кожи след, очень напоминающий очертаниями наконечник римского копья. Колостома, увидев белую отметину молнии на исключительно чёрном окрасе, выпустил удила, конь взбрыкнул и долго изрыгаясь непозволительным храпом и ржанием, проскакал, танцуя, ещё пару сотен метров, пока не остановился как вкопанный у трёх-этажного дома. Дом был выстроен в оригинальнм для квадратной архетектуры Антиохии стиле, с многими украшениями и цветастой мозаикой между выступающих из стен колонн. У входа в богато устроенный дом висела табличка: - "Начальник архетектурной застройки города Антиохии Кусьян" . Колдун повращал зенками и обратился к Колостоме: - Имею тебе сказать нечто важное по поводу случившегося так молниеностно, как первая подростковая поллюция. Меня называют колдуном, но знаю я, что прах и вешу меньше пепла тленного. Хотя извещён, что колдуны зрят истину сквозь огонь. Посмотри на небо. Небо всё утопает в облаках и тучах, но ты не видешь ни облаков, ни туч, поскольку они горят небесным огнём. В тучах зрим и ощущаем наранхайей огонь мрака! Гляди на небо. Там-там! Лыбишься? Все вы лыбитесь, а сквозь пелену своей низкой души не можете видеть, как я, скфозь похмельную пелену, что воздух над нами - это огонь, он сияет также ярко, словно искры плавильной печи. Воздух - это огонь, а огонь - это вода из водорода, а вода - это воздух, а воздух - это прах, пототму что из мрака всё родилось. Да и чую коленями - влажность нынче необычная. Хотя может я и перебрал вечра. Подумай только! Госпитальер Савелий очистил от кожи череп эмира Антиохии Яги-Сиана и обнаружил на черепе выпуклые буквы, которые никаким способом из известных нам не могли случиться на лбу черепа, как только по исключительному чуду. Буквы на иврите гласят ромах гораль, что примерно звучит на французском как судьбоностное копьё. Твой конь, и многие рыцари лицезрели сие зрелище, был пронзён молнией, оставившей след, который вряд ли спутаешь с наконечником римского копья. Копьё судьбы находится в Константинополе. Но разве пророк Мухамад не был перенесён в одну ночь в Йерушалайм, и разве такие переносы не случались с другими пророками? Что мы можем знать о чуде, если только не заключённое в нём поприще понимания скудного нашего Величия Тв-рца. Процессы, развите которых подчиняется тем или иным законам являются выражением воли Вс-вышнего ничуть не в меньшей степени, чем чудеса. Конь остановился у дома, по табличке принадлежавшему некому Кусьяну, застройщику города. Пронзившего копьём Спасителя звали предположительно Гай Кассий, или Лонгин. Кассий - имя греческое, Кусьян - похожее на него. В имени Лонгин есть нечто французское. Что мы имеем в итоге? Два-три раза подтверждается, что французкие силы должны найти здесь копьё судьбы. Но чудо, само по себе - есть демонстрация нам, муравьям, неоспоримой мощи Т-ворца, и как мы воспримем чудо - в том и заключается всея неоспоримая сила веры...
Баба в сером платьи с зелёными и красными полосками, ориентальными орнаментами, проходившая около Колостомы замерла в односекундье.
- Батюшки... Ашгахад - Звезда пророка!
Колдун и Колостома посмотрели на небо. В розоватом от сумерков массиве пурпурного тумана неслась звезда, оставляя после себя струи вспыхивающего воздуха. Свист нёсся за звездой.
Колдун: - А вот тебе и последнее подтверждение. В доме Кусьяна нужно отыскать копьё судьбы.
Колостома недоверчиво окидывая словоохотливого до сокральной логике колдуна взглядом: - Чудеса, да и только у тебя на устах. Что-ж по твоему Г-сподь не мог сам явиться, мне допустим, или этому выхлощу чумазому Готье Нищему, и прямо открыть свою Сущность?
Колдун: А не нужно путать проявление божественности в материальном мире с самой непостяжимой Б-жественностью Т-ворца...
* * *
14 июня к вечеру отряды французов гудели от необычайной новости. Монах Пьер Бартелеми, бродя как одержимый пророк, взахлёб рассказывал об явлении ему апостола Андрея, Святого Маврикия и Святого Макария. По словам монаха: уже на протяжении недели его в ночных молитвинных бдениях, а так-же после отхода ко сну беспокоят пресловутые лики апостолов и святых. Смотрит монах на причастие и оно расплывается в глазах, становясь то меньше, то выростая перед глазами, затмевая мир, но когда монах принимается за филиокве и Патер Ностер, то прямо перед ним возникает сам апостол Андрей, окутанный светящимися как чистый сапфир одеяниями, будто сотканы они из света исходящегося, а из лика озарённого лучи вырываются. Монах читает Миа кульпа. Тогда апостол кладёт руку на плечо монаху и говорит на неестественном языке, но слова его проносятся в мозгу как нечто знакомое и понятное. И речь апостола из ночи в ночь такова: "Терпите вы поругание большое и трепет мышечный покуда не найдено копьё, которым римский воин Лонгин сретил в правый бок Спасителя. Назначен ты дитя Христово, во что-бы то ни стало, открыть всему воинству свет, который открыт воинству небесному, ибо на вашей стороне внизу, со слугами Асмодеевыми воюет всё воинство небесное вверху. Не было никакогог воина, смерть попрал родившийся сын ! Как венец ваших жёстокостояний! И не достигаете вы цели внизу, до коли не найдено копьё со святой кровью Спасителя. И не доходит преобразуещаяся кровь Спасителя в венец сияющий над воинством Г-сподним и только после этого обореете вы противника несметного, и возьмут себе каждый овцу в дом отцов, а холмы, лежащие долго за взглядом подобны весовым чашам сделаются. И станы внизу будут вновь воевать со слугами Шамаэля на равне со станами наруже. Копьё, которым римский легионер Лонгин проткнул бок Спасителя скрыто апостолом Павлом в самой Антиохии на месте первой церкви земной. От дуновения носа Павла отправлен я сообщить о копье. Семь имён со мною обретаемы, чтобы быть знаком: Силом, Явидья, Агур, Бенияк, Итиель, Лемуель и Кохелет, примитесь вы как можно скорее отыскать копьё, на котором сокрыта от времён Святость Спасителя и расторгнуться перед ней вражьи полчища, как пар мимолётный над молотильней от солнечных лучей. Как скопище потоков пыльных падают в грязный прах от ливня. И выведет Спаситель вас из под груза бед. В первый день после созидания мира, в понедельник, но лучше в воскресенье, при свете утра, когда розовая лань поднимается во весь рост, беременеет на своей стороне и входит в 200 царских дворцов на небе, надлежит вам найти копьё. И вот, когда найдено будет копьё, то всему войску Христовому наступит благодать дуновения Святого духа, и предписано питаться пищей тонкой, от самых высших небес - молитвою и твёрдым упованием на Г-спода вашего Иисуса Христа." Такие слова цитировал монах Пьер Бартелеми, ходя между улиц Антиохии, прибавляя и добавляя к ним другие.
Освистий Торантский из отряда Гундомара, услышав монаха Пьера Бартелеми тоже повлёкся к воротам Святого Георгия проповедовать о копье судьбы, вещая: " И спустился со своей колесницы Святой Макарий, погребя грозную жену Левиафана Бегемота и конница его была лучезарна, и дал мне печать, что сети огненныя накроют сарацина от края неба и до края, и будет араб питаться говном своим, биться в тенетах, ища выхода, но строго стерегут его клещи ловит. И упадёт Кербога со всем батрачением своим на лицо, а Илхан станет руку левую заламывать себе за спину от пояса, а руку правую до лоптки. Стенанья и предсмертные крики загудят и начнут раздаваться от дыма, и примет тогда визжать сарацин от гнёта сети небесной как беременная женщина в родовых муках. И кал, и моча отечёт по ранам агарянина. Но полно! Воин Христа тогда проткнёт корчищихся в ужасе язычников тем самым копьём, которым язычник проткнул Христа на кресте. И восторжествует тогда Крест над исламом. Только нужно отыскать это копьё. Без него не справиться с поганым отродьем сарацинским. Пошли братья воевать копьё судьбы, оно где-то, пожалуй, здесь в Антиохии должно быть"
Подхватили слова Пьера Бартелеми и другие изголодавшиеся рыцари. По всем улицам Антиохии стали разгуливать люди, утверждающие, что во снах им явлися Святой Маврикий от апостола Андрея и точно говорил о копье, спрятаном апостолом Павлом в Антиохии. Другим Святой Макарий являлся, корзины с мясом доставлял. Кони виделись другим с крыльями. Повозки, летающие в небе, мешки с фуражом, взмывающие в воздух. Даже готье Нищий заметил, что, дескать он как мокрое от града зерно в мешке - нихуя не высыпается от пророчеств. О всепоглощающей силе копья судьбы молчал, разве что вшивый квартирьер. Но где у квартирьеров заветная дверка в душе, открытая Святому духу и пророчеству?
" Наростает над нами завеса сарацинския, недоба турочья. И предстал Сятой Маврикий в одеянии из виссона голобуго как небо. И звёзды горят на одеянии Маврикия. Держит в руках Маврикий двух змей за головы, а змеи эти как перемешавшиеся между собой люди, и похожи на химер. В правой руке змея Танин извивается, в левой Шахин. Парит в воздухе Святой Маврикий чуть раставив в стороны руки со змеями и радуга над ним вознеслась сверху, а другая радуга снизу. А губы его отверсты, изо рта слова несутся: Отринь от себя смущение стойкий воин, обеда не ешь, пока не добудешь победу над чёрнобородым язычником, пока не будет повержен жестокий в своём лукавстве сарацин, враг каверзный, вор коварный, жуль паскудный, воставший на Гроб Г-споден. И так-же как я надавлю на горла этих змей, а потом сомкну их головами, заставлю жрать друг друга, так-же и вы принудите сарацин воевать против своих-же братьев, сплестись в смертельной схватке противоборника сельджукского. Вцепятся в глотки собственные, отвергшие спасение Христа, жадно вырывать зубами куски мяса станут, и увлекуться этим черезмерно, что стенать начнёт земля. Однако и вас будут жалить в пятку, до тех пор, пока на землю павших змей не проткнуть святым копьём. Лишь подобно великому сонму ангелов на небесах, поражающих воинство сатаны жезлами света, можно уничтожить врага христьянского. Пронзив в темя копьём судным. Судное копьё для тебя - рыцарь, спешный в доспехах сверкающих как луч солнечный, в делах Царства небесного, прямым ходом. Разгневанного сарацина поработи, заставь кощунника претерпеть страдания за дерзость посягнуть на святыни Спасителя вашего, а затем - прах для всякого, кто блудил против Христа. Динур для них - река забвения" .
"И вот сон мне вещий приснился. Вижу - долину запорошенную снегом. По снежному пуху кустарник редкий. А снег не просто покрывает долину, а натурально озарён огнём изнури. Полыхает огнём снег в долине. И идёт по этому пылающему снегу вещий человек. Лицо у человека сначало будто в дымке, сумрачное, но потом прояснилось и стало синим. И я тут-же понял - это идёт апостол Андрей. Идёт по снегу полыхающему, но стопы у него не обгорают. Приближается ко мне и руку правую протягивает, с руки кровь каплями на снег падает. А в правой, то-есть, в левой руке у апостола копьё. Он его над собой вознёс и копьё начало в воздухе дрожжать. После этого снег пылающий превратился в пшеничное поле. Говорит мне апостол: - Узри истину: снег, лежащий в долине - суть потомки Яфета, пришедьшие с севера; огонь пылающий над снегом - мятежный арабский дух. И только вознеся копьё Лонгина можно победить араба, и заколосится тогда земля хлебом, а я жид, но человекам здравым тоже помогаю..."
Много ещё подобных пророческих видений рассказывали рыцари на площади Антиохии, многие ходили между костров, разбитых прямо во дворах больших домов, о всех-же прозрениях упоминать бумаги не хватит. Заметим только, что когда группа рыцарей подошла к Петру Пустырнику спросить, а не приходили ли и к "Вдохновенному пророку" похожие весточки с неба, Пётр Пустырник на все многозначительные вопрсы о копье Лонгина махнул рукой и высказался следующим образом: " Камень твёрд, но железо разбивает его. Огонь плавит железо, вода тушит огонь. Облака поднимают воду. Ветер гонит и уносит облака, облака рассеиваются и солнце глядит на пустынные холмы. Холмы зеленеют и дают урожай, червяк его пожирает. Тучнеет земля и оградой ей камни. Камни идут на строительства дворцов, кровь земли используется в мечах. И время раздувает всё прахом. Человек же устоит против ветра. Страх побеждает человека. Вино прогоняет страх. Сон преодолевает опьянение. Смерть приходит из внутренностей человека, но любовь сильнее смерти. Посему - пока на свете существует любовь и вино, человек не должен бояться ничего, даже мнимых пророчеств..."
* * *
21-го июня ровно в два часа по полудню неподалёку возле дома Кусьяна собралась толпа зевак. Начальник инквизиции Умберто Колостома, его креатура Иеруил Мареш с ломом и кувалдой в руках, монах Пьер Бартелеми, капеллан Боэмунда Тарентского Калябра Лузиньяк и два копейщика из отряда Раймунда Тулузского вскрыли дверь в дом застройщика Антиохии Кусьяна. Внутри атриума облака пыли неподвижно повисали в солнечных лучах. Сверкали мириады пылинок в окне. На второй этаж поднимались две гиперболические лестницы, покрытые мрамором. С внутренних сторон лестницы поддерживали две колоны, объятые позолочёнными цепочками. На стенах атриума в арочных экседерах стояли небольшие статуи греческих атлантов и граций. Пол был выложен каменными плитами. В квадратах из четырёх плит имелись украшения в виде окружностей с витееватыми кольцами и орнаментами. Квадраты из четырёх плит окружались двенадцатью белыми плитами без украшений. Иеруил Мареш приступил к узорчатым мраморным плитам на полу и стал вскрывать плиты ломом. В левом крайнем квадрате около лестницы, когда Иеруил разбил пол, оказалась ниша с тёмно-красным деревянным сундуком. В сундке лежал свёрнутый в серые бинты наконечник римского копья. Пилум копья длинною в два пье(50 см.) из железа давно почернел и покрылся крупнозернистым налётом от ржавчины. Часть пилума была обмотана золотой фольгой. Пьер Бартелеми вырвал из рук Иеруила копьё судьбы и высоко вознеся над собой, гордо подняв подбородок вышел из дома Кусьяна и толпа зевак увидела в солнечном зареве сверкнувший блик золотой фольги, блеснувший в палящем солнце, за тем охвативший голову самого монаха горящим ореолом. Пьер победоносно гримасничая закричал: " САНГРЕ ДЕ ДИО, САНГРЕ ДЕ ДИО. Воззрите на копьё судьбы, о вы неверующие. Сама Святая дева Мария подтвердила слова Апостола Андрея, и вот вы видите наконец - копьё судьбы обнаружено. Отныне и вовек, воинство Христово не будет знать поражения. Провал недопустим, вы слышите, провал недопустим. Сияющим взором узрите истину! Копьё, которым был пронзён Спаситель и пролилась святая кровь Христа! Отныне и пристно победа над кощунниками Гроба Г-сподня принадлежит Франции и рыцарям Иисуса Христа. А-а-а!!! Преклоните, о братья по оружию, голову свою перед копьём судьбы. И предсказано мне было апостолом Андреем, и вот - найдено копьё, и вы видите, лицеприймите кровь Спасителя и рукоплещите, преклоняясь перед ним.
- Все заповеди сформулированы как речения. Речения не могут восприниматься законом, только лишь от знакомых лиц. Речения от Все-полыхающего маим, как зикорн лемаасэ брейшит. Не видет суть человек, пока не осознает, что всё было создано для понимния. Вэнишма наасэ. И если человек не сможет пережить - это лично, то полыхает от лета рожь, и тяжёлые облака откольня плывут, будоража взор. Забили конские копыта, прокоментировал слова Пьера колдун Жменя, и с улицы юркнул в дом Кусьяна. Дождался, пока Иеруил с монахами и Калябра Лузиньяк покинут атриум, затем, отряхиваясь и судача под нос африканскую песенку, вышел из тени.
Колдун посмотерел на две статуи аьлантов, поддерживающих чашу, из которой извивались змеи, меж собой. Колдун приступил к этим статуям. Повернул одну. Тут-же плиты, ранее, потревоженные ломом Иеруила, пришли в движение. Колдун стал перепрыгивать плиты. Нажав на нужные плиты собственным весом, колдун пересёк атриум и оказался возле правой колоны. От колоны откололся гипсовый фрагмент и обнаружилась полость, в которой был вставлен свёрнутый в трубочку манускрипт. В манускрипте был указан порядок зажигания свечей в автриуме. Колдун, следуя инструкции зажёг свечи в правильном порядке и потянул каждый тюльпан подсвешника из стены. Полукруглый очаг с решёткой в доме крякнул, заклубился пылью и чуть выступил из пола. Колдун, прибегая к всей своей силе, сдвинул очаг со своего места. Под каменной глыбой очага зияла тёмная пустота и узкая лестница. Спустившись по лестнице, колдун очутился в довольно тесной каморке, маленькие оконца которой выходили на задний двор дома Кусьяна, прямо из под опалубки. В оконца из-за травы на дворике еле пробивался солнечный свет. Вся каморка обросла паутиной и бородатым мхом. В каморке на полу лежала истлевшая постель и низкий стол, явно не византийской работы, скорее начала тысячелетия. На столе валялся завёртутый в рулон ковёр метр на полтора. В ковре и был открыт шестой камень сфирот - Цэйрэ. Камень Цэйрэ был такого цвета, как Ташиш, что если на него посмотреть прямым взором, то тут-же появляется перед глазами кружащее сияние, как будто шаровая молния колышется перед тобой, такое сияние, как будто ты сомкнул плотно веки и стал вращать белками глаз под веками. Колдун подумал про себя, глядя на камень Цэйрэ: "Странный свет от камня идёт, никакого цвета ему не подыщешь, необычный, не земной свет. Видно, цвет этот Высший, нами в мире Малхут не познанный. Скрытый цвет темнеет в зрачке и мозг наполняется маслянными пятнами и мир вдруг начинает вестибулярно вращаться вокруг, словно ты в цилиндре. Заверну скорее в тряпку и за пазуху его."
А на черепе Яги-Сиана выдавыленные из кости буквы гласили на самом деле не Ромах Гораль, а Цэйрэ эвен.
28 июня в понедельник засевшие в Антиохии войска твёрдой рукой Готфрида Бульонского и епископа Адемара Монтейского были разделены на шесть отрядов и построены за стенами города флангами паним бэ паним. Отряды Готфрида, Роберта Нормандского, Боэмунда Тарентского и Танкреда, а также Гуго Вермандуа, Роберт Фландрский были отделены от гвалтштанда Боэмунда. Раймунда Тулузского оставили в Антиохии по причине острого недомогания ипохондрией, да и Пётр Пустырник по-сетовал: "Нехай подальше от нечистых тварей Раймунд будет, ему ещё королём Иерусалима за нас всех грехи отмаливать". Ещё 26-го после Джум'а Дукак Дамасский увёл свои войска от города, ибо получил от Боэмунда самые неопровержимые уверения, что если Кербога будет разбит и над Сирией взойдут знамёна Дукака, то войско французов без промедлительных вертуханий двинется на Иерусалим, таким образом оставив Дамаск непоколебимым. Но далеко не этот факт распалил сердца застигнутых в каменных тенетах Антиохии. Раймунд Анжильский из Тулузы, больной и схаркивающий жёлтую слюну, в сопровождении монахов Иеруила Мареша и Пьера Бартелеми пронесли ещё раз между выстроившихся войск копьё судьбы, на шесте, покрытом золотом, ветвями олив и орлиными крыльями. Палладиум высоко вознёсся над полками и французы, задрав зенки, с восхищением и неутомимой надеждой на Спасителя лицезрели символ веры, потрясая мечами. По стану разнеслись много-много криков радости, неутихающего подобастрастия, возгласы упования на Святое проведение. Гундомар позволил себе даже громко закричать своим соотрядникам: "Ей! Будет нынче с лихвою голов арабских урожай. А-ну ай-да, волю крепкую стяжай, сотрапезники!" Многим рыцарям не смотря на удручающее положение и пустые животы, хотелоь непременно тут-же рвануть в бой, сердца зажглись дымщимся из ноздрей пламенем. Лица угрюмы, полны решимости, губы стиснуты, шеи напряжены от мышц, а брови изредка подрагивают от нетерпеливого пересверка глаз.
Тем временем Мосул Атабека Кербога решил без особых ухищрений разбить голодное войско христьян и направил передовые отряды прямо на фаланги французкого построения. Когда первые ряды сабель и килиджей схлеснулись с пиками и копьями Готфрида, в остальных полках не нашлось и тени сомнения контраттаковать превосходящие силы холёных сарацинов. Ретивость арабов сразу отметилась натиском душ, жизнь отдать рыцарей. С двух сторон попёрли на передовые отряды мусульман Роберт Нормандский и Танкред. Тогда Кербога решил испытать тактику Боэмунда Тарентского, ибо был не раз наслышан о таковой, отдал приказ передовым частям отступать к арьергарду войск, таким образом отведя основные силы в степь и пределы гипсовых гор за Антиохией. Кавалерия Кербоги поспешила в узкие разломы, за скалистые выступы, поджигая после своих копыт заросли гариги и степную траву. Укрывашиеся в хребтах гипсовых гор лучники забросали французов подожёнными стрелами. Словно огонь с небес посыпался из бездны зачерневшего мраком саранчи неба. Тучи стрел затемнили облака, и небесный свод вспыхнул огненным градом. Весь воздух на высоте метров пятнадцати наполнен красноватым в солнечных лучах опереньем стрел. Сами стрелы прозрачные и блестят в небе. Несуться и протыкают то, что не укрылось за доспехами. Какая-то гутоперчивая игра несметных наконечников. Вся огромная туча стрел, пущенная лучниками Кербоги похожа на быстро летящие хлопья снежной бури. Многих воинов при виде горящей красными углями тучи стрел охватило смущение, что до сих пор они себе не могли представить в полноте фразу "нет числа" . У кого в руках находились щиты прикрылись ими, остальные же закрыли спинами своих товарищей. Заслонившие солнце стрелы посыпались на французов свистящими иглами. Взвизгивали раненные, но это ли повод заканчивать битву? Стрелы врезались в щиты и спины французов. Послышался звук, напоминающий режущий свист травы на косе. Лица многих воинов исказила гримаса отчаянной боли, когда несколько стрел впиваются в лопатку, позвоночник и правый бок под печень. Несколько тысяч французов пали разом, но приободрённые верой в спасительную силу копья судьбы орали гордое "А-ха", остальные рванули к камням, за которыми бежало войско Кербоги. Лучники не переставали выпускать стрелы, иные не успев перегруппироваться - в воздух, когда отряды французов волной накатили на войско Кербоги. Битва была недолгой. Настигали с целью убить. Испачканые пылью и грязью лица французов с горящими свирепостью глазами произвели на воинов ислама такое пугающее впечатление, что большинство малодушных обратилось в бегство. Мусульмане не имели такой твёрдости в сердцах, какую имели рыцари Креста. Паника охватила передовые части войска Кербоги. Этим и воспользовался Боэмунд, послав свои отряды в гущу бежавших. Туда - где нет причины лукавить. Теперь уже тысячи мечей протыкали спины мусульманам. В течение всего часа войско мосула атабека было разбито французами. Лучников искали по мазолям на пальцах и давли ногами. Пехота мусульман сдавала лучников в надежде на быструю смерть.
На следующий день Ахмед ибн Мерван, командующий защитой цитадели на горе Сильпиус в городе, услышав о полном разгроме войска Кербоги, осознал всю несостоятельность дальнейшего сопротивления и сдал цитадель города французам. Город рушительно поступил под власть христьянского ополчения. Боэмунд Тарентский осел во дворце Яги Сиана и подчинил управление города себе.
Ближе к осени Пьер Бартелеми подверг себя испытанию огнём, поскольку нашлись многие, кто не поверил в избыточность слухов о подлинности Святого копья. С людьми вообще такое часто случается, когда достигнув желаемого, человек присваевает все почести себе, заявляя, что добился всего сам, своими силами, собственным порывом, талантом, сноровкой. За всё хорошее, что происходит с человеком, каждый склонен винить самого себя, мол за красивые глаза получил, за некие заслуги перед Б-гом, трудом, собственным горбом заработал, случайно так вышло, что ему счастье привалило, подвернулся хороший вариант, другие не пользуются, а я, дескать, скумекал... Вот если несчастья сваливаются на человека, то в этом случае кто-то обязательно должен быть виноват. Друзья, соседи, неродивый начальник, или вообще - Всевышний карает необоснованно, да будет вечна воля Его! А подумай, что за слово:"необаснованно" "За что, за что?" - кричит человек, вопрошая небеса таким мучениям подвергли его, но редко кто спросит, а почему так много хорошего в жизни каждого грешника случается, не смотря на нечистоту желаний того, на скверность слов, исходящих порой из уст человека, на взирая на поганые дела, дурные поступки и подлый умысел в прочих, казалось бы с первого взгляда порядочных деяниях большинства из людей. Резюмируя же сказанное, многие не поверили в чудодейственность копья, найденного Пьером Бартелеми, хотя если разобраться, без веры в Святое копьё, не по силам было бы одолеть французам Кербогу. Но ведь одолели, а когда одолели стали приписывать победу всецело собственным силам и доброохотке. Тут уж пресловутое копьё вроде и не нужным оказалось. Доблестью и отвагой, скрытыми внутри смелого человека достоинствами - вот о чём речь, оказывается французское войско взяло мусульман, а вовсе не верой в какое-то копьё. К такому взгляду склонялись многие воины и грели себя мыслями о человеческом превосходстве. Поэтому, не выдержав угрызений со стороны толпы, Пьер Бартелеми решил пройти испытание огнём. Был разведён полыхающий почти во весь человеческий рост костёр, в который Пьер, окрылённый тем, что держал в руках Святое копьё, на котором, в свою очередь, осияла кровь Спасителя Иисуса Христа, вошёл без огладки, простоял в пламени минут десять, произнеся молитву Пречистой Деве и вышел весь шипя зажаренной кожей. Жир пузырился. Остался к многому удивлению иных живым. Правда, через пару дней умер от ожогов.
В конце июля в Антиохии разразился тиф. А 1-го августа скоропостижно скончался епископ Ле-Пюи Адемар Монтейский. Его вспухшее, налившееся будто одним сине-лиловым пятном, тело, нашли соборе Святого Петра, где Адемар занимал под свою юрисдикцию помещения. В комнате самого Адемара, на постеле и был обнаружен его труп. Воняло от трупа так, что глаза зажмуривались. Осмотревший тело врач констатировал смерть от тифа, а тот факт, что под золотой цепью на шее, врач отметил огромный, неказистый шрам, словно голова епископа была отделена после смерти от тела, а потом опять пришита, отнёс к разлившимся в теле от предсмертной агонии жидкостям.
И вот вам истинная притча об Антиохии словами суры 36. "И говорят они: "Коль истину вы нам несёте, когда же это обещание свершится?" И им не предстоит увидеть ничего, - Одни лишь крики настигают их, пока они все меж собой разноголосят! Раздастя трубный глас, и из могил своих поднимутся и устремятся к Б-гу люди. И возгласят они: "О, горе нам! Кто поднял нас из мест упокоенья?" (Им голос прозвучит): "Отвергнутые, Всемилостивый Б-г вам это обещал, и правду вам несли посланники ЕГО!" Один лишь вскрик - и вот они предстали перед Нами! В тот день не будет ни одна душа томится, ибо обиды забудет по заслугам своим, и не забудет имя Г-спода, когда произносила. И вам воздастся лишь за те поступки, которые вы совершили в Олам Аба."
И вот другая причина написать об Антиохии: " Ты изложи им притчу о жителях селенья. И вот явились к ним посланники Г-сподни. Мы к ним отправили двоих, но и их они отвергли преступления свои надменно полагая в уст. На помощь им Мы третьего послали, и людям молвлили они: "И-крткая, поистине, мы к вам Аллахом посланы сюда". Но жители сказали им: "Всего лишь люди вы, подобные всем нам, и никакого откровения не дал вам Милосердный. Несёте вы одну лишь только чушь". Они, (посланники), сказали им: "И все же знает наш Г-сподь, что с миссией Его мы к вам пришли, - на нас возложено вам ясное посланье передать". Они ж ответили: "Мы в вас увидели зловещую примету, и, если вы не прекратите (миссии своей), мы забросаем вас камнями, и нами уготовано для вас мучительное наказанье". (Посланники) так отвечали: "При вас останутся зловещие приметы, коль наши увещания бесплодны. Поистине, вы преступили все пределы". И прибежал из самой удалённой части человек и возгласил: "О люди! Прислушайтесь к посланникам Аллаха! И следуйте за теми, кто никаких наград себе от вас не ждёт и сам идёт прямой стезёю. Ужель не поклониться мне Тому, Кто совтоврил меня и у Кого сойдутся все дороги наши? Ужель в служении Единому Ему я стану измышлять других богов? Ведь если Милосердный зла мне пожелает, заступничество их мне не поможет и избавленья мне не принесёт, - здесь я предстал бы в явном заблужденье. Поистине, уверовал я в вашего Владыку, а потому прислушайтесь ко мне, о люди!" [Когда ж, каменьями побитый, умер он], было повелено: "Ты в Рай войди!" и он сказал" "О, еслиб знали мои люди, за что Г-сподь мне дал прощенье и почестью Своею наделил!" [Вслед за его кончиной] на его людей мы воинства небесного не слали - нам в этом не было нужды. Нашлись другие люди. Один лишь вскрик - и вот они погасли (и канули в небытие).
Глава 10 Некрономикон
Некрономикон
(продолжение)
Пастух Гедеон и жена его Мейдива из Мадианитянок жили в пределах нома Убу, неподалёку от Дамаска. Гедеон давно вошёл в ту пору созидания, когда на его краснеющем от ежегодных Хасмунов лице, глаза упирались в даль горизонтов, едва окружие полусолнца зрело на краю горного плуга, и оглядывали тогда глаза Гедеона, с привыкшим терпением, своё стадо, мотая зрачки от распускающихся лилий на древесной коре. Лишь по утру в последнее время Гедеон рисовал в уме наполненные красками перспективы умножить стадо за счёт пересечённого спаривания. Однако всем своим существом ощущал, что слишком тяжело для него будет тревожная ноша вести доскональный осмотр каждой овечки, которая будет спариваться с баранами хаверов, которые пасли свои стада к северу Убу. Вассил своего стада, овечек, принёсших более семи приплодов, Гедеон знал по-имённо. Жалел их, подбадривал внушительным словом, похлопывал по курдюку и легко подпинывал, отчего овечки смотрели на своего хозяина меняющимся глуповато-преданным взором, но в полу-скошенном лупоглазии Гедеон видел приятие страха денежных потерь. Стадо насчитывало всего две сотни, но и с этим подружками Гедеон верил, что скоро стадо преумножится, если найти правильные аргументы для одичало бритых, обособленных хаверов, что жили на севере Убу. Брили бороду и волоски ощипывали на лице. Хаверы, одним словом. Спустя некоторое время, Гедеон стал размышлять о разведении ячменя, как это делали его соседи, но мысли оставались всего лишь навящивыми идеями пытливого ума, мешали только сосредоточится и Гедеон отгонял их, беспечно смахивая волосы со лба. Лет через десять Гедеон справно надеялся держать несколько стад, отправляемых на стрижку в Симирру, Иумор, Кумиду, а если получится и в Газу. Сам бы Гедеон не справился-бы со столь богатым на головы в пересчёте стада, зато у Гедеона был друг Абдиаширта. У Абдиаширы была верблюдица Козма и десяток отявленых приятелей, принебригающих законами Хамураппи. Абдиаширт с детсва принаторел в крошении известняка. Известняк Абдиаширт колол целыми днями, смешивал известяк с глиной, долго мешал и покрывал из соломенных кирпичей выстроенные сакли, намазывая, а иногда, влупливая кирпичи крепкой шпатлёвкой. Гедеон хотел долго быть известным в окружных селениях, затем и начал переговоры с аккадскими пастухами. Они не вняли предложениям дочерей Гедеона в обмен на совместное окучивание овец Гедеона баранами аккады, ибо дозволить в Беле стричся овцам Гедеона, значило-бы удешевить шерсть собственной породы. Пользоваться колодцами, правда, дозволили. Шальной мужик, этот Гедеон, камень в руке его не останется унывать, - сплёвывали пастухи Аккада.
Три месяца назад Гедеон расстался с мыслью, что в этом году его стадо овец приростёт хотя-бы на четверть. Ну если пастбища у Аккадцев ненароком в ночь зазубастить. Глаза Гедеона давно уже лежали на поле, которое можно было бы купить и засеять ячменём, но способов ухаживания за полем Гедеон побаивался. Плато, чуть выше стоящее у Химихи, реки, текущей от Дамсаска, загорелось солнцем. Поэтому, а быть может посему, Гедеон внял рассужденьям своей жены Мейдивы из Мадианитян построить, подобно многим бедным египтянам, которые не имели даже стада в сто голов, дом. Большой дом, на три кровати. Гедеон с женой жили у колодца. Несколько поваленных пальм, едва вкопаных в каменистую землю, обложённых тростником и прикрытый шерстью. Отхожие места - где попало. Жилище косилось, могло обрушиться во всякий день, но как-то стояло.
- Дом, нам нужен дом, как эти египтяне себе строят, и даже купленные на всю жизнь аббесиновые ублюдки строят. Какие-же они всё-таки не ты, ты мой, хороший - говорила на ночь Гедеону его жена.
- Ты что, считаешь меня пресмыкаться перед их лысыми мордами? Не о тех ли глупцах ты речь ведёшь, чтобы мы были подобны жалу, узнающей ветер змеи?
- У этих глупцов пирамиды, говорят до неба растут и каждый имеет дом кирпичный с ямой под испорожнения. Где же мои обыкновения месячные я буду справлять? Наврное, недели две...
Гедеон вскопошился - Нет, не срами себя, ты моя - сердцу красивая печаль, красивая во всём, волны несущая речка. Я целую твою душу. Хм-м. Ты мне несколько напоминаешь, ха-ха, маленькую ящерку с выростающим хвостом, такую проворную и изящную, с изумрудно-желудочными глазами. Тыгыдым-тыгыдым, тыгыдым-тыгыдым она скачет между камней, улюлюкает ей ветер в жилу. А хвост дрыгается в зарю. Такая вёрткая и искусительная...
- И ты мне мил, мой муж, - закрыла нервно глаза Мейдива (Когда старик напялит на голову свою ум не пойму. Старый, а ведёт себя как ребёнок), дом построй для наших детей. И об овцах тогда думать станешь.
- И то, правда, - натянул на лицо дырявое покрывало Гедеон. - Такие разные овечки через покрывало. Не наши, так хоть пару, может-быть купим года через три. Шерсть нужно стрич. (Зазевался).
- У-у-у, спи давай, муж... мой - зашорила сквозняк в доме Мейдива.
Лицо у друга Гедеона Абдиаширты было каким-то сливочным, мужеложным что-ли. До сих пор не женат. Плохо это.
Гедеон внял просьбам своей жены и взял для постройки дома себе в помошники Абиаширту. Потратил много времени и сил, но не денег, что-бы самому мешать глину и солому. Научился через два дня дурацких попыток выкладывать как лепёшки - кирпичи делать. Мышцы на руках Гедеона не болели подобно с той поры, когда он ночь и часть дня преследовал четырёх волков, утащивших барана-производителя из стада. Баран умер, мясо его пришлось съесть, всего-то, растерзанного - и очень вкусно было на костре жарить мясо под шум негодующего скулежа волков. Но Гедеон жарил вопреки волкам мясо, и дал даже попробовать щенку, подпущенному из волков. Тот маленькими, дрожжащими ножками подходил к молодому скотоводу во внутрь яркого пугающего пламени. Гедеон улыбнулся хотя сам дрожжал намного больше волчёнка и поманил его маленьким куском баранины, а потом бросил волчёнку. Тот упрямо не решался взять мясо. Потом оттащил его на пол метра и принялся размазывать по траве. Гедеон наблудал-наблюдал, и понял, что все чего-то боятся. Подкинул в костёр свой холщёвый мешок. Взмыло пламя, волки завыли, оглашая долину своим конкурентам, что тут больше делать нечего. Стал жарить мясо. Жарил и ел - кроме ненависти к врагам, больше для насыщения сил. И ни один волк не подошёл, только клацали зубами, скулили, а потом и вовсе ушли с малюткой. Может он-малютка ещё ждал, не совсем наелся? И никогда он волков больше не боялся. После этого трусость людей в сравнении с трусостью волков казалась мочёй верблюдицы Абдиаширты. Сам делал кирпичи, впрочем принёс несколько пригодившихся глыб известняка, чтобы положить в основание дома. Посадил их в землю. В край угла для прочности. Принялся накладывать на камни кирпичи. Кирпичи пахли овечьим говном, но дом был вскоре построен. И крышу как настрополить, Гедеона научил его друг Абдиаширта. Когда крыша была накрыта настилом из сухих пальмовых ветвей, а стены дома замазаны раствором из глины, навоза и гипсовых сколов, Гедеон принял решение прикрепить к одной стене дома коновязь, с тем условием, чтобы, когда дом будет выстроен, над коновязью можно будет возвести сарай и получится стойло для коней. А кони нужны для объезда стада, да вот после дождя плохие становятся. Чихают. И коням свой дом нужен. Мейдива сподвиглась не дожидаться окончания строительства и развела около противоположных стен дома, напротив планирующейся коновязи, - розарий. Посадила луковички. Дикую розу, олеанр, чеснок и тимху для остроты добротного жаркого, которое так любил кушать её муж. Абдиаширта любезно предложил обмазать внутренние стены дома своей смоляной шпатлёвкой и даже обещал измолоть побольше белого гипса в неё.
Днём пегим, как хвост приобретённой недавно Гедеоном лошади, пастух возвращался к своему возведённому дому. Облака висели клубящейся мелиндрой, зрели цветы на скуковжившейся от ветров земли, но не обращал вниманее на небо Гедеон, весь его мир ждал результат работ, проведённых за несколько дней его кровным другом Абдиаширтом. Внутрянку штукатурковую. Дом выстроился не ахти какой. Грозный, больше роста самого Гедеона, массивный, десять локтей в основании, и совсем уж не красивый, если придираться. Но ведь - дом. К своей жене Гедеон перестал придираться после полу года совместной жизни ещё 18 лет назад, когда стал видеть хорошее для себя в недостатках фигуры той. Эх, но дом... Рыжий какой-то дом, неказистый. Жене понравится причал. Ладно. Пусть есть он - дом наш. Какой-то странный. Гнездо из кирпичей, только перевёрнутое.
Гедеон спустился с коня, привязал коня к коновязи на локоть от стены, послышался сдавленнй крик жены Гедеона Мейдивы, прямо из стен дома и кобыла рванула, поворотив стену. Новый дом рухнул. Стены вспухли и как-то без прочей пыли сложились в грыжеподобную груду жира, кистовых нитей пальмы и кирпичей. Гедеон постоял немного, прочихался от пыли, опечалился падению ненавистного ему дома, на который ушло так много сил, но голову его пронзило молнией: - Мейдива, она ведь только что кричала, она под рухнувшими стенами, вдруг там. Гедеон бросился через обрушенные балки коновязи к грузному, опавшему дому из кирпичей, которые он сам терпеливо замачивал, клал в формы и давал высыхать. - Мейдива, - позвал Гедеон, когда его халат и ногу распорола щепка балки. Гедеон двинулся не чувствуя саднившей боли в ворох кирпичей. Стал конвульсионно разбрасывать кирпичи с обрушившегося гнезда.
- А где мой друг Абдиаширта, который прикрывает меня во всём. Где он. Вдруг, а он шпатлевал стены... Он там - точно, А Мейдива, она.. Помогите, помогите.
Гедеон ничего в пыльном хламе не мог различить. Ноздри заволокло избыточной смертью. Гедеон отпрянул из разрухи и побежал разыскивать людей. Дом рухнул и погрёб под собой его жену, сладкую ящерку - Мейдиву. И Абдиаширта. А где он? - Люди, люди, помогите! Па-ма-гите, ну что вы... Там-там, у меня дом обвалился!
К нему оборотилось несколько бабок и показали в двери своих харемов.
- Что , что случилось? Стражи Мернеф-Апина грядут к нам, сам фараон?
- Нет, Аширта, Абдиаширта, моя жена, Мейдива, все они погребены. Диво, нету никого? Пойдёмте скорей, пойдёмте, дом обрушился, и может они там, их нигде нету. Сгинули! А-а-а. Где все. Выходите - помогите. Крик из кирпичей я слышал. Ну-же, А! ну-же... Моя жена мой лучший друг. Ах, что-б вас. Они в стенах погребены. Эй, мальчик, где твой отец? На драхму, греческую денежку, поспеши, зови отца. Где вы все, где? Спасём, спасти, где все, я знаю, вы все скрываетесь за покрывалами входов. Ну, помогите-же мне, наконец, помогите-е-е...
Когда близлежащие майданы дворов протяжно всполохнулись, набралась команда, эскордиум вечерних мужей, которые согласились помочь Гедеону разгребсти стены его рухнувшего дома, за ними и дети, жёны, чутко следующие за сплетнями и молвой. Пошли и несколько людей, которых недолюбливал Гедеон.
Дом Гедеона принялись разгребать с десяток кожилистых мужчин. Гедеон навязал повязку на кровоточившую щиколотку ноги. Завыл: - ну быстрее уже, нешто медлить. Быстрее, да вон там, сковерни, чё вы так. Ах, если-бы вы старались. Вытаскивая, это ремень от упряжи. А это сандалий ейный. Гедеон чуть было не хотел расплакаться. Нельзя. Нельзя. Жена. Жена. Ну давай-давай ещё. Щас камень уложим вон в ту груду, откидывай, да дай-же мне, вот так, где кирка. дайте сюда, щас, ещё щас, щас, погоди моя маленькая ящерка, дальше откидывай, быстрее, а этот бросим за розарий моей... Мейдива. Девчёнки поспешайте, кто чем можете.
Когда кирпичи, составленные Гедеоном разбросали, то видевшим предстала картина: В полусогнутой позе сидел друг Абдиаширта, со свёрнутой от кирпичей шеей, - мёртвый. Мейдива тоже была мертва, зажав в своих устах хуй Абдиаширты. Она сосала хуй мужику, когда обрушился потолок, вызванный рвением коня Гедеона. Никто не смеялся, но смех пузырился в щеках разобравших камни. Мейдива сосала хуй верному другу Гедеона Абдиаширте и они умерли разом под обломками завала. Гедеон закричал громко, и хотел разорваным быть от своего крика. Его глаза видели, как все спешно расходятся. Кричал и рвал связки в горле, пока дыхание не спёрло. Никто уже не хотел смеятсья и все заключили себя в оскорблённое единодушие с нелепо пускающим слюни Гедеоном. Один ребёнок подал Гедеону кирпич. Гедеон расколол этим кирпичом голову своей мёртвой жене, но так любил её, что упал над окровавленными осколками черепа и стал собирать мыльно-окровавленные волосы с вытекшими мозгами грязными руками. В известковой пыли губами целовал волосы расколотого черепа своей жены, почерневшую кровь, бежевую пыль известняка и запах крови снятой наждаком окалины гнездился в голове. Гедеона отволокли на утро в сухое поле, чтобы зной сделал с потерявшим сердце то, что делает солнце с сухой травой.
Хоронить Мейдиву и Абдиаширту явился египетский жрец. Тела обмыли в пещере. Вынули внутренности, набили свалявшимися от оливкового бальзама травами. Гедеон грыз колени, сидя около пещеры, где египетский жрец набивал трупы прослоёнными тряпками.
Гедеон сидел около пещеры и смотрел подле себя, когда египтянин, смуглый, с хорошо очерчеными ноздрями и слегка ячменными глазами, присел около Гедеона.
- К телу человеческому я отнашусь, будто храм он. Нельзя положить туда непотребное, и нельзя выдуть нечистое. Но вдуть можно!
Гедеон зажав укусы на правом колене: - Зверь! Сто дней и ночей, да что там, всю жизнь, оставленную мне буду служить тебе, жрец, оставь тела неупокоенными. Я не знаю, не знаю (залился слёзами) Не знаю что я с ними сделаю. П-п-о-хх-рони Мейдиву. Пусть она останется. Я с ней хочу в другом мире говорить.
- Ты знаешь, как мы хороним своих мертевцов? Я тоже не видел никогда птички ибиса!
Гедеон: - А ты, что, жрец, но говоришь не как египтянин?
- Могу всеми ими быть по-отдельности. Они хоронят своих мертвецов, чтобы они вошли в мир другой. А я не принадлежу тому миру, и имя мне - Шуррук. Хочешь войти в другой мир вместе с женой?
- Нет!
- А хочешь почувствовать на своей шкуре, что будет твоя жена испытывать?
- Нет!
- Это забавно! Такой боли вряд-ли кому довелось в вашей жизни узнать.
- Как мне жить теперь?
- Хочешь не овцами, а людьми править, чтобы они убивали друг друга, когда тебе это потребуется?
- Нет.
- Для этого тебе придётся страдания пережить, которые жена твоя переживала.
- Она грешна.
Шуррук: - Множество праведников. Твоя жена сосала член твоему лучшему другу. И ты не желаешь узнать от неё, зачем она решилась покрыть тебя срамом перед соплименниками? Не себя запятнала каплями спермы, но тебя - бурей стыда, да и спермой твоего друга Абдиаширты.
Гедеон: - Ну что-ж, я буду разговаривать с ней. Я хочу с ней за это говорить. Пусть сгинет она в земле. Похорони её как дохлую клячу и каждый день, пока не умру, я буду приходить к ней на могилу и требовать ответа. Понял, жрец?
Шуррук: - Ты таких слов извинения никогда не нашёл бы в этой жизни. Да и не жрец я вовсе. Так - мешатель помёта вашех мозгов. Они - ничто! Помнишь, зачем в других домах раньше задёргивали шторы?
Гедеон: - Потому, что я не строил дом, а у них дома. И Мей... Дура. Какая-е ты дура. Дура-дура...
Шуррук: - Они завидовали вам, когда вы занимались созданием себе пободных, а сейчас сталкивают разных. Нельзя, чтобы баба строила дом - развалится.
Гедеон: - А я и не хотел. Сделай меня подобным себе, без смятенья и пороков. Чёрствым и холодным к стенаниям людским. Убивать буду за любое слово, вопреки мне поставленное. Всю деревню сожгу, чтобы ни кто, даже мои дочери не знали позора. Можешь? Я ей раззможу ещё раз голову в другой жизни! Найду, спрошу, выслушаю извинения и разможжу ей голову ещё раз за собственную преданную душу и за кровь наших дочерей. которых все будут считать распутными, верно мать их не песни покоённые напевала, а учила как сосать чужой член... Дочерей убью своих!!! Убью-убью!
Шуррук: - Упокойся сейчас. Ложись на стол.
Демон надел халат и стал препарировать тело Гедеона.
Игриковый разрез с грудной полости до лобковой кости. В специальный фиал с формалином спущены стекающие с пальцев внутренности, не жми только большими пальцами, плохой запах пойдёт, желудок есть не станешь, печень, перегородки желудка, селезёнка, поджелудочная железа, обе почки, мочевой пузырь и сердце. Ну вот и все внутренности вытащены. Остался только труп Гедеона с костями и его душа, ещё не умершая в нём. Труп Гедеона с невылетевшей душой, Шуррук поклал в грмоздкий ящик и разбросал по дну ящика семена пшеницы.
- Вполне сойдёт. Хотя ещё звук мерзкого шофара нужно привосокупить.
Шуррук подул в бараний рог. И жители Уба стали обходить развалившийся дом стороной.
Баба сосала хуй любовнику и дом обвалился - не, бабы не пойдут около, будут опасаться, что и сними такое произойдёт. Мужики - ну и в дурацкое-же положение он угодил. А нешто я построю дом на том месте, и моя жена ведь, может подобно поступить. А если и не подобно, так тождественно. Суевериями дом, построенный по проэкту Абдиаширты, оброс, как египетскими воинами с хопешами.
Ящик, который Шуррук оставил возле обрушивегося дома, потом закопан был шакалами неподалёку от полей Сокхофа. А через полтора юбилея труп Гедона в деревянном ящике пророс пшеницей, высохшие сухожилия обросли тщедушными стеблями ломоноса. 2-го июля, через пять лет Гедеон очнулся от летаргического сна в саркофаге на заброшенном углу ячменного поля по пеа. Корни пшеницы давили на труп Гедеона повсюду. Корни проросли и в мумию Гедеона. Гедеон вспомнил паралеллепиед кирпича. Зачем - не понятно, но сперва, он вырвал всю пшеницу, которая росла в его одеревенелом теле. Растёр между пальцев пшеничные зёрна забросил их в пасть. Ударил костями по-сильнее в крышку гроба, разрыл, посыпавшуюся на тело землю. Выгрыз проём над могилой. Две ночи рыл над гробом, питаясь корнями пшеницы, удобный проём и, когда выбрался из могилы, сходил к источнику за водой. В ладошках приготовил тесто. Из теста слепил фигурку пшеничной бабы и положил посреди поля. Затем пронзительным свистом вызвал стаю чёрных дроздов. Птицы прилетели со стороны полуденного зноя и склевали пшеничную бабу, напоминающую Мейдиву, а после, весьма насытившись трапезой, улетели к филистимлянам. Но не зазвучали у филистимлян рога бронзовые. Не пели песни тихомирные в зной. Зачали филистимлянские женщины в тот год детей, и родили смуглых сыновей. Почти все - как сыны Хама. Смуглые, коренастые и не от мужей. Хотя находились среди филистимлянок и те девы, которые никогда других мужиков не пробовали. Мечтали, но не удосужилось. Родились у женщин филистимских сыновя смуглые, коренастые и буйные нравом, так, что через пятнадцать лет матери и отцы приводили своих сыновей побивать камнями принародно на края поселений. К воротам приводили и старейшины, рассмотрев дела неуёмного характера смуглых сыновей, выносили повеление побивать тех камнями. Много детей в год отдыха полей побило судом старейшин, ибо хет мишпат неумалим полагался. Но многие из смуглых детей сами били своих родственников и другие филистимляне ужасались: "Звери пустынные ласковее сыновей смуглых". Многих матери любвеобильные отдали в другие земли, дабы выжижили их носимые девять месяцев чада. Об этом жрецами пилиштимскими вёлся неукоснительный допрос, доводя до скулежа. "Не наши они. Пусть смрут" "Оставте хоть полюбоваться" "Спешно, колите" "Мой сын, мой сыночек" Ипрочие женские выкрутасы.
Один раз, восставший из ящика Гедеон посадил на поле, возле Сокхофы растение исоп. И когда растение взошло, то вырвал его Гедеон. А из дырки под корнями начали вылазить бледные черви. Червей Гедеон собрал в холщёвый мешок и понёс к молотильне зерна. Там, Гедеон приступил кругу жерновов и высыпал червей на круг. В дыру на жернове втолкал червей и скоро из жернова вылезли змеи, пылающие чёрным ядом. Тех земей Гедеон послал в землю, в Мадиаминянскую землю к родственникам своей бывшей жены. Ведь после смерти он не встретился с ней. Полчище змей наполнило окраины поселений мадиамских и ночь нападали на спящих в домах жителей. Обвивали шею и кусали в уши. Закрывались глаза навечно у мадианитян, укушенных змеями. А на следующую неделю чума ступала придавленной пяткой по окрестным селениям. Мёр народ.
Гнёт совести и отчуждённая молва сгустлась над Гедеоном, но Гедеон взял с ноги песок, сжёг песок на огню, сказав при этом: - зерно пшенцы, огарь сала убитого шакала и брюхо девцвенницы, с кишками, которая думает о куклах. И смешал.
Мадианитяне послали искать жреца к филистимлянам. Найти нужно жреца, который вымолит из рук страшного дибука-Гедеона наших сыновей. Но и филистимляне послали к Мадианитянам послов изыскать волхва, что сможет проклянуть Гедеона. И прокляли филистимляне с мадианитянами Израилитян. И после второго пришестивя жрецов, прокляли дважды.
Наполнившись живонесущимися потоками в теле, Гедеон направился в землю Мадианитянскую. И остановился перед смоковницею в Офре. Долго сидел, пока на склоне не увидел стаю кабанов. Поймав молодого кабана, прикормив горстью пшеницы, воткнул нож под дыхло. За сим раскрыл кабану чрево и начерпал ладонями крови из желудка в небольшой мешок. Прибыв в Офру, Гедеон ходил между домов, брызгая по косякам дверей сгнившую свиную кровь. А если видел уставшего человека, то брызгал из мешка кровью такому на лоб. Мух появилось у Мадианитян. За тканью лёгкой послали к филистимлянам, но и они принесли на тканях, защищающих от мух чуму, поморную чуму, поскольку у филистимлян случилась чума. Филистимляне многих детей смуглых убили и стали брать для зачатия мужей с гор. Те их - филистимлян вошью, триппером и оспой наградили. И спустя две короткие недели, многие мадианитяне стали тоже впадать в лихорадку, по ночам обнаруживать около своих домов бешенных свиней, разоряющих хлевы. Били свиней палками, серпами и молотками разбивали черепа назойливым свиньям. По утру оказалось, что ближний бил друг друга и умерло несколько сотен мадианитян подобным образом. Сошли с ума от лихорадки дозорные селения филистимлян. Кинулись чинить резнос в тёмно-розовых телах обречённых платить налог. В Офре же Гедеон разбил жертвенник Ваалов вместе с десятью жителями Авиезера. Срубил дерево жертвенное, пока другие семьи хоронили своих близких, павших в братоубийственной войне с бешенными свиньями. Когда жители Офры приступили Гедеона и потребовали дать отчёт в его действиях: Зачем в скорбное время тот разрушил святилище духа, уберегавшего селенье от разных напастей, Гедеон сказал приступившим: У смоковницы сидел я давече. Вам ли друг друга убивать? Вам ли гордых соседей ваших - Пилштемью убивать? Вы сделали против друг друга всё это и второго и третьего дня, так почему вы не просите заступничество у вашего Ваала, может он вернёт вам ближних, У Меродаха, У Бела, который построил вашими руками город до небес? Где он - город? Я Гедеон! А если нет, тут, на этом месте пусть хоть кто-нибудь из вас построит город в глиняных основаниях.
Десять посланников из Филистимской земли и десять посланников из Мадианитян сказали: - Да не будем, Гедеон, мы свиньями пред тобою. Но кого найдёшь - карай.
И дали те десять человек из оных, и десять человек из долин, которые приходили перед Гедеоном против жертвенника Ваала в Офре Авизеровой имя - "Противник Ваала" , Иероваал. Жертвы и знамения услужливости. И не касался позже Иероваал трупов свиней, и руки его не дотрагивались ничего свиного, и филистимлян, как нечто прежднее оставил без теснения Гедеон, кроме как Изрилитян. И взял из Мадианитянок ту, что хоть как-то напоминала его бывшую жену - Мейдиву. Они приносили жертвы тельцов, овец, горшки с трапезой и опресноки в подаяние за честность с того дня. Ибо знал Гедеон: - Кто хвалиться преданностью - предаёт. Кто верностью - не верна. И кто свиней жрать не станет - так это израилетяне.
Но вот о ком пойдёт здесь речь - Гера Абрамов, наш басист. Рачительный человек. Ни на каких музыкальных инструментах Гера не играл от роду. Пятнадцать лет оценщиком качаства продукции на заводе проработал. Потом в ОТК. Потом в Пром-зоне, осужденным, нач.мат.частью, за прокладку кабеля был определён. Вы видели этот кабель? Так он в земле! Гера роста низенького, с животом, на половине которого сходятся штаны. Такой - как арбуз, вечно улыбающейся, в круглых очках, что делают такое-же, как сам Гера круглое лицо, похожим на цветок душистых прерий Лаврентий Палыч Берия. Ну фотографии есть, я ему ещё, шлемазлу такому, шляпу с полами коричневую подогнал, циганскую, вытращил перед его глазами шляпу, он надел - вылитый Берия. Ещё Гера носит красные подтяжки поверхъ чёрной блузы и штанов до груди и до безобразия жаден. Готов рассыпаться в обаянии, когда масть сулит лёгкий парнасэ, но с кровяным давлением в белках глаз подпрыгивает выше много-много своего роста, когда тот самый, вожделенный парнас утекает вдаль. Хрип до скудословия. Почти рычит. Сидит на стуле в авангарде ансамбля и создаёт видимость, что теребит струны бас гитары. Со мной знает, что денег подобное утомление не сулит, буквально поскуден в ожидании денег, бульварно жеманен, когда нет повода заработать их. Многословие Геру подчёркивет, если появляется повод найти предлог, из которого, может быть вытекут деньги. Изобретателен.
Небольшая отступительная экстрадукция: Женя Шимонаев с Герой Абрамовым почти как школьные друзья, обоим по 49 лет. А школа - всегда уместней воспоминаний, как противовес нынешней реальности. Лет восемь после отсидки Гера работал у Жени Шимонаева в ювелирной мастреской. По словам Жени - ни хуя за эти восемь лет, этот занудливый лысый ёж так и не научился. Комедию только ломать. Жид брюхатый! Взешивать металл, вытягивать литьё, а так-же из граждан и гражданок деньги. Однако у Геры есть один талант, который стоит многих других и обескураживает почти всех. Генетически-индивидуальные особенности внешности у Геры - мелкого пошиба, всегда улыбающегося, лоснящегося от жира на шее интеллигента, а способность располагать к себе людей, равно ушлых, как и строго не понимающих, зачем им сила и нрав, недолюбливающих жидов - всепоглащающая, внутренний свет из бегающих глаз мерцает попыткой заработать здесь и сейчас, пока не умер. Оттого, люди, которые начинают заговаривать с Герой часто лезут в карман за монетой бумажной, плескаются малозначительными аргументами, точно как : " Кропотлив загорбыш, по сути и мы такие, только этот не хлыщ, не хитроман, правду не скроет"; " Чё-же-то он, контра жидовская, комару ноги сломаем, наверное"; "А кому, кроме ему деньги дать, другой и в морду даст, а этому жидёнку, что он сделает". Таким безобидным образом, можно стаскивать с людей деньги, на что Гера горазд. Сам он о себе многое может мечтательно рассказать, но кто бы его слушать здесь стал? Тю-ю! Поэтому в ювелирной Гера больше занимался приёмом денег от клиентов. Такая-же участь постигла его и в ансамбле Жени Шимонаева. Люди подходят во время игры ансамбля, Женя не желает терпеть высокомерия от пьяных дурней, а Гера тогда прекращает касаться струн, не выведенной на пульте бас гитары, начинает договариваться о песнях, которые хочет услышать тот или другой посетитель с деньгами, записывать поздравления и размышлять, как-бы крупные бумажные купюры превратить в другие, более крупные купюры, ассигнованием в ещё пока непозннаные величины, однако , вполне достяжимые, при норовитом поглаживании денежных знаков. Та, ец-гара, ко окончании очередной песни, отдаёт бумажку с поздравлениями Жене Шимонаеву и последний по микрофону объявляет примерно так: "А следую-я-ящая песня прозвучит для Оксаны (положим), от подруг с самыми тёплыми и наилучшими пожеланиями" . Прямо брат Иогана Себастьяна Баха, который вечно одну и ту-же руладию на органе пальпировал, лишь на утро, в Пасху исполняя двухлявое интермецио к ней. Иногда Женя, поздравляя тёплыми и наилучшими пожеланиями, добавляет скупое, но чувственное мадригалие: "Честно-честно", или "От всей души", "Танцуют все", "Водочки, вот именно, за счёт заведения, Водочки, так завязал, Водочки, ну если-бы чекушечку...", "Женима пас си-и-жур", когда преисполнен хорошим настроением. Но, когда такое происходит - публика млеет от восторга. На прошлой неделе, которая давно утонула, наблюдался экспромт: "Молода-ая, Эх молода-ая. Водочки, Не желаю, Не жела-ает он, э-э-эх, Не желает он." (Кто на что горазд)
На девушек, Гера смотрит из под лобья, мало опыта, смотрит, с меняющимся инфантелизмом, потому как стеснителен в общении с бабами. Галентен с мужиками. С девушками как-то прицикавет. За одной долго бегал, изнемог.
Напротив, часто человек, заказавший несколько песен, чинно опрокидывая стулья, следует к музыкантам с просьбой сыграть ещё одну бесплатно. Гера ехидно закатывает глаза и хвалится на ухо гитаристу Мише Ивину: "Обобран" и тихо "Ха-ха" глотает. Вообщем Гера Абрамов у них в ансамле за финансового интенданта поставлен.
Так вот. Как-то Гера приходит домой, а его жена Валя Абрамова, наша городская сумашедьшая, два раза издававшаяся в брошюрных сборниках, поэтесса, пришивает пуговичку к кофточке и спрашивает Геру: - Ты сегодня с прогулки уставший какой-то. Ба! Гера, ну-ка погоди. А откуда это у тебя Гера пятно на штанах? Вот-здесь, здесь, прошмот ты этакий, прямо на ширинке. Гера, упрямо пялясь в глаза жены, ей и отвечает: - Валя, ревнительная твоя душа, ты помнишь мы с тобой ходили покупать стиральную машинку? В магазине "Эксперт" их целый зал стоял, чуть ли не в пол киллометра. Валя, я тебе предложил купить машинку стиральную "Дана" за 1800 рублей. Что за тобой услышал? Многозначительное "Фи". И на следующую машинку стиральную ты хоть бы краем глаза повела, стала с подругами по телефону трескаться. Я тебя тогда подвёл к машинке "Малышка" за 2500 рэ, но ты Валя, решительно скомкав пальцы, двинулась по корридору со стриальными машинками и указала мне на "Дэу" за двадцать се-емь тысяч рублей, 27000, ты помнишь, двадцать семь, заметь - тысяч, ты вдумайся какие это деньги! Не двадцать рублей, не семь тысяч - двадцать семь тысяч рублёв, посчитай их - заибёшься, да хоть по-уме-ерать всем нам без тапочек. У меня, Валя, глаза округлились, таких денег я впомине не имел. Но чтобы ты осталась довольна, я у друзей занял, у кого две, у кого три тысячи, и в итоге к твоему дню рождения подарил тебе эту самую "Дэу". Так, Валя, Валя!!!!, это не ты меня должна спрашивать откуда у меня пятно на брюках, это Я у тебя, спрашиваю: - Почему у меня на брюках пятно...
Не так давно у Вали нашли в груди рак, назначили операцию. Несколько ночей Гера, по его собственным словам, не смыкал глаз, поскольку Валя могла ворочаться всю ночь, зажигать лампу и сочинять невнятные стихи про рак и женскую обречённость, про некие призраки будующей судьбы, комок злодейств, осенние листья, святость данных в любви обещаний , письма высокопоставленным чиновникам, которые помогут выпустить новый сборник стихов, я умираю, ах ты позорник, ну-ка не спи жирное отродье, где пилюли, которые нужно выпить, пойду в туалет, приливы потов, а Алло, Бориса Алловна, моя подруга сказала : Всё пройдёт, как айсберг в океане" и прочая ахинея, подобным образом не давая Гере покою и ночью. Часто задавала нелепые вопросы, как-же Гера будет жить, если Валя покинет этот бренный мир. - А если ей одну операцию сделают, то и другую, и третья не за горами, кучи опреций, одна потом четвёртая... Одна, потом, другая, потом четвёртая, четвёрто седьмая, - засыпал Гера, слушая небрежно Валины сетования. А Валя тыкала Геру в бок, типа: - Не спи. В общем итоге, неделю Гера того только и желал, чтобы Валю поскорее положили на операционную койку. И это "чудо" свершилось. Валю положили в больницу, но при операции выяснилось, что в груди у Вали вырезали не злокачественную, а...??? А доброкачественную опухоль. Восторга Валиного не было предела. На следующее утро после двух дней полисадных трепетов и лежания в палате, Валя свихнула из постылой неё, вызвала Геру по телефону. Гера стоял на крыльце больницы, сжимая в руках, на всякий случай, сине-пропиленовые бахилы. Букет цветов не принёс, а то Валя заподозрит, что на похороны, но бутылку шампанского приволок. А чуть поодаль счастливую парочку ждало такси. Но до дома Валя просто так не могла доехать, остановив водителя у "Метрополиса" . Валя скупила у бабушек, сидящих подле магазина все ягоды, которыми те торговали, а так-же в самом магазине три... Вы вдумайтесь только, улыбаясь негодовал Гера, три "наполеоновских" торта. Дома Валей были обзвонены сначала её подруги, такие-же местные поэтессы, как она сама. Заботами, чревовещаньями, потом и близкие, дальние родственники. Бывшие подружки, ставшие давно врагами, "кончеными шлюхами". Затем Валя перешла на утраченные давно странички телефонной книги и обзвонила все те номера с именами, которых и вовсе не помнила, многие из номеров были номерами родственников приятелей самого Геры. И всем, бесчисленным абонентам Валя звонила с целью рассказать как она победила рак. - Гера принеси мне ещё одну шампанскую! У Геры болела голова от неумолкающих дифферамбов Вали самой себе. Надоело покупать шампанское. Денег не много, но за ним ходить нужно, когда-же голова Вали успокоится? И Гера включил компьютер. Вообще Гера, не смотря на то, что любой мужчина так и норовил поговорить с похожим на Берию, смешным человечком, всегда очень краснел, когда с ним заговаривали стройные женщины, подспудно ощущая себя мелким перед ними. Но Валя не унималась взахлёб описывать по телефону, сидя на замызганом соплями табурете с бутылкой шампанского, пристроенной между колен, как она победила рак. Мандражу был положен стойкий заслон. Гера зашёл на сайт знакомств и зарегистрировался под своим собственным именем, присвоив себе ник "Мохнатые лапы". Дело в том, что я давно нашим музыкантам. Жене Шимонаеву, которого я очень ценю как человека, сморщеному в поганку, талантливому гитаристу Мише, меняющему золото на рынке в те довечерние дни, когда он не пьян, и виртуозу по отъёму денег у честных, но порядочно пьяных, граждан Гере Абрамову предложил как-нибудь назвать их коллектив. Например - "Дети любви", или ансамбль"Подопытные крысы Мендельсона", "Триумв минздрава", "Малиновый амбулаторий", но название "Мохнатые лапы" видимо очень вцепилось в мысли Гере, таким псевдонимом он и обзавёлся на сайте знакомств. Познакомился с одинокой женщиной Людой, которая по словам Геры, была раз в пять красивее Вали. Через неделю Гера договорился с Людой о встрече. Гера с Валей жили у матери Геры, поскольку за матушкой Геры требовался уход, а так-же помощь в получении пенсии вышеобозначенной матери. Однако и у Геры была собственная однокомнатная квартира, в неё же и пригласил Люду наш "Мохнатая лапка" Выпучил глаза...Всё случилось быстро и стремительно. О том, что Гера имеет жену, и не просто жену, а поэтессу, победившую рак, Гера осмотрительно умолчал. Люда после двух встреч с новоиспечённым ухажёром, выждав полных дней три, заявила Гере, что она, дескать, такого давно искала. Во всех отнашениях он - Гера, Люде приятен не только как друг, но больше как муж, и будь он, Гера, то бишь, её мужем, то Люда обеспечила бы не только его, но и своё мгновенное счастье. Гера не пьёт уже лет девять, поэтому быстро вызвал Люде такси.
Правда зависит от степени восприятия мира для многих. разводится с женой менее примечательное приключение, чем завести подобное убожество. Треволнений больше, чем профицита.
Через пару дней, Люда выпивала с подругами, и они её очень допытывали о новом ёбарьке, которого она подцепила в интернете. Люда давно не имела сношения с мужчиной и, по исходности слов Геры, обнаружила неистраченный женский инстинкт, который решила подарить, подвернувшемуся так легко, поклоннику. Поэтому Люда, выпивая с подружками, не стала ставить остро вопрос о Герином отказе жениться, вызвала такси, чтобы поехать к Гере на работу, то бишь в наш трактир "Охотник". Появилась Люда в бледных лучах и пятнах от светомузыки на летней площадке трактира ближе к двенадцати часам. Дворника не оказалось. Охранники за пьяными следили. А мне все говорят: " По-веселей включай, по-веселей". Ближе к двенадцати часам наибнулась высота в колонке, которую я выношу на улицу. Высота - это высокочастотный динамик с прикрученным к нему рупором. Мы с Женей Шимонаевым потащили колонку для выяснения причин поломки. Я вывернул динамик. Открутил рупор, нашёл в своём столе провод с джеком, подключил проводки к высокочастотному динамику и вставил джек в гнездо наушников на своём пульте. Сигнал шёл, динамик пищал, только потом стал захлёбываясь хрипеть. Это я дрожащими руками сдвинул проводочки на клемах динамика. Женя, вот почему я уважаю его как человека, потому, что у него есть предчуствие - хорошо спрограмированная мыслительная деятельность, направленная на несколько возможных прецедентов будущего. Алес фи и не стал профуркыканным вором, который умирает от объятий надоевших баб, но не от зазубренной заточки, вставленной умирающему от туберкулеза.
Женя сказал: "У меня есть на случай сгорания высоты мембрана, я щас принесу"
В такой коробочке чёрной Женя принёс мембрану. Я раскрутил мембрану в динамике и поставил новую, Женьковскую. Потом подцепил теми же проводками с джеком на конце, воткнул в гнездо наушников. Работает динамик. Прикрутил рупор, нашёл медный провод, жилами воткнул в клемы высокочастотного динамика, потому как клемы от "инородной" мембраны не совпадали, и засунул рупор в колонку, соединив провода, с этой целью рассмотрел в микросхеме плюс - жёлтый провод, минус - синий. И - ни хуяшеньки! Швах, шлейхт, было бы мелким заметить. Бурчит высокочастотный динамик и всё тут.
Тогда Женя предложил: Я завтра ложусь на операцию по удалению почки ( как оказалось, экстрополируясь предикатно, только опухоль ему с почки срезали, такое четыре раза за всю практику заведующего урологией случалось. Пишу ведь после. В итоге остались две почки и никакого рака. И он верит в это. Липома, братец мой, липома. Но чудо, от чуда не нужно чураться. Бывает и вполне бывает. Вплоть-даже, когда человек думает о своих достижениях, а эти достижения вряд-ли влияют на гордость, испытывать радости за предоставленное наказание - Жить. Ну для хорошего человека, чем не повод ощущать себя богом, если других на то причин в избытке). Так вот, - говорит Женя, - Меня завтра кладут на операцию, ты Симба возьми высокочастотный динамик и завтра отвези его к Кузе в ДКМ. Кузя тебя пошлёт к перематывальщику Петру, только он высокочастотные динамики может достаточно импулсировать, то есть надлежательно обмотать медной проволочкой. Скажи Кузе, что хозяйка трактира расчитывается с ним позже. На неделе ты прийди в трактир, я хозяйке позвоню. Ты ничего не рассказывай как будем чинить динамик, но на местной машине перевезите колонку к Кузе. Затем, когда Пётр перемотает катушку, ты съезди опять к Кузе, забери мембрану, скрути мембрану и катушку, мигом дуй в ДКМ, скажи Кузе, чтобы он быстрее вкрутил рупор в колонку , и найми машину, чтобы колонку привезти обратно в трактир. На баре скажи офицанткам, что деньги должны быть оставлены на починку колонки. Меня не беспокой - я в больнице буду. Оставшиеся от перевоза и ремонта деньги возьми себе. Кузе ни хера не давай. Остальное - потом.
Мой язык: - А попроще никак нельзя? Вполне убедительно, только дорого. Я после работы намерен бухать, а это дня на три.
Женя осунув морщины сказал: - Давай тогда полностью прозванивать микросхему.
Колонки, кстати, XVP-2520. Оказалось, что на микросхеме, вынутой из колонки, при выведении звука, если прижать такой резистор, белого цвета, продолговатый, то звук в высоте появляется. Женя пришёл к выводу, что нужно из провода медного сделать перемычки от плюшек микросхмы, дублировав таким образом подачу сигнала. Женя, как я уже ранее заметил, в ювелирной мастерской работал и паять умеет. Я сделал согнутые перемычки и облудил их припоем. Женя напаял от микросхемы к входам резистора перемычки. Тогда я предложил и к другому резистору напаять подобное. Всё это в тускловатом свете энергосберегающих ламп. Хорошо, что не подали сигнал, перемычки, тупо фильтр прижали к микросхеме. И пока я пытался поддерживать тонкогубцами перемычки при пайке, и сосредоточивался, испытывая страх перед Вс-евышним, то к нам подошёл Гера Абрамов и щебечит на ухо Жене Шимонаеву, - "Слушай, мне такая мысль в голову пришла!?" . Женя потея и паяя отвечает: "Ну, говори скорей, что?"
Гера: - Если я не мешаю. Люда мне предложила поехать вместе с ней к её подругам, там коньяк, а потом к ней в гости на всю ночь. Может я Вале позвоню и скажу, что у тебя с почками приступ случился и тебя на реанимационном автомобиле в онкологию повезли, а я, как твой старый друг, ну не мог тебя бросить и поехал вместе с тобой, чтобы руку держать на пульсе и сочуствовать тебе. А сам с Людй поебусь?
Женя, поворачиваясь к Гере: - Делай, чё хочешь! Потом ко мне: "Блядь".
Мы продолжили паять. Гера Абрамов уехал с Людой на машине гитариста Миши. А я говорю Жене: "Представляешь, мы с тобой вот тут вот паяем колонку, нашли причину, я бы сам нашёл, но только дома, лех тидзаем бы я никакому, ни Кузе из ДКМа, ни Петру, самому разспиздатейшему радиолюбителю в Кургане не дал бы денег, сам бы устранил причину, а деньги за починку колонки взял бы себе. Но кто, как не ты, уже устранил причину, и мы остались без денег, ты понимаешь насколько ты обласкан Барух-а-Шем? Почему тебя окружают одни распиздяи?
- Блядь...
Тем временем, Миша, высадивший Геру на Некрасова ко встречи с Людй, в данный момент ворвался в свою квартиру, открыл морозилку в холодильнике, достал бутылку водки и трахнул, расплёскивая руками, тут-же пол стакана, не дождавшись, пока стакан на половину наполнится. А Гера ибёт Люду.
Женя мне: - " Да ммне по-хуй. Вот и последняя перемычка припаялась". Колонка работает. Мы разъехались по домам.
Я, приехав домой, заподозрил, что таких, как Женя мало найдётся. Он и примитивную лень заставит работать на процветание Земли. А утром, мне Женя уже из больницы передаёт последние новости, ему позвонила Валя, жена Геры и спрашивает: " Ну как там у тебя Женя дела? А я ведь знаю как побороть рак, мне ведь это удалось, и если вдруг ты не знаешь, мой дядя в похоронном бюро работает. Там всё быстренько, я сама видела венки, у меня даже стихотворение родилось по этому поводу..." Женя бросил трубку и опять меня спрашиват: "Этот Гера гениальнийший пройдоха, хотя напрочь не ведает, что творит..."
На этом история не кончилась. Я спросил Геру в четверг: - Ну и что там у вас с карновальной мишурой, названной Людой, но как дела с Валей?
Гера завидно так улыбнулся и стёр со лба надоедающий пот: - Скупой платит трижды, а дурак всю жизнь.
Я - В четвег платит любой, а мне заплатить своими мозгами пришлось в суботу, когда вы, низкопрофильный выжига, решили бросить умирающую колонку на растерзания мелким людям, знающим закон. Мясо из этой колонки щас идёт. Частотность - тьпфу, но звук и мощь - Гадоль ашамаим!
Гера скривал морду, как от лука.
На следующий понедельник мы, всем ансамблем из трёх особей( на то время, мне предстояло клавишником быть, за место Жени, а не только ди-джеем в ансамле. Двойной оклад) собрались ехать к Жене, чтобы проведать его. Пациент был вынужденно ни-ни, как родившийся недоношеным, весьма уташпилем после наркоза. Мультики решил сначала рассказывать. Мысли и голова после перезапуска всей нервной системы, которая контролирует тело старика. Посмотрел я на него - такие люди с мозгами нужны нам.
А Гера мне на следующий день звонит и говорит: "Ты знаешь, Яша, все мои самые откровенные опасения оказались обоснованными. Валя сегодня ходила на обследование, и её опять кладут в больницу. Подозрения на рак в другой груди. Халелуя!"
Стремление к смерти - один из факторов, который мотивирует поступки людей. Стремление к жизни - яркость поступков демонстрирует! И это присловутое стремление к жизни преследовало Геру десять лет, пока он за своей больной матерью ухаживал.
Тэмбель хохма - ближний твой есть создание, которому нужно во что бы то ни стало помощь искать у ближних. Так, если ей обладаешь, зачем тебе не знать Торы и законов Всевышнего, что-бы мир дальше существовал, когда ты в другом будешь?
Гера Абрамов любит совершать дневные променады по улочкам нашего городка. Бывает, солнышко ласково заглянет в окошко, копною маслянистых искр проползёт около хило-задёрнутой шторки и сердце Геры тут-же просится на свежий воздух вдыхать ароматы лихорадочно шелестящей листвы, внимать копошливому шуму улицы, шаловливым динамикам в летних кафэ, облачкам из перевёрнутых мусорниц, возне кишащих тварей. Летящей походкой, Гера покинул лестничные пролёты своего унылого убежища и отправился покупать Вале "шампанскую" для больницы. Вале нравилось шипучее вино, а Гере прогулки за ним, и сами прогулки. В центральном парке хороводило весной. Алеи пестрели яркими красками ликующей природы.
Листья тополей затмевались жёлтыми вспышками солнца, бисером рассыпались по деревьям набухшие хлопком почки. Акации источали пронзительный аромат. Кусты можжевельника в лёгком ветерке покачивали светло-бирюзовыми ягодками. От прежней духоты квартиры не осталось и следа. Даже благородные вязы игриво перемигивались с акациями нежной зеленью подлистка. Коллеблится каждый листок. Заливающиеся птичьи хоры в дебрях дерев, бриллиантовым перезвоном неслись со всех сторон. Гера, насупив брови и выдвинув безолаберно живот из под ремня, брёл разным шагом по аллеям центрального парка, восторгаясь весенним буйством окружающих пространств и радости его не было предела, так прекрасен казался мир, таким ослепительным, таким одуряюще великолепным, таким щемящим в висках, что стыло под ложечкой. И тут Гера заметил батюшку в рясе, идущего навстречу Гере по солнечной аллее, такой-же очарованной походкой. Приближаясь друг к другу, Гера с удивлением обнаружил в глазах священника тот-же детский восторг, какой испытывал сам наш бас-гитарист и взгляд этот Гера бы не спутал ни с чем иным. Только закоренелые алкоголики, бросившие пить могут с неподдельным чудесным огоньком удивляться совершенству окружающего мира, подобно маленьким первооткрывателям жизни.
Гера: - Здравствуйте батюшка.
Священник: - И тебе Г-сподь да поможет. Сколько?
У Геры от гордости зазвенели колокола в голове: - Четыре года и даже не тянет!!!
Священник, с заботливой снисходительностью: - А я семь, но, сын мой, не за-арекайся!
* * *
Кто же кровью на рассвете щёчки смуглой египтянки,
Так расскрасил утром ранним, налились пунцом ланиты.
Рыбы много, рыбы разной, суетится с лодки кормчий
Только не спешит кидать он невод, лишь протоку загребает.
А пескарь луною серебрится. На волне лежит качаясь -
Он, бесстыдник, загорает, брюхо к солнышку подставив.
* * *
Не успела рожь заколоситься, не успела скваситься опара,
Баба печку открывает, в печке жаба отдыхает.
Вышла на крыльцо девица - заплести тот час косичку,
Ищет в платьи гребень тонкий, глядь - лягушку там находит.
Вот старик недоумённо, пялится кривой в колодец,
Из колодца гул несётся, жабы чвакают - смеются.
* * *
Норовом окрестным встала лента алая рассвета,
В тростнике, меж диких уток, маленький ребёнок отдыхает.
* * *
Посреди лугов летят печужки, голос их речист неимоверно
С юга рвут людей шакалы, с севера едят гиены.
И никто уже не верит в речку, что звалась: "Спасенье ветра",
Жадный крокодил - юлою, кормчего поспешно догрызает.
Почему продрог глашатый и зачаем он ратным повеленьям,
Фарона, что зовётся "солнцем" так не рад?
С рукой, зажатой между пасти, бежит песчаным брегом леопард.
И, озираясь, медник гонит коров подальше от напасти,
Его жену и пастуха лев поделил на части.
* * *
По змеиному, по Нилу, челн плывёт неспешно длинный.
На краях челна - два козерога, ветру ноздри подставляют.
Роги их, обратно в лодку из кормы торчат надменно.
Обнажённая смуглянка, смело на борту вздыхая, солнце в волосах качает, руки прижимая к грудям.
Зной в одной руке - Осирис, посох свой кривой оставил, а в другой ютится лотос, только сорванный в печали.
У борта, откельня лодки, бабка-карлица свисает, нечто выглядеть пытаясь в мутных водах с края брега.
- Что там, отвечай скорее, - к бабке той взывает дева.
Безоглядно смотрит в воду, карлица, в тростник согнувшись.
Чу, кромешной жуткой дрожью, пальцы бабки той покрылись,
В мутных водах Нила видет - мухи серые танцуют.
* * *
Рявкает протяжно лев, воду пьёт с кровавой лужи.
Отгоняет мошек хвост, ласковым рассветом глаз разбужен.
* * *
Растительность меняет ипостась, и аспаклария меира,
Корой и луком на болоте, цветов опавшие мериды, шафраном и растёртой нирой,
Блажились девы многократно, вшей маленьких излавливая в лонах.
Напялили сухие ветки на затылок, кто песьи головы надел на плечи пылко.
Покусаны до мяса тела человечьи, и все клевещут и клевещут, крича ртом горьким и похожим на обмылок.
Шлют к фараону фетвы Номы.
А гордый егептянин, прикрывая стыд, закутавшись в римки бежит. Над ним тускнеет месяц.
Похож на беса образ человечий, и все резвятся каруселью - мошки песьи...
* * *
Бредут спотыкаясь коровы и овцы. Коровы все в язвах, а овцы - все в оспах.
Лежат вдоль дороги семь тысяч быков. А семьдесят семь - языками торчат.
* * *
В утлой лодке, как гранат среди пыльной пшеницы, шлейфом волн мимолётных в пол-неба влекомой,
Мы любили друг друга до марта сестрицы - две змеи извиваясь Асмун и Ламашту.
Но пришёл Моисей, тут-же стукнув манором, полыхнула вода, небеса расшатало,
Бич свой держит старик неустанно: над посевами. Сизый ворон моргнул африканский.
Зазвучал пеленою, градом грохнул отрывно, с неба грозный вулкан изрыгает на пашни.
Мелкой россыпью рухнула в поле пшеница, изливается дождь из огня на Египет.
В прахе пыльном удавлены змеи-сестрицы, ни найдёт Б-жьей воле художник эпитет.
* * *
Сделал, как сказано, мною не ведомо, - скупо в потёмках вещал Моисей.
Ведомо Сущему, нами не ведомо, суть не известна вещей.
* * *
Кольца регулов обвили Нинлиль. Шает от гнева безумный Шамаш. Красным пузом распух Меродах. Утру не рада хмельная Нинруту.
Высох помёт многославной Исиды. Монту в тенетах сидит, словно паж. В иле танцует озябший Энлиль.
Высохли реки в пустыне Нергала. Эрешкагиль расшиперила ноги. Щебет не слышется ибиса в кочках. Не разливается Нил.
Неборо за А-амон-Ра посылает. В раж свой погнал колесницы Атон.
Стон раздаётся повсюду в Египте, может ужалил его скорпион?
Хекет, лазутчица гневной Исиды, лишь поднимает неистовый ор.
Высохло вымя коровы Хатхор. Губы всесильного Сета налиты.
Семхет отгрызла клыками поднос, коже своей Уаджита не рада.
Тяжестью лун возбуждён У-Амсет, - Хапи опять с лицом павиана.
Через обильные пальцы стремится, каждой травинке даруя питьё,
Льётся страдалица речка по илу. Дерзок поступок её.
Нехбет, Адад, славный Нейт, Немезида, кто-ж нам теперь за спасенье молить?
Гор и Бубаста, Сет и Нефтида; Атум не прыгает в ауре Ра. Над головою летает парга.
Что же случилось - сумрачны лица, чёрен Анубис в могильной пыли.
Баржи с утра не буксуют по Нилу, зяблик притих в тростнике.
Нет, не берёт фараон торжествуя, в руки кормило.
Систра не слышется. Солнце уныло.
И скарабей - всякой грязи номарх, мир за собою влачить не угоден.
Тяжкий позор, дивный ветер Г-споден, дарит тому, кто пред Ним - только швах.
Диким лулавом прикрыся и Птах. Ты всех богов обуянных сочти!
Всё, что от праха осталось в межи, пледом накрыл спецназ саранчи...
* * *
Млеет заря, худородный осел тянет зубами траву ужасаясь.
Красное небо, чёрное небо, жёлтое небо, с тучами - шлейхт.
* * *
Чем больше мяса в человеке, тем больше гнили от него.
Чем больше ты могил себе построишь, тем больше ты воров себе нажил.
Чем больше жён себе приищешь, тем больше у тебя забот.
Чем больше ты забот найдёшь, тем больше зёрен гнева ты посеял.
Чем больше будешь медлить с откровеньем, к тебе пожалует горчайшая молва.
И тьма згустилась на Египет. Таава.
* * *
Зной мглы, кромешный вой песчаных бурь накрыл ребёнка чистой синевой.
Кирпичнику в глаза вцепился овод.
И обод колесницы в пыльном жаре дня отброшен.
Ты братом, фараон, был с детства мне всегда хорошим.
Отправь за нами, если хочешь, свой конвой.
* * *
А кто это идёт тут от Эдома в червлённо-красных ризнецах, обрывках плащениц?
Натяжно зга мерцает от овечьего пригона, он следует на суд, он над водою держит кличь!
И вот, никто не хочет у евреев, дом свой покинуть при свечах.
И только говорят себе на ушко: - Нас ждёт несметная пирушка.
Давайте братья приготовим мы козлёнка. Отринут взгляд на сотни звёзд.
Летает низко пегий дрозд. Омой ступни, возьми с брюшины плёнку.
Окрась поруги бывших нам гробниц, иссопом, обмочённым в кровь.
Чтоб ангел не коснулся их торцов.
Истошен крик ослов. Как знать, обрящем ли любовь у Б-га, когда ущербно так стенает съях?
Душа пустынна, дивен посох, того, чьё имя режет камни, кто видел несгоримый страх!
Отцёв. О небо! И отверзли тучи сумрачные очи.
Подёнщик хмурый и меситель глин, смотрящий за кнутом обозник, строитель, бортник, портомойник, несщадно ветром полоним.
Податель хлеба, шорник, мытарь, шойхет, склонив кколени, пали лицами пред Ним.
С небес, широкой вереницей, спустился яркий пилигрим.
И невридим остался край народа.
Зелёный бархат ночи ртутью полыхает.
* * *
Неспешно в гавань между лука бесшумно следует фелука,
Змей Нехуштан такой забаве рад, слышны дарбуки стуки.
Но вот в чём штука - уже ты провалился в ад, и только воду боломутят руки.
На отмель опускается вуаль. И чувствуется молодой миндаль.
Пророк идёт, он сын от Фарры,
Гурьбою зазвенели звучные шофары.
* * *
Надломлена гортань у птиц, они все резво раздувают щёки в поднебесной.
Судьба своя безинтересна человеку - нам спешно нужно собираться в путь
* * *
Пока в тиши, в дворце надменных суеверий, мятежено разодетый фараон, взирал на кучу дыр у зодиака.
Все первенцы прервали в одночасье дух.
Упали матери от созерцаний в колыбели, смывая слёзами песчаный пух.
Заголосили дружно: " Ах!" - на воды Нила брошен прах.
Мы не узнали знака. Извечного, всесильнейшего мрака.
Слепцами стали, отгоняя мух.
Солнцезатменный Ра, скажи нам, почему сложилась так судьба?
И сеет ветер мор. Кишит земля злодеем. Неистова пора.
И рот раскрыл сам фараон, вино застыло на губах, и сам он от вина разбух:
- Как ты посмел, о, Моисей! Вай Мойше! Эзлагим цера, Йецгарара...
Ведь согрешил перед тобою мой народ! Не я, не я, и не моя семья!
Безроден был ты до того, как в животе Египта возродился. Здесь научился говорить, здесь раб тебе послушным стал.
И возле трона твоего всегда исправно веет опахало из лулава.
Зачем тебе быть Раввом? Правь жалким Сим народом! И милость раздавай по праздникам отныне.
Забыв про острый тростника елей. В мойх ушах сова, в глазах-же до сих пор крик сына умалкает.
Ты поселил в чужие лона мошек, повально - саранчу и скнипов запустил, заставил диких пчёл гонятся за народом, как Атум Сириуса знак явил кровавый!
Отрава, всё отрава.
Зачем-же искривил плаценту? Ты - полоумный выкормыш, найдёнышь-крокодил? В висках моих огонь небесный стынет.
Лишил рожать овцу, козлов. Сумятицу воздвиг! На звук удара раб вставал из ложа.
Скотину растревожил, вынул душу, - забрать желаешь их? Иль будешь вновь нахально корчить рожу?
Оставишь гоев мне сейчас, упорного народа руки? Мои они, а может сам - пшеницу сей от скуки...
Как ты ничтожно пал, о Моисей!
Бухтишь кортавая змея? Всё ты решил упрёком, страну избавить гомоном могил. Сулив им молоко из мёда.
Из скал - текущую воду, из кремнистых утёсов - масло, из плевел выбитой пшеницы - виноградный сок.
Пророк... В моих руках - все звёзды зодиака, все сотни тысяч лун. Как разжирел ты Йешурун.
Измыт и вычащен с пиал, благодаренно стёрт из рода. Призрит ли кто на дел твоих постыдных мзду?
В чём я-то виноват? Ведь я же, брат мой, нет - не чародей. Убить тебя мешает угнетение народа.
Они увидят, что ты мерзок, к тревогам и желаньям глух! Я - непоседлив, справедлив, народ мятежен,
Собрать тростник, заставит снова мой главбух.
Всего лишь сын богов, считаю лучше многих плуги. Учёный я - как ты. Тревожишь слуг моих отчётливые луги.
Жрецы наслали тунь, жрецы! Они! В чём я уловлен словно плут? Играюсь лишь от скуки. Оставь рабов испачканные руки!
Оставь Моше, к чему отверженный галут? Не я ли каждый день обеспокоен процветаньем и оброком?
Никто из знатных прихотливым оком, держать не должен жезл, который за дела отцов казнит!
Зачем-же я повинен? Повинен мой народ, не я. Не я велил казнить младенцев "Ах-ом", - всё моя мать, укрытая всесильным Птахом!
Решил ты извести народ Монархом? Иль в лицах узнавал пороки, прозелит?
Желал, скажи, подобно Мерменптаху, в седлище колесницы прыгнуть с гаком? Ха-ха. Мой сын убит твоим лишь взмахом...
Чё медлишь, фимиамник десяти неистово дымится перед храмом. Бичём кровавым награжу того,
Кто плохо станет высыпать с хранилища зерно , навек уныньем станут трапезные коши.
Тех, кто клялись в бузмной вере Мойше. Мне-ль убивать тебя, о неродивый брат?
Ты саранчой покрыл все номы и притоки. Прибавил мне мороки. И, верно, думаешь - похитить всеь народ?
Узришь ты казнь ужасную беспечным оком. Распнут тебя и весь твой род.
Свои же соплименники! Какой ты царь? Кудесник, баснослов. Иди - и в страхе делай свой исход.
Не долог час ретивого буяна, а смерть страшна, впивается как спица.
Народ не знает чуда слов искать у вшей, но хлеб, изрядно высыпающийся ласковой десницей...
Суровой птицей. Здесь! Прискорбен день, извешан утлый твой улов. Один в Египте царь, а прочих - в ров!
И управитель над страною, он же - сын богов. Египет! Всё? Услышал песню эту? Иди ты к Сэту, змеелов...
Пригретый в Ниле. Не буду больше видеть твоего я лика.
Повергнись и уйди - сомнительный, тупой заика.
В песке мне гнить, вино прогорклло. И слуги ринулись искать вражду. Всегда. Неистова пора.
А где-же мышки? И те не бегают вокруг. У них наверно дети сдохли. Пусть змеи их пожрут и сами сдохнут.
Иль приползут смотреть на несгоримый куст, а их потом сожрёт мангуст.
Свистел ли ветер, пела ль птица, в густых ветвях журчала ли вода?
Всё тьма и ужас на главе моей - всё ты содеял Моисей! Так пусть же львом и горным ветром,
Лесным пожарищем среди ночьных ветвей - исчезни, скройся от моих недугов, Моше - ужель ты ровно мне злодей? Всё прах, и ты - коварный расхититель беспечных глаз народа - полумесячный ковыль. Ты пыль. Ты лук прибрежный, вялый лепесток от лилий, отросток ржи и кознедей...
- Да, прах, то верно фараон, заметил я, согласен медлить, доколе рок небес неумалим...
Скажу иначе - Хавалим!
- Покинь Гошен, ступай к Фаюму, в залив Аккады, знай-же свой престол. С народом, с песнями ступай, Гевел Кулай, но скот не трогай, дивен вечер, пока мой голос не вернётся вновь, забыт и вынут из смятенья лотос. Мой сын, мой мёртвый сын, всё забери в могилу, и медный зодиак - животных небосвод. Мою сестру ты забери, коль хочешь - дряхлую ...., она, глупышка, мирно день ото дня качала колыбель твою. Всё безвозвратно. На языке кортавом мой отпрыск умер, не пощадил его, злонравный Моисей! А я других рожу на пагубу тебе. Меня убить ты не всевластен! Сейчас оплакивать утробу жён не стану, движение твоё, лишь только выйдшь - раны, раны. Нанёс мне Рефы брат отца. Что ца? Ма-ца! Через тебя я вижу мой народ - они ведь скот...
- Я честно совершу исход.
- Младенцев кровь во мне не умолкает, покой не обретают и глаза. На лбу морщин змеи ютится жало, и снова собирается гроза.
Безумная, кровавая до сих времён вражда, и истеричный рёв. - Ну пусть же так, по-очереди забирай людей. Захав Кесёф, Кесеф Захав. Талиф заккум эмоции - мои, мои, пойми, мои все овцы! Фараона!
Смотри же ты, уклончивый пророк - как содрано с рождеств моих, тобою сорванное покрывало. Настали времена великой скорби.
- Стоны, стоны, стоны...
Но Моисей смотрел на фараона из под лобья, а фараон старался зреть через него, но видел только уши.
Зачем ты так печёшься о народе, который чужд тебе, хворобою томим...
- О брат немилосердный - Души! Души! Нежель не любишь ты всех чад, что без оглядки Б-гу служат? Ведь любишь их, ты - разодетый мим.
Брат, хватит гневаться, шалом неуталим! Кормилица моя, пусть знает, что перешёл я от отпрыска к мужчине, родившегося из воды.
На утро матери стирали лоб от краски, срывали серьги из мокаш, и плакали, и вдруг, опять стенали. Молились деревам Ашамм, в ладошки сыпая повально золото - жидам. А фараону наконец открылось осозанье: "ЭЛОХИМ".
Вот верь, или не верь - не важен междометий стиль.
Обрезан первенцами был Египет, а исцелился Изра-Иль...
Примечания: Пожрал манор Мойше все жезлы жрецов, обращённые в змей и унизил фараона, ибо урей, змея в короне фараона, символизирует богиню У(х)аджет. Кто-либо из здравомыслящих скользского ужа себе положит на лоб, чтобы показать, как он силён над силами природы? Факиры в цирке.
Вся вода Нила обратилась в кровь - Озирис, члены которого были выброшены в реку, вновь утонул в кровавых водах. Часто Египет заполнялся жабами при разливе Нила и древние египтяне обращались за помощью к Хекте, которая по легенде помогла Изиде воскресить Озириса, но в этот раз оказался бессилен миф против воли Всевышнего. Жабы пополнили не только берега. Могут ли поступки кающихся грешников остановить Его волю?
Мошки на людях и скоте. Почва с берегов Нила считалась священной и боготворилась под именем Себа, или "отца богов". Земля обратилась в мошек. Благодарить на дорогах египтяне пошли, но что от бесполезных молитв, когда суть жизни не распознана. В земле похоронить многих пришлось. Придумывабт имен Г-споду, Остановитесь, мир делате!
Песьи ядовитые мухи. Во многих восточных странах идолопоклонники управлялись мухами Вельзуловыми. На горах, чьё имя перекочевло, как валы, Эти ваалы (вель, бель, бел, вал) считались заступниками от жары и напасти появления мух. Три наказания на выбор лишь одному из тысяч праведников данны, а так все семь. Г-сподь усмотрит!
Моровая язва на скот. Покровители скота в Египте Апис и Изида. Страх от смерти скота, идеологически связывались со смертью от язвы боготворённого Аписа. Скрывать от людей управление миром, значит таинственностью будоражить их мозги. Тельцом. Погибелью его.
Моше развеял пепел и произвёл язву на людей. Иные египтяне в различных городах приносили жертву Сету или Тифону разных рыжеволосых соплеменников и после развевали по реке пепел. Теперь-же развеянный Моше пепел произвёл как раз противоположное действие. Пепел рыжей коровы смешивать с водой - один из транспонентных замен человеческих жертв животным установлениям.
Саранчу разрешено потреблять в пищу евреям, а она сама пожрала посевы египтян. И кто нынче питается саранчёй? Пророки питались мясом, приносимым с клювов ворон, плодами рожкового дерева. А вы? Позволенее твёрдо, если обилие тех чад способно сохранить жизнь, ибо они как ветер, приносящий или хорошее, или плохое, за всё обязан ты благодарить В-севышнего.
Тьма, так, что люди не видели друг друга. Верховное египетское божество всегда было солнце. Солнце обожествляли под разными именами и ждали от поклонения солнца - света, а поклонение разным "божествам" - это тьма. Свет от Солнца - пособие, вскормление младенца. Все питаются молоком матери? Свет творца не имеет сравнения с фотонами, ибо даже фотоны не несут света в понимании наших органов чувств. Пищу, которой человек живёт, вряд-ли назвать можно солнцепоклонением. Куда как больше! Молоко, которое необходимо для жизнедеятельности младенца можно назвать Отцом и Матерью? Солнце можно назвать Б-гом? Создатель кто?
Смерть всех первенцев. Какими природными явлениями объяснить эту казнь? Может быть с усилением активности гиксосов на границе с Палестиной в 1776 г. до н.э. после смены 12 правителей 13-й династии в Египте за 25 лет, согласно "речениям Ипусера" ("Хевер захватили в плен царя")? Конгломерации бактерий, империи, народы, города, отдельные улицы во время чумы, но не избирательно первенцы.
Роды Идель происходили очень трудно. С каждым часом Идель слабела, жизнь покидала её тело. Возиться на смертном одре она перестала, ибо мышцы, охватывающие таз, одеревенели. Уже, находясь в полуобморочном состоянии, она вздрогнула, слипшиеся в гное ресницы мутно преломили свет, роженица издала немеющий губами вскрик и сдохла. Жёлтый сахар слюны осыпал губы роженицы, фолликулы матки расслабились на веки. Перед смертью, Идель увидела лицо повитухи, сердце которой сжалось к Идель. Идель заплакала и повитуха убежела, не снеся в висках стука крови. Идель поняла, что переходит от жизни в ничто перед этой жизнью, и помнить она уже больше ничего не вспомнит, но как-же выдержать боль расставания с бренностью бытия? Повитухи силком вонзили руки во влагалище и вытащили на свет младенца. И как только на свет появился младенец Хони-Гамегаль, тело Идель похудело-смякло, потухло-обмеркло, сделалось угловатым, опало животом и стало остужаться мёртвым хладом. Повитухи поднесли к лицу кочинеющей рождённое дитя. Душа вспыхнула в Идель: "Он верно будет слабеньким и больным как я. Болезни и невзгоды будут преследовать его пятку всю жизнь. О несчастный мой сын, сколько тебе страданий предстоит испытать, но как прекрасен свет, грядущий после жизни: - подумала Идель и это были её последние мысли.
Повитухи занялись младенцем, бросив: - Так и не разомкнула очи. Бы-бы-бы-ы, бы-бы-бы, а деньжат-то швитко насыпала. Там серёжку с уха сыми, давай-давай, ей уже не понадобится, да на том ухе, на котором она слипла очи, в подушке.
Впрочем Хони-Гамегаль, не смотря на предсмертные агонии своей матери, вырос в очень крепкого мужчину, настоящего дикаря с косматой головой, и шикараная чёрная борода, какую не встретишь даже у меркаторов Сидона, Саббы и Халдейского царства в Мекке, или в Харане, сливались с волосатой грудью. В течении своей жизни Хони-Гамегаль, на удивление многих, ни разу не болел. Голубые глаза и тёмные волосы носил Хони-Гамегаль на челе. Яды, репрессии, чумные хвори, казалось, обходили полногрудого юношу стороной, а мелкие ссадины изглаживалсь с тела как летний дождь под солнцем. Когда болел с попойки Хони-Гамегаль, то не просил сочуствия. Читал Г-мару, впрочем, мало понимал из написанного, но близость ощущал. Помимо неуязвимого здоровья, Хони-Гамегаль годам к семнадцати обзавёлся способностью преследовать стихии и стычки с другими юношами заканчивались для последних угрюмым кулаком и молитвами из Тегилима. Бабы благоволели перед юношей, торопели перед толстым, упористым его нравом. Которым уже стукнуло тридцать, называли юношу: "Капитальный красавчик". Которые вдовы, разрожались: - И какой-же девке счастье такое на роду написано?
Думал Хони-Гамегаль, что лучше ему обзавестисть скромными тринадцатью жёнами, и всего лишь двадцатью пяти наложницами, и как можно скорее избавиться от пытливых глаз пронырливых людей. Мог разгонять тучи взглядом, насылать на засушливые районы дождь, смирять бури, Иокнаанн сеял, купался в расходящихся под ним волнах речки и ветру отдавать указы стал, но более всего был ясен взором, который и притягивал к себе девок, так-же мужичков. Припечатывал к благим делам норов свой и горделив был до крайности соего носа. С купцами Хони-Гамегаль вёл разные беседы. При этих беседах всегда оставаясь улыбчивым и насколько это возможно удовлетворённым исходом дела. Пару раз Хони-Гамегаля пытались проткнуть ножём, подосланные купцами торопыги-бандиты, но после очередной неудачи, когда, чуть не весь рынок загорелся от шаровой молнии в дождь, купцы расспространили слух, будто шар горящий наслал сам Гамегаль и зареклись к Хони-Гамегалю относится, нежели цадик он. Привержен Создателю. Хони-Гамегаль, разве что боялся смерти? Боялся, и не позволял себе думать о Творце, покуда мерзость встречал разъятых тел. Грех не смешивал с чистотой. И там где был - всюду находил явственное подтверждение созданного Им, Чей мир многолик и Царство безгранично. Детишки всегда имели денюжку на соль к мясу для родителей, и милое слово, предупреждающее от неверных поступков, как награду, от Хони-Гамегаля. Даже самые обыкновенные пьянчуги получали от мужчины монетку, если цитировали вслух Тору. И руки Хони-Гамегаль мыл перед едой, только когда поблизости находился чистый водный источник. Полотенцем, на котором кроме пыли, лежали ничтожные тени людей, не вытирал руки, ждал, когда обсохнут, клал на предплечья друзей. Призывали Хони-Гамегаля выполнять хазанскую роль, и вверения эти раздрожали юношу, поскольку нет такогого слова Г-споднего, к которому прикосались грехи человеческие, и быть не должно, а друзей у Хони-Гамегаля нашлось больше, нежели он помнил имёна всех девок, которые встречались на его пути. Помыслы у Хони-Гамегаля самовозвышенны были, огрязнена и мыслями порочными душа, поскольку труден путь по прямой дороге, если постоянно стоит член, но лёгок поступью человек, забывший на миг о смерти и в голове сделавшийся прямым, но далёким от желаний бытейских.
Как-то Хони-Гамегаль шёл по дороге в Ирушалайм, и каждое его движение кричало силой и изяществом, а широкая грудь вздымалась лёгкостью и полнотой духа. Отважно Хони-Гамегаль уже подходил к нахаль Кедрону, ручью, пересекавшему долину, гундосил "анотен лаяэф коах шелем маим" под нос, чтобы напиться, когда его встретила группа людей, собиравшаяся на гору Скопус, чтобы принести на жертвеннике Шламим по-ощрительные хлеба.
- Барух Ата Ад-най Элохэйну Мэлэх гх-аолам амехин мицадэй гавер. Сколько им ещё надо, чтобы с мешком денег считать себя живущими по средствам? Мало дней? Огонь ада?
Уже второй год пределы Ирушалайма испытывали бездожье. Несколько прохожих, заметив статного мужчину в один голос закричали: - Откройте глаза, ведь это идёт праведный Хони-Гамегаль, его молитве внимает Г-сподь. Пойдемте же скорей и спросим волосатого незирута, может этот праведник содействует и выпросит дождя.
- Помолись об окрестностях Кедрона, святой человек Хони-Гамегаль, чтобы небеса оросили землю нашу и сады наши и пашни, к востоку от Иерушалайма долгожданным дождём. Сухими стали листья на деревьях в оливковых рощах, зерно в колосьях раскалывается по-полам, выспается плод из одежд своих, трава пожелтела, дружат зной с засушливым ветром и скот изнывает от жары, пчёлы жжужать перестали, даже шершней давно не замечали мы, шмелей не слышно, и в карманах наших - сыпь...
Хони-Гамегаль ответил воздухом из голосовых труб: - Зачем калеку лечить, а если праведен человек, разве не призывает к Г-споду? А пчёлы завидуют ли львам, что вместо нектара мясо жрать не могут? Завидует ли назорей пьянице? Завидует ли птаха, осязаемая ветрами вашим заботам? Завидует ли ветер в крыльях моли огню. что пожрёт пез остатка любой шекец? Так и нет. А вы - завидуете!
- Есть-ли что невероятное для Т-врца? Попроси, ты-же праведник, - ропотом ответила толпа. - Молись, а Хони-Гамегаль, молись. А!? Весь храм украсили словом чистым, к тебе зачем таиться...
- Чистым?
- Истинно так. Амен!
- Логово волчье своими действиями устроили. А вы чьи дети?, - грузно отвёл плечи от настырчиво вопрошающих глаз Хони-Гамегаль. - Шалом ани ходель. Кабалат оле Мальхут шамаим. Айнохи римат. Ма-ат ри? Шен ака шен, айн ака айна.
- Маим, маим, уморид агешем - закричало несколько детей.
Старики стали жалеть об упущеных для себя выгодах в молодости, чтобы достойно обежать-избежать-перейти взгляд праведника.
- Уморили вы меня, присяду. Какой я грешник. А они... Отчий дом нуждается в покоянии, и вы, сосредоточте молитву свою. Хотя - пустое от вас ждать.
Тогда Хони-Гамегаль велел удалиться всем, ибо среди дамаев нашёл многих людей, поражённых скверными мыслями и подчинённых дурному началу, так что не смог Хони-Гамегаль вознести чистую молитву к Вс-вышнему при надлежащем кворуме.
- Пойдите в дома свои и вынесите печи из домов. Очаги оторвите, минуйте мезузу, чтобы огонь святости пылал явно пред взором. У кого глиняные - глиняные, у кого очаг с решёткой - отломите с решёткой, у кого патрубки стенные, соберетите угли и начинайте жарить праздничную трапезу, вознося как умеете, а меня оставте в покое - здесь в долине, чтобы я смог помолиться Вс-вышенему, может внемлит за вас... Долог час моих молитв, и кратки наказания за вас, кротких. Скудно собрание.
Многие люди послушно тронулись в свои дома, чтобы толочь глину из упоров очагов, и собирать дрова, дабы на свету приготовить праздничную трапезу. Нашлись и те, кто не поверил словам праведника и усомнился. У прочих - была только одна печь в доме, и более ничего. Другие не поверили, что один человек, каким бы он не был, без тимьяна, способен слагать голоса во множестве и знать мишкан. Выставлять на открытый зной печи из тёмных углов не стремились. Жёны плюнули и пошли стирать в мутной воде старое бельё. Некоторые изменили супругам.
После прочтения амиды Хони-Гамегаль очертил возле себя круг на земле, затем ещё один, и ещё, встал в середину круга и выкопал лунку в земле, принёс кувшин воды из пересохшего ручья и наполнил лунку илистой водой. Для отвода людей возле себя с похабными мыслями.
Прах возглашает к Тебе. "Когда заключится небо и не будет дождя, как соль каменная станет земля, за то, что народ согрешает перед Тобою, и когда помолятся на месте сем и исповедают имя Твоё и обратятся от греха своего, ибо Ты смирил их, тогда услышь с неба и прости грех рабов Твоих и народа Твоего Израиля, указав им добрый путь, по которому идти, и пошли дождь на землю Твою, которую Ты дал народу Твоему в наследие. Будет ли на земле голод, будет ли моровая язва, будет ли палящий Шидафон, ржавчина Йеракона, дракон ли с юга прилетит, саранча, червь, неприятель ли осядет теснить его в земле врагов, будет ли какое бедствие, безбедствие, бездействие, или чернота на пророках, какая болезнь, - при всякой молитве, при всяком прошении, какое будет от какого-либо человека во всём народе Твоём Израиле, станет, когда они почувствуют нужду в сердце своём и прострут руки свои к храму сему, Ты услышь с неба, с места обитания Твоего, и помилуй; соделай и воздай каждому по путям его, как Ты усмотришь сердце его, ибо Ты один Возидатель, знаешь сердце всех сынов человеческих: чтобы они боялись Тебя во все дни, доколи живут на земле, которую Ты дал отцам нашим. Возликовали-б если. Вкупе и иноплеменник, который не от Твоего Израиля, придёт из земли далёкой ради имени Твоего, - ибо и они услышат о Твоём имени великом и о Твоей руке сильной и о Твоей мышце простёртой, - и придёт он и помолится у Имени Твоего, услышь с неба, с места обитания Твоего, и сделай всё, о чём будет взывать к Тебе иноплеменник, чтобы все народы земли знали Имя Твоё, чтобы боялись Тебя, как народ Твой Израиль, и дождь да накроет долину Кедрона как обитель Арон Кодеша накрывал Мишкан. Сыны твои понадеялись на меня, потому что я словно ближайший друг у тебя, вхожий к Тебе в любое время. Клянусь великим Именем Твоим, что не сдвинусь отсюда, пока Ты не сжалишься над сыновьями Твоими. Что я ? Исправь восми-кратно то, зачем упорствуют они. Всеми стами тысячь грешили они, один раз содействуй. Прах, прах, прах я - перед всеми делами Твоими, Боже!"
Возвав к Вс-вышнему Хони-Гамлегаль бросил в лунку с водой квашню, размешанную с Кедронским ручьём муку, аспалоф втёртый в тесто, и тут-же у края горизонта с запада показалась тучка и стала возрастать. Затем небо заволокло серыми жирами, знойные жёлтые полосы совсем порядели за стенами святого града, запузырился закат клубящимися парами и ближе к вечеру на долину Кедрона сначала посыпался мелкий, ноздреватый дождь, а через пару минут рванул с неба ливень, и град сопровождал его, чего старожилы горных предместий Ирушалайма не наблюдали с младости своей. Обильный дождь, без грозы и пыли, но тугой стеной провалился на долину, а размер градин оказался больше кориандровых семян. Тугой ливень не останавливался всю неделю. Затопило сады, пашни и мелкие нивы у масличных садов в окрестностях Иерушалайма, земля сделалась мягкой, как булькающее болото. Камни соловели, пальмы стояли как ободранные кошки. Гурты скота комкались, промокшие до нитки и мотали тупыми мордами. Вавилонские купцы перестали давать в аренду верблюдов. Утопали в мягкой земле копыта и разбухли от воды брюхи ослиц. Могильные разломы стали погружаться в землю. Но! В долине Кедронской хоронили многих праведников и жителей Иерушалайма, поскольку воскрешение людей в другой мир начнётся именно в долине Иосафата, наблюдали много кладбищ, склепов, захоронений гнездилось на склонах долины. Обьятые волной дождя пресные воды источников смешались с землёй и стали мутными как ил, понесли трупы. Трава слиплась и проросла корнями, не щадящими пяток в сандалиях. В закрытые ставни летела грязь с потоков. По разные стороны кедронского ручья люди приминули беспокоится о чрезвыайности произошедьшего, колотили заборы, выставляли кастрюли для опары и мешки с соломой, постельное, для препонов, ходили в город, вели беседы и обращались назад.
После продолжившегося около двух дней с шабатом ливня, долина настолько наполнилась водами, что покойники начали выступать из низких склепов и гробниц, где всякого хоронили. Коричнево-красной глиной сделался горб Иерушалайма. Оловом пурпурным открывалась запруженная мелкой рябью долина. Плавать повсемстно принялись мертвецы. Истлевшие кости и сравнительно недавно похороненные тела , трупы, обвитые корнями и ветками, кренились в лужах, бултыхались в болотной няше. Везде стал носиться запах гнили, а в потоке Кедронском, и того подавно, жижа плавала между трупов и кожистых скелетов, как гной в гангрене костей. Алес, кто не верил в невелу при своей жизни - почуяли результативность собственных грехов. То и дело люди в смятеньи наблюдали прибившихся к берегу мертвецов. Все похороненные недавно праведники остались в своих гробницах на высоте, но вместе с тем появлялись из лени тленные тела, которых по прихоти мамоны хоронили где-попало. Сеном и прахом, наполнненые рты мертвецов, ничего не говорят, и только плывут, головой касаясь края берега одиноких колючих сабр. А дождь всё капал.
Многие жители востока Иерушалайма решили, что сбываются предсказания о конце света и трупы встают из могил, значит всем живущим в это время положен пицуц.
Завидев укутанного в капюшон Хони-Гамегаля, большими шагами переступающего хлюпающие лужи, по-колено в грязи, люди вновь присупили праведника и обратились к нему с просьбами: - Великий цадик, цадик, великий, когда-же прекратится волнение дождя, ибо со дней прошлогодней труммы мы не видели подобного такому. Как небо способно выдавать столько воды? Может ли ещё земля выдержать нахлынувшие, словно потопа воды на долину. Юбилей не скоро настанет, да что там юбилей, Адар как ожидать, и как-же нам грешников оправдывать, если демонстрация грехов не прекратится? Сады утопают в хладе, гниют поля, стадам держаться больше нету сил. Помолись, чтобы дождь уступил место солнцу!
- Как вы судили, так и оправдывайте себя. Сгинте! Ниду дожидались, а теперь хотите, чтобы она прекратилась?! Обилия месячного нетерпелось вам, с грехами своими сами и разбирайтесь.
- Ну сделай милость над нами, - помолись Вс-вышнему...
Из глины создан человек. Адам и маим. Для вас - глина нечто обыденное, словно нартик. Всё у вас оттуда, откуда человек делается. Станте людьми! Эйн Адам! Устои свои не попраными оставте. Говорил вам - вынесете очаги ваши, ибо так-же грехи свои вынесите, когда настанет время Эш. Не все вынесли. Не все зачёт над маим из Эш получат. Зачем из плода сладкого просите в купель бездетную вас облечь? Вы требовали дождя полновесного, разве не знали о потопе, с помощью руах? А разве вы как праведники ведёте себя? Велик Г-сподь! Велик Вс-вышний!
- Мы малые, зачем же кости наших отцов перед глазами в таком многочислении?
- Не пришлось бы вам костями только для ваших потомков быть. История пусть научит вас. Вы-же ничему не учитесь. Во всём Г-сподь!
- Так и так мы думали, умоляли, даже деток просили умолять за нас. Ниспослан ты, ибо просим тебя, как посланника Всевышнего. Умоли от грязи, ну умоли, чтоб тебе последнее отдать...
- Сам знаю, тело замотал дерюгой какого-то мытаря, за две лепты, но что я сделать могу? Вы просили калеку оставить жить - вот и нянчитесь теперь. Я калека в молитве - грешен, будто меня коснулась ваша неправедность. И рождён был калекой в потоке слёз. Вот, еслибы вы в полнолуние меня попросили-бы тогда. А так - всё равно воды много, много и утекёт, и много утечёт. Вы правы - я виноват. Я приложил руки. Ну так вы мычать теперь станете, как ослы ваши, или как лев устремитесь грехи сжигать огненным рыком? Как квашню превратить в мацу, чугун в золото - пожалуйте, как козлёнка вернуть в лоно матери, запихать обратно, за чем спрашиваете, как из пыли сделать солнце??? Не любите вы Г-спода, но любимы Им. Не любите себя и не любимы собой остаётесь? Ра! Сет а-рара. Всегда поспешность и гнев. Если и все звёзды упадут с неба на землю, и тогда вы будете избирательны, чего требуете от длани Г-сподней, дарующей стихию? Вы - праведно о себе кличите, а я - грешник. Можно ли хлеб, настоенный в воде, превратить в мясо? От Б-га ли это? Кашерно ли? В хлеб насыщающий огнём из хлеба удовлетворяющего? Хлеб обыденный и в празники приношаемый, в хлеб исключительный и чистый? Я - грешник. Идолопоклонников - тьма! Богу ведомо. Животные питаются хлебом и травою - производят на костях своих мясо. Дурак, коснувшийся Торы - мудрецом делается. А вы священной чистоты просите. Кости, сжигаемые до тла должны ли обратно в творог превратиться? В сосцы, вскармливающие молодняк? В клетках почему птицы поют? Облака что вам напоминают? Что видел Аврахам, когда выходил из пещеры слепой. А мне вот даже косноязычным не удалось сделаться, глуп я, поэтому явно вам и говорю. Сужденья ваши очевидны для троих: кто слушает, и кто первым полюбит Творца? Лукав для прочих гневливый отпрыск, видящий собственое падение. Остальные не судят. Поделится ли кто со всеми, нахлынувшим на него счастьем невзгод, вы делились кое-когда удовлетворением от полученного блага? В Вефсиде вы делитесь кое-как и кое-чем. Вспыхиваете волосами на бороде, когда не можете понять приближение, гундите о стадах, глазами сверкаете, глашатаете, когда на агарот от шекеля вам торговаться осталось в этом мире. На волоске бороды - можно найти переживания дурных приобретений душ. Откельня я пришёл?
- От ручья Кедрона, - ответила толпа.
- Не правда. От возжелания и похотения вашего. От гнева Всевышнего.
В верховном бейт-дине заседали ангелы по-чиненно: Самглаз, Арклаба, Рамеэль, Кокабэль, Тамлэль, Рамаэль, Данэль, Эзэкель, Барокийал, Асаэль, Армарос, Батарэль, Анаэль, Заклэль, Самсапеэль, Турэль, Йомйаэль, Сариэль, Иомйэль, Сатарэль. Все ангелы были с одного видения похожи на бездну, а если долго осматривать со скоростью света в течении года, то как светящиеся кристалы с множествном частиц и самой причудливой формы, словно кристалы нагромождались и выростали из друг друга, образуя целые кристалические семейства кругом, с безчисленными возможными вариантами корпускулярности в общей разряжённости инфляционной проекции. С другого видения, ангелы были похожи на размазанные по плоскости сапфирные миры, но только, которые могут двигаться при всей своей термоядрной изотропности. Разрушению такая структура не поддаётся, пока существует мир, и пока сгустки тёмной энергии витают вокруг ангелов, пространство кормит спинами энергии собранные из прежних частиц аналоги античастиц.
Начальствовал в бейт-дине ангел Семьяз - шесть вращающихся между собой нейтронных звёзд. И пучёк джетов расходился во все точки, еслибы пространство не имело органичивающую измерениями конфигурацию.
Галактики задрожали от звука: - В зал суда приглашается демон Шустрик.
Появился небольшого размера пульсар, очень быстро вращающийся и не понятно по какой причине, вдруг моментально свернулся в крохотную чёрную дыру.
Звук сфер: - Демон Шустрик, не устраивайте в суде попыток изменить наши диффракционные корреляции. Что вы можете рассказать о существе дела, известном здесь под именем Шуррук?
Шустрик: - Да чёрт он конченный и негодяй. Души людские фантазиями неизвестного происхождения разбавляет, пить невозможно. Давече и вообще - тяжёлыми металлами из местного соития двух сверх-новых, дождался нейтронного оргазма и начал втягивать в себя сгруппированные массой элементы после ядерной эякуляции. А это воровство из водорода золота и плутония. Ладно, я его остановил. Но душ много, они - Шуррук, потравили этим золотом, все какие-то гнилые оказались. Стыдно говорить, флуктуации двойных гравитационых парадигм есть начало душ гнить, а след души - лишь вихляющий хвостик в анизотропии. Братья больше синтезируют, чем смерть одного. Вам кто мешал остановить человека Адамом? Пусть бы и оставался в Ган-эдене. Зачем было на частоту потоков расслаивать его душёнку? Сейчас грабите из созданного . Все ведь согласились сделать самое главное творение мелким и ничтожным, чтоб не зарывался. Нам то где? Ведь, можно и нигде....
Унылое мерцание квазара, поражающие на своём пути несколько тысяч миллионов звёзд, воскричало: - Таким образом, вы побочно утверждаете, что участвовали в делах, противоречащих закону масс!?
Шустрик: - Так а чё там противоречить. Всё - ведь - ничто. Делец он, Шуррук с умыслом. Я же ведь сотрудничал как всегда, так и прошлой стадии. Если заглянёте, доказательства подверждающие имеются. Гончие грамоты могу инвалировать.
Звук гравитации: - Какие отнашения вас связывают с демоном Шурруком.
Шустрик: - А какие отнашения... Гипер-сингулярные, сугубо субстациональные, пустые, можно сказать, отнашения. Прячется он во мне, тарнголь, кукарекает, чудит, синтез разрушает, пакостит, когда я становлюсь чёрной дырой. Нашкодит где-нибудь, фотоны раздаст, поле для слияния, и - брысь, рассказывает о порочности своей. Ховается значит...
Звук кварковых построений в дезорганизирующую-комбинаторную струну: - К ответу будет призван Базон Хигса.
В бейт-дине появилсь точка с вращающейся воронкой
- Я не Базон, а бозон Хиггса назвали. А-а-а, и спин у меня другой, Хотя Х-х-хуй с ним, - мне больше по вкусу называться Георгий Антоновичем. лучше Анатольевичем, с приставкой Вассерман. Чё мне парансу дадут, если я фотону изменю траекторию проэкции? Или опять докучать вам, избранному собранию, как докучать избранному собранию?
Звук энергии двух галактик: - Суд скептически относится к данной несущественной формулировке. Что вы можете пояснить по поводу поведения существа, известного здесь как Шуррук.
Базон Хигса тоскливо: - Так вы человекам несущественные формулировки даёте, а они вас обзывают... Перемещается он с помощью Шустрика между мирами. А я Шустрику должен, поскольку моё взаимодействие остаётся не подвластным гипперстензии модуляторной апроксимации, к которой прибегает Шустрик. Трудно-улавлимая структура он - Шуррук. Как, впрочем и фон от волновых линий дисперсионных офиляций. В чём его кажущаяся уверенность, момент удаления синхронно-замирающих лучевых потоков, скорость при объёме падает, тем и шастает по Вселенной - в инфракционной зависимости от потоков, линяет атомарными единицами наверное. С прибавлением кванта к дуговой волне.
Галактика, состоящия из одной гелиевой пыли: - Знаем мы ваши оправдания. Тебя бозон хиггса зачем выявили для правильной работы мира, что-бы ты нам строил несанкционированные догадки?
Шустрик: - А она, воля ваша, ничего и не строит, это с помощью него можно фотоны построить, так что тут увольте, коментраий не слишком уместен.
Гравитационный поток: - Отсутствие у вас, Шустрик, веры в Суд, не убавлят ответственности за уклончивые комментарии. А почему вы улыбаетесь Шустрик, если знаете, что мир будет свёрнут без вашей помощи?
Шустрик: - А почему это досадное предубеждение должно волновать меня так-же положительно, как и отрицательно?
Звук разбегающихся сфер: - Вопросы здесь компетенцию имеют, отнюдь, не вашу. Вернёмся к сути рассматриваемого дела. И где нынче пребывание демона Шуррка?
Базон Хигса: - В долине Иосафата. Забавы ради решил всех грешников в долине из могил вытащить раньше Судного дня. По мнению Шуррука, это составляет одну из форм существования материи.
- А ещё, гетерояльность, - пропищал Базон Хигса.
Другой бозон хиггса - Мне можете слов больше не давать.
Сближающиеся галакти, туманно - Соберитесь Базон, соберитесь в что-нибудь удобно-предсказуемое.
Базон хиггса - Уже почти.
Тензор замкнутых пространств - По-мимо неадекватного поведения в суде, Бозон Хиггса, вам есть, что добавить?
Базон Хигса - А ещё, а ещё, а ещё - Шуррук обзывает себя: "Дитя квантовых флуктуаций"
Ошибка сегментирования: - А не являются ли сии слова, клеветническим выпадом с твоей стороны, Базон Хигса?
Базон Хигса: - Никак нет, из своих слов я не извлекаю никакого для себя интереса. Сенсорную тензорность, вы же тенденциозность моего умножения чисел не в силах доказать, так и говорил намедне Шуррук, дескать он ни кто иной, как "Дитя квантовых флуктуаций" , а померить их сможет лишь тот, кто обладает логмарифмической линейкой из цилиндра Ашурбанипала.
Ангелы подняли шум: - Ну это уже явное богохульство. Математику использовать для высших сфрот....
Демон Шустрик: - Верните нам всем деволюцию, Верните нам всем деволюцию энергии к крипто-глюонному царству. А иначе вы тут все с ума сошли. Прибежище многослойных спинов, понимающие только страх разрушения ваших структур. Вы во вселенной ведёте себя как было уготовано изнавечно вам, а все ведь только алгоритм модуляторности хаотических инверсий. Огрызки материи.
Сатарэль зачем-то заметил: - Запрещается служить Всесильному иначе, чем это установлено законом Торы. Нарушение правил служения Всесильному может истолковываться - как идолопоклонничество. Самонадеянность принявших служение, есть такая пометка в ходе допроса? Так. Самонадеянность карается всеми законами, которые движут материей, поскольку законы безматерьяльногых проэкций не имеют ограничений.!Возможно ли, что некто принебрёг из числа временно девальвируемых структур?
Йомаэль: - Успокойтеь. Давайте всё-же вести себя транспорентно. Итак, вернёмся к делу. Шустрик, что вы все-же можете нам прояснить по существу рассматриваемого вопроса?
Демон Шустрик вновь превратился в дико вращающийся пульсар: - По существу? Да мерзкое и паскуднейшее он, Шуррук существо и всё тут. Чего говорить? Препоганейшее существо. Ему, к слову сказать, босоногому чёрту, Шурруку, люди и поклоняются, жертвы приносят. Кабаллу изучают. Маленькие они ещё, правда, ослята...
Семьяз, перешедьший из звука сфер на сдержанность световых потоков, кивнув Кокабелю, пославшему довесок гравитации: - Ни к ангелам, ни к людям, объявленными святыми, тем более демонами, нельзя относится как к божествам. Запрещено обращаться к ним, или к кому бы то ни было, особенно к тому, кого и нет здесь, кто и умер, не встречаясь с молитвой, либо прощением. "Не создавай кумира" - запрещает верить, что кто-то обладает самостоятельной, неподвластной Всевышнему силой, будь то элементы зримого мира, или частицы, из которой состоит энергия, поскольку подобие означает идентификацию, а идентичность не есть пропорциональность, но лишь способ изучать окружающее, с целью приближения к Т-ворцу! И ничтожность объявлений.
Ошибка сегментирования - Вполне согласен. Заниженность цели явлений, может стать упорной демпферизацией влияний как таковых.
- А почему я здесь? Они, те, кого Всевышний создал - все наделены душой.
Одна сфера: - Един подсчёт для грешников и праведников. Мои.
В инфернальной клетке Лугальбанда: - Безтелесный мир осязаем! Я Лугальбанда.
Волновой поток гравитации: Уймите бесноватого!
Вернувшаяся невозмутимость в звуке галактик: - Таким образом порча восприятия людям, которые рождаются сейчас, карается. Демон Шустрик должен немедленно отправится в долину Иосафата и запиреть в себя на 333 потопа демона Шуррука. Аннигулирующие системы для демона Шурука назначены, исходя из декомперссивной значимости саморегуляции системы.
- Отчего же ты сидишь Хони-Гамегаль меж пределов долины, чтобы слушать блеяние голодных стад?, - с таким вопросом обратилась группа люей с посохами к Хони-Гамегалю. Праведник очнулся и медленно обвёл толпу еле проясняющимся взором, и выкатываясь глазами, поперхнулся.
- Вы просите меня по-молиться, чтобы дождь был прекращён?
- Не такого мы ждали от тебя, Хони-Гамегаль, когда просили вознести молитвы к Творцу за ниспослание дождя, но обильного неба над головой для полей, закупки ячменя в счёт виногрда, чтобы злак рос и наполнялся, чтобы пересохшие канавы возвратились хладом живых источников, да пускай бусины Назорета светятся на грудях дряблых наших жён, чтобы стада могли вольготно пастись на пастбищах своих, а их эймурин приносился вовремя в жертву благодарений, чтобы земля зеленилась травой, а могилы наших отцов не тонули в грязи, наполняя долину зловонием, чтобы дождь пролился и снова воссияло солнце над Иерушалаймом!
- Заибали, а почему вы не просите воздуха для лёгких? Не слишком ли много грешник вообще просит буквой повторяющейся? Кал животных - вы просите, - произнёс в сторону ливня, уносящего слова, Хони-Гамегаль. - И ваши женщины, матери, дочери ваши, о которых думать мне приходилось, больше чем их колличество мне Всевышний не даст. Я их многих ибал, правда нежно, не так как вы. А вы с каждой буквой просите больше дозволенного.
- Для детей ведь. Для сынов наших и дочерей молоденьких. Любых дочерей дадим тебе. Как ты молился о дожде, чтоб он настал, так же помолись, чтобы он прекратился, - настойчего произнесла толпа.
Но ответил им Хони-Гамегаль: - Я у вас просил нечто более, чем вынести очали из домов? Теперь рыдайте водами из глаз, чтобы солнце воссияло.
Люди принялись непонимающе опускать глаза.
- Идите посмотреть к овечьим воротам, цел ли ещё камень находок Эвен Гато'ан.
- Цел, - ответила хором толпа.
- Идите, и посмотрите.
Хони-Гамегаль: - Так научили меня учителя: "никогда не молятся об уменьшении слишком обильного блага." Тем не менее, приведите мне которые состарились, молодого быка для благодарственной жертвы, хм, хк-ков, решим, и не будте впредь понурыми, опуская голову перед благодатью, подобно вашим овцам, промокшим до нитки, но ищите радугу, шин будет перед вами. Шалом ба -а Шем! Мальхуто меолам веад. Груди ваших жён не бывали отвислыми. Шлейха: Но если отвисли - жён правильных вы не взяли за собойю. В молодости возьми, и в старости - ибо ты человек глупый, вмотающий в шею себе законы человечьи, не знающий, в молодости, либо в старости святость постижения истины к тебе прийдёт. Шабат: - Молоком достойным питать будут детей ваших, и не изнемогут. Другая печать на них наложена будет. Жёны согластны? Мужья согластны?
Толпа жён заголосила в один глас: - Мужья наши, основа наша.
Кто-то задул в шофар.
Хони-Гамегаль надавил большими пальцами рук, обхвативших голову быка на глазные дуги и стал просить у Бога прощения за животного. Потом ножом перерезал артерию на шее. "Караю за многих, душу увидешь в присоединении к огню. Чист? Нет не чист, но дело сделано..." Кровь, изрыгающимися струями забрызгала в лунку, где ранее Хони-Гамегаль оставлял квашню. Из рук пытался мотать бык головой и очень хорошо умер. Сказал себе Хони-Гамегаль: "Более отныне не мерзкую для чистоты помыслов воду из всякого источника, неискушённую халяв, но чистую буду искать в себе. Кровь-же - есть очистительная жертва"
И вот, разверзлись тучи и наступил палящий зной. Пар поднялся от земли так, что запахло большой гнилью, а из луж показались трупы, ибо в долине Кедронской много кладбищ и много истинных праведников похоронено для воскресенья в будующий мир.
- Не такого зноя, обнажающего трупы гниющие я просил у Тебя, но ашамаим благосклонного, дарующего земле тучность, травам всходы, а садам щедрые плоды...
И по речению недовершённому Хони-Гамегалем воцарилась над долиной хорошая погода и люди занялись своими делами. Трупы убрали до наступления серебристости в красном закате.
Только тогда Хони-Гамегаль почувствовал боль в сердце и устрашился. Так грешен он был перед Властителем миров. Перенёс камень Эвен Гато'ан к потоку источника Кедронского и поставил среди кладбишь. До смерти разговаривавший молитвами не пил молока. А умер Хони-Гамегаль в двух днях пути от Дамаска, в то-же время, где к Савлу присоединилось пророчество. И умерло в тот год так-же человек много, как трупов за дерзость Хони-Гамегаля.
Из дневника некой
Лукреции Спэлл
... Моя жизнь никчёмна и пуста, где же молодой человек, который смело и без церимоний овладел бы мной. Годы скачут ветром, тень морщинок брезжит под глазами, уже не так пышна как в молодости грудь, а задница, да что там говорить, пропал задорный блеск в глазах а "его-единственного" всё нет и нет. Преграды недр моей кифары одеревенели. Одинёшенька я. Позарится ли кто, да что там, я и сама строптива, для мыслей, подобного рода, тревожищих сердце. Время следует по-пятам. Никто из подруг моих не замечает как я им дарю подарочки, втайне ненавидя их коварные отверстия, принимающие в себя мужчин. Робщу на них, и они, незлобливые, щерются от меня. Ах, где они те мужики, которые не могли без тайного удовольствия смотреть на мои бёдра и грудь высоченную в молодости. Но и бёдра, такие манящие, сделались печальнам отзвуком былых-потешных мужьих голосков, которые наделяли их срамными эпитетами. Огузок, свиная жопа, вот как назвать мои тогдашние прелести теперь. Грудь, впрочем, и в молодости была небольшая. Всё тело моё, все ресницы и брови так подвластны ветру на склоне, когда я, дурочка тринадцатилетняя вывешивала бельё, постиранное мамой, мягкий хлопок одуванчиков, безудержный порыв, вереница пылинок от завеванного гумна и опять месячные. О мои формы тела - Они привольны, они пышны и очаровательны, но я не уместна иметь их вечно... Как-бы мне хотелось вернуть эти неловкие и забавные наблюдения мужчин за моими, полноватыми, упругими, шёлковыми некогда, ягодицами... Не хочу говорить, так быстро и неспешно для меня всё улетучилось. Зачем мне эти краски, маскарографы? Признаюсь - не на что глядеть. Но я была стройна и... Беспощадное Время слов таких не знает.
... Грибов насолила две бочки, но с кем их кушать долгими вечерами. Уныла и грустна печаль моя. Отпела юность песнь вишнёвую и губы пыльным пледом осени накрыло...
... Сегодня, возвращаясь с дальнего ручья, решилась я зайти в еловый лес, чтобы набрать там земляники. И прикорнула у куста под заурядный шорох леса. Протяжным сном в один момент забылась, и слышалась кукушка. Очнулась поздним вечером и дабы скоротать свой путь, решила через кладбище свернуть. На том погосте повстречался мне мужчина с тонкой бородой, в широкополой шляпе, с подтяжками на брюхе. Странник стоял возле одой могилы с фиалками в руках. Я окликнула его и поразилась глубокой голубизне глаз, печальным морщинам на гипсовом, как маска, лице. Словно вещий волк возвышался он над могилой, держа в руках цветы, и был особенно обворажителен такой скрытой в облике тоской, какая встречается в одиноком озере на закате. Мы разговорились и я даже не заметила как долгие, и удивительно нежные поцелуи увлекли нас в беспечный жар томительных ласк. На следующую ночь я бежала на кладбище так, что искры выпрыгивали из глаз, туманной пеленою грезился восторг, а грудь болталась в стороны под ночьной рубашкой, тонкий халат упоительно прижимался к налившемуся от предвкушения телу. Живот стонал, снедал, оплывал колючими снежинками, и опухал, наполнялся, и сама я была этому рада. Ноги почти не слушались меня, стали воздушными и летели, летели так, что трава под пятками слагалась мягким пухом. Мы впились губами друг в дружку и необьятный вихрь страсти закружил мою голову опять, а земля могил стала нам постелью. Шуррук - так завут моего любовника, ласкал меня долго, что ночь забылась и через ресницы я смотрела на него. Тогда онихи показал истинную природу вещей, бездну всепоглощающего пространства, которой нет конца.
.... Сегодня для меня состоялся весьма знаменательный день. Я волосы уложила словно на венчанье. Шуррук пообещал вознаградить за мою изворотливую смелость, сделав самой привлекательной женщиной на земле. Подарить невозбраняемую "гордость" такой унылой, такой, как он говорил "юнной порхательнице безмятежных дум", мне, такой уже увядшей, старой, растолстевшей в сраке, а ещё красоту, блистательную наружность, перед которой покинут цветы свои клумбы, а птицы защебещут сладкоголосые рулады, падая с неба ниц перед прекрасным видом соблазнительной молодости моей. Скитаться за мной начнут беспечные повесы и толчея сметливого народа. А я стройная, прижимистая сделаюсь, юна и умна, как в двадцать лет. Точно вам говорю: мужики не только примуться меня ласкать, пытаться дотронутьяся решительно, но и лакать мою мочу языками станут робкие недотроги . Другие почтут за честь носить меня на руках, за небрежный взгляд, брошенный в их сторону, отдавать сокровища и дома, несметную добычу с факторий понесут к моим ногам, любовью нежной окружат, лишь бы коснуться моих новых прелестей. Смелые юноши без тени смятения будут убивать друг друга, в ломбард кидать свои семьи, продавать дворы и хозяйства, снимать с шеи цепи золотые, за тем только, чтобы увидеть лик мой вновь. И всё это сбудется сегодня и станут все вокруг очарованы, стоит мне только прийти в тринадцать ночи на кладбище.
.... Да. Действительно огромный мир я увидела воочию там, где не ступала нога человека. Закатываются мои глаза, когда я пытаюсь написать все подробности. Завтра.
... Шуррук попросил меня после венчания, выполнить одно, не сложное поручение. А именно: в полуденное время, после двенадцати дня показываться иногда на кладбище, том самом, на котором мы с Шурруком по-любились при луне, и продавать желающим синие букетики надежд на счастье. Этих самых синих букетиков Шуррук мне подарил целый мешок. А в мешке их оказалось ни мало. И в том случае, если какой-нибудь мужчина на кладбище вдруг проявит интерес к букетику фиалок, и окажется зачарованным моею красотой, то я должна буду ему сказать: "Лаванды горные есть", а коли он не согласится на лаванды, предложить эдельвейсы, а если и на это не согласится покупатель, то тогда мне необходимо опустить глаза и сказать: - "Сегодня в полночь на этом самом месте" .
... Пришла на кладбище нынешнем днём. Народу было едвали дюжина на кладбище, но я не смутилась и стала предлагать людям букетики скромных надежд. Сначала от меня престыженно шарахались почти все, гундели под нос бессвязные фразы, стеснялись и морщили брови, как только я подбегала с васильковым лукошком, но за полдень букетик фиалок приобрёл один вдовец и предложил встретиться с ним вечером около скорняжной лавки. Оказался вдовец владельцем этой лавки и после проведённой со мной ночи даже подарил колечко обручальное своей покойной супруги.
... На следующий день я была в радушном, если не сказать: "радушном" настроении и уже открыто заглядывала в глаза посетителей кладбища улыбчивой грустью. Люди стали нет-нет, да покупать букетики фиалок и складывать к подножиям мемориальных плит. Но самое примечательное случилось к вечеру. Мною овладели двое копателей могил - это было невероятно! Таких продолжительных утех мне не случалось испытывать давно. Как-же стремительны эти герои с лопатами. Утомлена была два дня.
... Понедельник так безумно скушен... До черезвычайности. Мизерно покупали цветы и юноша, пришедьший на могилку своей матери поплакать, оказался так робок, что кончил от моих ласк ничтожно быстро, не успела я бросить лукошко с букетиками фиалок в кусты. Копатели могил сегодня опохмелялись и были так вонючи, сволочи, что, прямо скажу, отвратно даже было к ним подходить. Скучен, ах как скучен понедельник.
.... В четверг к нам на кладбище привели стражу города, чтобы они научились шаг держать в тишине. Маршировали два часа. Сколько угощений я узнала от одного бравого солдатика, что имени его даже не помню. Помню ласки и вальяжный трепет, когда он кончал. Говорил, что задница у меня "хоть куда". А в пятницу меня приметил сторож кладбища. Мы с ним провели три сладких ночи в угрюмой сторожке, пока его не разбил инфаркт.
.... разойдётся ли завтра лукошко с фиалками по рукам?..
... рыбники, напыщенные кондитеры, словоохотливые интриганты, престидежитаторы, стряпчие холуи, отъявленные адвокаты, наивные глупцы-бондари, содрогающиеся люди книг, мешатели говна, пасечники, трубочисты, мечтатели судеб, заезжие купцы, укротители своих похотливых жён - разницы нет, я их всех трахала сверху.
.... Дух захватывает от мужиков. Они все такие разные. Дураки конечно, но у каждого по форме свой член, на других не похожий.
... Нынче случилась на кладбище пурга, я скрылась за верандой часовни. Мой друг, недавно оказавшийся мне милым, терзающийся невозможностью навестить могилу своей тётушки, которая его воспитовала в детстве, встреченный на веранде часовни, долго сетовал на то, что не может почтить своим визитом сестру, с которой договорился на сегодняшний вечер отметить день кончины родной тётушки. Ерошка. Я ему была тётушкой всю ночь. Волосы у мужиков на голове супряжестые, глаза нрава не имеют, но он к груде моей прильнул. Ах, что за наслаждение, вы и представить себе не можете, обнимать робкого мужчину и слышать его сердцебиение, когда твёрдый член настойчего касается низа живота. Был он так красноречив, и мы переночевали ту ночь на веранде часовни, но он холодным к моим ласкам оказался, когда наступило утро. Нужно как-то схоронить его тело, что-ли. Да на фиг он нужен. Пусть полежит в кустах. Копателям могил, опять таки прибавка. Схоронят и мне от ихних ласк перепадёт. Затейно как-то всё происходит!
.... Новый сторож кладбища оказался ещё ого-го. Потный, рябой, но дело по-мужской части у него норовистое. Зайду через пару дней. Пусть пока отлёживается.
... А букетики синих цветов стали неплохо расходится. К вечеру все расподаю. Качуют между людей. Корзинки с яйцами и булочками мне дарят, колечки даже, бывают из золота, а булочки я ем, и самой не приходиться готовить. Так я научилась вскруживать голову любому мужчине. Они стали просто волоком увиваться за моей юбкой. Появились и женатые кавалеры с приданным. чиновники, склонные к тайным адюльтерам. Проще нужно быть с мужиками и менее упрямой - они же ведь такие недотроги и трусливые шалунишки. Прям, ого-гой!
... Вчера я как всегда оделась в незатейливое платье, повесила на грудь гранатовое ожирелье и отправилась обычное на кладбище, поскольку давно уже поняла, что всё это яркое трепьё, пёстрое многолепие в уборах, излишество строчек на топорщащихся юбках, оттеняющих маленькую грудь, стычки на колготках, какие доставляют незатейливую радость юным глупышкам, наивно представляющим себя изысканными обольстительницами - ничто, павлиний пух, по сравнению с моим знанием природы дурных как дети мужчин, и знание это увеличивается ото дня. Ведь лишь я одна, может быть, только и знаю, чем проще ты облачишься, и чем искренне-печальную непостяжимость явишь в глазах, тем быстрее любой мужчина проникнется обжигающим сердце желанием разгадать эту таинственную поволоку моих глаз, и затем так захочет, что пускай бы у такого мужчины была и сотня жён. Они - глупы, а я знаю, как мужика любого пригвоздить к себе. И гвоздей для гробов после смерти сторожа кладбища я унесла целый кулёк. За сим и будет ловить для мимолётности грёз счастье.
... А почему бы не потребовать от этого, как его, тетерев один тут переспал со мной - паталогоанатом. Пускай платье мне красивой купит. Купит-купит. У него слюни изо рта так изобильно бежали, когда он пол часа пытался кончить, что купит. Теперь то я уверена точно - все мужики на свете будут лежать у моих ног.
... 25-го числа на ярморку попёрлась. Пьяный дурачёк мне попался один. Полоумный. А и - ничего себе. Тощий, кривой, говорить не умеет, а стоит у него...
... Такой прекрасный день! Я встретила одинокого мужчину с девятилетней дочкой на кладбище и влюбилась в парня без оглядки. Я не помню других мужчин - они для меня мреж мятежная, суета, судьба-венчальница, скрывашаяся за гаризонтом, до одури не помню бывших ухажёров-волокит. Дурноголовых пьяниц, ни на миллиметр не осознающих чего нормальной девушке обязательно. Мне так понравился этот мужчина, такой молоденький, степенный и благовоспитанный, нету ещё и сорока. Зовут Элдридж. Предложила ему купить букетик синеньких цветочков на поминовение. Он потерял свою жену ровно год назад. Его брюки, его глаза, его прямой нос и сомкнутые в еле уловимой тревоге чувственные губы, лёгкая щетина на щеках. Я влюбилась, назло себе, в этого паренька с рыжими волосиками на руках с первого взгляда. И он насторожился, увидев меня. - Вижу, вы чем-то опечалены и томитесь, - молвила я мужчине. И он поведал мне повесть о том, как целых полгода выхаживал свою больную жену, навзрыд лепетал, как после её смерти от рака долго не мог смириться с потерей. Как дочь его Нина, стала после смерти жены единственной кровиночкой и отдушинкой в сердце отца, солнечным лучиком во мрачном царстве угрюмой печали. Не много распоясалась, но это должно скоро пройти, по его словам. Хруснуло в плече, хруснуло в стопе, и я его захотела. Мы долго вздыхали и вспоминали покинувшую так рано супругу Элдриджа. Конечно я согласилась с его любовью, болью, отчаяннием по покинувшей жене, так беззаветно, внезапно для вечности, что все мои мысли сконцентрировались на молодом вдовце. Должна отметить, мне не слишком пришлась по вкусу его черезвычайная увлечённость покойной супругой, впрочем, постирать брюки его я хотела. Тронувшая меня тоска в впалых щеках от холостятской еды, долгие сетования на свою нелёгкую судьбу, одичалые всхлипывания презрений в адрес сложившихся обстоятельств, сухие вопли отчаяния. Короче, я вся прониклась к нему. Покуда его дочка Нина резвилась на кладбище, собирая жёлтые одуванчики и вовсе была озабоченна палящим солнышком и весёлыми веньзелями на оградках могил, я решила во чтобы то ни стало спасти от печальных грёз этого красивого вдовца. Целовала упоенно. Но знаю, он будет счастлив, если мы вступим в брак. Желательно - законный. На этом моя твёрдая убеждённость.
... Сегодня погода пасмурная. Синие цветочки дрожжат в моих руках, капли осеняют чело сквозь капюшон, букетики сложены в кристально-лазурном лукошке на предплечьи. Я увидела Нину, дочку Элдриджа, которая не смотря на пасмурные тучи, прибежала резвиться на кладбище раньше своего отца. Как-бы мне хотелось взять в руки бичь, толстый, упругий, хлёсткий, и гнать эту Нину долго, нудно, по спине, пока она не скорчится от боли, и не скроется от моих глаз, а толстый, упорный нрав Элдриджа опять овладеет мною. Мы поздоровались, она такая маленькая дурёха! Мне пришлось обратить внимание этой непоседливой сучки на себя, подарив той неколько леденцов и синий букетик неспешных забот, который мы вместе с девочкой положили на могилку её матери. Дурочка сказала, что Элдридж опаздает на час, из-за внеочередного контракта. "Лишняя халтура не запаздывает, деньги нужны от любого мужичка, пусть даже самого любимого, и конечно забота, и положительно покорность перед моим влагалищем, так давно не знавшим чужого языка, всё в наш дом, всё в дом наш он понесёт. Мужик должен нести в дом, мужчина... такой хороший этот Элдридж. Я ему сама покажу бездонный мир перед ногами" - подумала я, и долгие головокружительные воспоминания так увлекли вихрастую голову мою под чепчиком. Ах, не верю, распочатый край, не верю, что он будет мой, он будет мой. Всё, решено!
Когда мы присели на лавочку возле могилы усопшей, я спросила Нину: - А ведь твой отец меня отверг.
- Знаю, - улыбнувшись, ответила эта крохотная блядь.
- Ты хочешь узнать настоящую правду о своей матери?
Нина покосилась угрюмым зырком, припухла щеками и сложила руки кулачками на животе, недотёпа. Затем начала отпрыгивать, но я её вернула крепкой рукой, тогда она посмотрела на меня с явной непокорностью.
- Если желаешь узнать как, на самом деле погибла твоя мать, давай отойдём в сторонку, подальше от её могилы.
- Но ведь мать моя моя скончалась от дурной болезни, на беду пришедьшей в наш дом, - пролепетало пустоголовое дитя.
- Что за вздор, дурёха, вовсе нет, какая простота. Ещё скажи: скоропостижно... Ха-ха-ха! Твоя мать ничуть не умерла, а просто бросила вас. Убежала. Милый отец не посмел бы тебе рассказывать всю правду, поскольку считает твою головку крайне несмышлёной. Но тебе ведь скоро исполнится десять лет и ты уже совсем взрослая, не правда ли? И пора тебе узнать досадную истину, о которой, разве дурной кот Дорофей не догадывается только. Здесь мы с тобой сидим, открою, пускай эта истина изольётся в твои крохотные ушки, как у ослика Иа. Да-уж... Знать истину тебе придётся рано или поздно. Случилось так, что мать твоя часто изменяла отцу, распутничала с разными мужиками. Да-да, не удивляйся. Ведь скромный твой папочка очень хороший человек, Элдридж. Ах... Но слишком безропотный и мягкотелый. Он сентиментально переживал измены жены и умолял вашу мать прекратить мерзкие встречи с порочными мужчинами, но она спала со всеми подряд... И даже в мыслях не оставляла себе покоя, во всём виня мужа, что он не может кончать как положено, в нужный момент. Ты знаешь как кончают мужчины в твою щелку, из которой ты писиешь, , что, ты думаешь бедная тварь, мол писька у тебя для того, чтобы писить? Бестолоч! Знаешь как классно, когда ты писиешь, а мальчик втыкает в тебя свой член... А когда ты любишь мужчину, и другой обварожительно ласкает тебя нежно везде? И все они - твои, эти бедолаги с членами. Да ты только пока одного мальчика захочешь принимать в себя, и вонь будешь всячески лечить подручными средствами. И кончает он там, где ты готова? Я тебя научу, чтобы все остальные девчонки считали твоё личико венценосным. Принцессой будешь, ежели изловчишься мыть, где я тебе покажу, а смазывать себя в подляжных местах необходимо... Мне твой отец нравится, а ты говори ему, что я лучшая из женщин. Можешь такое сказать? Давай не куксись, лепечи ему про меня, что я самая лучшая супруженича ему буду. Лепечи дура. Лепечи, ух как лепечи!
- Что вы такое говорите, бабушка?
- Поверь мне, обманутое дитя, ты ещё бунтуешь, пока не в силах понять всю суть происходящих с твоим девичьим телом перемен, но как прекрасна бывает влекомая изнутри живота страсть, что ты и помыслить не можешь, упиваясь до одури ласк и прикосновений стоящего мужского естества. Твоя мать - коварная особа. Когда ты была ещё совсем несмышлённой девочкой, твоя мать ночевала у хорошенького такого кавалера. И вот однажды она решила погубить твоего отца.
- Как это? - недоумевала сопливая бестолочь.
- Отравить - возмутившись на миг, ответила я, - Да-да, твоя мать решила отравить Элдриджа, а тебя затем увезти в далёкую страну, где живут монстры, пираты и негодяи-пикачу, чтобы в этой стране продать тебя в детский дом. И оставив тебя в детском доме, где не только дети без матерей и отцов живут, где режут кости и выкалывают глаза, твоя мать намеривалась выручить кругленькую сумму за безценную твою головку, а на эти деньги найти себе молодого ебарька и жить с ним в плотских утехах.
- Ой-ой-ой, что-о я вас не понимаю совсем. Почему?
- Потому, что твоя мать ненавидела отца. Любила и желала большего. на что он способен. Потому что так повелось у ей. Потому, что она бесчувственная шлюха, вот кто твоя мать, похотливая мразь, поганая шалашовка и кудлятина блядская, впрочем, как и все мы. В детский дом, да-да, в детский дом к пиратам хотела тебя отправить.
- Нет, нет, нет, - пустила струи слёз из глаз несмышлённая Нина, - Моя мама любила меня, она не смогла бы так поступить с нами.
- Да, верно, об этом я не подумала, сомневаюсь, что ты поймёшь, твоя мать любила тебя, вероятно избегая с подолом юбки полной жизни, стремилась запутать нрав, грезила о мужиках, что обеспечат жизнь её, и тебе - маленькое отродье. Мужика она искала, чтобы всё поправил, понимаешь, дурёха, мужика. Чтобы был тот мужик такой-же хорошь, как твой отец, понимаешь. Но только сильный, богатый, надёжный, опорный, не ведающий о прошлых бабах, цельный, руководящий, и способный в день по семь раз доставлять удовольствие своей супруге. Язык и палцы мужику для чего нужны? Маялась твоя мать. Искала и стала проституткой у пиратов. Смерть так приходит внезапно. Убили матушку твою из-за слабости на передок. А я хочу чтобы твой отец был счастлив, и тебя сделаю пригожей девочкой к выдану. Ты полагаешь, что отец твой вернётся, вернётся мать твоя к отцу? Она хорошая, твоя мать, она тебя любила, хотя и плохо умела это демонстрировать, не стала искать пищи, самой ей не хватало. Уехала в другую деревню, потому, что не смогла продать тебя в детский дом. А там, в другой деревне твоя мамаша, тьпфу, ваша мама, тьпфу, ёб твою мать, умерла. От разрыва влагалища. Кинула вас с Элдриджем, моя маленькая сволочь, кинула, да и нынче сгинула в объятьях шатающихся огульно мужиков. Вот так. И Ты, дитя, не осмеливаешься это просто признать.
Девочка Нина разразилась ещё более обильными слезами, тогда я схватила её за руку и принялась шептать: - Не плачь, не смей плакать, ты уже взрослая. Тебе уже почти одинадцать лет. Хочешь вновь увидеть свою маму? Хочешь, говори-же скорей хочешь! Она вернётся к вам как прежде и будет вновь любить тебя и твоего отца. Играть с тобой утренними восходами перед работой, утри слёзы, дразнить тебя щекоткой, дарить подарки, петь на ночь песенки про душку-ослика, обнимать и целовать тебя в лоб перед сном. Хочешь, что-бы мама вернулась?
- Д-д-а, - вздрагивая от слёз выкрикнула эта сопливая уродка.
- Вытри слёзы тогда и выше нос дурёха. Я тебе скажу сейчас и ты внимательно слушай. Дождись пока твой отец нынешней ночью крепко заснёт, в полночь найди шкатулку с бязевым оттиском, где отец складывает деньги от халтур, они понадобятся, что-бы выкупить у монстров твою мать. Из дома незаметно выскользни и беги скорее прочь от дома на кладбище. Я буду тебя ждать около могилы твоей матери. Мы раскопаем могилу вместе и ты сама убедишься, что там никого нет, и в помине не было. А потом я сопровожу тебя в соседнюю деревню, где и живёт твоя мама. Потом мы её вместе похороним. Только чур, отцу ты ничего не скажешь про наши с тобою переговоры. Этот разговор, он строго между нами. Дорога к матери сковержная, долгая, идти по ней частоколом, поперекью, можжевеловым кустом, вообщем беги.
- Я сейчас побегу.
- Ни слова не говори о... о том, о том, что встретила меня, иначе отец больно накажет тебя за подобные шашни.
... Пишу через неделю. Бескрайня радовость моя и ликованье. Девочка Нина и верно пришла на кладбище в ночь, когда я ей зашептала уши и ждала уже в условленном месте, около могилы усопшей. Правда денег при ней было, разве что на пару синеньких букетиков. Мы вместе с девочкой разрыли могилу её придурошной матери, посмотрели на крышку гроба. Девочка сползла в могилу и стала разгребать комья земли с крышки гроба, захлёбывая плач.Тогда я несколько раз ударила противную дурёху лопатой по затылку , вытащила на лунный свет, её тело и отрезала штыком лопаты голову этой легковерной бестолочи, толкнула безголовое тело Нины в могилу её матери. Голову бросила в мешок, в котором оставалось ещё с треть букетиков синих надежд, замотала узелком. Потом мне пришлось снять с девочки платье и закидать могилку землёй. Платье можно было продать. Пришлось также набросать холмик над могилкой и примять землю тыльной стороной лопаты. Надоело. А к копателям не обращусь. Жалко, что со всеми сразу. Так-бы... Пришлось ещё дёрн с других могил по-немножку вскопать и определить на холмик разрытой неизвестой могилы, где я похоронила Нину. Пусть следопыты разбросятся глазами. Это пустоголовое дитя, мешающее нашей настоящей любви с Элдриджем. А на холмике я воткнула пару синих букетиков, соцветий несбывшихся грёз. В последующие часы я посетила дом Элдриджа. Пока он дрых в своей постеле, в сарай ему, я подкинула окровавленное платишко дочурки и лопату в комках земли и крови. Мешок с головй этой непоседливой прыгуньи я забросила на ветку сосны в лесу, где так долго пела кукушка. Интересно знать, как-бы кукшка запела, когда-бы увидела изъеденный белками череп на облюбованной цепкими ножками ветке?! Плевать я хотела на кукушек и чего они дуракам пророчат. Через три дня тщетных поисков пропавшей девочки, золовка Элдриджа обнаружила в сарае платье и окровавленную коричневым лопату. На кладбище разрыли могилу недуклюже зарытую мной. Нашли скукоженный труп Нины. Элдриджа взяли под стражу. А он сказать ничего не мог мудак. Где голова его дочери? А? где голова твоей дочери утырок? Умом повредился. Вот вам всем - мужики и кульбит! Не отвергайте женщин влюблённых никогда. И женщину взлюбленную ты не отвергай! И кто-то из вас, простофили, думают, что девочки безвинные встречаются? Сщ-час... Ага... Но как я была рада, что избавилась от этой сковёржной потаскухи - Нины. И Элдриджа посадила в тюрьму. Если не мой он, то пусть бы я знаю, что не мой, и никакая ничтожная мразь с вонючей дырой не испытает его призрачных ласк, ведь от только мне должен принадлежать отныне. Славный Элдридж. Ты останешься самым достойным мужчиной в моём сердце.
.... Сегодня вечером на кладбище собираются эти, как их там, содомиты, или дьволопоклонники. Ну какие-то дураки невзрачные в чёрных плащах со свечами и лютнями средневековыми. Черепа козлиные на палки втыкают и песни муторные поют. Кошек режут живьём. Тряпичные куклы красят кровью. А, вспомнила, - сатанисты, или как они себя величают "Антихристовы дети". Нужно оседлать их всех. Сатане они поклоняются, видите-ли... Я их всех выебу, посмотрим кто тут сатана. Денегами прибавлюсь... Ах, что за заря!
... Двадцать пять лет я не дотрагивалсь до тебя, мой драгоценный дневник одухотворённости. Нашла случай и пишу. Как быстро летит время, как складываются в петли макромэ морщины на моём лице. Мне вчерась минуло 76. Обложка тебя, мой судорожный дневник, совсем истлела, обветшала. Нынче нужно справить для дневника новый переплёт синенького цвета, как я люблю. Мужики с недавнего времени перестали меня волновать, да и сама я как-то остыла к мужчинам, к их настойчевой и твёрдой плоти, осохла, каких только не помню, надоели они все до тошноты в перемежку. Только это настырное отродье, эта тупая сволочь Нина не даёт мне покою ни днём, а самое скверное, ночью. Является с тех пор, как я её ухойдакала лопатой, почитай, каждую пятницу. Лишь нанимаюсь чуть-чуть забыться во сне, когда кукушка неторпливо кличет смерть, как она, эта малолетняя тварь стоит перед кроватью. Бледная, шрам на шее шитый белыми нитками-слизняками. Стоит, стоит перед моей кроватью, тварь малолетняя и смотрит так отупело, около самого краешка перины стоит, и смотрит сквозь меня зарёванными глазами. Глаза лазурные как два чертополоха. Сука такая. Может разрыть могилу её матери и платье новое подкинуть, там голова в мешке где-то ещё в лесу висит, наверно в труху череп превратился.... Пойду причешусь.
Психиатрический санаторий Бужевильня, Польша. Спор Варфоломея и Аристарха.
- Я тебе как ассенизатор ассенизатору скажу, Муфлон Рулоныч Швондер был ой как не прав, меня и поместили сюда, поскольку старухи, с недавних пор, звали мой дар, мой талант, которым я избавляю людей от болезней "Доктор смерти" , полагать за нечто смешное, считаю, в высшей степени полноманерным чутьём. Игнорировать некромантию, как инструмент медицины, никак нельзя. Некромантия сама является частью научного метода, способа и постяжения мира. Пускай, я соглашусь с тобой, методом - не очень благовидным и призентабельным, иную легкомысленную красавицу ты вряд ли очаруешь всеми скверными, на первый взгляд манипуляциями, которые проводятся над мёртвым телом, а другая - сама покажется тебе едва сносной, но сколько неведомых и преинтереснейших открытий о теле человеческом таит в себе некромантия! И закрывать для потомков знания и методики этого раздела медицины заничило бы ограничивать наследие врача, как исследователя и ученого, что представляется мне противоположно хоть какаму-либо здравому смыслу...
- Ты так в этой глухомани, где нас судят по делам, но не по рассудку.,.,., ярко выдвигающемуся среди мелких идиотов, беспечно бравируешь здесь фразами, типа "здравый смысл", стандартизации исследовательского багажа медицины, механизмом хирургии, однако как быть с человеком не обладающим при занятиях некромантией истинной чистотой помыслов, присущих заядлому врачу, порывам внутренней борьбы с тщеславиями, готовому на алтарь науки отдать всё свое здоровье, дабы лечить, желать душою душу, сердце и снисходительно малую вероятность получения наград за такое отречение вырезать сердце, для получения минимальных, но грандиозных в будущем исследований форм и сегментов короционарной системы, двигаемой попавшим на стол хирурга объекта? Ведь многие из тех, кто будут свободно, без известного рода припонов и ответственности, изучать мёртвые тела себе подобных, то о каком ограничении наследия может идти речь? Изучение строения человеческого тела, извлечения из жидкостей, содержащихся в теле экстрактов, снадобий, а так-же воскрешение трупов - может ли считаться для праздного любителя медицины категорией истинного ремесла - науки, сиреч превратится в порочную забаву и модное увлечение, способное лишь пощекотать нервишки базарной толчее?
___________
- Во всех религиях отнашение к семрти носит сакральный и эзотерический смысл. Смерть считается крупнее чем умиранием материи и приходом нового перевоплощения души человека в другой, более непостяжимый мир. Поэтому смерть, является, строго говоря, только подготовкой к будующей жизни, а значит сама по себе не может считаться лишь физиологическим процессом, таким-же естественным как, к примеру, капрофикация, или справление других естественных нужд. Благоговейное и почтительное отношение к смерти в религиях мира сознательно человек ассоциирует с продолжением жизни, поэтому всё, мешающее дальнейшей жзни человкека, уходит на второй план. однако умерший человек - это уже лишь труп. В котором мы можем искать предпосылки, ординаторне реакупулентные реакции, приведшие к причинам смерть А не как остальные желать соединения с таковым. Разделывать труп - это поиск нахождения причин, которые заставляют умирать людей. Боязнь неминуемой кончины заставляет человека надеятся, что после смерти ему уготован иной путь, чем обыкновенное ничто и полное разложение трупа. И в трупе мы находим естественное продолжение всех реалий окружающей природы, что продолжаются, но могут быть подвергнуты изучению, словно скрежет этих повторяющихся стонов. Определённо - все мысли и кости человека умирают, остаётся лишь след в жизни, который человек оставил. В другой же жизни не будет человек тем или иным, а тем - прохождение жизни покажет. Не встретит других, ибо все умерли, не почувствует рая, ибо - первое для него - мучения. Звезда рождается, человек рождается через мучения, и будет сие всегда. Почему же мы - некроманты, бездельно сетуем на прихоти людские. Разбирать мёртвое тело человека - есть амбивалентная концепция нарушения материи, ведь изначально мрут все, и мир совершенен только в шеша-ша, седьмой день, поэтому во все другие дни стремится к анизотропии. Мри и ты. Некоторые религии полагают, что после воскрешения, похороненные в соответствии с различными ритуалами тела, обретут прежднюю форму физического существования. А семь смертей никак не лишает душу существования в более плоских и модулируемых схемах. Таким образом, строгое оберегание покоя мёртвых присуще почти всем религиям и делает сферу деятельности некроманта крайне затруднительной.
- Да, разложение плоти такая-же обыкновенная система в животной материи, но не нужно противиться обсуждению всех сторон этой подоплёки, которой мы не можем принебригать, и явные признаки существования тела не откладывать, как пустой самоанализ только лишь видимого существа холотропичности холестерина в белковых клетках, при всей детоксикации мозга, нашего сознательного присутствия в мире, но мы ни в коей мере не обязаны прислушиваться к обществу и бытующих в обществе суеверий, ибо диктат общественной морали не должен сковывать научную мысль, полёт вдохновения учёного исследователя, и уж тем более определять вектор и направление развития учёной мысли как таковой. Было бы затруднительным утверждать, что талант и гений художник одалживает в рыбной лавке. И тут не последним бы было заметить, многих ученых в своё время скудоумная толпа считала чудаками, замкнутыми затворниками, а критика в адрес первооткрывателей раздавалась ещё со времён потопа. Да только могли ли трудно-подсчитываемые острокизмы в наш адрес остановить естественный ход познания человека, и фразы: "Идёт умник, если ты такой умный, отчего такой бедный?" заставить учёного отказаться от прогрессивных методов исследования человеческой натуры. Их потомки захлёбываются блевотиной - торопливостью отцов. Нет, говорю я и ещё более скажу - общественное мнение может сказаться на поиске одного ученого, но не учёной мысли в целом...
____________
- Ужас некромантии заключается в деятельности толпы непосвящённых, непосредственно напоминающей, и в отдельных случаях, подражающей колдовству, а так-же бандитскому промыслу, расхитительству гробниц и сравнимо с действиями безнравственными, столь и постыдными...
- Мы должны, категорически обязаны знать на что способны враги человеческого общества - преступники, сторонясь их и в меньшей степени навлекать на себя тень общения с подобным племенем. Впрочем, разве дознаватель или ищейка не прибегает порой к ухищрениям, какими пользуются бандиты, чтобы предотвратить преступление, либо раскрыть виновного? Священник в проповедях не стримится ли поднять духовность своей паствы разглогольствованиями о низменных чувствах, таким образом, как споткнувшегося поднимет идущий? А богомол не превращаетсля ли в лист, чтобы поймать насекомго-вредителя. Но только ли дело в уничтожении нравственных основ заключается. Н е в служении ли науки наша цель. Для этого дурость человеческую нам приемлить нужно, ради движения и изменения это й глупости. Равно с тем и некромантия, как путь исследования смерти, призвана изобличить причину смерти, выявить все возможные следствия из болезни, повлекшей смерть препарируемого. Разница между следователем и преступником очевидна, один преступает закон, а другой ловит преступающего, как и несомненна польза некромантии, как метода изучения характера поведения человеческого тела после смерти. Мы никому не принесём пользу если из-за досужих предрассудков откажемся от новых перспектив в научном анализе только лишь потому, что невесть-кто присвоил себе право судить что такое зло, а что такое добро... Катают шерсть верблюжью для ковров, почему мы не далаем из этой шерсти повязги для угнетённых духом больных.... Зачем меня ты Аристарх ловишь, если сам так думаешь?
_____________
- Да, Варфоломей, тебя уже поймали. Человек, заболевающий смертью - уже смерть. Однако бывает так, что человеку поставлен диагноз и он просит своего друга-врача убить его. Как поступить врачу. Как поступить другу. В ближайшем случае ассмотрении, бывают случаи, когда на четвёртой стадии рака люди ведут прекрасную, обременнённыую болями, но естественную жизнь годами. Тогда как убийство пациента, при препарировании его трупа может выявить не рак, а положим банальный туберкулёз. И не нужно его убивать. А бывает так, что человек, страдающий раком решил себя убить из ружья, но отслонил его товарищь ружьё и сам лишился жизни. Состояние больного нужно контролировать. А состояние мёртвого нужно изучать. До последнего издоха, путь сие и ужастно для исследовательского материала, мы будем чётко харратеризовать и кодифицировать гниение умирающей плоти. Изучать и добиваться в этом исследовательских выводов. Доктрин, если хочешь, но проверенных всесторонним, много-опытным анализом. Ведь опасен даже результат и постыден для окружающих, когда слепой ведущий, если и где-то вы проливаете кровь и другие жидкости мёртвых людей, режете разлогающуюся плоть, готовите препараты из вытяжек трупов, на что они вам разрешение не давали при жизни. Их души могут взволноваться и вернуть свой образ в мир людей, чтобы проявить крайнее недовольство надругательством над мёртвой оболочкой. Тем самым как родственники покойных, так и родственники некромантов рискуют навлечь на себя вполне адекватные невзгоды безответственностью со стороны многих некромантов, кторые прикосаются к миру мёртвых, принебрегая осторожностью, и в известной мере, не осозновая всех тех опастностей, которые таит за собой вмешательство в иные миры. Это - возмутительно...
- Все науки, собственно, как и попытки человеком познать существующий мир обречены нести злорадную опастность для непосвящённых. Как изначально, так и в потенции своей. Люди неопытные, дотрагиваясь до огня, врядли избегнут мелкого ожога. Восточные люди могут на протяжении всей жизни курить опий, и не знать, что такое - смерть. Дай колбу с ядом пустопорожнему человеку - он опрожнит эту колбу в суп своим врагам, но ведь лекарства из этой колбы могут помочь тысячам больных. Сколько было случаев, когда первопроходец наталкивался на сотни препятствий и проявлений прихоти неправедных людей, пропастей на своём пути, но иной зажигал факел знаний над собой, и гордо реял он, освящая путь другим в неизведанные дали открытий. Так и некромантия может привнести в мир много вреда, если к ней относиться легкомысленно и без должного уважения к логике. Безусловно, надменное, высокомерное, но лишённое рассудка, банальное расчленение трупов и оживление мёртвых, может повредить любой, даже самой праведной душе, если ты всецело принебрёг научным познанием. Однако, так или иначе, пассионарная страсть к изучению свойств человеческого тела и талант учёного заставят тебя открывать всё новые и новые особенности в мёртвой материи, ибо жизнь постижения человеком реальности и самой жизни сводится к одному - исправлению энтропии... Не во временном помешательсве возникшей искры в голове, но к плодотворному и тихому труду, направленному изменить постепенное увядание жизни к её воссозданию вновь. А для этого некромантия, определённо, необходима при изучении смерти во всех её преувеличчениях...
______________
- Нужно искать разницу в создании каждого человека. А помимо этого нужно искать жизненные предпосылки, чтобы жизнь в человеке не увядала?
- А может нужно искать зачем мы все вообще созданны? Зачем тогда некромантия? Некромантия - это энергия поиска воскрешения жизни. Раз так, то человек сам пожёт науку, чтобы быть противным воли Творца!
- Но как тогда быть с жизнью - изначально влекущей нас к помыслам искать смерть, если она сама - энергия для воскрешения поиска? Что-же жизнь, и как работать с жизнью по вашему - смертью? Жизнь, или смерть - вот в чём человек живёт.
- Не знаю, но если итог жизни - смерть, по-вашему, не нужно с этим итогом работать? - До известной степени, Ведь только жизнь может породить другую жизнь, а смерть без увесистых на то доказательств, увы, не в состоянии. Так нам история гласит: - Где жизнь являлась, там и свет для продолжения весьма не модулируемых систем, и эти системы жили, подтверждая главное в нашем существовании - способность оценить другое существование, когда зажглась в нас искра что-то понимать.
- И всё померкнет.
- История знала как люди, занимавшиеся некромантией часто организовывали сообщества бесноватых безумцев, живущих на кладбищах. Такие сообщества насчитывали много кровожадных людей, не гнушавшихся пить кровь из мертвецов, обмазывать гниющим гноем себе лица и при этом вскрывать могилы лишь за тем, чтобы вытащить труп для похабного соития с ним. А сколько примеров, когда подобные сообщества стационарно отказывались жить в нормальном обществе, предпочитая питаться разлагающимся мясом, в намерении постичь смерть? Испытывая, априори, чувства с которыми маленький ребёнок пытается усвоить для себя законы природы, разрывая бабочку на крылья, или жучка, чтобы понять как они летают, эти изгнанники общества подвергались сомнительной притягательностью мистицизма, таинственности, которая окутывает изучение мёртвой плоти. Ночьные вылазки на кладбища представлялись для таких людей излюбленным помыслом, и тогда патологический интерес к некромантии превращался в психическое отклонение, как вы, мой государь, можете догадаться, ничего общего не имеющего с попыткой исследования настоящих причин смерти. Подобное разнузданное влечение к идолопоклонничеству смерти ставят меня в затруднительное представление о целесообразности некромантии как таковой.
- Да, зерно истины в вашем наблюдении я нахожу. Философия вообще-то как наука - уличная зазнайка, и изучает эта наука законы о заблуждениях человеческой мысли. Нервозность и смешение разных жидкостей в человеческом организме. Многие из разрывателей могил, так гнустно показаных вами, имели желание узнать истину. Позволю упомянуть - Прискверная дорога, цепляющеяся за ранние открытия человечества. Бывает в иной голове всё переплетается как клубок отцветших стеблей чертополоха на кладбище, и стандартное понимание реальности диссоциируется с его трансцендентной не уловимой буквальностью характеристик. И что уж там говорить, знание развращает, порабощает, а иногода, и просто разрушает психику. Вопрос же о предельных границах сознания и подсознания, приводит меня на мысль о снах. Какие во снах бывают пределы, разительно противоречащие "здравому смыслу", о котором вы упомянули в начале нашей беседы. К примеру я заметил недавно следующее. Находясь в сновидении других пациентов, ты можешь испытывать сны других, почти так, будто сам присутствуешь в них, вплоть до сковывающего ужаса и приливов оргазма. Оговорюсь: - Боль я только на ранних стадиях мог чувствовать. Это непереносимо. Ты становишься разве отъемлимой частью сна и ведёшь себя в нём соответственно. Все другие обитатели подсознания шизофреника по большей части принимают тебя за ту личность, которой является сам спящий, но иногда за проэкцию подсоединения нечистого духа, и в этом случае все личности больного стараются спариваться с нежданным пришельцем, истолковывая твоё присутствие как инородный вирус. Тогда ты предпринимаешь попытку руководить не личностями, продуцируемыми подсознанием больного, но самими снами спящего и десинхронизируешься с волнообразием снов. Твои привычки, манера речи, знания, занятия, речевой синтаксис и даже ощущения, характерные к противоположному полу, способны помешать влиянию на сны испытуемого человека при попытках управления его снами. Необходимо, однако заметить, что сновидение чужих снов крайне опастно, когда пациент возбудим и непредсказуемо экстравертен. В таком случае ты рискуешь, находясь в снах больного испытать такие, угрожающие безопастности психического здоровья, ситуации, какие экстрополируются подсознанием спящего как нечто адекватное его психике и психосоматическому самочуствию последнего, против твоего самочуствия, которое при подсоединении испытывает те же эмоциональные перегрузки, что и больной. Удочка, бутылка вина, камень, лежащий в корзине - псих. Канистра с бензином, спички и поводок в корзине - подтверждают первые предположения. Увы, но кто может добраться до палитры и красок в этой корзине? Раскачивается в неопределённости, наростает глубокое погружение в коллапсирование волновых потоков. Так-же опастно бывает для несформированной модели подключения твоих свходов в сновидения накормлнного сосредоточающими моделями восприятия объекта - пациента, глубокое переживание трагедий самого пациента: болезней, насилия, патологической тяги к насилию, присутствие собственной личности на паталогоанатомическом театре, в качестве объекта вскрытия, духовной смерти.. ощущения безнравственности пожирания мяса. В большинстве случаев из-за нехарактерности и эпизодичности таких состояний, выход из сознания пациента вполне руководим собственной волей, однако критические переживания могут спровоцировать присоединение собственной модальности сознания к подсознанию прилепляемого. Без особого вреда из подсознания спящего выбросить твоё сознание способен вред, нанесённай личносным проэкциям подсознания душевно больного, например, с помощью электрошока. Однако повторное присоединение к снам пациента, впоследствии налагает на тебя ряд сложных манипуляций с подсознанием донора снов. Теряется инволюционная основа и сам переход, обозначивание пациента как точки якоря, которая держит его подсознание с остальным миром. Загадочна и сама природа реципиентности снов, поскольку вероятность того, что твоя личность, с помощью которой ты входишь в сны пациента, подходит по своим подсознательным характеристикам к подсознательным группам личностей в снах пациента-шизофреника крайне затрудняется самой резистентностью. Вообщем, необходимо сходство многих параметров собственного сознания, чтобы оно могло восприниматься подсознанием душевно больного не как далёкий вредоносный вирус, но как подходящий союзник. Причём, последние мои выкладки на этот счёт подтверждают ту аксиому, что последствия сновидений подключающегося реципиента к подсознаю душевно больного, несут для психики самого реципиента разрушающее воздействие. Загадочна природа снов...
В палату вошла, давно отцветшего возраста, санитарка в белом халате, переваливаясь неуклюжим тазом как утка: - Аристарх, Варфоломей, ёб вашу матушку, а вы чё это вздумались дрыхнуть в четыре часа дня? А ну, одевайте кальсоны, и, брысь, в процедурную. Давай-давай. Микстурку выпейте и айда на ужин. Ты посмотри на них - вот ведь подлюки, опять тараканов потрошили на тумбочке. У-у, зенки вылупили, щас как дам веником по харям. Марш в процедурную. Учёные нашлись... На ужин, говорю, не опаздавыйте, дурынды!
Ах, что это был за ужин! Ароматные, пряные супы, кусочки дикой косули под терпким соусом из сметаны, тмина и базилика, крылышки летучих мышей под агар-агаром, жаркое с тушёными овощами, сладкий рулет с пармезанами, томлёная в молоке буженина, орехи в меду, все сорта рыбы и дичи, профитоли - такие-же тёплые, как много крема ванильного в них. Хрустели вспышками золотые кубки и бокалы, серебряная посуда ломилась от перепавших гроздьев винограда, засахаренные обезъяньи головы уместились в больших креманках, а в соусницах ждали быть отведанными запечённые перепела. Вино переливалось из краёв посуды. А каковы оказались гости за столом! Великосветские вельможи самого, единственного и наипервейшего фараона под солцем Мернептаха. Гости чинно хорохорились под тяжёлыми золотыми уборами и были веьма довольны собой. Чуть ниже фараона заняли всяк своё место рачительная компания жрецов в высоких клобуках, с надменностью не смыкая век, окрашенных сурьмой, взирая в пространство алых штор. На своих положенных седалищах за столом красовались оружием: Главный строитель крепостей; Четвёртый после солнца-фараона, командующий телохранителями; Верховный блюститель податей с номархов; Начальник дома оружия. По другую сторону стола от Мернептаха, гордо выпрямив спины и подобострастно опуская глаза пред сияющим ликом его величия, окружили стол: Кормчий тысяч тысяч судов; Главный виночерпий; Главный хлебодар фараона; Заведующий тем, что даёт небо, произрастает земля и приносит Нил - министр финансов; Подачий писчих принадлежностей фараону; Глава парфюмерий; Верховный наблюдатель за париками фараона; Ведающий сандалиями и вытирающий священную пыль с поступи солнецеподобному; Смотритель ларца с косметикой; Повелитель опахал.
Когда фараон поднял руку, по рядам вельмож прошлась нестройная дрожь, но когда рука Яхмуса вернулась на своё исходное положение, вся сановняя публика принялась с должным причмокиванием перед фараоном есть, пить и поглащать многие блюда за столом.
- Велико имя того, чей лик озаряет стол с такими блюдами.
- Неслыхана радость моя, но как приятны кусочки маренги.
- Вы видели такое изобилие, лишь сам фарон, да о чём я лгу... Сандалии его Святлости, разве сравнятся с куриной кожей в мармеладе.
- Ну, что за чудо - ужин.
- Тысячу лет - славы Мерменптаха Яхмусу!
- Тысячу лет!!!
- Великосветское ваше поглощение изысканных явств славы фараона не может сравнится с малейшим мановением мизинца Светоозарённого.
- МЦ... ой, какие кушанья, какая снедь, ваше превосходительство, невозможно сдержаться от похвал.
Все ели и пили, и благодарили своего хозяина, хозяина жизни и всех земель до самого края номов. Фараон, строго считая слуг, смотрел как его вельможи, привыкшие к чрезмерным искушениям и свойствам своего положения, избалованные с детства, словно "голодные псы" впивались зубами в разнообразные кушанья, стараясь в демонстрации притворного голода, перещеголять всяк всякого. Выказывали безупречное желание жевать даже башмаки фараона, ежели тот снизойдёт поставить те, перед склизкими языками. Со стороны окна послышался звук отдалённой цитры.
Хозяин ужина едва успел приподняться на локоть от стола, как тут-же всё копошливое соревнование в диферамбы фараону смолкло. Хозяин произнёс: - Как вы могли догадаться, мои гости, печенюшки нужно было отдать феям...
Гости стали затруднительно сверкать глазами, не снимая глаз с фараона. Фараон снисходительно улыбнулся.
- Не стоит благодарноестей, не стоит. Попробуйте супы, мои верные подданные. Я настаиваю.
Все принялись отбирать у соседей опорожненные тарелки затем, чтобы наполнить их из супниц.
- Один знакомы мой, которого звать Шуррук, подарил мне рецепт очень интересного зелья, что было великодушно с его стороны. Уверен, окажись оно ещё более сильным, чем на самом деле, то и тогда врядли помешало бы не воспользоваться им. Итак, оставим восторженные слова - это зелье мой заведующий подношением блюд, по моему, как вы можете догадаться, настоянию, разлил в каждую пустую тарелку с супом за этим столом.
Вельможи стали переглядываться между собой и нервно скоблить ногтями кромку стола.
- Итак, каждая тарелка, в которую вы налили супы из супниц была отравлена, и вы все здесь невероятно самодовольны, если считаете мои слова всего лишь угрозой... Мне давно и порядком наскучило ваше вечное блеянье и пристальное самолюбование моей спиной. Да-да, не думайте, что плечо, или мелкопоместные концессии между вами, ради исхищения казны, помогут каждому. Вы мне надоели. Все тарелки под суп были смазаны ядовитым зельем по рецепту моего друга Шуррука. И если ваш язык дотронулся до ложки, что-ж, вам поможет лишь удобный случай. Через пятнадцать минут - вы все умрёте. Горло скуёт жаркий трепет, потом першение проберётся в носоглотку, затем появится обморожение в груди, далее - неистовые агонии и кашль, переходящий в смертельные судороги. Как дороги вы мне все, снискавшие последнюю обитель у этого стола. Однако, зачем мне таить благо, которе я приготовил для вас - одна тарелка оставлена без яда. И хотя, я поставил тарелки в том порядке, в котором вам надлежит по чину сидеть перед фараоном, кто знает, воздержусь ли я сказать, где находится та самая? Да, пожалуй, воздержусь, ибо я ценил всегда ваши благие намерения, поэтому не знаю где поставлена тарелка, не обмазанная ядом. В сердцах - вы чисты передо мной!
Вельможи фараона застучали сердцем, но не теряя последних секунд своей жизни принялись резать друг друга: вонзать мечи в живот соседу, истошно-яростно душить всяк каждого, возить в луже крови и опрокинутых чаш с виноградом тела своих, некогда так обласканных лестью, соплименников.
- Постойте, - вскричал фараон, - Неужели вы подумали, что мне так необходимо сгущать краски, чтобы выяснить вашу ненависть к заклятым врагам? Вовсе нет! Перестанте, я пошутил.
Вельможи фараона резали попавшегося под остриё, мало-кто отпрянули от кровавого самоубийства. С поволокой недоверчивой ненависти горели глазами.
- Так вот, - поднял чашу гадания Мернептах, - Вы так преданы службе своей при моём царстве, что пожалали даже перед смертью убить своих противников, и это похвально! Во всяком случае я не вижу причин скрывать от вас, что яд, рецепт которого мне предложил мой друг Шуррук, находился в каждом явстве, которе, вы с такой жадностью поедали за моим столом. Как вы могли заметить, мне так-же приспичило отведать вкусные угощения, которые вы сейчас смешали с кровью. И как вы думаете, какова моя преспектива? В одной из чаш с вином - противоядие. А кто догадается в какой? Все вашы соглядотаи не могли предостерчь вас. Вы что, наивно полагаете, что я вас ядом травить буду? Дураки. Нет никакого яда, а кто от инфаркта умрёт, что-ж - белые простыни принесут. Заправлено ложе.
Хмыкнув, Мернептах выпил из чаши вино и посмотрел, как капли медленно спадают с его бороды и, минуя рукава, падают на стол. Толпа погрязших в крови вельмож ринулась к фараону, но тут с потолка на стены рухнули красные, из толстой, тканной шерсти пологи. Мечи с потолка пронзили всех, сидевших за столом. Столовая превратилась в красный, сумеречный катарсис. Выкатились две колесницы.
А в одном ухе, воздержусь сказать, в котором из трёх, у Варфоломея и Аристарха звучал неприрывный, надоедающий глас: - Аклабыр, Аклабыр. И эти слова на Варфоломея и Аристарха производили не мене впечатляющее и взбудораживающее действие, как на человека - вид соблазнительно одетой девушки.
Стол остался усеянным перевёрнутыми кушаньями и разъятыми телами вельмож.
- Атохо. Атохо. Слава Мернептаху! Пишмерга!
Беседуют между собою Генадий Абрамович и Гера Абрамов - оба евреи, но не хуя не львы, а ослы Иссахаровы, и оба недолюбливают всех, желательно кто по-менше, но больше друг друга. Обсуждают Месилат Йешарим.
Гера: - Вот ты Генадий простак человек, и душонка у тебя ой-ой не фешенебильная.., нефеш, как пакостная. Когда тебя в Шеол опрокинут, то там настанет настоящий ад, о котором писал Мухамад.
Генадий: - А у Мухамада сыновей даже не было.
Гера: - Был ли он вообще, этот Мухамад, как и Иисус. Впрочем, при чём тут ты и твои дети, они ведь у тебя образованного ума, коли просят деньги каждый, почитай день. И будут просить, пока ты моросистой сединой не покроешься.
Генадий: - М-м мурло. Можно подумать, из вас, Гера-скотинушка, нечто льда избежать Тофета думает? Твой гешефот до рук жены коснётся - продаст всё по копейке бездарю. Так-же будут в пламени вычищать из души грехи многократно. Больно, а Гера? Халицца! Никуда не денешься от мук. Кончик пальца горит, а оторвать от огня никто позволит врядли. И не пальчик это, а - вся ладонь; и не ладонь, а рука; и не рука - а тело; и не тело вовсе, а самые тонкие оболочки души горят в морозе за минус 30000000 молитв.
Гера: - Тебе ещё хуже придётся. В твоей душе, покопаться коли, козлищ столько найдут отпущенных, что ещё возможно нечто хорошее приищут, меня пригласят о твоей душе беспокоится. А я так скажу на суде, как есть, так и скажу: - Хороший ты был человек Генадий, хоть и поскудный колаборационист. Как тебе такое? И хрясь, снова выбросят в этот дивный мир для пере-веро-воспитания.
Генадий: - А чем это таким ты срамнее меня? Может и в тебе много хорошего найдут! Я скажу, что ты цдакой баловался, ась?
Гера: - Если и найдут, то ни-ни, ни хуяшеньки не найдут, я тут не при чём, ни еврей я с этого часу, и так половину жизни ухайдакал в Йешиве, мицвот исполняя. Толкотня одна. Но тебя, Гена, точно выбросят обратно в мир, причём женщиной приятной наружности, и хуёв ей гои натолкают столько, что годам, этак к тридцати трём пизда твоя станет колодцем, и кожа подурнеет, а тебя самого просото будет не узнать. Или сбросят тебя, Гена с большой башни, сказав при этом: Имя ей Иезавель!
Генадий: - Что? Гениталия ты лысая!!! Иезавелью меня вздумал пугать? Гера, уверяю тебя - это так не выйдет. Нет, если я мужик, то и после смерти меня обязаны в тело мужика поселить.
Гера: Кто это такое тебе наплёл? Я тебя пугать по-пусту не буду, не оратор я, впрочем и в ином мужчине ннчто женское творится, как и в женщине бывает мужское. Дебора вон как пчела носилась собирая других на ратное поприще. Поэтому, если ты был в этом мире мужиком, вовсе не факт, что тебя в следующем мире бабой не сотворят.
Генадий сморщил брови.
Гера: - А насчёт цдаки - баловался, давая шабецгоям сцеживать молоко у дойной коровы в шабат. И причём тут цдака. Моя цдака всегда в угоду животу моему. Так что нечего на меня напрастно наговаривать - не праведник я. А ты ещё хуже грешник. Поэтому нашепчу в суде, что ты хороший человек, и родится у тебя дочь, только дочь твоя окажеться похожа на винни-пуха, толстая она у тебя будет. И никто на неё глядеть не станет. И мой сын не жениться на ней, хоть и мы с тобой к одному раввину с детсва ходим.
Гена: - Ёб киба-нима. Ничего подобного! Так значит ты заговорил, вай-вэй-вэй?.. Так и дочь моя, ты что-ж проверяешь, кашерная ли она? Тэмбэль, конечно моя дочь займёт такое место, где твоему сыну до неё не добраться, а ты мужиком, соглашусь на все твои претензиии, мужиком станешь в другой жизни, но мой внук вынужден будет трахать твоих потомков до третьего колена.
Гера: - А ты бабой родишься. Понял чучмек. Не еврей ты. Только прикидываешься. Бабой родишься и мои сыновья ещё поквитаются с тобой.
Генадий: - Нет браток. Меня специально, из-за твоих слов пошлют в прошлое и я рожусь твоим отцом. Маму твою обрюхатю, а потом и тебя заодно!
Гера: - Ах так. А я тогда твоим отцом рожусь, но ты не будешь моим сыном. Тебя твоей матерью сделают!
Генадий призадумался, переваривая в мозгах как такое может случится.
Гера: - Страшно? А ты меня в огонь кидаешь? Да если-бы и в огонь, то не бабой. Поганый, но человек. В мафию меня не взяли, да и сам я против огульного воровства, по прихоти своей не обманывал - это всё Сарочка, ребро ей в бок, и вообще, более честного человека, чем я , ты вряд-ли найдёшь. Я что акты подписывал без аккредитования, так то-ж сплошная бренность бытия. Молить буду Всевышнего, чтоб не бабой. А тебя, если ещё слово проронишь, по-рублю на части.
Генадий: - Вот и душёнка то твоя открылась. "По-рублю на части" Да я за твои части даже рубля не дам. Друг ты мне от юности, а говоришь нечистое.
Гера: - Ты, чтоли таргумом торгуешь. Да пошёл ты вообще, что-бы я твоих детей на пороге своём ждал. Убью тебя, если, ах, ладно. Не хочу с тобой дела вести.
Генадий: - Значит не продашь мне коньяку три ящика по 270? Вот и поторговали. А всё-таки ты меньше меня еврей. Гнойная у тебя душёнка.
Другу мог бы скостить трицать шекелей.
- За каждую бутылку из трёх ящиков? 295, и не шеклем меньше!
К Генадию и Гере подходит человек, именем Луцато.
Луцато: - О чём вы спорите?
Гера: - О том, что после смерти, пройдя очищения в аду, Генадия пошлют обратно в этот мир испытывать боль и на примере испытаний приобресть благочестие, но это уже будет не Генадий, а, к примеру, моя жена, которую я трахаю, если она очень сильно этого желает...
Генадий: - Где камень, которым Каин разможжил череп Авелю? Да ты совсем не понимаешь Месилат Иешарим. Глядишь в книгу, а видишь лишь одну только пошлость, внуком я твоим стану. Всю винокурню к дибукам продам, и умру бездетным. Столько тебе нервов подпорчу столько...Ого-го!
Гера: - Не смей меня упрекать в неведеньи, это большое понижение. Вот если меня пошлют в этот мир опять, я здесь натворю ни мало хороших дел, чтобы меня лучше и не посылали вовсе, а оставили бы там. Ты, Генадий, вчера абрикосы гнилые мне продал. Мени мени текел упарсин. А я молиться за тебя стану. Кем ты в будующей жизни тогда станешь?
Луцато: - Сначала ребёнком. А бывало, что и хазаном. Когда молитву начнём?
Гера и Генадий: - Вы что, тоже читали Месилат Иешарим?
Луцато: - Нет.
Гера и Генадий: - Так откуда вам знать?
Луцато: - Так я сам и написал эту книженцию.
Подходит к троим Шимон бар Йохайя: - Причём у меня из Зогара половину и спёр.
Подходит к остальным Шуррук, демон из внутреннего ада, доставая из ладошек смерть.
Шуррук: - Похоже вы оба Абрамовы пидоры...
Фет Каинана был смышлёным сыном священника Пинхаса Мегилала Каинана. Отец его, (всех Пинхасов, называли "Каинанами", так повелось), Каинана играл в Храме не самую последнюю роль. Начальник хора медных труб, он всегда обладал той одухотворённой скромностью кузнечика, которая обычно присуща трудолюбивым музыкантам с воловьими ушами, посвятившим свою жизнь изучению Торы и музыки., потоку, к течению которого прислушиваешься протяжно, чутко и оторопело. Чуть больше кусочка ороговевшей ткани с копыта осла, сгорбленный, с шофаром на поясе, Каинана имел привычку шептать под нос мелодии псалмов и растеряно улыбался, когда во дворе Храма ему встречался угрюмый взгляд первосвященника. Первосвященника любил без испытаний, полагаясь на всё, что с ним случалось, отечески. "А ты" - говаривал первосвященник, увидев Мегилалу, минуя столбы. "Я - вот, куда-же мне ещё быть, перед вами" - отвечал Каинана. "Ну и хорошо, что ты" - невзначай говаривал первосвященник. "Мегилала" - твердил Каинана по-понедельникам, вспоминая своё имя, хотя все звали его Каинана: "Черпай из Торы, ни где и ни когда ты бы не появился, еслибы не Г-сподь, имя Его в усладе наших душ, и такое творимимое, от которого мы все живём."
Совсем из другой, просеянной ячменной муки, скорее из круповидной ядрихи рос его сын Фет Каинана. С дества Фета снедали из глубин животной силы непомерное любопытство, лукавство, страсть к блестящим безделушкам и пронырливость. Стража, охранявшая сокровищницу Храма не подпускала кудрявого мальчишку, снующего по-всюду в Кодеш-Кодашим Святого места, однако настырчивый мальчишка так и пищал мышью, когда ему представлялась возможность в праздники уличить секунду воззреть на диковинные вещи, сокрытые в недрах сокровищницы. На масло, обычно Мегилала жир с жертвенника добавлял. И тогда Фет спровергал с себя всякое наличие мало-мальской скромности, глядя в оба глаза, как первосвященник одет, как цедит, как отдаёт указы носильщикам, складировать многие богатсва, пока их исчисляли откормленные ангелы, сведущие за дарами Храма. Бежал глазами к сокровищам Фет и видел большую прихоть в них. Мясо в разных костях нравилось Фету, а то, что задрать нужно овцу, для получения мяса, не приходило в голову Фету. Иногда, нет-нет, да и дул на свечи меноры, чтобы они погасли, а потом наблюдал как полошаться взрослые, пытаясь всесердечно развести в чашечках огонь. Кроме того, по праздникам и к шабату Фет Каинана любил "не-нарочно" так стащить пару-другую лепёшек приношения с жертвенника, считал за обычное выхватить хлебец с лех-гапоним. Из лепёшек и хлебов приношения мальчик отрывал кусочки и лепил маленькие катышки, обслюнявливал их и оставлял засохнуть на солнышке. Потом этими катышками обстреливал из рогатки голубей, воробьёв, безцеримонных кошек, усевшихся на стенах Храма. Лепил разные фигурки. Елей и дорогой нард фолиатум, освящённый для приношения очистительных жертв и помазанья, так-же оказывались по изобретательной прихоти в руках сына начальника хора. Фет Каинана использовал елей для очищения ржавчины с монеток, найденных в разных трещинках Храмовой стены и в кровосточных нишах источника Шилоах. Вообще, потерянные и оставленные на попечения Храма монетки часто гнездились в затейных карманах кудрявого вертопраха. Шекель-шекель, - приговаривал Фет, - Алеф-алеф. Шекель-шекель, шекер-шекер, и свисть, оказывались в ткани карманов. А кто узнает то?
Когда Фету стукнуло тринадцать лет, он, вопреки запрету отца, крал фолиатум для смазываения своих непослушных чёрных кудрей, и тогда волосы на голове подростка становились блестящими и похожими на шакальи, измазавшиеся в сале жертвы. так римляни смазывали оливковым маслом свои кудри. Вкусно пахли святостью, и усладой грели очи Фета в луже отражений. Приведя волосы в подобное состояние, Фет часто бегал к девочкам-сироткам в приют Храма, где ему особенно нравилась одна - Ханна. Ханна была чуть горбоноса, но с глазами, такими, которые встречаются только у мавров, с ослепительно жемчужными белками. Глаза были посажены близко под дугообразными бровями, но она была лучше всех других. Фет выхаживал у приюта, дожидаясь Ханну, шмыгал носом и рассказывал невероятные истории, как его скоро сделают Первосвященником. Добивался приязни так, что другие мальчики, посмотрев на Ханну, могли посмотреть на её большие глаза, но потом у них нос кровил от кулака Фета. Конечно, однако там, где отец Фета не видел, кровававе следы оставались и в предверьях Храма, и посреди. Избивал посмотревших на Ханну Фет Каинана соперников из числа сойешивников.
Рогам и копытам, хранившемся в помещении, за жертвенником, Фет Каинана тоже находил применение - изготовлял для Ханны странные фигурки египетских лошадей и бегемотов. Нет, упрекнуть подростка находился лишь добрый самаритянин. Сварливые же люди прибили бы подростка сразу за уши где и нашли.
Святая жизнь в Храме шла своим чередом, женщин подыскивали многим мужьям, и следующий за прочим седер не заставлял остывать губы когенов. Однако затрещины и осуждающие кивки головы первосвященника и глав когенов к отрочеству стали частыми спутниками небрежного любопытства Фета Каинаны. Отец ловил за локоть Фета, когда тот опять что-нибудь замышлял, вёл к ступеням Храма и назидательно шептал: " Ну ведь это штут Феточка, штут. Нет любви, равной любви к Торе. Нет мудрости, равной мудрости Храма. Нет красоты, равной красоте Иерушалайма. Нет богатства, равного богатству Египта. Нет силы, равной силе Вавилона. Нет разврата, равного разврату гоев. Опомнись, средцем и душой опомнись, зачем говорить Да, если ты сам противен себе!"
Вопреки научениям и частым ночным бдениям в молитве, Фет Каинана стал брезгливо полагать, не раз на обменном рынке наблюдая, напыщенность торговцев из Вавилона, их изысканность нарядов и ту показную беспечность, с которой они расстаются с деньгами, что сокровища Храма возможно не являются сокровищами всего мира. А меркаторы из далёких земель, едвали беднее, чем его отец, первосвященник и остальные прислужники Храма, а скорее много наоборот. Жён присмотрел, которые выглядели куда как выгоднее лупоглазой Ханны, красавиц, стоящих у Храма, и жаждущих дорогого вена. И урожай зерна стал сравнивать с деньгами за пошлины на продажу, против самой жизни и урожая. Каинан Мегилала, отец Фета, разбрасывая между молитвами о сыне, многочисленные "вай-вай-вай-вай" на все четыре стороны света, уже нашёл возможности своего сердца искать для строптивого сына более угодное место, помимо Святого удела и Кодеш Мишкан, когда коварный враг Навузардан осадил за прочими пределами Египта и Иудею.
В 586-м году Фет Каинана с другими учёными молодыми людьми оказался в хлипком строю отправленных для воспитания при дворе Навуходоносора. Талант бывает разный: вавилонский, к примеру, составлял около семидесяти эвбейских мин. Греческий - в многочиленных подчётах и помарках. Но у Фета был особый талант - страсть к талантам.
Долгие года Фет Каинана, лишённый отцёвства и материнской земли, жил в Вавилоне, где познал скоро, и очень близко всё притворство балогоимущих, обилие и сладкозвенящую-журчащую-рукопокладистую прихоть богатства, искреннюю жажду накопления власти, цену слову деловому, цену словам вавилонских колдунов и прочей жреческой публики, ничтожность совести в покоях золотом обложенного дворца, велиречивость кошелька, висевшего на поясе другого, но оказавшегося в скромной потехе других менее-более жалких в сундуке, за исполнение долга, за просто фриволььный лепет, за наглое удовлетворение и прочие изыски глупцов. Короче научился ценить накопительство и власть. Главным инструментом достижения богатства и власти, Фет счёл на начальных этапах в установлении престижа среди подобных ему - кудрявобородых меркаторов Вавилона, мзду. Вот только неистовое любопытство - известный повод попасть в ловиту, нежели обрести весомый авторитет у таких-же жутких прохиндеев-соплеменников на чужой земле, зее-зее-заин, каким являлся сам Фет Каинана, быстро свело чужестранника к женитьбе. Отъявленные попытки Фета переиграть дело в пользу увесистых аргументов принесло только печаль о том, что особых аргументов у Фета не оказалось. Два таланта на откуп - и безраздельное упрямство самому обустроить свой мир. Женился. На вавилонянке без денег, но с прихотями дворца.
Фет Каинана, после бесполезных мытарств и раздобу с публичными демонами, сделаться счетоводом при дворе Навуходоносора, поседел вихрами и решил не принебрегать судьбой, выправил для себя скучную долю штатного писца во дворце. За работу каламаря при дворе платили медью, хотя изредка и серебром. Тогда и вспомнил Фет горькие слова своего отца: "Штут ты, Феточка, Штут, запомни это."
Минуло много дней с тех пор, как Фет взял в руки калам, перо писца при дворе Набонида, который сверг Навуходоносора и преуспевал в деле том больше, нежели плату получал за перемещение остроконов из одного угла в подвал, или наверх в хранилище - Мелаху и авода.
Решетом для любого отпрыска иудеи просочились в Бабель и взяли отъявлнное положение в царстве вавилонском прочие жиды. Фету Каинану шёл 51-й год, однако две комнаты дома, который ему пришлось построить в финиковом квартале, начавшая пахнуть перезрелостью жена и две её дочери, вводили, оставшегося юным сердцем, Фета в иступление. "Всё самое лучшее для тебя, а мне что..." - говорил он жене, а глаза с недавних пор стали подводить счёты Фета. Да и пизда жены перестала выделять смазку и съёживаться перед оргазмами. "Неправильно написал, дурно перо ставишь, как палку": слышал Фет у своего уха слова главного писчего.
Всё его богатство, нажитое при дворе царей Вавилона сводилось к сумме, на которую можно было смело купить ещё один дом для одной из дочерей жены, бычка, пару ослов и место на ближайшем кладбище с вполне сносным каменным суккотом на могиле. Можно было и имя красноречииво начертать на камне. Не было одного - счастья в руке, способности управлять этим счастьем, катострофически не хватало убеждённости в необходимости воздвигать собственное имя на более достойные высоты. Решимость оставалась, но уверенности - прах. Ломал пальцы в непонятном предназначении, тёр виски, чтобы мысли о собственной исключительности не лезли в голову, короче обзавёлся, как это у людей называется, мудростю.
Так, или посмертно так, думал около толеа Фет Каинана, сидя на округлом камне возле орошаемой тихим дождём пальмовой роще. И тля не селилась в листьях этой пальмы. Кожа лица Фета стала крупнозернистой, как перемолотая на два раза ячменная мука, инжирно-орозоватой, цвет глаз поблёк, а веки оплыли пурпурными морщинами. Фет Каинана вспомнил слова своего отца: "Может то, либо другое станет удачней" и громко ударил себя по колену, молвив: "Истинно, толщина моя - толщина прута".
На следующий день, теряясь в галереях дворца Набонида, Фет Каинана набрёл на странного пришельца далёких земель в круглой шляпе, зашёмконого, ветхого, отробного, какого-то несуразного, совсем без надлежащего платья, свирлящего взглядом проходящих. Ноги незнакомца облегали чёрные узкие портки с тремя белыми полосками по бедру, сандалии были круглыми, как глинянные статуэтки богинь, Платье, красное, аляповато сходилось треугольниками на бёдрах и на концах треугольников висело по два колокольчика. На локте игрился небольшой посох с головой точно собаки на ручке, не то головой царя Набонида, не то килаимного чудовища, скрещеных осла, быка и собаки. Незнакомцу явно требовался метургаман, однако странный незнакомец обратился к Фету на вполне сносном аккадском наречии: "Ученик сидит на камне, изучивший мидраш, галаху, агаду и тосефту. Когда его спрашивают из мидраша - он отвечает из галахи; когда спрашивают из галахи - от агады слухом наполняет адаму; когда спрашивают из Талмуда он цитирует слово, которому вес ячменного зерна и цена пруты, но знает ли он, что от него желает Тора? Малый, о гнев твой на жену и двух её дочерей, прижитых до тебя, вижу, приходится сомневаться в собственной ничтожности?".
Фет смутился, но зная разных нравом людей уставился пристально на незнакомца: - Неужели? Почему до меня. Эти дочери мои...
Незнакомец прервал Фета - Как твои яйца, которые сжимает твоя жена. Неужели ты, жалкий каламарь никогда не желал возлечь со своими дочерми, прижитыми женою ранее? они ведь так молоды и не слишком ещё своенравны. Сварливость твоей жены разве может соперничать с податливостью юной плоти?
Фет не поднял руку на назнакомца, ибо давно знал свои желания - И как вы мне предлагаете помочь во всём этом противном крови эрзаце?
Незнакомец - Не просто надеть лапсердак, филактерию на руку того, кто не уберёг её от воровства в Храме. Но ведь я тебе не предписываю и цициц, и миску с кровью не говорю: держи перед глазами рожающей коровы, ха-ха-ха. Бахвальство, м-м, шесть дней пройдёшь, в седьмой речетатив моих песен снизится до тебя. Шесть палуб ковчега в семи превратностях пространства желаешь ли? Впрочем, путь к сокровищам не так долог, как путь к беременности. Как знать, как знать, поладишь ли ты с зеркальным отображением Мегилала Каинана? Мне больше нравится твоя отчуждённость и весьма просторный луг, который ты так и не засеял в своей голове.
Фет нахмурился ещё пуще - Вы умалишённый чтоли?
Незнакомец - Смотри...
С этими словами демон Шуррук упал на руки и как варан, перебирая по-переменно всеми конечностями начал прытко бегать между колоннами галереи дворца. Зрелище было явно возмутительное для глаз Фета. Человек, как ящерица, изгибаясь позвоночником передвигался на согнутых в коленях и локтях конечностях, меняя направления стоп столь быстро, что производил шипение воздуха топтался так не-человечески, как многоножка предвигается сочленёнными сегментами хорды.
На следующий день Фет Каинана истово жаждал увидеть незнакомца на камне около пальмовой рощи, вглядываясь в чернильное, с сизой поволокой небо, словно пытаясь вновь вспомнить лицо незнакомца. Лицо озарённое искажённым неистовством, лицо не смеющее врать. Огне-подобные шрамы над бровями из другого мира.
- "И поспешил Авраам к Саре и сказал: поскорее замеси три сеа кемах солет" - услышал Фет Каинана в ночи дыхание незнакомца.
- Что сие значит?
- Знаю место, где довольно золотых вещей к радости твоей. А после, как ты обретёшь богатство, о котором простирал мольбы к земле, твоя сперма достигнет лона любой из двух дочерей твоей жены.
Фет - И что для этого необходимо?
Шуррук - Решимость свершить, как я, падение в бездну. В город Фадмор ступай, город названный Шелой в честь жены своей, Шломо в честь дочери своей Тамар, обесчещенной вероломно Амноном. Прекрасна дщерь Давида, но осквернена была лишь пакостью от чресл Амнона, и жизнью многих тканей из виссона и лепестков гуашевой агады, так дорогих, и тем-же превратившихся в туман. Мог ли Давид позволить себе изменять хоть блик в ходе вещей, которые случались с ним? Хороших, иль плохих? Хорошь ли плотник? Каких было гораздо меньше? Мог, если для этого требовалась искренняя молитва за весь отряд свой, народ, народ Б-жий. А о себе? Пред Г-сподом, Творителем миров, стоящий человек Давид, мог голос свой поднять? Не мог, но кто он перед Всевшним? Гог и Магог? Давид он! Поверенный в делах Давида перед Г-сподом остался сын его. А Шломо не печалился за грехи отца, поскольку дети за дела отцов казнимы, но не отвечают. Слова ученика перед учителем лишь прах, ведь истина важнее. Шломо и посторил город в память о себе, ниже о прекрасной быв Тамар, блудницы для Иуды, так быстро попраной в невинности страстей. И имя стало таким сладким, что сын сестру свою по крови взял. Не стойкий оказался Шломо - главу свою склонив Иштар. Ну а Тамар? Тамар-тамар запечетлена в Фадморе. О чести её мы говорим сейчас, только из того, что город был построен. В противном случае, о чести Тамар говорили-б только при усидчивости над Торой. Обустроенное место Фадмор. Город, над страстью человеческой укор, и нынче называется - Фадмор.
Фет - Мой отец не слишком доволен был огласовками Торы.
Шуррук, насмешливо - Как ты, как ты - патлатый сединой и вороватый сын отца, можешь знать кем не доволен был твой отец? Знакомо и тебе родство. Не научил отец с шофаром между ног, как быть тебе присыщенным в делах, и душу с чистотой вернуть Создателю, но ты, каким бы не был болтавней, в отротчестве своём, ты камни бросишь на его могилу, иль в меня, иль катышки из хлеба жертвоприношений запуская в голубей. Ты их отпугивал от Святого промысла. Что сделал ты, хоть мелкое, о чём не можешь сомневаться? Ведь голуби слетались в Храм, и ныне там, не ведомы мотивы им твоих проделок. Кормящий голубей - не ты!
Фет Каинана - Мне слушать эту чушь? И моя жизнь тепершняя мне в упрёк поставлена, за этим ты, неряшливо одетый человек ко мне пожаловал сказать? Что ты сказать имеешь кроме?
Шуррук, убив глазами жука, ползущего к стопам Фета - Вот наконец наша беседа приняла деловой харрактер. Сомнения? В том не томим пусть будешь ты. Любовь к жене угасла, ну что за смех? Ты никогда жену свою то не любил. Но дочери её вполне прелестные окружности имеют для пожилого юноши. Ведь так? Слушай -же и внимай: В городе Фадмор, есть храм баал шамина, моего двоюродного зятя, есле тебе так легче будеть принять всё то, что я говорю тебе. Храм был выстроен на небольшой вершине зикурата, в который можно попасть и другим путём. Сокровищ Шломо ты там не найдёшь, они давно покоятся в душах тех, кто решил нарушить мицвот. Но если ты предпримешь попытку вскрыть землю, за храмом баал шамина, то я тебе могу помочь советом, ибо под крапом храма можно довольно поживиться всем тем, что ты от молодости своей желал. Жрецы скопили уйму тлен. Кулуарий давно песком наполнен. Разгреби - и найдёшь. Мне без разницы, кто будет совершать опустошение в бездну, но ты вполне подходишь для этого. Песок холмами многократно навален за отрогом храма. Его лишь нужно разгрести и ты увидишь разлом в кладке. От ней к той бездне храма лишь рукой подать. Баал-Шамина знал я. Хороший человек, сам себя в могилу свёл, я даже не старался.
Фет - Баал-шиам, тьпфу Шамин. А велика ли бездна?
Незнакомец - Рима и толеа. Всего то.
Фет - Я сам сделался уже богатым. Зачем мне...
Незнакомец - Быть Властелином мира? Так ты не стань. Будь как последняя буква в алфавите.
Фет - Да, не богат...
Незнакомец - Спроси не бет, а алеф, - что ты получишь с мааркан?
Фет - Сложности.
Шуррук - Может быть. Сокровища - дурак! Змеи охраняют сокровищницу баал шамина. Но они не знают, что жалить им придётся моего ученика. Ты в силах найти общий язык со змеями?
Фет, почесав за ухом...
Шуррук - И тебе, и дочерям твоей жены, которые станут тебе жёнами на серьги хватит много больше, пока не захлебнуться от слёз противники, шившие наряды себе красивее твоих. Ты только научись разговаривать со змеями. Их много будет в нише храма, заваленного хламом и песком. Умерь свой пыл, ибо учись разговору со змеями. Это суть, довольно выгодно может оказаться для владельца жала.
Сорок карантинов прошло с тех пор, как Фет услышал истинный путь обладания несметными богатствами, и лишним здесь будеть упомянуть о том, как в течении пяти лет змеелов Набонида обучал ретивого "черниломараку", как дотрагиваться до лба гюрзы, и пограничных окружностей гадюки, а пока кобра не начала водить хвостом, можно дать ей руку обласкать, стеречь яд в себе, а потом избавляться кровью от чуждого токсина. Как выствить язык перед сирийской коброй, а когда кобра нежно устремит свои зубы, облизаться, и потом две недели испытывать страх, усмиряемый напитками. Как не подставлять тайпану мясистую ляжку, после укуса, отбрасывая змею. Как подставить язык гадюке и вовремя поймать её за шею, поскольку гадюки неуклюжи. Как твёрдо знать что змеями управляешь не ты, а они тобой. Эфу в крапинку бить по голове, лишь она собирается всем телом нанести укус. Малиновых аспидов закручивать прутиком, окрашенным в красный и чёрный с жёлтой обводкой цвет ( не всегда помогало) , как обмануть глаза гамадриады. Как уподобить жест руки движению многих позвонков бросающейся плоти толстошеей шуи. И вальяжно кидать свою руку в плоскости, где бы змея вела себя как мелкий шекец, извиваясь.
Через пять лет практик привыкания к отравлению ядами Фет Каинана распух языком, но это маловажное сомнение перед бурей, носило скорее несущественно-акматическое, систематорное значение. Глаза пожелтели и правый бок сосредоточенно кололо утром, днём и вечером. Печень дохла от ядов разных змей. Сомнений нет, Фет не разуверился в словах ночьного гостя. Удар по медному шлему отдавался в боку. Горы пели. Пальмы возносились с утра и падали лапами ежедневно. Тело Фета отзывалось испитым ядом. Глаза теперь, бывшего писца, слышали ворох в тлене, в межи нанесённого вчера песка, как своё шарканье истлевших сандалий слышет ходячий мертвец. Воздух незримо доносил коллебания жал до уха, их разнопение. Жена давно пинала Фета ногой в бок. Дочери, любившие отца, вышли замуж и беременные уже ходили второй раз. Но Фет знал, что будет наслаждаться обоими, когда получит богатсво, которое не снилось никому. Жужжание жуков мало мешало прислушиваться с шороху змей под любыми камнями, где их жало оттесняет шоровливый гомон сверчков. "Золото Соломона лежит в храме баал шамина." Во что-бы то ни стало это золото прибрать к рукам необходимо.
Фет Каинана научился говорить со змеями. Это довольно просто и так-же предательски уловимо, лишь когда весь прах под движением змеи, прах по дороге, укромные векторы среди небольших кустов, - змея в твоей власти. Змеелов научил Фета, как из печени и желчи свиньи добывать растёртый порошок, подобный человеческому противоборству. Инжир вдохновлял Фета, когда он встречался с ядом кобры. Не ловил, саму голову, а в голову сувал брызги из инжира, пил жало яда из зубов змеи. Цитварный корень, терьяк, прополис, отложенные в смешении с качественным нардом, решали проблеммы с гадюкой, раньше голоса петуха. Слизь и кровь ежей помогала справиться с ядом тайпана. Во всех ядах змей преуспел Фет Каинана, чтобы добавить сокровищ к семейному достатку.
Так или иначе, но полдень приходит к ищущему тогда, когда он не проспал завтрак. Измученный до боли во всех органах, но не потерявший энтузиазма приобресть иммунитет против укусов змей, Фет Каинана был готов встретиться хоть с сонмом ядовитых гадов. Поэтому, заручившись подспудной уверенностью в своих силах, пол века с пятью годами мужик отправился в храм баал шамина, чтобы с помощью невероятной силы воли и железного меча против змей, добыть таки себе сокровища Соломоновых приисков. Достиг Дамаска словно землеройка, затем Фадморы будто сурикат. Поев и выпив вялой воды, Фет Каинана стал мангустом.
Две недели разгребал песок около каменных развалин. Спустившись в нишу около храма баал шамина, разъерошил камни, наваленные как попало около стены. Расширил вход, углубился в проём и попал в атриум под храмом. Ладони потели, а в левой руке, Фет сжимал деревянный факел. В правую руку, державшую нож, с противоядием, впился аспид. Фет выронил нож. На волосы Фета упало нечто лёгкое и склизское. - Да что-же это? Фет убрал с волос несколько пауков и маленьких змей, скатывающихся под кожей ушей и ладоней как земляные червяки. В ногу Фета вонзилась гюрза. Боль дошла до глаз, но Фет знал, что подобный укус не опасен. Вспоминать противоядия против изучению. Несколько змей упрямо шипели и когда в руку с факелом ударило горячим морозом, Фет понял, что нужно отмахиваться мечём, но меч был приторочен на ляжке. Змеи с разных сторон, патлатой тучей налетели на расхитителя гробниц. Жалили ото всюду. Две змеи накинулись на плечи Фета и успели пронзить зубами мясо на ключице и дрожжащие щёки, пока их яд не успел парализовать руки Фета, изъявшие с плечей змей. В нос и губы жалили самые строптивые. Фет хотел выхватить бутыль с кислотным маслом, однако правая рука уже не повиновалась. Левую руку Фет поднёс к лежавшему поодаль факелу, но сумел лишь двинуть бедром. Фляжка с маслом открылась и масло облило сначала ноги, а потом живот Фета. Фет извернулся как змея, агонизирующий в страхе, и огонь смешался с кислотным маслом. Фет загорелся. Потом ещё одна змея начала извиваться около ноги, тогда Фет не выдержал и стал сбрасывать змей, обороняясь нервными движениями, а огонь охватил старика новой волной от разбитой бутыли. Змеи, пугались огня, и тем неистово жалили искателя золота через тряпки одежды, со всех сторон, где огонь не жалил старика, обоняли закуску, впивались сквозь кирасу, ища укромные, не поражённые пламенем мягкие места. Лёгкие всполыхнулись нервным зглатыванием воздуха. Глаза перестали видеть и только чувтствовало тело пронзающую боль, всё дольше и с каждым разом всё отчётливей. Сердце Фета Каинаны ещё громко билось, когда с потолка погребённого под землёй зала в разверстый сметением рот, прямо в самый язык Фету, вцепился крапчатый тайпан.
Пламя обгорело плоть каламаря и утешилось. Две сестры: гюрза и гадюка медленно ползали по телу остывающего трупа, ища тёплые и вкусные места, с которых лучше начать трапезу.
20-го августа 2016 года, в день рожденья колдуна Жмени, смелые парни Исламского государства тащили бочки с сырым бензином для подрыва храма баал шамина. Один из боевиков заинтерисовался потресковшейся стеной в глубине триклиния. Пнул стену и глиняный кирпич, закрывавший вход в нишу храма треснул. В плохоосвещённом от известняковой пыли орухе храма боевик ИГ обнаружил подёрнутый паутиной скелет, истлевший в неестественной позе. Костяшки правой руки скелета лежали на странной глиняной дыне с причудливым ашуритским письмом. Боевик забрал цилиндр Ашурбанипала и вложил в руки иссохшего трупа небольшой термос, предоставлявший парню массу неудобных хлопот. В термосе лежали ампулы с сернокислой медью, атропином, новокаином, скисшим от активного кислорода магнием, гепарином и антивинином. Храм был взворван, а сокровища Шломо так и не най
Глава 11
Глава Одинадцатая
Сказал Моше, встретившись с Итро: излишняя болтовня с женщиной
в шеол сводит.
Занимался новый день. 3-го августа в соборе Святого Петра состоялось отпеванаие скоропостижно скончавшегося от неизвестной болезни Адемара Монтейского. В алые минуты расцветания зари, пока ранние птахи на портиках собора ещё заливались беспорядочным чиликаньем, рыцари Христа угрюмо внесли с главной улицы во двор собора дурно пахнущий гроб и, помолившись при вратах, отправили гроб в кафедральные палаты, кашляя и прикрывая носы. Гроб в котором покоился Адемар был наспех выструган из досок сикомор и оформлен довольно праздной незатейливой резьбой. Ещё вчера в него поклали туго-перемотанный многочисленными бинтами, вымоченными по-очередно в солёном растворе оливкового масла и коричневом бальзаме труп епископа. Труп не просто разлагался на глазах, куда больше. Тератогенные изменения катострофически воздействовали на бренное тело покойника в зной. Синий, тучный, чернеющий жёлтым генезисом труп набухал и превращался в неповоротливый, зловонный мешок с костями.
Заблоговременно в соборе Святого Петра воскурили тучу свеч и фимиамников, по углам около алтаря расставили строй пиалок с толчёным мирро и аспалофом. Монахи собора, чутко переступая каменные плиты, носили в медных чашах угли с дымящимися составами, дабы не нарушать укоризненности второстепенных взглядов. К утру стены собора так надышались масляным дымом, что свет из высоких окон еле пробивался в клубящемся тумане. Узкие, красиво оформленные по прямоугольнику окна собора тлели овалами в дыму фимиама. Гроб с покойным водрузили на специальные подставки рядом с алтарём и хор малолетних певчих из похода бедноты затянули шающие в соборном тумане нежные одноголосые мотеты.
Исполнить обряд отпевания Адемара Монтейского решился взять на себя епископ Роберта Нормандского - Арнульф. Человек он был довольно высокий, сухопарый с чёрной клиновидной бородкой и выразительным взглядом, скорее пронизывающе-вызывающим, нежели одухотворённым. На плечах Арнульфа возлежали толстые белые ткани с красными крестами как нагрудники тяжёлого рыцаря. На шее был закреплён позолоченный хошен с которого свешивались две золотые цепи. Из под белых переплётов ткани с гарными крестами выступала фиолетовая ряса. Арнульф потел в долгих одеяниях и старался прямо держать шею под увесистым кидаром на голове. Нос покрылся испариной, а глаза часто смотрели на нос и моргали, из-за того, что Арнульф почитал должным быть главой церкви, но соответсвия сану не ощущал приобщённости, она, та - была для него несколько обременительна.
Утренние приготовления к отпеванию неспешно были закончены, запах разлогающегося мертвеца в гробу засеян удушливыми пашнями ароматных трав и дымом от фимиамников с корицей, ладаном и астрагаловыми пиалками.
К полудню мыши оказалось не пролезть в соборе. Адемар снискал славу отважного полководца и его - меченосного епископа очень уважали почтенные воины. Вся верхушка полковых констистерций Раймунда выявила безкомпромиссное желание отдать дань уважения светлой памяти служителя Христа. Сам Раймунд из Тулузы, навесив каменное выражение на лицо, стоял посреди толпы, вперив свой взгляд в никуда. Видно по сухим струям, застывшим на щеках Раймунда, что военноначальник остро переживает кончину своего верного канцлера. Один глаз Раймунда был карим с янтарным отливом, а другого вообще не было. Потерял другой глаз полководец в битве при Руане, поэтому вместо левого глаза Раймунд носил кварцевый шарик мутно-небесного цвета. Чуть шепча губами Раймунд произнёс: Славный ты был человек Адемар, чёрствый, упорный, жёсткий харрактером, к бутылке прилипчивый, по-морде съездить любил всякому, не смотря на свой пылкий сиреневым сан, а всё-одно - славный человек. Прослужил мне правдой и честно долг свой исполнял, да видно годы твои на исходе были, взяла тебя хворь внезапно, как скорпион, катушку по бархану каракурта. Подкараулила тебя судьба... Вот так и бывает - живёт себе человек и не помышляет как недолговечен его век на сухой земле. Эх, славный ты был человек Адемар... Хороший. Жить бы тебе, да на пажитях хлебных упиваться рассветом. Ан нет. Ну - к Господу, творителю миров.
Чуть поодаль от Раймунда расположились тесной гурьбой провансальцы: Деклитиан Хиви, Калябра Лузиньяк, Аламарто Винчельмо, Аламарто Вингальмо от туда-же и Пако де Ла-Скудо, который давно носил гордое имя своего отца Леотольда. Стояли и десятки других, не менее выдающихся воинов из войска Раймунда.
По левую сторону от алтаря, напротив сотни рыцарей-провансальцев, пришли на отпевание приближённые Боэмунда из Торанто. Сам барон пожелал не утруждать себя бесполезным торчанием у гроба, поскольку вчера принимал делегацию греческих купцов из Амальфи и находился в крайне измотанным, последовавшей за сим приёмом, фарбренгреном, состоянии. Однако рыцари Боэмунда Тарентского представляли собой число, если и менее именитое чем провансальцы, но столь-же сановитое. Словоохотливый как обычно Пьер Виймар, Гестас Аппулион, Фальк де Саккусто, кряжестый Герман Каннийский, Ричард Салернский, Роберт Гозский и его брат Ранульф. Прочие рыцари, чьи имена растерялись в аромтном чаде пиал, гомонили и в сердце своём грезили о взятии какой-нибудь подходящей деревушки. Стояли и долго не могли унять смеха, покуда Гестас кучно срыгивал в кулак икоту после вчерашнего. Невесть прочим образом, среди высокопоставленных чинов войска Боэмунда, примазался тщедушный Фульхерий Шартрский, изредка шмыгающий носом и подмигивающий слепому глазу Раймунда Тулузского, стоявшего напротив.
Много и понятливых людей пришлось на то вермя. Толпилось в соборе даже каратели диверссионного отряда.
Епископ Арнульф, улучив момент, выдвинулся из Святая Святых к алтарю, и обойдя тот три раза, окатил волнами дыма из кадила собравшихся. Вернулся к гробу Адемара и в наступившей тишине запел вдохновенно, всецело полагаясь на чудесную аккустику собора, подрагивая левой рукой внутренние диафрагмы, воздвигая из голосовых связок нечто возвышенное и грандиозное, подобно вечной тоске вселенной:
- Libera me Domine, de morte aeterna, in die illa tremenda:
Quando caeli movendi sunt et terra.
Dum veneris; udicare saeculum per ignem.
Tremens factus sum ego, et timeo, dum discussio
Vi nerit, atque ventura ira.
Quando caeli: movendi sunt et terra.
Dies illa, dies irae calamitatis et miseriae,
dies magna et amara valde.
Dum veneris; udicare saeculum per ignem.
Requem aeternam dona eis, Domine: et lux perpetua luceat eis...
Произнеся застывающую в камнях максиму, Арнульф принялся осенять себя крестным знамением и выхватывать из глубин чрева самозабвенно-протяжное, монументальное: - KYRIE ELEISON, Kyrie eleison, Kyrie E-Le-Isonnn.
Хор монахов стал мелизматически тропировать солва "Kyrie eleison" на григорианский манер. И долго ещё собор наполнялся расходящимся по стенам эхом.
- Живого закопать в могилу способны, - заметил Пьер Виймар.
Калябра Лузиньяк рыцарю Леопольду: - Идёт слух, будто под кроватью покойного сундук нашли полный золота. Только сундук этот настолько тяжёл, что его не оторвать от пола, а на крышке сундука замок, помимо трёх скважин, к которым ни один вор и кверта не в силах подобрать. Папская печать на том сундуке. Говорят ещё, что сам Папа Урбан пятьдесят кило золота на поход Адемару из церковных хранилищ отделил.
Деклитиан: - Катай губу шире, семдесят! Папа, хм, и то вовсе не Папа, а сам сатана. Душу за золото продал епископ провансальский.
Аламарто Винчельмо: - Не-а, известные сквозняки свищут, что Адемар в суе великую аккредитацию от опального английского короля получил ещё в мае, чтобы епископ надёжней припрятал золото саксонское. А в золоте том - осада дальнейшая турецкой земли.
Аламарто Вингальмо: - Из рук вытекает золотишко-то...
Калябра Лузиньяк: - Они чё с дуру рехнулись церковнику казну отделять?
Гестас из Аппулии: - Получается, нам ещё больше месяца тузить этих сарацин. Застряли мы, товарищи в этой, пропитой пророками земле.
Деклитиан: - Неважные вы провидцы друзья, золото тишину любит, а не звон стали. Похороны на то и весть. Золота и верно у Адемара, коль взвесить, нашли в спальне целый сундук, четверо оторвать от пола не могут. Но только золото это Адемар привёз с собой из родового гнезда, мне знакомый служка рассказывал. Шаткое это золото , други. Не ратифицированное Римом. Из замка Монтенмар припёр епископ золото, почитай всё своё наследное состояние. Семья у Адемара ядрёная, три поколения торговлей пробашляют. А Адемар взял с собой в поход, дабы с востоком компинденцию суто-столичную, цу по лапам из града франкийского, соевольничать. Ворованое тут не исчисляют! Родичи у Адемара торгаши, вот и думайте, зачем ещё понадобилось тащить за собой накопленное. Ни горсточки, чувырло, пока мы голодрались в этой ушибленной копытом иблиса Антиохии, ни горсточки не выделил из родового богатсва, чтобы провиантом запастись. Вот и сдох от алчности своей.
Калябра: - А ведь и верно, прижал своё наследие Адемар, и точно - помер бездетным. Впрочем, сказывается эта хандра от фимиама собора. Если пожалуют многочисленные родственники Адемара из Монтеи, да ещё с заверенными нотариусом запросом с претензиями... А родственников, я слышал, у Адемара хоть отбавляй.
Аламарто: - Судя по-всему боялся епископ, что братья, да племянники, без стеснения накинуться на поместье, пока он сам в чужбине турка бить пойдёт. Как вороны прожорливые налетят, а где Адемар? Где его власть епископская - на чужой стороне! Да и, ужаль меня за язык шмель, турки по-всюду, и как тут руки по-локоть не запустить в богатства - сто кило сундук весит.
Рыцарь Леопольд: - Двести. Заткнитесь. Я епископа хорошо знал, и не раз доводилось с ним ужинать. Епископ был очень умным и цельным человеком. Вот уж у кого вам чести нужно было бы набраться, друзья, так у Адемара Монтейского. Хотя и честь - моль летящая. Совесть у него была. Пускай и верно, что с собой наследие родовое упёр из замка, найдутся лихие, прибрать золотишко в труде многодневном накопленное для своих низменных целей. Но какой вам об этом прок, трещать перед гробом его, как мажоритарная проститутка, клянчившая по праву первой блудной ночи, будучи обесчестенной, печать и трость от господина? Золото необходимо как подспорье, если силой мусульмана не изведём. Договариваться пришлось бы.
Деклетиян Хиви - Хуй им золото, прорвёмся и так. Сломить их, зверей чёрножопых надобно, а не в карман смотреть.
Фульхерий шепнул громко на уши молодым рыцарям: - Двести пятьдесят. Я Слышал. Да-да... Двести пятьдесят кило в сундуке... Вот такой рубец...
Аламарто: - Семья у Адемара и впрямь вельми славная и богатая. А где богатство - там и рознь. Увёз с собой отеческое наследство Адемар, а золота в сундуке - можно всю Аппулию купить, либо поместье, размером с Булон. Запросто!
Калябра: - И на кой ляд теперь епископу золото это, коли он того, в раю гербарий собирает? Кончился епископ. А золото, тем временем - осталось...
Деклитиан: - А мы не солу нахлебамши в этой проклятой Антиохии чахнем. Хера лысого имеешь тут. Думали, олухи...
Раймунд из Тулузы гневно: - Циц-ц-ц!
Гестас Аппулионский: - Медуза. Чё вы вытрщили глаза? Медуза, попашая в колбу. Не высовываются наши дела. А подавайте вывернем это сундук на солнце, там видать резче будет...
Деклитиан громко шепча: - Мы тут в штаны делаем по праздникам, дрищем в этой треклятой Антиохии, каждый день. Ну какого резона то? Думали тут реки из вина, берега из имбирных печенюжек, небо в суфлейных облаках, кирпичи для домов из щербета, ставни для окон из серебра, а оказалось - пыль да зной выдерает последние мозги, скажи Калябра?
Леотольд: - Ты то тут Деклитиан при чём, какие у тебя мозги? Иди - пообедай здешним печёночным сандригалием.
Калябра - Я, щут с тобой, да не в жизсть. Золото, дуралей, не серебро!
Леотольд - Он мне выкидышей на голову делает. Чё вам дурно живётся что-ли?
Деклитиан, привыкший к обидным словам: - А как на родину вы, повелетиль выдумщиков, думаешь возвращаться? Сколько ты награбил в сарацинских землях? Меч отца твоего стоит больше, чем мы втроём нагрели на этой, выжигающей глаза, гориполии. Холера одна везде.
Аламарто: - И сколько золота может быть в сундуке у покойного Адемара? Пожалуй, что килов триста. На троих точно как по росчерку пера.
Рыцарь Леопольд: - Сколько-б не было, за каким чёртом вам понадобилось рядиться за золото крамольное. Барышь на поминках как могильщики делите меж собой? Лучьше мечами бы научились сносно махать, например у нашего помощника инквизиции Санты Лючии, а то мне тылы вашы пухложопые надоело оберегать. Ещё спасай вас от сарацинской стрелы. Резче надо отмахиваться то, силы стеречь.
Калябра, вытерев сухие глаза, будто дождь несправедливо пролился на ровный асфальт: - И ты хочешь сказать, что мы, твои лучшие друзья, просто набухший мешок с дерьмом, который ты влокёшь за собой, насекомый жук, вот ужалил так ужалил, удружил браток.
Рыцари Раймунда: - Заткинеть шантрапа, задрали брехать, идите к херам из собора.
Калябра натужно замолчал и стал выдавливать, сколь это у него могло получиться скупую слезу.
Аппулион: - Уймитесь уже.
Калябра: - Как на родину с пустыми карманами возращатся!? Вэй-вай-вай...
Леопольд, щёпотом озираясь: - Воевать сарацина нужно... а, вы хотите на моей телице пахать и в рай на ней все вторём въехать? Глупое отродье, вы прометившись решили, что я стану разгорячать сердце норовистой Камилы, племянницы Адемара только за тем, чтобы получить наследство её дяди? Вы рехнулись. Я её больше не люблю и точка.
Калябра: - Знаем, что тебе эта паскуда... то есть тварь, то есть лярва сирийская, то есть крастота неписаная, Баита черноглазая голову вскружила. Сиськи у ней и впрямь имеются. Но что у неё есть кроме сисек и отчётливой задницы? За обозом нашим она следует, поскольку предана тебе. Или, она, что носит ребёнка от тебя?
Леопольд невольно опустил глаза: - Тебе какое дело?
Калябра манерно вытращил глаза и его острой нос вытянулся как у орлана, завидевшего добычу: - Да люби её, люби сколько угодно, кто-ж мешает то, дело наживное, если арабка от тебя дитя заимела, то и хрен с ней. Пускай родит. Мы - вон, в три рожна свыше шлюх переибали, пока до места Святого добрались. Разве не сыщется в тебе ума прижать сундук с золотом к рукам? Тебе и есть прямая упряжь дорожку к племяннице Адемара искать. Блатство твоё здесь, посмотри, блатство по роду почти в кармане у тебя. Да и деву ту, Камилу, поди жахал, не прими как оскорбление. Имел её? Дура, наверное. Следует полагать, что дура. Так помнит всё баба то, они памятливы на ебарей видных...
Леопольд смутился.
Калябра продолжил: - Сколько ночей шептал имя её в палатке, когда спал. Мы тебе не говорили, дело это деликатное, мало-ли чего, лишними вздохами утежелять голову. Скажи Деклитиан...
Деклитиан соврал: - Ну ёжился ты Леопольд, ноги поджимал под себя, твердил во сне: "Камила, Камила" . Кровь по ней шипела в жилах.
Леопольд, вернув невозмутимость: - И что, я не помню каких-только пизд не шаркал...
Калябра: - Ты тут при чём, ты мужик, она, наверное, помнит и не забыла тебя. Встретишь её и так сразу всё и выложи, мол: худел, думал только об ней, горевал, цветы обрывал, "Аленьким лепесточком" назови. И вообще там, чё дурам шепчут, чтоб они заткнулись, ну там, исходился как червь дождевой в земле, желая лишь увидеть лик её. А потом женитьбу предложи, замужество с её стороны и всё дело как карамболь. Отскочат её недомогания, когда ты перестал ей письма слать, пожелает вернуть тебя, а ты ей на бумаге сразу: "Подпишите, дескать, брачный церимониал", будте женой моей на веки. Вот и сундук с золотишком как приданное тебе огласит уши звонкими перебежками по ступеням. Кого с ней миндальничать?
Гестас: - Мурыжничать. Пойди и сделай, чё тебе опытные говорят.
Фульхерий Шартрский шёпотом: - Двести пятьдесят кило, можь и все четыреста, оторвать от пола ещё никто не пробовал.
Калябра Лузиньяк, стирая со лба пот: - Выпить бы.
Леопольд: - Заткнись Калябра, даже род твой Лузиньяк мелочностью всегда отличался, почему и в рост не пошёл как дубы генеральские. Неужели в соборе подобные разговоры ведёшь ты, знаешь ли цену чести своей, или не ведаешь отныне? Адемар был великий человек!
Аламарто: - Мнишь ты неудобность момента в себе, но пускай это неудобство на нас, твоих друзъях останется. То, что Адемар, отпел своё старик, квелым стал, да и умер, ха-ха-ха, а тебя никак Леопольд благочестие мучит, так отринь его. Ты видел на этих запорошенных пылью каменистых прибежищах скудной воды - благочестие? За бурдюк с водой они каждый друг другу в горло вцепятся. Воду для себя в бурдюках бережёт пастух, в молоке козием варит козлёнка для изнемождённого путника, чтобы водой не делиться. Быть можеть ты как наш Раймунд на кресте хочешь в небеса вознестись? Так мы за его спиной стоим и ты ведаешь что такое битва, и как зависит честолюбие одного от силы тысяч, готовых кровь отдать за одного. Меч крушит костию черпную! Где мечу тягаться с благонравием беспечным? Или тебя более порочные инстикты беспокоят? Шлюх себе мы сами - сильные всегда найдём. Ты плюнь, пора уж, на ворох смазливых мордашек, которые ты слюнявил по углам крепостей махнуть рукой - тут золота перед тобой сундук маячит, весом триста, авось и все триста сорок, почитай, четыреста кило. Лучше праведник, обративший взгляд свой на грехи, чем грешник, убивший праведника.
Леопольд: - Да чё вы на меня накинулись, как стая грифов на спящего циклопа.
Раймунд зыркнул глазом в сторону молодых подопечных во главе с рыцарем Леопольдом.
Леопольд тихо: - Думал уже, потакаясь на ваши безпринципные разговоры, как весть донеслась о смерти Адемара, на этой изменчивой сильмарилии - Камиле жениться. Раймунд, кстати, за ней гонца с Петром Пустырником послал, чтобы сообщить о скоропостижной смерти епископа. Скорее всего, улучит час снарядиться до Антиохии. Ну надоела она мне, умная слишком. Зачем мне такая жена. Держит нос сой выше моего.
Калябра: - Точно - жена. Ну так вот тебе и шанс, собственно, поместье в Аппулии обстроить. Приободрись наш гордый воин, да выше нос, Леопольд. Рыцарь ты видный, любая курва за тебя приданное отдаст. Это известно Раймунду, так что, наш главнокомандующий врядли будет сопротивлятся такому союзу.
Леопольд наморщил лоб: - Паскудно это, да и остыл я к Камиле ещё в Никее, когда Баиту вы мне привели в палатку. Кроме того и Камила, знаю её, не такая простушка. Вытянет из меня все жилы, а потом, узнав об измене, раба ярмольного из меня сплетёт. Двину ей по морде - вот и весь бардак! Просто так не оставит, да и я бы убил, ктобы посягнул пальцем дотронуться до моей Баиты черноглазой. Я эту чёрствую до беспечности, Мантейскую кармелитку, Камилу, без утайки, соглашусь, когда-то любил, в её хорошенькой головке целый легион мыслей посеял , меж тем, мыслей коварных. Её - никогда не убью. Я и её любил, но ранше, когда Баиту встретил. Смекалиста больно Камила, умна не по годам. Моя мать такой не была как она. Пол года мне обещаниями сердце морочила, а я встретил Баиту, и как-то остыл по ней, по мантейской занозе. Вырвал из сердца. Люблю я её, люблю, Баиту.
Калябра Лузиньяк: - Ну жопа то у ней отменная, крепкая и как две округлости просаком разделённая.
Фульхерий Шартрский: - Ништяк наверное трахать её, а золота в сундуке может и вообще не быть... Камней только драгоценных кило, этак, шестьсот.
Деклитиан Хиви Фульхерию: - Ещё раз попробуешь свой рот раскрыть, я тебе череп проломлю, умник.
Калябра: - Страсть в сердце не долго живёт. Воин ты смелый, Лео, мы всегда завидовали. Но ты прикинься, будто влюблён.
Леопольд: - А она, Камила, разве притворности не разузнает!? Ага, курам с два вершка жемчагу. Маргаритум анти поркос. Меа кульпа.Что я пред ней, если распознает. Она, я её-ж уважаю!
Калябра: - С кем будешь жить - это твоё дело, но вот на что? На какие деньги, на какие-такие тити-мити??? Приедет в Антиохию племянница Адемара, так ты ей, Камилке своей, сразу всё и вывали: - Долго под мечём сарацинским ходил, с жизнью не раз расставался, в тяжких невзгодах лелеял мысли по тебе, ненаглядной, каждую ночь, не на миг не забывал, всю жизнь никчёмную свою готов бросить под ноги ней. Да что мне тебя, Леопольд, учить, ты в борделях постоянно баб без всякого "пардона" щупаешь. Ухитрись уж как-нибудь завладеть сундуком с золотом. К тому-же она в печали по дяде будет, чем не повод уложить в постель, а потом и про долго-ретивые чувства погутарить? Сама надеется - истаеват!
Леопольд: - Хуепутало ты Калябра, и язык твой, как помело. Метёт-метёт, а о чём не знает. Ты ведаешь, иль нет, почему я имя отца себе взял? Потому что мой отец никогда не позволил бы себе подобным образом с женщиной поступить. Мать моя, хотя и была женщиной-занозой, но её ценил мой отец. А я, что по-твоему должен поступать не так, как мой отец - великий человек на земле, и ваши отцы ему селят дороги, целуют сапоги, неже как и вы мне, други. Среди воров - поскудство такое сыщи! А я великим именем своего отца называюсь. Мерзость это всё. И перед Камилой я несу ответственность, что бросил её. Я должен помочь ей не впасть в заблуждение, поскольку если и не люблю её как прежде, однако любил, и значит несу всю полноту доверия к ней, как к сестре. Ужель и ты Деклитиан будешь три шкуры снимать со своей сестры, если на то сложаться жизненные обстоятельства, дабы в угоду хитрости своей обречь близкого на поприще незавидное? Подталкивать свою сестру к соитию, будучи уверенным, что её жизнь пойдёт наперекосяк, из-за, всего-лишь пригоршни золотых систерций?
Деклитиан зашевелил ушами: - Что ты мне оставляешь? Я лишь могу вздыхать.
Аламарто: - Ты уважаешь Камилу, ну так смотри другой расклад. Племянница Адемара, если выйдет за тебя замуж, Раймунд, опечаленный смертью Адемара, Райунд Тулузский. рассторочится и вам на свадьбу полностью определит сундук Адемара к семейному благу, а это не самый последний аргумент в любой жизни, что как песнь проходит. Если другой-некто займёт твою роль в песне этой, то тебе самому не скучно ли будет, когда ты смел и умел правомерно занять седалище законное с невесткой, такой-же красивой, как и её приданное, пускай и остыл ты по ней. Но ведь любил?
Леотольд - Люблю другую и хватит об этом.
Аламарто: - Тюхтя наш Раймунд, одно могу заметить. Служим ему. И другое замечу: - Ты своей честью, полученной от отца так кичишься, что даже для сохранения благосостояния тех людей, которых уважешь, не можешь пожертвовать крупицей преданности своим идеалам. Рассмотри их, как-нибудь на открытом прибежище в солнечном зарниве. Верен ли ты остаёшься Христу?
К спорящим протиснулся через толпу Раймунд из Тулузы. Все четверо присмерели.
Раймунд: - На кроавых рассветах, в небе шает комета, и никто уже среде вас ни девочка , ни мальчик. Служба ребята, служба. Вы его не знали, а я знал, Адемара Монтейского, чего гудите? О чём вы так отъявленно спорите во время отпевания великого светоча, который был мне опорой, и всем рыцарям на земле обетованной, и теперь... я его потерял?
Аламарто долго опуская ресницы: - О верности Христу!
Раймунд: - Я слышал. О верности Христу? Молодцы, и верность Христу - самое большое, что может быть перед долгом отчизне! Верность Христу. Так на вас подействовала служба? Похвально. Дайте, я каждого из вас обниму. Верность Христу - вот что самое главное. Запомните это ребятки. Не смотрите на сарацин, как на увлекающие в страх вас. Праведников забирают славными. Так сказал Б-г: "Пусть не гордится мудрец мудростью своей, и не гордится сильный силою своей, и не гордится богач богатством своим. Но тот, кто гордится, пусть гордится лишь тем, что постигает Христа, ибо Христос творит милость, правосудие и справедливость на земле, и никто кроме него" Так любил мне говорить Адемар, а я вам скажу мои соплименники, - угодно это! Славте Христа! Славте! Даже, если не знаете как, и страшитесь смерти, которой умер Адемар, Славте Христа! И в этом будете благословенны.
Раймунд, обняв каждого отошёл, и было очевидно, как любил Раймунд Адемара, и как более всего на свете любит Христа и призывает Имя сына Б-жия во всех путях своих
Леопольд: - Вот как ты Аламарто, я ни перед кем не заискивал.
Аламарто: - А кто говорит, что тебе необходимо перед кем-то заискивать? Держись своего пути. Все мы тут за Гроб Господень воюем, застряли, и неугасимый огонь опаляет души наши надеждой на Спасителя, пламя праведности горит в рыцарских сердцах, да так, что доспехи обагряются кровью врагов, но и земля спешит, несётся навстречу, покуда трепещит сарацин, враг ничтожный, слюни пускают их отцы перед мечом неукратимым. Хоругвии наши, победу стяжают там, где раньше кричал язычник: - Я, Я! Но место сред них освобождается и вот уже мы идём и земля бренная перед нами отверста...
Калябра: - Не, ну я как вариант это предложил...
Пьер Бартелеми подал епископу Арнульфу дикирий и трикерий. Другие монахи подняли над головой епископа кандила - большие ветвистые подсвешники. Сам епископ принял от Пьера Бартелеми дикирий и трикерий, скрестил длинные свечи перед лицом, установил благославлять скрещёнными свечами присутствующих.
Двое служек с рипидами(опахалами) опустили головы от обуявшего их зева. Служба продолжалась уже полтора часа. Служба была придумана Арнульфом и ещё не носила чёткого построения.
Благословив собравшихся на отпевании, Арнульф поднялся по красному ковру с арабской вязью, который лежал в соборе, взошёл на ступени к алтарю. Отдал дикирий и трикерий монахам, потом взял из рук Пьера Бартелеми потир с освященной водой. Лжицей брал из потира воду и чаял окропить гроб с покойником.
- In paradisium deducant te angeli
In tuo ad ventu suscipiant te martyres et perducante
in civitatem sanctam Jerusalem.
Chorus angelorum te suscipat,
et cum Lazaro quondam paupere
Luceat ies et lex perpetua
Luceat ies Domine. Lux aetema.
Не дожидаясь вечера гроб с покойным Адемаром Монтейским вынесли из собора, погрузили в повозку, запряжёнными полу-чумными лошадьми, чтобы не били копытами от вони, попавшей в ноздри, и схоронили на кладбище за городоской стеной.
Однако позже, в 1106 г. гроб Адемара Монтейского вновь всплывает у берегов Малой Азии!!! Возвращавшийся в Европу Боэмунд Тарентский в гробу епископа Адемара переправляется на остров Корфу через курсирующие заград-суда Византии, которые Алексей Комнин снарядил для поимки освобождённого из плена Киллидж-Арслана Тарентского барона, так обожаемого самим императором, но это уже совсем другая история.
Готье Нищий, вечно демонстрировавший всем, что ходит по земле бренной босиком, почти как Адам, брейшит Ата, утверждал в числе новоявленных сподвижников, что не холера сарацинская отняла у Христового войска твердыню непоколебимости Папского престола, Адемара из Ле-Пюи, епископа великоносного, не лихорадка полуночная, не тиф брюшной и не зараза стрептодермическая, а банальный икуменизм.
- Как это так? - спрашивал досужий прохожий у обоза, вступивший с Готье в обременительную беседу.
- А так - бил себя ладошкой в лоб Готье, - У ног Византийской прохиндеи сдох Адемар, наш, Монтейский. И сие есть не метафора. Вполне обычное для апостата вероломного отнятие от Святынь. После взятия Никеи, наш светоч безграничной мудрости приехал в Константинополь тайно, о чём свидетельствуют квартирьеры. И не просто обухом посоха бить челом перед Пергамским отлучником, но принять участие в Православной службе. О чём, разумеется, не было у Адемара на то , ни шатких полномочий, ни всеоблемьющей благодати небесной. Ибо принимать участие в службах еретических общин есть такое-же благо, как лить лить масло в огонь собственной геены. Грех еретический.
- Ну может быть Адемар хотел перед церковью Византийской похвастаться стремительным овладением земель?
- Шиш тебе - вытращил пожелтевшие с краёв белки глаз Готье Нищий, - Вечером пришёл к Алексею чай пить. Отпил от кружки, сказал "Ой" и умер...
* * *
Дворец Яги-Сиана, покои Боэмунда.
В высоких, похожих на вазы из пурпурной, почищенной меди жаровнях, тускло тлели угли. Колонны были убраны плющём цветов. Парча на стенах, недавно обзавелась флагами французского войска и тканный стяг с гербом Торанто висел шахмантно-экзальтированно. Свечи из жира чадили, а свет сковзь решотку окон раскатывался по тронному залу зарделыми ораньжевыми прямоугольниками. С балкона подуло свежей прохладой и поблекшие лазурные восьмиконечные звёзды под сводом зала окрасились красненькой каймой по уголкам. Боэмунд развалился на троне Яги-Сиана как на тахте, согнув правую ногу в колене. Новоиспечённый правитель Антиохии жмурился в предзакатных бликах, отражающихся от стен тронного зала и был порабощён усталой поволокой. Голова его клонилась ко сну, но вместительная золотая чаша, украшеная изумрудами, с вином, заставляла Боэмунда изредка прикосаться губами к блестевшему краю. После похорон Адемара, правителю Антиохии пришлось два часа выслушивать сводки о свирепствующей чуме в городе, о непрекращающемся источении запасов провианта у войск, о мелких стычках и погромах, учинённых настырными рыцарями на улицах Антиохии. Потом явился Иеруил Мареш и сообщил, что две башни за городом подпалили шпионы Шамс ад-Дина. Но больше всего обуревали голову Боэмунда вечером 3-го августа мысли: "Пора бросать к чёрту вино дрызгать без продыху и всю эту ахинею с походом на Иерусалим. Вот только нужно сперва собраться и решить - куда двинуть ставку. Либо в Дамаск, либо в Армению повернуть. А может отсидеться тут, подкопить силы и выступить против эмира Моссула и Алепо... Завоевать всю Сирию, а честолюбивых отщепенцев, подобных Раймунду куча навозная найдётся копья навострить и к Иерусалиму. Пускай идут вместе со своими "святыми долгами" к геене огненной. Долговязые странники. Слишком много среди них отчаянно безмозглых "сорви голов", верных идеалам, боюсь пока не угомонятся взятием Гроба Г-сподня, меня к ним не подпустят, и сделаюсь я меж овцами, как волк, с которого шкуру овечью стянули, смердящий одр Лазаря. Верно давече Адемар подметил про зло и добро, гнездящиеся в душах командиров: Ты, дескать, Боэмунд чем-то похож на Иосифа. Того если и в каземат посадить, он через месяц дворец будет напоминать, а другие заключённые ещё и должны ему будут. Только тебя Боэмунд в какой дворец не запусти - везде ямы выгребные, да чумные канавы образуются, бабушка твоя верно блядью была.
Ну умер нынче Адемар, одним идиотом меньше. Не-а, отсижусь пока в Антиохии - там видно будет. К чёрту этот Иерусалим."
Потом к Боэмунду с пьяну прискакала на тощих ножках такая мысль: "А почему мир духовный скрыт от некоторых и зачем мы вообще все умираем так рано? Мне бы ещё лет сорок - вся Сирия, да и весь Восток бы принадлежал одному господину. Армию точно новую себе отобрал из Франции. Камней тут много, крепости по всем водным источникам настроил бы. М-м-ах. Хай-ва... Наверное потому, что еслибы мы жили долго, очень долго, то и всякие проходимцы, да жулики, типа Алексея Комнина жили так-же долго. Очевидно. А эта хитрая вольпа никогда не упустит случая завладеть всем миром, подчинить трону Византийскому не только окраины. Да, впрочем, дряхлеет старая лиса. Весна перемен настанет. Но ведь найдуться против него и прочие подлецы и живоглоты, в чьих руках мир окажется разрушен и жестоко порабощён. Вот потому и отпущенное время на Земле нам обрезано. А еслибы все вокруг увидели Б-жественную непостяжимую сущность? То все предприимчивые подонки тут-же сталибы молится и воспевать нескончаемые гимны в честь Творца, чтобы по-ближе к Нему Единственному оказаться. Но как быть в таком случае с кроткими, слабыми, унылыми, тьпфу, стоявшими до последнего при вратах Его, которые унаследуют мир...Ведь лишь чистые сердцем узрят Бога! А покаяние в каком возрасте лучше делать? Может каждый год? При вратах Его унылым точно не оказаться"
Боэмунд жмурился, думал о разных нелепостях и отпивал по-минутно сладкое вино из кладовых Яги-Сиана, однако на душе было горько и муторно, колени налились зудящей усталостью. Подле Боэмунда на постелях, уложенных подушками, перед низким столом сидели Герман Каннийский, одурманеный смирной после похорон епископа и пьяный Ричард Салернский, а так-же непоседливый Пьер Вииймар. Боэмунд отмахнулся от осы, пытавшейся залезть в чашу и снова подумал : - Вот уж они никогда унылыми не бывают, и праведниками тоже их с большой натяжкой можно обозвать, (прислушался к болтовне своих товарищей и разъявленно потянулся).
- А я тебе Герман и говорю, мне знакомый интендант Иосиф Шамра рассказывал, якобы ему один рыцарь Раймунда Тулузского Калябра Лузиньяк за кружкой признался, что этот рыцарь Леопольд воинственный малый, собой не дурён, да только в голове его ристалища да победы одни перед глазами. Честь и славу отца своего хочет вернуть мечём и стопой к Святому Граду. В Ле-Пюи крайне успешен был в уличных потасовках, с недругами суров, копьём, правда, владеет кое-как, но с остриём ловок будто ужаленный харёк. Под стать лучникам лысым. Несколько человек кондемировал ещё во Франции. На турнирах Раймунда часто доказывал смелость, да и на земле сарацинской не упускал случая по рукоять засунуть меч в плоть языческую. Заядлый мордосек он, этот Леопольд, не смотря на свои двадцать пять лет. Почём зря может славным полководцем стать, отважен и строптив в бою как чёртов онагр. Но, похоже на бывшую невестку свою забил, кровью торжествующей залиты глаза, а этот факт нам на руку...
- Вот загундосил опять Пьеро, не будь занудным. (Герман сморщил лоб) Ну а позволь тебя спросить, коли он такой "неразмазня", почто отказался жениться на племяннице Адемара?
Пьер: - Калябра сказывал, не шибко расторопен в любовных делах, связывать себя узами брачными не торопится. Желает: Уно - снискать славу рыцарскую, Дуе - уважение и титул, Трес - земли, поближе к Христианским святыням, и только Кварто - подыскать угодную партию с большим денежным приданным, чтобы замок отстроить в Палестине в честь своего папаши, тоже, между прочим, рыцаря Леопольда. Ты, Герман, слышал об таком рыцаре? У нас то хуйки в два раза толще будут...
- Не-а. Сомнительно гутаришь.
Пьер: - Вот и я не слыхал. Слыхал только, что попадаются такие дети, которые души в своих родителях не чают. Голову готовы расколоть любому, кто острым словом отзовётся по поводу чести их отцов и матерей. Оно, конечно, весьма похвально, да уж крайне обременительно для самих детей. Не видят такие истинного управления миром. Чудак какой-нибудь найдётся, своему сыну о драконах рассказывать, да о том, как победить любого человека одной рукой может, а тот сидит - уши развесит. Потом во всём хочет сказочкам подобного толка потакать.
В разговор меланхолично вмешался Боэмунд: - А может он, этот, как его, Леопольд, предан всецело рыцарскому долгу, а вы тут как гиены тявкаете, неужто хотите, чтобы каждый воин башку светлую имел. И как-же таким войском, позвольте вас спросить, командовать, где всякий сам себе командир, но не долгу и чести предан?
Пьер: - Выебать бы девку этого Леопольда. Не исключено, что и он наивно преданей. Это тоже к пользе дела. В расплох возьмём его чувства. Статься бы вы, ваша светлость, приблизили этого губошлёпа, рыцаря Леопольда к своей рукоположённой длани и пожаловали ему должность невысокую при нашем войске. Пускай карьерой озаботится. А может и вовсе назначили командовать большим отрядом. А мы тем временем, напились, и в три щели оприходовали бы его бабу, со свету сжили-б.
Боэмунд - Отвественное мероприятия конечно. Но вы ведь коллебаться станете.
Пьер - И не подумаем даже.
Боэмунд - А дорогой Герман, притворяться начнёт, что всё так легко обставить нет нужды, однако вероятность весьма велика.
Герман - Нутак я, м-м... Надо если - убью.
Пьер - Нет нужды.
Боэмунд, отпив из чаши: - Бабу выеби! Ты Пьер на обед никак книжку с изящными фразами Фульхерия Шартрского слопал, или на толчке книжкой его подтирался? Чё за цирлих-манирних - "нет нужды", "вероятность весьма велика" .
Товарищи дружно захохотали над вялой попыткой Боэмунда пошутить.
Тот: - А чё вы задумали то опять, прощелыги, колитесь?
Рыцари замялись и стали поигрывать в переглядки.
Пьер громко в тишине: - Так, ваше превосходительство, намериваемся Германа женить...
Герман покраснел и готов был отвесить Пьеру подзатыльник, а Боэмунд чуть не выронил чашу из рук.
- О как... Не рановато ли, жениху то всего сорок первый годок стукнул, он ещё по девкам, чай, не набегался...
Пьер: - Так мы в Антиохии застряли, пожалуй, месяца на четыре, пока зиму переждать, раны залечить, боюсь никто в поход не тронется. Чем ещё занять разбушевавшийся в безделии рассудок как ни свадьбой? Думали сперва латынь выучить, собор построить в честь взятия Антиохии, а потом решили - чё мы голову ломаем, давайте Германа женим, да и делу край. Ему не привыкать!
Герман, начальник целого гарнизона, и с детсва не отличался участливым отнашениям к скользким шуточкам в свой адрес, замахнулся на Пьера.
Боэмунд: - А ну-ка быстро признавайтесь, негодяи, чего затеяли.
Пьер: - Вы верно, ваша мужественность, наслышаны, что после скоропостижной смерти епископа Адемара, нашли в его покоях сундук, до верху золотом набитый, что и четверым не поднять. По понятным соображениям на сокровища эти притендует епископ Арнульф, недавно назначеный на должность канцлера, как на казну, находящуюся под юриздикцией папского престола, тогда как нам стало известно, что золото это может принадлежать семье самого епископа Адемара и переправил епископ золото своей семьи с одной только целью - сохранить оставшихся родственников во Франции от вероломного посягательства на родовые поместья. Дошло до нас также, что прямых наследников Адемар после себя не оставил, кроме очень любимой племянницы Камилы де Ла-Круа, а она в свою очередь спешит из Дорилея почтить могилу усопшего сюда в Антиохию. Со дня на день должна приехать, Петр Пустырник отправился в Дорилей сопроводить её до Антиохии. Но как можно предположить из вышеследующего: не только спешит племянница Адемара слёзки пролить на могилке своего дяди, движет ею и другая известная женская устойчивость - страсть к наследству. Кроме того, по слухам, племянница Адемара, девушка молодая, всего 22 года и довольно хороша собой. Таким образом я и тешу себя надеждой и нервишки Герману щекочу, вполне прекрасная партия для нашего замшелого холостяка. Слышь, Герман, поди утешишь бендяжку в горе по своему дяде, небось?
Герман: - Мокрица ты Пьер.
Пьер, скорчив кислую морду: - Нам ли, воинам не знать как тяжко бывает пережить потерю ближайшего и любимого родственника, тоску по милым домочадцам. Ждём от вашей светлости совета как быть.
Боэмунд: - Что вам сказать? Женить Германа определённо нужно и я ценю ваши благие намерения, однако я не понял, при чём тут рыцарь этот, как его, Леопольд, верно?
Пьер: - Досадная неприятность. Несколько лет назад, ещё перед самым походом, племянница Адемара отдала сердце этому юноше, и были они как раз за день до сборов помолвлены. Леопольд давно уже и забыл свою суженную, но помолвка осталась не расторгнутой. М-м. Как часто юные сердца склонны влюбляться и совершать необдуманные поступки. К тому-же, этот рыцарь Леопольд, по свидетельству многих, чрезвычайно свиреп и невоздержан, а кроме, преуспел многими победами на службе Раймунда. Может в нём проснуться лев, ревниво защищающий свою добычу.
Боэмунд: - И что-же, Герман, ты в штаны наложил?
Герман: - Пьер дурак и выжига, просто сгущает краски. Разговорился очень. Мне-же вообще не блазниться жениться на этой молодухе. Дело в том, что я даже ни разу не видел племянницу епископа, а этому разгильдяю не терпится втянуть меня в очередную афёру с чужим золотом. Рукавички из моей шкуры опять присмотрел, чтобы из печи пирог тянуть.
Боэмунд на минуту задумался: - ... А конечной целью этой афёры, так я понимаю, станет сундук с сокровищами папской казны?
Пьер, скромно опустив глаза: - У таках людей как вы, Боэмунд, не бывает неудач в прозорливости. Именно. Цель вами определена очень точно, и наверное, догадались, что в сундуке не только папская казна, но золото, переданное Адемару Алексеем Комнином ещё в Константинополе, так-же Раймунд после Никейского сговора отдал на хранение епископу довольную сумму.
Боэмунд: - Ах ты прохиндей Пьеро, в самое сердце мне метишь. Ну ладно, предположим, что удачлив бывает тот, кто поспешен в делах, но сугубо всё это сомнительно. Даже если принять во внимание, что молодая племянница епископа решится по фантастически невероятным причинам разделить брачный союз с сороколетним бородатым мужиком...
Герман: - А я побреюсь, завтра-же, и волосы даже обстригу.
Боэмунд: - Ишь как загорелся, а? Брови седые покрасить не желаешь? Торопыга. Вся оказия в том, что она-же баба! Я о племяннице. Как она может наследовать имущество своего дяди, абсурд какой-то.
Вмешался Пьер Виймар: - А это вовсе и не требуется, чтоб она прямым наследником была. Главное их женить по всем церковным обычиям, чтобы службу Арнульф провёл. Такой брак сложно будет оспорить, да и не решится новый канцлер Раймунда марать высшую власть церкви разводами и отлучениями с начала своей службы, деликатность не позволит. По части сундука с золотом богатой семейки Адемара, уж поверте, постараемся всенеприменно доставить после свадьбы в надёжное хранилище подвалов дворца Яги... Вашей светлости.
Боэмунд: - Как-то мне кажется поверхностно ты мыслишь Пьер. Лёгковесными огласовками и недомолвками. Кабы, да если как... Надежды смутные питаешь по поводу согласия нового епископа согласится на венчание. Будущее сумрачно.
Пьер подмигнул Герману, мол если Боэмунд стал говорить двусмысленные фразы, знать вино окончательно голову ему туманит.
Пьер: - Всё шито-крыто сбацаем. Не в первой.
Боэмунд: - Как тогда в Аппулии, когда ты предложил ночью башню поджечь, а нас чуть вилами крестьяне не изтыкали.
Пьер: - Так это было двадцать лет назад.
Боэмунд: - А вы не удосужились предположить, что тень от подобных бесславных проделок ляжет на мою голову? Для кого секрет, что два стареющих негодяя в рыцарских доспехах, мои самые преданные соплименники?
Пьер сорвлся с подушек и, подлетев к трону, поцеловал руку Боэмунду, чем ввёл правителя в неловкий конфуз, а Герман наплеснул из золотого кувшина всем троим вина. Ричард Салернский уже спал.
Пьер: - Пусть убит будет всякий, кто посмеет усомниться в исключительной благородности великого из великих полководцев всех времён, достойнейшего из семейств Торанто, чьё имя озарит безкрайнюю вселенную и ниц падёт неприятель, услышав его. За Боэмунда!!!
Боэмунд вздохнул: - Арлекин. Грустно мне слышать весь этот неприкрытый ценизм лжи. In amicitiis nulla major prestis est adulatione. Но вижу, вы не отступитесь от своего предприятия, сколькоб я не морщил лоб. Чего желаете лично от меня, может полного и всенеприменьешего покровительства с надеждой получить от верных друзей половину огромного богатства епископа...
Герман и Пьер сощурив подозрительные глаза, обвели тронный зал руками: - И тебе Боэмнуд мало всего этого? Мы уповаем лишь на справедливое разделение золота между троими, ведь нас связывает нечто большее, чем всё золото на земле - безкорыстная дружба.
Боэмунд расхохотался: - Ну ты Пьер посмешить горазд. Я вот удивляюсь, и за что такого, как ты ублюдка давно не убили в тёмном кулуарии? У-у, зловредные строптивцы. Далось мне золото папской казны, ещё за него ответ перед Римом держать. Вон - облезлой лисы этой, Алексея, во врагах хватит. Да забирайте вы себе поганый сундук со всеми его потрохами. Разинули пасти. Больно надо! Разве что боюсь я за ваш план. Опыт мне подсказывает, что не увенчается он ни браком, ни успехом. Штаны ваши продрищены. Вы вообще видели племянницу Адемара, если я не ошибаюсь, Камила де Ла-Круа?
Герман и Пьер переглянулись.
Боэмунд: - Вот то и вижу, что не встречались. Там такая строптивая особа может оказаться с точёными чертами лица как у эбонитовой фигурки. Кожа немного смуглая, но глаза огромные, удивительного, меняющегося цвета глаза. Умна холера. Приходилось мне видеть её на обеде у папы Урбана, покуда тот гостил в Клермоне. Очаровательная девушка, очень соблазнительных черт! Куда там нашему бирюку бородатому бодаться с ней.
Подвыпивший Герман: - Сказал-же завтра бороду обрею. То-есть подстригу. Фу - вино хмельное у сарацина проклятого.
Боэмунд, сам почувствовав себя боровом: - Уй ты боров нашёлся. Тебе ещё годков этак с семнадцать нужно подстрич, да от пуза избавиться... Пустую затею вы решили провернуть.
Пьер подливая в чашу Боэмунду: - Ну может ваша светлость каким образом посодействует? Пригласит племянницу на званый ужин во дворец?
Боэмунд заскучал и погрузился в безмятеные раздумья, словно потерял всякий интерес к беседе.
Штора из тонкого шёлка, закрывающая колону у балкона, развеялась тонким вечерним ветром, вспеленилась барахтающей волной и от тёмного угла отделилась призрачная тень безликого Эдмунда Барквис. Шпион Боэмунда почти неуловимо приблизился к трону барона и тихо произнёс: - Ваша светлость не желает ли разжечь чаши с огнём, сумрак спускается на город?
Боэмунд очнулся от подсчёта винных кругов в чаше: - А это ты Эдмунд.
Эдмунд стал хорошо виден Пьеру и Герману - в сером плаще, перетянутый кожанными ремнями поперёк груди. В ножнах на ремнях сверкали три мизеркардии. Лицо под капюшоном скрывала тёмно-красная маска.
Боэмунд: - Не стоит. Тяжёл я стал от будничных забот. К окаянному этот Иерусалим, отправлюсь-ка лучше спать. Хотя погоди минуту. Ведь ты у нас Эдмунд древней магией балуешься? От безделья, знаю.
Эдмунд сверкнул глазами в щелках маски.
Боэмунд: - Известны ли тебе средства приворотные? А к чему я спрашиваю, ты верно успел подслушать наш разговор?
Эдмунд приторно: - Уверяю вас, ваша светлость, уши у стен в трубочку не свернулись.
- Можешь чего этим двум увальням присоветовать?
Филёр обернулся к Герману и Пьеру Виймару: - Приворотных средств полно, как и кастрюль на столе уважающей себя кухарки. Любовные заплёты - самая примитивная и в той-же степени самая разработанная сторона магии. Со времён потопа , больше после Лота, многие люди изведали вкус и действие вина, а так-же научились вдыхать чары в различные предметы человеческого туалета, но отмечу: среди тысяч зелий и приворотов находится ни мало бесполезных и никчёмных дурманов, последствия от которых вредят скорее желудку и нормальному стулу. Истинные-же приворотные средства довольно опастны и требуют сложных манипуляций для поиска необходимых ингридиентов.
Герман: - А можно покороче, пёс!
Эдмунд: - Для зелья, способного заставить охладеть средце молодой красавицы к прежнему возлюбленному и прочих сверсников, понадобится (филёр, кажется, на секунду задумался), понадобится блона истого чёрного коня. Колтун, нарост заветный, выростающий в гриве свирепого скакуна чёрной масти, срезанный с головы животного. Так-же пригодится красная ленточка из платья девушки, которую мужчина желает влюбить в себя. Ну и другие составляющие.
Герман, не дослушав филёра: - Где-же его взять, этот колтун с головы адского коня?
Эдмунд: - Ну пожалуй, начать придётся с того, чтобы запечатлеть надолго образ девушки в разуме своём, задержать её лицо в сознании до того момента, пока энтот образ может понадобится.
Пьер: - Так Пётр Пустырник уже отправился за Камилой де Ла-Круа в Дорилей.
Боэмунд, скривив губы: - Давайте обойдёмся без этого неугомонного оглаеда. Соплюжник вонючий в пророки выбился, ещё и войско за собой ведёт. Пётр Пустырник... Тьпфу! Пошёл я спать. Телятину и фрукты забирайте с собой.
* * *
Той-же ночью Герман Каннийский и Пьер Виймар, уточнив все необходимые ингридиенты у шпиона Боэмунда Эдмунда Барквис, находясь в изрядном подпитии, отрыгивая острую телятину, шатались по улицам Антиохии, направляясь срезать блону, лошадиный колтун, с коня Колостомы. Других свирепых коней чёрного окраса на ум пьяным друзьям не вспомнилось.
Инквизитор обосновался в доме архитектора Кусьяна, где было найдено копьё судьбы. Ночь была тиха и свежа. Небо запружено молоком звёзд. От очагов и крыш тянуло дымом. Улицы Антиохии давно не убирались, мусор и листья смешались с пылью, но лёгкий ветерок не тревожил гразные кучи на мостовых. В соседнем квартале глухо лаяли собаки, не съеденные при осаде, услышав тоскливый скулёж шакала за стенами. Пьер то и дело поддерживал за локоть грузного Германа, сбивался с пути и бурчал под нос: - Ну братец ты и нажрался, шире шаг солдаты, раз, два , три, зажигай букет. ух-ка лямзнуло. держать строй, подтянуть штаны, да не штаны, а ряды подтянуть, штандарт выше! Мы скоро, Герман, будем на месте. Да не дыши ты на меня, фу, скверное дыхание, крошки на груди, оно и ладно, кони любят крошки, наверное. Ты жениться хочешь - лови судьбу за хвост. Выше нос, говорю. Ковыляй дальше, осторожно в канаву то ой-чё, ух, ёб...
Часам к трём ночи добрались к фонтану Тихе, собрав все улицы поперёк, и присели отдохнуть на фонтане.
- Короче, я тут прихватил с собой сеть, - сказал Виймар.
- На кой?
- Мы её накинем на морду Колостоме и хвать его за копыта...
Герман пофыркав носом: - А зачем нам инквизитор, и когда у него копыта отрасли?
Пьер: - Футы-гнуты, да я не инквизитора, а про его коня. Мы коню сетку на голову - бац, я его держать буду, а ты отыщешь в гриве колтун и срежишь его ножичком. Делов-то!
Герман: - А не лучше ли ему голову отрубить сразу, а потом с головы отдельно срезать чего там этот пёс гундосый наплёл?
Пьер: - Кому, Колостоме, голову? Да нас на костре за это сожгут.
Герман: - Да нет, ты не понял - коню!
Пьер икнул: - Положись на меня, я этих коней за версту чую. Тут главное сноровку иметь. Зачем голову отрубать, мы со знанием дела, незаметно поберёмся к нему с зади и спокойно срежем колтун, никто и не узнает. Все самые заветные подвиги в тишине совершаются.
Герман: - И то верно, зачем нам лишние сплетни. Узнают ещё, что мы голову отрубили коню, пойдут расспросы, дескать для чего...
Пьер: - Ну так ты Герман далеко, ой-далеко не дурак. За что тебя и уважаю. Женится будешь?
Герман встал, долго стоял покачиваясь на широко расставленных ногах: - Буду... Но только семь раз...
Пьер: - Главное мой друг, ещё раз тебе скажу, это - сноровка!
Герман: - Ну если сноровка...
Оба пыхтя и еле волоча ноги приблизились к дому Кусьяна, обошли стойло, где спал на боку конь Колостомы, тихо поведя ушами.
Так циц, - зашипел Пьер Виймар, - Всё чисто.
Герман разразился отрыжкой. Конь зхрапел и чуть приоткрыл глаз.
Пьер: - Щас я ему сеть на голову бросаю, а ты вытаскивай нож.
- Всё готово, - буркнул Герман.
Конь Колостомы поднял голову и удивлённо посмотрел на качающихся людей в темноте, от которых за киллометр волокло алкогольными парами и дурно-переваренным в желудках мясом.
- Асперто, асперто!
Пьяные рыцари шумно ворвались в стойло и попытались навалиться на коня. Конь Колостомы дико заржал, скинул как тряпку с себя двух незадачливых прохиндеев и взвился на дыбы. Затем перескачил жерди стойла, задев задним копытом лоб очумелого Германа. Герман тут-же потерял сознание и опрокинулся навзнич в согнутых коленях. Из пробоя на лбу Германа, оставленного ребром подковы, брызнула кровь и
растеклась по всему лицу. Пьер вздрогнул, увидя смерть своего друга и стал испуганно стирать кровь с лица Германа соломой. Вскоре из дома появилась разбуженная морда инквизитора.
- Вы какого хера...
- Да это мы, рыцари Боэмунда, - как-то хрипло, протрезвев молвил Пьер Виймар. Друга моего, почтенного рыцаря Германа Каннийского ваш разлюбезнийший конь ухойдакал.
Колостома подбежал к лежащему в луже крови Герману, помогая Пьеру поднять того за подмышки: - А чего вы делаете тут, да ещё в таком состоянии.
Пьер подпихивая под сапоги сеть: - Из борделя шли, решили коняжку вашего по шее похлопать. А он, чудило, как заржит и копытом прямо моему прятелю в лоб. Скотина безмозглая. Не здержать было...
Колостома: - Это я хотел-бы спросить, как у вас только мозгов хватило в стойло к боевому коню суваться.
Пьер: - Ну так хлебанули лишка.
Колостома: - Песни похабные орали?
Пьер неумело выразил на лице покоянное страдание.
Колостома: - Он песен поганых не любит. Ну и угораздило-же вас. Я ведь коня своего жеребёнком ещё натаскивал врага давить, испанские песни деревенские, красивые пел, вот он в вас за врагов и увидел. Щас к утру только вернётся.
Грузное тело Германа еле заволокли на первый этаж дома Кусьяна.
К полудню следующего дня Герман вернулся в сознание, правда из предыдущей ночи ничего ровным счётом не мог вспомнить.
* * *
Спустившимся вечером Эдмунд Барквис появился в древней крипте, надёжно скрытой от вихляющих глаз, под собором Святого Петра, вход в которую открыл больше месяца назад Госпитальер Савелий из кабинета главного архивариуса Антиохийской библиотеки. Да-да, в той самой древней крипте, где сам Савелий хранил неслыханную по колличеству коллекцию черепов для исследований в области харрактерных черт в строениях черепов, указывающих на предрасположение к известным родам болезней. Эдмунд, облачённый на этот раз в плотный, замкнутый чёрный плащ, росшитый красными пентаграммами и ассирийской символикой, зажигал толстые свечи из красного воска. В большом ухотбище крипты лежала огромная груда человеческих черепов. Ещё несколько сотен покоились на прямоугольных сакофагах, расставленных по периметру зала. За грудой черепов , вернее нависая над ними, виднелась, высеченная в камне ужасная голова некого древнего демона. Голова выступала частью из стены, частью с потолка и представляла собой уродливое ваяние древнего каменотёса. Наморщенный гротескный лоб в деспотичных складках; круглые на-выкат глаза; сморщенный острый нос с четырьмя зияющими ноздрями; пасть с торчащими зубами открыта, из пасти свисал вывалившийся язык.
Красные свечи Эдмунд расставил по нескольким черепам, другие поместил в крестообразные медные подсвечники, развешанные на стенах. Свечи горели зеленоватым огнём. На одном из сакркофагов, вместо черепов стоял тигель Аэндорской волшебницы. Пузатый золотой сосуд с рябиновыми, ярко красными, светящимися изнутри драгоценными камнями. По экватору тигеля выступали остренькие треугольные заклёпки. Носик тигеля прикрывался запашником. Сверху имелось круглое отверстие. Эдмунд сбросил с себя тяжёлый плящ и в зеленоватых отбликах свечей обнажилась женская фигура Эмузинды Барвис. В одежде, скрывая под маской лицо, филёр Боэмунда представлялся всем мужчиной, однако без одежды выглядел самой настоящей, довольно не дурно сложённой девушкой. Голое тело заблестело в сером изумруде стен липкими капельками пота. От высокой, округлой груди к покатым, чуть меньше, чем того требовала плодородность, бёдрам, прокатилась по телу волнообразная багровая дуга тени. Тигель Аэндорской волшебницы засветился изнутри рубиновыми огоньками. В тигель Эмузинда налила полновесную порцию лотосового масла, толчёный порошёк корня-переступня и экстракт из ревеня. Тщательно перемешала. В крипте зазвучали плавающие ноты низкого женского голоса:
" Я - повелитель духов, Оридимбай, Сонадир, Эпистес. Я - Бубаста, Птахо, рождённый в стоне бубна голос ваших отцов, Сфе-Цве, Фас, во имя Ауэбот и Абаитобеуээ, придай силу моим чарам, о Носира Оалкис Шфе, придай силу Хонс Фиванский, Нефер Хотеп, Офоис, придай силу составу от дыхания земли, чада праха, зову недр! О Бокахикех! Дайте силу земли от породы камня, железа, огня, сокрытого в глубинах - дайте силу у просящей рабы вашей! О Бокахикех! "
Эмузинда растёрла в ступке щепотку пыли красного кирпича, земли с Акелдамы. Девять капель натра, четыре капли бальзама из Олибанума и одну каплю крови, взятого с края суботнего обрезания, вылила из небольшого флакона, наполнив капелью ступку. Добавила розового масла, вынула из глинянного горшка кончиками пальцев козлиный жир, втёрла в ступку и принялась изготовлять в ступке вязкообразное вещество. Когда смесь приобрела достаточно однородную массу, содержимое ступки перекочевало в золотой тигель с рубиновыми камнями. Тигель блестел, что наводило на мысль о редком использовании его в бытовых обрядах. На саркофаге преред грудой черепов появилась масляная горелка. Тигель был поставлен на горелку. Свечёй Эмузинда зажгла горелку и забубнила над варевом:
"Кипи-кипи, Гори-гори, Утук хул да ардата. Азаг-Тот да ардата, Асллухи-асаллухи! Нахага-на-хага-Нахага. Дингир уд калама синику-Шерема, Шагма-Туку. Баад Агару! Нингхизхидда иа-иа-иа, Аду ен баба ниний. Фирик-Пирик, Фирик-Пирик, Кур-бур иа иа, Кур-бур иа иа, Ир-бир панерик Пирик-Фирик Скхи саис. Екхи Кутхалу пуматок Баспанера. Ба-ха-ба-ха-ха-ха-ха - ба-ха-ба-ха-ха-ха-ха! Какх-Такх таман Иае! Музатаменна Урума Бур Ме Йенсуламу Гирме Ен!"
Состав в тигеле начал подниматься тёмными испарениями, а вокруг чаши стали расходиться золотые и розовые круги энергии. Круги разряжались, скакали, держали в воздухе ошарашенные кольца и пульсировали полевым тензором. Тогда Эмузинда закрыла форсункой пламя в масляной горелке, провела рукой от левого бедра полукруг до правого глаза, опустила ладонь вниз к животу и совершила знак Бандара.
- О, душа, кто уразумеет тебя и постигнет? Да буду я чиста от свершившегося и грех мой заберут духи ночного чрева земного, унесут в бездну мою страх и тревогу. Я служу вам, возьмите малое из меня, и унесите в свои недра большое, взятое мной. Да очистит меня от скверны и духов кощунных ваша сила. Как цветок свежего лотоса очищена моя душа. Сириус! Драконис! Каприкорнус! Ирис! Да будет достойна моя жертва самых чистых Иа Машмашти! Какамму! Селах! Постигните и вы кровь из моего сердца!
Эмузинда вскрыла ножом себе вены и излила кровь на саркофаг, замлю под ним, в ступку. В следущие минуты занялась тем, что макала кисточку в ступку и и кропила груду черепов под ужасной алчной пастью демона Бандара с вывалившимся языком.
Когда всё было свершено, Эмузинда перевязала бинтом запястье, накинула на потное тело чёрный плащ. Понюхала тёплый, слегка дымившийся препарат в золотом тигеле и чуть улыбнулась: - Зелье Семирамиды готово. Кувшин из чёрной глины, посланный Боэмунду епископом Иерусалимским Симеоном дождался своего часа. Эдмунд отпил терпкого, густого, с нотками пряного инжира и очень вкусного вина из кувшина, влил в кувшин снадобье, приготовленное в тигеле и закупорил кувшин тугой пробкой.
Глава 12
Глава Двенадцатая
Стоит человек возле поля ячменного. Маки, васильки,
колокольчики, анемоны... Поле бескрайнее, уходящее в
небо. Красота. Смотрит человек - бежит мышка в колосках.
- Ох, какая юркая мышка, шмыг-шмыг. А ну-ка мышка, беги
сюда...
А мышка взрывается... потому что поле минное.
Также и наша жизнь.
Рав Ашер Кушнир
Вечер следующего дня за другим. Цитадель Антиохии на горе Сильпиус. Военная ставка отрядов Боэмунда. Язык шакалов лизал небо.
Около пропилона с казармами на свежем воздухе расположились воины Гундомара, привыкшие в долгих странствиях проводить ночи у подрагивающих костров с рябиново-янтарной струйкой по краям разбитых полен. Со стороны крепостной башни доносился кисловато-пряный запах жжёной гариги, переливался плотными тенями навес у стены цитадели, от вертела при сходеней столовой волокло сладковато-обмякшей зуйкой поджареной с гвоздикой баранины. Смесь перцев тянула почти визуально в ноздри. Камни были взяты, камни города - что пыль.
Кое-как, но Боэмунд снабжал свои передовые части свежим мясом и ячменным зерном. Жоффрей Бизо сидел у костра ломая хрустящую лепёшку, Ги Эспаразо доедал похлёбку из деревянной тарелки в прикуску с пригоршней кунжутовых семян, Ирем из Вормса старался клещами поджать истрёпанное колечко кольчуги. Костёр на камнях тревожно полыхал в налетевшем с верхнего гребня Сильпиуса вихре. У статного галла Уробороса нарочно заурчало в животе. Елифант Кандоба чихнул. Никто из рыцарей не имел достаточных средств, что-бы съесть хотя-бы горстку ячменя. Жали золото.
Букашки и мотыльки, как мизерные былинки, завертелись над костром, но их сдуло вереницей сухой соломы от лошадиных стойл. Листья кизила вертелись ветром как одуванчиковый пух. Швыркнула, высморкавшаяся рябь мелкого дождя с неба. Навозными парами обнесло воинские лежанки, и квартирьеры встали отгонять противный дух факелами, дюже мельтешили кожами бараньими. Нет, это развешенные на копьях рубахи, постиранные недавно, надулись, а потом щекотливо бросили всю влагу наружу. Лёгкие остатки соли с перцем, останки коровы, серые, с фиолетовым отливом, лежали в полуплюе от лагеря. Мясо коровы отдали сыромяжникам Раймунда, для истопления жира. Прихоть, но надо. Интердикция Боэмунда! Мыло варить.
Гринальдо, вдрызг пьяный, валявшийся вниз головой в охапке заблёваной травы, вдруг забурчал слюнями под нос, потом, шатаясь встал и закричал на весь двор цитадели пропитым голосом, вонзив яростный, пустой взор в пропасть тьмы перед собой: - Вы что-жжжж, думаете Антиохию брали передовые части армии Готфрида Буль-вольнского? Ни хуя!!! Антиохию брала пьяная французская шантрапа, гарем им баб в аду! И если ты думаешь, что это хуйня (Гринальдо погрозил указательным пальцем ветру) - это не хуйня, это - ёбаный рот!.. - И упал опять спать в кактусах сабры.
- А как насоборовался то наш Гринальдо в "Святом Павле", - невзрачно хмыкнул Жоффрей Бизо, живот которого после голода и чумы приобретал прежние курпулентные формы.
- Расшатался, однако, арабский рысак, - подмигнул перламутровому ногтю на своей ноге Ги Эспаразо.
- Я щас уебу тебя - пронеслось от Гринальдо.
Ирем из Вормса одичало пялился в костёр, шилом подцепляя серпы колечек.
- Так вот о лицемерном благочестии, - продолжил свой, прерваный неуклюжей выходкой Гринальдо, рассказ Эмиль Вейлар.
- Этого Гринальдо если в жопу выебешь, то он убъёт. Точно говорю. Сидим мы значит за столом в замке Готфрида усатого. Гости уже все вповалку пьяны, разнузданы кони, не хуже нашего хвалёного Гринальдо. Судья Корнилиус уклался животом на столе и безутешно пытается загрести из лохани рукой тушёную капусту. Вассалы Готфрида лытками поросячьими изволили кидаться. Стряпчий Кассий решил рябчику запечённому голову свернуть, перья в жире стал разбрасывать, кричит: "Стреляй гада, стреляй, а то уйдёт". Его жена пляшет, из волос пытается ленты выдернуть. Кривозубая. Двоюродный племянник Готфрида, тоже кстати, Готфридом зовут, капитульер, камердинер хренов, вообще мочится под стол. Пьяный карлик-шут голый бегает по ступеням зала с ведром на голове, кочергу, вместо копья в руках зажимает, и задницу всем показывает. Писец тамошний к ногам вассалов тесёмки норовит привязать, чтобы дёргать за них. Только больно пьяны все, и в танец рвутся.
Я - чумной после опалы. Прозвонили мне хребтину, да и чего греха таить - было за что. Кто-б за здравие курдюк принёс, аль два... Алес гости Готфрида продолжают галдеть, кроют короля матом и демонстрируют прочим своим видом скотское поведение за трапезой. "Вор королоь, вор! И шайка его - ворьё поднузганное! Дапельгинер у него имеется. Не наш король, Наш - Готфрид, за усатым пойдём!"
Всюду вино розлито гранатовыми лужицами, сыр выкрошен из голов, немногие серебряные блюда бренчат как попало. Короче, полная катавасия, а рядом со мной сидит Изольда, дочка Готфрида, лопает устриц и косит на отца захмелевшим зраком.
- Оно и понятно, - кивнул и подмигнул Эмилю Уроборос, - Растопершил шальную...
Эмиль Вейлар скривился: - Тебе бы так, в жерновах любви побывать. Сиськи. Дай, думашь подоитиь, а не беруться за твои лапы. А какая баба сноровится учить титьки мять, так она самая и в первом месте. Но возлюбил я эту, итить её за ногу , Изольду. Сама дала, и хочет, и ещё хочет. Да я к ней со всем уважением, шишки в лесу убирал из под платья. А-а - пустое. И всё при ней. Классная такая, капельки собирал у её носа, а у ней щёчки восторженные. Ты причиндалы свои хоть до блеска побрей, если хер твой не был в самых лучших сокровищницах мира, галл ты, и дело твоё - деревянное.
Уроборос: - Я тебе щас топором своим голову побрею, как свои яйца, где бы поганые мыслишки твои не рылись. На то и хер он, чтоб вонзаться...
Эмиль: - В говно ты вонзаешь свой хер, а я в дев ласковых, вот и вся рзница.
Воздух вокруг Уробороса затрещал.
Ингмус: - Пустое. Ну и?
Эмиль: - А что :"Ну и?" По наитию. Готфрид усатый поднимает чашу с вином, дабы произнести здравницу: - Дорогие сердцу моему родственники, а так-же пристно упомянутые здесь и любимые многократно друзья, изведавшие печаль и горести наравне со мной, разделившие тяготы и немощи сугубые, никчёмные. Спешу чествовать гостеприятно вас по многому числу и не менее заметным подвигам, решительно не скрывая преданную и безкорыстную мою мольбу по вам из устья дарованого королём звания. Слава землям Булонским, слава сыновьям земли праведной. Как сказано: "Управляй своим народом кормилом справедливым и выковывай язык на наковальне истины", вот и я хочу истинно восславить вассалов моих намерньем мясным, так-же и поприщным утиным.., утка, запечённая в медведе пускай будет подана к столу... И король с ней в потрохах. Ха-ха-ха, Да будет так.
Гости не дожидаясь продолжения тирады закричали: - Истинно, истинно, Слава королю медведей, подайте уток нам запечёных, где наши луки? Давайте выпьем, а кто не пьёт ни вина ни эля, того блядь зачинала в портовом борделе, всё не допить, Готфрид один нас ногой попрёт, и меня и тебя. Славен барон, барон из всех баронов, а король - шлюха, и папа с ним, Урбан второй - дуэнья пухлощёкая. Не он что-ли щас папа? А кто? Один хер, почирикаем с ним про короля-шлюху, давай, братуха чекалдыкнемся чашами, гакнем с неподлучной, держи охабисто, чё не пьёшь-то охломон, зерно-то наше с тобой барон собирает. Кулем несёт, чтобы кто не сдох. А ты , кто таков, брат-зять, да ты вохристо чё на меня зыркаешь, а ну в рыло ему дай, эй вы- христиане, давайте соревнование устроем, кто лучше танцует. Иди на хуй, давай лучше я морду набью ему. Суверенно и бесспорно, громогласие имён, не отъемлимо восседающих на ижем поприще...И прочее...
Тогда-то меня Изольда и дёргает за рукав, мол, пошли скорей от этих лицемерных пятколизов в укромное местечко. Устала, бишь, Изольда к риторике помпезной. Мы с ней незаметно встаём из-за стола и под шумок удаляемся притворно на кухню. Зараз спустились по лестнице, Изольда споткнулась, махнула кухаркам рукой и мы остались на кухне совсем одни.
- Знакомая песня, - зевнул Жоффрей Бизо, - Щас опять из уст твоих, Эмиль, пошлятина полезет.
Уроборос: - Изнахратил девку, а, каков! Уважаю... Только больно ты молод, что-бы на поединок тебя вызвать.
Ги Эспаразо: - Да пускай хайлает, нешто наши бороды заиндевевшие от постылой юрги крамольных рассказов и тут взъерошатся.
- Пущай брещет малохольный, - заголосили другие рыцари у костра, - Пустырника едва с его квасными проповедями слушать...
- Короче говоря, эта ретивая кобылица, Изольда, мать её со мной ещё не чехордакнулась, снимает махом с меня портки и ну давай его языком прилизывать. Я в конфузии обременительной, как-то неловко. Раньше у нас подобные сентензии в лесу обычно приключались, Булонском. Думаю про себя: - Оказия... А если какая пьяная сволочь решит нос поганый свой сунуть на кухню, а тут я с дочкой барона Бульонского срамное похабство учиняю. Всего несколько дней назад, меня, мелкопоместного рыцаря, держали в подземельи за связь с Изольдой, аки кота блудливого, вот, правда, к календарной дате рождения барона решили выпустить. Почто цепенею от страха, а Изольда, пьяная в хлам, теребит его языком, шэйдл-дрейдл, шэйдл-дрейдл его, юлой крутит, и губами так нежно целует. Ну дело это, между полюбовного толка, долго продолжилось. Шерстит-круговертит его, словно мягкой ниточкой. Гляжу, а из коридора по маршу лестничному на кухню спускается шаркой походкой сам усатый Готфрид. Верно решил сделать указание слугам ещё вина подать. Заглядывает на кухню и видит какими срамными непотребствами его дочь со мной занимается. И тут она ртом весь мой член заглотила. Я от страха чуть в обморок не упал, осопливился, а "дружок" мой хоть бы хны, как навой у ткача торчит. Изольда губами его так и сяк. Готфрид, как увидел нас с Изольдой, стоит за аркой поглядывает, а войти на кухню не решается. Может смекнул, что если войдёт, то и мне, и дочери своей череп расколет, хотя сдаётся: - вежливость усталая в нём заскороверничала умереть в тоске.
Чувствую - упал почти. Готфрид тоже смотрит, как мне тошно из-за угла. Верно и сам баб чужих охаживал. Через пару секунд, пока отца Изольда не заметила, барон повернулся и ретировался в трапезные палаты, пыхтя под нос: - Где-же запропастился этот поганый карлик с кочергой, нужно камин от углей разгрести, а кочерга как сквозь землю провалилась, гости, чай, заскучают с промозглых сквозняков. Блядский карлик, где его черти носят, туда ему и дорога, собственно...Казнить, казнить не нарошно, но казнить карлика нужно...
- Ну ты и плут, Эмиль, - обглодав кость, заметил Ги Эспаразо.
- Скажу я вам откровенно, первой моей реакцией было: - Ну всё, кердык мне. Опочился, отгремели стремяна, ждать-видать смерть тягосную. Тютю! Из темницы выпустили, к столу пригласили, знать не всё ещё потеряно, а тут такое зрелище барон увидел собственными глазами. Дочка ведь его, да сама мне в штаны залезла, а я даже не сопротивлялся. Поскудный я человек. Отвести еёную страсть нужно было. Поцеловать в губы и пойти обратно за стол. Но так получилось, разкудрачила она меня до смерти. Прибегут, верно, вассалы его с минуту на минуту и на дрешколья меня... Хорошо, если пьяные - быстро на куски изрубят, в противном случае могут прямо за грешный уд повесить на виселице, выжидая, пока сквозь тело моё не пробегут все жидкости, накопленные в желудке.
- Весело ты живёшь, - почесал за ухом Уроборос.
- Жизнь пронеслась перед моими глазами каледойском случайных картин. Впрочем прошло и пять минут, и десять, а с первого этажа зала только пьяный визг раздаётся, да хохот серебряной посуды. Кичливые девизы, бурное эстетство, так и не кончил. Взял её с зади, да опять в потёмках голова, в висках дрожь от мыслей кромешных и мерзопакостных. Ей не понравилось, а как мне не понравилась, что я трус? Однако
Через полчаса мы с Изольдой пожаловали к праздничному столу. Зазноб от страха сотрясает, прошибает до потрахов, неважные предчуствия терзают душу, стул из под ног уходит, но как-то сижу - лицо пунцом раскрашено. А там, на кухне, наверное служанки думают, о гдебы и нам быстро в могилу свисть. В глаза барону боюсь посмотреть ненароком, а барон грузно поднимается со своего трона во главе церимонии и очредной раз призывает гостей вознести кубки. Изольда как ни в чём не бывало берёт штоф вина и наливает сама себе в бокал. Ей то что, получила шмок мой, и то ладно. Влагалище никогда не скажет - "Довольно".
Готфрид нервно посмотрел на дочь, метнул свой взгляд, будто Зевс молнию, вытер губы, плюнул под ноги и ушёл прочь. Вассалы в изумлении стали корчить непонимающие рожи. Гости замерли, обескураженные внезапностью поведения барона. Через некоторое время барон вернулся к столу неся в руках золотой фужер и ставит фужер громко на стол перед пьяной Изольдой. Говорит: - Изольда, Изольда, милое дитя грешного моего сердца! Ты мне, конечно дочь, весьма, если не сказать - конкретно. Это так - родное дитя. Кровь моя течёт в твоих жилах, м-м (кряхтя вздохнул). Весьма, и ох как, со всеми паскудными признаками моей бабушки. Вот уж точно дура была... Эту кружецу с изображением, как ты можешь, дочь моя, видеть, Афродиты, которую сатир Марсий учит играть на флейте, я достал из сервиза твоей мамаши. И с этого дня ты, ядрить твою мать, Изольда будешь булькать вино только из этого фужера, и только из него. До остальной посуды, из которой пьют за честь дома моего самые верные и преданные мужи Франции, достойные высокого рыцарского звания, более дотрагиваться не смей.
Ирем из Вормса, подумав секунду, захохотал: - А это он ей чё, вафлёрке, чашу с Афродитой, которая на флейте сатира дудит не спроста, значит, подогнал. Резонно...
Жоффрей Бизо: - Ну ведь с неба ты басни плетёшь конепас. По затхлым тавернам байки собираешь. Кабы барон отпрыска сухородного такого увидел за любовной утехой со своей дочерью, да ещё в сосуды для зачатия не предназначенные, твоё жалкое тело ещё четыре года назад свиньям скормили бы, а хер собаки доели в сливной канаве. А ты тут хвост павлиний теребишь про свои дурно-творительные шашни.
Эмиль, прищурив глаз, оставил реплику Жоффрея вниманию подмигивающей луны и подумал: - Дуры у людей умных рождаются, куда девать-то? Дура в руках умного человека бабой становится, а там - всё, как по извилистой...
- Обременительно, однако баб рожать, - вздохнул пьяный Гринальдо и уткнулся рылом в солому. Шело асани иша.
Эмиль Вйлар: - Нужно, тебя, Гринальдо перекрестить.
Синержи: - А у меня все девки родились. Пять штук. Проку с них - хозяйство у нас. Я никак в толк не возьму, отчего, когда я в рыло тресну обозному, мне всегда приходят на ум мои девки-дочери. Хорошо, когда девок рожает жена. Они все получились мудрее нас. Умные... Почти как я. Красивые получились - в мать, почто та дурная, возьми, да не нароком втрескалась в меня по уши...А был бы сын... Ну там видно будет.
Вечер смыкал глаза, когда к тусклому костру подошёл Пьер Виймар. В дорогом белом плаще с бирюзовыми узорами по канту.
- Привет братва лихая, чё кунку шерстите?
Жоффрей: - А вас сударь, каким ветром щекотливым, позвольте спросить, принесло?
Пьер: - Мешать такой томительной тишине у костра не стану и сразу перейду к делу. Пришёл нынче повидать казначея вашего Иосифа Шамру, может сыщете среди мыслей своих нечто про его персону?
Ги Эспаразо: - И какое может быть дело между рукопожатым рыцарем высокого сана и таким мелким жуликом как наш интендант?
Пьер: - Да уж найдутся вопросы к нему.
Жоффрей Бизо, самый толстый и мудрый из прочих махнул рукой в сторону казарм: - У скорняков, там, за сирым плачем наковальни, за скотным двором, наш Иудушка с казной печать вырезают. Скандалы устраивать решаетесь? Если нет, так ищите скорняков.
- Где эти скорняки?
- А иди вдоль казарм к дворцу Сурена ибн Фахи, вон - дым видишь, там кузница, чуть дальше за ней стойла, ещё дальше - мастерская кожаных доспехов, и прёмная его там в левой башни. Апосля найдёшь. У входа стража стоит, но ведь ты, если нас не путают ночьные тени, из друзей Боэмунда будешь?
- Точно так славный рыцарь, кланяюсь.
- Хуерыга значит, - развалился брюхом к костру Жоффрей.
Пьер: - А что такое значит "Хуерыга"?
Жоффрей, - Прикажи, баранину подать в ухотбище Гундомара, сие наш полковой девиз, не распорядишься, кромешными сомнениями тебе, путаницей, непрохожестью копыт среди пустопорожья, сомнительной девальвацией самоорганизации войска станет.
Пьер: - Если так надо, то зачем я себя оскорблять буду...
Спустя некоторое время в башни цитадели.
Иосиф Шамра рассматривал при свечах круглую печать из свареной воловьей кожи, а чуть поодаль у верстака, весь вспотевший, с растрёпанными в разные стороны волосами, похожий на на рассеянного беса, Фульхерий Шартрский варил в котелке зелёные чернила. От кузницы слышался придавленый стенами гул молотков. Один тучный по мечу, два с оттягом по наковальни, чтобы не кривалась.
- Душно, - выругался как смог Пьер Виймар.
- А друг мой, как ваше совсем ничего сердечное?, - быстро подоспел к телу и похлопал за плечо Пьера Виймара Иосиф, - Образуются ли наши дела?
Пьер: - Весьма удачно, и я даже бы сказал вполне перспективно.
Иосиф: - Из чего я делаю вывод, что херова у нас складываются дела.
Пьёр задумался: - Возникла небольшая проблемма...
Фульхерий, слепив левый глаз в каракулю морщин: - Если эта проблемма решается деньгами, то это уже не проблемма, это уже роды аристократических семейств, ваша милость.
Пьер: - Хотя всё остальное идёт по задуманному маршруту. Подсадного селезня я отыскал.
Иосиф: - Не вашего ли друга закадычного, этого борова сорокалетнего, Германа Каннийского?
Пьер: - И не сорок ему, а только 43 стукнуло. Может ещё годков прибавлю, что за надобность?
Иосиф: - Я с вас смеюсь, почти что жутко. Зачем до этого брать? Как можно, милостиго простите, за откровенность, неказистого, обросшего рыжей бородой увальня подсунуть молоденькой аристократке с тонким умом и по-слухам черезвычайно привлекательной? Авось не шикса драная...
Пьер передразнивая Иосифа Шамру: - Но и мы не голытьба из кибуца будем. Есть одно средство, - сам Боэмунд проявил хлоднокровный интерес к нашей затее. Затем к тебе и пожаловал.
Иосиф: - Ох, сомнительно это всё, и ещё как. Дружка подставлять...
Пьер раздражённо: - Менаж сладострастный, заибало прекрываться. Сам я есть. Так это не я его, а он меня перед Колостомой в дураках оставил. Впрочем, вижу большие затруднения только моей голове сносить придётся, а вашей казначейской милости лишняя прибыль не интересна совсем...
Фульхерий: - дальние материи так весьма похожи на безликое существовани в причалом будующем...
Пьер: - Конюх хороший нужен, сорви голова, чтобы язык за зубами держал.
Иосиф: - Спешите к кузнецу шпоры подъелдычить, так тут к танцору нужно за чепошками. Ципором-ципором. А конюх зачем?
Пьер: - Ну всё тебе разметай по полу. Особый край речетативности в нём имеется...
Иосиф: покрутил свежевырезанную печать в руках и застыл глазами: - Ну есть тут в отряде один, жутко по лошадям прыткий парень. Скорее только не "сорви голова", а "сорви штанец" - Эмиль Вейлар зовут. Не бастард, но рода знатного, обедневшего.
- Кастолетом его, удой вытыщу, выведи жид, посмотрим!
Пьер Виймар и Иосиф Шамра вернулись к костру с остсатками отряда Гундомара. Иосиф сложил руки на животе замком, и кивая, подозвал Эмиля Вейлара. Парень жмурился ехидством, когда судьба сулила ему непредсказуемую опастность.
Пьер Виймар показался молодому преследователю ветра мужественным, крепким воином с бородой, перебитой шрамом бровью, синими глазами, упруго смотрящими неморгающим взглядом. Лицо Пьера было несколько красноватым от недавнего перепоя, нос косил от частых переломов, нервы узорчато вздрагивали на перебитом носе, заставляя глаза напряжённо всматриваться в тишину, а глаза на самом деле только казались умными, из-за широко открытого в темноте зрачка, блестели еле уловимой издёвкой.
Теперь о внешности Эмиля. Лицо с вздёрнутыми скулами, подбородок острый, нос итальянский - коршуном, губы опухлые, глаза чумовато-бесстыжие, болотного цвета, глаза актёра, которому вечно достаются роли узколобых героев-любовников. Ходил Эмиль Вейлар в бледно зелёном дублете и коричневых штанах.
Пьер: - Ну пойдём что-ли, потолдыкаем...
Эмиль Вейлар, привыкший не ожидать благосклонности от опытных рыцарей, пнул мухой куст и последовал за бледной тенью Пьера Виймара. С горной гряды улочки Антиохии просматривались нагромождением пепельных огоньков. Донца фонтанов плавали как пиалки кувшинок в озере, шапки домов нахлобучились квадратным известняком, пальмы оцепенели призрачной серебрянкой. Квёло лопнул гром. Затарахтел по скалам редкий над Антиохией дождь. Луна и звёзды скрылись от глаз, тихая ночь темнела в тумане подлазуренных туч.
Пьер: - Говорят сынок, ты прок в лошадях знаешь? Шамра сказал.
Эмиль: - Иуда проклятый. Объегорил он вас - на сотню метров к чертям четвероногим не подхожу. Остыл. Остолбенело. Отболело. Ну раньше, было дело, в раж заматывал по темени куражу. Наяривал по ярам. С детства лошадей как своих сестричек чую, а что вам этот выжидок напел?
Эмиль: - Не понукай меня, да и не о том речь. Грузишь, ерепень тросная. Ходить вокруг да около не буду. Знаешь, присядем. Слухай. Далёко-ли говорят, что у коней на голове появляются такие кожаные наросты, типа колтунов?
Эмиль: - Блоны что-ли, и совсем они никогда не напоминают колтуны. От мыла образуются, если конь ерепенист и редко бывает вычесан. Кожа мякгая, и строптивй конь ухрасть как от них желает избавится, толико не подпустит к себе, у них такое - срезают насильно. Кони - ничего себе, сами подставляются. Мешает им жир, скапливающийся при беге норовистом на черепе. Плохо спит конь с блоной, по обмолоке чунет голову, а как побежит - кичливо не показывает болячку. Срезают их - блоны, а то головой будет водить, нешто брыкаться. Иной человек и в скачке не поймёт, зачем конь стопорится, а потом, пока узда не натянута, мордой в дерево врезается.
Пьер: - Вот-вот. Разумеется...
Эмиль Вейлар, усмехаясь чрезо щель рта: - Вы, можно подумать, решили приворожить бабу несговорчивую, ась? Иначе за каким кнутом вам блона? Никак притензии любовные имеете?
Пьер сплюнул: - Да далилсь мне эти претензии. А ты откуда о любовных зельях ведаешь?
Эмиль: - Я, ваша милость, о конях да кобылах много чего ведаю. В циганских таборах слышал, как с чёрных коней срезают такую-самую блону для приготовления охмуряющего напитка.
Пьер: - Ну-ну, не тяни коня за хвост. Речь о том, где взять эту присловутую блону.
Эмиль с натяжкой в голосе: - У меня на сей счёт особых предложений нет, да и зарёкся я к четвероногим в гриву руки запускать. Отлетела птичка вдаль...
Пьер: - Коня Колостомы видел?
Эмиль: - Норовист супостат, а как ходит, как ходит, как лазоревый цветок в лунной дали, бесовская сила в нём, ей-ей говорю, ну если не бесовкая, ггрыщет конь, новоявлен, как серп лунный, будто угли у него горящие вместо копыт. Коньку годов два, а сколько ещё он шельмам пустобрёхим волновать норов станет? Ухраписты конь. Ей-ей, именитый будет.
Пьер: - Вчера мы Гер... с товарищем попробовали блону эту треклятую срезать с его головы. Сетку даже взяли с собой. Думали наскоком его повалить, а он, гадюка - лоб моему соверзнику рассёк.
Эмиль засмеялся, в голове тая, что ошибся он на счёт опытности этого зрелого рыцаря в белом сюрке: - Свежескошенную траву с дуриманом коню не пробовали сперва под нос сунуть, морковку и орешки?
Пьер отрешённо: - Мы змием винным ужаленные в ту ночь были.
Эмиль: - Ну а кто-ж это к коню не знакомому пьяным подходит? Животные ведь видят изменение души. Человеческая душа пугает их, а коли животную почуют, то и встают на врага.
Пьер: - Пойдёшь нынешней ночью со мной в поход на коня строптивого Колостомы? С меня не ражвающий медяк, серебром уплачу.
Эмиль строго искоса посмотрел на Пьера, стал почёсывать волосы на запястьях рук: - Серебро нынче как фураж прошлогодний - много, да на зуб не просится.
Пьер покачал головой: - Экий вы молодой сударь не долговидный человек. Я вам конгрегацию со мной устроить предлагаю, а вы о вшивом серебре беспокоитесь. Ты вообще знаешь, кто я?
Эмиль: - Вроде приятеля Боэмунда.
Пьер хмыкнув: - Вроде... Да неужели. А ты кто в отряде Гундомара - хвост с какашками. Короче, не пристойно мне лишнюю помпу из слов зачехлять. Если пойдёшь со мной, обещаю твои таланты, по-поводу девиц куртизантных, обратить для твоего кармана в солидный прибыток.
Эмиль: - Это как-же?
Пьер: - Следуй за мной и узнаешь.
Пьер Виймар развернулся от молодго, ехидного рыцаря с болотными глазами и направился с хребта к дороге, ведущей из цитадели в город.
Эмиль, догнав Пьера: - Ну вы конечно заинтриговали меня крайне... Блону станем срезать? Тогда мне понадобится гребень золотой.
Пьер: - Жди после второй стражи у фонтана Тихе, я найду.
- Груда дерма, шепелявит молодой, - подумал Пьер, направляясь к притороженной сумке с серебрянными монетами.
- Может за счёт этого толстосумма нагреюсь, где наша не пропадала, вроде говорит о деньгах, - смекнул Эмиль Вейлар.
Часа в пол-второго ночи у оплавившей в лунном свете, своё озирцание, словно соляной столп Акмабы (жены Лота) статуи Тихе.
Пьер теребил пальцы, ожидая Эмиля с бочёнком вина. Луна плескалась на задворках лужиц. Со стороны ворот показалась тень с горбом.
- Да я это - я, - свалил перед статуей тюк свежескошенной травы и кисет яблок, - Часа два отыскивал вкуснятину.
- М-м, - почесался Пьер, - Вина бахнешь?
- Вы что с ума сошли! Я наоборот сам травой намазал всё тело, чтобы конь дух мой смешал с росным, луговым запахом. Ну пошли, чтоли, показывай где стойло...
Двое, один с горбом, приблизились к дому Кусьяна.
Эмиль: - Вы пока побудте тутошне. А что, надысь говорите, эта Камила де Ла-Круа больно знатная особа и собой хороша?
Пьер: - Я же тебе говорил - баба красивая, возможно ибливая. Вообщем, сам кумекай, ну а какая она может быть, если тебе понравится? Да Пьер сплюнул: - Тебе за всю жизнь, срамомёт, такой изящной красоты не доводилось лицезреть. Статуи богинь греческих - бледные толстухи перед ней. Несколько поколений самых красивых матерей Испании и Франции старались. Алес, ты хочешь занимать привелигированное место возле барона? Оденем мы тебя как подобает, коней с десяток дадим, имя на гербе вырежем. Ты, главное, её очаруй, как я тебе уже пол часа твержу. Повейся около неё, стишки слюнявые про любовь почитай. Да что мне тебя учить, сам не дурень вижу в делах ухажёрных. Я к примеру, перед иной самкой настороженно трепыхаюсь, бывает. С чего начать не могу порой решить, но когда твоя будующая судьба решается - тут уж в ус дуй. Сколько ты ещё собрался в лагере Гундомара петь про свои похождения небылицы, или грезишь великими победами? Видел вашего галла, Уроборос кажется, тут и мне с копьём как на медведя пришлось бы озираться собственной тени от солнца. И куда ты с отрядом Гундомара - вновь в самое пекло.
Эмиль: - Так ведь честь...
Пьер: - С неё родимой какой прок? Знаешь ли ты, что один бесчестный человек может ход всей битвы перевернуть. Я к примеру часто по тёмным кварталам таксаюсь, жду когда меня смерть найдёт. В Аппулии, без аутодафэ двух дочерей , под стенанья их местного церковника Стефана, никак не обошлось. Шмок, я тебе расскажу, как их сжёг. Ты тоже, как я посмотрю, не робкого десятка, руку то с мечём набил, дохлого проткнёшь. Двоих сразу, одним ударом?
Эмиль: - Ну...
Пьер: - И я не проткну. Троих! С замаху одного, если два бегут, уклонюсь и второго. Да это азбука. Иди-иди уже, скоро ночь растает, мечём все махать горазды, а денег - хренушки.
Эмиль, подбросив спиной тюк с свежим сеном и семеня к стойлу: - Да и я по женской части тоже более чем нежели.
Пьер, вытирая нос от прохлады: - Знал бы этот пацан. что я телохранитель Боэмунда, а так... Не плохой бы мог из него воин, родись ему лет десять назад, а так... Пыл у него есть, страх разделяет, наверное в ученики его себе бы его взял. Странное какое-то вино, или ночь шальная. Хорошь дуру гнать, стою, сам с собой разговаривая. Выпью вина, прикинусь уставшим и нетерпеливым ко сну. Эстая дель минья. Лос ниньё дель эль мондо. Точно!
Подойдя к коню Колостомы Эмиль Вейлар пристально посмотрел на замеревшие в напряжении, чёрные глаза рысака. Улыбнулся и вытащил из кисета яблоки, дал понюхать свои ладони намазанные травой, и когда коняга навострил уши, то Эмиль затрепал животное за шею и скормил ещё пару яблок, чтобы тревогу не почуял. Конь был голоден. Потом, перетряхивая былки свежескошенной травы, охапками сложил под копыта. Конь принялся внюхиваться в сено и дрожать копытом, чуя неладное. Морда коня опускалась к свежей траве.
- Ну что ты, что ты ретивец мой хлопотливый. Тише-тише родимый, успокойся, вот - прими от меня славную награду, дорогой ты мой, мурашки пошли ледяной волной. Верный конь, ой - верный конь Колостомы, да и не враг тебе, с дружбой пожаловал. Ну будет лягаться, а как сейчас на водопой с тобой, по зорьке вишнёвой, да спозоранку под свежую порошу пыль-дорожки. У-у-у, у-уу руветивый ты мой, вижу, шу-уу! К Оронту-речке, махом выше поля стоячего, ниже облака ходячего, любимец ты мой, ночька чёрная с гривой, лететь тебе молнией через весь горизонт, ух какая шея сильная, ноги стройные, грудь высокая, голос ржаный, высперстый. Аул, аул. Ну давай, прижмись ко мне щекой, жмуришься - спать хочешь, ну и в самом деле, закрывая глаза, а я тебя почешу, почешу гребнем золотым вот так, коняшка ты мой заветный.
Конь Колостомы высунул кончик языка, когда Эмиль Вейлар принялся расчёсывать спутанную гриву боевого коня. Яблоко упало пред конём, которое Эмил пытался скормить коню.
- Благородный конь. Чистая порода, укладист, рыщеный, рыщеный, да улюлюкан, знатный, красивый конь, ветер в тебе неутомимый, свистун-ветер.
Приговаривая подобные слова, Эмиль прижался щекой к коню и погладил пальцем по носу. Конь нервозно пофыркал, но голову оставил на плече молодого рыцаря. Эмиль в свою очередь поспешил осторожно вытереть тряпкой глаз коню, и снова расчёсывать гриву золотым гребнем. Эмиль Вейлар запел: - ой ты конь мой черногривый, бела-бела кабало баталья, белла-бела кабало баталья эрес эспектакула. Ой ты конь мой черногривый, как уголь чёрные глаза, глаза красивые, глаза червлёные, глаза карино, глаза смирные. Сета, сента хундо, прилесто, у маго у марто у маго, реръяндо, даллья, у мостардо, косто систрецо и умено-хеумано. Оер- Оре. Оре. Хумандо-хумандо. Давно ен слышал ты таких слов. Словно вихрь летишь ты в танце вешнем, как струна звенишь по степям Магриба и несётся ветер за тобой, будто голос диджериды. Тонко, как тугая сталь, уносясь всё дальше в даль. На сочный луг, на пастбище вольготно, где жжужат шмели и пчёлы так привольно, где свежо и дышится довольно, где пар от речки, от Оронта. Пронто, пронто, ты готов уже мой конь... Жихорка моя, ты знаешь, всё ты знаешь, чу-чу, приятно маленький, как голосила твоя мать, пухлобёдрая кобылица, урх-урх, непоседливо вздрагивала ушами. Аркх-аркэ, не рижи, сила, а-у-у-у-у, аштакригель, боль. Ну вот всё...Ну вот и всё . Славный конь, славный конь.
Через час Эмиль стоял возле фонтана с невозмутимой статуей Тихе, попирающей склонённого в инфантильном изумлении перед ней юноши оронта с отколотым носом.
Всё сделано с наилучшим результатом, - произнёс Эмиль, подавая Пьеру мешочек с блоной коня Колостомы.
- Превосходно, - сверкнул во тьме Пьер Виймар.
* * *
Восьмого августа Пьер Виймар, Герман Каннийский с повязкой на лбу - последствием рассечения копытом коня Колостомы, Эмиль Вейлар и филёр Боэмунда Эдмунд Барквис в красной маске под капюшоном, стояли неподалёку от ворот Святого Симеона, ожидая скорейшего прибытия из Фригии племянницы Адемара Монтейского Камилы де Ла-Круа в сопровождении Петра Пустырника и охранного отряда.
Герман Каннийский поглаживая промокшую от жары повязку на лбу: - Скверная это затея, я тебе Пьетро скажу, блатыкнная, жульканная в холщинецах и паскотная. Да, - осквернённая и безнадёжная.
Пьер Виймар: - Х-ха, да ветром сизым подхвачена твоя экзальтация, какого толоку, встреча с будующей супругой старому козлу мозги пудрит. А промедление и впрямь - муке подобно.
Герман взбрыкнул непристойное ругательство, махнув в пыль рукой.
Пьер: - Тебе просто неыносима мысль расстаться в свои сорок три с размеренной жизнью холостяка. Однако, Герман, будте покойны на сей счёт и не тяните кота за все подробности. Жёнушку мы вам приискали каких свет дивный не видовал, с таким большим приданным, что всю осташуюся жизнь вам в золоте из Перваима ходить.
Герман: - А я грудь большую люблю.
Пьер: - Ну так что-ж... А как, Герман, баба одноногая тебе достанется, да с пупырём во всю щёку? Хотя и вы, милсдарь, харей-то не шибко вышли. Вон чё отъел брыдлы поссле голода, ещё и шрам на лбу, наверное на всю оставшуюся. Хорошо приложил тебя конь Колостомы, ха-ха. Предположим, что ты червь кольчатый, а она - просто баба... Ты, можно подумать, не заберёшься-ли в ней в укромные места. Ты - воин! А там и кольцом не побрезгуешь с ней умеренным быть.
Герман стиснул кулаки и, замораживающим мамонтов взглядом, посмотрел на Пьера: - Ты злоупотребляешь моим доверием.
Пьер: - Смотрите-ка на него: "злоупотребляешь", хе, повязка на лбу у вас, Герман, побогровела от ярости. Сомнительно оно. Ты не доверчив к бабам, аристократического вида. Остынь, и в мыслях не имел. На карту поставлено наше с тобой будующее. Не раздобудем сундук епископа, Боэмунд двух своих "целовальщиков пяток" в Иерусалим не отпусстит, сколько-б нам не бейся о лошадиные копыта лбом. Хватит, отвоевались. Пора папское золото из сундука епископа свееть лопатой и дуть во все ноздри во Францую, пока остальные дурни не вздумали рвать на корабли, да в родные имения. Хер с ним, с Боэмундом. Спорю, нынче на нашей родине за сундук с золотом мы целое имение выиграем по сходной цене, баронатом обзаведёмся, медная твоя башка. Ты главное, когда с молодкой кружанёшь в шкурах кувыркаться, приведи в рабочее положение то, что у любого молодого мужика само собой принимает рабочее положение. Вижу - сник ты, мой друг, оквёл.
Герман собрался одним ударом сбить с ног Пьера за столь деликатные подробности.
Эдмунд через маску рассыпался песчаным голосом: - Надеюсь, господа рыцари, мне представится случай, чем вас занять: - Смотрите, в дали облачко пыли, никак долгожданный эскорт с минуту на минуту достигнет ворот Святого Симеона.
Герман Каннийский досадуя сам на себя: - Если это не племянница Адемара, я щас кому-нибудь нос раскрою.
Пьер: Это было бы слишком предвиденным с твоей стороны. Гляди - фигура в коричневой сутане с алым пятном на груди, верно Пётр Пустырник пустопорожний чавкает башмаками.
И действительно жёлтая пыль рассеялась в зените солнца, дорога задрожжала в маргариновом мареве, послышался грохот конских копыт. К воротам подъехала порцессия из четырёх рыцарей впереди, усталыми серыми лицами демонстрируя обычную волокиту. Пётр Пустырник объехал тащившуюся по гравию кибитку с боку и что-то шепнул через развевающуюся вуаль окна. За кибиткой ехали ещё двадцать рыцарей, которые не дожидаясь прочих указаний, взнуздали коней и бросились через ворота в Антиохию, истомлёные жаждой.
Пьер поднял руку и как слугу подозвал псалмопечего Петра: - Чудом доехали?
Пётр, узнав в белых с бирюзой одеяниях преданного друга Боэмунда, снял с верёвочного пояса руку: - Запыхались, ваша светлоосвящённость. Засады-засады. Шамс-ад-Дин безумничает.
Пьер: - Не извольте волноваться Пётр, в соборе Святой Фёклы вас ждёт долготерпенный приём у епископа Арнульфа и прохладные ванны в нимфее. Епископ не знал точной даты вашего прибытия, однако вполне откровенно желал обсудить нечто с вашей персоной, омочите ещё стопы, а гортань вином. В собор Святого Петра, где похоронен Адемар, мы Камилу де Ла-Круа сами проводим. Боэмунд Тарентский, теперь, когда он сделался королём не только Эдессы, но и Антиохии, его нужно называть именно так. (Пьер закрывая глаза толи от зенившего солнца, толи от напускной раболепности) - За этим мы решили дальнейшую судьбу той особы, которую вы благородно доставили ныне в Антиохию. Могли ли мы чем-то задержать вас, преданный слуга церкви...
Пётр, больше осеянный пылью, нежели редким пренибрежительным тоном Пьера Виймара, скрылся из виду в воротах Святого Симеона, уведя за собой четырёх рыцарей.
Кибитка, обтянутая кожей и имеющая окна с тонким пыльником, отворила двери, и слегка горбившись, из кибитки спустились две монахини. Одна в коричневой, другая в чёрной рясах. Подставили ступеньки, чтобы по ним спустилась племянница Адемара. Сначала из кибитки спрыгнул двоюродный брат Камилы де Ла-Круа по материнской линии Раймон, сын барона Пейрона, Анифера и Рошфора - Гуго из Ле-Пюи. Юноша лет пятнадцати с всклокоченными, слегка завивающимися волосами и чуть тронутым молодой порослью подбородком. Юноша смущённо оглядел бывалых рыцарей и буркнув несчадно-высокомерное французское приветствие, своевольно поскакал осматривать ворота Антиохии, устав от утомительной поездки.
Девушка показалась в лазурном платье с алыми обороками. Нога её коснулась ступенек, затем левую руку подхватила монахиня в чёрном. Лоб Комилы до бровей скрывал шлем из ярчайше-начищеного серебра. Высокие коричневые дуги-брови открывали огромные глаза янтарно-желудёвого цвета. Меняющая радужка наполняла собой всё вокруг. Тонкая переносица точно переходила в чуть расщепляющийся квадратик носа. Развилка бровей вздрогнула. Бледные щёки и абрисованные губы, казалось, и в старости не огрубеют, не обрюзгнут и не смогут обратить черты молодого изящного личика в угрюмую усталость и мясистое увяданье. Лицо Камилы де Ла-Круа носило непостяжимый отпечаток хрупкости и привлекательности, какая может сложиться в долгих таинствах генетики. И такие большие, ядовито-осенние глаза под крыльями бровей заставили отвиснуть челюсть погонщика лошадей Эмиля Вейлара, да и ценичный Пьер Виймар долго не мог прийти в себя. Долгий и застывающий монет григорианского хора застрял в вое пустынного ветра. Женские голоса присоединились к ветру, две волторны шакальего рёва, перебранка арф и гуляющий колокольный звон.
Герман присел в коленях, округлив невольно глаза.
Эдмунд Барквис: - У вас, Герман, отличный вкус...(И молниеносно, оттеснив коричневую монахиню, приняла правую руку Камилы де Ла-Круа) - Полагаю, мы, слуги короля Боэмунда, не заставим вас, долее испытывать тяготы нелёгкого пути, и поспешим как можно скорее проводить столь прелесное создание в покои, нежели, чем подобающе прилично сопроводить племянницу, недаве покойного Адемар в аппартменты.
Камила, словно принудив себя, отошла на пол шага от кибитки и алая тесёмочка платья с плеча зацепилась и осталась позади на деревянном заусенце дверцы. Эдмунд оторвал алую ленточку от щепки и незаметно спрятал в рукаве, поддержал правую руку Камилы: - Быть может, моё предложение покажется вам скандальным и дерзким, но прежде чем вы поспешите омыть слезами могилу своего дяди, не откажете ли нам в приглашении отужинать в резиденциях Боэмунда, короля Антиохии? С этим предложением мне настоятельно велено обратиться к вам, милое дитя.
Камила, пристально посмотрев на Эдмунда: - Вы как-будто девица?
Эдмунд опустил руку Камилы и побледнел.
Камила монахиням: - проводите меня к гробу дяди моего Адемара.
* * *
Ночь с 8-го на 9-е августа в горах Сильпиуса.
Эдмунд Барквис шёл впереди Германа Каннийского, прокладывая путь по узловатой тропинке хребта.
- Ну где же это дерево, подери тебя иблис исламский, - негодовал Герман.
Заросли колючего кустарника то и дело путались под ногами, подъём в гору также не предвещал лёгкого пути.
- Выше нос, будующий жених, не скули.
- Три часа без продыху ступаем, где бы архар горный опрокинулся, не молодёжник я, - негодовал Герман
- Будет вам, почти барон. Крепче, крепче надо прорываться, а вот и сторонка. Щас ещё поднимемся на два холма. Зри, считай звёзды, кот уже замяукал. Взялись с места. Тут уже оно, злополучное дерево, - полыхнул ветром в руке Эдмунд, показывая на небольшую горную площадку, сплошь покрытую вереском и вербаской. У обрыва, почти у самого края, изростая корнями сквозь камни рос старый, облезлый платан с раскидистой крупнолистовой шапкой, дикий, упёртый и кряжестый. Рядом, неподалёку притаилась смоковница, метров семи ростом. Огромные, сиреневые луковицы инжира так и просились оторваться от ослиных ушей-листьев и упасть. Облака с горы летели низко размазывая жёлтое пятно луны молочными брызгами акварели. Герман в нерешительности встал и как-будто принялся любоваться округой, цинковой белизной цветков с фиолетовым отливом, плывущими тенями облаков, кляксами бегущими по плато, брезентовой шероховатостью листьев смоковницы, рельефной одичалости платана, чья крона, словно нанесённая в тёмно-вишнёвой полноте неба мастихином, вспыхивала огоньками звёзд.
- Ну засела тебе в голову племянница Адемара, эх... Выибал бы, что-ли ефиопку какую, иль другую масть. Переведём дух. Ух! Чё будем здесь, на месте арчевники топтаться, - прошелестел губами Эдмунд.
Герман: Сипатая торговка нам опять продала масло со второго отжима. А чего его в натуре, приступим уж.
Эдмунд: - Сымай портки!
Герман: - Чаго?
Эдмунд: - Чаго-чаго, сымай, говорю, штаны свои.
Герман: - Это ещё зачем?
Эдмунд: - Для ритуала приворотного. Обременительно тебе чтоль. Сымай, говорю, портки.
Герман: - Какого хрена, зачем портки, они-же,.. этого-того.
Эдмунд: - Не первой свежести, так чую, ты сымай, не тяни кота за все подробности.
Герман: - Не буду!
Эдмунд: - Надо. Я смотреть не стану. А по книжке надо снять штаны.
Герман: - По Какой-такой книжке?
Эдмунд: - Ферзе-пропердо-фармазонистой, какой-какой, ну я что ли её писал? Написано в книжке колдовской, нагишом быть, значит так положено. При луне по-середине неба, на месте под четырмя ветрами, встать голым перед смоковницей и повернуться семь раз вокруг себя. Тебе чего стесняться, чай не девственник в сауне с хохочущими блядями на опушке леса. Снимай штаны и брось их подальше, чтобы опрелостями не воняло.
Герман, расшнуривая штаны: - А без этого никак не обойтись?
Эдмунд: - Дело, не спорю, щепитильное, ну так ведь не в соборе челом бьём, магия то приворотная.
Герман наклонился и спустил штаны: - Колдовство, колдовство проклятое, паскудство, мерзавка...
Тем временем Эдмунд Барквис подошёл к смоковнице и достал из нагрудных ножен шпионской куртки тонкий кинжал-мизерикардию. На ствол смоковницы пришлось нанести резные буквы имени Камилы де Ла-Круа и Германа из Канн. Когда имя племянницы Адемара было закончено, Эдмунд кивком пригласил к тонкому стволу смоковницы Германа: - Ступай сюды.
Герман, нелепо прикрывая руками муди: - Чё, прямо без портков? Ополоумели все.
Эдмунд: - Да кто тебя не видел голоракова. Иди-иди. Да поближе ты. Разделся - вот и хорошо. Ну-уе-а, на тебе, (Эдмунд подал скукожившемуся в сокроментальной позе Герману красный обрывок ткани) - привязывай ленточку с платься Камилы к своему херу.
Герман стал наливаться тисовой ягодой от смущегния: - Чаво? Как это?
Эдмунд: - Вокруг члена обхвати кантом, узелочком завяжи ленточку вокруг хера, чё не понятно то? Ведь с платья зазнобы твоей оная, да поторапливайся, скоро луна уйдёт. Ну вот так. Обвязал? Да повяжи ты скорее ленту красную вокруг своего хера.
Герман, сопя: - Сделано.
Эдмунд: - Теперь оставшийся конец ленточки обвяжи вокруг ствола смоковницы. Давай-давай, серишь что-ли? Обматывай.
Герман в изумлении открыл рот от подобной дерзости, побледнел и хотел было треснуть Эдмунда по морде, но с привязанной к херу красной ленточкой и голым задом - это выглядело столь же непристойно, сколь и абсурдно. Герман задержался и лишь безхребетно послал свою жизнь в голове куда подальше, постыдно прикрывая волосатые ляжки.
Эдмунд: - Приматывай ленточку к стволу, какой вы, Герман, неуклюжий, в самом деле.
Когда Герман привязал себя за хер красной ленточкой к стволу смоковницы, глаза рыцаря оказались на уровне вырезанных букв "Камила де Ла-Круа". Эдмунд зажёг свечку и подал Герману в левую руку глиняный горшок. Герман повернул голову, прислонившись в неудобной позе горячей щекой к холодному стволу смоковницы: - Это чё такое?
Эдмунд: - Смотри строго в буквы, вырезанные в коре, чё-чё, зелье опоения: кумарин из листьев этой самой смоковницы, базилик, кипрей, рута сирийская, оплопанах, павилика, лепестки тюльпана, чабрец, сушёная блона коня Колостомы и петушиный гребень. Даст это зелье тебе силу мужскую, а Камиле незабываемые впечатления.
Герман, прижавшись к стволу и сверкая в лунном свете голой задницей: - Я что, импотент чтоли?
Эдмунд: - Ты ещё спроси: Идиёт ли я. Не мешай.
Эдмунд принялся произносить слова заклинания: - Адлавах саус, корга авыдало, Пиротагул, ахвадал, Уэцер норе кофаро, уде удо, Ахалаель атабель, Эль лекамур, Азвах, Оде фазаль ламле, аделах.
- Слушай меня. Сосредоточься на буквах, представь, что ты видишь Камилу, как-будто она на яву, лицо её, глаза, губы, груди, вообщем представь её образ.
Голая жопа рыцаря Германа Каннийского, прижавшегося животом к стволу, с привязанной ленточкой алой пиписькой, производила нелепо-гнетущее впечатление: - Да, да, я вижу её, Камила, Камила, ты так прекрасна, моя голубка...
Эдмунд: - Теперь поймай быстрее самый яркий образ Камилы, представляй его себе, запечатли, запечатай этот образ в мыслях и набросься на него как на скачующую лань. Вот тебе в другую руку свечку, отдай горошок. Левой рукой лови в ладошку огонёк от свечи. Поймал, а щас вдыхай пойманый ладонью язычёк пламени ртом. Так, хорошо, вдохнул? Очень хорошо. Вот так вдохнул, так вдохнул. Теперь член с ленточкой обмазывай любовной мазью из горшка.
герман - Так это грязь какая-то...
Эдмунд - Ты мазай-мазай. Втирай. Да не боись, не встанет. Слишком ты нервничаешь. Намазал мазь. Свечку из другой руки не выпускай.
Герман стоял раздув щёки. Плечи обессиленно опустились, в глазах померкло и заслезило, как бывает от поднятия меча после долгой битвы. Около переносицы почудились маленькие танцующие звёздочки, глаза заморгали слёзы, а уши заложило долгим гулом камланья.
- Калкалва, Одонак, Мафаро, Эгерра! Фадофаль озанакес, прогеро архагель, адона перель, Маркава икан, асе гаава. Кадабул агайяс прос спера. Натик аба холам, амур Афарат. Намун Афарат номине Герро. Патурма самс, эгрифатура капиш зеру. Капим бара сакрезо бара, батку фикун. Тойа фат, тойки фат. тойа фат, аткун лиот, аткун фаот. Адхадебас има дебо, аве дааль халь виа.
Эдмунд закрыл крышечкой горшок, отмотал ленточку от смоковницы, оставив привязаной к херу Германа и молвил: - С ленточкой красной на писюне проходи неделю.
Герман - Как это?
Эдмунд - А так, ккак ручку меча обвязываешь. Мне смотреть противно. Но ты обмотай член этой ленточкой и носи неделю. Иначе никакого толка от приворота не будет.
Герман - А-а...
Эдмунд - Зелье мы с вином смешаем и подарим племяннице Адемара завтра, на ужине у Боэмунда. Верное средство - по гроб жизни она присохнет к тебе. А, чуть не забыл, вот возьми бусы из расторопши, носи на шее до вечера. И задолбал меня справшивать. Положено если, так и делай.
Глава Тринадцатая
Хирек
У каждого человека свои очки разноцветные. Очки - суть
желания и фантазии. Один говорит: Мир жёлтый. Другой:
Красный и т.д. Отличие религиозного от нерелигиозного
человека состоит в том, что у них разные очки: у религиоз-
ного очки увеличивающие, а у нерелигиозного очки от чёрных
(которые носят слепцы) до розовых и т.д. Есть разные люди:
образованые, умные, добрые, чуткие, но и они тоже в очках.
Рав Ашер Кушнир
Было бы излишним здесь говорить, но мы уточним, что приворотный обряд, проведённый над уже не молодым Германам Каннийским имел своей целью унизить высоко-Германского рыцаря и носил язвительную модальность со стороны Эдмунда Барквис, которого Герман в лицо называл "мандавошкой".В страшном сне Эдмунд мог вычёсывать, при не имении бритвы вшей с головы Германа, но и тогда Филёр Боэмунда просто решил позабавится над неуклюжим, громоподобным в дамских угодиях рыцарем, на против зелье Семирамиды, приготовленное в крипте под собором Святого Петра было лелейно осуществлено Эмузиндой не случайно, но изящно. В особых качествах этого зелья Эмузинда не сомневалась - зелье редкосного харрактера разделяло волю человека на несколько независимых уровней, которыми умелый манипулятор мог легко управлять. Что и было довольно скоро проявлено надысь, а так-же последнего числа. Молодого волокиту Эмиль Вейлара опоили зельем Семирамиды и убедили, что он славный рыцарь Герман Каннийский, соракапитялетний франк, снискавший дружеское приятие в глазах Боэмунда, а так-же не раз отличился многими подвигами во Франции и на Востоке. Сам Герман Каннийский долго не смог сопротивляться доводам Пьера Виймара о необходимости подобного замещения реальностей, поскольку прекрасно осозновал всю несостоятельность своего внешнего вида, о замшелом преобразовании своего облика, мы реторически умолчим. Герман вообще увесистый кулак получал, как назидение от всех, и дворника так-же. Толстый лоб, глубоко посаженные глаза, мясистые щёки, ушные раковины, словно изжёванные ослом, и короткая шея с двумя подбородками, три точки пухлых над бровью, от удара шипастой дубины, делали лицо Германа весьма устрашающим в битвах, да и в обычных стычках между однокрытниками не сулило ничего приятного. Назвать Германа злым, или жестоким человеком было бы паронояльным кощунством, но кто бы нашёлся в совём уме злить эту "горилу", облачённую в доспехи? Германа боялись многие, лишь увидев как легко он перебрасывает двуручник из одной лапы в другую. Кряхтит, о безолаберности втисавшихса в гарнизон, фразами: "Фу- вихляк, да я на его могиле рытвой пройдусь." "Жить ему осталось, как в бой пойдём" ,"Жаратустра, гони лошадей, куль чёртов". А эмилю Вейлару шёл 21-й год и десятка два с дюжиной оттраханных девиц.
Никто не спорит, человеком Герман слыл компанейским, любил хмельные беседы, непритязательный юморок, вот только при всей одутловатости обезьяних тонких губ, это вряд ли могло пленить сердце ронимой и чувственной женской натуры. К тому ещё живот рос. Вообщем Герман согласился, чтобы Эмиль Вейлар носил "до поры, до времени" имя приближённого Боэмунда, рыцаря Германа Каннийского, ибо что ему ещё осталось делать - необычная внешность Камилы де Ла-Круа и старого аскета не оставила бы равнодушным, влюбился вообщем.
Приём во дворце Яги-Сиана носил официальный характер. Боэмунд долго соболезновал Камиле де Ла-Круа, тёпло жал её ручки, во всём ждал оказывать помощь, просил и лелеял надежды, что, вскоре, пёрышки столь юного существа, скинут боль сердечных утрат, и пройдёт короткий срок, который не оставит мрачного следа на челе лучезарной особы, как боль мнимых сокровенностей оставит милое дитя. Просил остановится в резиденции Германа Каннийского (бывшем доме начальника стражи Сурена ибн-Фахи), на что Камила согласилась под недовольный крысиный визг двух монахинь, своих неприменных спутниц, оберегавших честь и достоинство молодой девы. Остановившись в палатах Германа Каннийского, в суе Эмиль Вейлара, Камила де Ла-Круа по-уши втрескалась в молодого человека. Немного добродушного, чуть-чуть нагловатого, с прищуреным взглядом и скользкой влажной улыбкой провинцеально-остроумного провансальца. Монахини Камилы получили также свою порцию из зелья Семирамиды, ведь разве могли они не попробовать, сладкого как инжир, с лёгкой интонацией горечи и остринкой миндалевидных соцветий купины крушевидной, вина от самого епископа Иерусалимского Симеона.
Скучные прогулки по терассе дома в сопровождении лже-Германа могли навести угрюм-тоску на любую профурсетку из портвой кантины, шлюху, потерявшую надежду выйти замуж, охваченное начавшейся страстью, сердце Камилы трепетало и грезило темпераментно. Каких только фантазий не нагородила Камила в мозгах: - И как Эмиль возвращается с доблестью, хлопаниями толпы всплескав претензии на красивую зазнобу. Все блага мира отъявленному рыцарю , возлагаются на скромню головку принцссы. Лежит с ней на львиной шкуре и нежно ласкает клитор, впиваясь губами в острые, розовые соски. Рассказывает о бывших подругах и сотрясаемый в ознобе, молит о любви Камилу, просит простить, но вновь берёт её и приносит груду золота, а так-же расписную под целый квартал двух-этажных домов. Впрочем и прочее. Эмиль Вейлар вёл себя настолько настойчего, насколько ему позволяли кукловоды Пьер Виймар и Герман Каннийский. Целовал ручки Камиле, читал непристойные стишки из детства, вспоминал все уместные и удобные в таких случаях маневры лихого соблазнителя, на которые был способен в юные годы, будучи праздным повесой. Отчёты о проделанной работе сдавал чуть ли не каждый вечер, вместе с кормовой отписью потраченных сумм Пьеру Виймару. Камила и вовсе потеряла голову от назойливости слюнообильного приятеля, и не смотря на весь свой острый ум и врождённое умение отделять пафосное от надменного, повлеклась на услады нового увлечения, овладевшего ей. "Герман" с каждым днём становился для Камилы всё более неотделимым и элегантным, а Эмиль также открыто демонстрировал известную гибкость и мобильность, которая встречается у мужчины, который захотел получить лакомый кусочек. Всё шло к свадьбе.
9-е сентября. Собор Святого Петра. Эмиль Вейлар, исполняющий долю Германа Каннийского вошёл в квадратный притвор, держа перед собою руку Камилы де Ла-Круа. Камила была одета в самое красивое платье из светло-оливкового шёлка Шампань, приятно оттеняющего точёные черты лица. Взгляд девушки истомчиво играл в глазах окрылённым, замчуренным, соловатым, антично-мраморным, слегка-пьяным, хмельно-дубовым перепадом, и янтарные звёздочки в радужке загорались от каждого лёгкого поворота головы. Эмиль, несколько смущаясь, трогательно опускал голову, лишь, посмотрев на свою чудесную спутницу, щурился, ощущая ноздрями дунвения ветра от плательного шлейфа. На плече Эмиля красовался корделиновый бант. Платье молочно-оливкового цвета, ниспадало с плечей Камилы, и обтянутое цепочкой корсетов, развивалось тонким шёлком, дарило усладу глаз монахиням. За Камилой следовали они: одна в коричневой, другая в белой сутане, угловато перешагивая плиты на полу собора. Рядом с Эмиль Вейларом шагал довольный Пьер Виймар, иногда смахивая со своего дублета пылинки. Собор освещался пластелиновыми лучами из высоких окон, туго поднимались с балюстрад матовые полукржья статуй святых, мрели откосы в белом свечении. Лики хатхоров наполнялись каменным безразличием. Ургюмые, вырезанные стамеской лица статуй, смотрели сверху выпуклыми зеницами. Каждая ветвь на лепнине была сладкой для обоих суженых.
Простая церимония признания священнослужителем брака, обычная во всех прочих случаях, когда священник прочил в любом месте, пригодном для этого объявить брак состоявшемся, напрочь отметалась сегодня. Случай оказался не банальным. Епископ Арнульф, занявший место капелана при войске Раймунда Тулузского решил сам освятить брак двух славных "детей церкви", ибо в лице его огнём святилось принятие новой должности. Иосиф Шамра согласился оформить бракосочетание документально, за чем была составлена специальная прозьбула, украшенная зелёными чернилами. Раймунд высказался довольно красноречиво о добродетелях покойного Адемара Монтейского перед новым епископом, поэтому Арнульф нашёл уместным провести обряд вступления в брак прямо на приалтарной части, соединив его с праздничной службой. Красным застелили пол к алтарю.
Два хора певчих заустили со ступеней акофистов лицом к лицу. Эмиль Вейлар и Камила шли рука об руку к золотым коронам, приготовленным для венчанья (Яги Сиана и его сына Шамс-ад-Дина). А хоры пели на латыне протяжные манифесты.
Хор 1: - О придите, вторя плачу. Вот Он.
Хор 2: - Кто?
Хор 1: - Ваш суженый, Смотрит...
Хор 2: - Как?
Хор 1: - Как агнец Он. Венец горит над ним. Невинный Агнец Божий, Ты на кресте убиенный.
Хор 2: - Видим.
Хор 1: - Что?
Хор 2: - Сколь кроток Он.
Хор 1: - Извечно смотришь кротко, хотя презреньем измучим.
Хор 2: - Авве!
Хор 1: - Взгляд.
Хор 2: - Куда?
Хор 1: - На наш позор. За нас грехи понёс Ты, чтоб нам не впасть в унынье.
Хор 2: - Видим - Он из-за любви тяжкий крест свой переносит.
Два хора вместе: - Помилуй нас Иисусе!
Хор 1: - О придите, вторте плачу, Вот Он.
Хор 2: - Кто?
Хор 1: - Ваш Суженый, Смотрит...
Хор 2: - Как?
Хор 1: - Как агнец Он.
Епископ Арнульф баритоном: - И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: Вина нет у них.
Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? ещё не пришёл час Мой.
Матерь Его сказала служителям: Что скажет Он вам, то и сделайте.
Было же тут шесть каменных водоносов, стоящих по обычаю очищения Иудейского, вмещающих по две или три меры.
Иисус говорит им: наполните сосуды водою. И наполнили их до верха.
И говорит им: Гин теперь почерпните и несите к распорядителю пира. И понесли.
Хор 1: - Поток из слёз, и сердце в нём, Иисус уходит от меня, но мне отрадой стал Его Завет. И кровь Свою, и Тело в дар - Мне Он сокровище вручает. Так и на мир земной с его страстями Он зла держать не может, а только любить бесконечно.
Хор 2: - Гимн сердца я Тебе дарую, Снизойди в него, Господь! Пребывать в Тебе стремлюсь я. Мелок этот мир Тебе. И по мне лишь Ты один больше мира и небес. Будь милостив, мой Бог, в слезах моё моленье! Посмотри, длится в сердце пред Тобой горький плач.
Два хора вместе: - Нас с Тобою разлучают, я же вновь к Тебе стремлюсь. Сын Твой наш теперь подобен мерой муки и тревог. От вины не отрекусь, но любовь Твоя сильней, выше всяких прегрешений, что в себе я вечно вижу.
Епископ Арнульф: - Когда же распорядитель отведал воды, сделавшейся вином, - а он не знал, откуда это вино, знали только служители, почерпнувшие воду, - тогда распорядитель зовёт жениха.
И говорит ему: всякий человек подаёт сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худьшее; а ты хорошее вино сберёг напослед.
Так положил Иисус начало чудесам в Канне Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его.
Хор 1: - Он всем нам нёс добро: Слепым давал прозренье Он, хромым - хотьбы проворство, Отцово Слово возвещал, злых бесов изгонял, поникших всюду ободрял, грехи же принял на Себя - вот всё, что мой Иисус свершал.
Хор 2: - С любовью, с любовью ждёт Спаситель свадьбы: Ему не ведомы грехи. Чтобы вечная обитель благословенной радости ждала нас и Кара Страшного суда, огнём очистив душу.
Хор 1: - Посмотрите - Иисус к людям руки распростёр. К нам!
Хор 2: - Куда?
Хор 1: - В Его объятья, ждите милости, спасенья. Ждите!
Хор 2: - Где?
Хор 1: - В Его объятьях. Здесь вам жизнь, покой и смерть. Сиротливые птенцы. Всё здесь и кровь под сенью милости Его.
Хор 2: - Где?
Хор 1: - В Его объятьях.
Два хора вместе: - В Его объятьях.
Епископ Арнульф: - А теперь гафтара.
Хоры: - Да обойдёмся как-нибу-у-удь...
Епископ Арнульф: - Подойдите дети мои.
Эмиль Вейлар и Камила уже опустили руки, но держали пальцы сомкнутыми.
Арнульф, обращаясь к Эмилю, который находился под действием зелья расщепляющего волю: - Глаза твои слишком чисты, чтобы смотреть на зло, взирать на беззаконие не можешь ты.
Обращаясь к Камиле: - Молодая телица, входящая на пашню, помни, что времена твои - пустое! Женщина, боящаяся Г-спода - лишь та прославится. Воздайте ей по плодам рук её, и дела их возвестят славу её!
Затем Арнульф дал причаститься жениху и невесте. Помазал вином лоб Эмиля, дал вкусить порфирочку Камиле.
- Вот Г-спода, примите дары Его, дети мои, кровь и плоть Спасителя нашего Иисуса Христа. Аминь!
Долгая пауза наполнилась двумя хорами и символом Kyrie eleison, Kyrie eleison, Kyrie e-le-ison.
Епископ Арнульф: - Пришли ли вы сюда добровольно и свободно хотите заключить супружеский союз? Готовы ли вы любить и уважать друг друга всю жизнь? Готовы ли вы с любовью принять от Бога детей и воспитывать их согласно учению Христа и церкви?
Зазвучала мелодия флейты, плавно переходящая из минора в мажор пентатоникой.
- Есть ли кто, имеющий сказать противное воле вступающим в освящение брака? Если что-нибудь, на что указывали бы сторонние свидетели, или третьи лица, что даст препятствие в осуществлении данного союза? Скажите сейчас!.. Если нет таковых препятствий к освящению данного брачного союза, и не возникло до этого моемента, я спрашиваю тебя Герман, согласен ли ты взять в жёны Камилу? Будешь ли ты достойно любить, уважать и нежно заботится о ней, обещаешь ли ты хранить брачные узы в святости и не погрешимости до смертного одра? Если это так, то подтверди своё согласие перед свидетелями, словами "Да обещаю"
Эмиль Вейлар: - Да обещаю.
Епископ Арнульф: - Согласна ли ты, Камила де Ла-Круа взять в мужья себе Германа? Будешь ли ты любить, уважать и нежно заботится о нём в Господе, и обещаешь ли ты хранить в нерушимости брачные узы, пока не наступит смертный час? Если это так, то подтверди это перед свидетелями словами "Да обещаю"
Камила, открыв глаза так, что собор окатило волной света: - Да обещаю.
Эмиль Вейлар: - Прими это обручальное кольцо как символ и обещание моей любви и верности во Христе.
Камила: - Этим кольцом я обещаю хранить любовь и верность во Христе как ныне, так и до скончания моего века, Герман.
Пьер Виймар про себя: - Даже правда может быть аморальной, когда перестаёт служить целям добра, когда человек, говорящий правду, пытается очернить или отмстить другому. А у нас ложь, как средство спасения. Я уже много жизнь повидал и знаю - правде нет конца, а деньги ложь любят.
* * *
Накануне венчания Камила де Ла-Круа и Эмиль Вейлар мечтали где лучше отметить свадьбу и устроить пьянку для знатных господ рыцарского войска. Сначала думали провести свадьбу в серале "Фуркан Калабра", не много погодя, решили длань кидать в только что открытый французский трактир "Шауловы страстницы", впрочем, решимость их склонились устроить пир в "Орущем коростеле". Заведенье "Орущий коростель" находилося на соседней улице, примыкающей к Железным воротам. К трактиру вели, посыпанные заранее разноцветным кварцевым песком дорожки. Небольшой садик был разбит у самого трактира. Миндальные деревья в садике украсили яркими ленточками и венками из мирта. Кусты омелы унизали тюльпанами. На одинокую фисташку нацепили ворох поздравлений и назидательных письмен. Около входа постановили сплетённую из прутьев красноречивую арку, привязанную к кустам арчевники. В самом трактире оказалось вполне уютно. Первый этаж, нарочито избегая прямых углов, згрудили столами. Хулахупами развесили парчёвые гирлянды под потолком. На каждом столе хорохорился бочёнок вина, генздившийся в подставках с ножками, напоминающими утиные головы. Овальные блюда с закусками, вазы с фруктами, пиалки с сушёным мармеладом, миниатюрные супницы с порезанными бараньими ногами в кислом меду, фиги, утопающие в патоке из янтарного абрикоса, тускнеющие персики на раскрытых ладьях, одутлватые корни манрагоры в маковой пудре, грильяжем искрили на столах. Извратительные до рискованности престидежитаторства над мясом в дальнем подступе к ним. На передних столах жаркое в миндальном соусе и куски говдины, ошпаренные шестичасовым приготовлением в оликовом масле. Фронтон балкона второго этажа был убран для жениха и невесты, а так же особо приглашённых рыцарей. В укромном углу под лестницей на второй этаж решено отвести место музыкантам.
После венчания, толпа воинов, орущей синевой ввалилась в трактир и не долго сумятясь заняла столы, передавая из рук в руки кубки с вином. Камила де Ла-Круа и Эмиль Вейлар поднялись через лесницу, ведущую к мансарде, и уселись за праздничный покой, взирая на остальных с балкона второго этажа. Свет в трактир падал через окна на первом этаже. Окна второго этажа были временно зашиты шёлковыми шторами, поэтому мягкий полумрак оставался в зрительной недосягаемости для бурлящих гортанями рыцарей, кое-где усевшихся за столами. На балконе поставили свечи, но пока не зажигали. Влюблённых ждала таинственность, смешанная с лёгким послевкусием гламура.
Кто-же были те гости, которых Пьер Виймар пригласил на подложную свадьбу Камилы де Ла-Круа и Германа Каннийского? А всех, кого не лень. Молодых воинов из стана Боэмунда, особо отличившихся при взятии Антиохии, зрелых отщепенцев из фуражиров, всяких бездельников, продающих стоптаные гвозди для сапогов, консордию чеканщиков, нескольких прошлых каторжников, входящих в карательно-диверссионный отряд Бальдасара, шантрапу обозников Иосифа Шамры, игравших важную роль в скрытии возникающих уловок, точильщиков пик, ватажно говоривших на языке тех, кто был рыцарями и первыми врывался в строй противника. Многие приглашённые вообще не имели понятия, по какому поводу устроен пир, но сколько их - пиров, выдаётся на голову славного воина и безропотного мародёра... Слышали только, что Герман Каннийский, знатной крови полководец Боэмунда из Торанто, часто вхожий в военную ставку барона, женится. Знали, мол невеста - баба молодая, француженка. Однако самого Германа Канийского большинство в лицо не видали. Некоторые ожидали по случаю свадьбы верного товарища Боэмунда, явления курлато-оперённого, здравствующего отныне, и столь-же досточтимого короля Антиохии. Впрочем после двух-трёх чаш вина никто уже не ломал голову, какого поскотного ляду забыл в чистеньком многолюдии. Да и ушлая мышь, облизывающая наморщенные усики после сыра, разве спросит, какой дурак подкинул, подбросил ей вкусное угощение? Не обошли своими чуткими носами честную пирушку Пётр Пустырник и Фульхерий Шартрский, загодя чуя дармовую выпивку. Вино лилось рекой из бочёнков. К столу подали запечёную птицу хорошенькие девицы, на которых Пьер Виймар извёл из своего кошелька порядочную сумму. Шум голосов усилился, когда девицы стали притворно верещать, оказываясь на коленках необузданных вояк. Среди прочих гоготали возле пьяной братии и сам Пьер Виймар, и, начавший подозревать в себе супруга, Герман Каннийский, реверансом копавший пальцем ушную раковину. Успел осушить пару кубков. Непроизвольно улыбался Ричард Салернский, положив под задницу конское седло. Мечтал рассказать первому попавшемуся мародёру как Трою брал, и сколько золота погребено в песке на пляже. Остальные дико поглощали мясо, протушенное в оливковом масле, заедая и тетервами с виноградинами. вместо павлиньих глаз, и мандаринами в перце, и просто чем попало, ранжируя на устах привычное мясо с разными травами, подмешанными в закуски.
Амбасадор: - А кто женится то?
Пьер Виймар, указывая на Германа: - Толстый хряк-холостяк женится, да на хер свой кривой надеется.
Амбасадор Герману: - В самом деле, неужели решил осесть в этих краях? А невеста где? (обжирая лопатку тетерева)
Пьер Виймар: - Будет он молодуху вам, алчным псам, демонстрировать. В кованом ларце лежит невеста, а к невесте путь вестим, только странником без прихотей, коварен мим. Сам поди к ей, прохиндей, ни разу под юбку не залазил, ха-ха-ха.
Герман запустил головкой чеснока в морду Пьеру, - Имей честь, в конце концов! Жрать ведь надо. Ну, право-же вас в французов не научили, что жрать, исходя из дела нужно. А то все голодными остануться.
Ричард Салернский: - Не ребята, так никуда не годится, где невеста то, мы должны удостовериться в правильном выборе Германа... Справим мы нужду ещё от трапезы твоей Герман, а честь твоя велика. Признавайся! Самую молодую и красивую взял за себя, ась?
Все замолкли.
Герман, чтобы подавить скользкую тему, подчерпнул из соусницы жёлтый густой маринад: - А приправа к мясу здесь остра, ох как остра, прямо, нежели у нас в Аппулии горчица с хреном.
Ричард прыскнул слюной: - Цыворотиш. Пронто. Асперто - ускундо. Ты от ответа, гад, не отлынивай, где невесту прячешь, рыло... Девицы ещё малый грошь дадут, кто с германом не спал. А какие покладистые. Циц, ребята, никого не трогать.
Но рыцари, взъягрённые мясом уже целовали девиц за попы, а кто по-моложе угодил в губы.
Пьер Виймар за Германа: - Готовят голубку к брачной ночи. Щас горчицей ей лоно намажут, так Германа потом не оттащишь, солнце перевернётся за утро, пока он всю горчицу не вылижет.
Рыцари разразились весма не деликатным хохотом.
Бальдасар: - Мясо хорошо. С такими травами и у нас. Ну давайте выпьем. Выпьем за нашего любезного товарища, Германа, пора и ему кроме руки сарацинской и бабьи когти на собственной шкуре испытать. За Германа!
- За Германа! За Германа!
Эгидо из Сиены: - Ну девка то хороша ли лицом?
Виймар: - Страшна как твоя бабка на похоронах, чё вы до человека пристали, отвяжитесь. Подтаскух вам мало чтоли. (окидывая горизонтом официанток)
Какой-то хлыщь с двумя шрамами через висок, перевешиваясь из-за соседнего стола: - А эта, с позволенья, "бабка на сносях" хоть богатого роду? Сколько приданного за неё дают?
Пьер шутливо пихнул кончиками пальцев в лоб хлыщу: - Пей давай, любопытная душа, да молодожёнам оставь о счастьи своём лупозырить.
Потом подтолкнул Германа локтём быть по-бойчее.
Герман встал и вознёс чашу с вином: - Вдвоём решили мы навечно, судьбу свою соединить, и приглашаем вас сердечно, вином хмельным всю нашу радость разделить!
Люди повскакивали с лавок и принялись оглядывать жениха. Герман вызывающе блеснул кабаньим-карим глазом. Без бороды, лицо настоящего Германа Каннийского, командующего легионом, выглядело несколько дрябловатым, зато раздвоенная капля носа не казалась такой выпуклистой. Во лбу селилось несколько пупырей.
Тем временем на балконе второго этажа Эмиль Вейлар, надёжно прибывая в оковах снотворного зелья и разумея себя Германом Каннийским нежно целовал Камилу. Камила тянулась к своему жениху изгибаясь в талии, и только грудь под тесным корсетом пыталась выпрыгнуть наружу. Две монахини покачав головой уставились на перила балкона. Эдмунд Барквис возник из бледной пустоты держа в руке бутыль из чёрной глины.
Его лицо было женским, тонким, с пухлыми губами. Обычную для него сурьму с глаз филёр смыл, и всё-же глаза Эдмунда были большими, хитрыми и пронзительно-потаскливыми.
- Ну что, матушки, скучаем? Готовы торжественно возлияниями хмельного порядка овладать стрптивую дорогу, наипаче одарить вашу подопечную в брачный чертог? Порядком уж влюблённым таится, быть венчанию и точка. К свадьбе Германа и Камилы король Антиохии Боэмунд прислал ещё одну бутылочку из погребов епископа Иерусалимского Симмеона.
Эдмунд поставил на стол бутыль из чёрной глины с красной печатью в виде двух пальм паним бэ паним.
Монахини оживились: - Вы знаете, такое вкусненькое вино нынче епископ Симеон держит у себя в хранилищах. Аж слёзы текут блаженные, когда попробуешь. (закрыли рот рокавом)
Одна из монахинь: - Пахнет потом так хорошо от вина.
Вторая: - Заткнись дура. Если принесли, ну не молодожонам присягать к воле высокой, пресовукоплены уже, так я располагаю?
Эдмунд: - А как же! Верно. Затем и очевидно, присягните по чашечке.
Монахини выпили зелья разрушения воли и вновь погрузились в безмятежные раздумья.
По улице, направляясь в цитадель к кузнецу Кнуту с бутылью дешёвого вина, ковылял колдун Жменя. Навстречу колдуну попался палач из Вероны Санта Лючия.
- Опа, привет хавер, а ты куды сандали настропалил?, - спросил палача колдун.
Палач подал руку: - Присягаю вашей милости неоднократно, жалую узнать о тепершнем здоровье вашем нерименно, всё ли славно?
- Ты чё, Мальфиус, пьяный с утра? Мы-же вчера вечером в лагере Гундомара холеру сирийскую пили - чего с ним, моим здоровьем сделается-то? А, ну я помню, с тобой такое случается. Окстись бродяга. Лугальбанда!
- Лугальбанда, - меланхолично ответил на девиз отряда Гундомара Мальфиус.
Колдун: - Никак от Колостомы идёшь?
Палач махнул назад головой в сторону грыжной горы Сильпиус: - Из крепости. Ты случаем Эмиля Вейлара не видел?
Колдун: - А это ещё кто такой?
Палач промычал: - И в самом деле, откуда тебе знать про его. Из отряда Гундомара.
Колдун: - Погоди-ка, это молодой, лет двадцати пяти прохиндей такой, всё о публичных домах любит судачить?
Палач: - Ну, Эмиль Вейлар зовут.
Колдун: - И зачем он тебе понадобился, никак в срамные утехи решился уд свой грешный кинуть под сурдинку?
Палач: - Гундомар его потерял. Неделю в цитадели не появлялся.
Колдун: - Вот где дело, ага...
Палач: - Пропал. Может зарезали солдаты Раймунда. Нужно поскорей узнать. Если убили, похоронить подобающе. Может три, аль по четвергу положено, тухнет ничай в червях.
Колдун: - Хлебни вина. Кому как не тебе, палач, о времени нашем беспокоится.
Палач: - Покорнейше благодарю, но...
Колдун: - Да выпей ты, хочешь компанию тебе составлю в поисках?
Мальфиус: - Не смею отвлекать тебя от насущных...
Колдун утвердительно: - У меня бездна времени, ад предо мной, экий ты, братец, нынче нашпигованный приторным формализмом. Пошли искать твоего блудного сына... его отрубленную голову. Может от головы то ничего не осталось...
Мальфиус: - А если осталось, может его, того, м-мм - Обоссуть? Сам я обоссосусь. Топор подержи.
Колдун: - Ага.
Раскидисто-золотой, солнечный день выдался над Антиохией. Всюду ослепительно зажигались позолоченные маревом кубышки храмов и крыш. Горный цоколь цитадели, позади колдуна, заволокли белоснежные потроха туч. Летали голуби, бабы матерились и выхлапывали от брызг постиранное бельё. Солнце перемигивалось по закомарам и мозаикам зданий, словно дробилось в воде. Млела тень пропиленов. Пыльно и светло дурманилось латунное небо. Сердечный удар склонил прохожего. Пахло омелой и резковатым шафраном. Посетили винную лавку, потом погребок в поисках пропавшего рыцаря, и даже Мальфиус, отведав кружку Хелбонского посетовал: "Ох, что-то я слишком устал от прелестей этого мира".
- На твоей могиле я лично напишу "Этот человек был слишком добродушен к своим жертвам", - буркнул колдун.
Палач: - А я на твоей ничего не напишу, камень на камень не накидаю, накладно это...
Хмельная же дорожка и привела двух пропойц на улицу базилики Святого Павла. Аромат вялого ятрышника следовал за ними.
Колдун: - Насколько я помню, этот твой Эмиль Вейлар слишком лаком на баб, а ведь они как голуби, скольо не бей, всё равно к тебе за кормом прилетают.
Мальфиус: - И что?
Колдун: - Есть тут неподалёку, прямо по дороге к цитадели заведение, где бабы лук не выносят, но перец едят с удовольствием, щиплет там потом им, когда писаются, певцов местных тоже благоволят послушать. Деньги плотят.
Мальфиус: - Так бабы на ласки жгучи, деньги нам понадобятся?
Колдун: - Бодрее нужно быть Мальфиус. Всё-таки ты палач...
Мальфиус: - К цитадели крюк опять вертеть... А, к бабам?
Колдун: - Дрогнем по чашке в этом захолустье и двинемся. Знаю путь. Думаешь, запросто меня колдуном кличат (Колдун споткнулся) Золото мне не почём, а людям влечёт глаза. Да и кто, собственно, штраф на нас наложит, сборщик маасеров Матфей? Сандальфон? Я себя умоляю. Какой-то ангел будет беспокоится, а мы нет? Прах мы и моча придорожная! Правду сказать, не доверяю я рассказам о тамошних бабах. Сведаться нужно, может и впрям льнянобокие завлекалочки какие-нибудь найдуться.
Мальфиус: - Оп, да ни хуя себе...
Колдун: - Не спеши порвать мне стремя. Тудось! Сворачивай, тудось...
После полудня колдун и Мальфиус Ориентали вошли в знакомый нам трактир "Орущий коростель".
На то время половина гостей из не слишком обременённого манерами рыцарства уже перепилась в дуду и гомонила шквалтом разнузданной ругани. Монеты сыпались из хлипких дублетов, карманы ссуживали деревянному полу обременительные для кошелька суммы, и круглые серебряники, натыкаясь краями, звенели, звенели, хандрились в ушах Пьера Виймара, и... узурпировали последние остатки церимониальной щедрости в нём. Подавали копчёную зайчатину, горох, засахаренные корки этрога и баранину. Продымлённые свиные ляжки с бужениной стащили в подвальный склад. Вино - дешевле. Пьер Виймар то и дело покачивал головой, подсчитывая в какой демонтаж собственного влияния встанет ему свадьба, устроенная под залог слова короля Антиохии, но куш, куш, что грезился совсем уж не за горами, буквально после как брачный договор имплиментируется первой брачной ночью, заставлял уголки губ Пьера складываться в едва заметную ухмылку.
Колдун подошёл к стойке трактира и подмигнул девушке, разносившей поднос с тарелками. Из под стойки вынурнул человек невыского роста с пером в волосах, такого роста, что с натяжкой можно было бы назвадь тундровым пигмеем. Однако перо, с хвоста токующей птицы, рябое, рябчикове наверное, возвышало карлика. Человек, судя по всему привстал на специальную подставочку за стойкой.
Колдун: - Чё это у вас тут за балдёжь?
Невыской мужчина, карлик, трудно определяемого возраста: - А шут его разберёт, вроде кто-то женится, а вот кто, на ком, и главное - зачем, грандиозно не представляю.
Колдун: - Мало ли? Пошукаем кто за почему стоит, пива налей басурман.
К стойке подошла женщина, довольно привлекательная собой, чернявая и страстная в радужных зубчиках зрачков, если бы не тот спорный возраст, когда молодость покидает женщину, а старость ещё наступит не скоро, и обратилась к маленькому человечку: - Сиваспатий, иди уже на своё место к псалтериуму, бутылку за собой пустую забери, (бросив оценивающй взгляд на колдуна и немного потерянного Мальфиуса)
- Простите, это наш миннизингер, трубадур, песни в "Орущем коростеле" горланит, вы не удостоите нас своим визитом?
Маленький человек, собрав со стойки пыль, тянувшись носом: - Ко мне бы ты так. Ко мне... Шальная она! Ох, шальная, сколько себя помню, бить меня будешь, шальная, но такая хорошая в постеле, влюбился бы. А вам скажу. Да, таким прозвищем наградили свободных музыкантов завистливые германцы. Петь - мастерство, не знающее границ. Вы, смею предполагать, являетесь одним из тех замшелых выродков, кто даже не знает нот?
Колдун: - Да чё из всех сегодня вежливость напускная так и прыщет? А почему-же не сыграть? Тащи, огрызок, свою псалтерию. Десять лет на клавишах в Кремоне булаторил. Чё шары вылупил? Ступай, мудозвон! Ваще, мадам, я извиняюсь, сам играть не буду, а то тут девок нет, которые при звуках моей кифары ноги раздвигают, однако скромно следую в угоду себе принять ваше предложение приемлимым. ( карлику: "Грянте")
Женщина, кинув взгляд на карлика и закатив глаза: - Щас запоют хуеплёты.
Колдун: - Здесь и сейчас. А нам... вина, такие руки у вас изящные.
Позвольте представится: - Челита, владелица Орущего коростеля, прошу вас не мешкаясь, добыть вожделения в закусках и вине, за всё сегодня заплачено вон тем господином (трактирщица указала пальчиком с искривлённым перстнем на почёсывающего голову Пьера Виймара). Я, право-же обязана лишить вас тех скандальных звуков, которыми мы унизим ушные раковины таких достойных кавалеров. Впредь, неназываемой музыкой. Да что подать изысканым господам, если под столом у меня бутылочка сносного вина. Не оббессудте.
Колдун: - Извольте спровадить её в более уместный погреб. Немедленно. А вам, достопочтенная властительница пригожих вин, мне следует комплимент сказать, но я пока ещё не выпил. (Сама-бы она не стала писаться при оргазме, а юбка, которую она задрала, показывая ноги выше, чем того следовало-бы, весьма дорогого пошива) Поэтому после того, как я выпью, обязательно чё-нить наплету вам, мадам, и ещё, мадам, мне по нраву это убежище.
Женщина, вздохнув: - Не портите стойку, если это возможно, обходительный молодой человек вы такой, и запомните, это вам сказала м-м.. "мадам".
Колдун: - Покорнейше благодарю, и больше не употреблю слова "Мадам", нескромен я, помимо того высокомерен, ну так простите. Детство было у меня достойное упрёков. А услуга: "Сами за себя заплать" полагается в вашем постоялом дворе? Быть может мы ошиблись, назвав сие место "постоялым двором", тогда и платить не станем. Санта-Лючия, садись давай ближе к стойке. Имя ей очень подходит, Чел-лита.
Женщина, натяжно улыбнувшись: - Пристойно ли с моей стороны спросить и вашем имени ?
Колдун - Ирис, Ирис меня зовут, очень зол нынче и напыщен. Вы резвивого своего карлика отправте принести ещё один сходный кувшин вина для моего друга Мальфиуса Ориентали, он-же Санта-Лючая, для него и дальнейшего разговора. Это очень уместно будет.
Челита - Ну так сидите, пейте. (и ушла)
Мальфиус: - Армянка что-ли?
Колдун: - Турчанка, или итальянка пожалуй. Волосы пышные.
Некий пьяный охломон с винными потёками по всей бороде чуть не упал на колдуна и палача, широко расставив руки в приятельском объятии. Палач даже не поведя взглядом врезал охломону под дыхло и тот завалился на бок. Пару досадных криков пронеслось из-за столов, но многие были настолько пьяны, что подниматься уже не хотели, а морду набить всегда успеется. Промежуток времени был разбит.
Колдун нашёл под лестницей карлика Сиваспатия: - Крикни там хозяйку, скажи: Желаем извиниться.
У стойки появилась подкрашенная хозйка "Орущего коростеля".
Челита: - Рекомендую копчёную ветчину. Душненькая, с приправами, на дымке проветренная, объедение, с шеи молодого порося мясо беру.
Колдун поглядел по сторонам и ему вдруг показалось, что слюна вот-вот подойдёт к горлу и всё это замаячит угрюмой дыбе на смертном костре: - Пожалуй я откажусь, но Мальфиус с удовольствием отведает пару кусков вашего распечёного явства.
Челита: - А вы почём отказываетесь?
Колдун, в третий раз сглатывая слюну,: - Так свинину не употребляю. Не то, что-бы по своей натуре не употребляю, а не кушаю совсем, потерял пристрастие. Сыр там, говядина...
Челита: - И с какого времени, позвольте любопытствовать вы печётесь о своей улыбке?
Колдун замешкался, когда слюна прошла всё горло: - А пожалуй с тех самых пор, как брат мой Коба повесился. Да, знаете-ли, случались в иные времена аборты, а в моей жизни такая халица, извиняюсь за выражение. Солидный возраст не докажет иное...
Челита подняла бровь.
У колдуна развязался язык, хотя и связаным его Ирис наблюдал разве что в кошмарных снах о Судном дне: - В Мюльхаузене, городке небольшом приключилось это. Мы с братом, с Кобой там в батраки нахмылились к одному скорняку, именем Амброзиус. Шкуры скоблили скребком, отбивали колодкой деревянной по целому дню. Кудлатые шкуры такие крепкие, под меха строительные, воловьи, с молодой коровы снятые - мягкие, в набои для канализационных штор пойдёт. В амбразуры дыр толкать кругляши овальные кожанные. Долго держит насадка такая. Добивались качества, а зачем ещё нам грошь платили? Но вечерами, бывало, заглядывали в местную харчму "Бродячий пёс". Руки у нас принотаревшие, а глотки недостаточно хмельные. Выпить оба любили, мясо по-жрать после работы. Амброзиус позволял. А в той харчме работала одна подносильщица, пригожая лицом, Мария-Барбара звали. Рыжевата, в канопушках, а грудь без канопушек, но глаза зелёные и такие океанистые, что утонуть в них можно запросто, если примешься без должного опыта, глядеть. Я ей хотел сказать: Поменьше глаз, приударил-бы за тобой" Она смеялась тихо. Но глаза не ворочила. За то, наверное и держали её в харчме. Невысокого роста, ну почти моего, шучу, по грудь мне, я-же не велик и ничтожен перед вами.
- Ой-ли?, - скривила ехидную улыбку трактирщица, давно заметив в колдуне игривого бойца.
Колдун, опустив глаза к штанам, продолжил: - Бабы правильно рассуждают о своём росте - им богатырей рожать, либо карликов в непогоду, но глаза, такие не всякий раз встретишь...
Челита: - Сиваспатий так хорошо поёт, а всё-ж таки дети мои зачаты не им, и, между прочим не вами, завтра поеду навестить.
Колдун: - К дохлой бороде! Чего время тянуть эт, эт-толи, или свинину никто не берёт? (оборотившись к толпе) - Чё вы не берёте свинину? А, доходяки... Подвертай сюда - бери свинину народ.
Рыцари заржали: - Отъебёт она тебя, вахлак.
Гринальдо, опустившись локтём на стойку: - А это кто?
Колдун: - С обозных мы, из Гундомаров.
Гринальдо, стукнув кулаком, направился к столам: - За Гундомара, За Гундомара! Хера лысого мы Гундомара в обиду дадим. Г-ун-до-мар. Лугальбанда!
- Лугальбанда - заорали рыцари.
Кто-то: - А кто это?
Другой: - А это кто?
Следующий: - Щас в морду тресну.
Колдун: - Вот вам помог почти продать свинину... Не в могуту мне это.
Челита: - Как вы могли подумать? И что с вашим братом сталось? Щас лошадей попросят, барашиков. Дороговато, но... Дораскажете?
Колдун: - Ты ещё настойчего молода, что-бы слушать подобное, но умерю свой пыл - хороша собой, я нахожу это.
Челита, поняв иронию: - Не вскруживает тебе голову мой возраст?
Колдун: - Прежде "Хороша собой" - это искренне. Ну так вот. Понял, не надо меня смущению предавать, а то ухо зачешется, и посылать в паркмахерскую тоже. Короче, мой брат Коба втрескался в неё, в эту бабу-зазнобу, Барбару, ядрить её дальних родственников, Марию, увалень, по ушам бы ему дать один разок, но с оттягом. Ваш покорный слуга, глаз тоже положил на зеленоглазую прошму, впрочем не спешил, оттягивал знакомство, но как-то вышло само собой. Брат мой поноровился с недельной зарплаты в "Бродячем псе" гроши все потратить, и вкупе с ними свой взор по "ненаглядной" Марии-Барбаре, а я составил ему компанию свининку отужинать. Хороша была свинина в харчме. Мягкая, посыпанная перцем, орехом, маслом оливовым сдобренная, вытрясенная кухарками как протрафившийся муж, словно в молоке мочёная. Желудок мой очень стал гнушаться подобному явству. И получилось после пива, что я кисточку, которыми обычно бабы ресницы красят, под столом нашёл, когда заправски кусочек отбивной искал упавший. Подобрал я отбивную, потом и кисточку, повертел в руках, да и поспешил отдать той Марии-Барбаре, которая за стойкой принуждающе ловила взгляды...
Челита: - Какая похоть...
- Хм. В сарае там похоть была. А я всего-лишь кисточку для ресниц хотел ей отдать. Подхожу, протягиваю кисточку ей, а она руками всплескнула, глаза свои огромные открывает ещё шире и говорит:" А как ты догадался, что это моя кисточка для ресниц?" Я ей: - "Это наверное потому, что вы, фрау, очень часто красите лицо, да и ресницы ваши большие нуждаются в подобающей моменту кисточке". Она с подковыркой: Заметил, ишь ты. Ну раз заметил, привяжи её, кисточку к рукаву своему, как талисман.
Я - Неужели ты будешь свои ресницы красить без кисточки? А ты как красить будешь ресницы?
Она - Думала ты никогда меня не заметишь.
Ну а там - дело техники и удобное положение при попавшемся сарае. Заслыша птичку спозаранку, птичка бросилась чирикать, взлетая, но где их сладкоголосый кречет... Два дня провалялись.
Коба, когда узнал про мою связь с Марией-Барбарой, в которой нашёл прибежище его дух целеустремлённый, поспешил напиться, изругал меня, пообещал убить. Я плюнул на него и ушёл из дубильной. А Коба, как стало известно потом, в петлю полез, но как ему не дали повеситься, схватил нож, и кинулся на улицу разбираться со всяким встречным. Порезал одного жителя Мюльхаузена. Правнука троюродного судьи, чей отец построил знатную кирку на центральном квартале.. Четыре раза в живот ему ткнул, нос к носу, потом, видать посмотрел на руки, и... В итоге его сильно избили, с ножём в руке доставили в префектуру города, где и заточили в темницу. Потом судили, судачили долго. Двадцать один год обрекли в руднике серебро-добывающем работать. Там мой брат окончательно и позабыл меня. Неврное помнит. Но. У меня слёзы потекут из глаз. Наливай Челита.
Глаз у колдуна тактично стал дёргаться.
Челита, вопросительно: - И твой брат до сих пор в тюрме? Как-же, ох-вей...
Колдун погоняв воздух изо рта в ноздри - Ха-ха. С тех пор я зарёкся больше не подходить к девушкам с именами Мария и Барбара, но если только по-раздельности, кашрутово, так сказать, и свинину не ем.
Челита - Охо-хо. И прям из-за бабы весь сыр-бор?
Колдун - Не, ну симпатию я с вашим полом не намерен бросать, ты миленькая. А свинину не ем. Швах! Все циферы, кроме десятки... Жду вечного сияния разума. Всё-же кто-то, как не известный след вины во мне бедокурит, что брат мой Коба сидит. Однако, до свинины не дотрагиваюсь, такая халица. Хуцпа. Да хоть- бы повесился в тюрме мой брат. Мне легче будет до свинины не дотрагиваться. Разводить свинину нужно - исхудают человеки, где другого прокорма, кроме свинины сыщешь? Но к нечистому ... Не-а. Да хоть бы умер мой брат - до свинины нынче, как и всякого дня не дотронусь. До смерти - есть употребимо другое мясо, кроме свинины. А у вас тут крендельки берберовые на стойке в рядочек складены. То-же трефная еда идолопоклонническа...
Трактир заголдел.
Челита - Вы не обращайте внимания, гутарте пане...
Колдун: - С варварами ручкаюсь, они затрещин от меня не понимают, и торжественно намерен, что буду искать препятствий в грешной земле, и в следующем роду, а там, глядишь и поперёк края сдохну. Но все у меня всхлопочут крыльями. После смерти руку брату пожму. Возможно. А возможно, что и нет никакого рукопожатия после смерти. Лжецы. Все лжецы. И Лукреций тоже. На, вина, Мальфиус, выпей. Дурень. Пользуясь, конечно, вашим радушием, ма... Челита. Имя очень вам к лицу.
Челита: - Кому, ему, или тебе?
Мальфиус загорелся румянцем.
Колдун: - Всем нам, живущим здесь, однако ты хороша собой, замечу это, щас думаю: " Чем многим?", ногами хоть бы потанцевала... Нет-нет, ну жопу посмотреть то нужно. Может я спешу?
Хозяйка "Орущего коростеля" ехидно: - Знаешь что я тебе скажу Ирис, звать меня Челитой, и-и-и вот подумай, у нас певцы разные со времён открытия не переводились в трактире, музыкального трёпу я от прочих изрядно наслушалась, ты штаны-то сыми, и посмотрим, еврей ты, али мусульманин...
Колдун, сузив глаза, насколько позволяли обветренные щёки быстро отрапортавался: - А это родовая травма. Достаточно вам? Ладно, оставим моё происхождение. Да хоть и еврей, что я теперь не человек что-ли? Пошли трахаться!
Рыцари хором, заглушив последнее: - Бей жидов, они Христа убили.
Мальфиус - Да какой ты еврей? Поросёнок с хлева сорвавшийся!
Колдун во всю глотку - За Лугольбанду.
Толпа разноречивым хором - За Лу-галь-банду.
Хозяйка трактира, разворачиваясь к музыкатам: - Ну чего жмётесь, играйте давайте.
Музыканты - А мы и не против, не против.
Челита к колдуну - Снимешь портки потом, когда я готова стану, только, если что, сам докладывайся, как очутился в трактире. По мне, так ты рыцарь сквозь всей этой, тпфу, чепухи, которую несёшь.
Колдун: - Уважаю вашу смекалку, мадам-м-м, Челита. Хороша чертовка, а, скажи Санта Лючия?
Мальфиус, оторвав глаза от груди хозяйки - Санта Лючия. А... Это ты ко мне что-ли говоришь? Санта-лючия! Да! Пойду отоссу...
Колдун - Челита, прошу прощения, вино слегка изгажено градусом, что, впрочем, далеко от критических высказываний. Мой товарищ не слишком уместен здесь. Но моё, тем не менее, предложение остаётся в силе. Ты очень красива!
- Всегда рада угодить, - ответила Челита, - Принесу более съесное для вас с другом. И вино с Капернаума захвачу с собой - искромётно, поспешив оберуться задницей, заметила Челита.
Колдун тронул локтём Мальфиуса: - А всётки хороша паскуда, ась? Знатная жопа-то. Прям - бестия...
Палач Мальфиус колдуну: - Так ты и в самом деле ч-ч-что-ли жид?
Колдун: - Хуид! Тебе какая разница с чьих плечей оброк снимать. Ты лучше прикинь, бросит ли эта тварь чего-нибудь под ноги мне, что-бы я её трахнул?
Палач: - Я бы у тебя из-под ног землю опрокинул.
Колдун высунул язык: - Вот все вы только убивать готовы, а бабы о потомстве думают, потому и хитры ,а мы хмуры, когда не пьём вино из благопристойных кубков. Не лучше тебя я человек, а на мой взгляд, и даже хуже многих, что ты видел. В канаве червь не разбирает национальностей. Пыль самое ничтножное для людей, но температуру а значит энергию имею покамест... Рассян буду словно пыль в миру, как плевел на гумне за баней. Интересно посмотреть, а как себе Кнут представляет цепляние руками за тонкие нити Аль-Сирата, вот было-бы посмотреть интересно. Он ведь германец...Топ-топ, а потом и нарочита заблукает изворотами философии. На хер свинину есть! Ну вот на хер? Мясо должно быть чистым от сала. Даже шиксы об этом знают. А ты, Мальфиус, вернулся. Как вполутёме из сарая этого незаметно будет уйти?
Мальфиус Ориентали - Не знаю. Я чё-то сегодня бурно пьян.
И тут-же Пётр Пустырник, вылупив правый глаз, заголосил: - "Имею честь, господа-рыцари взывать к вашей стойкой доблести. Из позволеного благострастия было слово Г-сподне ко мне сказано: "Сын человеческий! Стал для меня дом Израилев окалиной, все они - медь и олово, и железо в горниле, окалиной на серебре стали они. Рыхлой плёнкой засвирбевшей. Поэтому так сказал Г-сподь, Всесильный Бог: поелику стали вы все окалиной, потому собираю вас в Иерусалим... Вытравлены вы из своих душ и направлены дорогою прямой. Величаво смотрите - но не возвеличествуетесь. Горделиво нос поводите - но не горячитесь. Снедает вас гнев и злоба - но пойдёте туда, где укажет вам перст самого неимущего среди вас. Ратуете о непогодах и победах, ибо ничтожность свою увидите! Преклоняясь - непреклонны, творящие зло - как добро, постигающие мир - не чеканящие раздора, мудрые как последний дурак. Все увидите место, где обитал Г-сподь!
Что-ж, терзайся нынче, злых приспешник
Раб греха, скули как пёс,
Вой, рыдай, но вместо слёз
Кровью плачь, упрямый грешник.
Грядёт день и встретится волк, мытарем грехов своих сделавшийся, с ягнёнком, который приберёг милосердие своё, как зеевуд с чистым сердцем, а пахарь со жнецом. Давильщик винограда видит - сеятель идёт. Сквозь сети хищник - ловчего узрит. С горы источник сок ютиться, а с гор вино течёт, как с неба ливень. И возглашатует упрямый:
Он к нам грядёт - Спаситель. В туче ратной всем даруя Истый Свет.
В пламене пламен огненном рождённый гость смиренных душ.
Много тяжких испытаний - пыльный ветер, грязный снег.
Терн и гнёт истёртых в кровь мозолей, уголь стоп, вещун-могил.
В знойный вечер радость утешенья, след кровавый подгрибая!
О, Блаженный свет небес.
Озаряй сердца живых, вечно преданных Тебе, скажу о рае:
Ведь от зла защиты нет и в засаде алчет бес.
По дорогам трудным стерегут сатиры путь.
Демоны повсюду нам сжигают тесно-тесно маленькую грудь,
Но Спаситель в сердце нашем исцелит, омоет и избавит раны
Утолит души снедающий огонь, умягчит жестокий нрав и дух озябший нам согреет.
Направляй же, О, Спаситель нас заблудьших, потерявшихся овец,
Трепетанье многократное умножь,
Левиафана на вечерне нам, пусти под нож.
И беспечным святость дуновения, да - умножь, умножь, умножь!
Век от сих границ пытался, всякий человек Тебя постичь,
Внемлет мрачный камень претыкаясь в землю. В вершинах поднимет твоё войско клич.
Падьших от войны беспечной, алчущих познанья, озарённых лишь от разума игрой.
Твоих животворящих. Мавзолей себе построй.
И просим мы ещё и безтелесной смерти
В бою кровавом череды, и ради чести
Жизни вечной, жизни вечной, жизни вечн-о-о-й...
Бальдасар закричал басом через весь зал первого этажа: - Заткните этого визгуна.
- У нас что, сборище клириков? Пусть трубадуры песни хайлают.
Колдун - Как бы так петь, не открывая рта; радоваться жизни, ниспосланной трубой угрюмо; ноги не отрывать от постели, имея нужный заработок и говорить мудрости воздушно-прахом-омовенно-огненно, чтобы все тебя принимали за дурака. А ещё вино нужно и другие непонятливые.
И действительно, в углу под балконам хорохорился ансамбль, приглашённый на свадьбу. Миннезингерам был заплачен гонорар, а в случае сносной игры, ещё и бочёнок вина пообещали. Музыканты толпились в тусклых лужицах от огарков свечей, занимая пространство под лестницей, и думали: когда-же все напьются, и можно с лёгким сердцем вынуть пробку из вожделенного бочёнка с вином. У Сиваспатия, маленького мужичка, в руках обреталась лира. Вместо овальной формы, дека лиры была выполнена в виде растянутого полумесяца с чуть загнутыми в противоположные стороны концами. По бокам деки эфы, гвоздились прорези для разных укладов клонков. Другой музыкант держал в руках цитоль, похожую на арбалет. Ещё двое мяли в ладошках барабаны и кимвалы. Пятый трубадур ретиво управлялся с небольшой коричневой флейтой. Ансамбль заиграл. Сначала медленными переборами струн на лире, напоминающей скорее псалтериум. Потом бубенцы и кимвалы подстроились под лиру. Отдельные фразы выдавила из себя цитоль, забренчала и приладилась сливаться со струнами лиры. Ровный ритм барабанов сдавлено трещал натянутой кожей. Сиваспатий запел довольно приятным баритоном, затягивая окончания фраз куда-то в незримый манер.
"Шакал бежит, твою судьбу похитив, хулителя взгляд украл - журавель.
Поток уносит алую розу, связанную в шипах.
Вулкан гремит на камнях ключа у склона, сиреневой плетью разбрызган туман.
Угрюмая речка течёт ниспадая, гора зеленеет в цветах.
Петух клюёт семена у пригорка, венок из люцерны, два колеса.
Кортавый старик подбирает на склоне опавшие небеса.
Волк чернобокий бежит, твою судьбу похитив, в ракушках лежать остался шакал.
Поток играет алую розу, ту, что запуталась в робких шипах.
Собака занудливо лает к востоку, в ответ ей - скулёж полумёртвого пса.
У ветра похитила песню лисица, у шороха листьев таится гюрза.
Сова погребла лунный свет под когтями и душу твою обуял чуткий сон.
Исправно сияет венок из люцерны, петух голосит, как охотничий горн.
Неистов и громок он. Осунулись горы, как прежде тоскуя потерявший прибег:
"Где же жених, где жених?" - кричат наперстницы негодуя. Ужели снег, тяжели-ли снежинки.?
Песня, трепещущая сердце, истаевающая очи, изнывающая душу,
Песня невесты, песня невесты-пушинки.
Медное небо струн - ожирелье, эйфы, стремительно, гулкие раны,
Девство невесты растаяло рано и в сердце так тесно, так тесно.
В купели отторгнуть родное дитя. Ровно в среду...
Шакал бежит, твою судьбу похитив, у грозного ветра отнял преждний крик журавель.
Поток уносит розу, алеющую в цепких шипах.
Накануне недель, ровно в среду тень от луны зябко сядет на пне.
Приклонит колени невеста, отпустит грехи одинокая ель.
Венок из люцерны, в волнах погребая, уносит ручей на отлогую мель.
Собака занудливо лает к востоку, в ответ ей - скулёж полумёртвого пса.
Лиса похитила мрак за собою, летит между сосен сова.
Петух замирает на камне - утих, и только невеста стенает-лепечит:
Где мой жених, где мой жених?
Кто же похитил у звёзд лунный свет, звёзды украла злая гадюка.
В небе гадюка украла семь звёзд, с края вершины уплывая к рассвету.
Шёпот листвы, шорох ветра унылый, вещие сказки деревьев столетних,
В небо отправился клин журавлей.
Роет лиса в логе сумрачном норку, юркнула в норку воровка-лиса.
"Жива ли девица, жива ли девица" - зяблики спорят - Девица жива!
Пегокрылый клевету за собою увлекает, острый звук вороного меча,
Волны патлатой реки - алую розу, между порогов ручьями журча.
Все: и собаки, и совы, и лисы, волки, гадюки, безродная мышь
Славят невесту, жениха тоже славят! Шквал от реки доносит камыш.
Треском огонь поиграет углями, пиво мы выплеснем прямо в очаг.
- Где же невеста, где же жених? - вот упрямец, мы за невесту пьём натощак!
Шакал похитил зарю в лапах смерти, гадюка украла на небе семь звёзд,
Сова унесла простынёй песню ветра, в потоке исчез дивный запах от роз.
Петух встал на шпоры - весну окликая, мышь, отродясь не видела ночь.
Мы хором невесту и жениха поздравляем, алым на ложе отметится дочь,
Пусть будет радостен тихий приют, в тени зари между звёздами тая.
На свеже-выструганной доске, собака одичало, всё лает и лает.
День отмечает прогорклую ночь. Эхом в тени оглашается стая.
Кто из затьёв оказался соль стойким?
Бушует сердь тучь рассвет синеокий, скучает по мужу весьма Пенелопа.
Ветер шальной угасает шакала. На землю осел длинноногий кулик.
Мрачно гадюка шипит своим жалом , мерит пороги усталой Луны.
Ушло судёнышко, мелок отрог, и своенравия нос от кормы, медлено шает, таращит к востоку,
Тень от венка, как неизбранный строг, много венков сохранила невеста.
Кто-же похитил судьбу, приспущены веки. Кто-же похитил судьбу? Человеки?
- Бросте, - ответил сквозняк, дитя ветра, - В даль улетел бледнокрылый каюк.
В паузе мелькнула брошенная глиняная кружка и разбилась о лакированую цитоль трубадура, оставив на палитуре паутинку трещин.
Бальдасар: - Это чё щас было? Типа стихи? Вы там рехнулись совсем хуеплёты, белены объелись? Э-э, гимнотравы синепупые, вы сдурели совсем! Гомера вам под хвост? Ядрить тебя за гузно. Оплоумили артисты херовы. У нас свадьба, да?... Свадьба, да? Али не так? Я так и говорю. Я спрашиваю: " Где вино и пляски, где вино и песни?" А мне в ответ: "Венок похитила, какая-то драная гадюка у невесты" Ёбнулись совсем? - "Ещё каштаны не поспели, а я штаны продрищенные забыла постирать! Навалила кучу...
Даже проститутки в харчме занялись покладистими смешками.
- Вот я и говорю, придёшь в оружейную к кузнецу меч точить, а там цирюльник сидит: "Бороду обрейте" . Какие на хер шакалы, бил их, собаки смелей, щас я пойду морду вам начищу... Может от крови забрызганной ваши бирюльки заздравно кудлакать начнуть, ну живого похоронят, ети-ж их, голубчики. Луки можжевеловой смолой натёрты только слегка, пойти по ним. Да - как-же!.. Ёб вашу мать. Лиса какая-то, журавли? В Дамаске лисицы?, где мы всех их ухойдакали? Какие журавли?..
Жоффрей Бизо гукнул: - Бывают и там, коль мы здесь их видывали.
Бальдасар, зыром упёршись в музыкантов: - Вы для кого поёте??? Где львы и медведи? Где стать и доблесть причащаемая? Халупу вы мою раздрызгали песнями гнусавыми. Э-хе-хей. Э-га-гей. Может ваши песни слушать ещё и станут, кто по-мельче, а по-моему мнению, бороды вам обрить за такое смехотворчество не по-мешает. (Бальдасар подставил дрожжащиму как тростник мужику с цитолью кулак под глаз) - - - -- - Унылый жених, говоришь? Ёжика из тебя что-ли сделать, ась? Ге-ерман, иди-ка сюда, щас грохнем по кружке, это твои музыканты?
Герман: - Шерсть с них пол-ятит.
Гулиме Сача почесал яйца под запревшим гульфиком кожаных штанов.
В трактир, лязгая мечами ворвался Пако де Ла'Скудо (давно уже рыцарь Леопольд) с сотоварищами: Деклитиан Хиви, Калябра Лузиньяк, сорвавший палашом целую сошку от косяка входа, Аламарто Вингальмо, визгливо бросивший: "Ваши пути отхода отсечены"
Колдун Жменя прижал голову к стойке как мышь, увидев давнего своего оппонента, но Леопольд не заметил в порыве ревности колдуна.
Толпа рыцарей в трактире угрюмо проследила за носами пожаловавших юнцов. Кто-то отложил чашу с вином, булькая глазами. Кто-то притаил два меча под столом, внезапностью решим. Эгидо из Сиены подумал, что невесту хотят похитить. Ферастий из Ливны почесал ногу и обнаружил кожанный бурдюк, припасённый им самим, схватился за него и стал причудливо озираться, скрывая намерение, вместе с бурдюком, ретироваться из общей катовасии, как ни в чём ни бывало.
Бальдасар, уперивший взгляд в первого вошедьшего, начал искать деревянную кружку чтобы запустить в рыло. Ранульф Килликианский задрал голень сапога и стал на луке натягивать титеву. К нему присела молодка, засверкав мутными бельмами, но тут Ранульф обнаружил, что лицо у девы красивое, но титек нет. Сбросил с себя. Стрел не наблюдалось. Рыцарь Синержи любезно подтолкнул к Бальдасару рукоять меча. Эштрад, запачкался гусиным паштетом, пока пихал ногой своего брата Эмрета под столом (Эмрета занимала усиленная кунингалиссия с одной подтаскухой, сидевшей напротив его языка), ибо сей час намеривалась кровавая резня.
Деклитиан Хиви, держа в голове точное увествование, что здесь умрёт, взялся двумя руками за меч, только дрожжали у него коленки. Аламарто выкрикнул на последнем издыхании, но так гортанно, как перетряханный из мешка петух на ярморке: - Приветствуйте рыцаря Леопольда! Блистательный свет границ его... Меч востока!
Ричард Солернский, немного протрезвев из-за мутного глаза, процедил, еле узнавая отраженье своего оплывашего лица в кружке: - Клидж-Арслан? Я бы умер сразу! Он что, в басурманы косит. Меч востока... Вы, м-м, просите, м-м-молодой человек, слишком м-многого... Су. Ссу. Идите проссытесь, прежде чем рот открывать глумливо. Вам серебра надоть? У ноги моей возьмите, будте так коростолюбивы...
Пьяные рыцари начали грузно отрывать пьяные тела от лавок. Кто-то сблеванул.
Амбасадор: - Денег подорожный мытарь спросит! Кто это тут рыцарь Леопольд? А-ну покажите мне этого выродка базальтовых кровей? Глупого недоумка, именовавшего себя рычарем!
- Засранец, - прохрипел собутыльник Ричарда Солернского, взирая на трёх разухабистых парней, двоящихся в глазах.
Эгидо из Сиены - Ох и получится тут нынче ужаснейший водевиль.
Эмерт: - Закрой пасть!
Пако выступил сам, держа за собой косматую голову епископа Арнульфа. Епископ простонав, спотыкаясь, был вытолкнут на пол перед Пако.
- Показывай гадюка, кого ты сёдня осмелился повенчать с моей телицей Кармелитой, Камилой де Ла-Круа. Не ерошься тварь.
Бальдасар: - Смотрите братья, этот молокосос епископа обижает как вора шельмует на рынке, затевай веселье, дерзок прохиндей, мать его в сарае...
Пако: - А твою в борделе...
Рыцари захихикали.
Герман: - Вашими устами, рыцарь Леопольд, да лучше помолчать.
Пако: - Вставай, вставай епископ, показывай, какой подлец женился без моего ведома на Камиле.
Епископ, источённый злобой на всех, остервенело помотал головой по сторонам и вздёрнул плечи: - Тут его нет. Что ищешь ты, злонравный поедатель чистых душ? А где он? Не вижу, больно! Чинишь мне вред ты, сын обуянный. Ведь я сказал тебе уже - зовут Герман Канийский.
Пако схватил за шиворот пятившегося к стойке лютниста Сиваспатия: - Кто тут Герман Канийский?
Сиваспатий указал пальцем на дородного и уже красного от вина как варёный Аппулийский рак Германа.
Пако издевательски разразился: - Этот боров? Это свинное мясо? Ты наверное рехнулся карлик, дурья твоя башка. Где моя Камила?
У Германа в глазах распространилось поле ярких маков: - Я Герман, Герман из Канны, рукоположённый бароном в рыцари тогда, когды ты, говнодадать шальных происков, юнец, молоко сосал губами, держи свой меч, зубоскал, пошли пройдёмся.
Рыцари одобрительно загалдели.
Пако: - Где моя Камила, где моя телица? Я хочу, чтобы вы тот час вывели её из заточенья. ( Несколько раз с пронзительностью, звенящего как кучагур стремени, рыцарь Леопольд ударил мечом о голенище своего сапога) Кабан какой-то. Честь меня привела к тебе, жиром заплывший дурак. Я порублю тебя на части.
Герман, ипохондрически скрыл неловкость, насупив брови.
Вмешался Пьер Виймар: - А никто здесь не намерен тебе наглец потокать. Могу от щедрости своей и моего барона Боэмунда из Торанто выделить тебе шлюху беззубую, чтобы научила тебя хорошим манерам. Канючить шепеляво начнёт, другую пришлём...
Рыцари засмеялись, кто-то вытолкнул пьяненькую разносчицу с чумазо-размазаной помадой и слюной у кончика рта.
- На, остепенись моложавый, а то ишь чё, открыл легкомысленно уста свои и безрассудно расточаешь речи. Влюблённый чтоли? Тьпфу, что за урод, ха-ха-ха.
Пако остервенел от обиды, и схватив епископа за растрёпанные волосы, заставил Арнульфа взвыть от боли.
- Это венчанье, это венчанье?!, я тебя спрашиваю? Погань. Голову тебе отрубить даже не хочется.
Пьер Виймар: - Образумься парень, ну в самом деле - это смехотворно. Ты цепляешься за волосы слуги Б-жия, который заключил брачный союз между невестой и женихом! Я так предполагаю, один молодой и очень дерзкий рыцарь подумал, что он суженый Камиле де Ла-Круа, но ведь браки совершаются на небесах, а этот брак, увы, уже омыт свтяой слезой епископа, и ничего ты здесь добавить кроме своей желчи не сможешь. Выступишь ли против свидетелей? Убъёшь свидетелей? Какой ты рыцарь для убийства слабовольных?
Синержи: - Мечём, как вор с ножом орудует.
Отщемившей сердце боли Пако выпустил волосы епископа и тот, сползая на пол, быстренько побежал к выходу из "Орущего коростеля"
- А ну вернись сюда ты, кретин, ты жаба! - заорал в след епископу рыцарь Леопольд, обернувшись.
Амбасадор сноровисто набросил верёвку на шею Леопольду и взнуздав крепкими руками стал коленом подталкивать взбешённого рыцаря тоже к выходу.
Кожанная куртка Пако де Ла'Скудо съёжилась: - Камила, Камила, любовь моя.
- К могильным червям его, - заорала толпа.
Хиви и Вингальмо попятились и задрожжали как осенний лист, чуя что их тут-же убьют. Но Эгидо из Сиены поднёс Хиви кружку вина. Хиви трусливо приник к краю кружки, заработал кадыком и через три секунды оплыл, сев на корточки. опьянел моментально.
Бальдасар поспешил к нужнику, и кортаво сплёвыая матерился: - Такие парни, такие парни были, одного юнца помять, и то за друг друга щерятся.
Гулиме Сача: - Кто на епископа нашего нарвался? А? Ар-хррр-х!
Амбасадор пошёл и обоссал внешнюю стену трактира, решив: " Пусть этот, молодой, на меня ровно с двумя мечами двинется, я ему хребет голыми руками проломлю. Есть в запасе сила. Целеустремлён укшуйка - дело-б знал...
Герман, засучив рукава, несколько раз треснул Пако де Ла`Скудо по физиономии, отчего рыцарь Леопольд упал без сознания. Ранульф Килликианский налил в глотку Леопольду вина и когда тот очухался дёрнул за ухо: - Чтоб я тебя, паршивый хрен овцы, тут больше здесь не видел. Подпруга навозная. Всё уже свершилось. Стараюсь знать, как можно быстрее, почему твои кости обретают мясо, а мясо фиолетовые следы на твоей ряхе навзничь? Ряху -то поправь, дурагон. Да щёлкни ты ему нос Эгидо, ты ведь постоянно в нос бьёшь. кровью захлебнётся ведь.
Эгидо из Сиены хрякнул в нос Леопольду.
Леопольд не закрывая глаза - Р-р-р...
Амбасадор, посмотрев на лежавшего под ногами Германа Пако - А характер есть у него.
Бальдасар,. вернувшись от нужды - Малодушен , а характер его к червям.
Герман пнув под рёбра Леопольда: - Иди, и так тебя неволить не станем. В другом месте покличешь себе блядь своевольную. Канай отсюда, и если заявишься ещё, поджёг учинять, или глотки резать, лично заставлю кишки собственные жрать, оратор хренов.
Братья Эштард и Эмрет: - Мотай отседа, чё припёр-то, ползучий гад...
Епифей, служивший Амбассадору узником с Кровавой горы в Дорилее: - Ишь чего удумал, рыцарям Боэмунда вызов бросать. Калябра Лузиньяк и Аламарто Вингальмо взяли под руки пьяного с одной кружки вина Деклитиана Хиви и понуро повели того в проулок. Рыцарь Леопольд встал, лицо его заплыло от ударов, нос был сломан, затёк и вспух правый глаз, ухо горело как в костре, но он посмотрел на пьяную ватагу, обретавшуюся в садике у "Орущего коростеля", заморгал веками слёзы на глазах и хрипло бросил: - Вы очень ошибаетесь, а тебя, Герман Канийский я не пощажу, встретив один на один.
- Запела куропатка, - выкрикнул Синерджи.
Но все опытные рыцари сошлись во мнении, что этот молодой человек весьма полезным может оказаться на поле брани. Бальдасар даже прошептал своему брату Амбасадору, катавшему в зубах губу после укушенной комаром мошёнки: - Прав ты оказался, горяч чертяга!
Пьер Виймар: - Его бы к тебе в карательно-диверссионный батальон, Бальдасар. Даже у Тулузских бывают теста крутого...
- Блядский сын, бабой полоним, ну мы ему сие отмажем, - ответил Бальдасар, даже не сняв руки с навершия меча, что показалось пьяным рыцарям иппохондрией.
Пока случилась спонтанная перепалка в Орущем коростеле миннезенгиры от страха, а скорее от обычного для них желания выпить и утолить вином скромность перед публикой, удалились в подсобные помещения трактира, где их ждал вожделенный бочонок вина. Предались опорожниванию мелких и больших кружек. Сиваспатий даже переоделся в красочный камзол, с рукавами напыженными выше локтей.
Фульхерий Шартрский, дождавшись отсутствия музыкантов, решил посмотреть на текст песни, которую они исполняли только что. Его литературное любопытство сопутствовало не малой доли ерничества. Подойдя к деревянной подставке, на которой ютился пергамент, Фульхерий вместо слов, которые музыканты, верно, сочиняли на ходу, обнаружил ноты. Крючкотворые загогулинки для игры на лире, или псалтериуме. Несколько строчек нотного стана несли на себе значки нот, их высоту и протяжённость, загогулинки. Слева от начала каждого нотного стана стояли знаки октавы. Фульхерий присмотрелся. В каждой нотной строке на третьей полоске стоял бемоль, между четвёртой и пятой тоже. (соль минор) Фульхерий вынул из кармана маленький флакончик с чернилами и перо. Поставил в каждой строке на пергаменте третий бемоль, между второй и третьей полосками. (до минор) . Потом ещё несколько бемолей добавил в нотном стане около чернильных кругляшков с палочками.
- Щас выпьют музыканты, понадеются на ноты, а в тональность то не попадут, а если и попадут, то ноты уже изменены и мелодия рухнет, оборвать мне руки...
Колдун сидел за стойкой, будто в огонь опущенный, глаза стали красными и слёзы так и навёртывались на глаза, ибо он очень любил Камилу, так, что не хотел с ней очутиться на одном расстоянии, но и пойти её взять в руки тоже не решался.
Мальфиус: - С тобой чё сайгак?
Колдун: - Иди на хуй...
Трактрщица Челита: - А и евреи, чай не люди, кувшин? Пойдёшь ли со мной спать?
Колдун мотнул в разные стороны утвердительно.
На балконе, пока крики Пако де Ла`Скудо будоражили слух Камилы де Ла-Круа чем-то знакомым с детсва, таким мимолётно-притязательным и диковинно-чудным, но так родным, Эмиль Вейлар, он-же в разуме своём Герман Каннийский целовал руки Камиле.
- Не обращай внимания, моя голубка, цветоглазом твои зрачки пошли, ясноокая моя, не волнуйся - это всего-лишь раздрызганная ссора на свадьбе. Сами они и разыграли весь этот амфитеатр. Как без дурнопьяных притязаний, ну что за, верно слово, свадьба такая, если не нашлось строптивых аргументов. Запорошенная листвой веранда, помнишь? Рыцарям, этим бурым медведям, что ни праздник, то попойка со скандалом да коллизией. Деревья - им подспорою. Мужики, что глотку не рвут, развешь топор держать в силах. Ты уймись, птичка. Такова уж наша франкийская кровь - бьётся в сердце, как огонь по тебе, ненаглядная моя.
Камила: - Ой Пако, м-м, Герман, плакали мои слёзы, пока ты вином их не обагреешь.
Эмиль-Герман: - Ну конечно, моя дорогая, древко копья моего рвётся к тебе, держи свой кубок. Твои слова как мёд прелестны, голосок резко-текучий, приторный, как мармеладный джем с мускатом. Носик, дай дотронусь до него, я супротив маненько. Девочка моя... Носик, Ты так прекрасна.
Камила: - Ты меня сводишь с ума своими метафорами. Лчьше выпей и скажи: - Гомер сдох, а я тебе нравлюсь?
- Да, да, о да, моя прекрасная незабудка, моя Рахиль, нежная как лазурная заря на восходе.
Камила: - Ну всё, хватит, какая ещё Рахиль, я тебя тоже, по-видимому, люблю.
В свете маленьких свадебных фонариков из фланцевой кожи, горевших над молодожёнами, лицо Эмиля-Германа то зеленело, то пурпурилось, то заливалось лиловатым. Камила уже была хмельна от фраз, и звуки нижнего этажа доносиль до неё гулкими, и вместе с тем, причудливыми лилейными очарованиями. Глаза Камилы золотились жёлудем и меняли цвет как палые листья, алея от ораньжевого до пронзительно оливкового. Небрежно осеннего и закрадывающегося марципанового.
Эмиль-Герман: - Ты так мила. Я воздаю тебе хвалу, о неборождённая дочь ветра. Мне имя твоё шелест фисташек нашёптывает всегда. Ничтожный человек, вроде меня - всего лишь прах, под твоими нежными пяточками...
- Асперто-асперто бордельеро, - снисходительно-игриво бросил Пьер Виймар, поднявшийся на балкон. - Ваша светлость, Камила, разрешите похитить на мгновение такого расторопного в комплиментах Э-э, вещего безмерно-почитательного супруга.
- Слишком расторопного, - махнула бокалом вина Камила, каплями омочив складки платья на груди и коленях.
- И ведь он ни мало не преувеличил вашу красоту, только заставил нас, угрюмых рыцарей сомневаться в чрезвычайной одеревенелости собственных глаз. Вы, Камила, нынче лучезарны.
- Лесть ваша лжива, и место этой лжи вы прекрастно определили. К чему медлите, так и скажите...
Пьер - Он, конечно он утончён. А мы дряхлые уже, оторву Эмиля.
Камила залилась краской, а романтическая улыбка Эмиля подёрнулась на губах.
Пьер, поправив мантию, которую, через пол часа можно было снять - В несчастом заключении остаюсь после умных слов, так обременительны для всякого мужчины они, увидевшего настоящую красоту. Увы, но дела не так беспечны, как хотелось бы нам. Позвольте оторвать пылкий юный взор от ваших прелестей.
Камила вскинула руками: - Внезапен ваш визит, как и безропотно моё несогласие повергнуть вас по лестнице сейчас-же вниз. Согластна вам отдать его, но только мне верните прежним его, после ваших обсуждений дел не субтильного романтика, но мужа, господин Пьер, уж посторайтесь. (Камила характерно погрозила пальчиком)
Пьер отвёл Эмиля в дальний угол балкона, за кадку с миртовым кустом у окна. Вечер глядел из окна пыльным пледом.
Пьер вложил в руку Эмилю кошель с серебряниками и сказал шёпотом: - Мы дольше не нуждаемся в твоих услугах...
- Как???
Пьер замкнул Эмилю рот ладонью: - Гундомару уже отдан приказ отпустить тебя, дабы ты командовал гарнизоном у ворот Святого Георгия. Сто солдат тебе впридачу и рассвет над головой. На, выпей этот пузырёк, и чары моментально рассеются.
- Сотней?, - не веря ушам, воскликнул Эмиль Вейлар.
- Именно, а теперь выпей.
Эмиль выпил горькое зелье, скривился и лестница со второго этажа показалась ему двоящейся, прыгающей ступенями, оплывающей мягким лоскутом трав.
Пьер Виймар: - Ступай, ступай, ты конюх Гундомара. Конюх Гундомара.
Эмиль: - Я конюх Гундомара, да, как-же я забыл, я конюх Гундомара.
Похожий на бледную, выцветшую тень простираного до изнанки плаща, Эмиль Вейлар спускался по ступеням трактира со второго этажа, когда еле передвигающего сапоги призрака заметил Мальфиус Ориентали.
- О, да это Эмиль Вейлар!, - радосно заголосил палач. - Ты как здесь очутился? Ну и пройдоха. Мы тебя всем отрядом ищем, конюха нашего незабвенного, а он на свадьбах прислужником околачивается...
- Да-да, я конюх Гундомара, я конюх Гундомара, а-а?...
Мальфиус: - Бальзамов натираемых высокопоставленных жён нанюхался. Ну а кого ещё, колотун тебе в бок, вашего доблесного отрядного. Гундомар тебя ищет.
Эмиль - Ветер свищет-свищет.
Мальфиус - А как-же ему не свистеть. Пьянствуешь значит. Ну дела то нужно решать. А пойдём с колдуном Жменей выпьем? Ась?
Эмиль - Лугальбанда!
Рыцари устало ответили - Лугальбанда.
Мальфиус - Мне ещё к Колостоме нынче нужно отбыть, старый говноед, но я рад, что ты нашёлся, Гундомар потерял тебя. Чё такой смурной?
- Я конюх Гундомара, верно, я конюх Гундомара, - шёл, тихо поплёвывая под нос, ища родные лица, Эмиль.
- Лошадок наверное давно не шерстил по гриве, - подмигнул здраво палач, - А чего такой озабоченный, осиротелый, деньги потратил на шлюх?
Эмиль Вейлар показал Мальфиусу кошель с серебром.
Мальфиус похлопал обескураженного Эмиля по плечу, - Ну и молодец, спряч-спряч, не то гулом всемиместым прознаются шлюхи, ты от них потом не отвяжешься, с кошелём, может и бывает подобное, пошли, сам-то доберёшся до цитодели?
Колдун цепко оглядел Эмиля, как мужик, осматривающий другого, которого приняла баба любимая, примечая на облике призрачного молодого человека подобного рода влюблённость, которая теснила самого колдуна к Камиле: - Одна овца убегала от волка, убегала-убегала, пока не встретила в пустыне голодного праведника, который поймал овцу, зарезал кашерно, приготовил и съел.
- Что?, - медленно пролепетал Эмиль.
Колдун, решив убрать трахавшего его возлюбленную из этой жизни стал лепетать - Волк уснул около села, убаюканный сладкими ароматом жаркого, смешанного с мочей собак и запахами от циркового шатра румяных девиц. Слышит - дети пришли. Притворился мёртвым, может примут его за собачку бедненькую, снесут в село, подкормят, и будет волк до конца жизни харчеваться остатками стола, не зная быстрой смерти от холода, травли вожака и копыт охотников. Лежит волк, прикидывается спящей собакой, чтобы клыки не показывать, ждёт... Дети волку сначала хвост отрезали, потом уши, а за ними и хер. Но еслиб он не притворялся собакой, дабы остаться жить в селе, то разве лишился того, что ему В-севышний даровал? А человек религиозный, разве должен прикидываться не религиозным, если он занимается Торой? Поэтому и ты иди Эмиль Вейлар поспи чуток, и больше не прикидывайся мужем чужих жён. А я французом, так и быть, не стану прикидываться, если жид я. Впрочем не принесу тебе смерть сегодня. Нельзя убивать ради наживы, и вообще, чего я посмел возжелать?!
Мальфиус непонимающе посмотрев на колдуна: - Ты отец, верно вина перепил? Мы-же всегда убиваем тех, кто не согласен.
Трактирщица Челита: - Любви он с достатком нахлебался. Ой, какие-же вы дураки чумные, мужики влюблённые. Уводи своего товарища, да подальше от сего места нынче, мундо сураон, а то, пьяная муштра нагонит вас. Слышь, палач, говорю тебе, как женщина, по-нраву ты мне пришёлся. Чего смотришь, не колдун, фентифлюйка он, как баба себя ведёт, а ты мужик.
У палача опустились руки - На ближайшем аванпосте попадись мне, как кочерыжку развершу позвоночник. Ах, кто. это ты, приятель Эмирх. Ты не Эмрих. Ох, извиняйте, братья меня. Э-э... А где Амиль, тьпфу. Где Эмиль? Да пришёл в себя. И ты мне, Челита так понравилась. Я щас, только колдуна,. этого недотёёпу переправлю, а по-о-том к тебе... Как скачет саая убиенная рысь. Да!
Челита улыбнулась - Быстрее его веди дальше, за брёвна, болвана вашего, верное дело тебе говорю, за кошельком с монетами сейчас несколько отщепенцев из обозных сунуться в ночь за вами. Кошель им дорог, как мама-сита вам говорю, а по дороге прямой от трактира не идите, лучше через сад, перемахнёте забор и на тёмные переулки к Оронту скачите, там улочки вас и скроют. Когда окажитесь у базилики Святого Павла, переночуйте. Вот вам мешок вина в дорогу.
Колдун, пьяный, уставший, с красными глазами, смотря на палача и показывая пальцем на тусклого Эмиля: - Правильно она всё ропочет, должны убить его, жениха Камилы, не иначе как я. (посмотрел на Челиту)
Челита - Рот свой не открывай. Всё уже глаза твои открыли. Не тебе, в другого влюбилась. Своих куриц удержать не в попыхах. Ты мне сначала приглянулся, красивый, ну такой оказался дурень. А вот он, Мальфиус, ничего себе.
Колдун, покорно перевёл взгляд на ошалевшего палача - Давай с тобой Мальфиус стременную что-ли чекалдыкнем?!
Трубадуры снова затянули свои фальшивые монотонии. Приглашнные шлюхи пошли в круговую танцевать. Визги, гомон, укладистые пошлёпывания по задницам, галдёжь и нестройные солдатские песни царствовали в трактире. Всюду за столами разили рты, смачно жующие, брызгающие слюной, розливающие по бородам дармовое вино. Мерились, у кого борода текёт, а ты языком подбери винище и тут-же хрипоцой из голосовых связок, тут-же ворохом удобных пертуханий замалевай гортанью. Свадебное гульбище превратилось в разволокиту.
"Надергать колов, тёплу печь сложить.
Выстроить домок, да неспешно жить.
Урожай собрать, норовя нужду,
Поделить сарай, животин держать.
Наточить топор, дать скоту прокорм.
Цепко в цель стрелять, да иметь свой двор.
А когда война, недруг прёт ордой,
Защищай от них - край родимый свой.
Ты родился здесь, здесь родна земля.
Берегись цепей - Франция одна!
Франция одна, Франция всегда!
Пьер Виймар, тем временем вернувшийся к Камиле де Ла-Круа, поставил кувшин с кислым вином.
- Ну вы, солдаты и падки гулять, а где мой неутомимый Герман?, - спросила Камила.
Пьер, сперва угрюмо, а потом расплываясь в натянутой сосредоточенности ответил: - К первой брачной ночи они настойчего явить себя готовят. Слушай, Камила, ну не вмоготу мне добиться от него, сама знаешь, какой Эми, тьпфу, листок виноградный застрял между зубов, какой Герман скрытный. Не подпускает к своей личной жизни даже близких друзей. А чего конвульсировать? Компиденция известна. Дело то - сущий пустяк. Вытащил хер, как морковку из грядки, да и вложил в лона жаждущие. Было у вас до свадьбы чего, ну такого, что случается между пылкими животами мужчины и женщины? Ты открой мне, а уж за мной не заиндевеет, больно страстно бывает до интересов подобных - Было у вас любовное милование до свадьбы, ну было ведь, ась? Дева желает, распускает лоно своё кровавое, такое очищенное как лепестки бутонов, вечером ветером опустошённые. Станвятся как шёлк , преображаешься и ты, готова многих воспринять в себя, но недотрога. И следует положеному караван , несуйщи член, входящий, и следует к ней мужчина, у которого есть. Не только вставляет, но и сказки говорит. Ни одной паскудной душе о том не проболчусь, рот - на замычку... Ой, какая ты красивая. Ну скажи, не упрямься - вожделел он тобою до свадьбы?
Камила мягко дала уголками губ пойти складочками. А когда Пьер Виймар взглянул на монахинь, одна из которых стала дёргать смешно бровями, а другая скосила взгляд на пол и вздохнула, Пьеру всё стало ясно.
- Ну сегодня, опустим лёгкое нарушение правил первой брачной ночи, довольно того, что сердце ты мужу своему обеспечила к свадьбе. Выпьем за новобрачную, и да будет их союз как встреча пчелы и распустившемся, распустимшимся, короче с маком пчела встретилась. Давайте выпьем.
Эдмунд Барквис, возникший неслышной пылью, как обычно, приобнял за плечи смущающаюся Камилу, прокоментировал: - Как небеса встречаются с ручьём в полнолуние. Всё уже готово, Герман ждёт тебя, милое моё дитя в опочивальне, и да будет союз ваш оформлен не только бумажной номенклатурой, но и соединением ваших сердец во всецело.
Камиле стало не по себе от торопливости пафосных фраз, но она, давно уже успевшая вкусить поцелуи и тягосное мление глаз, и ощущение жгущего лоно нетерпения, когда стержень молодого возлюбленного дотрагивается, расступет влажные преграды, нежно целует, а потом пять минут тесных ласк, и долгое, длящееся, порою, всю ночь, не проходящее оволакивающее вожделение обоих, сливающееся в объятья, усталость, шепотливый говор, мягкие, судоржные поцелуи и незабвенное, стучащее в голове блаженство. Потом, люцерны мужских ненастьий, и снова. Быстро подовляемое вхождение в ласковые губки, торжествующем кличем, когда малое естество мужчины опять находится в чреве, Камила подумала, смеясь своим мыслям, "Ну уж нынече я заставлю Германа проявить усердие, о котором буду помнить всю жизнь и посмеиваться укромкой над рассказами подружек о любовных траверзах, которые дарят им их любовники, "дурочкам" никогда не познать сладких до одури ласк Германа, постылые они, не знают члена настоящего мужчины" , и развилка тугих бровей на лице Камилы, вновь выстроилась ровно. Отрешённо.
(Токката Ре-минор)
Эдмунд Барквис проводила Камилу в покои для новобрачных. Невеста ступала лениво, плавно и покачивась, словно её вели невесомые облака. Арка входа была зановешена синей шторой с золотыми снурками по стянутому пологу. Воздушно трепетала поверхь позолоченых наболдажников алькова. Камила приузила свои кофейно-оливковые глаза, щировато улыбнулась, увидев плотно заправленное ложе. Белое-белое, как падающий снег в Ле-Пюи. Стала медленно расстёгивать на себе платье, ибо монахини в ту ночь не стали докучать невесте. Осторожно позвала своего жениха: - Герман, ты специально меня дразнишь, нагло и беззастенчиво. Ну давай уже приходи, мой милый. Такая постель гладкая, я буду, верно, снизу, а завтра сверху, ха-ха, ты меня так хотел взять в первую брачную ночь... Мы будем трепетать как двое страсных дракончиков на ложе из мягкого козьего руна, ты не находишь, что мои прислужницы, давно и очень тяжко завидут мне. Ты смог бы хотя одну из моих монахинь поцеловать в щёчку? Ну что ты там прячешься за ширмой, я слышу твой шорох. Целуй-же меня, скорей, иди ко мне, я не дождусь, я вся изнемогаю, целуй-целуй, Герман... Сотни бабочек впились в её лоно, разлетелись в краю живота, от впадинки по всему клитору, припав и выискивая трубочками сок до саднившего купелью горла.
Около лица Камилы появилась мясистая морда настоящего Германа Каннийского и Камила отшатнулась в тонущем апное испуга, потеряв гребешок с головы.
Герман сам, будучи слишком кроток в борделях, расторпен в делах, и никогда не бывавший женатым, ударил Камилу по лицу кулаком, отчего девушка свалилась на постель и вздрогнула грудью. Потом последовал ещё один внушительный удар в горло. Камила потеряла глаза, дыхание спёрло. Герман долго и церимонно развязывал штаны. Хуй так и не вставал. Голова девушки загундела наконец от ударов. Герман вздохнул и начал дрочить член для победного выстрела. Камила перекинулась на край постели и с трудом попыталась подняться. В глазах Камилы всё темнело. Простыни не слушались ёрзанья ног, ибо она хотела прикрыться простынями, как платком, устилала когда-то выступающий поперёк желаний румянец на лице. А когда дородный и немногословный Герман вернул её в смятые путы кровати, навалился на трепетное тело ста килограммами, то и вовсе потеряла чувства. Смотрела обездвиженная на золотистый шнурок, свисающий с потолка алькова и зациклилась считать колличество подёргиваний шнурка. Этот член был другим. Совсем другим. Не сованым... Дыхание изо рта, такое терпкое, гнилое, почти такое-же, как у лошадиных стойл. Такое жирное, расплывающееся по животу тело. Камила пыталась дышать, что-бы союз отошёл от удара, принимать пыталсь неизбежное, но это - жирное тело, навалившееся на неё дёргалось и Камила поняла - Этот жирный мужик в её чреве ползает как жук. Опять закрыла глаза и умерла. Герман, боясь, что скоро упадёт член, вталкивал его как мог. Для острастки момента, втолкнул в рот Камилы красную ленточку с её платья. Ту самую ленточку, которую протаскал обвязаную на своём хере целую неделю. Везде запахло протухшей потной мочой. Камила лежала и не понимала как всё это может происходить. Голова раскалывалась, в пизде всё тёрло и болело. "Когда-же в окно хлынет свежий воздух". Губы и язык Германа давно шарили во рту Камилы и она даже начала ощущать дёснами через медузу языка Германа, где и скольких зубов не хватает в пышущем внутренностями рту насильника. Герман перевернул девушку спиной к себе и схватил властно за горло. Глаза одуревшей Камилы залило кровью, длинные волосы стали забиваться в ноздри. Трахать сзади Герман уже не мог. Ложки и вилки пихал во влагалище Камиле . Находил это забавным, член уже не стоял. Но нужно что-то напихать в дырку бабы. Красную ленточку, настырно вставленную в рот, невеста проглатила. Простыню воткнул во влагалище Камилы Герман. Облил вином лицо одуревшей и тапок посторался запихнуть во влагалище. Но не сумел. Лоно Камилы ещё не испытывало родов. Остальное происходило в безвольном забытьи.
Золотистый шнурок в очередной раз закачался, и так хотелось Камиле выдавить из себя дрожащий член, котрый ибал-то её минут пять, охапки неопределимых влагалищем предметов. Ах, ну плохо - стонала Камила. 0но испортило красавице, красавице. Я племянница епископа! Она пискнула и прикусила рот. Сложилась в позу эмбриона, пододвинув руки и обхватив коленки руками, а с припотелостей ляжек, потекло тёплое семя, как парное молоко. Тапок, трещавший по швам, Герман отложил под постель. И член давно не входил в её лона, лишь пихания предметов неодушевлённых помнила она. Камила заныла - О-а-а-о.
- Ну я не собираюсь провести за этим занятием всю ночь, - сплюнул Герман и отвернулся от изковерканованого тела Камилы. - Да хватит орать. Ты бы, малолетняя тварь, лучшебы, от оргазма так орала.
Камила замолчала и мокрая лужа очутилась не только на постеле подле ног невесты, но и на подушке такая-же от скомканых слёз.
(Бах и Гуно - Аве Мария)
Пьяные музыканты никак не могли настроить свои инструменты. Сиваспатий громко орал на человека с цитолью, барабанщики смеялись, а флейтист в десятый раз пульпируя на флейте одну и ту-же мелодию весь изошёлся слюной. Барабанщики забарабанили. Гитарист стал иногда попадать в общую гармонию. Флейтист продул свои уши. Рыцарям понравилось: - "Два раза нада, два раза, ну чё я тебе говорю, два раза разом два нудо. Сиповка!
- Ну не то ты играешь, пить меньше надо.
- Я??? Ты смерд, откуда к нам прибился. На кожаной флейте играй.
- Не то ты тараторишь на псалтыриуме, возьмись за ум. Ты всю игру портишь. Сортирий - вот тебе настоящее имя.
Сиваспатий вцепился флейтисту в похожие на штопор кудри и стал таскать флейтиста по углам. Флейтист ударил маленького, но кожилистого Сиваспатия кулаком по макушке, а Сивастпаий, отцепив руки от кудл флейтиста, врезал флейтисту в зубы.
- Кто, я в сартире, блядь соборная, я у персов учился!
- Трандычить ты у персов научился только, это музыка, му-зы-ка, ёб твою мать в голову.
Рыцари сквозь хмель радостно захохотали над нелепой ссорой минезиннгеров.
Сиваспатий, сперва присев, прыгнул на флейтиста и вцепившись руками в шею, принялся душить флейтиста.
- У-у-упф, - замычал сквозь стиснутые зубы флейтист.
Завязалась нелепая борьба.
- Ублюдище кудрявое, задушу падла - заорал Сиваспатий и вытращил что есть зенки, - Пидор закулисный!
Барабанщик, метаясь от волнения на одном месте, схватил машинально тарелку со стола и раскокал её об голову Сиваспатия. Тарелка хруснула и звонко разлетелась осколками по полу.
- На счастье! - завизжал радостный Фульхерий.
Рыцарская братва окатила трактир дружным криком - На счастье! и дерущиеся музыканты чуть не оглохли от от гула пьяной толпы. Остановились, неловко посмотрели по-сторонам и красные от стыда взяли вновь инструменты.
Мужик с цитолью ещё раз предложил начать: - Хорошь мутузить друг друга, это ты Сиваспатий не попадаешь, я же слышу. Истинное слово - ты! Посмотри в ноты, с первого такта уже херня какая-то вылезает. Опомнись! Играй в ноты, мы поддержим, только в ноты. Здесь октавой с басов на сопральное единение тональное нужно коларитмировать. Давай я точно настрою цитоль под твою псалтерию, а ты кучно играй, в ноты смотри Сиваспатий.
Барабанщик - Слышишь колофон, а не знаешь где он.
Сиваспатий отобрал цитоль у своего подопечного и треснул ему по голове.
Вроде миннезингеры успокоились. Флейтист бочоком вытянулся и стал пытаться пробовать звук. Дуть.
Попробовали ещё раз начать, но музыка у них не шла. Нервишки сдавали, напряжение разноколлиберных музыкантов передалось и пьяной толпе, а адреналин плескал через струны. Даже трактирщица недоумённо корчила рожи, алес не хотела помогать пьяным трубадурам найти равновесие в тональном соприкосновении.
Зато Фульхерий Шартрский, довольный и как никогда преисполненный духом, скрючив свой нос пальцами, смачно хихикал в ладошку.
Вскоре, однако музыканты догадались играть без нот и тогда рассаленный, взвинченный до кончиков нервов Сиваспатий стал поворачивать голову и шикать на своих подручных: - ну вот ведь, вот ведь значит, вот, красиво складываем, природно нужно. Музыка то она из природы вышла, ага, по велению чувств и интерпритациионно, душевно необходимо строить музыку, по наитию, так сказать, заблаговременно. Соборный хор позавидует, вот, что значит такое спонтанность, тут чутьё музыкальное нужно иметь, - это опыт, опыт, а вы на меня вздумали миноров охаивать. Спонтанность и талант! Спонтанность и талант! Перспектива! А чё там на второй странице.
На второй странице нот забавно появились лишние диезы и несколько бемолей. Фульхерий заикался уже ржать.
Ближе к утру в брачный альков поднялись Герман Каннийский, Пьер Виймар, Эдмунд Барквис и две монахини, опоёные вновь зельем Семирамиды. Лицо лежавшей в забытьи Камилы обухло от вспухающих синяков и отлившей крови от лица и пошло розоватым незрелым гранатом.
Пьер Виймар было хотел предложить: - А может мы её все, хором, так сказать, попробуем, но смотря на жёлтую рябь засохших жёлтым гноем слёз на ресницах Камилы, бросил: - Какой-же ты, Герман....
Девушка лежала скрюченная, изо рта текла слюна на подушку, из глаз прозрачные слёзы. Камила обречённо посмотрела на вошедьших и её глаза подёрнулись завялым безразличием, как перед ладьей Хорона, или, словно ангелы смерти пришли.
Герман почесал затылок: - Тут вот какое дело. Знать ты теперь моя жена. Ну было между нами. Так и пойдёт впредь. Тот прощелыга, который выдавал себя за мою персону, любвеобильный мытарь-романтик, сгинул, нету больше его... А документ о нашем браке, составленный казначеем Иеруилом Марешем, имеет полную юридическую, ёб твою маму в гробу, силу. Да и чего теперь толдычить попусту, случилось как-никак между нами соитие.
- Что? - попыталась закричать Камила, но сразу закашлилась красной ленточкой и по телу её пробежали хриплые судороги.
Герман - Ну а как это не называй, а "соитие" - самое подвернувшееся слово. "Еблей" ведь не назовёшь. Между мужем и женой случилось. Так что...
- У-у-у-у - завыла Камила.
Монахини поднесли ей ведро и полотенце.
Камила уже больше не могла плакать, ей только хотелось сблевать всю нечистоту чужого пота и спермы. Быстрее умереть.
Герман - Да и не такая уж ты красивая. Ну, нормальная, короче, жена. Сойдёт. Мне нужно на следующей неделе отправляться с войском Раймунда Тулузского в Триполи, в качестве легата Боэмунда. Сам он пока осядет в Антиохии. Ты, Камила тоже останешься до моего возвращения в Антиохии, а чтобы головка милая твоя не разбушевалась, мы приставим стражу у твоей комнаты в моём доме. Хотел бы думать, что ты скоро забудешь о том молодом парне, которого ты называла Германом, я - твой муж, Герман Каннийский, и до самой смерти клянусь, что останусть им. Запомни это сейчас. Боюсь, однако, я за нрав твой ветренный, супруга моя, ибо не знаю как скоро закончится командирование моё в Триполи. Не уверен в твоей честности по отнашению к данным супружеским обязательствам. Что-ж, не будем притворяться, ты мне досталась такой молодой и красивой, хммм, не совсем пристойным образом, вероятно и ты не считаешь ещё пока наш брак условно легитимнвм. Но брак законный. Понимай! Легко сможешь избавиться от данных клятв, и вообще, как этот полоумный выродок, Эдмунд, называл?
- Вторичная дивергенця, ваша светлость, - махом ответил Эдмунд.
Герман: - Вторичная девственность. Что-за бред?
Эдмунд - Офиляционная модуляция по колдовскому, а по нашему - обычная инфибуляция.
Герман глубоко стал вздыхать старыми лёгкими, отчего Камила постаралась сделать мышцы бёдер с вутренней стороны каменными.
- Каких только придурков мне здесь не хватало. Прости меня Камила, но как я могу быть уверен в твоей непорочной преданности своему мужу, если нам так не достаёт близких отнашений с тобой. Ещё сойдёмся, коли я в живых обретусь...
Монахини в два голоса: - Голубка наша, дитятко, это необходимо, самое главное в нашей жизни - верность хранить мужу и долгу своему. Дитятко, ты не переживай, сначало больно, а потом мужу не станешь изменять и самой легче станет. В гаремах, ишь как мерзких, девы и того не имеют, чтобы с мужем поиграть, часто мальчиков рожают, потому что редко с мужем спят, для подружек в угоду мальчиков ржают, чтобы было не так скучно. Вот и ты ужне забудь про парней думать, мальчики ведь девочек только и хотят, зачем тебе - мужа нашли, сокрой глазки. Не взъярит в тебе бабское-срамное. Бесоногим чёртом не пойдёт дурман в теле, собачьей похотью не окраситься душенька твоя милая. Мальчика родишь! Ну нужно, дорогая ты наша, нужно, для твоей-же пользы...
Герман, сутуло озираясь: - Моё-ж вершенье у меня, у тебя-же изумленье, и не причастна ты к тому, что я вершу, а я к тому, что ты грешна. Блядь, не знаю я, что в таких случая говорить. Вина дайте!
- Хорошь, - сказал Эдмунд, вдивая нитку в иголку.
Камила совсем не понимала происходящего и толико хотела пить перед смертью, жаждала и ждала смерть. С ужасом жизнь прогоняя, поглядывала на подбирающихся к ней монахинь, которых знала с детства, и которые сейчас выглядели как две змеи, подкрадывающиеся к ней и текущие прожигающей кислотой. Зубы жёлтые из пасти, носы волдырями в бородавках, глаза чёрные как тушь. Их лица показались Камиле уродливыми карикатурами на обезьяну.
Монахини развернули животом наружу тело Камилы, схватили за руки, растянули поперёк ложа и стали упорно прижимать к витым каркелюрам кровати. Эдмунд вдел прочную, тёмно-бардового цвета нитку в медную иголку. Подточил кончик иглы и приблизился к корячившейся в агониях Камиле. Ноги невесте раздвинули Герман и Пьер Виймар. Эдмунд облил лоно беснующейся в истерике девушке обжигающе холодным вином и сомкнул пальцами большие половые губы.
- Длительная, ох как, длительная может оказаться командировка твоего мужа, - зашептали в уши Камиле монахини, - А ты дитятко держись, это нынче ты как рассеяная по степи сорная музга, а как сошьём бурдюк твой - заскачешь от счастья кобылкой длинноногой, уж боле на грех не потравит тебя любострастие.
Ляжки Камилы завинтило пронзительно нервной дрожью. Несколько мышц свело и стала выделятся по всему телу молочная кислота. Лежала она с отверзтым влагалищем. Эдмунд намётом проткнул сомкнутые пальцами левой руки большие половые губы Камилы иголкой и принялся зашивать пизду смелыми стяжками. Кровь почти не прыскала. Метахполовые трубы свело.
Герман сглотнул комок и подумал жалосливо, но потом определённо, что не смотря ни на что, хочет жрать.
Ветер спустился нежной ватой на лицо Камилы, озноб застучал в висках, потом забарабанил обжигающим жаром, в глазах опять помутнело от острой боли, и девушка обессиленно задохнулось собственной слюной.
- Горло ей держи, расшиперивай, вставляй два пальца в трахею, - закричала женским голосом на монахиню Эдмунд, - Захлебнётся же перегородкой.
Одна из монахинь в коричневом раздвинула челюсти Камилы и стала тормошить занявшуюся багрово-синим цветом голову девушки. Свечкой расширила горловину монахиня в коричневом. Тонкий кашль изрыгнул сукровичную слизь из горла.
Эдмунд: - Никак умирать собралась.
Монахини судорожно отпустили руки Камилы.
Эдмунд зыркнул на монахинь так, что мороз пронзил их пятки: - Чего упустили. Дохнет она, воздуха для сердца мало, того и гляди - откажет, бей по щекам, пусть кровь в голову подойдёт. Руки, падлы гутоперчивые, держите. Ну вот, ну вот. Не сдохнет. Нужно сразу бить по внутреннотям, да не по ним, а где сердце, выше-выше давай, что-бы воздух был. Человеки-же вы, ай, безрогие скотины...
Монахини вновь навалились на руки пришедьшей в ужас Камилы.
Герман: - Пойду я.
Эдмунд, продёрнув нить багровую в последний стяжёк между половыми губами, стал обрямкивать нить неумелым узелочком: - Маненько оставил, чтобы писить. Опий ей давайте десять дней, пока не придёт в себя, разшнурует ведь падла. Да ты, Герман, хоть Понтием Пилатом будь, двадцать раз на дню руки умывая, сто сорок раз трон как ифрит перетаскивай с места на место - останетя кровь на твоих руках, ты в этом участвовал...
- Последний стяжок, месяцок ей не давайте притрагиваться к влагалищу, пусть привязанная лежит - наклонился над влагалищем Камилы Эдмунд и оборвал нить зубами, - Зашито... Девка-то ещё не потасканная.
Камила осталась лежать как воткнутая в землю, нервные окончания пульсировали, высосанное бледностью лицо плегло на окровавленой простыне. Влагалище вспухло, и Камила не чувствала нитей, а алагалище, в которое большие предметы вталкивали не-е-е-е-а, не чувствовала нитей, которыми его зашили...
* * *
Сперва колдуну снилось мятежно, что за ним охотится следователь. Потом розовые павлины снились, падающие с неба, будто майские жуки, болотные трущёбы с выступающими из зеленоватой жижи корнями и летающими серебринками. Затем колдун оказался в гуще ячменного поля. Ячмень желтел кулапистыми былками, ноздри хороводило кумарином. Вдали чечекали красные каменки. Олившаяся пыльным фиолетом, прядь меловых гор за ячменным полем мелькала в зените солнца цинковыми переливами. За мглистым горизонтом плавал белёсой мутью зеленоваты пригорок . Облака в чистом небе напоминали упрямые морды кособоких коней. Снился мятный запах прижжёных зноем трав. Две вороны, сидящие на заборе пытались неукротимо выклевать друг другу глаза. Чёрные, с сопливым, маслянистым налётом перья, слетали с крыльев ворон и тушью чёрнильной падали под забор, а вороны всё клевали и клевали меж собой в глаза. Спустя миг колдун длинным языком разделял мясо в чреве антилопы и сверкал глазами на ветер. Снился сухостой гариги, слюноротые собаки и плюмбогубые волкодавы, выколачивающие в корпускулах очей, как в глубоких люльках, ненависть. Потом собаки, волкодавы и вороны сменились в одного смуглого сарацина, рубящего тело колдуна на куски кривой саблей. Колдун лежал в луже собственной крови и повторял: - Ну что, разрубил, разрубил тетеря?Разрубил до конца? Разрубил, разрубил...
- Разбудил наконец, - сказал старый человек с тусклым фонарём в руке.
Колдун проснулся и уставился на тусклого фонарщика в стёганном плаще.
- Просыпайтесь рыцарь, трактир закрывается. Утро скоро. Ваши все уже ушли. Один вы остались.
Колдун поднялся из-за стола с противно пахнущими блевотиной объедками. В голове резко взинчивалась боль.
- Пить тошно. Щас уйду, а где там чего-нибудь, - наткнулся взглядом на кружку с вином колдун и допил. Стучало в висках, ноги слушались висков. - А где эта старая блядь, так-то 30-ти лет, но красивая, блядь красивая. Челита?
Колдун вышел из трактира и вдохнул холодный воздух с примесью известяка и мочи. Отправился в утренней темноте улиц к цитодели. Стены домов плыли медленно-медленно воском. Волны горы Сильпиус вздыбались за домами растрёпаной гривой. Вдали лаяли шакалы, не успевшие сыскать за ночь поживу. Это собаки подрожали шакалам. Ломкая улочка поднималась в гору и домов из осизого камня становилось всё меньше и меньше. Дорога менялась, пропоротая камешками, вскоре поднималаь на гору. Пальмы, тощие в стволе, разбушлатившиеся пальмы. Глиняные горшки повшены на ставни. Такого ещё не приходилось видеть колдуну. Ирис поднимался к цитодели, когда странный блеящий звук привлёк его внимание. На покорное бебеканье барана звук был не похож, скорее напоминал скулёзое, ропотное, супонное брыкание козла. Колдун свернул с основного серпантина на блеящий звук. Козлиный крик разряжался скачко-образным эхом в горах и как-бы рядил: "Ты почему ведёшь себя как сын Ш-ш-шуламит - хулитель Б-га, Ш-шуламелит, Шуламелит, Кармелит-кармелит..." . Кожаной мембраной зависал звук в разломах Сильпиуса. Колдуном завладела опитая сонливость, но он поднимался на крик по шаркающим под ногами мелковидным гравием. На горе росли игольчатые колючки кустов, старая, камышиного цвета , трава. Козёл чунал где-то близко. На четвереньках колдун перебрался через валун и в темноте заметил действительно чёрного козла, соскользывющего копыцами с осыпающегося отрога. Утренняя хмарь повисла над Сильпиусом. Чугунное небо огрузнело. Асфальт впился в глаза, как в Капподаокии посторенная кем-то дорога. Алая полоска рассвета только порывалась млеть вдали. Колдун увидел, что чёрный козёл дрожжит ногами, мечется в попытках выбраться с откосого гребня, скотски хочет вернуться на устойчивый уступ, но оказывается всё ближе к пропасти под откосом горы. Жменя рванул к козлу, хотел было схватить его за рога. На рогах козла колдун заметил багровый кусок шерсти. Схватился за рога, чтобы удержать козла от соскальзывания по крупнозернистым камешкам, отскакивающим от горы. Схватил за рога, но козёл брыкнулся и совсем не удержался на ребристом уступе, незринулся в пропасть под горой, раскрыв розовую пасть с алым, дрейдлующим языком и кривыми зубами. Чернеющие синевой отлили выпученные глаза козла. Сдавлено шмякнулся в ночи. Небо над горой сделалось каркелюровым. Как трещины на патине прорезали тёмное небо пещанистые разломы. Крик козла оборвался низко под горой в пропасти. В правой руке, которой колдун пытался обхватить падающего козла за рога остался кусок шерсти, повязанный между рогов козла. Мягкий, но не живой кусок шерсти в ладони. Ладонь, не способная крепко сжиматься, чтобы спасти да, хотя-бы животное, что это за ладонь? Кусок шерсти, багряно-кровавого цвета в руке колдуна мгновенно сделался белым, как только ладонь раскрылась. Колдун вспомнил слова из Иешаягу: "Если будут грехи ваши как пурпур, побелеют они как снег, а если будут ярко-красными, станут белыми, подобно шерсти". Красный кусок шерсти в ладони Ириса обелел, и уже не шерсть лежала на ладони, но камень сфирот Шва. Белый как пронзающее глаза небо над сизой горой. Белый как пламя в млгистом облаке. Шва! Кусок шерсти, проколотый в рога козла.
Вот она маслянисто- ослипительная цитодель.
* * *
Днём в собор Святого Петра наведались Герман Каннийский и Пьер Виймар. Предъявили монахам писменное подтверждение брака с наследницей епископа Адемара. Монахи сопроводили рыцарей до покоев недавно умершего епископа. Около кровати нашли большой сундук с полукруглой крышкой, затейливой византийской работы. Вскрыли печать на сундуке, повернули ключ в замочной скважине. Крышка чуть отсела, выпуская клубки серой пыли. Пьер влажными от пота пальцами опрокинул крышку. В сундуке находилась глинняная свинья с отломленным ушком. Сундук был прикручен к полу
Глава 14
Глава Четырнадцатая
Сэголь
До ноября 98-го воинство крестовых паломников оставалось в Антиохиии. В городе не утихали лихорадки, моры, обусловленные недостатком лекарственных средств, скудным продовольствием и принебрежительному отношению к гигиене. Распри между Боэмундом из Торанто и Раймундом Тулузским так и не спешили утихать, как впрочем солидарности между двумя вождями не возникло и в дальнейшем. Вражда и злонравие одного передавались мелкому контингенту солдат. Уже почти всему франкийскому ополчению было понятно, что Боэмунд обосновался в Антиохии всерьёз и надолго, но даже после окончательно миновавшей угрозы со стороны осаждающих Антиохии сил эмира Кербоги, маркграф Раймунд требовал от войска христьянского скорейшего отбытия в Иерусалим исполнить главную задачу "Святого паломничества", коей изначально была и оставалась защита Гроба Господня. Сосредоточив префектуру города в пенатах бывшего дворца Яги-Сиана и конфирмировав все административные службы в непосредственную интеграцию с префектурой города, Боэмунд сосредоточил в своих руках малые имеющиеся нити управления Антиохией, став не просто на бумагах князем порабощённого города, но оказавшись в непосредственном центре управления легетируемыми предместьями, сёлами и подчинёнными Антиохии землями, начав объединять частью разграбленные территории под эгиду Атиохийского княжества. Раймунд из Тулузы негативно отнёсся к такому мещанскому скарабейничеству и при удобном случае вступал в споры с Боэмундом о дальнейшем развитии паломничества на Иерусалим. Боэмунд медлил, приводя ворох резонных доводов в пользу несостоятельности обмундирования рыцарского воинства и советовал отложить поход на Святой град до тех пор, пока люди не окрепнут силами, не вернут второй комплект брони и не обзаведуться хотя-бы парой лошадей для предстоящего выступления, деньгами на фураж, тем паче, после разразившейся в августе чумы, сожравших почти всех коней из Испании, довольно осуществимо животноводство и, в чсатности, коневодство, в отдельно взятых условиях пересечённой местности... Склонял ополчение ждать, доколе из Рима не прибудет достойная замена десяткам тысяч солдат, павших в бою при осаде. И в самом деле войско паломников изрядно порядело как при штурме Антиохии, так и от голода, чумы и тифа. Из твухсот тысячного войска, приспевшего пол года назад к Антиохии, нынешнее колличество способных держать меч едвали дотягивало и до шестидесяти пяти тысяч. Многие рыцари ко времени окончательного овладения Антиохией порядочно обогатилсь как золотом, так и землями в прочих территориях, завоёванных крестоносцами, предпочтя оставить терпящий недостатки в снабжении город более прибыточным разуменьям. Наглядно демонстрировало сию инфляцию и то, как быстро были заняты дома горожан воинами. Почти половина осела в тягостном предзнаменовании о своей будующей судьбе, остальные разбивали лагеря, надеясь на тревожный звук трубы, поднимающий отряды к долгожданному вторжению в прочие, не так пахнувшие разлагающимися нищими, гинациевой кислотой кварталы города. Отряды Гуго Вермандуа и Стефана Блуа снялись из Антиохии ещё при первых осадах города Кербогой. Так-же поступили и прочие малодушные, дрябло-мышцие мелкопоместные князки, скудно преуспевшие в военном деле, но более искавшие аргументацию бездонному кошельку, обнаружив однако, что труд, тяготы и сомнения - неприменные спутники любого споднижнечества к успеху. Другие отряды христиан угнетались наблюдать нескончаемые гибель от моров и голода своих сотоварищей, приписывая участившуюся смертность Гневу Г-споднему и прочим метафизическим причинам, поэтому тоже потихонечку оставляли Антиохию и отправлялись к Босфору, не обнаруживая ровным счётом никакого сопротивления со стороны мусульман, узревших всю кровавую жестокость кафиров, западных поедателей свиней. Занимали без особого труда крепости и небольшые города некогда мирного халифата, обзаводились землями и вкоре обобрав отрезы мусульман, вырезав скот, забросив колодцы, склоняли свои потрескавшиеся пятки в родные баронаты, утратив всю прежднюю волю к победе и организационную структуру построений. Да и зябнущие по ночам от холода сирийской пустыни командиры вольно-отпущенных формирований, ничего, кроме обветренных морщин не чаяли в занудном горном вое у жалко согревающего костра. Лишённые благ единого стремления к порыву веры, отряды, пустившиеся на вольные хлеба по Сирии, вообще потеряли и без того брезгливый смысл паломничества. Зачем идти по неприветливым степям и худым пустыням, где напиться жаждешь порою два дня, пока достигнешь ближайшего источника или колодца с вонючей, затхлой водой. Какой ещё разрушенный храм на месте пещеры, где солдаты римлян схоронили тело Христа, и где Г-сподь воскрес, мало чтоли других святынь, где так не режет глаза по утрам жестокое солнце. Безперспективность дальнейшего паломничества омрачала лица даже истовых молельников, так и не привыкших умещать в голове "Святой долг по отвоеванию у коварных нехристей короны Гроба Господнего" и реками крови, пролитыми на сижем поприще. Дюже, что Пётр из Амьена выкрикивал напрастные слова: "Мы должны воспринимать умерших товарищей, которые носят на груди крест, не как павших, но как живых, кто просто имигрировали в жизнь нетленную и вечную" , слова псалмопевчего уже больше не воспламеняли сердца тех, чьи глаза видели ужасную смерть на яву чаще, чем ночьные кошмары. Впали в малодушие и обозное ополчение, терпящие трудности увенчаного жестокими путами поприща.
Боэмунд к началу зимы свёл тайную переписку со своим заклятым и нежно любимым другом Алексеем Комнином, поскольку твёрдо решил держать бразды правления Антиохией и землями, лежащими по востоку и югу от Антиохии. В этом деле поддержка Константинопольского императора оказалась-бы как никогда приятней его-же противоборству, ведь Боэмунд отнюдь не оголтело полагал, что Алексей сможет вернуть земли Антиохии под крыло Константинополя, когда остальные войска покинут город. Вспоминая былую присягу императору, Боэмунд изощарялся в достопочтимом следовании любым указаниям Алексея, взамен на имплиментацию законного владения Антиохией за Боэмундом. Думал и о других землях, но как отказать себе в утешении оторвать кусок-другой от любезного друга...
Алексей в известной для него манере отвечал на послания новоиспечённого князя словами "Да", где могли с тем-же успехом стоять и слова"Нет", а такие риторические конструкции как "если нечто предпочесть с вполне уместной долей вероятности", "Да минует нас град стрел и старческая немощь, а дела сложаться к успеху", или "Во вяском случае задачи по осуществлению, должно, как и многие другие, требуют принципиально всецелого участия" слетали с пергаментов Алексея подобно перхоти с головы себорейного невротика. Уместно отметил по поводу слухов, что Боэмунд желает искать известную конфиденцию у Алексей Комнина, Готье Нищий Петру Пустырнику за кружкой вина, зевнув: "Рим и Константинополь - сиречь другу другу как отец и сын, а церкви Римска-а-ая и Константинопольская как две блудницы, одна из которых во сне задавила сына и забрала у другой живого, а нынче обе клевещут сами на себя"...
В ноябре 98-го Раймунд и Готфрид Бульонский всё-таки вывели свои войска из Антиохии, положительно внимая голосу Святого долга перед порабощением язычниками Гроба Господня. 23-го ноября Раймунд осадил Маарру. Боэмунд, оставшись в Антиохии некоторое время заставлял красноречивых писцов составлять поздравительные открытки Алексею Комнину, однако, оставшись без своего "недалёкого" соперника Раймунда впал в гнетущее чувство бездействия. Кроме прочего власть Боэмунда после отбытия остальных французских войск явно упрочилась и не взывала в бароне желания добиваться постылой усмешницы. Одной ночью, когда плеглые бахромистые мотыльки, залетевшие через балкон, показались Боэмунду перламутрово-разноцветными, короче под пияхом, филёры Боэмунда доложили ему, что под Мааррой войска Раймунда раздобылись у местного населения, ограбив один караван, и несколько богатых селений, вдоволь пшеницей, ячменём, маслом, сыром, двумя тысячами овец, без особого напряжения. Боэмунд выдвинулся к Маарре, чтобы помочь братьям по вере, терпящим нужду. 11-го декабря Марра была взята с одной стороны Раймундом, с другой войском Боэмунда. Город был вычащен до тла. На протяжении месяца войска Готфрида, Раймунда и Боэмунда оставались в пределах сожённого города, чтобы подготовить припасы для последующего направления к Иерусалиму. Христьянское ополчение теперь повернулось не только сердцем, но и лицом к Святому граду, и причиной тому явилось пророчество, произнесённое Готье Нищим 10 января, и гласило это пророчество, что епископ Адемар Монтейский, оказывается не скончался 1-го августа от страшной болезни, изувечивший так лицо праведника, что даже заплаканные горем рыцари не могли без тошноты смотреть на епископа, но жив, и пребывает среди войска христового, оберегая настоящих воинов меча Господня своей блюстительной волей и святостью.
- Во тьме солнечной, когда зенит поворачивает на склон горы, в кристалах от лучей светила небесного завиделся мне силуэт одиногого странника, похожий на огниво в туманной оседлой дали, покрытый фрактальными кружевами из пепельных соцветий виноградника. И человек этот идёт, словно не замечая меня, а я укрывшись пологом палатки лежу и присматриваюсь отшельня к ангелу, проходящему мимо клина. Застучал дух во мне, подскочил к горлу плач, ибо узал я ангела небесного, светящегося в солнце! То был епископ наш Адемар Монтейский, и зримо ощущалась сосредоточенность его взора, опечаленность и досада застывшая в щеках. Глаза Адемара, когда он встретился со мной полыхнули, как полыхает от лета рожь, я чуть не потерял сознание. Тогда Адемар Монтейский, заметив постигшее меня иступление сказал суховатым, как обычно у него, чуть стерхающим голосом: "Видно мало вас наказывал Г-сподь за многие безпомерные грехи и малодушие. Лежите тут, как лилии купельные на болоте, кулями присыхая к сарацинской отраве. (а я тогда попробовал ну, того, чего они там курят) Зачем не идёшь ты отрок в Иерусалим, чего медлишь несдобушка, Готье? Пока не двинется войско с ополчением ангельским, зло и пагуба, захолустье будет обиталищем вам!, а черви разукрасятся кровью!!" Тут Адемар пошёл дальше к горе за крепостью, а меня охватил растекающийся по всему телу озноб, локти онемели и голова закинулась за шею. А в небе плыли тяжёлые облака, лениво, с зевоцой"
13-го января Раймунд совершил прямое паломничество босиком из Маарраты в Кафартабу. Пробыл там три дня не стесняя себя в молитвах, постясь и открывая суету страхов своих перед В-севышним, отталкивая катарсис смущения и с энтузиазмом разводил в душе пламя единого соучастия с Христом, чтобы до конца ногтей своих выполнить задуманное, чтобы совершенным оказалось поступь праведника тщедушного в один ряд с поступью сильнейшего из смелых.
Тогда-же Боэмунд отказался от отравленного вина, и когда две собаки, попробовавшие кусок мяса, вымочённого в вине сдохли, Боэмунд скурпулёзно обдумал свою блжайшую участь в Святом граде. Никаких особых чаяний на престол Иерусалима Боэмунд не питал, впрочем в большей степени его волновало Б-жье содействие в удержаний города Антиохии, власть над которым показалась Боэмунду чрезвычайно обременительной. Боэмунд всегда помнил, насколько он предан Христу, и эта с младенчества чистая, игриво-итальянская вера, беззаботная, и в то-же время полная неясных желаний воссоединиться с Христом, здесь, на земле сарацинской казалась настолько корыстной, что Боэмунд пугался многих своих мыслей, мимоходом ловил себя на тревожном подрагивании указательного пальца и мизинца на левой руке, зол был к собственному эгоизму, который раньше считал ни чем иным, как способом достойного достижения поставленных целей. Боэмунд вспоминал как по его приказам сотни нормандцев гибли вместе с французами, но с полной уверенностью не мог себе признаться, что Дух Г-сподний примет аппулийца с таким-же подрагиванием чёрно-коричневых бровей, с каким его нянька журила Боэмунда за шальные глупости. Но вот в чём уверен был Боэмунд со времён взятия Никеи, что слава всегда достаётся безграничным в вере и самым добродетельным из алчущих.
"Так устроен мир людей. Целесообразность поступков тупому французу не объяснить, как не объяснимо всепоглощающее доверие к Раймунду, не взирая на то, что почти все высмеивают глупость маркграфа, но фанатично следуют за ним. Они так-же хорошо, как из тысяч голосов леса охотник слышет один резноречивый хруст ветки и напрягается, рисуя в голове образ крадущегося волка, так-же и они чувствуют, что я предам любого, ибо я научил сам всех этих надменных щипцов лошадиных грив так думать своими поступками. Милосердный-же к тем, кто желает верой и мечом служить отмщению за Гроб Господний, Раймунд... Ему вообще ничего не нужно делать, я сам ему помогаю стать королём Иерусалима. Я делаю за него грязную работу, не в силах отогнать свой страх, коварную крысу, с красными глазами, которую не могу забыть в подвалах поместья, что буду наказан за эти грехи Христом. Да, наверное я буду наказан, ибо я дерзновенен, а Раймунд - окрик одичалой вороны, курица золотая для них. Возможно мне необходимо оставаться в тени этого скудоумного фанатика, но кто позволит замолить мои грехи, разве не найдут они что сказать о бесчисленных жертвах, когда займут Иерусалим. Укажет перстом любой на Боэмунда. Так не лучше-ли своё царство построить здесь, где червяк-Алексей скоро сдохнет. Да будет так. Пусть славой пользуются милостивые и праведные, но я решительно сделаюсь праведником в глазах других, но только чуть погодя. Здесь это не осуществить и Римская церковь не пошлёт своих претензиатов, пока сильная рука не приготовит в центре Азии нагретый альков. Не знаю что делать. Будет так, как Г-сподь решит."
Февраль ознаменовался взятием небольшой крепости Аккар. Боэмунд оставил сопричастные силы и через Латтакию возвратился в Антиохию. Есть такие воины, для которых вид крови доволен так-же как вином обагрённые страдания, знамёна - салфетки, помогающие стереть жир врагов. К таким воинам отнасился отряд Гундомара, по заветам Боэмунда примкнувший, как и несколько других отрядов к войску Готфрида Бульонского. С солдатами войска Раймунда, как и всегда, отряд Гундомара пылал насмешками. На горизонте закалённого воинства Христа, уже изведавших страдания, раны, болезни, укусы скорпионов, надоедлевх гнид-вшей, которые сыпались недавно на рыцарское войско как ливень, теперь-же стали водой из камня, забрежжили новые перспективы. "Собак Шайтана" стали боятся все здравомыслящие люди, строго следующие молитвам, но и ведавшие коварное острие железа. Пётр Пустынник не даром забрал из Антиохии всю пурпурную парчу. Новенькие, не измазанные и горящие ярким розовым отливом, внушающим побагровение вен, и бело-синий отлив щёк, кресты раздавал Пётр рыцарям, чьи сюрке менялись тем временем от старых, выцветших венгерских тканей на плотный суржук льняного полотна. Нарезал алеющех крестов из пурпурной парчи Пётр уйму. В кожанные, железные, клеенные из дратвы наплечники многие рыцари клепали кресты в кузнеце Кнута. Кресты окрашивали красной краской. Готье Нищий окуривал рыцарей вкусным, оттягивающим духом из фимиамника, а епископ Арнульф благослвлял именитых представителей войска отпущением грехов и напоминал о страстном искуплении грехов челоеческих Христом. Голос немного тучного Арнульфа стелил блаженную пустошь перед обозом Петра Пустынника густой печалью. Чуть вздрагивая, Арнульф золотил колектентон своего голоса и застывал в воздухе мечтательной грандиозностью. Арнульф хорошо помнил церковние песни, и они так мягко отдавались в ушах рыцарей, с детсва почётно стоящих в непосредственной близости у алтарных ступеней. Много кто остался без нашитого креста на груди, но почему-то все начали носить кресты на плащах. Нет, не щегольски, как это происходило в начале паломничества, вопреки. С глубоким убеждением, зная все тяготы тяжкого подвига, осознав свою судьбу и нелёгкость того креста, который возложен на них.
В середине марта войска Готфрида, Раймунда и Роберта Фландрского подобрались к Триполи.
За городом рыцарским эскадрам встретились отряды турок и арабов под предводительством Шайхаза.
неожиданность подобной встречи, однако, ни в коей мере не застала опытное войско Готфрида в расплох. Готфрид пренебрёг перегруппировкой отрядов и направил передовой форвард войск прямо в гущу кавалерии сарацин, причём сделал этот так дерзко и нагло, что мусульмане в который раз усомнились здравомыслию этих рыжебородых франков. Раймунд из Тулузы остался прикрывать тылы войска Готфрида и Шайхаз послал части сарацин обойти клин Готфридского войска с боков, Раймунд поспешил разорвать попытки взять в ножницы эгиду Готфрида. Войско Готфрида тем временем побросали луки и подняли пики, решительно вторгаясь в кавалерию сарацин. Две армии смешались, словно два бурлящих потока, выплеснутых из опрокинутых пивных бочёнков в трактирной неурядице, и когда эти потоки столкнулись, раздался рёв мечей и киллиджей, щитов и пик, шамширов и зубов, эхом отразившихся в холмах Трёхградья. Некогда невзрачные, покрытые квадратными жилищами холмы Триполи озарились стрелами солнечных лучей и пурпуно-золотым блеском. Кровь, упадьшая на белые от выступающей соли со Средиземного моря камни; на твёрдую как дублёная шкура землю, слишком давно не получавшей свою порцию влаги; кровь, стекавшая с порубленных мышц и человеческой плоти на треснувшую глину, так и летели в разные стороны. Окресность Триполи разразилась истошным гулом захлёбывающегося вулкана. Земля словно не хотела принимать в себя кровь, несущую в своих брызгах стоны изувеченных тел. Арабы дрогнули и ужас покрыл морщины бывалых воинов. С Алла ашкина сарацины разрубались пополам и оставались изуродованным скопищем плоти в сёдлах безумных лошадей, дрыгались от скачков, стекали крвью, ошмётками мяса, саблями, скользавшими из пересечённых жил руки. Арабы не всилах были повернуть свои отряды, теснимые клином Готфрида Бульонского. Крики воющих солдат французских племён смешивались, горячили отъявленный дух и заставляли серые от пыли лица гореть яростными белками глаз, пока две армии - Готфрида и Шайхаза вгрызались в плоть друг друга, разящие удары клинков застилали уши надрывным звоном. Уроборос хохотал. Топоры разрубали плечи, впивались в рёбра как тесак мясника. Килиджи сарацин оставляли красные шрамы на лицах франков, и гладь их давно покрылась сукровичной жижей. То там, то здесь валялись искажённые болью тела с воткнутыми полуэксами в животах, под копытами лошадей ждавшие смерти. Разорванные руки, ледвеи перемалывались между ног боевых коней, отлетали и заполняли сухую фригану болотом крови. Моргенштерны раскалывали уворачивающиеся головы сарацин, лицевые кости ломались, а на извершии французских мечей оставались куски человеческих зубов и челюстей. Вскоре неровное поле битвы за Триполи стало похожим на растревоженный муравейник. Засохшая от знойного солнца почва смешалась с жирной от крови глиной, извесняк камней почернел, а серый пепел на обрывках полотнищ, палладиумов и знамён, прожённых тучами огненных стрел, напоминал рой диких ос на арабском базаре. И осы эти несли в жалвах отнюдь не сладкий нектар пыльцы, но солёную кровь на острых жалах. Ярко голубое небо потемнело над головами сражавшихся, головы сарацин и французов сделались подобными сами себе, запёкшаяся грязь в зернистом поте обагрялась зияющими ранами, головы с лицами искажёнными смертельной яростью и предсмертной агонией, с глотками разъятыми, с ненавистью отуплённой, лица чёрные, как у Озириса, явившегося из бездн преисподней в горбатой долине. Плечи и спины смыкались, сползали под ноги лошадей, извергали крики и стоны, вновь бросались друг на друга. Возобладал над дружиной христиан неукротимый гнев, крепкая ненависть супротив мусульман. Неотвратимо преследовала сарацин гибель и оробели арабы, отступив. Уставшие воины Готфрида добивали корчившихся в боли турок, воины Раймунда заменили раненных и тоже принялись добивать оставшихся на поле сражения сарацин. Кровь настолько густо поплыла к реке, что и в самом городе, питаемом этим источником, вода сделалась кровавой, наполняя сквозь решётки городские цистерны. Ужас от этой стычки запечатлелся в жителях Триполи подавленным бессилием и безнадёгой. Вопрос возникает, почему Шейхаз не усилил командование военными подразделениями командирами, самыми жесткоми из других. Зачем в бою пытался сохранить войско, когда отступление спасёт многих, но при отступлении и многих потеряет. Да просто командиры малодушничали. Заботились о человеческих судьбах так, как мужик, заботится о том, как он может выглядеть. Плохо это, но так поступали мусульмане в первом крестовом походе. Могли сражаться с одурелым войском французов и сражались со многими мыслями. Видеть не могли, что войском Христовым управляет Христос, а не смотрение в собственные мысли: - Как-же язычники могут праведным мусульманам нечто противоставить?" Хлипкая вера была у мусульман, разряжённая и неропотная, ибо француз верил в то, что прав, кричал об этом, а мусульманин сначала кричал, а потом сталкивался с тем, что перед смертью не прав.
Впрочем стены Триполи показались многим рыцарям непреодалимыми. Оставив около Триполи подразделения Готфрида отдыхать после кровавого побойща в каменистой долине за городом, Раймунд двинулся на пополнение запасов в дальние уголки Трёхградья.
Взять город штурмом представлялось делом крайне утомительным без осадных башен, зато в окрестностях города наступал сезон сбора плодов, поэтому и в христьянском войске недостатка в кормёжке наблюдать не приходилось, и больше сказать, наступили дни изобилия. Вольготно пасущиеся стада овец, быков и верблюдов повсюду встречались в районе Трёхградья. Селенья с радостью отдавали христианам до верху набитые корзины с бобами, молодыми финиками и огурцами. А вскоре должен был созреть ячмень. Вино в окресностях Триполи оказалось откровено говоря не весть какого качества, впрочем после годичного мытарства под стенами Антиохии и такое вино показалось воинам небывалой наградой, а главное благоговеющие перед рыцарями язычники охотно делились вином в изрядных колличествах. Об осаде Триполи приступом всерьёз помышлял может быть лишь Раймунд Тулузский, остальное-же содружество обручённых с Христом поспешило предаться радостям обжорства и тёплоприимством местного населения. Как обмолвился по этому поводу Эмиль Вейлар рыцарю Уроборосу: "Не-а, сирийки конечно красивые, что не говори, и груди у них как фиги, однако в постеле словно спящие мухи. А насчёт азиаток одно могу отметить - пищат как мыши, зато в ебле бесподобны. А армянки ненасытны, но черны как моя жопа. Что до русых венгерок - эти высосут из тебя все соки"
Короче говоря в окрестностях Триполи объединение носящих алые кресты Петра застряло на месяц. Боэмунд Тарентский, тем временем кое-как пытавшийся наладить связи с Константинополем впал по отнашению к своим своим союзникам на сирийских рубежах в сугубую мнительность, ибо прослышал, что войска Готфрида и Раймунда осели под Триполи пухлобоким мешком, и хотят организовать на богатых урожаем землях своё собственное княжество. Давно питаемые надежды Боэмунда овладеть всем ближним востоком казались теперь барону тщедушным и россыпающимися. Боэмунд отослал к Триполи своего брата Танкреда, дабы возобновить дух христиан к походу на Иерусалим. Апрель прошёл в приятной неге мелких стычек с отдельными отрядами мусульман и хлопотах по запасу провианта. И без того, по большей части, рыцарская дружина представлявшая собой сборище авантюристов, отъявленных грешников, обедневших пройдох превратилась нынче в толпу праздно-шатающихся пьянчуг. Иеруил Мареша с Симмоном магом поставили палатку, где каждый мог обменять что угодно, на дело, хорошо ободряемое хлебом и вином. Одушевление былое под Триполи спало с боевых товарищей по оружию как бельмо с глаза. Король Триполи, подчиняясь советникам, поспешил наладить с командующими "Шайтановой стаей собак неверных" французских положительную номиртарную адвокатуру, с целью откупиться от жестоких изуверов. Отсылал мелких торговцев в войско крестоносцев, чтобы те как можно убедительней описали дружелюбный нрав жителей Триполи, самого короля, закрывших город от Христа, лишь за тем, чтобы сбереч жён и детей от возможного избиения. Король Триполи обещал христианам, что город может доброохотно поделиться с осаждающими теми малыми щедротами города, которые имеются в наличии казны, и при удобном на то стечении обстоятельств, гарантированно снабдить войска христиан требуемыми возможностями для их основного паломничества в Святой град. "Чистого неба, душистого хлеба, зелёных путей и жизни, сладкой как инжир" прочил в будующем король Триполи всем христианам. Аркадишим - называл Готфрида и Раймунда. Писал и так: "Зачем вражда между львом и леопардом. Мы - люди. Доброжелательствующим нам, нам радоваться предстоит по чрезмерной доброте человеческой и щедро быть умилостивленными быть, так и это не противоречит человеческой натуре, да награждены вы будете от имения моего, насыщенными и напоёнными, как и пребывают в наших стенах 300 христиан, нужды имея лишь воссоединиться с братьями своими, ибо устали уже от всех благ дворца нашего, но не превыкли к такому обилию их, скорее-же весть чистую и против лукавой о наших бесчинствах желают послать товарищам своим. Респекствум за вас и мысли на благо ваше настроены от всего Триполи, пусть не упущена выгода будет от нашего единения, да и процветания мы желаем так-же усердно, как неутомимой надеждой овеселям себя и подданных наших, что царство безмятежное и у вас устроится на веки вечныя. Да отвергнут будет зложелатель всякий от стези и престола вашего и обёрнут на прах свой. Покуситель Кербога, простёрший руку на добродетили ваши - и нам враг. Пусть не у вашего порога, не у нашего - зачем нам. Сколько ещё нам находится как звери, ожидающие кто первым решить пролить кровь. Зачем не быдь друзьями. Мира и правды вам!" На что резонно заметил, уже перенёсший пару смертельных недугов в этой земле, Готфрид Бульонский: "Кто-же это те, которые во время изобилия добивается дружбы? Разве перекупщики только."
Торги по преференциям от Триполя продолжились.
Пётр Пустырник и Готье Нищий получили от Танкреда золото из Антиохии, для продолжения проповеднического подвига.
Наступил май, а с ним и пресыщение. Вино кончилось, проповеди Петра возымели успех среди рыцарских эскадр, дисциплина вновь приобрела актуальность.
Фульхерий Шартрский, проходя у кибитки Симонна мага обратил внимание на колдуна Жменю, вспоминающего с закрытыми глазами, чего там молвил Шаммай Гилелю на счёт прерванного произнесения Амиды хоть даже на башне, поскольку произнесение на миноретах Корана считается у мусульман вполне пристойным занятием, чтобы многие услышали голос, обращённый к небесам, и если молитва, забытая на башне остаётся не прочитаной, то нельзя ли просто сосредоточить молитву со многими людьми-человеками, чтобы она достигла Т-ворца. И простое рассуждение, что, если один человек так может благодарить Тв-рца за всё то благо, что он существует багодаря Тв-рцу, то единый Г-сподь может ли принять такую молитву, если Царство его есть. Все создания Б-жие должны благодарить Тв-рца. Тогда даже самая искреняя молитва не достаточна, но если-бы мы понимали всю благость не только мира, но и всего соединения, окружающего нас, то смогли-бы стать единым целым с Творцом. А молитва на высоком месте должна быть произнесена, иначе нет такого места, где её Г-сподь не услышит. На высоком месте должна быть произнесена молитва так, как она должна быть произнесена, а всё прочее - вступание в аргументы собственные, противные человечеству, кого Г-сподь усмотрит - не понятно. Не пресекай молитву, и если произнёс её там, где позволено, пусть будет молитва произнесена.
Фульхерий, плюнул в даль, но его плевок почему-то оказался возле колдуна, посмеиваясь сказал: - Нет, ну вы только поглядите на него; В то время пока всё прогрессивное человечество пытается потуже набить серебром свои карманы; по-жирнее отхватить кусок к столу, находятся юные, не затуманненые рассудком умы, которые гоняются в мыслях за молоденькими девками и грезят нежными поцелуями! Этот-же сидит и Тору изучает...
Колдун хотел было ответить Фульхерию, что вовсе не Торой занимается, а спорит с Талмудом, но ограничился вопросом: - Эй, хабиби - пёсий хвост, ты Петра Пустырника вечером пойдёшь слушать?
Фульхерий: - А чего желаем мы - Долгоденствия, отнюдь, но мудрости.
Колдун: - Хряпнул уже что-ли?
Фульхерий: - Так ведь собрался нынче запечатлеть очередные словесные выкрутасы этого Амьенского сапожника, стою-роюсь в запазухах седла, пергамент ищу, а тут ко мне Гундомар пьяный в дрызг подходит и за плечо теребит, спрашивает, мол кто я такой, видать с перепою не узнал писца. Я поворачиваюсь к нему и молвлю: "Хочу вступить в ваш отряд" . Гундомар мне: "В мой отряд? Ха-ха, да мой отряд давно глазницами лежит назад, и в аду им строят город Ингарат."
Колдун: - И чего?
Фульхерий: - Пришлось с ним выпить.
Колдун: - Нет Фульхерий, уговаривать конечно ты мастер, но чёй-то сегодня под ложечкой ноет. Не пойду я бредни Педро вашего слушать. Шлах с тобой. Иди других собирай на проповедь.
Фульхерий: - А где оружейники Гундомара?
Колдун неопределённо помахал рукой в сторону разрушенной смотровой башни.
* * *
Вечером 13 мая у палатки Петра Пустырника собралась тысячная толпа. Доспехи рыцарей плескались-играли в закате солнечными вспышками подобно перепрыжкам форели в лунную ночь. Солдаты из ополчения грузли под гнётом жары, нечищеных доспехов и кислой винной отрыжки. Застоявшийся воздух от Средиземного моря повис над меркавшими облаченьями воинов. Пахло ногами, грязным бельём и натоптышами. Изумрудным блеском засветились заселянные плоскогрогия долины. Дым от фимиамника узко вился над палатками интендантов.
" Уже то, что мы стоим у Врат Г-сподних заставляет меня взывать к вам, мои братья. Чё клюёте носами? Что повисли, как тряпка, которую баба после месячных выделений вывешивает на дворе? Неутешное горе охватывает всю перефирию телесную того, кто видел почести, достойные похвал, достигнутые вами, но теперь терпит полоумное бессилие, взирая как один шаг отделяет нас от цели и благостаной решимости отвоевать у мерзкого отродья Гроб Спасителя, Всеблагого Иисуса Христа. Чистосердечность многих их вас с переполнением сердца заставляет меня напомнить Б-жьему войску о распутном увлечении медлительностью. Зачем стоять, главу свою опуская перед трусливым арабом, зачем сидеть перед бадьёй с тестом, ожидая когда оно начнёт хлюпать пузырями, зачем вы терпете порабощения Святынь Спасителя нашего, доколе остаётесь подводным камнем, оросшем гнилью, брошенным толпе, неистого размахивающей золотым тельцом, когда смельчак уже владеет Раф-Сафсафех? Имущие гордость и слабые в утешениях к себе, сколько ещё ночей алчный шакал-сарацин будет настойчиго жевать челюстями и языком слюнным из колодца праведности душ ваших, как скоро узреете, что потрохами из искрящихся лат, поборники Хрита набьют себе рты хулительные и откинут кости ваши гробами для тел похотенья. Снопы искр и пламень ветра бушует в ушах моих, когда я слышу И'шу завывающую намазом, что некоторые из вас захотели остаться в Триполе, в этой пригоршне навоза и беспечной череды смены платья, но не желаете освятить себя короной Г-спода нашего, Иисуса Христа, очистившись и став овцами его на век. Козлы - вы черны от порочности желаний, бежите к голубовеким блудницам, но не знаете всей черноты их внутренностей, сводящих вас в могилы, не ищете преображения. Вы медлите, оставаясь ниткой на шее алчущего мусульманина. Я вам скажу что видел вчера во сне. А видел я предвечерний стан и миндальное дерево на котором хотел поветься француз. По дороге шёл мусульманин, гнида в наших волосах. Француз свил себе петлю и забросил конец верёвки на ветку дерева, а мусульманин спешил к намазу, перепачканый скверностью своей. Этот чёрный лицом остановился и Спросил француза мусульманин: - А ты зачем хочешь свести счёты с жизнью? Француз ему ответил: - А в чём твоя религия язычник? И мусульманин тогда прорёк: - Иду молиться, но ты опустил свои глаза к неминуемой смерти. Француз сказал: - Вот и всё! Тогда мусульманин захохотал шакалом: - Для тебя да. Но для нас в Исламе многое открыто. Вы представляете как эти язычники насмехаются над нами. И я вам поведаю: - Кто из вас думает, что жизнь тяжка и в смерти ищет утешение, тот подобен славному воину, которого облачили в доспехи, дали в руки меч, порабощающий врагов, и послали на Святую брань, но не стал тот воин честь искать - укрылся в собственных одеждах, снял броню с себя и уподобился мытарнику, чью грудь гнушается клевать облезлый падальщик. Ослы проходят справить на него нужду. Сидит, склонившись человек, стрела впивается в темя и вылезает через глаз. Увидте вы, достойные славы, что отреченье от Христа даст лишь погибель вам. Изныл Иерусалим под гнётом турок-сарацин, изгадили они наш крест и каждый день лютуют, разносят мерзкие хвалы своей тщедушной расторопности. Мерзавцы! Тогда как солнце лишь восходит для того, чтобы Святое воинство отбило у этих прихвостней трон, на котором покоилась недавно Слава Г-спода нашего. Обрящем-же милосердие Христа, или как стая жалких крыс, ничтожно станем предаваться лишь стенаньям? Вы покинули жён, детей своих, ради того, чтобы вина испить и в дом свой возвратиться неприкаянными скудоумцами? Кто из жён ваших скажет: "Пришёл мой муж, и для него постель готова, а дети, только лишь увидев лик отца, застигнут тебя щебетанием распросов о рае?" Неужели скажут жёны: "Спала я с тем, чтобы ты не смог приблибизиться к родному чаду! Спала, ибо могил не видела твоих, но ты принёс в дом радость?" Вы в немилость у жён впадёте соседних, если духа в вас нет завоевать кто, на что горазд. Кто сможет так придёт явить сие в дом свой, славу открывая перед людом, и быть без того гордым его заставит нижнее царство? Идёт тот муж непреткновенный, ибо в руке его победа, в другой мудрость, и разделит он славу между селеньями своими. Вы знаете Матфея: "Кто оставит домы, или братьев, или сестёр, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную" Так почему не ясен глас Святого писания для вас? Вы - язычники, клянущиеся перед идолом беспечности своей. Невзрачен ваш уют и стены крошаться пред бездной ада! Но скажу ещё я вам, погрязшие в уныние: Не любая война Священна, но уж если Священна, то обязательно справедлива. И Г-споднего приказания тут восе не нужно, достаточно духовного порыва и клича моего. Б-г редко управляет людьми непосредственно, подталкивая без фактов своего присутствия нас к деянию,ям, которые мы истолковываем как свои, поэтому и власть имеет право сама бороться с несправедливостью..."
Жоффрей Бизо покачал головой: - Закинул Пётр удочку далеко от берега...
- Так будте тверды, упорны как гора. Не мусульмане к нам придут, но мы воздвигли сонмы туч над ними, и шепелявит каждый, встревоженно клич свой открывая, наткнувшись на меч. Благославенен меч Христа, молитвой защищнный, от зла язычников, великостью храним, и должен защитить альковы наши, вдов, сирот и вообще - всех слуг Г-сподних! В этом наше славное прибежище и мощь триумфа над землёю. Достойными сред прочих архоимников вы станете, огромный промысел за вами, и лишь накинув нитку на шею мусульманина - вы станете руководить их сонмищем. Зачем и почему вы не имеете верёвок прочных на своих руках. Евтихов - вы отринте, как друга, помышляющего спать с твоей женой. Немедленно Несторианство удержите от своих ушей. Гнёт сарацина побеждён, осталось лишь накинуть в главы петлю. Потом из мерзкого отродя их останется оброк для нас. И говоря, что весь восток обещан нам Христом и церквью, я верю, что и путь-пускай из вас лишь тот обрящет, кто возымеет в душе намерение двинуться на Иерусалим, окрасив лоб свой крёстным знамением, и не двинется на запад, пока не придоставит веские основания о том Вс-вышнему, и принесёт себя в жертву живую, святую и весьма угодную. Пусть те из вас, кто нынче кровью своей нанесёт на лоб крест будут завтра сражаться с дьяволом, когда-же победят его, возвысится над Иерусалимом знамя, и будут знать теперь, и вы - свидетели, что сядете у трона Спасителя, обагрив страданьями спасенье ваше во века веков!
И действительно, некоторые из рыцарей стали резать ладони ножами и красить кровью лбы. (Я бы так и сделал, еслибы не жидовствовал.)
- И вот уже приблизился тот час, вы видите, уже мы у порога врат стоим, не поощряйтесь сухостью во рту - вся жажда в ваших мыслях. Возьми паломник крест свой и неси, пойдём за мной. Не будет впредь Антихрист воеводой нам, далёко в Антиохии загрыз рожденья пуповину своего. Нет, не воюет Боэмунд с кровавым племенем арабов, не снимает глав с мятежных аттабеков мусульманского Масула, не нужно ведь ему разить и расхищать змеиные ухотбища и гнездовищья. Нет, не раздавит он и скорпиона, поскольку дух его запряжен мусульманами. Облака на небе появятся зарделые, пернатый хищник просвистит, устав выглядывать траву, как бабочки завьются в карнавал лихие отблески заката, в неутомимой пляске искр скажу вам: - Потерял престол Восток, грядёт Спаситель наш, и мы не будем медлить!
Пейн Мондезирский похлопал по спине Эмерта, брата Эмриха: - Сколько Петру, как думаешь, заплатили за всю эту билеберду?
Эмерт: - Пожалуй, я пойду брать Иерсалим, лишь бы его больше не слушать.
Эмиль Вейлар: - Дураки, мне заплатили, а я нищий! А он - правду говорит. Он - вещет правду...
- Клеветники, отрава ваша поядающая жилы - пусть сгинут из войска, пусть сгинут из земли Святой. Остаток наш с крестом на лбу дорогу сам себе расчистит к покоянию, и завтра те их вас, которые носить пожаловали крест не только в сердце, но и в разуме своём ободритесь, вас ждёт победа и несметные богатства, оставте богохульников, которые не обагрили кровью лоб - их общество претит нам, и остануться они до века ублюдками, рождёнными средь нас. Вот слышете вы все, как на стенах Триполи свистят, разноголосят в улитку сложенные языки смердящих сарацин? В их ртах трубы дьявольской слышаться напевы! Проклятья насылают на Христа, хулу на Б-га, где им! Содомские ослы, гнусавые гиены, чртополёты-чароплёты, исчадье ада собралось пред нас, их пасти словно гнойные отверстия, кричат, стенают, скачут голосами. Но Б-г Всемилостивый нас простит, не даст погибнуть от жестого кинжала мерзких глоток. Ликуйте, кто принял и верой в муки низринул себя, для спасения всех человек, не мойте как Пилат Понтийский руки, вступайте в бой с несметным полчищем и раздробляйте кости, на смерть идёте, но смертью вы спесётесь. Идите-же, единодушны будте в вере, в упорстве и хранимы будте, когда истленный дух попросит о пощаде - обманывает вас лишь сатана. За веру и труды христьянсва вы спешите, не будьте наименее успешными средь тех, кто на алтарь положил многие богатсва, теперь-же алчет словно бес собачий в желаньи нас переубедить. Жгут в ямах тутовым огнём, поленья подгребая, разводят пламень для христьян, коварно обирая малодушие иных. Превозмоги свой страх и вечность будешь в почестях купаться, пока не истлеет всё воинство небесное; и небеса свернутся, как свиток книжный; и всё бесчинство их падёт, как падает лист виноградной лозы; и как увядающий лист смоковницы. О чём Ишаягу знал в тридцать четвёртом слове. Но знайте, что арабы поклоняются ослам! Ваад - у них мужчина-идол; Савага - женщина; Йагус - лев; Иаук - лошадь; Наср - осёл. Таковы их личные претензии. А Алексей Комнин - химера трёхглавая, да и хуй с ним.
- Ага-ага, посмеялись рыцари, чьи желудки норовились откушать вечерней трапезы.
- Так что, пойдёт ли кто из вас стяжать победу на язычником? Земля, вы знаете, перевернулась подобно гончарному кругу среди нас. Кто-то помышляет о хлопотах своего именья, кто-то просто устал воевать, некто думает, что переждав, войдёт в Храм Б-жий и будет молиться, предав других... Но я вам заявляю: Мот и прощелыга тот, кто думает, что на суде объявлены будут виновниками другие; В тонкое плотоно савана будут одеты уставшие, но плетьями изувечными в огне ада будут награждены; золото и драгоценности окажуться на шеях блудниц. Кто отправлял корабли из вас к Яфе, чтобы припасы ждали своего часа к осаде Иерусалима? То-то-же. Никто не позаботился, кроме Готфрида. Язва Боэмунда - в Антиохии. Поэтому наследую сказать вам ещё нечто: Кто строил себе корабли для перевозки товаров - питается плодами рожкового дерева; кто таил рукой своей закрома для других - открыл руку для позорных подаяний; кто оберегал во дворцах край зеркала от падающей луны - пойманых воробьёв продаёт шаурманщику за лепёшку; кто арфу слышал и орган запрещал - мусорные кучи ублажает хриплым свистом; начальник гостинцы - спит на земле; разбрасывающий деньги сквернословам - охраняет пивную, где слова скверные - раздаются повсюду; властитель моря - шьёт мехи из козьих шкур, чтобы продавать их за стакан воды; чеканщик царских украшений - вытягивает прут для решётки своих тюремных окон; кортавый щёголь, дарящий сотни груд сокровищь - ублажает горло кружкой. Кем стала ты Иудея-старушка. Всяк потешается над тобой. Горшечники, изготовители сладостей, эмалировщики, ловцы птицы и пивовары... Там те, кто в жизнь не ведал духа исхода! Так будем ли победой их взыскать? Тогда оставим всякое смущенье, и завтра возьмём Триполи, оснастимся съестными припасами, чтобы впроголдь нам не жить, пойдём и завоюем престол востока. Как вам такое предложеньеце? По каждому из вас на сотни взоров земли! Будем править милостью и правдой! Завтра пойдёте вы ревность крестить неправедных. Возьмите-же с вечера ревность свою, твердь сердца пусть вообушевляет вас к отмщению к кощуннику. Облечётся в брунные доспехи ладные, праведность возложет на себя. Нелицеприятен суд! Но ты непобедимый щит возьми с собою - истину, о которой спросит червь, зачем возникла она? Строгий гнев, Христос изростит его как меч, и мир с Ним ополчится супротив безумников. Не робщем ли мы с вами об аде? Понесутся меткие стрелы молний из облаков, как из туго натянутого лука, полетят в цель. И как из камнемётного орудия, с яростью посыпает град, так и мы придём, красиво оберегая пути свои. Вознегодует на язычников вода морская и реки их свирепо поглодят, реки из крови откроют лона свои, вихрь развеет их. И ныне пагубник не ведает, что свет Святого града опустошит все ваши грехи, которые повергли белый снег душ ваших в чистоту, излучины престола сильных. Ёй воины! Плач Гаваон, Кефира, Бееров, Кириаф-Иарим, Вефорон, Азек, Ливна, Давир, Ермон и Асор - идёт на вас войско числом великое, что сор. Окрепла сила христиан против слуг Муслима, окрепла сила, кончина их неумалима! Возгрядем вместе мы одной стеною язычника-араба с мест святых изгнать. Остынем, нет, им нашей милости не испытать! И сокрушим, до тла сожжа нечистые престолы, поелику сказано в Священном слове: - Сокрушу опору хлебную вашу, тогда десять женщин будут печь хлеб у одной печи, чтобы не тратить лишних дров; и вы станете есть хлеб, но не насытитесь. И уничтожу Я возвышения ваши, и разрушу солнечные кумиры ваши, и повергну трупы ваши на распавшихся идолов ваших, и возгнушается душа Моя вами. Обнажу меч вслед вам. И поселится в сердцах ваших робость. И будет преследовать вас шелест колеблющего листа, от ветра будете в ужасе вскрикивать и бежать, хотя никто не будет гнаться, и спотыкаться будете, и не станет силы в пригоршне костей противостоять врагам вашим. Тщетны будут усилия ваши и пылью покроются руки и ноги " Так пускай пригоршня ваша будет и в моей!
Более поздних речей Петра Пустырника нам не известно, поскольку, когда войско Раймунда, Готфрида и Роберта достигло Иерусалима, красноречие Петра из Амьена внезапно укротилось.
Утром 14 мая войска Готфрида и Раймунда вновь обратили свои мечи и копья к Триполи, а командиры отрядов шумно матерясь, криками принялись перестраиват первичную дислокацию, отдельные части послали на штурм крепости. К полудню король Триполи наконец достиг вожделенного им соглашения с Готфридом и Раймундом. Осада Триполи была отложена под значительную контрибуцию от добрых жителей города в виде ослов, лошадей, провианта, железа, какой-то парчи для шатров, прочим необходимым для дальнейшего продвижения к Иерусалиму. 15 тысяч бизантов компенсации вполне удовлетворили нищую казну Раймунда. А кроме того, король Триполи пообещал кинуть ислам и принять христовую веру, вопреки Константинопольскому патриархату, если его притязание на главенство во всей Сирии будет обеспечено помощью и силовой поддержкой со стороны Христового ополчения. Готье Нищий сложил об этом легенду. "Однажды, в одном мусульманском городе, в котором все были сыты и довольны, но не знали страданий Христа, несколько молодых парней заключили обет, что пойдут в горы за городом и будут молиться, голодать, держать строгий пост, пока Аллах не пошлёт им Своим провидением еды, дабы узнать веры знаменье, что их молитвы принимаются Г-сподом. Смокв сушёных даже не взяли с собой, уповая на молитву. Ушли, голодали целую неделю. Шалаши построили, чтобы ночью не замерзать. Один из этих молодых парней, которого звали Джалал аль-Мульк, разочаровался проводить дни и суровые ночи в горклом стенании и журчании желудка, отдающегося в ушных раковинах, но поспешил вернуться в город. Поел, попил, поспал и решил подшутить над постящимися товарищами. Ночью Джалал выдвинулся из города, подобрался к лагерю постившихся и протянул между шестов, которыми были отмечены границы лагеря верёвки. На верёвки-же повесил куски вяленого мяса, мешки с орехами, так высоко и кропотливо, чтобы зверьё, алчущее невелы, не могло достать эти куски. Положил у шалашей хлебные лепёшки. Проснувшись, остальные парни увидели вяленное мясо и лепёшки, и произнесли молитву Г-споду, Творителю миров, ВСЕМИЛОСТИВОМУ И СПРАВЕДЛИВОМУ. Поели и с чувством выполненного долга возвратились в город. Встретив Джалала аль-Мулька, его товарщи заметили ему: - Нам было послано вершение, ибо мы чисто молились и надеялись без меры ради спасения человечества. И было послано нам! Вот видишь, как всемилостево Г-сподне провидение, если искренне надеятся на Него. "Да вы что, рехнулись чтоли, это-же я вам ночью приторачил к верёвкам и мясо, и орехи, и хлеб, да ещё расположил всё таким образом, чтобы прочее зверьё, кроме вас, не дотронулось до угощений" - ответил Джалал. - Какой ночью? - спросили изобретательного юношу его товарищи, - Ты всего лишь посланник. Не ты, но на тебе Г-спода Всеведующего рука почила. А теперь, скажи нам: Ты соблазнить хотел нас вожделенным, впрочем мы видем, как ты в угоду себе высоко цеплял мясо на верёвки. А если-бы нам черёд погибнуть во Имя Аллаха, ты тоже бы побежал с целью вернуться посмотреть на растерзанные тела? Зачем, что-бы мы разуверились, или похвалили тебя за смекалку? Отныне мы знаем, где лживость берётся - в слабости тебя Джалал. От потокания своим желаньям. Эти парни стали христианами. А тот посланник самолюбивого естества сатаны, который похотливо желал возвысится над верой, сделался королём Триполи, и теперь помогает войску Христа идти дальше на Иерусалим, дабы спасти Гроб Г-сподень. Поэтому принята его жертва, он - муслим, пускай и лукавы его помыслы, принято послание его, жир и мясо, тук и чрево, железо и хлеб, и не умрём мы, и город его, всё, что в нём не умрёт, до тех пор, пока не взят будет Иерусалим. Всё и все, которые служат Г-сподней воли - есть посланники нам, во осуществлении преображения мира перед Гробом Г-сподним. А помошники в деле всяком найдуться. По воли небес. Они отсрочили для себя час молитвы, а орехи белки всё-таки расхитили"
Вознесение Г-сподне войска Готфрида, Раймунда и Роберта встретили на горах, испытывая жажду, тяготы ран и огромное сосредоточение сердец в Святом долге. Овец, полученных из окресностей Триполи порубили, а из шкур их наспех смастерили мехи для воды. И не напрастно. Приноровились любой их христиан ценить иголку и нитку, дабы сшивать шкуры. До этого не учились на ошибках. Горные пределы не осиливали. Кишка тонка. В третьей неделе мая достигли Бейрута, где запаслись водой. Сделали запасы достаточные. Двинулись к Сайде, потом к Тиру, оттуда к Акре. Крепость Хайфы хороша и благорассудно приняла строгих христиан. 29-го пятидесятница была отпразнована в Цезареи. 50 дней апостолы получали Святое учение, и христьянское войско шло, пересекая горы, двигаясь вдоль дорог, огибающих берег Средиземного моря, училось страдать от тяжких переходов и стропот, наследуя в душах Христа, ибо приблежение к Спасителю делало все невзгоды - мелочью, чем-то мало важным, обступательным и крайне определённым в разуме. Сколько внезапности и человеческой подлости приходится испытать на своём пути, когда каждый из людей, их коварство постигается через страх. Но лишь стоит крупице Христа зародится в помыслах человека, и тогда даже самый тяжкий путь для иного, покажется желанным и таким изнуряюще-счастливым для паломника, который сердцем понимает мир. Нет, не разумом, в душе восторгается идеальности мира, может идти по нему, делает то с благодарением и молитвой.
В июне, а именно шестого числа войско подошло к Иерусалиму.
Кавалерия Готфрида запылила к долине Иосафата по извивающейся в холмах дороге, оросшей по краям бежевым метельником. Конь Раймунда Тулузского тащился еле-еле, распаренный потом и июньской жарой. Раймунд рассматривал косорог, вытянувшийся вдоль дороги. Корявые кусты миндаля костлявым скопищем ютились на волне косогора. Озерца дикого ириса изредко встречались в серо-зелёной окружающей поросли. Казалось воздух вокруг оседел бледным, жёлтым от песка зноем. Хлопковые снежинки семян лениво плыли навстречу Раймунду. На одном из кряжей холма предводитель французов заметил старое склонённое дерево на котором, думалось Раймунду, точно повесился Иуда. Бельмо в левом глазу графа заволокло перламутровым туманом. За передовым дивизионом Раймунда в авандштанде фуражиров, обозов латников, кузнецов кемарил в седле и глава отдельного подразделения Боэмунда Гундомар. Кобыла под Гундомаром неожиданно мотнула головой от укуса шмеля, и Гундомар резко подскочил в седле, не открывая глаза, из дремоты хрипло прокричал: "Куда бля-ядь, всемеро защищать кавалерию!!!", потерел влажный шрамовитый лоб и вновь принялся кемарить. Лимбическая система истолкования сигналов в мозгу явно подводила Гундомара. Уроборос из нескольких клочков шерсти , на ходу, скручивал себе ручку для кинжала. Мутным веселились его глаза, на подмигивания друзей он отвечал покачиванием головы. Эмиль Вейлар сорвал несколько листиков стелющейся травы с жёлтыми цветками, лизнул плодоножку и сказал Жоффрею Бизо: - Трибулус трава называется, или голвёшки дьявола. Неплохой афродизиак, порошок из этой травы на силу мужскую влияет. Засушишь корешки на солнышке, растолчёшь в ступке... Жоффрей Бизо, сморщив нос: - А по мне, так горькая Константинопольская вода из перегонного куба - лучший на свете афродизиак. Симмон маг вдруг остановился, поправил квадратный кожанный кошель из чёрной кожи с красной звездой Давида на поясе, вздохнул всеми диапазонами частотных коллебаний воздуха, задержал дыхание, прикрыв глаза от всепроникающего света и выдохнул: "Ма тову огалеха Яаков, микенотеха Исраэль". Колдун Жменя хмыкнул про себя: "И этот двуличный пройдоха, руководимый собственными амбициями, ещё и продолжает настаивать на осуществлении своих-же планов..."
Филиберт из Бризы: - Глядите о други, вот он славный град лежит на холме Святом. Город Христа Иерусалим. И Святые апостолы обитали в граде сем.
Жоффрей Бизо: - Нахохлился как куропатка над яйцами.
В следующие полчаса перехода в долину Иосафата, в дымящемся травой-фуманой воздухе, колдун Жменя предался оффиляционным диссоциациям и стал беседовать в мозгу с неизвестным собеседником, что случалось с колдуном так-же часто, как приливы меланхолии у случайного путника.
"Люди не склонны жить чистым опытом, им легче загрязнить его предрассудками, добровольно принимаемыми заблуждениями других. На протяжении всего существования невежества вокруг Священного писания находятся страстные мизантропы-социологи, ссылающиеся на аторитет науки, доказывающий схожесть начала Торы с мифами разных народов Ближнего востока. Их, якобы неоспоримые исследования, говорят в пользу того постулата, что создание мира, зафиксированное на страницах Торы однозначно заимствованно в мифологоиях и представлениях о происхождении племени человеков в более древних культурах. Думали ли он, что разные народы не знают о друг друге? А думали ли они почему так устроены мысли? А думали ли они, что законы не ля мыслей человеческих даны, но для исполнения законов. Из чего выносится экстраполированный вывод о том, что создание мира, описанное в Торе не является чем-то новым, выше разума человека исходным принципом, приближающим человека к Т-ворцу мира, но вариациами на тему безрассудочных предположений, либо сокральным знанием из компиляций старых мифов, переработаннах евреями. А потому и всё, что написано в Торе - выдумка человека и не более того, фактических подверждений не находящая в думах отдельно взятого человека, как и мира в целом. Похожая логика, когда факты признаются сомнительными в рамках небольшого участка текста, тем самым утверждается, что и весь текст - враньё, прослеживается давно и явно лишена необходимости примерных доказательств. Сказал иной: "Всё ложь" - тут и сказке конец, никуда не попрёшь. Наука, бетенька... Вынул слово, - докажи его. Проще всего, подвергнув искажению истины. Так, если предположить, что, например человек, описывающий былое реальное событие, произошедьшее в гранатовом саду, утверждает, что гранаты были кислыми, можно усомниться, сказав: - Попробуйте гранаты в нашем магазине, они сладкие всегда! Поэтому, этот человек, который утверждает, что был в грановом саду наврал во всех своих речах. И никакого гранотового сада и не было вовсе - опиум для простодушных. А как-же гранаты, они, что кислыми не бывают? - Так логистика, фуры, нагруженные ящиками, быстро качуют по финансовым потокам, вот тебе и весь толк. - А ты возделователем сада был когда-нибудь? - Нет, зачем гранаты, есть и другие яблоки. Вполне достаточно многим свидетельства, что гранаты в магазинах - сладкие, а значит гранаты в магазинах появляются, а идеи из разума. - Ну так сделают тебя таскальщиком фиг в гранатовом саду. И похожая догматическая демагогия встречалась ранее, во всякое времена Каина, Кораха и до наших дней. Стоит лишь поселить сомнения в сердцах легковерных людей, утверждая на полном серьёзе, будто "учёные" достоверно доказали, что происхождение мира в Торе, есть только миф, подобный мифам других народов, как тут-же высказывается однозначный вывод: Вся Тора - ложь, а вера - опиум для народа. А чего они "учёные" доказали, а были ли они, в свою дипломированную очередь, свидетелями создания мира? Оказывается, что большинство сравнительных анализов напоминают старый анекдот: " - А вы Константин Аркадич в сауну ходите? - Я?, да каждую неделю по пятницам и субботам в обязательном порядке. Бывает и среди недели с друзьями надрываемся, если денег с халтуры скосим порядком, или барыги обошлят. - Ну а пивко, когда попаритесь пьёте? - Да и не только, водочку частенько потребляем, знаете-ли, так расслабляет. - Ясненько, а гетер местных после пивка, да водочки вызываете? - А как-же... Даже целый блокнотик с номерами накопился. - Ну-ну, а вы Григорий Абрамович, в сауну ходите? - Нет, я в миквэ очищаюсь. - Ну тогда вы импотент."
Что-же такое мифотворчество. Если смотреть на мифотворчество, как попытку объяснить окружающий нас мир, должны существовать объединяющие законы для различных древних племён и сообществ, похожие модели. Например, почему мужчины сильнее женщин. Нынче это можно объяснить с помощью принципа полового деморфизма, при котором женский геном сохраняет накопленную, общую для данного вида информацую, при этом женщина выступает в качестве своего рода банка памяти, запечатлевшего дифференциальные возможности вариативности генетических участков, если возникнет необходимость вернуть те или другие особенности, в случае изменения окружающей среды. Изменится условия среды, а способность выжить в изменившихся условиях уже хранится в хромосомах женщины. Поэтому норма реакции у женщин более уравновешенная и даже фенотипически не так различна как у мужчин. Женщины обязаны сохранять накопленную генетическую информацию как можно дольше на временных отрезках, поэтому менее агрессивны и запрограмированы в случаях критических изменений оставаться сберегать генетический материал рода. Хромосомы-же мужчин расчитаны на молниеносные изменения, насущные капризы климата, поэтому мужчины более сильные физически, обладают в мозговой деятельности предраположенностью на достяжение быстрых результатов, часто идут на самопожертвование, ибо жертвуя собой, выживает в итоге более слабые, или более успешные в критической ситуации особи, сохраняющие генофонд. Таким образом мужчины обеспечивают качественное изменения вида при изменениях окружающей среды, а женщины обеспечивают распространение необходимых изменений для всего вида, когда выживают наиболее подготовленные мужчины и оплодотворяют оставшихся женщин. Поэтому мужчины в основе своей более сильные, агрессивные и легко вступают в конфликты, а женщины более эгоистичны, но стараются сохранить себя и детей. Как это различие между мужчиной и женщиной объясняли древние люди, ведь нужно как-то объяснить положение, при котором мужчина властвует над женщиной, но будучи ребёнком, женщина влавствует над ним? А как? Ну к примеру: "Раньше Луна была больше Солнца и светила ярче. Луна создала женщин на земле, и женщины правили мужиками, но были бессердечными стервами, и очень унижали мужчин. Тогда Солнце востало на Луну, а мужчины сделались господинами над женщинами, стали править женщинами бережно и справедливо. И солнце светило над мужчинами". Вот вам, полюбуйтесь, пример, когда с помощью создания мифа вполне объясняется нравственнаяя подоплёка неравенства полов. А гром откуда гремит? Ёп-тить - Тэнгри в тучат хороводит, летает, да в бубен бьёт. А молния в грозу? Зевс громовержец гневается на своих детей, искры мечет щелкая пальцами. Вот и слушаёте меня дети! А жизнь и плодородие берётся с каких щей? Так жизнь нам стада овец и коров приносят. Давайте золотого тельца сделаем и будем ему поклоняться, раз наше благополучие зависит от стад и плодовитости быков. Так и рождаются миф из попыток объяснить окружающий мир. Теперь вспомните, что говорится об идолопоклонстве и создании золотого тельца в Торе. Каким образом слова Священного писания можно соотносить с выдуманными человеческими мифами, я интерисуюсь знать, кто вообще догадался пойти на подобные сравнения. Да такие умы, которые протвейн "Кавказ" пьют, в остром подпитии заплетающегося языка, называя "Кавказ" - Гавгав, что подвергают критике любую истину, извлекая из этого выгоду своей гордыне, чаще кошельку.
Ваэна катем верабуа.
Вот слова начала Торы: "В начале сотворения Всесильным неба и земли, когда земля была пуста и нестройна, и тьма над бездною, а дух Всесильного парил над водою, сказал Всесильный "Да будет свет" и стал свет. И увидел Всесильный свет, что он хорош, и отделил Всесильный свет от тьмы, и назвал Всесильный свет днём, а тьму назвал ночью, и был вечер, и было утро: день один..."
Можно, конечно, поломать голову над словами, данными древним людям, по поводу "сказал", что в современном языке звучало, положим, "присвоил код, создал программу", но мы не будем здесь занимается предположительными умозключениями, также как и скудомудроствованиями, уподобляясь "научным" теориям. Представим однако для сравнения с "огне-пылающими" словами Торы некоторые мифы древних народов. А зачем нет? Итак. Что по поводу сотворения мира говорили шумеры: "Когда не было ничего, была в пространстве одна гора. Вокруг плыли вечные воды дочери океана Намму, она и произвела из себя Ана и Ки. Ан и Ки ( потом превратившиеся в всетворителя Анку) произвели Энлиля. Из горы, где обитали другие боги, Ан и Энлиль сделали небо. Энлиль и Нинлиль породили светила и бога луны Нанну. Не, ну это какоя-то сказка для маленьких детей у костра получается, где боги были всегда, жили на горе, потому как на ближнем востоке их, гор и возвышенностей полно, и потом как люди стали размножаться. Налицо переработка мифа с приписаниям "неким богам" человеческих черт и модуляций восприятия. Кто будет на китайском языке пытаться расшифровать программу, когда есть инструкция на иврите. А если нет? - Барахло! В древних мифах египтян, описывающих создание мира присутствуют изначально боги Эннеды (целых девять штук). Одна из этих богов богиня-дева превратилась в птицу и снесла мировое яйцо. Атум выплюнул Шу(воздух), отрыгнул Тефнут(влагу). Бог земли Геб сочитался браком с богиней неба Нут и они породили Озириса, Исиду, Сета и Нефтиду. Месопотамская традиция говорит нам: "Явились Лахму и Лахаму - водяные чудовища, дети Ансу и Тиамат, и родились Анмар и Кимор. Они дни копили и множили годы. Ансу - первенца Анмар себе уподобил, Нудиммунда сотворил по своему подобию Ану. Тревожат они Тиамат, снуют, суетятся, чрево Тиамат они колеблют буйным гомоном в верхних покоях. И вот воды и земля из лона Тиамат выходят". Ребята, скажите, у людей дети рождаются? Вот так и в мифах о сотворении мира, из пизды оказывается всё появилось. Это издевательство, и как назвать такие мифы, что у любого мыслящего существа издевательства вызывают? Как вообще можно сравнивать явно антропоморфные ремминисценции, изобилующие кучей межличностных взаимоотнашений между богами, которым изначально племена поклонялись в качестве идолов, как духам долин, гор, рек, ям, лесов с Торой? Нужно быть рот закрывшим грешником, либо хохочущим дураком... Тора - всю жизнь изучается!!!
В школе идёт урок природоведенья. Нинэль Петровна, учительница с горбатым носом спрашивает детей: - А кто из вас, мои дорогие, знает как на нашей Земле зародилась жизнь? Ну-ка, кто может ответить на этот вопрос. Лес рук, лес рук, как я посмотрю. Хорошо, откроем журнал. М-м, так-так-так, начнём с конца алфавита, "я","ч", "ш", "ш", ш-ш дети, ну-ка прекратите гоготать имбицилы. Прекратить гевалт "камчатка", ага, вот он - Абрамов Григорий. Ну Гриша, ты у нас в начале журнала стоишь, тебе и отдуваться.
Встаёт Гриша и говорит: " Ну пока известно, что сперва Вселенная пребывала в стадии экспоненциального быстрого расширения. То есть за каждую десять в минус тридцать седьмой степени секунду спектр Вселенной увеличивался в два раза, и этот коллапс был своего рода полем, при таком быстром расширении имеющий огромный разогрев. Тепмпература первоначального разогрева вселенной была больше 100000000000000 Кельвинов. Или учитывая постоянную Больцмана 10-100 ГэВ. При таком расширении поля происходит генерация тёмной материи. После этого во Вселенной образуется изначальная небольшая ассиметрия кварков и антикварков, слабый избыток, примерно один кварк на миллион антикварков, вследствии чего антикварки в сравнении с первоначальным временем постепенно анигилируют, таким образом происходит генерация барионной асиметрии. Дальше случается переход к кварко-глюонной плазме, когда кварки и глюоны связываются в амофные андронные формирования. Затем происходит электрослабый переход, при необходимом импульсе, (где импульс взялся?) образуются частицы порядка базонов с нулевыми массами. За электрослабым переходом следует преисполнение большого объединения. При этом различия между слабыми, сильными и электромагнитными взаимодействиями отсутствуют. Вслед за фазовыми переходами следует закалка нейтрино, при котором нейтрино находились в термодинамическом равновесии с остальным веществом, но в течении достаточно продолжительного времени от одной до трёхсот секунд перешли к нуклеоситнтезу, во время которого наряду с водородом образовался гелий, а также дейтерий, гелий-3 и литий-7. За первичным нуклеосинтезом последовала рекомбинационная стадия, где нейтральный газ стал прозрачен для фотонов, фотоны стали распространятся микроволновым излучением. 370-380 тысяч лет вещество Вселенной находилось в фазе электрон-фотон-протонной плазмы. Свет был нак нагрет, что остывшие от света миллиардыные частицы фотов, скапливаясь организуют предпосылки, для существования материи. Квантовые флуктуаци, возрастая, образовали неустойчивые скопления тёмной энергии. Гравитация в этих скоплениях начала втягивать барионное вещество и барионное вещество образовало первые галактики. Галактики породили звёзды. Первые звёзды, обладающие огромными массами стали в своих недрах производить неизбежную плотность термоядерных реакции, в результате которых в ядрах звёзд образовались металлы(элементы тяжелее водорода и гелия). Звёзды, достигая критической массы взрывались, вещество их разлеталось, возникали новые звёзды с более лёгкими массами, способные удержать на своих орбитах скручивающиеся из вещества первых звёзд планеты, не поглощая их. Таким образом возникла и наша Земля. А уже в процессе падения на Землю ледяных метеоритов, возникли океаны. В океанах происходили химические реакции, так называемый первичный бульон. В этом бульоне появились протоплазменные соединения, превратившиеся в одноклеточные организмы, амёбы, инфузории туфельки. Эти амёбы бились между друг дружкой, бились-бились, бились-бились, и в вас, Нинель Петровна выбились."
- Садись Гриша, кол тебе. Ничего вечно путнего не можешь сказать, идиотизм какой-то один. И откуда ты эту хрень взял, у тебя-ведь мать в ночьном клубе танцует.
А на той неделе мы с вами, детки, идём в лунопарк, то есть, как его, в планетарий. Будем на звёзды смотреть. Там раньше краеведческий музей был, а до этого церковь. Кстати, вот у Аркаши папа в планетарии сторожом работает. А по профессии он у тебя Аркаша, астрофизик вроде.
Аркаша - А я Нинель Петровна тоже знаю как на нашей планете жизнь зародилась.
Учительница - И этот в пророки. Ну ты-то Аркаша, хоть бы помолчал. У тебя по природоведенью за четверть тройка выходит.
Аркаша - Так мне папа сам и рассказывал.
Учительница под нос - Алкаш лагерный... Ну так и быть, раз руку тянешь. Сказывай, как там, по твоему мнению жизнь на Земле возникла.
Аркаша: Сперва-наперво ваккум расширился до одного сантиметра. При этом возникли из вакуума лептоны, кварки, фотоны, которые в свою очередь стали обмениваться между собой столкновениями. Часть кварков анигилировала в результате огромной температуры первичного расширения таким образом, что одна частица вещества пришлась на миллион антивещества. Спустя три минуты после этого состоялся пик генерации гелия из водорода и продлилось это около получаса. А через 380 тысяч лет фотоны, которые образовались в первую секунду расширения вакуума, начали свободно чехардиться и чертыхаться где попало и миновать всю среду вселенной. Вещество во вселенной подвергалось гетеротичности и разным потокам взаимодействий, вследствии чего сформировались различные флуктуации вещества. Газы закручивались в клубки, закручивались и стали загораться звёзды. Массивные звёзды, в тысячи раз больше солнца. В конце концов они своё отжили из-за образования и воздействия на них тёмного вещества, поплевались выбросом плазмы и... Появилось второе поколение звёзд меньшего размера. Спустя 700 миллионов лет образовались из звёзд закручивающиеся галактики со скоплением тёмной массы в центре. Ну а по прошествии шести миллиардов лет появилась сила, обитающая во всём пространстве, вселенной, материи и живом. И эту силу познал, спустя 8 миллиардов лет великий Йода с планеты Татуин, но постиг он эту силу только путём 600-летних медитацй на планете Дагоба. И подарил смертным бессмертие! Да пребудет с вами, Нинель Петровна, сила!
Учительница - Какой бред. Это тебе папа, когда бражку ставит в подвале планетария, рассказывает? Садись Аркаша, два тебе, с минусом. Хватит нам мозги пудрить. Вы же постоянно с Гришей морду друг другу квасите. Неужели по дури своей в голове подружились. Ну и будет с вас. Хоть мне меньше от завуча претензий плучать за ваши драки у гаражей.
А пусть нам Маша Коршунова ответит, как на Земле жизнь возникла, ну Машенька, не стесняйся.
Маша: "Гномики Бим-Бим, Бом-Боб, Бум-бум и Бах-Бах жили в волшебной горе, собирали драгоценные камешки, самоцветы. И вот в их пещере появилась принцесса-белоснежка. Гномики влюбились в белоснежку и стали спорить между собой, кто из них станет мужем белоснежке. Тогда гномикам пришла мысль устроить соревнование: кто из них надует самый большой воздушный шарик, тот и станет мужем белоснежки. Надувал шарик Бим-Бим, надувал шарик Бом-Бом, надувал шарик Бум-Бум, но когда шарик надувал Бах-Бах, шарик взорвался и все сперматозоиды разлетелись в разные стороны. Пришлось гномику Бах-Бах жениться на принцессе. Вскоре у них родились Солнце и Луна. Гномики Боб-Бом, Бум-Бум и Бим-Бим обиделись на белоснежку и забрались в солнышко спать. Так и появилась Земля"
Нинель Петровна - Вот умничка Маша. Ум-ни-чка ! Молодец. Так хорошо и доступно ты нам рассказала как жизнь на Земле возникла, сразу видно способность кратко и удивительно ёмко излагать материал, не даром родители у Машеньки Коршуновой работают в Городском отделе народного образования. Пятёрка тебе Маша.
* * *
Отряды паломников к Гробу Господню вошли в долину Иосафата. Плетущиеся в маскараде теней позади обозов воины Гундомара устало зевали и втыкали глазами в грязные гривы чуналых лошадей. Стихал угрюмый зной, пыль и плавающие в воздухе пушинки спор растворялись в пурпурном кармине ныряющего за корму Циона солнца. Силуэт грузной, как баба на сносях, горы пыжился, пупел и наливался пунцом. К озябшим стенам Иерушалайма тянулось краеватое облако, подкрашенное снизу охрой. Вскрип телеги, повизгивание лязгающей сбруи, лай проголодавшихся собак, следующих за обозным караваном, урывистое ржание коней, наводили на Гундомара лёгкое уныние и притязательное чувство удовлетворения. Жофрей Бизо с кузнецом Кнутом пристали до суперинтенданта Гундомара Иосифа Шамры.
- Слышь, Иудушка, покажи печать блатную свою.
- Блудную, или папскую? Будте покойны, в моих руках ей надёжней.
- Да не жмись ты душа сургучная, закомаришь печать. Капитулируешь, как сарацины, ась?
- Жалко чтоли. Зырте шантрапа.
В руках Жоффрея Бизо оказалась внушителная печать, формой напоминающая шахматную пешку. Печать была вырезана из нефрита и покрыта золотыми ободками. Сзади к воинам подъехал на коне Готье Нищий.
- Уру-ру какая хата, вы деньжатой не богаты? А чего это здесь?
Иосиф Шамра принялся вытягивать за цепочку печать из рук Жоффрея.
- Погодь-погодь, дай сам герб-то рассмотреть. Это кто - выхухоль? Сколопендрия? Ха-ха-ха!
Иосиф Шамра обиженно: - Какая в шелху выхухоль, это символ мантикоры. Такой себе знак геральдический выдумал.
Готье Нищий: - Да какая-ж это мантикора, это вылитая выхухоль...
Другие рыцари: - Где выхухоль. Выхухоль где-то обьявилась. Верно. Выхухаль. Точно тебе и говорят - "Выхухоль"
- Шлюхи что-ли бесплатные?
- Да, говорят вам, - выхухоль.
- На хуй просится...
- А кто оно такое?
Походная чехарда навевала и на других воинов привычное спокойствие, изредко прерываемое нелепым каламбуром, либо потешной перебранкой.
Колдун Жменя сидел на облучке возницы кибитки, правил вожжами захиревшую совсем к вечеру кобылу и был прерван от внутренних мыслей голосом Симмона мага: - Но что я могу сделать, если ты перед Вездесущим словно любимый сын, и Он исполняет твоё желание подобно тому, как отец балует любимого сына и исполняет любое его желание!
Колдун тупым воловьим взглядом обернулся к Симмону магу.
Симмон: - Только не нужно на меня смотреть, как-будто ты Павка Корчагин и мы полчаса назад отдали всё, что у нас было.
Колдун: - Чё те надо?
Симмон, сделав морщины на лице железными: - Пока день дышит и убегают тени между бейт гаарбаим, нам необходимо отправиться на поиски камня...
Колдун, задумавшись на минуту, крайне скупо ответил: - Бейцалами трясти...
Симмон: - Ты у нас колдун, умеющий клады находить. Каждому своё. Если честность тебе дана - будь честен, если велит совесть обыгрывать ближних, что-ж - видно участь твоя в таланте таком. А тебе, колдун, даровано искать скрытое, не для себя, других ради.
Колдун: - Помилуй меня от своих дурно пахнущих проповедей...
Симмон: - Иерушалайм прямо перед нами, город над всеми остальными.
Кибитка свернула прочь от тянувшихся к Иерушалайму обозов в долину могил около холма, который по покатому валу оброс косым кедровником. В долине было тихо и пустынно, во множестве натыканные в сухой песок кипарисы, торчали где попало. Пирамидились и вставали в нестройные рядки по зигзагу дороги. Иногда можно было заметить фисташку, лавровые заросли, отдельные рожковые деревца. Кибитку затрясло к плоскогорью с гробницей Иосафата. На валу находилось разброщище плит из известняка. Сотни прямоугольных, квадратных надгробных плит гнездилось на плоском валу, неровно валялись в непосредственной близости от гробницы. Некоторые плиты обросли шалфеем, другие утопали в земле и колючках потериума. Около большой гробницы росло странное дерево с ветками, ощетинившимися иголками дикобраза. Между иголок ветки усыпались бежевыми плодами, похожими на обглоданную кочерыжку граната.
- Казуарина, - пояснил Симмон маг.
В скальном кармане, посреди долины была вырезана и сама гробница Иосафата. Сама скала с гробницей оказалась неровной, древней, обсыпавшейся по изломам. Над входом в гробницу Иосафата возвышалось прямоугольная коробка из камней с тремя колоннами, коробка увенчалась четырёх угольной пиромидальной крышей. Простецкое, ничем не выделяющаяся постройка среди пыльного нагромождения известняка и серой фриганы. Над гробницей Иосафата продолжалось кладбище вплоть до дороги, восходящей на гору Цион. Зажигался тусклыми огнями вечер, когда колдун в одиночестве стоял подле гробницы Иосафата и решал, входить ли ему в тёмное отверстие. Наконец колдун Жменя спустился к проёму. Слева от входа в пещеру под гробницей поднимались ступени к решотке, закрывающей вход в саму гробницу. Колдун проник в пещеру под гробницей. Огляделся, - пещера утопала в кромешной темноте. Вскоре глаза у колдуна окрепли и он рассмотрел глубокие своды пещеры испещрёные ноздреватым камнем. В гробнице пахло затхлым, прохлада подземелья стягивала кожу на висках. Колдун, ошарив пещеру взглядом, наткнулся на полукруглое углубление в гробнице с шестью камнями, напоминающими столпы. За первыми шестью камнями, выстроившимися в ряд, чуть возвышаясь проглядывались другие шесть столпов. Спину колдуна засвирбило электрическим зудом, волоски на шее противно зашевелились. Ирис снял с плечей меч Абраксас. Ручка меча с мощами Святого Иссидора, в которой хранились камни Сфирот, заиграла люминисцентным светом, исходящих от двух крувов паним-бэ-паним. Ангелы, охватившие крыльями красный рубин на навершие ручки, казалось, протяжно запели. Ровный золотистый звук колектентоном розлился по гробнице и тут-же вторя ему камни, высотой по грудь колдуну, ответили вибрирующим хором. На камнях в два ряда загорелись двенадцать букв. Буквы горели на квадратных плитках, выдвинувшихся в свою очередь из каменных столпов в полукруглом алькове пещеры. Двенадцать квадратных плиток на шести камнях загорелись разными свечениями: карминовым, фиолетовым, изумрудным, бирюзовым, сапфирно-синим, флуорисцирующе-белым, пурпно-красным, огненно-чёрным, матово-розоватым, фиалковым, прозрачно-голубым, факельно-ораньжевым. Всего на каменных столпах горело двенадцать плиток с буквами. Ирис понимал, что камни с горящими разным свечением буквами древне-еврейского алфавита, соответствующие порядку расположения камней на нагруднике Хошен, нужно нажать в особой последовательности, но вот в какой Ирис не знал. Прикрыв глаза шторками ресниц, колдун представил в голове образ нагрудника первосвященника, закатил глаза, затем под веками колдуна стала кружиться радуга и голова закивала сама собой. Ирису наугад пришло в мысли словосочетание "Хабуба-Кабира", в таком порядке не мудрствуя лукаво, колдун и нажал каменные плитки. В верхнем ряду светящихся плиток: "Хабуба", а в нижнем: "Кабира" и случилось неожиданное. Первый ряд из шести камней чуть грохнул, тронулся дрожью и опустился под ноги колдуну, за ним чуть выскочив вверх, опустился и второй ряд из других шести камней. Полукруглый проём в гробнице оказался открытым. Колдун двинулся вперёд и глаза его перевернулись за орбиты, душу вытрясло из тела подобно Хибут-а-кеверу, и не просто вынуло, как бывает, когда душа покидает тело тело вечером в пятницу переред шабатом, а натурально вывернуло с потрохими все оболочки наранхаЙи, завертело и рвануло из матерьяльных оков. Привычный мир опрокинулся в глаза и заполнился неведомыми для колдуна волнами, излучениями и пятнами, напоминающими вещий дым. Мир замелькал в восприятии колдуна и точки опры со всех сторон исчезли, душа колдуна стала падать в исподнюю бездну. Трясогуской, вертопрахом-чиркуном, кувыркающимся ибисом отлетела душа Ириса и замелькала в жерновах вечности. Тогда посмотрели на колдуна тысячи миллионов объятых страхом душ, тяжкий ужас и невозможный стыд смыкал сознание колдуна кругом. Шахат принял душу колдуна в свои объятья и начал обстреливать её ланцетами дробщих высокомерие уколов. Каждый ланцет отзывался болью в чувствах колдуна, будто мечь протыкал плоть. Затравленные мучениями стоны перед колдуном кричали от забвения, стенали так, что душу раздирало от жалости к томящимся между шеолом и призрачным миром. Гараша горели в мятежном огне, их крики вытягивались зияющими волнами, скрежетали тонкими струнами и страх изнурял злодеев до пепла. Ужас и смрад кошмарной боли обрезал, искромсал, с корнем выдернул всё бывшее притворство и горделивость колдуна. Палец, засунутый в огонь горел и причинял невообразимые страдания, но это был не палец - целая ладонь, но не только ладонь - но вся рука, и зачем рука - всё тело, и не тело - а душа горела у Ириса, пожирая как хворост похабные мысли, оставляя как пепел горстку стыда и страха. Горсткой стыда и страха сделался колдун. И был вечер, и было утро. Утром душа Ириса Якубы полетела сквозь разноцветные дворцы. Дворцы протягивались огромными нефами, арками, колонами, невидаными доселе портиками прекрасной работы. И перемещалась душа колдуна сквозь дворцы, и дворцов было много. Были во дворцах и направления, они изменялись, но душа находилась во всех дворцах одновременно. Дворцы высились, зияли под душой, направо и налево светились хрустальными очертаниями, их плоскости переходили одна в другую, но взгляд души воспринимал их ка точку бесконечной безмерности. И был вечер и было утро. Летал клдун по лугам в траве. Взде много мяса было. В морях лоаил акул. Но не был колдун всяким, но рождён во дворце. Долго ли, коротко ли летала душа колдуна по дворцам, пока не очутилась в фиалковом зале. Лазурным светом отливали начищенные до блеска мрамобладала орные плиты зала и отражались полированым мерцанием. Жменя обнаружил себя в теле человека, стоявшего перед огромным молюском, голубовато-фиолетового тела. Тело огромного, в четыре раза больше чем человек, молюска висело в воздухе и казалось аморфной плотью. Кожа За спиной молюска торчали изрожены чудоковатой раковины, как скрюченые грязные сталактиты. Молюск качался в воздухе, ничего подобного лицу, или черт, соответствующих антропогенности не наблюдалось в молюске. Единственное, что можно было обнаружить - это изменённое несоответствие правой и нависающие левой половины тела молюска, и всё-же выходящие из огромного молюска буквы загорелись пламенем перед взором колдуна и смысл слов заполнил сознание Ириса.
- Ка ты посмел, часть неисправленной души Яакова войти в Шеол? Это не вопрос, а вот вопрос: "Кто я?"
Колдун: - Хилозон. А разве кто-то кроме людей должен задавать вопрос: "Кто я?"
Хранитель зала: - Этот вопрос задан тебе, потому, что если ты понимаешь кто я, то почему пришёл без цицит?
Колдун: - Может тут у вас бесплатно их раздают?
Хранитель зала-молюск: - А ты верно знаешь и ответ на вопрос: "А что может тебе дать синагога?"
Колдун: - Симмон маг говорил, что мол...
Хилозон: - Сердце лукавее всего и неисцелимо; кто может понять его? Симмона мы отдельно спросим. Слышишь? "Собрал на поле святых гранатов две чаши, которые затвердели и стали двумя драгоценными камнями. Подул на них и развернулись в две скрижали: "Дело Б-га они, написанное - письмо Б-га" ; и "С чем выйду я навстречу Б-гу, какие жертвы принесу преклоняясь перед В-сесильным Б-гом В-севышним? Встречу ли его жертвами всесожжения, бычками годовалыми? Угодны ли будут Б-гу тысячи баранов и десятки тысяч потоков масличных? Отдам ли я первенца своего в искупление греха души моей? Сказано тебе, человек, что есть добро и чего Б-г требует от тебя: только соблюдать закон, и любить милосердие, и скромным быть перед В-сесильным Б-гом твоим"
Колдун: - У меня нет стад Авину Авраама, и я не первенец Ицхак, не первый раз живу...
Хилозон: - И даже цицит не облачился.
Ирис скривил морду, ожидая вновь быть выброшеным в Шахат. А за ним и в Аваддон... бр-ррр.
Хилозон: - Возьми Сэголь.
Колдун забирая объятый радужными всполохами камень, развёл руки, скривив левый глаз: - И Мучения наши будут страшны...
Хилозон: - Под каждым зелёным кустом распутничал ты. Даже если будешь ты смывать пятно греха этого щёлоком и много мыла изведёшь, всё равно останется вина твоя пятном предо мною, пока не вытравлено оно будет в муках ада и душа очищена через огонь спрведливости и воды милости, - слово Г-спода, В-сесильного Б-га.
Колдун: - А не везёт мне в смерти, а любовь? Есть жизнь, и есть любовь - всё остальное приближение каббалы.
Хилозон: - Сгинь в Аваддон.
Глава 15
Глава Пятнадцатая
А бактерии - парвэ, или басар?
Голем - человек, или камень
Вирусы на замле, и только-ли на ней.
Нужно ли читать талмуд, или талмуд читать нужно?
Июнь 99-го промытарил-промыкался в попытках Христовых паломников взять Иерусалим осадой, носящих скорее устрашающий, чем результативный характер.
Небо в тот месяц кратко смотрело на луну, стояло высоким-высоким, голубым-голубым, размытым в мыльной пене облаков. Прежде горизонт на юге падал и терялся сплошной насыпью подушек, теперь-же был подвешен на сине-розовом полотне заката. По зубьям стен и мишкулям башен Иерусалима под утро скакали пурпурные лани восхода, а вечерами город тонул в зыбких желтогривых конях апокалипсиса. Ястреб висел в небе, чуть трепыхая кончиками перьев на крыльях, замерев в быстротечном потоке. Стервятники кружили друг за другом. Среди текущих потоков и копьеносых кипарисов, маквисовых рослей, крокусов и пальм, торчащих буквально из песчанника и белого на солнце известняка, среди рассыпаных камней и изломчивых, словно варикозные вены, троп на Ционе возвышался град Ирусалим. Стены Иерусалима были довольно высокими, но не по всей своей протяжённости, а с башен Кедронской долины кренились в горных скалах. Эмир города Ифтикар ад-Даула берёг силы и только к середине июня принялся укреплять стены города, возводить подпоры в опастных прорехах обороны у Яффских ворот.
К югу от города, на подстуах к горе Цион расположились войска Раймунда из Тулузы. Как раз несколько западнее Шилоамских ворот.
На севере, около сада Гроба Господня и Базилики Святого Стефана разбил свои эскадры Роберт Нормандский. Кстати именно на месте, где голову самого Святого Стефана разбили камнями славные почитали его апостольства.
У Шехемской дороги далее на запад с северной стороны раскинул палатки Роберт Фландрский.
А напротив Яффских ворот, перед возвышающейся как минорет, потрескавшейся кругом, башни Давида, освоились отряды герцога Готфрида Бульонского, Евстафия Бодуэнского и Танкреда Тарентского.
13-го июня войска Раймунда Тулузского аттаковали стены Иерусалима около Ционских ворот. Для образования бреши в обороне города потребовалось всего несколько добротно сколоченных лестниц. Часть укрепленной стены из камней была разрушена, а через стену из известняковых плит решительно перекинули лестницы с горбом когтей, таким образом отряды Раймунда ринулись на стену, прыгали дерзновенно на ступени лестниц, с протравленной болью от стрел, поднинмались, цеплясь остервенело руками, и вскоре оказались бы на улицах Иерусалима, если-бы не ожесточённое сопротивление мусульман, подкрепляемых силой глашатых. 13-го июня начавшаяся с ретивостью подпитого бордельеро осада войск Раймунда потерпела неудачу от саблей, кинжалов и стрел воинов ислама. Да и эмир Ифтикар ждал помощи от Кербоги, надеялся на скорое прибытие сельджукских сил, дабы защитить мусульман в городе, куда был ночьным переносом отправлен пророк Мухаммад, и воздвигнута великая мечеть Омара, да и мечеть Аль-Акса, верно до Судного дня опочилась. Дух защитников Иерусалима не унывал, новые доспехи железные, скованные пятью кузнецами, которых выдержало дыхание времени, отбрасывали стрелы и находились там, где иной искал прощеколду, разил шамширом, намериваясь попась в мясо, но сквозил металл и рёбра смельчака протыкались по поперечной хрустя. Впрочем, войска Христа уже две недели к той неудачи испытывали острую жажду. Арабы засыпали все колодцы в пределах лощин, окружающих город, а в предместьях самого Иерусалима колодцы настойчего охранялись и подобраться к ним под звенящей стрелой, значило то-же самое, как броситься одинокой львице в стаю гиен. Травили после себя арабы колодцы. Покупать через Иеруила Мареша приходилось воду. Но вода дорого стоила рыцарям. Вода была, вода была, стоила дорого, наряды сопровождали Иеруила, зачем в такой суете тратить деньги на воду. Срамной удел. Напиться каждый француз желал кровью.
Гундомар так вообще велел не притрагиваться к сарацинской стражи у колодцев: - Смерть свою мы сами сеем. Возьмём город, нам достануться колодца, а коли скоро возьмём, то и души сарацин покараем за жажду Креста.
Стратегически думал Гундомар и его слова передавались другим. Несколько колодцев были засыпаны разложившимся ягнёнком. Пить из них нельзя было. Другие покупались, но за колодцами тебя подстерегали самые отъявленные слуги пророка, презирающие алчность неверных, с алчностью буйвола перед водопоем. Стража Иеруила Мареша обрабатывала живые колодца. Плати!
Французы пытались бить их. Они появлялись вновь. Кидающие в тебя копьё, пока ты золото отдавал, чтобы напиться. Многие ходили питьёв ручи бить и бескончинна была их слава... Болели от тухлой "мути-животины" и, подхваченные банальной лихорадкой, уносились души в небеса.
Оставался источник Шилоах в трёх часах ходьбы от лагеря Раймунда Тулузского. К нему и отправлялись воины Христа каждый день доставить к лагерям воду в палящем зное солнца с горящими, иссыхающими лёгкими и каменными драконьими глазами. У источника обычно стирали бельё чумазые бедуинки-туареги, насколько тёмные лицами, сколь и показавшиеся доставщикам воды глупыми. Бедуинки улюлюкивали языками как блеющие козы и разбегались в кудрявые кусты терновых зарослей при виде замызганых кровью крестов на плащах воинов французской ратии, ведущих скот на водопой к источнику. Лошади и ослы пили из Шилоаха жёлтую, противно-тёплую воду, а воины наполняли литров по десять бычьи мехи, отмахивая руками густую няшу. Утомление приходило, едва отряд доставщиков воды покидал источник. В продовльствии дивизии воинствующих пил-аль-Играм тоже терпели нужду.
17-го июня в порт Яффы прибыли корабли из Генуэзы со строительным материалом и провизией. Пару сотен рыцарей из войска Раймунда Тулузского были отправлены в Яффу для перевозки припасов. Отряд встретился с неледью сельджукской, числом более пятисот всадников. Отряд под командованием Ачарда Монмреальского ринулся в лобовую аттаку на мусулман, прошёл через построения противника словно нож сквозь молодой козий сыр. Снова и снова, вздымая свой меч, храбрый Ачард разил сельджуков, окрикая товарищей вклиниваться в стройные ряды мусульман. Тогда мусульмане стиснули свои ряды и Ачарда проткнули несколькими саблями прямо в седле.
- Что-же мы стоим??, - застыл крик во рту неутомимого рыцаря.
Отряд сельджуков, весьма превосходящий силы посланных за припасами, перешёл в наступление. Побивание острыми килиджами грозило воинам христа в доспехах. Многих из рыцарей сельджуки резали наотмашь кривыми саблями по шее, а потом всаживали широколезвые шамширы в щели лат. Градо-славно и безучастно пали в тот день многие рыцари, и без того усечённого войска защитников Гроба Господня. Пока отряд Ачарда добивали яростные сельджуки, за помощью в соединение французких войск были посланы несколько всадников, и от лагеря Танкреда на выручку товарной экспедиции спешно помчался Гундомар со своим, проверенным во многих боях, отчаянным коллективом. Отряд Гундомара с душераздирающими криками грянул на мусульман , втиснулся как крот, поедая жирных червей в земле, духотой раздавал приказы, и эти выкрики были последним, что услышали уши мусульман, - так их лёгкая кавалерия оказалась бесполезной против разящих мечей настырных и пропитых до глубины страха воинов Гундомара. Мусульмане дрогнули перед, походившим на стадо безумцев, рыцарями Гундомара и объятые влажной трусостью между ног обратились в бегство. Кони чуяли зловонный запах мочи и говна своих наездников, но страх заставлял коней нести в сёдлях мусульман прочь от кровавого ристалища. Неизбежное поражение от семисот-тысячного отряда сельджуков обратилось в так приисканную победу воинов Христа. Гундомар счёл преждевременным устраивать изматывающую погоню за мусульманам. Он выиграл доставку припасов. Воины Гундомара захватили более сотни коней и позволили к вечеру следующего дня приволочь на обозах из Яффы многие укутанные парчой мешки с зерном, сложенные в штап, квадратные туры с деревом, бесчисленные носилки с жиром свиным в бочках, маслом оливковым в кувшинах, доходящих горлышком по грудь, солёной рыбой, перетянутой десятками верёвок, копчёной сардиной в бочках, чуть по-меньше, ящиками жухлых лимонов, баррелями дёгтя, совсем невесомыми свёртками приправ, ароматом сосущими под ложечкой и в челюсти, как подушки. Последние дербанить не осмелились. Осаждающим Иерусалим поставки оказались, что ярмо нового соседа над исхудавшим быком. Дух преодаленья вновь вернулся к французам. И сказано было Гундомаром: - Твёрдой поступью коней ведите, уздечки не оттягивайте, грудной насыпью прокинется вакхилия наша у дорог задрожжавших. Все как один, и смыкав ряды. Убоятся стратеги. Мы идём - непобедимая армия, вторгающаяся в плоть земли, как в мясо зуб поядающий. Жив будет всякий , взошедьший на ложе мусульман. (гнусные речи отражали лишь часть души Гундомара, оставаясь меж тем, двигателем для лишних, ненавидящих постылое чванство)
К концу июня эмир Ифтикар, командующий защитой Иерусалима получил достаточно утвердительные уверения, вместе с уземистым сундуком серебра от самого Египетского халифа Абуль-Касим Ахмад ибн Мааду, что вскоре Фатимская армия начисто сотрёт с земли жалкое ничтожество безбожного войска неверных, расколет черепа кафирунам и раскрошит их кости над пропастью ада. Стало известно и князьям Христового ополчения, что на север, к Иерусалиму действительно движется огромная армия Фатимидов. Ифтикар принялся с умопомрачительной решительностью изгонять последних христиан из города. Нескольких прилюдно распяли на кресте, других забили до смерти, третьих сбросили со стен, немногих выдворили из города без кое-каких пожитков, толкая тупыми концами пик. В Иерусалиме с утра до вечера звучали глашатые. Тех, кто был уловлен слоняющимся без молитвы в Магриб забивали на смерть. Пробитые осадой стены укреплены настолько, насколько позволяли обстоятельства.
Едиство и целеустремлённость в вере царила и в командующих французскими войсками. Даже Танкред во многом соглашался с Раймундом из Тулузы, самым активным защитником Гроба Господня. Не потребовалось созыва очередного совета, как по-команде в лагерях французов стали укреплять железными щитами осадные башни.
Раймунд из Тулузы выстроил башню так, что с неё можно было читать молитвы собору Святой Марии-Богоматери. Танкред сколотил большую колымагу напротив Патриаршего дворца, чуть правее башни Давида.
* * *
В ночь 5-го июля, иные ведают, на ближайшие пол ночи, в лагере проституток, расположенного недалеко от дороги царя Шломо, в близости от стана Танкреда, почти в притычку к палаткам вонючих квартирьеров, горело несколько костров. За одним костором сидели четыре блудницы: Анна, Гермиона, Лилит и Шамирам.
Крокусы, пальмы и кусты разросшегося миндаля шелестели тонким шорохом расчёсаных волос. Крики прижитых недавно детей раздавались так-же исправно, как скулёж голодных собак.
Анна, вычищая грязь из под ногтей, маленьких козявок, между пальцами ног, Гермионе: - Да скоро ли эти потроха свинные город возьмут, надоело сивую и кислую мочу, которую Эмузинда разбавляет, называя "вином" халкать, живот крутит уже.
Лилит - А я лилит-лили-лилит, пошлите танцевать.
Анна- Вот дура то. Под трубу тебя никто не пустит, а слугам потешаться над телом твоим в притворах, так изъебут тебя во все миндалии, дура.
Лилит - Ну мои пташки говорят со мной, везде их полки вездесущие. Где бывать хилому карлильёну, там и барс скимена задерёт, умыкнуть сидельца старого от разврата хмельного с синагогой, и в раз он юным к кошельку своему станет. А мне и песни петь навзряд, и полковые девизы бросать, и гутарить про его молодость истлевшую - одна шалушав, хорошо бы отплатил за песни эти. Ой-ёй-ёй-ёй, где твои мурашки , Анна? Анна, ты хмура, как предвестник гонорей.
Гермиона: - Буря в номене, олезни сиждущих из пламени костров рождается. Так иди, может ещё каких-нибудь гнид нахватаешься.
Анна - Ой, дура, точно полоумная...
Лилит поспешно убежала, руки подставляя к небу.
Гермиона - Можно подумать никто к нам нынешней ночью не придёт. Может статься и бывало. Двинем к ним, быстро...
Анна, выплющив презрительно губы: - Быстро они сперму мечут. А ты чего не идёшь кулёма? Притащилась сюда - так работай телом, чего ерепенишь задрога? Поисхандрилась видать сума у твоего вухухоля косого, да лысого, фу-Форлампия? Поиссякла поди ночью.
Гермиона: - Да и у Жерара камелёк не жечь, ни встать, ни лечь, хи-хи, в карманах моль. Ласкотная ты нынче Анна, как я посмотрю.
Анна: - А ты не чуй носом, что у меня пальцы грязные на ногах, кто-бы там смазал. Глянь лучше на свои титьки - пупыром от укусов клоповых пошли. Вши-вши, иди и лакать ты с чашки общей не научилась.
Шамирам: - Вы бы девки и в самом деле, хоть украшения какое-нивесть одевали на грудь, лица поскудные красили, а то вообще, скоро никто ебсти нас не станет. Фу на вас! Вместе коли у одного корыта.
Анна: - Шамирам, ну ты точно крутиться со ското-харями будешь до скончания веков. Ножём вырезать твоё хайло слюнявое в косичках. Ха-ха, за тобой не поскуднеет. Наплела косичек. Мы с запада. И все тут впроголодь пошли. А ты- по своей нужде. Где их взять-то украшения, падалью какой-то платят за ласки нынче. Я-б наибала, так ведь сорвут, слюнтяи эти, вон чё опять гундят у Танкреда. Нешто вина раздобыли, молоденького бы вина, журчащего, пытливого бы, не испорченного...
Лилит: - И мальчика бы неопытного в придачу. Такие хороши, когда эмир дарит насытит своего прижитка беседой. Он и так ручкой поведёт, и этак, боится. Как потом быстро кончает, и как клич его ожидаемый долог. Эмирам служу, их дети потом в царей выростают. Глазами горит, а хуй у него, приходится помогать мальчику. Такие они все дурные, потом сильные, а потом и ничего не могут.
Гермиона: - Ха-ха-ха. Тю, поскотница. А помните, я рассказывала, как в лицо одному старику мочилась. Эх, где-бы взять сейчас этого старика. Пила бы и мочилась ему в глотку, пила бы молодое вино, и мочилась, обоссала бы всю харю ему. Может если попросит иной, я встану и оббоссу его с ног до головы?
Анна: - Хер у них есть, вот и весь импенданс. Нанесло на вас, бабоньки. Он и в мёртвых чревах земли - человек. ему, что душу продать, что один раз дать дать дать от себя - всё одно. Возьмёт в руки бывалая. Член бы любому ублюдку поставила, да хоть и христьнин. Видала таких, да и всех видела. Чё, может к стану Танкреда с песней двинемся? Бёдрами их вознь, вонь и кошельки возьмём?
Гермиона: - Чё-то и всласть я обоссусь девки, пойду, а вы любовь себе найдите, дуры...
Лилит - И я с тобой пойду. Ах как плясать хочется. Я - лилит, лили-ли, Лилитю Ли-лили, лили-ли-ли, милый-милый, где тебя найти.
Шамирам: - Щас, жди, за тобой пошлют, как за кобылой старой, которая так-же плетётся волокушей, как сарай за мелким зерном, так и ты, жирная проголодь. Дурни они -мужики. Мне всё гадалось, тётка пророчила, что найду мужика, и за красоту меня возьмёт. Никто не взял. Им баб новых подавай. И ничего-ничего, вы шмарные пришли, мужикам ласки нужно, ей-ей, чего, давай не тернии в год превосортный носишь. Кожуру инжира натри в щёи, кому говорю - натрисись.
Гермиона, вернувшись Анне: - Верно пучеглазая сирийка бренчит, тебе Анна в самом деле, хоть цепочки на шею сдевай, - корова-коровой.
Анна: - Пускай платят, тогда и надену, да захотят, хоть королевой сделаюсь, принцессой Анжельской, как у вас там, Семримидской принцесой, Клеопатрой, слышь чернокожая, дай хоть сдёрну с тебя твои розовые губы, волосы твои синюшные, анжуйской, вот...
Гермиона сплюнув на свои ладони и начав растирать исхоженные ступни своей подруге Анне, укорительно: - Смотри, Анна, чирии пойдут у тебя, ни один обозный не позарится. Платье постирай, кислятиной несёт. Вот чё жмёшься, прячешь заработанное. Уныли рыцари, так взбодри их, уркась лицо золотишком, мало-ли ты за три года наибала?
Анна: - Ещё чего не хватало, глаза хрякам ублюдочным золотом полновесным чехардить. Поступятся и с шеи ближней шлюхи возжелают. Они-же верят, что Б-жьи люди. Обойдуться. Ну где, поверте мне, мне взять такого человека, который и впрямь бы наслождался инжиром со смешенным оливковым маслом, если я там намажу? Они ведь так порабощённы своими достижениями, что друг друга называют "Пидерастами", с нашим родом себя сравнивают. Но у кого не спроси, так всё Широм оборачивается. И шепчут на ухо нам, девкам "Сладкая". Знают, что кислая... Кого не спроси. А введь только мы и знаем, как с себе любого мужика приручить. Кислые губки, но так стремительны до ласки.
Шамирам, вытирая лицо от индиговой сурьмы: - Так себе в карман и серишь, глупая. С перепою мужику чудится , что он победил он вхошёл над другими, а ты ему свои претензии суёшь в лицо. будет-будет мужик лизать тебя всю, если ты приноровишься делать его самым главным человеком на земле. И земля перевернётся!
Анна: - Ты ещё скажи, что ветер дует, потому как деревья колышаться. Тучи сгущаются, потому что дождь пошёл, а молоко в титьках появляется, если долго мычать. Будет ебля достойная, будет и на голове моей украшений много. А если долго скрывать, то они и впрямь, зажмуться как дети.
Гермиона - Они ведь, а, впрочем, пошли девки, пока хероплёты стены будут брать, наибём пожалуй и с две горсти, ты куда направилась?
Анна - Красная я. А мужики лижут. Потом в между собой решают, кто из них более мужчина. А я таких не видела, гонореей мне разразиться. К мусульманам пойду, у них проще заработать.
Шамирам: - Йа Ат зоту. Йа Ангаку. Лазакас Шин Талсас Канпа. Йа гааш, иа сааш, иа каоломани-йаш. Маакали. Так и сиди чурка грязная с белой земли, питайся скнипами.
Лилит: - Иерусалим закрылся, а все колодцы на подходах к нему приведены в негодность, трупами завалены. Правнучки, никак Сибиллы постарались. Ну если наши рыцари войдут в город и попустят себе жажду разграбления, то с рыданиям от радости направят стези к Гробу Г-сподню, дабы разбавить свои грехи молитвой и слезой, загладить многострадальческим вином грехи обуянные. Без барыша нам, дорогивие вы мои, придётся вшей вылавливать, что ни говори, без барыша мы не умрём. Толстые у них кошельки будут.
Шамирам, старая, тридцатилетняя шлюха, с огромной копной косичек на голове, которые три дня без передышки заплетали её соплименницы: - Не знаешь ты дева белакожая, что творится в душе человека на сих землях. С севера вы пришли к Иерусалиму по дороге Кедронской, не оставит и нас Северный ветер сидеть в плотной тишине. Возьмут со дня на день город фурункулы, как там их, франки, французы грёбаные, тогда и мы зачивиркаем птичками на миндальном дереве, расцветает оно, розовым золотом окрасятся плечи наши и предплечья от обручей полновесных, чё уныли-то... Работать на меня станете толстозадые. Жрать не прикидывайтесь полоумными. Тамуз сегодня. Тамузовыми девственицами и станете.
Гермиона - Безлюден тот холм был, жёнами сделаемся им. Ты, Анна, знаешь, которое тебе суждено? А я любому - женой сделаюсь.
Анна накинулась на Шамирам - Ты, ты, тварь патлатая, наших мужиков. Зенки твои, чё упёрлась, а ну дай , дура, я тебе, ах ты так. Сука волосатая, наших мужиков, ты , ар-ххх
Гермиона - Она подмышки даже не бреет.
Анна, не зная как убить Шамирам - Курва, с небритыми подмышками, грязь в них месишь. Ты мне по еблу, да я тебе корчелыга ты страмотная, растрёпа, пизду тебе, а боишься, тварь, гнида, ты на кого попёрла мразь чернокожая....
К лагерю проституток приблизились Жерар и Синержи, два перемежающихся с ногу на ногу рыцарей.
Гермиона - Чё вы мужики пришли глядеть? Вина Анн-а и нет у нас вина, трахаться надо вам, щас любую выбираййте. Шимирам не выбирайте, кровью захлёбниесь. она сука. Хотите мы поваляемся для вас? Долго будем валятся и все портки с нас съедут. Зрелище у нас такое, щас ещё и обосрёмся. Вам этого надобно? Вот та, кототорая белобрысая щас обкекается, а та, что как чудовище , насрёт ей в морду. Сарацинки, чё с них взять.
Анна, показывая свою грязную в рвоте голову - Ты кого белобрысой, бледятина... Блядь... Ну, Шамирам отпусти....
Гермиона - Пошлите ребятки со мной, а эти бабы - гнусные, сруться постоянно.
- Не-а,- повернули голову лошади, - Вы убийцу зари не видели? Мужика мы ищем, прикидывающегося мусульманином, либо иудеем. Был такой?
Анна - Не сука я, это она сука. Она краски мои похитела. У вас, может в стане охочие до дела женского, мы поспособствуем.
Человек стегнул кнутом проститутку: - Не знаете француза, именем, как его?
Второй на коне: - Кто из вас старшая?
Проститутки сжались
- А вот вам по хребтине. И ещё раз, и ещё. Игрушка. Игрушка. Бежит, шваль, и-и-и-игрушка. Вот как. Не бежит уже.
Лилит в следующий день мёртвою нашли около лагера. Валялась с проткнутым ножём в лопатку.
В нескольких шагах от костра блудниц, за котелком с бобами, ютились госпитальер Савелий, пятнадцатилетний юноша Раймон, сын Гуго из Ле-Пюи, жадный до всего таинственного и колдун Жменя. Лицо Савелия, как и вчера, как и третьего дня, было угрюмым, осунутым, землистым, отливало в вечерних сумерьках зеленоватым цветом и носило явные следы тератогенных изменений.
Госпитальер: - Напоён всякой мудростью стремящийся к познанию и более всего по черезмерной расторопности в науке о человеческих болезнях тот приобрещет, который щедро умилостивит себя познаниями. Всякие блага не небе, но человекам - земля и могила обещаны, тот построит себе дорогу пригодную, кто мыслит, как и я за всё благопроцветание, да безмятежное устройство царства человеческого в будущем, как во веки вечныя. Отринут в гневе яда своего искуситель хворей и болезней мерзкий увещиватель, благородный змей, грехи поправ, умиротворённый, от стези престола человеческого и обернут пеленами мертвецкими на прах свой. И вот, что тебе отрок Раймон скажу ни мало не сметясь: Покуситель, простёрший руку до ран порабощённого болезнями, да изгладится из воспоминаний от порога инакомыслия совсем скоро. Искренняя любовь в науке удержания смерти человеческой пойдёт всему роду нашему на пользу. Примерно так говорил великий Пантелимон Мавр, или во всяком случае, сидя здесь и сейчас, среди нашего костра, был бы очень рад услышать.
Колдун Жменя: - А так-же предложил бы выпить чего по-крепче. Да-да, сивухи бы из перегонного куба трахуть... Как-же гои?
Глаза Савелия загорелись ипохондрическим пламенем и от лица его, как обычно понесло зеленоватостью впалых скул.
Савелий колдуну: - Вот что ты за существо такое Ирис, - колдун, да в голове не долма хера. Кто ты перед Пантелимоном Мавром - всего лишь жмых истолчённый на ветру, напыщенный дурак. Шлейхт с тобой. (переводя взгляд на Раймона) - Но тебе, славный юноша из Ле-Пюи скажу слежующее: - Шесть вещей царь Езекия...
- Хизикияку, - поравил колдун.
- Молчи притворщик, - полоумными глазами посмотрел на Ириса Якубу Савелий.
- Шестью вещами царь Хизкиягу пролил свет на жизнь: Уно)...
- Алеф, - брякнул колдун.
- Давай потом, - ответил уставший Савелий.
- А потом - суд с Гееном.
- Канай давай отсюда к шлюхам.
Колдун: - Как понадоблюсь, пресылай необходимый штар.
Савелий: - Хуяр.
Колдун назидательно отряхиваясь: - Документ, либо костёр воды принеси мурло, так и пойму.
Савелий проводил колдуна блеющей расторокой: - У-у... Потом Раймону: - Ну так знай, жихорка, правил в Иерусалиме царь. Звали его Езекия.
- Хизикияку, - передразнил колдуна Раймон.
- Кости своего отца, царя Ахаза он проволок, злодея и нечестивца на верёвках, скрученных из шерсти трефных козлов. Это главный грех, припысываемый Хизкиягу. Но это и почесть его.
Дуо. Езекия разрубил медного зверя, змееголового чудища, нанизанного на деревянном колище, которым Моисей изгонял змей из душ, желавших насладиться похотью пресыщения в пути, который не бывает лёгким. В этом его приобретенье, и в этом пагуба, поскольку избавил многих видеть, во что превращаются вожделения желаний человека.
Трес, гимель: - Хизкиягу спрятал книгу лекарств под авторством Шломо, и от любой болезни средства книги той избавляли.
- Хм-кха-кха, ух,
- Но более всего не понятно, зачем Хизкиягу разрубил двери Храма и отслал их царю Ашура. Не следовало-бы ему всецело уповать на Вс-евышнего? Но отослал и получил взамен крепости духа своего - хрупкий мир.
Хэй , зачем тогда веселить свой ум уловками и лишать воды верхнего Тихона тех, кто будет из других источников питать свою победу. Зачем оставил жителей собственного народа испытывать хандру в утомлении заноз Тихаматы?
Вав, вав-вав-вав. Начался месяц, до него Адар, в котором мудрость изучавших, полновестней их смелых на сужденье братьев.
Колдун вернулся забрать забытую куртку: "Яков взял два месяца - Нисан и Ияр и включил в тайну Сивана. Исав взял - Тамуз и Ав, но ушёл от него Элул и даже Ав, кроме девяти дней. А вскоре Август придёт, и мне нужно быдет убраться из этого мира"
- И вот эту самую книгу, - Савелий махнул рукой на удаляющегося колдуна, раскрыл кожаный переплёт, на страницах которого были преклеены разные растения и тусклые отрывки из гниющего пергамента на арамейском. - Эту книгу, книгу царя Соломона, которую Езекия спрятал, я отыскал. Да-да, перед тобой сие творение...
Раймон повёл ушами и несколько раз моргнул нелепо глазами.
Савелий: - То-то же. Книга - чудо! Сам иудейский царь Соломон написал. Тут урывками, я пока ещё начал изучать арамит, однако пергамент Соломона пришлось разорвать на лоскуты и переклеить в византийскую фанаберию, где им самое место. У этой фанаберии твёрдый переплёт из воловьей кожи. К отрывкам из лечебной книги Соломона, кстати сам епископ Иерусалимский Симеон подарил, словом на каждую страницу присовокупил разные травки, порошки семена, которые отыскал, по-сведениям из Соломона, в здешней округе. Другие травки сам докумекал. Нужно кодифицировать знания. (Госпитальер обмюслявил кончиком языка пальцы, испачканные в хное, перевернул страницу фолианта). Пантелимон Мавр славил бы находку, ибо сам давно знал, как исцелить людей.
Синеголовик - используется мудрецами и всякого звания путешественниками. Эрингиум по-нашему. Поломничий корень.
Сон-трава, завтра тебе её покажу, в ущельях около колодцев растёт. Запомни, занемог если после ужина, и знаешь, что никто не приложил руки свое к твоему отравлению, сразу щёлкай эту траву.
Ревень - от желудка.
Пеларгиния - от змей подойдёт, натереть углы дома и косяки дверные. Суваться может и станут скользкие гады, но учуяв запах Пеларгинии, свернут с пути.
Мандрагоровы яблоки - тут ничего не разберёшь про них, впрочем, пожалуй, как подрастёшь, я тебе обязательно про женские болезни всё по-порядку разложу.
Дербенник, Дерибан-трава, кроваво-красный, - сок его заставляет плакать нечистую силу. Сказать откровенно, пока не доводилось на практике проверить сию оказию, но как только встретится мне какой-нибудь нечистый дух, попробую напоить его соком из дербенника. Чую - опоснится.
Омела мелая, это я знаю, так как тут всё понятно.
Львиный зев, видел-ли ты, отрок, зев львиный в цвету? Поставь его на алтарь, если дурманишь хандрой, и тут-же должен исцелиться сам ты и стержень твой. Такой он - львиный зев.
Люцерна защищает от бедности, носи в кармане. И коли денег у тебя в кошеле прибавится, наверняка это люцерна помогла, так и знай. Ну а вдруг дети твои все по-миру пойдут, или от язв все сдохнут, то люцерна здесь совсем не при чём.
Дьяволова трава, трибулус по нашински - это после сорока принимать нужно, чтобы стояло там как у молодого.
Раймон сморщился.
- Запомни, каштан конский от ревматизма завесгда хороший помошник.
Дельфиниум отпугивает надоедливых, тех, кто в книги чужие пялится часто.
Ко мне разные люди приходят, и я всем им смело советую, главное, чтобы денег нам с тобой давали на продолжение исследований. Говно, ух не стесняйся.. даже говно поможет, сли на рану намажешь. И я помогу, от вскогих загноений избавиться. А зачем я здесь. То-то же.
Раймон: - Дедушка, вы мне какого конского хрена голову дурите подобной чепухой, я у лучших докторов Брюсселя врачебному искуству обучался. Слушаю вас слушаю, чудак-человек, видно и впрямь говорят, что некоторые с годами только застаревают в своём безумии.
Савелий недоумённо поворотил на дерзкого отпрыска из богатого рода и остался безучастным к его замечанию.
Савелий - Брусника, ах да, рау прижечь сначала нужно, а потом калом человеческим, как Гипократ учил. Пантелимон Мавр точно знал, как исцелить мир!
С севера потянуло пыльной позёмкой, а со стороны палаток квартирьеров к Савелию и Раймону брёл чуть сгорбленный путник, укрываясь в невзрачный серый плащ. Из под капюшона путника выглядывали мутные как у медузы глаза. Борода путника была нечёсана, желтоватой паклей лежала на груди. Плащь был серен, еслибы не пыль в глазах, сиреневым отливом выделяся бы в дуеветрии плащ.
Путник приблизился к Савелию и пятнадцатилетниму юноше: - Раймон, иди погуляй.
Раймон: - Хорошо дядя.
Савелий: - Доборого здравица вам епископ Адемар.
Адемар: - Ты чего такой зелёный, Савелий?
Савелий непонимающе огляделся по-сторонам: - Так и вашу светлость в гробу никто узнать не мог.
Адемар: - Плохо старался Савелий. Говорят, люди шарахались от полуразложившегося трупа, который ты за место меня в гроб поклал. Ха-ха. И где твой сычий колдун, умеющий клады отыскивать?
Савелий: - Где-нибудь поблизости шорхается. К шлюхам пошёл. А вы не у шлюх год проживали?
Адемар: - Мне нужен соратник, который имеет зерно небесное в себе?
Савелий: - А кому до меня дело. Я вам надлежащее алиби устроил. "Пошёл выживший из ума лекарь проституток навестить, совсем сбрендил" - скажут. Какие проблеммы?
Адемар: - Проблеммы, ну да. Укромное местечко мы нашли. Дураком покличат того, кто служителя церкви в процессе одухотворенности у шлюх найдёт, так где твой ум?
Савелий: - Уместно спрашиваете. Ведь в ваших компетенциях папская казна, спрятали вы надёжно её, даж ведь я не знаю. Думается, можно из казны попечить этому ублюдку - колдуну пару ливров за сотрудничество.
Адемар крякнув: - Поглядим-поглядим, так где он? Кстати, жиды из Иерусалима собрались бежать, бумаги мне некотрые оставили. На-ка по-любопытствуй.
Адемар достал из-за пазухи кусок кожи, исчерченный линиями и подал госпитальеру. Савелий вопрошающе посмотрел на епископа.
Адемар: - Чертёж инсенератора. Типа крематория. Будем строить в мечети Отмара, либо в заброшенной аптеке у Хлебного рынка, я пока не решил где, чтобы сжигать мёртвых. Чума не за горами. Впрочем, говорят, что до Христа под мечетью Аль-Акса, около разрушенного ныне Храма Соломона, богине Тофете жиды жертвы приносили. Чем не место для инсинератора, крематория то бишь.
Савелий: - А что, у жидов существовали идолы женского рода?
Адемар: - В земле, где мы пришли, много инородного попятится перед Христом. Знаю, и здесь можно устроить инсенератор. Нужны помошники толковые, для серьёзного дела. Видишь две печи над ямой. Так нужно яму справную в глотке мира высеч, и кузнеца надобно. Пока лишь людей надёжных, что-бы пасть на замке держали. Я уже с Готфридом разговаривал - все жители города будут вырезаны, а это значит, что сотни тысяч трупов придётся сжигать, дабы мор не настал.
Госпитальер Савелий: - Вразумительно. А как-же новый госпиталь основать в Иерусалиме? Нужно это, епископ, нужно! Плоть необходимо лечить, тогда и над душой можно провести необходимые эксперименты, что-бы узнать, откуда жизнь берётся.
Адемар: - Вот ты и душоё займись. Чё, косо смотришь, твоя недолга. Когда Иерусалим взят будет, нам обязатьельно требуется избавиться от моровой язвы. Затем и сжигать трупы будем в инсенераторе. Ты построишь железные ухотбища, я тебе место возвещу. Каждый труп - болезнь. Каждая болезнь, нам умолк, жнива, для тобою искренних экспериментов.
Савелий: - Примусь изучать масштаб. Довольно интересная конструкция у этого инсенератора.
Адемар: - Так извлекай выгоду из познания. Найди двух живых, чтобы исполнили физическую часть работы.
В это самое время колдун Жменя опаивался вином со шлюхами Шамирам и Гермионой. Анну не взял. Брат колдуна давно-бы позарился на девушку, именем Анна, повесился потом. А брат колдуна и сам колдун уважали свинину. Колдун перестал есть свинину, потому как они с братом ели , так хорошо было, но Анна-Барбара выбрала Ириса. Брат повесился. С тех пор гнушаться стал свининой Ирис. Нет. Не гнушение, а ненависть. Всяких девушек с именем Анна! И в ночь с пятого на шестое июля ему приснился сон. В шатре из шерсти сидел колдун, тёплый пот стекал струйкой по спине. На коленях, обхватив талию колдуна сидела смуглая девушка с козлиными глазами и её грудь плотно прижималась к Ирису. Колдун стал целовать девушку в шею, покрывая поцелуями впадинку между ключицами. Девушка затменно принялась стонать, колдуна охватил животный жар. Руки колдуна сжали спелую как две дыньки задницу девушки, и член скользко вошёл во влагалище. По телу девушки пробежала нетерпеливая дрожь, а колдун не отрывался целовать грудь, приближаясь к соскам и шептал: "Заа-заа-Эмузинда, Эмузинда, ты такая классная". Звенело в ушах. Губы колдуна и девушки почти встретились, когда колдун с удивлением обнаружил, что на коленях у него сидит вовсе не Эмузинда, а племянница Адемара Камила де Ла-Круа. Её жёлто-кофейно-оливковые глаза сверлили колдуна и он оторопел от любовного страха, не в силах оторваться от огромных глаз. Камила руками толкнула Ириса в грудь, колдун плюхнулся на спину. Камила оседлала Ириса как коня и задвигалась так часто, что из краешка его рта выступила слюна. Изгибаясь спиной, Камила выставляла тугие соски, шаловливая задница почти довела колдуна до иступления, но упругая грудь едва качалась, налитая изнутри кровью, живот сводило дрожью. Колдун, еле здерживась, притянул тело девушки к себе, и почувствовал как земля под ним становится пушистой. Лицо Камилы начало расплываться перед глазами Ириса, но когда взор чуть прояснился, колдун увидел смотрящую на него кабанью харю бородатого Германа Каннийского вместо лица Камилы. Герман кривил веком и ехидно улыбался. "Это что за ёбань такая": подумал колдун и изумлённо проснулся.
Утром 6-го июля по всему 20-ти тысячному войску французов стремительно разнеслась благая весть, что дескать некий монах Бернандетто из суффардинов епископа Арнульфа, а так-же стражник лагеря Танкреда, воин Гундомара, Альфандери узрели ночью 5-го июля воочию лик погребённого почти год назад епископа Адемара Монтейского. Весть поселила в души воинов Христа неизгладимое предзнаменование будущей победы.
- Сам Адемар Монтейский с небес спустился, чтобы поддержать нас, - шептались рыцари, передавая воняющий овчиной бурдюк с тухлой водой.
Жоффрей Бизо, подошедьший к полевой кухни обратился к кашевару: - Эй ты, жаба рогатая, что у нас сёдня на обед?
- Рыба, и молотые потроха куриные в бобах.
Жоффрей Бизо: - Удружил, давай мясо по-скорей жирдяй, а то проткну.
Кашевар с преданными глазами в ответ : - А разве великое явление Адемара, пристно погибшего от руки сарацинской, не заменят тебе тарелку бобов? Велика вера его, та, что утоляет сердца страждущим. Говоришь: "Мясо" Дух епископа среди нас. Уповаем!
Готье Нищий опять ходил босой по колючим камешкам и разноголосил: - И пятеро из вас будут преследовать сто человек, а сто из вас будут преследовать тысячи. Велик светоч Адемара, явившегося в ночь сретенья нашего дабы подвинуть дух наш томимый и излить чашу грехов человеческих на неприятеля. Падут враги Христа - сарацинское отродье перед нами от меча. И обращусь Я к вас, и расположу вас строями военными, и в глазах мусульман размножитесь вы, и страх большой рассеян будет между ними. Не возгнушайтесь и не пренебрегайте чудом сошедьшим с небес. Сам Адемар Монтейский преобладал смерть свою, пройдя сквозь станы, и многих из нас усилит в вере, неся всеблагий промысел Христа. Слушайте воины, внимайте поспешно, влагайте в свои уста драгоценное послание Адемара, помимо жестокосердия своего, алчности и маловерия. Назидательно обратился к вам епископ Адемар, говоря голосом Г-спода: " Но если не послушаетесь Меня и не будете исполнять предписания эти, и если установлениями Моими пренебрегать станете, и если законами Моими возгнушается душа ваша, так что не будете вы исполнять всех Моих заповедей, нарушая союз Мой, то поступлю Я с вами так: и пошлю на вас ужас, чахотку и горячку Шахефет, томящие глаза и мучающие душу, Тавьеру, и будете сеять напрасно семена ваши, и съедят их враги ваши. Но если и тогда не послушаетесь Меня, то увеличу Я наказание ваше всемеро против грехов ваших и сломлю гордыню могущества вашего, и сделаю небо ваше, как железо, и землю вашу, как медь." Вот слова, которые епископ Адемар напомнил вам, - тщедушные в помыслах. Вот септэссенция явления его среди страждущих меча. Не бойтесь города золотого, не трогайте сердце малодушными помышлениями о куске мяса, не позволяёте жажде сложить оружиев ваше, но вспомните безаговорочную веру Адемара, ибо поступить и вам надлежит так-же. Не склоняйте голов, не закрывайте тканью обожённые солнцем лица, не сидите в медлительности как в испоражнениях своих. Адемар спустился с небес и смотрит на победителей поборников Христа, но что он видет? Тонущие в добыче жилы, мелкотравные голоса, обеты, продаваемые средь вас. Веленью судеб ваших нет конца, но повелел сегодня Г-сподь, кто из вас склоняется в прахе остаться, и увидеть смерть. Поработники меча, и поработники новой жизни мы, кто сердца своего пожелает войти в огромный союз порабощенья. С этого времени: - Кто из вас смелы, кто силен, пойдите проч. Те, кто не имеет нажитого, следуйте ко мне.
Вообщем новость о чудесном возвращении из мёртвых духа Адемара Монтейского загорелась в поникших душах многих, ибо одно дело слышать о том, как усердно молящемуся явился дух какого-нибудь святого, много ли каждому известно о ярких прозрениях? Совсем другое отнашение к тому человеку, навещать которого не спешил, разве что больной от перепоя. Всуе все видели его. И вот он умер, но душа его нетленна, и подлинно обитает среди нас - преданной пастве, братьев во Христе. Находились и те, кто не верил в явление духа Адемара Монтейского, однако с ними отказывались делить не только вино, но и самое ценное - воду. Неподобающе выглядит сомнение в костях нетленных. Усердие и надежда вновь вернулась к французам, и более всего уверенность, что неприступная Антиохия пала через год, когда нашлось копьё судьбы, подобно откроет свои стены Иерусалим в ближайшие дни. Все стали говорить настойчего и определённо.
- Буде что чертепрыхнется мусульман, кончится осада.
- Не продержуться сарацинские отродья, гнев на них, штар им подписан.
- Скоро, братцы, скоро. Кто-ж соревнуется с посланником Б-жим, кому в голову придёт?
- Наша земля станет, чую в себе, откуда не знаю, но попрём язычника на той неделе, главное с силами собраться и приблизиться.
Мятно выразился Иосиф Шамра по поводу остатков зерна в своих палатках и продаваемых за золото приятелям: - Ну опять скитальники - чумазые монахи увидели в халаберности своей лик умершего епископа, и не такое причудится. На что только не способна голова человека голодного. Однако отмечу, что показания свидетелей являются надёжными лишь в том случае, если они благотворно совпадают с твоими, в противном случае, если их показания противоречат твоим, таким свидетелям внятно верить нельзя. Поэтому, в данном случае можно верить монаху Бернандетто, поскольку Иерусалим необходимо брать с удесятерённой силой, а то нам всем - хана...
8-го июля с утра была объявлена повсеместная кресная церимония. Во главе Петра Пустынника, Раймунда Тулузского и нынешнего епископа Арнульфа рыцари потянулись обходным путём от лагеря Раймунда около Шилоамских ворот вдоль Кедронской долины аж до самой Масличной горы на северо-западе. Боевые знамёна, кресты на высоких жердях, белые полотнища с алыми крестами, наконечник копья, которым был пронзён римским воином Христос, украшенные цветами статуи богоматери и Святого Иссидора несли монахи. Распустившимися цветами камфары украсили щиты. Скромно, впрочем величественно шли. Сам Бернандетто ступал по вызженному зернистому гравию рядом со стражником Альфандери, который клялся всем, будто бы верно видел около лагеря проституток самого епископа Адемара. Лицо Бернандетто отливало румянцем и детская улыбка, не веря своему счастью, складывала губы монаха в пухлое сердечко. Альфандери супил брови и поддерживал монаха, когда тот запинался о неровности дороги, оглядывал поросшие дали фриганы и был переполнен собственной значимостью в этом крестном движении. Холмы Кедронской долины вздыбались горбистыми пузырями, сероватые от колючей сабры, созревшей фисташки и казались таким красивыми в своей нечеловеческой природности. Вознесённые над столпотворением кресты стукались перемычками друг об друга. Словно солнца баалов, поднятые на шесты, мелькали вспышками лучей кресты и просекали глаза яркими точками затмений. Общий рокот псалмов наполнил грудные клетки шествующих пентатоническим потоком и зазвучал в жарком дне, как прохлада ветра, а сотрясение воздуха вскоре добралось до барабанных перепонок, поселилось неотъятно в голове, вознесло ноги над изломчивой дорогой, и небо осияло героев.
Существуют несколько тактик обескуражить противника. Одна из них: "Иерихонская труба", когда грохот, крик, пение, танцы в маскарадных костюмах, буфанада и шаманские пляски, вызывание духов, которые тот час являются испачканными в грязи и напялившими маски воинами, да что угодно, способное вызвать ропот в сердцах осаждённых, заканчивается бурной, взволнованной аттакой с другой стороны. Однако, если выждать несколько дней, поселив в городе неразбериху и предчуствие неминуемой осады, то нервы так изведут противника, ищущего в каждом дуновение ветерка сигнал к наступлению, короче могут доканать любого, самого выдерженного, самого закалённого воина. Подобное решение принял Готфрид, оставив Иерусалим ожидать после Крестного шествия, последующего наступления. За несколько дней из Самарии было превезено много дров на подвозах и просто волокушами, так, что башня Раймунда тулузского с юга, около Сионских ворот была достроена со всем тщанием, на которое были способны плотники и инженеры, и передвинута ближе к Шилоамским воротам. Так-же и башня Танкреда напротив стены и Патриаршего дворца хорохорилась размещёнными шипами из обтёсаных под кол брёвнами в разные стороны. На башне Танкреда вывесили флаг Боэмунда Тарентского, синий, с красной шахматной полосой, пересекавшей полотно по диагонали. Сняли. На флагшток насадили сразу три тухлых головы по переменно. Роберт Нормандский буйствовал, посылая последних стрельчаков становится перед станами. Лестниц построил не мало.
Во вторник 12 июля воины Раймунда Тулузского принялись засыпать ров перед южной стеной Иерусалима. Для этого мероприятия Раймунд распорядился сплести большие щиты из кустарника и терн, защищвашие воинов от стрел, дротиков и мелких камней, сыпашившихся со стен. Прикрываясь лёгкими, но просторными щитами, как квадратной опалубкой, воины тащили камни из Кедронской долины и сыпали в ров перед южной стеной. За три дня ров оказался наполненым камнями, образовав узкий проход для осадной башни как раз в том месте, где южная стена Иерусалима слегка осела от подземной влажности. Тем временем осада города продолжилась с других сторон. Атоковали западные стены отряды Танкреда. Башня, напоминающая громадного ежа на четырёх-угольной опоре придвинулась к самой стене. Готфрид с севера и северо-запада не давал покоя городу балистами и катапультами. Камней в округе нашлось навалом. Среда и четверг ознаменовались несмолкающими лязгами тросов и свистящими титевами.
14-го июля с утра начался планомерный штурм стен Святого града. Ифтикар к тому времени отдал приказ стащить с хлебного рынка все отруби и солому, набить мешки шерстью, отрубями и прочей смягчающей удары каменных снарядов дратвой. Поставили деревянные ежи на стены. Мешки поместили, набрасывая в установленные кранты, отчего камни с катапульт застревали в заградительных подспорьях, а перьям, отрубям, плевлам некуда было деваться из мешка. Песочные часы водрузил между башен Ифтикар, намекая, как быстро время, и как скоротечна кровь в неверных.
Башня Раймунда с юга оказалсь успешно подтянута к стене в полудень, и на неё шешрнями полились огненные стрелы. Башню откатили, опасаясь неминуемого возгорания. Готфрид и Ефстафий сами командовали штурмом с запада, и когда мешки с отрубями и пухлым хлопком оказали своё буферное сопротивление обстрелу катапульт, взобрались на башню Танкреда, на самый высокий уровень. Выждав очередную серию стрел, башню вновь подкатили по Ха-цанханим почти вплотную ко рву перед стеной, однако ров перед стеной ещё оставался не засыпанным. Объятые безоглядной страстью мусульмане стали обстреливать башню что есть сил. Лучники обессилили через пол часа. Супер-креативное и весьма изысканное в своей изобретательности решение было продемонстрировано тогда обороняющими город. В деревянные палочки, по локоть длинны, воины Ифтикара забили гвозди, обвили их тряпками, намочили смолой, подожгли и стали бросать на груди самых опытных воинов Готфрида. Палочки эти мешали рыцарям в средних доспехах как надоедливые мотыльки, попавшие в костёр и летящие тебе в лицо. Воспринятые сперва как факела, палки с гвоздями впивались в кожанные доспехи рыцарей, в деревянные колья осадной башни, в щиты башни. Обожглись немногие. Стрелы причиняли боль. Стрелы, попавшие в самые неестественные места. Ломались стрелы, Отбрасывали факела рыцари, и шли в кромешную рукопашную с ветром, кричали. Лучники Евстафия с осадной конструкции зацепили всего лишь пару тел мусульман. Когда досадная конфузия обнаружилась, горящие палки стали и вовсе отражать мечами, спихивать с острогов башни самым успешным образом. Через час объятые пламенем когтистые снаряды истощились. Готфрид приказал своим воинам стоять на смерть, но никто из них, порядком вымученные затяжными битвами, и не думал отступать.
- На что ещё пойдут эти голодранцы, засевшие в Иерусалиме, заступничества по-просят, дурни, - посмеивались, говорили про себя французы, иногда падая с башни, проткнутые лихой стрелой.
В шесть вечера закат ополоумил не спускаться. Зарево пожаров ещё час подбадривало лучи увядающего солнца. Сквозь дым и костры, небо наполнялось бледным сиянием. К девяти ночь искромсала вечер дымными полосками пурпурного заката и чернотой тьмы. Горящими оранжевыми шрамами остались тлеть на башне Танкреда следы от укусов огненных стрел и тогда лицо Готфрида пронзили засеченные изветренные морщины.
- Кончай осаду обуревшие, ни зги не видно, по лагерям: отдал приказ Гундомар своему отряду в триста голов, полученный от Такреда, а тот получил его от Готфрида. Звон железа иссяк, и только во рту оставался привкус льняного масла.
Всю ночь 14-го июля воины с обоих сторон не смыкали глаз. Чрезвычайная усталось стучала в висках у осаждающих, и вместе с тем, французы подспудно утвердились не отступать сей ночью. Четыре года бесприкаянного паломничества на Святую землю сидело у многих в печёнках. Сухой климат, непривычная еда и протухшая вода, в самом деле, заставляла держаться за печень многих опытных бойцов буквально через час-два решительных аттак. Дышать было тяжко, пот изжаривал доспехи до ржавчины, жажда дёрла глотки до лёгких, а грязные ногти на пальцах побелели от сухоты. Французы проклинали непокорную саранчу, жидкобородых нечестивцев-мусульман, слали в их адрес срывающиеся крики, но жаркий огонь пылал в сердцах и адриналина в головах было вряд-ли хоть чинами унять. Потратив всеь день на осаду стен Иерусалима никто из пилигримов Гроба Г-сподня не желал успокоения, ждали огня с небес и носом чуяли приближающийся конец осады, настолько ошеломительно всколыхнул день 14-го июля бравую хватку очерствелых франков. Как-будто кулак, который ещё не ударил, сокрушив череп, но уже мысленно послан за лицо противника, воины тряслись от напряжения, молочной кислоты в мышцах, отъявленного, неукратимого желания бросится на стены Иерусалима, снести врага толпой. Доставало вполне и изъявленной трусости. Действительно, отступать было решительно некуда. Ифтикар ожидал подмогу от халифа Абуль-Касима.
Мусульмане, державшие осаду на стенах, тоже покой ожидали только в раю. В башне Давида, что у Яффских ворот, Ифтикар наблюдал за осадной машиной Танкреда, молился и подкреплял душевные силы лишь водой. По его указу Магриб с миноретов раздавался всю ночь. Воины Ифтикара, поражённые "шайтановской" свирепостью французов чутко грезили, в их глазах ничножные насекомые должны побежать к очередной осаде. Читали про себя запавшие в сердце айяты Корана, изредка перекидываясь с лучниками грубыми предзнаменованиями Судного дня. Впрочем звучали эти отсылы к французам столь-же хрипло, как и застенчиво. Собранность покинула мусульман.
Готфрид нервно бросил офицерам: - Успокойте воинов, только вина не издерживать, пускай продолжают патруляцию территории. Не хватало ещё, что-бы бородатые крысы подожгли осадные башни.
Раймунд из Тулузы предложил перебросить основные силы к Шилоамским воротам, туда-же оттянуть ночью осадную башню, и не дожидаясь утра возобновить осаду, но Готфрид отклонил его ретивый энтузиазм. Воины за весь день пыточно устали, да и подобный предсказуемый маневр скоро обнаружится. Стены Иерусалима горели огнями, в самом городе спали разве что блохи, и те не спали. Кроме всего прочего, ров перед стеной Иерусалима напротив башни Танкреда был почти засыпан камнями, землёй, башню можно будет разместить прямо впретык к стене.
Епископ Арнульф долгими посылами упрашивал Петра Пустырника вознести над войском Раймунда свои "блистательные" и "проникновенные" проповеди, однако Пётр на отрез отказался, ибо перед Иерусалимом понял извечное величие этого места и не смел нарушать своими грязными голосованиями накрывшую его тоску. Готье Нищий в блукатой деменции, вырывающимися из орбит глазами уже неделю строго постился и ходил между отрядов, раскидывая как рыбные кости, призывы: - И вот как это иноземное племя, нечистое, чужде Богу, народ корыстный и безумный, и мятежный, неустремлённых сердцем и не верных духом Богу, губит наших бретьев постыдным умершвлением, грабит огнём. нападает вроломне средь ночи. Они опустошают церкви наши во Святом граде, они опрокидывают алтари, оскверняют их своими испорожнениями, обрезают христиан и обрезанные части кидают в алтари, купели и крещальни. И если им хочется предать кого-либо позору, усекают детородный орган, привязывают к дереву и, гоняя их вокруг него, хлестают до тех пор, пока из несчастных не выпадают внутренности их. Иных же, раздев донога и согнув шею, ударяют мечём между ягодиц. Что вам ещё сказать о невообразимом бесчестии, которому подвергаются брать наши, что говорить хуже, нежели умалчивать? Да подвигнут вас и побудят души ваши мужеству деяния ваших предков, доблести и чести отомстить мракобесным мусульманам. о мужественнейшие воины, отпрыски непобедимых предков - Верьте, верте, братья, в Спасителя нашего Иисуса Христа, да обретёте. Побеждаем, свои грехи побеждаем, а? Сбудется всё ниспосланное. Вершина Его - среди толстых сучьев. На сучьях вьют гнёзда птицы, на ветвях выводят потомства животные, под ветвями живут народы многочисленные, целое сходбище и вишня утопает в белом хлопке. Тако-же и вы нынче: Кровь стучит в висках, кровь на ваших руках, а по сути - белы от грехов! Надежда, надежда, а боле ничего, надежда не угасает. Мыслится ли вам уражай? Мыслится ли вам жёны, дарившие детей? Мыслится ли вам туман за пригорком и покой? Мыслится? Возьмите сейчас! Урожай соберёте нынче, полынья спускается с небес. Воют ангелы и голоса их трубным кличем звучат: "Hac in cora, sine mora, corde pulsum tangite. Quod per sortem, sternit fortem. Mecum omnes plangite. Nunc obdurat et tunc curat, ludo mentis aciem"
Войска Готфрида расположились неподалёку лагеря Танкреда на западе Иерусалима. А на юге, Епископ Арнульф, прицепив на плечи своего чёрного одеяния белые лилии, так и не дождавшись акцепции от Петра Пустырника воскурить фимиамник веры в сердцах фоинов Христа этой плеглой ночью, сам построил монахов и выдвинулся ровно в полночь совершать очередной крестный ход вдоль пересохшего Кедронского ручья. За ним потянулось некоторое колличество изнемождённых баталлией отрядов Раймунда. Пение латинских гимнов смешалось с затяжными айятами муэдзинов, всегда верных Корану, доносящимися от стен Иерусалима.
Глубокой ночью в шатре Танкреда устроили военный совет. Было принято решение послать инквизитора Колостому в Яффу за бочками со смолой к генуэзским меркаторам. Готфриду пришло на ум обстрелять сены, около башни Давида огненными стрелами, прямо с башни Танкреда, таким образом, запалив мешки с отрубями и хлопком. Ни лагерь Раймунда на юге, ни войска Готфрида, Евстафия и Танкреда на западе не ложились спать.
Отряд Гундомара кишел перед внушительным костром, разведённым в лагере Танкреда, и клубничная пена от костра была видна даже Ифтикару с башни Давида. Вопреки приказу Готфрида, ограничить винопитие среди разгорячённых дневным сражением воинов, дабы поберечь сердечко, было принято как должное. Вино ходило под тишиной, ровно как и под глоточным криком. В отряде Гундомара несколько человек к полуночи были совершенно трезвы. Их имён, правда, теперь и вспомнить никто толком не может. Да и вообщем, мало, кто таких видел, разве что на стенах Иерусалима, так, стоп, это-же сарацины, лех кибен-има. Нет, воины Гундомара, принадлежавшие войску Боэмунда, но приученные рваться в любую потеху ради крови, были разгорячены вином и демонстрировали доблесть на каждом шагу, вдоль рва перед насупленными Иерусалимскими стенами. Всего-то, отлучиться "коня по-загривку хлопнуть". А что там стрелы? - Ухойдакались басурмане, кукишь попадут. (скотское поведение, как показывают исследования, находится в людях, имеющих близкое со скотами. Но не в чистых нравом. Таких, если и перевоспитаешь, так тоже скотами по-неволи сделаются. Многим воинам - так проще.)
Иеруил Мареш, казначействующий помошник Иосифа Шамры, которого по-пятам преследовала дурная слава, приволок из становища шлюх трёх доходяг: одного - маленького ростом совсем, стремя кузнеца Кнута подмахивать; другого - тощего с цитолью; третьего - патлатого, и постоянно смахивающего волосы со лба, под мышкой, держащего барабан в прикуску.
Иеруил: - Вот, полюбуйтесь любезные, пророков к вам отлучил.
Гринальдо, порыживев от костра правым глазом: - Это откуда-таки? Пакля в бороде у этого маленького, в шляпе с пером, маленький, как крохотные яйца Жоффрея Бизо - пророк? Статься не ошиблись ли собором?
Жоффрей Бизо, окучивая свой живот стёгаными полами плаща, подбоченясь: - Слышь ты, каштанка, не скули, завелась опять. Чего пришлёпали, голубчики, шноричать никак?
Невысокого роста человек: - Ну так велено было, мы и тут.
Гулиам Сача, сплёвывая в кулак жёлтую слюну, надышавшись смоляного дыма от палочек с шипами, которыми забрасывали сарацины французов: - Изоглоссии. Петра Пустырника проповеди слышали? Духом обузданны?
Человек: - Осведомлены.
Филиберт из Бризы: - Ну и чего тогда медлишь, пугало степное, барахтай давай, тешь сопричастие отверженных, корми свою глотку. Кастраты тоже, бывало, жухлые листься с поперечины акофистов кафедральных поднимали. Чем вы хуже. Канительте. Ждёмс...
Воины Гундомара притихли в дыму костра, Эмиль Вейлар пожёвывал в зубах тонкий прутик травы.
Человек: - А что, вы не желаете песен послушать?
Гестас Апулиан: - Нифига себе, у Раймунда точно Пётр Пустырник вычудивается, а мы песни станем бурчать под нос. Ты видешь сколько ран на челах наших...
Человек: - Попробую. (монотонно) Пусть все познают Спасителя и воссядут о его десную. И придёт время беспрекословных игр с людьми, капусту, лук, чеснок, чё там ещё, на зрелых нивах уповающий едящим, но не принявшими в сердце, середе мечтательной, Спасителя. И придёт нежданно время сжимать в руках меч многогранный, но и руку придёт время раскрепощать с монетой. Плати-же, если есть мочи, пострадает твой карман, но нам прибежище в тех негаданных грошах, сулящих слово неимущего для пропитания. Плоть есть плоть, душа есть душа, сор есть сор, соль есть соль, завтра есть завтра, сегодня есть сегодня, есть и другие дни, как сегодня. Вчера вы все были свиньями в сарае, а теперь стоите перед храмом, тьп-фу, извиняюсь, перед городом славным. Поднимите мечи.
Гринальдо закашлялся.
Человек: - Плоть на мече изжарте, как жарите куропаток. Ответить нам суждено на вопрос: - Кто вы? Кто вы? Кто те? Кто другие? Кто вообще, а Кто и зачем? Окропим-же голову мудростью, ибо слух не слабеет слушать мудрость. И суждено нам муки радости принять, и в будущем взойти на престол, сесть около Иисуса. Твердыня единовластна в корневище нашем правит, тогда ведь встанут океаны, поднимутся горы, а мусульмане нечестивы. Да-да, жестокосердны и горды. Правды в ихнем учении нету.А может мы её, праду, не там ищем. Но все не правы среди нас, кто не прав в себе, а это столь-же много, как звёзд, которые несколько человек могут увидеть. Их - больше. А где меж ними правда? Иерусалим Святой окутан теплотой и светом. Вот сии слова неборождённого.
Гайом Постель, облизав пересохшие губы, фыркнул: - Белибердятина какая-то.
Филиберт из Бризы: - Э-э-э, достаточно, чё-за ёбань. Ты кого нам, Иеруил, притащил? Срамота. Жалкое подобие речей Петра. А где закатывание глаз и одухотворённый пыл, с которым Пётр посылает нам свои излагательства.
Гулиам Сача: - Тот, хотя-бы бодр и крепок мышцами, характер своенравен, пусто, что не воин, но дело своё знает. Крепко бъёт словцами.
Жоффрей Бизо: - Порой и мажет куда ни-попадя.
Форлампий: - Как скажет, так скажет Петрушка...
Эмиль Вейлар: - Ты бабу, подобными унизительствами духа человеческого когда-нибудь соблазнял?
Человек взъерепенившись, не смотря, что рост его едва достигал длинны меча-полуторника: - Трахал, вон Гермиону у Жерара, как там его, Базиля отбил.
Форлампий Бомбадел, чураясь подлетевшей стрекозе, нет, мотылёк, хотя на птицу похож, в глазах мерещится, отмахнулся: - Скользкий, наверное, язык твой прохиндейский, оказался. У Жерара отбил. Хм. Крохотуля такой... Так можешь передать и Анне, что она мой хер после взятия Иерусалима, пусть не вздумает охаживать. Ни цепочки, ни мизерного су ей не подарю. Шалавы.
Рыцари бахвально засмеялись.
Жоффрей: - А у этого карася, губа не долга о пошловатине величать. Кесарь Понтийский. И правду Филиберт из Бризы сказал, соглашусь с ним, ну какой-же это пророк? Лицом, фигурой, встрепнаньями поэтическими недалёк. Как и я - неуклюж.
Вернулся от последних камней, насыпав ров между осадной башней Танкреда и стеной города, Альфандери, почёсывая затылок: - Думал вы спите, ха-ха, раздобудуться подобные мысли, армянок надо ибсти, ха-ха, а вы чего такие смурные, Петра Пустырника увидели, в помине не укладываюсь. Это, что-за паскудина бесовская с вытращенными глазами?
Жоффрей Бизо: - Иеруил привёл. Пророк.
Альфандери: - Было подумал, жертву мелкую от нас Спаситель ждёт. Чё медлим? Убить его?
Эмиль Вийлар: - Этот крендель с головой у моего хера, сносно балагурит о бабах, дай черёд шумливым отголоскам.
Альфандери бросил меч, ка показалось остальным, явно умотавшись: - Всё одно, ретивоголосые сарацины. Послушаю и я. А ну-ка лей поднаготной, щас спиной к костру пристроюсь. Косточки, а как-бы не так. С него шкуры - как с полугодовалого барашка.
Форлампий Бомбадел: - Иерусалим возъмём, двух баранов съем разом. Так и передай Анне, больше не нагой я к ней, ни серьги тютельной от меня за пиром не получит, негодяйка такая...
Жоффрей Бизо человеку, снявшему шляпу с пером: - Песни знаешь какие, чувырло?
Человек зискивающе: - Про книги знаю... "В библиотеках спят тома, в вертепах киснет пиво. Гуляет ветер, за дарма, сметая с улиц пыль ревниво. Сады, прилавки и дома, окрашенные матовым отливом. Упала с наба птица. Затмило медью от прилива подпорки узкого моста. Молочной плетью в лунном свете разлился тучный перевоз. Сырым и пресным дышит берег, Хорон окрасил очи в купорос. Копной нахохлился туман, златые брови прошептали. Кричит, кусается огонь, опять трещит, и ветки шаят. Юнец, истёкший кровью жадно молит, и голос раздаётся еле-еле: - Зачем хороните меня, ни под сосной, ни под угрюмой елей, не нужно мне оград, рулад фальшивых в тишине. Накрой плащём и закидай землёй. Там, среди серых, блёклых червях, найду я свой уют.
Зачем в лесу вы на безликом гребне, с отшибы кинули во тьму холодный труп. Синеет небо надо долиной, простёрто радугой от сотни лиг. Лопата грузный снег намахивает, имеют крик медведи. Патлатый нос жужой, заросший разгребает мне могилу. Идёт старик. Иных не помнят уж потомки, иных удел - лишь помнили-б пол века. Идёт старик, сомкнувши очи, извечный путник, присядает, рыбу сочную поест. Вкусив костей моих, свалился тот медведь, упав в протоку скалистого гребня. И на зубах отшельника, я буду еден всякий день. Всего лишь червь и прах в устах червя. Не веет ветер, душен полдень. Уныл лесной пожарище в глуши. И сколь иголок ты найдёшь на еле - столь лет моей души.
Герментино: - Вот я не пойму, Иеруил издевается, или хочет, чтобы мы вина не пили.
Жоффрей Бизо: - Кажется третье, чтобы мы поели. Кто не хочет, а я разве сказал кто хочет. Ну, ладно, Герментино, на тебе лапу куриную.
Уроборос, отбрасывая бутылку, улыбаясь крепкими галльскими зубами: - А я ведь тебя знаю, ты карлик - Сиваспатием зовут. В Антиохии горлопаном был на свадьбе Германа Каннийского. Трещали вы там что-то поскудное, перед людьми. Точно. Ты, как там тебя, миннезингер, Сева-спатий, который всю свадьбу изнахратил своими песнями, а ну - иди сюда.
Уроборос мило по-хи-хикивая поднялся на ноги и его торс вытянулся на все свои гигантские размеры.
Сиваспатий изумившись, товарищам: одному, тощему с цитолью; другому, хлебнувшему уже вина и беспечно трарабанищему в барабан; - Бежим ребята.
Ноги низенького Сиваспатия каралькой засеменили от костра рыцарей, почти колесом, поскольку Сиваспатий ещё и перепрыгивал при этом мешки с костями, кули с зерном, сумки со стрелами, пики, притороченные соскальзывать остриями, брёвна, которыми завтра надлежало подпирать колёса осадной машины. Двое его сорушников, понимая, что под вялый мандраж, и им придётся мордой быть в отхожих местах, поспешили следовать за Сиваспатием. Семенили за Сиваспатием на угляд поворачивая головы.. А воины неистого ржали, видя, как убегает карлик. Вот, чего им не доставало. Смеялись целый час над пропастью. Смеялись и смеялись.
*
Глава Шестнадцатая, а потом продолжение пятнадцатой
Мечи обнажив, рыщут франки по городу в поисках тел никого не щажа Кровью нечистой забрызганы бороды срублен Ислам топором палача. Мщенье агарам устроено тут падают жёлуди с дуба гнилые, когда ветки муслимов трясут... Из хроники Фульхерия Шартского "Иерусалимская история"
Небо над Иерусалимом горело синим. Подбрюшины облаков окрасило пурпуром. Чёрен цвет белой извёстки на восходе. Край облачной порошки рассыпался за горизонт. У залитого сернистой охры мечти Омара собралась толпа зевак, слушая курчавого, смолянисто-бородого глашатыя Аришван дель Талифа. Глаза Аришвана метали пылающие стрелы во все стороны. - Убей проклятого француза, говорю я вам, убей! Убей проклятого француза, убей! Как посмели эти гнусные отпрыски иблиса вторгнуться на нашу родину, на место, которое Аллах, Всевышний и Добродетельный, отдал нам во владение. Очумелые мерзавцы пришли сюда, чтобы устанавливать свои порядки, чинить над нами суд без правды. Убей проклятого француза, гони с земли врага. Они называют себя воинами христа, воинами праведности, но где их праведность, где? В том, что они вырезают самых лучших сынов ислама, в том, что насилуют наших жён, дочерей и невест? Как посмели эти чумазые выродки бросить вызов Аллаху, Всемилостивому и Терпеливому! Как решились на дерзость столь необузданную, чтобы железным сапогом пройти по крышам домов наших и вторгнуться во святая постелей твоих, равно джину, выскальзывающему из коленок молодой девицы. Их кто-то ждал? Их призывали наши дети? Нет! Мы сами решим, какие дочери достойны жить и быть выданами замуж. Не всякая дочь уместна для сынов Аллаха, а сыновья - есть благость от Аллаха. Но они пришли разламывать кости безгрешным детям, сокрушать дома молитв и сеять в невинных душах ужас. Грязные шакалы с текущей из пасти кровавой слюной. Проклятые дыры французских матерей, родивших ублюдков, да будут падать с моста! Убейте же их сейчас, проткните саблей трупы, усечено чтобы было горло им. Неверным кафирунам. И знайте наперёд - в душе праведника, держащегося пути Мухамада, должен сиять свет и гореть огонь, тогда только мы сокрушим врага, сметём с земли его оковы словно прах. Так говорит Аллах! О вы, кто верует, внимаете словам Корана: "О вы, кто верует! Вы не берите в покровители себе тех, кто на вашу веру смотрит как на забаву и насмешку, ни тех, кому было дано Писание до вас, ни тех, которые не веруют в Аллаха, - страшитесь гнев Его навлечь на ваши плечи, коль веруете вы! (С5:57) "Владыка наш! Уверовали мы, Впиши нас в исповеданья Свои!" За эти речи их Аллах вознаградит садами, что реками щедротно омовенны, где пребывать навечно им, и это - воздаяние добротворящим. А тем, кто не уверовал в Аллаха, сочтя за ложь знамения Его, стать обитателями Ада. (С5:85) Шадад - проклятый царь Адидов, пытался рай создать на грешных землях, за что и был наказан. Идут в Ерушалайм последователи их кошмарных дум, беспечные кощунники, и ратуют построить рай в земле, что и до них Святится в глазах любого, знавшего Коран. В земле, в которой переносом был увлечён пророк. Туфан на вас французы, и саранчу, и скнип, и жаб, и кровь! "Господь сказал: "Что сталося с тобой Иблис, что нет тебя средь тех, кто поклонился? "Иблис ответил: "Я не стану поклоняться тому, кого Ты сотворил из звонкой глины, облечённой в форму!" Господь сказал: "Низвергнись же отсюда! Отныне быть тебе гонимым камнями, и над тобой - проклятие Моё до Дня Последнего Суда". Иблис сказал: " О мой Господь! Отсрочь же мне до Дня, когда они все воскрешенны будут" Господь сказал: "Ты, истинно, средь тех, кому дана отсрочка до Дня Суда, которому назначен срок". Иблис сказал: Владыка мой! За то, что свёл меня Ты с правого пути, я на земле им все греховные утехи разукрашу и всех их в злодеянья изведу, помимо тех из них, кто чист в служении Тебе". Господь сказал: "Это, поистине, тот путь, что напрямую их ко Мне ведёт, - ведь над Моими слугами нет власти у тебя, помимо тех из отклонившихся с пути, которые пошли твоей дорогой. Всем им, поистине, обещанное место - Ад. И у него - семь врат, и каждые врата - для отведённой группе согрешивших" Для чистых, дерзающих Господних стезей, сады, реками омовенны, они украсятся в браслеты золотые. Оденутся в зелёные наряды из атласа и парчи, там на седалищах прекрасных восседая воскусят Истины красу. (С15:32) И я вам говорю - среди французов Иблис ступает неопровержимо. Француза ты убей! Посеял в головы им жажду крови праведников, обманом хочет уничтожить нас, руками грешников проклятых. Но мы упорно остановим их вольнодумный замысел подобно кратковременному кадру Судищного дня - Масхаду! Познайте истину Господнего творенья! Альхам-Дуллилля, Альхам-Дуллилля! И сведены их губы будут, в оскале зубы обнажаться, когда внезапно сердце остановится в груди от бедноты их душ - откормленого злобой тяжких злодеяний груза. Убей проклятого француза! "И еслибы Господь желал того, он мог бы сделать вас одной общиной. Но в Свою милость вводит Он таких, кого сочтёт Себе угодным. А преступившим не найти покровителя, ни тех, кто им окажет помощь. Неужто в покровители себе Они других, опричь Аллаха, взяли? Но ведь Аллах и есть тот покровитель; Он мёртвым возвращает жизнь и всемогущ над всем, что суще! И в чём бы вы ни расходились, решение всего - лишь у Аллаха. Таков Господь - Владыка наш! Лишь на Него я уповаю и обращаюсь лишь к Нему - Создателю небес, Творцу земли". (С42:8) А кафируны обращаются к Исусу. А кто такой Исус? Всего лишь человек. К чему себе распятого на дереве, подобно рощам Астарот, они в боги малюют стены храмов, изображают мученника на груди, и приклоняются ему. Затем же в руки меч берут и под предлогом правды, и защиты Гроба, идут убийства сеять и раздор. Вражда их глубока, но тщета - их порывы. За золотом идут, прикрывшись нудными речами, накрыв себя пиль аль играм. " А кто посеять и взростить плоды для жизни будущей желает, тому мы увеличим сей посев. Но кто желает сева и плодов в сей жизни, тому мы предоставим долю от него, но в жизни будующей ему нет доли. Юдоль таких - печаль по несвершившемуся чуду. Иль есть у них другие боги, кто учредил для них в религии законы, которые Аллах не дозволял? И если б не Господне Слово решения о Судном Дне, меж ними всё б уже решилось. Поистине, для преступивших суровым будет наказание Господне. И ты увидишь страх неверных перед тем, что уготовили они себе, когда оно обрушится на них. Но тем, кто верует и делает благое, быть в райских цветниках Эдема, и будет им пред их Владыкой всё то, чего они желают. Как велика Господня щедрость к ним! (С42:20) "И мы не для забавы сотворили небеса, и землю, и всё, что сущие меж ними. Мы сотворили их, чтобы явить вам Истину Свою, но большинство из них не разумеет. Поистине, День Разделенья есть срок назначенный для всех, - Тот День, когда никто из покровителей мирских ни от чего другого не избавит, и не найти им помощи ни где, помимо тех, кого помилует Аллах, - ведь Он Могуч и Милосерд! Плоды заккума будут пищею для грешного неверца, и, как расплавленная медь, она решит кипеть в их чреве, точно бурлящий кипяток. И голос прозвучит: "Схватить его и бросить в огненное сердце Ада! Пролейте кару огненного кипятка на голову его!" (С44:38) "В Тот День одним толчком неодолимым они повергнуты во пламя будут. И скажут им: "Вот тот Огонь, который вы упорно отвергали! Ужель всё это лишь дурман иль не способны видеть вы? Горите в нём - не всё ль равно, вы вытерпите или нет сей Огнь! Ведь такова награда за поступки ваши". А праведникам пребывать в Садах услад вкушая то, что даровал им Бог, избавив их от наказанья Адом (от Адама). "Извольте есть и пить вино во здравие и пользу, в награду за хорошие дела" Там они будут возлежать на ложах, что стоят рядами. И там мы им в напарницы дадим дев целомудренных с лучистыми очами. И те, кто в Господа уверовал и чьи потомоства веру прадедов избрали, приведены в едины семьи будут. И не убавили Мы ни на йоту, награды за деянья ваши, - всяк человек - заложник своих дел. Мы одарим их из плодов и мяса тем, к чему лежат их устремленья. (Пиром рассудка и сердечных излияний) Там чашами любви обмениваться будут без пустословия лишнего и всяких побуждений ко греху. Со всех сторон благоприятствовать им будут прекрасны юноши, что чистотой своей подобны бережно хранимым жемчугам. Симмон маг, стоящий в толпе гукнул: - Трансы чтоли? Кузнец Кнут: - Ну имейте совесть наконец, хоть лицемерную. Зачем прерывать Солво Г-споднее? Впали вы Симмон в блуд наверняка ещё с детства. Симмон маг: - Не мои слова, Лавана. Да и пророк Мухаммад тоже не ребёнком был, войны вёл, жён имел, шмок свой вставлял в удобные места. Кузнец Кнут покачал головой в замкнутом осуждении: - Пророк, хотя бы не был мунафикуином, собственно, за что вас, иудеев, никто и не любит. Симмон маг: - Зато мы всех...От этого и беда нам. Может им судью доверить какого-нибудь? Большинство узрят свою нечистоту! "Они приблизятся с расспросами друг к другу и молвят: "В себе мы прежде страх об участи своих родных и близких возимели, но наш Господь был добр к нам, избавив нас от наказания самумом, той плазмы, из которой ангелы сотворены. (С52:13) И вспомните, дочь Мухамада Фатима имела от Али детей. Их имена вы знаете прекрасно. Хасан отравлен был, Хусейн убит кровавым слугой халифа Язида. И мы двинемся к Кербеле, чтобы повторить битву Хусейна против язычников. Язидов. Они собрались нечестивым войском пред Ерушалайма - воздвигнем руки, чтоб прогнать неверных вспять. Убиты будут в скуке. Не станет слушать песни полоумного Навруза, тот, кто утерял Аллахом жизни узы. Убьём проклятого француза, томителя стезей пророка, мучителя душ наших, обагрённого грехом убийцы. Прогоним иблисовых тварей начисто с мечетей, души их сомкнув! Толпа неистово загудела и по головам прошёл одобрительный клич: - Ила-илла... - Они погрязли в междуусобных воинах у себя на земле иблиса, и к нам всю скверность, и сутяжный гнев свой принести решились. Они - пособники мятежного шайтана! И грохот от их скрежещущих зубов уж слышен пред дверьми. Водворены запоры в свои лузы. Убьём проклятого француза. "О вы, кто верует! С людьми, на коих - гнев Аллаха не дружи. Ведь в жизни будущей отчаялись они, как те неверные, которые сейчас в отчаянии пребывают об обитателях могил, взывая к своим умершим отцам на смертельных одрах". (С60:13) - Не дам вам ничего, чего не вижу сам, - в опастности большой Ислам. И если мы не ниспровергнем, проклятого язычника сомнительную длань, то нам самим напрастно жить, коль будет суждено им покориться, свести себя в порочный узел иблиса интриг. Печально свесятся тела наши на столбах, у каждого из древ не слышен будет плачь - растерзаны все дети. Так будет с царством нашим, доколи не истреблен кровавый всяк язычник, вонзивший ядом щиплявявщие зубы в наш харам. Вообразите же себе, что шайтан и ночь, уносят свет молитвы вашей на заре. Узрите ночь, что следует из тьмы и опрокинте навзнич кафируна! - А теперь приведите на площадь их спасителя Исуса Христа, - громогластно отчеканил Аришван дель Талиф. Судя по всему, заранее приготовленый спектакль не заставил голос глашатого тонуть в алеющем зное небес над Иерушалаймом. Девица в растрёпанном наряде базарной проститутки из тени галлереи мечети вывела понурую ослицу, на которой сидел бородатый карлик, кривой, весь в оспинах и с уродливо посаженными в разные стороны глазами. Толпа на паперти перед мечетью занялась глумливым хохотом. - Вот их Исус, который въезжал тысячу лет назад на осле в стены нашего града, взгляните каков. За ним идут проклятые французы, трясутся будто прокажённые от нечестивой злобы суки, гордыня их - отброшенный хлебец со стола, но соткана тропа их, и низвергнут их прискорбный путь. Фараль Танура - пламень огнененного жара, испепелит шерсть тьмы, строптивые кости, а впереди его зияет Ад, где пить французу тухлый и зловонный кипяток, столь омерзительный, что проглотить его великой мукой будет. И к грешникам со всех сторон подступит смерть, но не дадут вкусить им, ибо мучимы будут во сто крат. (С15:16) - Пшёл вон, - фыркнул Аришван на карлика и последний ошарашенно сполз с ослицы, подвернув ногу и упав под хвост, чем вызвал ещё более потешный смех со всех сторон. - Слушай меня, народ уверовавший, вот что будет с кривым инаковерием французов, этих жалких шакалов, которые называют себя "сынами божьими", когда Аллах, Всемилостивый и Непрощающий хулы на Творенье Своё, покарает их всех в миг Масхада... Так преградим мы путь кровавому шайтану, следующиму за Исусом, которого и прах простыл давно во тьме. Аришван снял с пояса саблю, вознёс пред своей головой мелькнувшей искрой и саданул вспышкой лезвия ослицу по шее. Ослица что-то буркнула, из шеи вывалились куски мяса, брызнула кровь, а затем туловище подкосилось на передние ноги, упав зубами в пыль булыжников. Некоторые из толпы ахнули, оглушённые внезапностью жестокости, большая же часть одобрительно рукоплескала зрелищу. Болтовня - болтовнёй, а глазам всегда необходимо пищу давать, а то заснёт мозг. - Вот что постигнет проклятого разорителя земель наших, явившегося с именем Христа на устах, вот что станет с сосудами телесными и столь-же бренными тех, кто посмел в алчности своей сделаться игрушкой иблиса, но все воины праведные, которые так-же вознесут свои килиджи над французом - вознесуться на небо подобно Идрису, который был за чистоту сердца вознесён Аллахом в прежние времена. В душе пророка так-же свет сиял и горел огонь! Тогда мы сокрушим врага! Симмон маг хмыкнул, покапался пальцем в левом ухе и молвил Кнуту: - Семдесять столетних девствинец из кармелитского монастыря. Голос нынче у Аришвана, помнишь мы пили с ним харчме, способен мёртвого вырыть из могилы. Народы целые в крошменый ад силой голоса ввергает, но чтобы шхиту сделать над ослицей - ему потребовался меч. У нас мечей, пожалуй, больше будет. Тебе ли не знать: - ты хоть и мусульманин из Германии, зато кузнечным ремеслом далеко ушёл. Кузнец Кнут: - Ну ведь вы плохое с Кораном сделали. Вы посмеялись над словами Мухамада. Симмон маг: - Мне это дано? Ну не смеши до смерти меня. Из них никто даже не снизойдёт, чтобы в мысли мне бросить: Мене мене текер упарсин. Кнут: - Вы не с ангелами вступили в диалог, вы со словом Аллаха вступили в конфликт. Симмон маг помрачнел: - Когда про трансов ляпнул? Кнут: - Именно. Симмон маг: - Тогда, что с Кораном делает этот человек, когда издевается над карликом, выставляя его ограниченность получения средств существования себе в усладу остроумия? Да будет тебе, друг мой, уместным заметить, что многие действительные праведники согрешили при жизни. Святые люди совершили уйму грехов, вплоть до того, что ты можешь иметь слово против них сказав: - В одной галактике не хватит звёзд, чтобы ими я изчислил грехи свои, и я не уверен, что сподручными средствами найду мерило, способное измерить все частицы, однако и у Святых людей - вокруг солнца вращаются тоже несколько планет. На одной они точно жили. Трудно бывает на ней. Кнут: - Не спорю, что Мухамад был совершенным безгрешником, зачем ему приписывать свои пороки? Симмон маг: - Потому, что Мухамад - пророк! Поэтому Святых и самых искренних праведников, желающих искупить свои прегрешения, которые в данной ситуации, покажуться тебе нелепыми, посылают исправлять прегрешения после праведной жизни в тело лишённое многих благ, которого не боится всё Творение Всевышнего. В тело, которое, для прочих покажется уродливым. Таким образом Святому человеку легче искупить грехи, которые он совершил в жизни прошлой, оказавшись грешным и несовершенным дл Господа. В этом - Милость Б-жия и Справедливый Суд. Если у тебя меньше союзников греха: молодости, тщеславия, суеверия. Ты пойдёшь на преступление законов Всевышнего? Барух ха-Шем? Уродлив ты, когда об этом знаешь. Так проще, если каждый из сотворённых Господом, Творителем миров, тебе укажет на недостатки, которых ты должен боятся. А по поводу трансов, я специально оставил для тебя лазейку задать мне сомнительный вопрос, что бы ты получил исходную информацию, каким образом нужно отнаситься к людям. Убивать, но спрашивать: - Сам ли он себя к такому состоянию привёл, или прошлые грехи. Ты видел святость в грешных. Я видел, но как правило они лишены многих благ. Они достойны их. Не осуждай. Для нас уродливые люди лишены неких качеств, а в жизни так решил Господь, что лишены. Но многие из них - бывшие святые, поэтому не только жалеть их нужно, но и помогать, кто на чколько горазд. Их мир от Господа, Творителя миров. Возле Церкви Святой Анны собрал народ седобородый Джалут бен Елами. - И возвести благую весть неверным: их ждут мучительные кары ада. Нам лишнего не надо! Поёт нам ангел Израфил и созывают ко суду с французом. Послушайте меня гази, я приоткрою вам глаза Священной книгой, чтоб вы смотрели на неверных мзду. Поклонитесь же Аллуху, ведь Он - Великой мудрости Владыка, Мерило Созданного Им. Вы все, собравшиеся на Цалахии, и многие из вас родились в этом граде, и многие живут со дня рожденья своего. Я вижу среди вас евреев, и бороды торговцев из Дамаска, а так-же Греции меркаторов-сынов - но вместе мы на площади стоим, брущатка камня не подводит. " Поистине, те, кто уверовал в Коран, и те, кто следует иудаизму, и назореи, и саббеи, кто верует в Аллаха и Последний день и на земле творит добро, найдут у Господа награду. На них не ляжет страх, печаль не отягчит. (С2: 62) Но из людей Писания есть много и таких, кому б хотелось вас - уже принявших веру, их зависти в неверие повергнуть вновь. Хотя им истина уже предстала. Простите им, забудте их уловки, пока Аллах наказ Свой не предъявит, - ведь всемогущ Аллах во всём. (С2: 109) И говорят они: "В Господен Рай войдёт лишь иудей иль христьянин, но таковы лишь их мечты, стремления сердец. Скажи: "КОль вы в своих словах правдивы, представте доказательства свои". О да! Кто искренне к Аллаху лик свой обращает, кто делает добро (на промысле Господнем)" найдут у Господа достойную награду. На них не ляжет страх, печаль не отягчит" .(С2:111) Но возвестите им благую весть: их ждут мучительные кары ада - вполне достойная награда заи скривление пути. И в жизни нынешней им не дадут покоя, и самые зловредные из них - французы. Паскудное отродье, вонючие козлы, набившие чужим имуществом карманы, мы в лапы ада бросим вас - кровавые тираны. "Сражайся за Господне дело лишь с тем, кто борется с тобой, дозволенного грань не преступай, - Аллах не любит тех, кто преступает (пределы, установленный им). Громи врагов в том месте, где настигнешь их, и изгони с земли, откуда ты был изгнан, ведь гнёт и смута хуже смерти. Но с ними не воюй у стен Святой Мечети, пока они не трогают тебя, а если всё ж они начнуть сраженье в этом месте, убей их, - таким должно быть воздаяние неверным. Но если прекратят они, - Аллах ведь всепрощающ, милостив безмерно! Борьбу ведите с ними до того мгновенья, пока не будет больше угнетенья и смут и воцарит религия Аллаха; когда же враг ваш прекратит борьбу, оружие сложите и гоните тех, кто продолжает сееть смуту". (С2:190) "И не считайте мёртвыми вы тех, кто на пути Аллаха был убит. Нет, они живы! Удел свой обретя в присутствии Господнем, они в лучах щедрот и благости Аллаха и знают: Он не даст погибнуть награде тех, кто верует в Него, - тех, кто откликнулся на зов и зов посланника Его, перенеся все раны пороженья, творит добро, страшится Его гнева, - их ждёт великая награда". (С3:169) И помните, что Иерусалим принадлежал всегда потомкам Измаила и Исава! Двенадцати коленам, что избрал Аллах, для управления землёй. "А потому пусть на пути Господнем сражаются лишь те, кто покупает за мгновенье ближней жизни вечность второго бытия. И кто в сраженьях на пути Господнем погибнет или победит, тому дадим Мы величайшую награду.(С4:74) О вы, кто верует! Коль по пути Господнему отправитесь в поход, предусмотрительно себя ведите - тому, кто с миром встретит вас в пути, не говорите: "Ты - неверный", желая завладеть случайным благом ближней жизни, - ведь у Аллаха - изобилие добра и благ. Вы раньше были же такими, как и он, пока Аллах не оказал вам милость. А потому предусмотрительными будте, - Ему известны все деянья ваши. А если вдруг без мира встретят вас, тем меч в живот и отсекание голов", "И пусть неверные не думают, что одержали верх, - им не ослабить верных! И на готове против них держите всю вашу мощь и конные войска, чтоб устрашить врагов Аллаха и ваших недругов страшить, и кроме них - других, которых вы ещё не распознали, но о которых ведает Аллах. И тобы вы не издержали на пути Аллаха, сполна - а то им возместится, и вам не наснесут обид несправедливых". (С8:59) И возвестите сыновья Аллаха ту благую весть неверным, что их ждут проклятый огнь в аду. Туда они уйдут! И всех прошедьщих чрез восточную землю с мечом кровавым сея смерть, - мы разорвём на части. Катастрофа, катастрофа - вот что несут они с собой, но примут для себя смертельный бой! "О вы, кто верует! Вы не берите в покровители себе не иудеев, ни христьян. Они - друзья однин другому, иные сведены с путей Шайтаном, другие ошибаются в поклонении богам, оприч Аллахха. Они - как пара сапогов разносят по земле изветы и лукавства. А тот из вас, кто в покровители их взял, - тот сам из их числа. Господь, поистине, не станет направлять тех, кто Его пределы преступает". (С5:51) "Не веруют и богохульствовуют такие, кто говорит: "Бог есть Мессия, сын Марии". Но говорил Иешуа: "Сыны Израил! Аллаху поклоняйтесь, и моему и вашему Владыке!" И всякому, кто проит сотоварищей Ему, Он запретит Свой Рай, и Ад ему убежищем предстанет, и не найдут неверные помошников себе. Не веруют и богохульствуют такие, кто говорит: "Аллах есть третий из троих", - тогда как нет иного божества, кроме Аллаха одного (единого для всех). И коль они не прекратят хулы речей, постигнет тех из них мучительная кара, кто не уверовал в Него". (С5:72) "И ты увидишь, что из всех людей сильнее всех вражда к уверовавшим в Бога у многобожников и иудеев. И, несомненно, ты найдёшь, что ближе всех в любви к уверовавшим те, кто говорит: "Мы - назореи" (иудеохристьяне. И это потому, что среди них есть иереи и монахи, которые гордыни лишены". (С5:82) И вот враги уже обступили наши кладбища за Кедроном, ругаьются в могилах отцах и матерей. Голоса мы слышим их. Но возвестите им благую весть - их ждут мучительные кары ада, крааль для проклятого стада. "Не вы их убивали - их убивал Аллах! Когда ты бросил горсть песка, бросал не ты - бросал Аллах, чтоб испытать уверовавших в Бога хорошим испытаньем от Себя, - Аллах поистине всё слышит и всё знает! Вам - это! Ведь Аллах все козни и уловки нечестивых ослабляет. Но не накажет их Аллах, пока средь них ты будешь находится". (С8:35) Так пусть же вкусят наказанье за все нечестия, что на земле творили. "Неужто напоение паломника водой и совершение обрядов у Святой мечети сравнимы с благочестием таких, кто верует в Аллаха и Последний День, кто отдаёт в бою с неверными все силы, сражаясь на пути Аллаха? Они не могут быть равны пред Ним, - Он нечестивых праведным путём не поведёт. Те, кто уверовал и, дом родной покинув, переселился в чужеродные края, и кто с неверными в бою все силы отдаёт на промысле Господнем, сражаясь всем своим добром, и сердцем, и душой, - они - высшей степени угоды Богу, и это есть великое свершение для всех". (С9:19) "И иудеи говорят: "Послушай ведь Ездра - есть сын Аллаха. А христьяне говорят: "Сын Бога - Иисус". Эти слова звучат в устах их, - так говоря, они уподобляются неверным, которые до них подобное рекли о душах - сеи дни усопших. Да поразит за это их Аллах! Как отвращённы же от Истины они. Они себе, оприч Аллаха, за Господа берут раввинов и монахов, а также сына Мариам - Мессую, хотя повеленно им было поклонятся Богу, Единому для всех, оприч Которого другого божества не существует. Субханагу! (Хвала Ему!) Превыше Он всех тех, которых в соучастники Ему они своим невежеством упрямо призывают! Они устами скверными своими хотят Свет Божий погасить, Аллах же не допустит ничего иного, как только Свет Свой завершит, хоть многобожникам и ненавистно это". (С9:30) Симмон маг кузнецу кнуту на ухо: - Нет, не в Куббат ас-Сахре на Курбан-Байрам загорается огонь, но в канун Пейсаха в храме Гроба Господня от молитв православных. Мустафа Макиб призывал верных у серого купола Аль-Аксы. Бронзово-песчаное небо над мечетью прободила лазоревая лента кумачёвого зарева. Небо глотало золотой зной священного города. - И вот каков этот Готфрид из Бульоны; говорю вам, братья мусульмане, зачат от адской собаки шакалом, подкинут барону. Идёт он среди франков так, что сами они, трусливые ишаки отшатываются от него. Свиреп ликом он и туловищем грузн. Сам шайтан по вечерам вселяется в него, в полководца неверных. И шорох как от цепей в могиле отрясает его. Тело его в язвах огненных, в чумных гемороидах всё, кожа же серая, дряблая, вся в складках. Пальцы на руках как серпы усекающие, ноги в когтях, на ноги грифа похожи. Голова рогатая и ужасная, какие только в аду неверный встретит. В одном глазу морда волчья отражается, в другом пасть драконья горит. Рот круглый и из него языки торчат разной длинны. В животе вино нечистое кипит и блюёт он им на всех, тогда дух разложения смердит повсюду. Вот каков из себя главный у франков. Его они своим святым лидером называют. А какой-же он святой, если образ шайтана в нём воплотился? И сами круглобородые кафиры - низкие, мерзкие черви, приползшие в земли правоверных. Мустафа топнул ногой и лицо его стало неистовым. - Сюда, сюда приползли, куски дерьма, чтобы своим дыханьем омрачать неприкосновенную мечеть, где мы собрались с вами. Куда искрой полунечной зарёй был переносом взят пророк, откуда совершил Мирадж, святое восхождение к Аллаху. И вот сейчас мы бросим это место на растерзание хмельным, упорным в нечестивости своей свиньям, которые да же после туалета не соблюдают обходимых нужд? Вы что, одумайтесь мои братья! Дозволим ли ноге поганой коснуться нечети сей неприкосновенной? Когда Килидж-Арслан стегал их саблями в Дамаске, они кричали словно дети и выли как собаки у поногса своего. Нет, точно нет, с их рук не будет смыта ни одна любая блажь. Пророк свершил с мечети сей Мирадж. В густых, кишащих лужа крови французам суждено лежать, пустыней занесён их дом, их сыновей мы выставим прилюдно на посмешище, а дочерям итог - пред пядями лежать и за кусок стола благодарить, как дева благодарна мужу за драгоценную серьгу. И вот прошёл июнь, и у источников Айюнь не пить им вод, но жаждою в аду томиться - удел кощунных, посмевших к нам сюда явиться! В пустотах ада алкать словно зверь не зная милости, но ведь они её не знали - слепые змеи, приползшие сюда. "И не сравнятся меж собой слепой и зрячий, ни те, кто верует и делает добро, с такими, кто творит дурное. О, как же мало черпаете вы из опыта былых времён". (С40:58) "И скажут стражам Ада те, которые в Огню: "Взовите к Господу за нас, чтоб Он наказание смягчил хотяб на день". Они ответят: "Ужель к вам с ясными знаменьями посланники, назначенные вам, не приходили?" И скажут им: "Да". Ответят те: "Тогда взывайте сами!" Но ведь все призывы нечестивых не что иное, как пустая тщета". (С40) "И если есть на то желание Его, утишит ветер Он, и на хребте волны они замрут недвижно. Поистине, в сём кроется знамение для тех, кто стойко терпелив и благодарен, - иль облечёт их на погибель за всё то зло, которое приобрели руками грешников неверных. Но как же много Он прощает! Пусть знают те, кто спорит о знаменьях Наших, что нет спасенья им никакого, и должен знать ты, что как неверные по ветру развевают на СОздателя хулу, так стали словно хворост, что для оград использует пастух и в топке для разжения огня в Аду Нам послужили". (С42:33) - А тем из вас, в особенности иудеям, что ведут торговлю с осадившим город наш шайтаном, скажу словами из Корана. "Кто не уверовал в Аллаха и уклонил с Его пути других - дела таких Он в тщету обратит. Так будет потому, что нечестивые пошли за ложью, а кто уверовал - последовал за Истиной от их Владыки, - так их самих Аллах приводит в притчи людям. А потому, когда вы встретитесь с неверными в бою, по шеям головы ссекайте, когда же проведёте основное подавленье, берите в плен их и удерживайте крепко. За этим: или благости им явить освободая, или за их свободу выкуп взять. Пока война не сложит своё бремя. Так надлежит вам поступать! И если бы Аллах желал того, Он Сам бы с них взыскал как должно, но вам Он оставляет это, чтоб испытать одних другими. А те, кто на пути Господнем был убит, - деянья тех не обратит Он в тщету". (С47:1) - Но что говаривал Иешуа? "Не мир принёс я вам, но меч"? Так пусть вкусят Джихада! Симмон маг Кнуту: - Прикинь, ведь ты кузнец, куёшь мечи. Значит за Исуса. А зовёшся мусульманином. Кузнец Кнут: - Так я в душе мусульманин... Симмон, указав на калеку без руки в толпе: - А он тоже, возможно в душе кузнец, только врядли что-то из намерений его выкуется, если не приложить материальную составляющую этого мира. Кузнец Кнут: - Так и Исус, как мне кажется, говоря: "Не мир принёс, но меч", имел в виду, что мир в понимании людей - это всеобщее счастье, лень, возлежание на постелях и обильная пища, ведущие к равнодушию. Все равны душами и все лежат себе в повалку - спят, гашишь курят. Но слово Б-жье - есть призыв к борьбе с человеческими страстями, с развращённостью и алчностью сердец, пороками людскими, что неприменно приведёт к истовому мечу сражаться со злом. В этом Исус с Мухамадом единоголосят. Симмон маг: - Не нужно волноваться о счастье, всем нам будет хорошо, но только после смерти, да и то не сразу. И в выкупе тоже сходятся? Кнут: - Так был-же выкуп. Симмон: - Но только не по отнашению к хулителям Г-спода, Творителя миров. Впрочем чего мне с тобой не соглашаться, кузнец? Христиане, - те бы согласились, причём развели бы такую апологетику, которая Ислам сделает религией убийства и уничтожения рода человеческого. Я не стану. Поскольку лукавый гуманизм, как и попытки благонравными красками раскрасить трусость, поступкам, посягающим на самое святое, ради чего создан мир - жизнь человека, дать прекраснодуший контраст - удел проповедников. Кузнец: - А без войны злые мира уже давно поработили слабых, достойные увяли в безмятежии, горящие сердцами потеряли надежду, испорченные смешались с благочестивыми, гордец убрал меч, мужчина сделался как женщина... Через толпу слушавших к Симмону магу и кузнецу пробрался переодетый в серый плащ колдун. - Я тут, как тут. Не, оно конечно без войны не интересно, война - есть двигатель прогресса, как и слом эпох, да вообще - весь мир как набор сменяющихся картинок. Одна застыла фрагментом, другая её сменила. Не течение времени определяет мир, а вообще отсутствие времени в Созданном. Кнут: - Ты уже хватил где-то? Колдун, шмыгая носом: - Прикинулся жидом и на разведку местных девиц кучерявых пустился... Симмон маг: - Вино кончилось у Гундомара? Колдун, нехотя: - А хотя и так, только тебе Кнут скажу, что джихад ваш исламский - это, вполне возможно, и не война совсем с невреным, или с неверным, но за душу свою, а своеобразная форма развития численности человеческого общества, как бы я не оставался хулителем некоторых представителей этого общества, будучи закоренелым индивидуалистом, но ближних любить надо! И выпить, если позволите. Ну-ка прикройте меня, а то в толпе мусульман, косо посмотрят. Короче, Джихад, как я это понимаю не просто красивое словцо, а для многих - прерваная жизнь, потеря родственников, жён, детей, но в целом многообразии и конечном итоге - разрушение! Разрушение неверия! В рамках благоустройства общества и перераспределения благ земли, на которой мы все обитаем, между избранными народами, как и средство регуляции неконтролируемой рождаемости. Ну например, жил народ себе и жил тихоничко, баранов пас, траву по лесам собирал. А его половину вырезали. А половина народа так натерпелась, что детей своих стали отдавать учиться, чтобы умнее стали, да отпор врагу смогли дать, хотя пойдёт и, чтобы с врагом смешались. Глядишь, а через пару поколений, этот народ восстал из праха, дабы сильнее многих быть, с котороми имел всего лишь торговлю ниточками, да камешками, нанизанными на них. Симмон маг: - Так ты мусульманам реверансы дивертисмируешь? Колдун: - Кто я? Симмон маг: - А мы вообще не знаем, кто ты? Колдун: - Ну так, типа французский жид. Хотя отец из Германии. Но он наполовину француз был. А если мне в час назад, когда я по улочкам шарился, говоря на ломаном иврите, кто-нибудь сказал: "Ты - кафир?", чего им отвечать прикажешь? Так бы и завопил: "Ах, Джихад!" На троих странных людей, смешавшихся в толпе поглядели будто на умалишённых. Симмон маг скорчил морду, укорив колдуна за легкопредсказуемость. Мустафа Макиб лил в уши собравшихся оловянный елей своего гортанного голоса. - Посмотрите на потомков Иуды, они в затменьи находясь, испчкали свои помыслы междометьем их Священной книги. Но не на желобок извитый финика мы не добавим в Коран пещренья букв! "И те, которые уверовали в Бога говорят: "О, еслиб Сура снизошла, зовущая к сражению за веру!" Но лишь нисходит Сура ясного значенья, где упомянуто сраженье, ты видишь, как те люди, сердца которых схвачены недугом, взирают на тебя таким же взором, как тот, кто в обморок впадает при виде приближающейся смерти. Но лучше было бы для них повиноваться и речь пристойную вести. Когда же дело окончательно решится, для них бы лучше было правдивыми с Аллахом быть". (С47:20) "Скажи: "Ужель вы станете Аллаху сообщать о вашей вере? Ведь знает Он о всём, что суще и в небесах, и на земле, Аллах о всякой вещи знающ!" Они вменяют милостью тебе, что приняли они ислам. Скажи: "Вы свой ислам как милость мне не представляйте, Аллах Своею милостью почтил вас, указывая путь вам к вере, коль вы, поистине, правдивы". Аллаху, истинно, известно всё, что в небесах и на земле сокрыто. Он видит всё, что делаете вы!" (С49:16) "Раздастся трубный глас: Настанет День, что был обещан. И двинуться все души, и с кажою - погонщик и свидетель. И прозвучит: "Ты в небрежении об этом был; теперь же сняли Мы покров с тебя, и острым стал твой разум сразу. И здесь собрат твой скажет: "Здесь у меня готов отчёт того, что он свершил". И будет приговор: " В Огонь! В Огонь повергнуть всякого негодного упрямца! Кто добродетель запретил и преступил дозволенные грани и кто сомненья средь собратьев сеял и измышлял других богов к Аллаху, - предать его жестокой каре!" И здесь собрат твой скажет: "Владыка наш! Я не склонял его к грехам - он сам блуждал в невежестве глубоком! Кзнец всяк сам счастья своего... Аллах ответит: "В Моём присутствии не пререкайтесь, я вам до этого послал предупрежденье, и Моё Слово неизменно. И к Моим слугам никогда Я не позволю малейшую несправедливость". Колдун Симмону магу: - Пойдёмте от громогласности речей, я пить хочу, увольте больше слушать. В толпе послышался кривой французский говор: - Вот где вы! Это палач Санта-Лючия отыскал своего сопойника колдуна Жменю, в надежде выпить из бурдюка вина. Вина, которого они с колдуном тщательно искали за приемлимую цену. Санта-Лючия: - Ты где пропал, уж думал тебя свищи сарацинские в полон, да неважно, Святая владычица кровей моих, Санта Лючия, и вы здесь. Кузнец кнут вреза палачу в скулу тяжёлым, но не буйным кулаком: - Акстись дурак, ты Слово Святое прерываешь. Симмон маг наставительно подъял колдуна за руку и повёл сквозь толпу. Кузнец подобрал ополоумевшего палача Санту-Лючию. Колдун заголоси: - Джихад всем им, Джихад! Впрочем мнеогим слышался из французских слов, только Джихад. А в уши толпы лился оловянный голос Мустафы, цитировавшего Коран. "Заступничество многих ангелов небес ни от чего вас не избавит, и прощены Аллахом будут те, кого Он изберёт Своей угодой, а также те, к кому блаволит Он. Те, кто неверит в жизнь после смерти, даруют ангелов названиями женщин. Но в этом нет у них познанья никакого - здесь следуют они своим предположеньям. Но разве могут доводы людские сравниться с Истиной великой? Поэтому отвергни тех, кто отвращается от Наших наставлений и тешит себя жизнью ближней. Лишь в этом их предел познаний, и лишь Аллах способен лучше различать тех, кто сошёл с Его пути, и тех, кто следует Его заветам. И лишь Аллах владеет всем, что в небесах и на земле пребудет. Творящим зло Он воздаёт по их заслугам и дарит высшие награды тем, кто доброе творит". (С53:26-30) "Познайте всё, что жизнь в этом мре - забава лёгкая да тщета, взаимная хвальба, да суетная слава, да умножение добра и отроков своих. И в этой суете подобны вы дождю, что поросль взрастит на радость грешным, - со времени она увянет, пожухнет на глазах, иссохнет и осыпется в незримость. Но в будущем - суровой будет кара для неверных, и будет всепрощенье и награда для праведных служителей Аллаха. И жизнь ваша разобщённая в сем мире - лишь славоблудцев сладостный обман, что будет временем рассеян. (С57:1 и 20) Спешите ж заслужить прощение Аллаха и пребывание в Его Саду, что простирается на весь простор земли и неба. Мустафа развёл руками так, что его неистовые глаза прониклись выступающими слёзами: - Слепцы... "Скажи: "О вы, кто предались иудаизму! Коль вы считаете, что вы близки к Аллаху, как избранные из других людей, так пожелайте себе скорой смерти, которая приблизит вас к Нему, если правдивы вы в своих словах. Но никогда они её не пожелают из-за тех дел, что предварили им их собственные руки, - Аллах ведь знает всех, кто зло творит. Скажи: "Смерть, от которой вы бежите. со временем настигнет вас, и вас вернут к Тому, Кто знает всё, что сокрыто и что явь; и обо всём, что сотворили вы, Он вам напомнит в этот День". (С62:6) - Пукай ты в Иерусалиме стал не иудей, но близким зделался по крови нам, всё пред тобою, и грехи, и сам себя хранить ты будешь до того, как мерою отмерены грехи твои. Наш город! Толпа заревела: - Наш город! Наш город! "Для тех, кто не уверовал в Аллаха - муки ада, - поистине, отвратная обитель для неверных! Когда в него их будут низвергать, они услышат рёв зловещий, и возгорится с новой силой пламя, от гнева чуть не задыхаясь. И всякий раз, когда толпа неверных будет низвергнута туда, вас кликнут стражи Ада: "Неужто не пришёл к вам увещиватель?" Они ответят: "Да, к нам увещиватель приходил, но мы его отвергли и сказали: "Аллах не посылает ничего, и вы лишь в заблуждении великом"". И говорят они: "О, еслиб мы прислушались тогда, о, если б поразмыслили получше, мы б не были сейчас средь обитателей огня!" Тогда они признали все грехи свои, - но нет! Раскаяния их Аллах не принял: Прочь, обитали зловещего Огня, от милости Аллаха! Но тех, кто глубиной души Его страшится, прощенье ждёт и высшая награда". (С67:6-9) "Кто ж лучший проводник - кто, премыкаясь, бьёт челом о землю иль тот, кто шествует по праведной стезе? Скажи: "Он - Тот, Кто вас взрастил и даровал вам слух, и зрение, и сердце, чтоб вы могли и чувствовать и разуметь,- и всё ж как мало благодарны вы". Скажи: "Он - Тот, Кто вас рассеял по земле с тем, чтоб в конце пути земного созвать вас снова у Себя". И говорят они: "Коль истину несёте вы, когда ж исполнятся все ваши обещанья?" Ты им ответь: "Сие известно только Богу, - всего лишь увещатель я, несущий вам открытое и ясное предупрежденье". Когда они узрят так близко, покруются их лица мраком, и прозвучит им: "Это - то, к чему вы так взывали!". (С22:27) "Тогда познает человек, что это - час разлуки с жизнью. И тут одна его голень примкнёт к другой голени. И лишь Владыке твоему в тот День - пригон. Ведь он не веровал и не молился, и верой пренебрёг, и отвернулся, затем в самодовольствии кичливом прошествовал перед своей семьёй. Так горе же тебе, о человек! О, горе! И вновь: О, горе, человек, тебе! О гореЙ Ужель считает человек, что он оставлен без призора? Ужель он не был каплей спермы, что изливается стрелой? Жалеет, что не стал червеобразным сгустком, из коего Господь и сотворил его, и соразмерил, и из него два пола извели: мужской и женский? Так что ж! Ужель умерших Он не может воскресить? Воистину, Он - может! Мустафа Макиб: - Встанем, и дадим отпор французу, сколько бы не билась в его жилах кровь! Фатим... Магдалина! (позвал через нос в сторону мечети Мустафа) Показалась молодая женщина, от ручек её струилисась бахрома нарукавников,судорожно переступая грациозными ногами, через длинные полы платья. Неизвестно как, колдун подумал, что эта женщина сирийка, недавно принявшая ислам. Христьянка. Возможно. Дочери, воспитывавшиеся в мусульманских семьях, ходят размеренно, послушно и в голове строптиво. Эта - не так. Дрожжа руками, женщина, замотанная тряпками в лице, подала Мустафе пиал. Мустафа Макиб деятельно взял сосуд с мутной жидкостью альбино-кремового цвета с розоватыми промесьями и погрузил в сосуд кисточку с козлиной шерстью. - Крещением ли вы уверовали в Аллаха? Предавли ли вы души блуднице, как продаёте город Иерушалайм сегодня купцам египтянским? С той же прытью пили вино, как пагубник скверный? Часто ли видели золото перед своими глазами, как пыль с костей, смываемую ветром? Теперь вы будете крещены, француз не за Кедроном, обосновал копья на затворы ваши, от первого луча и до последнего, когда вечерние сумерки не дадут иным жёнам покая, ягнёнок только-только вышедьший из лона, стал поработителем основ мирозданья. Крещены вы будете из этого пиала, как делают христьяне. Свиным молоком, надоенным из сосков самой скверной свиньи, которую мы поймали у скотных ворот, тем самым молоком, которым свиньи вскармливают своих детей, вы крещены будете. С этими словами, Мустафа Макиб стал разбрызгивать мыльной пеной собравшихся. Симмон маг резко посмотрел в глаза колдуну: - Ужас покроет их головы. Евреи и мусульмане побежали от мечети Аль-Акса. А Мустафа пружинил ногой: - Как побежали-то, будто неистовые джины мечтают заполучить их курдюк. И верно, пусть мечутся как гяуры, знают страх. Свинным молоком. Свинным молоком. И как ты только ты Фатима, умудрилась выцедить из свиньи молоко. Женщина приоткрыла тряпки, скрывающие нос: - "Ваша воля была" Мустафа воткнул женщине лезвие кинжала между рёбер, поскольку, зачем давать зной тени гневу? Мученья ли, иль прихоть. Пойдут против шайтановой волны - полчища уверенных, что их не ужалит килидж.
Глава 16
Продолжение начатой Пятнадцатой главы
Утро 15-го числа.
Костёр рассветного солнца переплёскивался в глазах Готфрида Бульонского сгорающими мотыльками, отчего зенки полководца выглядели полыхающими тряпками шатра. Махина, стоящая напротив башни Давида, кренилась и кудрявилась стружкой, железными шипами, вбитыми в песок, на шипы надеты были щиты, в ипостась верёвки натянуты, привязанные кое-как к костылям, расставленные пальмовые колы, вбитые в каменистый герман этажерок башни. Стены Иерусалима с запада налились пурпурной опалубкой. Пропилоны щербатые Давида окатило золотой патокой рождающегося дня и синева неба сдавленно искрила прозрачным сапфиром. Макушки башен Святого града растревожились гневом стрел, по верху стен нахохлились свешенные мешки с соломой и отрубями для отражения снарядов катапульт. Французы подтягивали батукады. С севера Кедронской долины и мусульманских кладбищ поднимался чуть слышный ветерок, фетровый-темнистый, сплошь ренегатный. К щеке Готфрида прилип цветочный лепесток. "Чего-б тебя, к победе наверное, сонаретто, ирония злонравного ветра, пальба из луков, чем ещё ты нам ответишь, беспечный странник аллергетто ветра Сикорро..." Огниво пламенное собиралось в сердцах французских воинов. Радостно дребежжала гортань. Многие перекидывались гулкими призывами.
За бароном Бульонских земель сверкает море шлемов, щитов, отрядных палладиумов, учуги взводных крестов, и лес копий волнуется. Воины Готфрида, Евстафия и Танкреда стоят в полной боевой готовности, их души горят решимостью, а в жилах кипит бесстрашная кровь. Все ждут...
На стены Иерусалима, точь в точь против осадной башни Танкреда, кроме лучников, для внушительности, эмир Ифтикар расставил копейщиков-туарегов. Воины из туарегов были некудышные, зато синие, яркие доспехи, высоко сияли в утреннем зареве. Расшитые индиговым мрамором халаты перехватывали на груди воловьи ремни, украшенные вычещенной до золота бронзой. Тюрбаны скрывали лица, оставляя только узкие щели для накрашеных чёрной сурьмой глаз. Йодом смазывали щёки. В руках туареги держали копья и щиты. Командовал туарегами раид Каракурт. " В оба глаза смотреть" - отдал приказ.
К Готфриду спешно подъехал на чёрном коне Колостома.
Готфрид: - Что у тебя на этот раз?
Колостома: - Бонжур. Бочки со смолой доставлены, ваша честь.
Готфрид: - Как быстро успеете поднять их на осадную крепость?
Колостома: - Как только крепость окажется у стен.
Готфрид, перебирая в пальцах бороду: - М-м... Татьву свою пошли на обременение. Понял? Пусть ждут салютэ. Численность сынов Агари понятна, но если мы их всех уничтожим. Дадим Агарянам напиться собственной кровью, перед тем, как они станут рабами? А?
Колостома: - Если они - ничто, то кто мы ? А если мы - ничто, зачем интерисуемся? Будь по сему нынче!
Готфрид: - Заноза ты, Колостома. Враг на носу у тебя, а ты его сиропом с ладошки кормишь...
Колостома: - Подождём сигнала от Раймунда?
Лучники Ифтикара рассредоточились по опорным точкам, одежды копьеносных туарегов сияли купажом синих оттенков. Движение на стенах подметил Готфрид, и был в прочем случае растревожен возньёй противника, но не в этот раз.
Готфрид, скривив принебрижительно брови, плюнул под ноги: - Теряем время, там одноглазая тетеря. Затворяйте накрепко ряды.
Колостома: - Полсностью с вами согласен, где-б ему увидеть, Раймунду... Взял с места на коне ретиво отдавать приказы строевым гарнизонам.
Готфрид, повернувшись к сонмищу войск, выхватил из ножен меч и громко поднял его над головой: - Мать Раймунда дурна, а то-бы выеб. (Скачи ротозей к Альберхту, и отнеси мне его послание. Танкред, будь он не ладен. Да где-же щас.)
- Братья-христьяне, воины, товарищи по оружию, не тучен я словами, но вручаю свой меч борьбе и вашим сердцам! Вперёд, на Иеурсалим, защитим гроб Г-споден!!!
Шесть десятков бросились ко рву, остальные начали подтягивать лестницы.
Сияние солнечного света блеснуло на мече и тысяча голосов слилось в один грохочущий клич, содрогнувший Сионские холмы, кромешно резво, отрывисто.
Воины Ифтикара насупили брови, посмеявшись над мелкой попыткой кафирунов взять Джарусалайм верёвками и лестницами. Однако на другие стены города уже началась обильная возня.
Осадную машину Танкреда поволокли через засыпанный камнями и землёй ров верёвками к стене Иерусалима. Храпели трусливые лошади, пыль на них, понукали лошадей, тянули верёвки сами и тащили башню под стрелами, прикрываясь щитами. Дорога дерех Яффо стала сверкать доспехами жаждущих крови французов. Щиты валялись как сброшенные чашуйки скорпиона. Побросали. Но башню тянули. Стрел сыпалось вполне достаточно на французов, чтобы с милой ухмылкой погибать троим из сотни.
Когда машина укрепилась на своём месте, Форлампий Бомбадел крикнул сквозь доски Жерару Базилю и нескольким воинам прикатившим на повозках бочки со смолой: - Ну чё вы там, свиные потроха, раскалывайте крышки.., холки мылите, подымайте вёдра. Крутите блок, щас жахнем их, ушлпепанцев...
- Ты с верху что ли мне беременной голову сделаешь, Базилью, ха, щас завернём, - ответил Жерар.
Вёдра со смолой стали подниматься верёвками на третий ярус осадной башни. Упало одно ведро и башня загорелась. Первый ярус.
Готфриду осталось голосить: - Ордали, ордали пакас ордер. Мувэма скандэр-ррр-ра"
Все люди хотели услышать призыв, кто считал себя рыцарем, донеслась речь Готфрида до стоявших в тени, немея устами пошли убивать.
Со стен Иерусалима в осадную крепость посыпался рой стрел и колючие, деревянные шмели, обмотанные горящими тряпками кучно воткнулись в осадную башню. Но вскоре верхние ланжероны деревянной колымаги Танкреда ответиили синим, меняющимся мишеням Иерусалима, огненными стрелами. Жерар Базиль и Форлампий успевали только макать стрелы со скрученными войлочными наконечниками в антрацитовую смесь. Башня скоро рухнет. не так скоро, как хотелось бы черномазым из Иерусалима. Французские лучники натягивали титеву, другие поджигали просмолённый войлок, шеперы на стрелах присажиались в титеву, и стрелы, свистя ощпаренным воздухом, минуя сотню метров, лихорадочно чертя в пыли изветренные гиперболы без центра, впивались в холщёвые мешки на стенах. Лучники оказались такими щепетильными до обременительности, с утра поели.
Жерар Базиль Форлампию: - Хуеплтством мы каким-то занимаемся. В плечо Жерару угодила стрела, и он, ничком приложившись почувствовал высотоу. Уклался командовать: - Форлампий , чё хандришь то, остролёты не знают времени поклажи бурдюков. Тайну они скрывают, положительно считаю, что, надо ширить повсеместно. Сдохнем - это и тебе понятно. Кто первый?
- Канай отсюдя полоумный. да ни как я -п олоумный. Стрела - жте ещё ничего. Мотай канаты, я уж более не могу. Но ты давай. Эх, давай, там, моим ребяткам передай...
Сложенные по зубьям Иерусалима мешки, набитые хлопком, соломой и отрубями, изобретательным, отнюдь и до нельзя, умом Ифтикара зашаяли, а потом и вовсе принялись заниматься едким, кислым дымом. Северный ветер потащил дым от мешков за стены города. Лучников Ифтикара заволокло палёно-чёрной желтизной. Думали выгодней оградить стены от лестниц, а вышло, противное. Ветер виноват. Часть лучников задыхались и бежали со стен. Туарегские воины остались кашлять в дыму, но ничего не видели сквозь ашамаим-ха-рара перебежки по стенам. Небо над Иерусалимом налилось пунцовым катарсисом.
Готфрид: - Кричать всем!
Воины забили мечами о щиты. Орали кто как мог.
В среде мусульман наступила ошеломляющая паника: - всю ночь воины пророка готовились к отражению адских пастей неверных, и вот - само адское пламя спустилось на стены мечетей разверзнутой пастью. Ринулись в бой арабы, лишь самые гордые, и самые грозные в буйстве кривых мечей. Сопротвлясь, выкрикивали имя пророка перед башней, что есть мочи. Кувыркались от протазанов.
Юг города между Ционских и Шилоамских ворот так-же подвергался настойчевой осаде Раймунда Тулузского. Раймун отдал приказ метать стрелы со своей башни настойчиво в стену, пока не подвезут обед. Вежды его были оправданны целеустремлённостью духа. Потихоничку с башни Раймунда у южных ворот кропотили лучники. Воины ислама так-же отдавали французам обходную джезью. Но малосердие от дыма давало знать. Хлипка оказалась оборона.
Готфрид - тряпки несите, чё встали - тушите, лучники возмите брошенные щиты и охраняйте тушащих. Рухнет ведь, дуроглоты. Блядва вы, блядва, быстреее. Разделитесь, да по-хуй , что ты кричишь, я Готфрид, разделитесь и к башне.
Западные стены Ирусалима полыхали огнём и дымом, когда солнце в небе засияло прямо над куполом и маковками церкви Гроба Г-сподня. Обстрел башни Танкреда накрылся меклой гусиной сыпью, башня осела около стен Святого града и стоном ввергнулась в землю. Установилась.
Дым от мешков пробрал до лёгких туарегов, - пробил смертный час для жителей города. Готфрид и Евстафий, как матёрые волки, предчуствуя обильную добычу взобрались по этажеркам маленькой туры, сбитой инженерами Танкреда и нахмурив брови, не отрывали глаз от осады. Дым отводили мечами, благо, он шивелился в юг от них.
Готфрид Евстафию: - действовать нужно на свой страх и риск, не стоит нынче надеятся на снисхождение небес, как при Антиохии.
Евстафий: - Позволить молодняку первыми ринуться в бой. Молодая кровь привлечёт за собой седых строптивцев?
Готфрид: - Вряд ли. Твой пыл я понимаю, но они не разделяют.
Евстафий: - Фасон у них такой, первыми быть.
Готфрид промямлил: - Фасон, говоришь, а если...
Евстафий бурно: - А если, так если, чё духу у них не хватит? Хватит, за них ручаюсь. Если не они, я своих подниму, из отряда "Бушующего тернового венца", кто из вас станет мямлить как притороченная к столбу шлюха?
Готфрид: - Будет с тебя. Давай пошлём гонца, что первая добыча в этот вечер достанется солатам?
Евстафий - Так нам ничего не достанется...
Готфрид - Не дрефь. Старые поймут, где поживиться. Пойдут трепать свои мышцы.
Евстафий - Взятием командую я. Такова договорённость?
Готфрид - Мне вполне импонирует столь сомнительная решимость. Молодёж выпускай, и я затею резню не хилую за ними. - Бальдасодаро, где твои!
Евстафий рыцарям: - Перебрасывайте мосты, трапте стены. Леопольд, веди войско.
Мост с башни был брошен на стены.
- Вот он, кусок хлеба, - мямкнул Готье Нищий, услышав хриплые отголоски, и стал подталкивать комья земли к колёсам.
Мостики с бойницы осадной машины гулко шмякнулсь на тлевшие дымом стены, и тут-же с остервенелым криком франки метнули в разбегающихся мусульман короткие копья. Нескольких чернолицых отбросило со своих позиций на стены. Закинул скомканую цепь в синих врагов Амбасадор. Смякли выдвигающиеся ряды туарегов, но французы, почуяв лёгкую паузу, ринулись по трещащим над бездной трапам в лоно Иерусалима. Деваться некуда, бить мечём, уклоняться от ударов килиджей. Гомон и смятение на мостиках передалось арабам. Их повалило за край. Забили головы топорами, и брыжущая кровь отбросила арабов со стен в явном змешательстве. Халиф не успел прислать подмогу.
Уроборос Жоффрею бизо: - Ты мне скажи, чё за херня с тобой творится.
Жоффрей Бизо, сжимая меч, который не раз держал в своих лапах: - Ринемся!
Первым из французов на изветренные камни Иерусалима, прорываясь через гундосых арабов на стены, потом на второй уровень, перепрыгивая деревянные подмостки для кипятка, вырвался Леопольд, сын от второго брака рыцаря Леотольда, носивший в миру имя Пако де Ла`Скудо. За ним Калябра Лузиньяк и ещё несколько дерзких воинов с мечами, прорубая сковзь задыхающихся в дыму сарацинов себе путь. Кислая дымовая завеса не помешала и отъявленным воякам Готфрида и Евстафия ринуться вслед Леопольду на стены.
Евстафий: - Прытко пошли молокососы. Качапуро! Я сам покажу им, как нужно сражаться, ха-ха-ха, я их маму ёб.
За Евстафием бурно ринулись наглые от юности, грузные до старости и строгие в военной дисциплине рыцари.
Будто бешеные муравьи, грохочущие судьбы которых решались в маленьком углу у изломчивого корневища, сарацины и уцелевшие туареги, разбежались средь зубьев стен. Взвились яркие полотнища над осадной башней Танкреда и весть о смелом рыцаре Леопольде, сыне Летольда, дерзко ступившем на червивое горло сарацину, разнеслась по всем станам. Около башни толпились в морду бия гардами, все хотели ворваться в Иерусалим. Пихаясь, толкая друг друга, воины Танкреда бросились подниматься через башню на стены Иерусалима. Общий пыл восхитил даже притворно-мелких, осаждающих город. Еле здерживая нетерпение, рыцари кричали на разные лады, и звон пронзительных голосов был настолько силён и неистов, что многие решили: а не ангелы ли спускаются с небес казнить поганых язычников.
- Дайте башню, чё вы там режетесь, открывайте ворота, блядь, мы тут стоим, всех постругаем. Открывайте башню, охуели там все, открывайте, мы их больше вашего попрём, - орал Уроборос.
Гундомар поднял наставительно руку своему отряду: Разукрашенные кровью шлюхи пускай первыми вкусят гнилое яблоко победы, мы постоим-подождём. Очень вероятно откроются скороро ворота, Яффские ворота, и много из вас, безпрепятственно войдём в город... Моей жене подарок будет. Но, цыц, погодите. Там и противников не будт, кроме Раймундских. Будут. А вам не по-хуй? Давайте к воротам - ворвёмся , там и славная победа всех ожидает!
Иеруил Мареш - Это так ведомо вам, Готфрид, чтобы они все померли?
Готфрид - А Ты, гнилая ороговелость улитки, думаешь я воинов не люблю? Ты ошибаешься. Но они гибнут. И я знаю, какие раньше постигнут участь стёртыми быть в этой жизни. Поэтому, слушайся моих решений, возобновляй публику. Пусть умрут. Пусть с моей помощи завоёвывают мир, ка бы это пафосно не звучало.
Узнав о прорыве стен Иерусалима на западе, на юге, Раймунд Тулузский приказал всеми силами аттаковать Сионские ворота. Башня Раймунда загорелась по углу, огонь удалось несколько позже сбить.
Готфрид поднял руку с золотым жезлом своего родового именья и на уже установленные подспоры, заваленные трупами, ринулось четырёх-тысячное войско, лезвиями очищая себе путь.
Но в самом Иерусалиме уже кипела кровавая резня. Гарнизоны Боэмунда, Евстафия и Танкреда буйствовали на улицах города, без разбора протыкая мечами и пиками тела горожан решительно, и без перемолвок. Кропили клевцами топоров в головы, давили трусливые тела, мелькали мечами в плоть. Категорически не хотели оставлять в жизни тех, что так бездарно просмямлили Антиохию. Кто врывался, изнемогая болью в щели дверных прёмов - пронзали мечами - не наш. Не велено так быстро искать усладу. Кто приник к фонтану на улице, бросали в канаву. Остуженный измождённой осадой вулкан страсти в рыцарях теперь, когда долгожданная победа была перед глазами, взорвался и залил глаза людей кровью. Французы дико кричали, выли как резаные свиньи, хохотали, упоённые звериной яростью, обильно залитые брызгами красного и пота, разбрасывали на право и на лево удары оружием, круша тела людей вокруг себя, растаптывая ногами несчастных горшечников, торговцев, попавшуюсся под меч родовую знать и нобилет города. А рыцари некоторые просто протыкали людей, зная, что завтра их семьям не начто будет жить, и они препруться делать то, что мы им велим . Раскалывались под ногами черепа, хрустели кости, куски мяса, ошмотками лопались под пятой, стоны, предсмертный хрип, но все эти звуки смешались в один неумолкаемый рокот. Родственники тащили раненных. Волокли за плечи жён, обливались дымом, кряхтели, пробивались через кучи трупов и разорванных тел, падали в груды плоти и ревели от ужаса, руки и ноги подвергались рассеяным ударам и мечты жителей не в силах были перенести побобного ужаса. А французы секлись и дробились с попавшимися под остриё клинка жителем Иерусалима, отпинывая хватающие сапоги руки. Извивы и закоулки улочек наполнились смрадом смерти и вонью унижения. Красные кресты, пришитые к плащам рыцарей Петром Пустырником, отмечали победоносный глас. Всех прочих били мечём, кто не носил креста. "In nomine" спрашивали, когда голова была отсечеена. " Свои, юдан-юдан, франк!". Выбежал пейсатый жид с соломенными волосами и тащил за собой всю семью: - Мы, мы Руан-Руан, с города, с Руана я. Жиду перебили три ребра плошмя мечём, потом вспороли как рыбу, а бабе смуглой с точками на лбу выворотили кишки. Орала шибко. Порезвились. Три минуты позже: Жид из Бершевы видел в последний час только тоненькие щиколотки своих дочерей, которые замыкались в веках пылью. Дородные купцы прыгали на месте и разбрасывали серебро пред глазами рыцарей, другие хлопали в ладоши, контрастно давая понять, что хорошо будет. Тех, тоже били мечом. Пока рыцарей Раймунда не стало много больше в улицах Иерусалима, чем других отрядов. Зачем вы серебром пляшете. Баба вынесла хлеба. С коней разорвали хлеб, похватали. Ещё! Баба развела руками. Через живот вертикально рассекли. Но на другой улице пощадили. Сказали - ещё сделай, ночью приеедем. Иступление царило не только в жителях города. Одни бросались на рыцарей с деревянной лопатой, которой поддевают хлеб из печи, другие исторженно бежали с молотком в руках, выгибали спины от стрелы, и тут-же с посечёнными жилами ног валялись, стеная, как обезумевшие животные. Уроборос бил бегущих жителей города сначала кочаном капусты в затылок, затем добивал гизармой в живот, чуть позже сноровился взять из упавшего под ноги ящика трость деревянную, тыкал в спину замеревшему от погони лоху, и бил легонько по лицу. "Рви отсюда мразь, молодёжь тебя изранит, им нужна чужая кровь".
Уроборос, сперва, был неутомим. Потом бил как попало. Надоело ему. Хватал за волосы женщин и твари принимались издавать истошные крики. Уроборос целовал грязные волосы женщин и всаживал им гизарму под рёбра. Восхитительное время избиения мланецев изобиловало примерно ещё час, пока не захотелось есть, сильно есть. Несколько баб, выбегающих из домов, где пахло тмином, чесноком и мясом, вдохновили Уробороса. Одну бабу он скомкал за волосы и заорал - А это наполнит твой бокал девственности двенадцатилетняя дура. Плюнул ей в рот, раскрытый от ужаса. "Иди отсюда."
Другую бабу Уроборос поймал и сдвинул как курице голову с шейных позвонков. А дальше, гизармой поддел мусллима, стукнул по голове и раскровил лицо какой-то настйчиво кричащей самке женского рода. Понравилось, но нет врагов достойных. Все вопят и бегают в неистовстве, чтобы спасти свою шкуру, и таким Уроборос раскраивал часть черепа гизармой. Подобное занятие - попасть в череп стальным концом отточеной клюшки, человеку из толпы, когда все мечутся, долго ещё занимало Уробороса . Нужно в дома являться, там по-раскладистей будет. Когда Уроборос всадил гизарму в ключицу одному чёрнобровому муслиму до сердца, и пинком отбросил умирающее тело, красивая арабка выбежала из обмазаного глиной кирпичного дома и занесла руки на галла. Уроборос сначала опешил, потом вновь унюхал скозь смердящий запах вспоротых кишков приправы и поджареное мясо. Пошёл в дом к смелой от безисходности арабки чего-нибудь пожрать, ибо проголодался. Девчонка сжала кулаки, задрожжала, плюнула сама в след Уроборосу и села оплакивать убитого отца.
Многие рыцари, опрометью, только жалили топорами в гоголву бешенных жителей города, но не крошили им черепа. Иные прокалывали тела навершием меча, либо плашмя отбрасывали, силы не хватало вложить точно удар, неслись дальше, и не могли определиться, куда им бежать.
Часам к одинадцати французы открыли Яффские ворота как и предсказывал Гундомар. Сотни коней, бьющим от суеты копытом, понесли части Танкреда в лоно Святого града. Соратники Гундомара без потусторонних кличей последовали в мягкое материнство от жажды крови. Соринки лютиков белели. Застыла люлка с голым мужиком, которого спускали у ворот бородатые евреи, чтобы спасти.
- Они чё, рехнулись совсем, - молвил Жоффрей Бизо и бросил голому мужику дротик в брюхо.
Помчались вместе с остальными отрядами трое ополоумивших пропойц. Санта Лючия, кузнец Кнут и Колдун Жменя. Палач Мальфиус Ориентали бубнил под нос нескончаемые молитвы Санте Лючии застекленев глазами. Кузнец Кнут лаял суры из Корана, причём на французком: "Я не склонял его к неверию своёму, они сам - блудливый странник". Колдун держал наготове меч Абраксас. Эмиль Вейлар подбадривал всех: Ну в последний раз бъёмся, а там уж как, будь , чёрт его побери, там что будет; Захавалим поди всех, а то и пропадом пустимся. Жоффрей Бизо дышал подобно моралу, загнавшему течную олениху, но держал при этом общий строевой шаг. Гринальдо от нервов то и дело почёсывал переносицу ("щас бы нутро согреть вином"). У рыцаря Альфандери глаза были круглыми-круглыми и он икал, а глаза оставались при этом как бляшки на доспехах. Гулиам Сача перебрасывал меч из одной руки в другую. Почти двухметровый французский еврей Елифант Кандоба сжимал в лапах полутораметровую колотушку: - Калюпанты, Калюпанты есть везде, где кто-как лишь прах и прах, взять Иеру на Шионской горе вельми. Иерушалайм!
Эмрик и Уриса Уратрак в два голоса гундели: Я не боюсь ничего и должен идти вперёд, я не боюсь ничего и должен идти вперёд. Колдун Жменя с мечём Абраксасом в руке бежал через ворота Иерусалима, с каждым шагом отставая от отряда Гундомара, низился, увядал. Это был первый бой в рядах доблестного французского ополчения. Колени колдуна дрожали, ноги заплетались, на шее пульсировала пухлая артерия, а на спине лежала огромная, склизкая как желе, улитка холодеющего страха. Гундомар обернулся, хмуро уставившись на колдуна, дескать, Поторапливайся. Колдун вытянул шею, зудевшую от стукающей артерии, такой-же каменеющей как меч, который стискивал в руке колдун, зайцем протиснуснулся сквозь своих товарищей, пожелав слиться с толпой, истошно завопил, воздев Абраксас перед собой: "За Лу-галь-банду-у-у!!! За Луголь-Банд, тьпфу, Лугальбанду"
- Ну всё, брякнулся умом наш новобранец, пробитая башка, - бросил Гундомар и проткнул ровно во впадинку между шеей и затылком какого-то обомлевшего араба в сером халате из толпы истошно орущих.
Повсюду на Хлебном рынке валялись в крови разнузданные тела. Воины Гундомара, запала ради, принялись рубить недобитых топорами, для разделки мяса, подхваченными из прилавков.
Человеки издавали крики и извивались, когда лямзой обрукаченный с прилавка топор крошил хребты. Кричали меньше, ежели их в горло проткнуть мечём. Сдавленным криком стонали храбрые. Чего уж там. Мы взяли вас.
У изголовья распластанной в кровавых лужицах женщины на склизких камнях проулка сидела молодая девушка в слезах и обезумев повторяла: Тётя, тётя...
- Хуётя, - радостно крикнул Уроборос и отсёк плачущей девушке голову.
У колдуна от увиденного совсем затряслась правая рука, сжимающая меч Абраксас, и он сжал рукоять меча ещё и левой ладонью. Ладони импульсивно закрутили рукоять меча, тогда мизинец левой руки скользнул по навершию Паним-бэ-паним, переносившей колдуна в пространстве. В ушах Ириса гулко ухнуло и колдун оглох, а в лицо ему полетели листики, лепесточки, цветы и бабочки, разноцветные, перламутровые, розовые, фиалковые, зелёные, жёлтые и пурпурные. Колдун потерял сознание в фантасмагоризме филактерий.
- Лягушки, лягушки, лягушки, - кричал Уроборос, пугая сослуживцев своей гизармой, изрядно красиво очерчивающей круги и овалы над головой галла. Протыкала гизарма рёбра и кости, которые только и подбирай.
Жоффрей Бизо: - Тучнеет прорва. Щас мы на них, оп, ха-ха-ха. Никто от руки не уйдёт моей. Чунай гниль. В коровью лепёшку тебя.
Мальфиус Ориентали: - Рай! Рай! Только не сочти за блудливость крики отверженных, из щели твердыни являют на уст петлицы они свои пушиные голоса. Да хотябы взять опару из под колёс телеги нашней, иль хоть опилки приговорённых к смерти, в которые они опростются. Подложит смертник печаль во главу свою, угрюм, протяжный клич орла, неистов из ничтожных правоверных, не сможет жизнь продлить. Перья сделются чёрными, огнём заплескают на оскоминах моего топора, когда Санта-Лючия, Санта-Лючия будет воздано мщение за девство непокорности твоей, за любовь, что без приданного осталась. Скоты они, да я верю, что падшими, уготвлена могила. Великая, великая мученица, в тебе ищу спасенье, предай меня смерти, как предали тебя слуги сатаны, но биться во все стези рыка сарацин, и явлено сее будет, как обессилевший стон единственного моего топора. Санта-Лючия.
- Сорви голова, этот палач, - попытался поднять сапог, стащить с ног, разделённого по-полам трупа, Гундомар, когда подвернул ногу на очередной кучке наваленных тел.
- Жухлый лист, по сравнению с нами, - закровавил глазами, возникший в удавленном дыме Бальдасар, испытывая знатный прилив давления.
Гундомар оторвал лодыжку трупа, и вместе с требухой сандалии, бросил на перёд: - Туда, туда, алима статус, кердык мне в горло. - Наши там товарищи остались под грудой тел....
- Подобощряй.
Жоффрей, нехотя повернулся к лицу Гундомара: - Ну вот, вроде-бы и всё... Ещё мгновенье, и срывать кожу начнём.
Гундомар: - Пойдём, ротозей, похвастаемся, как мы непокорных маем. Резвиться губа у нас не дура, шальным прахом просядет земля , где наша поступь грянет. Ась? Я сам тухлый горец, пожму их, так велел отец...
Башню Раймунда разорвали шающие концумации. Ворота Сионские приняли в себя бушующую негодованием толпу французов. Где в покорённой земле пролита вода-вода, рыцари Раймунда узнали по крови. К колодцам в самом Иерусалиме, к серым, приземистым зданиям, начали стремиться воины. Водопровод находился не в каждом доме. Дом сменялся испуганными стариками, орущими толстухами; улицы сменялись кратковренным боем колоколов в соборе Марии; ветер сменялся плачем; облака перестали чадить. К мечети Аль Акса подступилио не многих больше восьми ста паломников. Шум раздавался ползущих от ран человеков. Перед мечетью Аль-Акса висело несколько иссушённых трупов. На двух верёвках повешаны были три трупа, искажённые в лице. Всполонившее чувство мести овладело увидевшими повешенных христиан.
Амбасадор повернулся от фигур висельников: - Трёх повесили они нас, так и мы, тащите людей!
Сотни две жителей исполосовали мечами. Кто по-слабее, воткнул в глотки сталь копиёв.
Близился срок рвать плоды на финиковых деревьях. Вопли, шипящий воздух от криков, ненасытная жажда избить себе подобных, если ты решил выше быть себе других. Кровопролитие в курятнике, кровопролитие в большом зверинце, здесь - В Иерусалиме творилось изуверства, каким искать нет надобности, разве ты - закоренелый маниак. Убиты в полдень около семь сотен. Меж тем, казалось, больше трупов, чем твой глаз возъмёт.
Палач из Вероны, Санта Лючия: - В храме скрываются тысячи душ, ждущих расплаты за непокорность.
Колостома, размахнувшись цепом: - Взнуздаем их, открывай ворота, доходяга !
Ворота не так-то просто было открыть. В мечете евреи молились, христьяне молились, мусульмане ждали и детей своих заставляли молилиться.
Колостома рапорядился искать железо, чтобы поднять ворота. Мальфиус Орентали принёс солому и поджёг перед воротами.
Жаркая динамика дня настырно таяла в небе, под небом убивали всех, кто не носил кресты на платьях. Протыкали мечами, но душно, как будто людей душили в опочивальне. Уже и рыцари Евстафия орали как очумелая лошадь в последней течке, чтобы их не заподозрили в сарацинстве. Перекрытые ставнями проходы к башне Давида давно разбиты. Лежали стёсанной разрухой. Не пройти.
Твердя заплетающиеся слова, Готфрид пытался отддавать приказы. Но кто его слушал, когда за каждым углом беспечная вдова может сулить драгоценные каменья, а мы её трахнем и поднимем на флагштоки.
Взади носился смерч бездыханных трупов, а вперди сомкнутые камнями высоты. Что там за чёрный пепел.
Центр агрессивной поддержки, карательно-диверссионный отряд Бальдасара испытывал явную нужду в сладком. Нигде не встретишь притарно-солёный вкус крови, когда бъётся в конвульсиях человек, неважно какой, и горькие травы поют в носу твоём почившую в шумливом детстве тоску.
Огибая мечеть Аль Акса, отряд Бальдасара обнаружил всего-лишь тридцать три метущихся граждан. Все были пойманы и убиты. Бальдасар приказал: Поставте дерево. И тут-же, в каких-то несколько минут принесли столб, вкопили в землю.
- Отойдите, - сказал Бальдасар вспотевшим плотникам из воинов. - Обейте верхшуку, воздвигнете перемычку. Почти так, делайте! Болты вдейте на высоте, впрочем, верёвку чтобы к болтам их руки привязать.
Крест был сделан.
Бальдасар: - Вести мужика и женщину.
Два трупа поволокли к столбу. За головы повесили трупы, заставили обниматься, ремнями обвизав руки трупов. Два трупа сплотились руками, на бок головы подставив в целовальню.
- Смотри, смотри, любовь, женщины, - гаркнул Бальдасар мишкулям башни.
Амбасадор, приспевший от других улочек к своему старшему брату: - Смотри, как мы потешаемся над голубиным сердцем твоим, все родственники твои на этом кресте в обнимку будут убиты. Ар-рх!
Бальдасар, кривя бровями: - А теперь всех бросайте в огонь! А тех, кого не найдём, в трубу адскую кинем. Они все трусы.
Раид Каракурт сопротивлялся до последнего около часовни Марии с тремя куполами. Эти купола для туарега были последними. Рядом с Каракуртом сгрудились дестяка два отчаянных воинов пророка. Воины Каракурта, увидев французов, ожесточённо закрутили финты саблябями и бросились на франков. У Эмиль Вийлара глаза полезли на лоб и он отступил, "Троица, Три купола". Отряд Гундомара всё же был несравненно в большем колличестве. Мечи пали на голову воинов пророка. Несколько франков подобрались за спину Каракурту и попытались вонзить пики в спину, но Раид развернувшись обрубил древки и подскочив к Эмиль Вийлару стиснул того за шею, закрывшись от ударов телом молодого человека. Уроборос через живот Вийлара проткнул Каракурта. Вождь туарегов остался стоять на ногах ошеломлённо.
К Жоффрею Бизо подкатил Пейн Монбарский с вопросом: - Как будем брать башню Давида?
- Не брат ты мне, - оттолкнул Пейна Жоффрей и с удовольствием разрезал, качавшемуся на ногах Каракурту, шею от плеча до живота.
И прозвенел крик в ушах туарега: - Аллах.
С тем и умер, с Именем Вс-евышнего на устах.
У баши Давида пытали воинов-арабов в доспхах, притащили девиц, чтобы хайлали тошно. Но времени, чтобы испытать на них срамные игры не нашлось.
Ифткар вышел озлобленным, чалма на голове его скакала, взгляд был подавлен и неутомим, руки выдвинули сабли, но зачехлили тут-же : - Город Византийским будет, когда мы подпишем верные договоры, и Императору Византийскому я повинуюсь...
Готфрид повернулся к рыцарю Леопольду, который возведён был до общения с главнокомандующим: - Левая ступня моя правильно стоит?
- Да, - не думая ответил Леопольд.
Готфрид: - А правая, нежели плохо себя чувствует?
- Леопольд: - Никак нет.
Готфрид, заорав на стену Давида: - Оставайся там и жди, когда мы тебе позволим с башни спутиться! Сулен мишью. Жечь мусульман, Лепольд, жечь! Какая из ступней моих в Византию пойдёт, левая, или правая??? Наверное обе здесь стоят, зачем моему телу костыли?
Рыцарь Леопольд подбежал к воинам и голову склонил к коленям: - Что есть силы осаждайте башню Давида. Взят Иерусалим, Крест победил Ислам. Быстрее. Забирайтесь на стены.
Калабра Лузиньяк: - Чего ради, и так вс.с..ё
Леопольд посмотрел своему другу в глаза, проткнув его мечём: - Без тебя возъмём.
Леопольд товарищам: - Сгрудились мечами, одолевай башню, несите лестницы.
Готфрид Евстафию: - Ждали мы с тобой. Воистину так, друг мой, и случилось. Нечего мне больше делать на этой башне. Возглавь мои войска и думай преображение христианское свершить над местом сим.
Евстафий: - Можно ли подумать... Понял, закричу?
Готфрид: - Кричи...
Евстафий: - Иерусалим взят, всем приказ велен, город взят, отдавайте приказ так-же спешно, как мечи падут ваших братьев на головы противников.
Леопольд - Аламарто: - Уведоми этим письмом князя нашего Гермна Каннийского, что не держу я боли. Пали. Хочешь вместе с Каляброй зайти за порог? Не просто так убит он - ради чести! Отдай лысому червю письмо, пусть позабавится, а мне положено, первым быть из многих, ты снеси письмо поганому отродью.
Воины Каракурта заняли доргу Эль-Сарайн и стояли долго, сомкнув ряды. Бальдасар разомкнул ряды сзади.
К полудню кровь в спускающихся улочках наполнила места так, что Мальфиус Ориенталли шёл и поражался выглядывающим из луж крови обрубкам. Глаза расстерзанных уливала в множестве кровь. Такого, в практике своей, Санта Лючия и помыслить не мог. Гулимэ Сача спешно наполнял сумку пряжками и округлыми монетами.
Уроборос, держа гизарму, покачивающуюся от каплей крови: - Хватит уж, успеешь.
Полуденный зной заставил назойливых мух летать над телами, но стервятники ещё не бросались с неба. Кружили.
Не отдавая себе отчёт, кортаво разявил рот старик, пытаясь выгрести своё тело между трупов. Гундомар всадил меч ему через переносицу. (Теперь не важна заточка, завтра наточим мечи). В печень Гундомару воткнулся острый укол. Гундомар повернулся, и пред собой увидел тёмное лицо. Не успел Гундомар прочитать молитву, потому как был глух до них. Туарег повернул кинжал и вытащил из тела. Гундомар осел, раскрывая рот, но слова вырвались: " Иди сюда". Упал Гундомар.
Ближе к трём часам дня Танкред окружил мечеть Аль-Акса и попрятывшихся там мусульман. Двери мечети были отпёрты, мусульман и евреев, скрывшихся в стенах перебили всех до одного. На крыше мечети водрузили флаги Боэмунда (поскольку умер Гундомар, а у отряда имелся только один флаг Боэмунда) и Готфрида Бульонского, чуть позднее сбили серп на куполе. Избиение жителей Иерусалима продолжилось вплоть до позднего вечера. Колочумных обезглавливали без разбору. Кровь напитала извилистые улочки города так, что едвали можно найти хоть метр земли не воскишевший трупами. Ужасное зрелище разрубленных, исковерканных тел богохульников предстало глазам реющих в небе стервятников. Отряду Гундомара приходилось прокладывать себе путь по колено в кровавой жиже, переступая трупы. Сотни отрезанных рук, ног, разрубленных суставов, расторошенных пальцев, конечностей, вырванных кишков и кусков мяса валялось повсеместно. С миноретов, высоких зданий и церквей люди сбрасывались вниз головой от ужаса быть растерзанными шумевшей толпой французов. То и дело с какой-нибудь башни, крича предсмертные агонии, скидывался какой-нибудь несчастный. Форлампий Бомбадел смеялся, указывая пальцем на очередного, ринувшегося ниц с крыши дома, дико плюхнувшегося об земь: "Кулём пошёл"; "Брякнулся ещё один"; "Копыта сбросил"; "Смотри на него как пиздякнулся"; "Бабы, бабы, сразы три полетели, ох, ёптить, одна жива осталась, скулит прошма"; " А этот-то, этот недоносок лицо руками закрыл, мешок говна".
Горели дома, горели жутко кричащие тела, выбегающие из пламени, стонали умирающие от стрел. А Гундомар корчился, влекомый сторонниками в залы смерти. Все его воины сражались, а других нравов он не знал, чтобы сгладить ущербную свою кончину. "Только бы Всевышний подал руку перед смертью, это было бы самоё лучшее в моей жизни", - подумал Гундомар. И крик его застыл в ушах.
Ворота мечети Аль Акса отворились. Французы ринулись протыкать язычников. Руки устали орудовать мечём. Из толпы послышался клич: - Только не сжигайте.
Фканки ворвались в мечеть и устроили кафедральные лавки из тел. Сначала резали всех, кто не испытывал страх, а потом навалили тела и изрезали остальных.
Около пятиста уничтожено в Аль-Аксе.
Гулиме Сача, выходя из мечети, до лавок принявшей кровь: - Почти всё сделано, не правда ли?
- Вот тебе и скоро эмир сдастся, - указал на паперть перед церковью Спасителя Жоффрей Бизо. Знаешь весть. Гундомар умер.
Гулимэ Сача: - С чего так? Славен он был.
Жоффрей Бизо и Гулимэ Сача обнялись, понимая, что только дружба их скрепляет в полноте могил. "Был он и нежил..."
Эмир Иерусалима укрылся с подданными в башне Давида. Раймунд осадил башню после Готфрида, который разнузданно творил кровавую мессу по всему городу, полагая, не без причины, что Ифтикару надлежит быть более сговорчивым. Раймунд крикнул в окно башни: " Пришло время слов, не так ли? Выйди, отдай приказ остепенить сопротивленье. Твоих мы пощадим. Сколько их: двести, сорок пять, четырнадцать, не слышишь, четырнадцать, десять и четыре, кто-то подсказывает, ещё с тебя казна города, передай привет лисице Византийской. Полу-багровая бровь его может ли сказать тебе как быть, повелитель Славного града? Так выручит тебя лисица Константинопольская, или транголи срамоглотные дают советы вновь? Мож сам выйдешь из курятника своего?" "Кричать дольше не стану, выходи, голову не отрублю, знаешь как меня зовут? Я Раймунд, подожду" И после недолгих переговоров Ифтикар принял безпрекословную сдачу города, ведь видел он, как другие бесславно сбрасываются с миноретов, в обмен на жизнь эмиру и его ближайшим подданым. Ифтикара отправили в тюрьму за собачьими воротами, там сделал свою ставку и сам Раймунд. Город пал. Крест победил ислам. Рыцари плакали от счастья и эйфории победы. Десятки тысяч трупов стали трофеями для новоявленного метода жестокости. Готье Нищий развёл костёр у мечети Омара: - Перед Храмом Господним помолюсь, поганые мы - человеки. За себя, и за всех помолюсь!
Летаргический марш
"Я должен тыкать носом в мою книжку, ибо иного
серьёзного плана нет и быть не может..."
В.И.Ленин
Ирис Жменя покачивался в сизой, еле осязаемой степной траве. Широкое блакитное небо купалось в дымчатых, ярко-белых облаках. Лезвие горизонта рассекло парчу пригорка. Все "кобылки" стрючков бежевой травы качались, пухли, стояли, и опять сходились податливыми направлению ветра. Прозрачный, тугой покой наполнял голову колдуна меланхоличной деменцией. Рядом с Ирисом в траве паслась стая животных, казавшихся настолько грузноватыми для лошадей, что бока их округлые были, как пересчитать рёбера, совсем не высокие в холке. Животные переливались кожей пяти разных цветов: пепельно-синего; холмисто-зелёного; пеговато-золотого; корало-красного и рыжевато-коричневого, почти как у питона с подшерстком. На морде каждого из животных сидел рог. "Единороги" - подумал сперва колдун, но тут-же его осенило - Нет, не единороги, это Тахаши, точно они. Тахаши! Чуть приплюснутые носы, широкие груди, взутые бока. Почти как лошади, но с раздвоенными копытами. Сизые логи и желтоватый кирпич зданий в Иерусалиме - странно брезжили в глазах, но уплывали, когда колдун намеривался цепко подсториться под жующие негу травы челюсти тахашей, чтобы так-же как они - переливаться радугой кожи. Кожа, кожа странно меркавшая слюдой, но кожа, где различить клетки не позволили обстоятельства.
Один Тахаш с переливающейся шерстью подошёл к колдуну, посмотрел на на него янтарным глазом с ораньжевой обводкой, наклонил морду и розоватым носом стал обнюхивать колдуна. Жменя понял: Такой сожрёт вместе с душой. Но потянул руки к Тахашу, однако кроме уклюпанного сливочной кожей багрового носа, ужасно-дружелюбного животного с рогом между глаз, схватил белого, пушистого кота Бафомета. Кот испуганно вцепился в Ириса всеми когтями, как бывает, когда кота преследуют собаки. Отрывисто вцепился в плечи, шею и спину Ириса стропотно, что чем нестойчивей колдун пытался отцепить от себя кота, тем сильнее пушистая рысь впивалась в кожу Ириса. Наконец Жменя очнулся, испытывая фантомные уколы когтей на спине и плечах, расплывчато сузил зрачкии страх от невиданных животных, которые ужасней, нежели жертвы, которые некоторые из нас приносим Творителю миров, и подумал: На коже килаимных чад должны цепочки огурцов висеть, гранатов, винограда. А чего это я пил из этого, и чем закусывал?
Предстало вечерней поре над головой висеть сумерками, как серое, разбитое вдребезги стекло. Не было отличия сияний и облаков, всё небо стучнело зернистной поволокой.
Прийдя в себя, у колдуна пронеслось: - Какая неожиданность, а вот он я, тут как тут.
Ирис лежал на Хлебном рынке в грязи, крови и кишках. Вповалку с другими разъятыми телами. От земли остро точило ноздри тухлой селёдкой. Кровь и кишки к вечеру загнивали.
- Да, я в Иерусалиме, посреди трупов лежу, - осознал колдун и всё ещё не мог прийти в себя.
Уставился в омертвевшее лицо, лежавшего напротив тела. Лицо это показалось Ирису отчётливо знакомым. Верно, это кабанячье, обросшее дикобразной щетиной лицо, с раздвоенной каплей носа, колдун видел во сне, когда упивался вином с проститутками на медне. Именно. Лицо небритого Германа Каннийского, явившегося в образе Камилы де Ла-Круа. Ирис трахал Камилу, но её лицо стало таким-же, как сейчас перед собой видел воочию колдун старое лицо умирающего рыцаря. Подрагивался воздух, курение остывающих трупов в холодеющем вечере занятно, крутение головы то-же занятно контролировать, только надо выбираться из под этой груды тел. Зачемто хотелось калейдоскопов. Колдун улыбнулся издыхающему рылу, всё-ж это был человек, достойный любви и благочестий, как и всякий. Герман Каннийский валялся на левом боку, стиснутый кучей трупов. Его грязный от коричневой крови доспех, на ровне зубчатых мышц, протыкало копьё. Из раны всё ещё сочилась кровь при каждом, невероято-мучительном, вздохе. Лёгкое, следует полагать, было пробито до подсердечной впадины. Греман дышал с трудом, всхрипывая дырой, из которой торчало копьё. Железо доспеха изковерженно вмялось цветком на месте проткновения. Глаза Германа смотрели вперёд себя утло, тупёхонько, безразлично от боли и обречённо предугадывая кончину. Герман еле зашевелил скомканными губами: - Сотри (к-кхырх) ты, смотри, срамно нелепую улыбку со своего лица. Червь жидовс... ах, как крх-х.
Колдун перетряс головой, елозя в запёкшейся крови ушами, заметив, что и в самом деле, пока тучи ног, дёргающимися просветами проносились в картинах памяти, приходил в себя, детская улыбка, как во сне, не покидала мятежных уголков его рта. Потом, что его ноги, тоже заваливали трупы. Эко... "Избавиться от людей было возможным, вроде артерии все не повреждены", - думал Жменя.
Что происходило сейчас в голове Германа, умирающего от раны в лёгком под тяжестью доспехов, подобно выброшенному на пепелище бегемоту: муки совести ли, жажда мести, отупляющее желание жить, надежды на безграничное упорство, сдавленная ярость, угрюмое смирение, или рассеяная работа мозга, снабжённая последними, истекающими из сосудов, корпускулов кислорода, колдуна не волновали. Глаза Германа подёрнулись бельмоватым блужданием, затем на секунду вновь воссоеденили фокус. Импульс двигал пальцами. Правой рукой рыцарь не мог пошевелить, зато левой, придавленной телом, умудрился выволочь из под себя смятый пергаментный рулон. Скрейтчем высвободил из под кирасы свёрток. Рулон остался в обездвиженных смертью пальцах.
- Судя по... - хотел сказать колдун, но слова его оборвались в губах, ибо рыцарь, лежавший в двух метрах перед ним, отдал самое драгоценное и столь-же ничтожное для него в столь затянувшейся браваде - жизнь.
- Чё они так лёгко растаются с жизняю? Итишь их курултаи, хотя - Хевел всё. Кулай Г`хе-в... Колдун высморкался. Около Ириса воткнулась со всего свиста стрела. По свисту колдун понял, что не слишком умело пущенная. Даже не стал кричать обречённо. Потух на долгие две. Да где там уж две, на две минуты с поиском пяти ещё. Затем заворшкался.
Колдун, потирая затылок приподнялся на коленях. Заныла голова. - Видимо по голове крупно всыпали мечём плашмя, а потом, верно их памяти затоптали в куче тел и на некоторое время лишили доступа кислорода, точно, до последнего: "А зачем?" - оценил своё состояние Ирис. Ощупал затылок и нашёл кровь, принюхался к ней: Ещё живая. Значит моя. Но рана сбедённая, краешки кожи толкько едва выступают на затылке. Промыть затылок водой? Где она? Да и тут необходимо, чай, все мозги промывать... Хватит ёрничать, - оборвал себя колдун. Нужно встать и хорошенько поразмыслить, как из Иерусалима обратно бежать, либо найти колодец, чтобы рану на затылке, сколь можно скорее промыть и перевязать. Трупный яд легко уже успеет очутиться в живонесуших сосудах. Да, феноменально, но факт, - лезли в голову колдуна мысли, - трупный яд уже давно в моих мозгах ютится. Ветер рванул необычайной силой. Колдуна приштормило к земле. Координация страдала. Это копьё пронеслось над головой и треснуло пополам. Ветра вообще нет. В ноздри хлынул запах разлагающейся крови, перетухшей селёдки от мочи и созревающих плодов сабры.
- Жалко, что и по-ныне. Авось статься и вообще, в могиле с червями свою кончину узрею. Всё-всё-всё, хорошь жалеть себя, ну-ка лучше рулон, вынутый этим рыцарем из под задницы, фетву-послание, взять, сделать благое дело, выполнить изложенное на страницах, в крайнем случае, отдать тому, кто мог-бы правильней распорядиться сим документом. Ирис подполз к трупу Германа, оставшегося смотреть вперёд себя серебряными зрачками, отодвинул пальцы и взял рулон пергамента.
И вот, что поведал этот, сложенный трубочкой клочёк козлячей шерсти:
Камиле де Ла-Круа
"Я опьянён сладостным чувством со дня последней нашей встречи. Будет угодно, не неволь моё сердце, постыден жест волнений, но мы сочитались браком отныне с тобой. Ничтожно тешу дерзновенно свои мысли, что обиды, сольются в малую реку, названием "Семья". Всё моё тело изнывает от твоих ласк и прелести твои: такие молодые, такие невинные в нерешительности, которую ты продемонстрировала на брачном алькове. Я не попадал сперва в эти врата, наполненные сокровенных притворов, и ты пожелала обойти вздорным смехом моё неистовое желание проявить к тебе нежность, да , у нас разное строение органов, но как ты была вполне моей, так мне довелось быть принятым к тебе... Награда моя все козни во вселенной и лишь ты, ты, которую я так желаю узнать, наполнила мои плечи ветерком, слетавшим с твоих губ. Никакие цветы не заменят, увы, мне твой аромат. Сладостен до решимости написать - аромат твой, водитель в безбрежных чаяниях, великолепен, будто сотни розовых цветков сольются воедино, полны чемирицы, гвоздики, калы нежные прикосновения атласных лепестков, тюльпанов и огонь астр. Стоит лишь только подумать о твоих жарких ласках, которые, непременно ждут нас, когда я снова возвращусь к тебе, как я безпричинно впадаю в мимолётную эйфорию. Сколь-же многое нам предстоит пережить в будущем. Поход, паломничество на Иерусалим. Каждый вечер я смотрю на одинокую и смятую постель, в которой так-бы соблазнительно лежала ты, о мой цветок алый, дурманящий и превосходный. Я с упованием погружался бы в тебя, лаская бёдра, нежное розовое лоно, персиковый живот, сжимал бы твои белые, покрытые струнками вен груди, полные молока и мёда, чутко гладил соски языком. Пусть и без строк мне понятно как чувства стремительно завладевают мной при каждом вздохе, где присутствует твоё имя. Камила, о Камила. Я жду, томлюсь и истанываю. Я переполним тобой. Шарю в мыслях наше уютное, маленькое гнёздышко в "Орущем коростеле", скорее бы очутиться вновь пред тебя мечём орошить твои грёзы. Везде, где бы я не думал, представляя сандаловые глаза, похитившие сердце неутомого странника, там столько счастья, сколь-бы я мог тебе принести в этой одичалой стране. Кручина не спадает с моих очей. Когда-же вновь мы обретём наш дух вдовём, постигнем любование укромных причастий, нежели всеобъемлющего нас брака. Узаконенного, приятного церкви, отнюдь не постыдного, где бы я обнимал тебя, колыхаясь как ветерок на отлогом взгорье, где твой тонкий-ангельский голосок шептал бы мне на ухо вереницу признаний любви. Может быть, да, вполне не смею исключать ту мысль, что мною правит черезмерное честолюбие, тебя покинул я. Обострённое желание несправедливости, непетерпимость по отношению к собственным ошибкам и принебрежение к достоинствам чужим. Всё "не" и "не". Довольно. Когда меня мой отец отправил постигать науку фортификационных сооружений к двоюродному брату, а мать раболепно взирала на круп лошади, удаляющийся в тишину смятенья по тропинке от отчего дома, уже тогда я понял: - Жизнь моя будет скудна и вряд-ли утешительна. Но ты вернула мне эту стремительность любви, с которой упрощается воздействие с окружающим миром. Да-да. Я только вчера замыкался в собственной раковине, пытаясь всецело отыскать потенциальную свободу для собственной интеллектуальной деятельности. Индивидуальная броня - броня против неукротимой агрессивности объективных обстоятельств. Ничуть теперь. Мы должны быть вместе, ибо зачем так звёзды подсказывют мне сказку, с которой я должен добелиться лишь лобзая твои очи. Нынче я только и могу, что всматриваться в твой красивый, чуть худощавый стан, вспоминать огромные сандаловые глаза с маниакальной ошеломлённостью и надеяться, что ты взяла в свои хрупкие руки, но это в небесной переполнимости будоражещее чувство? Пускай умру я в этой одичалости тревог, но знай, мой ангелок, твои глаза, зарницы не выскажут иного, прекрасен облик твой, и не достаточно горжусь я, что обладал тобой, такой невинной, лучезарной с упоеньем. Все мои тревоги улетучаться чайкой и я буду счастлив как никогда. Тоскую и жду с нетерпеньем нашей встречи, дабы то прекрасное естество, которое связывает нас, назойливо не обалгали служители церкви, найдя будующий брак оформленным достаточно, но оттесняемым любовью. Как часто мне приходилось класть ничком на землю племена нехристей, но тепрь достаточно. Довольно. ты - венчанная луной, спадающих безцельно вереницы жемчужин звёзд, узрел тебя - невинная и не сравнимая ни с чем, великолепная всем станом, я постиг тебя. Люблю-люблю, не умолкая, произнесу люблю тебя, люблю. Любовь не знает человеческих преград. И слёзы мои чередой на подушке. Как сладостен тот миг был упоения тобой. Ты Жди меня, Жди, пожалуйста, моя прекрасная Камила. Скажи мне - Я буду ждать тебя! "
- Жалко, что у меня приступы хорошего нрава случаются очень редко, вот уж действительно роскошь, для уверенного в своих поэтических способностях отщепенца, - выругался колдун, выбросил в кровавую лужу письмо и отвернулся от Хлебного рынка. Оглядев перефирически площадь рынка, колдун содрогнулся в сердце безчисленности разъятых тел, покрывших всю землю грудами и наваленными кучами. Пахло прогнившей напрочь селёдкой, неменянной декаду соломой в яслях. Навоз так не пах, кровь в кургузых лавках сибонидов, которые у прилавков части тел лошадей вываливали в лужу, пахло. Винным уксусом бы всё поприще с неба оплескать. И дождь огненный сойдёт. Однако я неблагодарен Всевышнему. Поскуден и страшно мне. Глаза колдуна помутнились, а в носу затошнило. Однако в тревоге не мутнело, когда колдун видел Страх зияющей Вселенной и знал, что Г-сподь куда как выше, и перед ним прах колдуна ответит за всё. Скудно терзаясь по-мелочам и пораскинув мозгами, Ирис решил отправиться прочь из города, пока его бесславное падение при первых минутах осады, а так-же столь внезапное воскрешение не вызвало стойкий хохот у сослуживцев по отряду Гундомара. Давили его сапоги, пока колдун искал просвета в небе. Куртка не вытаскивалась из наваленных тел. Стрилась кровь с флага Боэмунда, флагштоком вставленная в начавший разлагаться от мух череп. Сгрудилась живая ватага башен ворот Давида над ним. Кто-то стонал, живых воробьёв не наблюдалось, а тяжкий зной открывал крылья стервтнику. Но они все избоялись устраивать пир на душном логове. Небо даже ворон не слышало. Все хотели жизни, колдун любыми способами крал воздух между нагруженных на него тел, и у Всевышнего просил встречи, смерти искал, чтобы всё это человеческое бесправие кончилось на нём. Поэтому погряз до шеи в крови, и был спасён. Затем только, что нет ничего у человека, кроме истинной любви перед В-севышним.
Что такое "репутация" - колдун не знал, отчётливо полагая, что тщеславие дано, чтобы жизнь прожить, а жизнь дана, для того, чтобы ею пользоваться. И скоро из тел начнут вылетать кроме новорождённых, ещё и напитавшиеся мухи. В огромном колличестве шекец займёт напруженный еживичном вареньем слой крови под всем Иерусалимом, стойкий фрагмент жизни, который необходимо избавить от нечистоты. Нужно знать поступь подальше от мух. Ханжество. Неотворотимое ханжество. Ты - когда-либо и не весть откуда будешь думать: - Зачем тебя Г-сподь создал, не нарушай другие мицвы. Нам бабу чужую этого Германа Каннийского, женатую взять, - всё уже решено пока она сама не скажет, не бери её. Воровать зачем ради блага, попробую помочь людям заработать деньги, а когда они позовут тебя, разноголосить, свидетельствовуя, что они, только для себя стремились, не нужно помогать им деньгами. Разве самое тяжкое преступление - не бывает быть наказуемо? Наказуемо, и ещё как. Меня не убирают из этого мира, а я видел человека, у которого детский церебральный паралич, и ему помочь я могу только весельем и вином. Помогал - ему в радость, для его родителей - оцепенение. Что за время? Где смелость, присущая многим? Хотя о трусости и большом члене у трусов - позже. Мой тоже изнахратил несколько девичьих плевл. Как помочь всем? Как помочь только одному? Как помочь только себе? А помочь нужно всем. И себе, и многим, и только одному, ведь он настолько маленький, сколь и нужно ему понять Вселенную, этот человек, с доставшимися ему признаками не человека. И он так много имеет от Бога, этот человек, ползущий, и мечтающий, способный любить. В среде этих груд тел человеческих, я не смогу любить ни себя, ни человека, однако нужно, в сердце своём зрею - нужно...
Источник Шилоах шумел в ночь на 16-е. С двух сторон мутные воды лились под каменистыми берегами. На два с половиной метра источник пересох. С одного берега каменистые уступы покрывали кусты этрога, цитрона, хилые пальмы, плеглый ивняк и заблекший болотно-зелёным тамариск. С другой стороны горели костры, многочисленные кибитки и обозы жались друг к другу, люди пьяно слонялись близ источника. Около сотни подвоз, телеги, конструкции, похожие на брички, разборные с телег лотки, десятка три палаток, курии фемиамников, и шесть десятков шатров межились у спуска к цветущей в жару воде. А самодельных шалашей из веток акелдамы не удавалось сосчитать. Чашники-глиномесы, скорняки, чеканщики, босары, кожемяки, скобейщики, клёпщики, инвеститура ордена мечников, и прочая мародёрствуящая публика праздновала победу креста над исламом в то время, пока в самом Иерусалиме продолжалась безудержная резня. Всю ночь отряды отряды Роберта Фландрского добивали арабов и жидов в городе. Не миловали никого и диверссионные отряды Бальдасара, Амбасадора и других подразделений, чиня ужасное смертоубийство во тьме, вверяли свой талант как шило в пробку. Но без них никаких есть, чудно ли положить верный вердикт на стол будущего.
Источник Шилоах, на берегах которого притаились съесные обозы, пропитались свиным жиром железные мангалы, гудел победными перекличками и разудалой вакхилией. Нашлись умельцы играть на лирах, псалтырях и цитолях. Барабанный бой раздавался повсюду: и глухой, чуть сдавленный скалами, и трескучий, срывающийся гул, рыл канавы в ушах. Пели проститутки. Петухи застенчиго клевали проклятия в сторонке. Фуражиры умело жонглировали факелами. Акробаты испытывали толпу, стараясь на руках перепрыгнуть костры и висли на веревке. Вино потребляли лихорадочно. Змеи жались от огня и шумливо закрывали пасти в кольцах.
Колдун сглотнул слюной, но будучи больно ушибленным по голове, ходил между палаток и костров, ища лик Камилы де Ла-Круа. Пьяная девка ухватила колдуна за кожанный рукав. В ночи её лицо показалось колдуну чуть смугловатым, черноволосым, красивым. Девушка улыбнулась, обнажив кривые зубы, и Ирис тут-же вспомнил ровные, изящные зубы Камилы. Люди праздновали победу, а колдун всё ещё не мог прийти в себя.
- Рыцарь что-ли, - завизжал в ухо колдуну повар, напоминающий Кашу-дармоеда, - На выпей вина за Крест Г-сподний, али кишка тонка?
Ирис посмотрел отчужднно на пьяного повара.
Увалень торопливо отшатнулся от колдуна: - Какие вы избалованные!..
- Эй солдат, не растопершишь ли сердце вольнодумной девице? Много не возьмём.
Девица, поднимая юбку так, будто это наволочка подушки: Иди на хер Макар. - Зажжёшь меня, девку яровую как огниво, ас?. Вином заплати, победа ведь, и потанцуем всласть. У-у. Понятно. Отстань от него Макар. Чарами и я не облаготельствую такого... Ух и рыло у тебя малец...
Ирис подумал про себя: Наверное страшен я после боя. Не уж-то нужда велит заставить губы улыбаться. Бабы ведь.
Самодовольная ухмылка, однако, никак не хотела складываться детской люлькой на измятом в гектомбе мёртвых тел лице Ириса. Колдун сплюнул, отобрал у широкоплечего гутарщика песен кружку с вином, обнажил зубы как лев и угрюмо отправился дальше по лагерю.
Слышался знакомый трепетон голоса Готье Нищего, декламировавшего с увлечением проповедь Петра Пустырника, которую последний произнёс после взятия Антиохии почти год назад:
"О да! О бескорыстно веселите сердца свои. Бесконечно жаждуйте радости праведной - все, принявшие участие в битве, следуйте тропой стремительной к водам ликующим! Бездонно напейтесь, ублажайте гортани вольнодумно, не зная преград утоляйте жажду! Зачерпывай воду большой десницей, ошуйца не брезгуй, не оставайся же вплоть с пустыми руками. А те, кто сумой не богат, спешите покупать её без денег, зачем вам деньги, если победа уже пред нами. Г-сподь Вс-евышний отторгнет всю несправедливость, любое порабощение духа человесеского грехом. Не было при создании мира структуры порабощения человека, и после не будет. Всяк за грех свой станет неопровержим. И всякое злодейство, которое от человека против человека развеется прахом, радеть будете о ближних, когда расступятся недра твоя справедливости ига Творца на все века, Леолам ваед, меолам веад олам. Зачем покупать вам алчности за деньги, да берите-же вы наконец вино, молоко и мёд земли Израильской для того, что-бы есть их. И дабы я не видел от вас плача надменного, будто не досталась земля тебе, брату твоему, либо ближайшему. Дщери Салпаада, разве вам говорить? Горюют лишние в потомстве. Мёртвой плотью воскрешают, настойчиво пытливы! Презренные видят любовь, стерильно их сердце. Ныне - всё о чём вы тяготились смягчено правдой и ценой вольгтно отмеренной. Теперь решаешь: стоит ли тратить серебро и золото. Зачем? Хлеб от земли, и земля дана со всеми порождениями в усладу нам. Сотворённое на земле - воля Вс-евышнего. Заработанное тяжким трудом безупречным - взади. Пусть насыщает вас то, что впереди, перед вами! Узрите и послушайте меня: вкушайте благо мгновенное, без доли путник и обескураженный - терпите пресыщение, ибо многие года мы провели в тяжбе с кощунными народами, толику имели, теперь-же сгинь нужда - обрящете неутолимо! Исухудали наши души, так наполните их жиром, души ваши! Пусть не оскуднеет рука, зачерпывающая рукой из жертвы, которую мы благословенно приносим Г-споду, Творителю миров, и остерегись, чтобы не оскуднел твой разум. Прислушайтесь, ведь грядёт спасение, и заключён будет с вами союз в награду за мщение за Гроб Г-сподний. Свидетельством для народов поставлено сие. Ты, народ новейший! Кто знал тебя, и кто будет знать тебя? Тут не гнушайся быть властелином и повелителем тяжбы грешной, томительно отгоняющий покой. 15-го июня прибегайте к Г-споду, ибо во Имя Б-га, В-сесильного твоего, и во Имя Святого Б-га Израилева, тысячи-кратно возвеличил Он тебя всеначально, вы посланы на землю. Славно , славно, славно, но те из вас, кто в гееноме ждут свой час возврата, кто ждёт кончины смертный час, ждите, ибо в аду все хотели оказаться, как к миру Г-споднему стремясь вседневно, пламенно к Нему. Не мешкайте, ибо подобен звону колоколен, угрюмым ветрам, полонению шофара - час суда, от звука их в нутре и жилах струится кровь вулканом, благодатно резвятся копыта, резко время, бьётся в твой порог, тучно для созерцаний, властительно и уподоблено небесам" (Готье, после двух литров вина и маленькой рыбки в прикусь, несло речамя так, что он сам не мог понять, откуда они беруться, вино и рыба)
Кричали люди, танцевали в попад бренчащей цитоли, таскали циновки над головами, развевая солому. Пели песни шлюхи, кружились в танце. Некая блядь, с тоненькой щиколодкой, мимоходом придавила горло уставшему старику, и тот взвизгнул. Между повозок и шатров бегали грязные свиньи. Квартирьеры ходили с нагибающимися ветками асфоделии в руках, на ветках висели красные бинты. Собаки подъедали между свиней и легонько покусывали пятки обозных ротозеев, когда были увлечены пригожим куском. Свиньи хрюкали от собак, недожировели. Хмельно пахло запашистым, прожаренным мясом. Собакам и свиньям хватало. Но после запаха крови смешанной с мочёй, похожего на запах тухлой селёдки, облитой протухшими яйцами, колдуну всё вокруг казалось до крайности нелепым и постыдным. Не ел мяса свинины колдун с той поры, которую уж не вспомнишь, а нынче - вкус мяса казалася таким омерзительным, что бренность завладевала мыслями. Надо есть мясо, а не хотел. Не хотел мяса всякого колдун, и бошка от ударов болела. Не хотел заветных песен, - лишь слова Г-споднего и страх окутывал шею колдуна: - если не здесь, то не дадут постичь и в жизни другой! Привыкнуть колдун не в силах, что победу празднуют люди скверные, иной раз только совершившившие дела противные. И пусть оглашает источник Шилоамский голосами победу, я с ними ближен, и так рад. Сяду, возле тихого прибежища, что мы творили, разве в этом знанья их? Скверные дела сопряжали с гордым духом, разноголося справедливость на тысячи имён. Хотел сначала к проституткам прибежище найти, но потом увидел фимиамника. К нему подоспел, обмолвился: "Вшей тут меньше" и разлёгся у курительных пиалок, как будто поспать.
Мужик с лицом, похожим на перезрелую землянику, тошно хайлал недавно сложенную песню:
"Среди пота ста тысяч кобыл, бой неустанный с арабами был.
Звонко под солнцем стучали мечи, падали от мечей палачи.
Выли от боли шакалы ислама, пало в тот день от Креста их ни мало.
Звонко под солнцем стучали мечи, пало ни мало в тот день саранчи.
Гордо Раймунд поднимается в стремя, Ерусалим открывал свои сени.
Бешенных псов изрубил он, и вот: дали арабу от ворот-поворот.
Стонет Яффо, плачет Акра, Елам, крест побеждает ислам.
Стонет Яффо, плачет Акра, Елам, крест победил их ислам.
Власть некрещённых Раймунд изрубил, стонет под гнётом креста Измаил.
Дерзко срывались в побоище стрелы, но никого из христьян не задело.
Били копыта коней от скачков, мылились пеной и падали в ров.
Воздух глотая арабы.
Тучи арабов Раймунд победил, тучи арабов Раймунд изрубил.
Лев утром скрытно поел на пригорке нежное мясо муслима. Стрелы опять летят мимо!
Всем своим воинам, всем своим детушкам строгий наказ он издал: Пополам!
Плачет Яффо, стонет Акра, Елам, крест побеждает ислам.
Со стороны ивняка послышался человеческий крик совы: "Уу... У-у-у, Уу... У-у-у" . Ужели кто-то из пьяных разведчиков решил продемонстрировать своё притворное умение подражать голосам ночных птиц? "Уу... У-у-у, Уу... У-у-у". Колдун оправил меч и куртку от обалденья толпой, ладан близ фимиамника прохандрил потные одежды, подошёл к ивовым кустам, держа руку на кинжале, отодвинул ветки и проник в темень кустов. Латунью пробежал отблеск костров по талой коре шелюги. Темнота открыла пустырёк среди ивняка, на котором расположились пять знакомых фигур. Ещё одна сторонилась за кустами.
Колдун, поворотив лицом: - Вот ты где Симонн... Неразборчиво хмыкнул, убрав с кинжала руку. Навершие меча Абраксаса за спиной оттяжкой скользнуло по краю ив и крякнуло рогаткой, позволив сплетенью веток с шалыми листьями череводить на гарде.
Пустырь заливало луной. Посреди пустыря стояли Симмон маг, кузнец Кнут, госпитальер Савелий, друг Савелия, член врачебного ордена "Лук и пепел" Амфибрахий, ещё некий юноша лет шестнадцати. Из тени вышел человек в напялином на голову тюрбане и комбинированном белом и чёрном плаще. Лицо исхудавшее морщинами, борода жёлтая, щёки полные некогда, но исхудавшие, болезненно полные, но щивые. На носу надет кожаный колпачёк от чумы, похожий скорее на чёрную залупу.
Колдун подумал: - Какая нефела, Хасидей умот Гхаолам йеш лагем хелек... И всё так-же, и всякий день безумные рыщут мира для общества таких-же, как они сами глупцов.
Человек снял колпачёк на лоб и поднял руку в приветствии: - Адемар Монтейский, епископ Ле-Пюи.
Колдун как попало растерялся, ибо давно слышал, что епископ, дядя Камилы де Ла-Круа скончался, почти год назад. Этак примерно 1-го августа прошлого года.
Колдун: - Ну и на ча я вам сдалси зверюги престидежитаторские?
Савелий: - Летаргический марш, да-да, Летаргический марш, не удивляйтесь охайник идей Пантелимона Мавра, с него всё началось, им и закончится.
Колдун: - Чтоб тебя Гадрихаель в тело кошки женского пола определил вместо рая, и на помойку выкинул не кашерную, но с пуделями всех пород Семаила, Савелий, чё ещё за Летаргический марш ты выдумал опять?
Симмон маг: - Этот вол думает, что ему светит быть львом? Осторжней со словами, послушай сперва, чего тебе мудрые скажут, ибо глуп ты от молодости своей.
Колдун, махнув невнятно рукой: - Знакомая песня. Лживые уста мантикоры вас заставляют гнать от сорта разных песен, Шеол не знает ваших печалей. А я было тщетно подумал, вы мне предложите ради взятия Иерушалайма подыскать сностную харчму, где не дурно можно было бы нализаться...
Епископ Адемар: - Могу вам бурдючок молока козлячьего предоставить. Прокисло чуток правда...
Колдун, почёсывая нос и кривя глазом на лоб епископа: - Лев рычит после корыта мяса, а не после мешка соломы. И молоко с мясом не соединимы, поскольку человек рождается из пизды и сосёт материнское молоко, но когда выростает ест мясо и пьёт ви-и-но-о... И бабе урок по физиономии может дать, что тебе, Симмон, репрезентативно . Недаром многих слов о тебе говорят.
Епископ: - Не извольте беспокоиться, будет вам, молодой человек вино и сладкий ужин впридачу, но сперва о делах нужно покворчить. (скорчив лукавую гримасу) Кстати, а я вот тебя оглядываю, вроде нормальный ты мужик, без прихотей, какого шмока тебя колдуном называют? И вообще, если ты, Жменя, колдун, то какой по профессии: Косем, завораживающий глаза; Меонен, гадающий по облакам; Менахеш, исследующий разные природные явления; Мехашев, с той-же безучастной успешностью, влагающей в свою голову мысли, дескать в силах изменить порядок вещей; Ховер, заклинающий змей; Шоэль, вызывающий духов из мира другого; Ийдони, срывающий травы; или Шахор Ашшаф?
- Амаль хахам, и кен и ло, - вот кто я, - будто выругавшись, ответил колдун. Задолбали меня уже третировать за "колдуна". В детсве прозвище мне такое присвоили. Ребёнком ещё как-то смастерил я погоняло для свиней. Нашёл палку кривую, прикрепил к ней овечий череп с рогами, ленточки разноцветные привязал к рогам и стал бегать по деревне за свиньями. Собаки пустились за черепом и трещётками лаять. Одна свинья испугалась и в лес убежала, где её волки задрали. А вина вся на мне за свинью осталась. Мать расхлестала щёки, ремнём прихватил староста, но когда я закричал: "Иезекииль говорил", отошёл, потом в угол поставили. Долго. - Журили. Это, когда тебя из угла никто не отпускают, бьют чуть-чуть прутьями толотушки, и говорят разные слова, намекая на вину. Какой я был дурак, что не последовал голосам опытных. На другой день, вечером, когда домой не хотелось возвращаться, шарился у края деревни за водяной мельницей и завидел из-за забора обнимающуюся парочку: деверь нашего старосты Жульен, женатый человек, приходовал подле мельницы сестрицу свою двоюродную, приговаривая: Ты моя родненькая, древо моей жизни, ну давай ещё, брошу я её, брошу, скоро, дом с тобой построим, янтарь тут, ну держи, он много стоит, да и жизни наше уродство с тобой дерево посадим, ну давай... Я наблюдал-наблюдал из кустов, да и брякнул: Черноплодную рябину! У Жульена, после моих слов, так и не встал тем днём. Так шушара всякая: бабки-чертохвосты; рыбальники, которые меня обвиняли во всех грехах, когда рыба не клевала, и окликали "колдуном". Что называется: "Нарекли". Кто-то ведь должен быть во всём виноват. А какой я колдун? Чурешка обгорелая из костра! Народная молва, припишут тебе таких чудес, которых и в голову не взбрендит, чё с них взять. Слепой сказал немому, что глухой видел как лысый пейсы брил у безрукого палестинца... Смута это всё и росказни. Никаким колдовским ремеслом не владею и проподи оно всё пропадом, и сам я - прах. Хевел хавалим, суета сует. Ну так на ча я тутошня?
Госпитальер Савелий: - Остроклювые птички донесли до наших ушей, что вы, молодой человек, весьма отличились в нынешнем бою, как-то опять мелко, но оставим сии слухи, прежде дело. Тогда вы про Пантелимона Мавра искренне сказали, но вы до конца не понимаете его уроков. Об этом я вам доложу при подходящем веянии ветров. Многоуважаемый Симмон маг уверил нас в том, что вы не слишком утруждаете свою совесть темпераментными порывами, и чуткость к ближнему проявляете в известной лишь некоторым степени, алес присловутой манере, скурпулёзно-же говоря, причин упрекать вас в особой эмоциональной предрасположенности к рыцарской чести мы не станем, да и не к чему...
Колдун: - А что это такое, за что вы мне сейчас пытаетесь наряд новый купить и голову, я извеняюсь, расчесать собственной расчёской? Оставте всю эту навящивую бутафорию, очередная сомнительная авантюра - вот чего вы желаете мне предложить, копошиться как келев, шехец, шахер-нахер? Уткам головы откручивали? Ну так и не стремитесь дальше. Грива у меня. Как греки говарили - нимб над головой. А чего вы мне хотите предлжить... Увольте - не стану! Скомпроментированный лахам? Положим, без знатного притворства вы никуда.
Адемар: - Дело чести! И да, как впрочем и нет. Оригинальной чести. Не такой, к какой привыкли прочие... Будет с сарказмами. Мир дан, спешите принять в нём участие. Вот что...
Госпитальер Савелий вмешался: - Мы привыкли верить, все здесь собравшиеся, в очевидность рыцарского долга и это не просто громкие слова. Честь для нас превыше всего! А как знают все, здесь опять таки присутсвующие, что мир - исцелим. Вполне исцелим! По Пантелимону Мавру...
Колдун: - Так монета тоже громко звенит в пустом кувшине, да и чуткий фальшивомонетчик бывает упоён пустым кувшином, если разбить кувшин ему об голову.
Адемар: - Если всё дело только в этом... м-м. Не извольте беспокоиться, любая, с честью совершённая работа, как и долг чести - платёже разукрашен. Кроме красок, золотом полновесным будет отвешено вам.
Колдун: - Красен долг, правда в том, что лишь сомнения нас отделяют от могилы. Какого рода краской, в каком колличестве вы разукрашиваете предложение?
Адемар: - Сомнения - весьма плохой урожай для семени подгоревшего плевела, а уроки остальные многострадальны, молодой человек. Ополоумели совсем, чай. В половину сказанного вам причитаться должно.
Колдун: - Так в Иерусалиме нынче золота после э-э, панехиды взятия, как дерьма наёбанного... А откуда у вас деньги, чтобы со мной расплачиваться? Я извиняюсь, а много ли у вас денег? Говна столько от них не требуется, сколько нажитого! Грабят наверное в столь поздний час мои новые друзья из отряда Гундомара склады и дома, что верблюд колючку языком вылизывает.
Адемар: - Вы так-же пошло безцеремонны, как и метафоричны. Выберите нужное: - Что-ж, по-вашему будет, когда их пыл угаснет, а то немногое золото, чей блеск останется после эмоциональных бдений пред костром, как жиды давече скоропостижно вывезли из башни Давида всю казну эмира? Потроха? Пряжки от сапогов, следы без пряжек? У Иосифа Шамры будете клянчить под процент?
Симмон, обращаясь к колдуну: - Дай посмотрю, чего у тебя с головой, рассечение?
Колдун нехотя повиновался, ибо спасение жизни стоит многих недомолвок и наностных обид. Симмон маг смазал рану на голове щиплящей жидкостью, растёр порошок, вмазал в рану и перевязал белой тряпкой из кармана. Заражение дальше не пошло.
Симмон: - Не чеши до утра. Послушай епископа.
Колдун, сомкнув кулаки от пронзающей травли кожи на голове: - Швира какая, Кардахат, послушаем и епископа.
Адемар: - Стоит ли говорить, что город Святой погряз в крови и кишках по лодыжки коням. Завтра трупы ещё долежат до полудня, затем начнут по-тихоньку гнить. Ещё через два дня дышать в городе станет невозможно. Сотни две тысяч убили при взятии, если не больше будет к утру. А это очевидно, что больше. Участь жителей весьма печальна, но тлен от разлагающегося мяса с их костей повредит всем, оставшимся рыцарям в городе куда как больше, если и в самом деле халиф Абуль-Касим и Кербога соединятся в Дамаске. Город возможно удержать силами благославенных небесами рыцарей от бесчисленного войска мусульман. После взятия Иерусалима явею в жутком замешательстве и унынии. Но если Иерусалим будет осаждён фатимидами и сельджуками, то нам придётся всеми силами противостоять осаде. Для этого необходимо как можно скорее избавиться от всех трупов в городе. Готфрид Бульонский отдаст завтра приказ вылавливать оставшихся горожан и заставит их свозить трупы за стены города. Тщетно это, страх погонит многих искать убежища не там, где город опочил. Мало рыцарей, да и многие разбегуться - ещё кровь будет и трупы. Пьянство, соединительство с оставшимися бабами в городе. Однако у меня к тебе Ирис, м-м, или как тебе угодно, короче, Жменя вопрос: Коли на свадьбе сгорит несколько свечей, стоит ли до утра следующего дня завершать торжество? А если у дяди невесты сердце не выдержит и он кони двинет?
Колдун: - Насколько мне известно, вам сие не удалось...
Адемар непонятливо посмотрел на Савелия, Савелий на Симмона мага, а тот пожал плечами.
Колдун: - Ну, положим, свадьба - день радости, не печали. Прерывать одно дело ради противного? Ибать невесту, чтобы деньги тратить на другую свадьбу её подружек? Однако необходимо считать свечи оставшиеся и перегорелые. На всё - суд Б-жий!
Адемар: - Верно, а вино?
Колдун: - Вот и ближайший повод выпить. Чё смотришь? Кастрирование женское к горлу подступило? Умрёт человек, да и хер с ним, что-ж, верно смерть его нарушает победу?
Симмон маг: - Хорошь валять дурку. Сосредоточься и слушай...
Колдун: - Что вино, где вино, почему не сейчас... Впрочем согласен с вашими подспудными домыслами. Да, многие рыцари остались в городе отмечать победу, и будут отмечать её, пока из задницы кислый дрыщ не продерёт всех насквозь.
Госпитальер Савелий задумчиво: - А это, теряюсь в нынешних обстоятельствах, в расчётах, дня три-четыре.
Колдун: - Басар ве дам. Кровь и плоть, чего с них возъмёшь. Праздновать победу слаще там, где она досталась тебе за дарма.
Адемар: - И сколько человек, исходя из подобных доводов, можно найти, чтобы избавить улицы Иерусалима от трупов, крови, мух, распространения чумы и цветущей блевотины от перепоя?
Колдун: - Скорее вы мне объясните. Трепет пергамента меня несёт на острова, иль увидеть киль прощающегося с этими местами корабля.
Адемар развернул пространный пергамент с чертежём инсинератора: - Это схема постройки специального сооружения для сжигания тел. Из меди корыто осталось соорудить. Тут, если вы видите камера основная, похожая на прямоугольный бассейн. Думаю, два метра, можно с половиной, глубины хватит, чтобы сподручней разгребать прах и кости двухметровыми гизармами. Пять на три метра по периметру. Камеру основную обязательно необходимо выложить каменными блоками из известяка, покрыв хорошим слоем глины, чтобы не трескались блоки. Глина должна сдержать, булыжники, эх, необходимы руки. Вторую камеру, глубиной в три метра, пускай в полтора, нужно сделать под камерой основной, то бишь под бассейном. Предлагаю при установке каждого каменного блока возводить деревянные столбы под ними. Столбы покрыть жестью. Кузнец Кнут согласился выковать пластины, для обивки деревянных столбов. Таким образом мы обеспечим устойчивость основной камеры, поставив под каждым блоком пару-десятков толстых столбов, что при этом даст нам возможность сливать с основной камеры кровь в землю.
Госпитальер Савелий, позеленев от нетерпения: - Вы забыли, ваше преосвященство, сказать о давилке трупов.
Адемар нервно: - Плизир, что напомнили. Итак, если первая камера будет находится при достаточном расстоянии над второй, к копанию земли как можно скорее важно приступить, то в каменных блоках будут сделаны прорехи для стекания крови. В боковых стенах камер, затем мы установим пазухи для труб с мехами, по которым должен подаваться воздух, а так-же в двух противположных стенах - дыры, для резаков. Сколотим дереянную систему с резаками, которая с помощью блочных систем тарана, способна выдвигать в каменные стенные дыры резаки. Верёвки в руки наёмникам. Спрашивать, уволят себя. Вообщем, смотри ещё раз: В первую камеру, похожую на бассейн мы поставим медное корыто, куда будем сбрасывать трупы, обливать смолой и поджигать. С боковых стен задуют мехи, создавая жар вокруг корыта. Мехи будут мть наёмники из Иерусалима. Когда трупы в корыте прогорят, корыто поднимается с помощью цепей и кости с прахом опрокидываются в нижнюю камеру басейна. С других боковых стен, в кучу наваленных тел врежутся резаки, размалывая кости на более мелкие, для быстрейшего сожжения тел. А прах и кровь, которая потечёт с тел, стечёт через пазухи основной камеры в дополнительную и исчезнет в земле.
Колдун: - А как быть с чадом от сжигаемых трупов, тут по-всему ясно, нужен воздухоотвод.
Адемар, по-ребячьи вскинув брови: - Купол мечети вытянет чад, если пробить купол в нескольких местах.
Колдун сдвинул брови: - Мечеть... Вы мечеть подобаете сделать воздухоотводом? М-м... Ну да, подходяшая архетектура для отведения воздуха и сжигания трупов. Один трупоотвод должен запахи посылать, а не несколько. Замешательство будет. Воздух должен миновать попутные среды, поэтому, желательно воздухоотвод от мёртвых тел сделать сразу, преимущественно высоко в небо. Другой компромисс: - объять железные трубы многоуровневой подачей воздуха, но это лишком мудрено для ближайших дней, которые с излишком вы располагаете. Двор мечети должен принадлежать нам. Так где вы хотите построить ин... инс, геену сию мудрёную? Лучше - сожгите город. Это не так постыдно, когда грехи ваши будут терзать душу.
Кнут: - Два дня, и хорошь уж из обсуждать. Город то Святой. К нему паломники попруться. Как город смешать с землёй?
Колдун - Глину притащите на подводах.
Адемар - Может колдун и прав. Карнавал какой-то получится. Осада близится. Время глину на кирпичи подвозить для укрепления стен. Листы и соединения к корыту готовы будут через день.
Кнут - Заклёпкой стыков ещё промаюсь один, может два. На обшивку балок времени не хватит. Короче, через два дня готово корыто будет. Но-но-но. Со всем хозяйством не управлюсь. Мне ещё двух кузнецов нужно.
Госпитальер Савелий, словно страдающий падучей лихорадкой, обежал поляну в ивняке, прислушиваясь к каждому шороху: - В мечети Аль-Акса. В мечети Аль, ядрить её Яксы, в ней!
Колдун: - Трубы?
Адемар Монтейский: - И где-же, где очищать убиенных?
Амфибрахий: - Ничего, пригласим священников, они всех пересчитают по-имённо, а которых не пересчитают, так мы над ними проповедь общую произнесём. Главное, чтобы не распространилась чума.
Адемар остановив за рукав сиреневого плаща госпитальера: - В Аль-Аксе. Где-же ещё? Отдана она под юрисдикцию Готфрида Бульонского. С ним мне проще всего договориться, ради отдачи мечети под госпиталь раненным. За три дня мы должны успеть построить под фундаментом мечети инсинератор для сжигания трупов.
Колдун, почесав в ухе: - А не проще ли заставить квартирьеров пригнать телеги в Иерусалим, погрузить на них тела, свалить все трупы в кучу под стенами Иерусалима и сжечь?
Амфибрахий: - Этих, что за победу рявкают? Пойди их заблагорассудь, плату потребуют кощунники, однако шаршень из моих потрохов вылетит, раньше когда кишки станут мёдом.
Колдун - Вы, можно подумать киельки розовые?
Адемар, прискорбно улыбнувшись: - А если осада? Ничего не имею против сжигания трупов за стенами Иерусалима, но вдруг к городу подойдут силы, желающие врасплох взять город. Тридцать тысяч рыцарей, наделённых духом преображения, осядут в Иерусалиме. Как вы, молодой человек пьяны. Но и их трупы придётся куда-то девать. И если мы вознамеримся свозить трупы наших соплеменников в мечеть Аль-Акса, расположенную на месте Г-споднего Храма, то их души будут сразу возноситься на небеса. Все будут извещены об этом, я лично ангелов буду увещиват молитвой, и тогда сомнения принявшими смерть не станут терзать души правдников, оставшихся защищать город.
Колдун зачесал рану на макушке головы. Симмон маг подмигнул колдуну. Жменя перестал чесаться и на долго засулил нос потёрыванием большого и указательного пальцев: - А почему в мечети Аль-Акса? Омара тоже не хилая будет...
Госпитальер Савелий, обращаясь к Адемару: - Позвольте, позвольте, ну не терпиться мне всё открыть этому затрапезному бесталковышу, убить его, что скальпель в плоть, пусть узнает, ну пусть. Будет ведомо тебе, жалкий отпрыск рода человеческого, называющий себя колдуном...
Колдун Жменя: - Да я тут вовсе не причём, бабки из деревни прозвали, а честь не велика, хожу с ней, многое приписывают.
Савелий: - Дурья твоя бошка, ох и тщеслав же ты, разрезать тебе аорту в любом месте не составляет для меня труда, так слушай, нищий духом, только из жалости прозванный "колдуном", нам стало известно от бежавших заранее жидов, покинувших Святой град, сделавшийся для них юдолью печали, отроческим домом разлуки, что как раз под мечетью Аль-Акса находилось капище жён Соломоновых, которые приносили жертвы богине Тофете. Именно там. А то, что около Храма Соломон поставил столбы и изваяние Дагона и Кмоша, так это в другой стороне храма было. На месте мечети Аль-Акса жёны Соломона сжигали детей богине Тофете, почему и от трёхсот жён и семиста наложниц у царя не было много детей. Менелик от Макебы, Адонирам-Адроми от дочери Валтасара , Ровоам от Тарбаны. Вот и всё.
Колдун: - Зацепочки. А не приходило ли вам, отъявленные глупцы в голову, что жиды вам напели все песни эти только с одной лишь целью - уничтожить мечеть Аль-Акса? На месте мечети ведь Храм был, а по вашим словам, получается там жертвы детские приносили. Ну сие, плохо скрываемая экспоненциальная аферистика, сопральная шигло-мистика. Где вы чертёж этой адской машины взяли, не у тех-же, чьими руками, ваши мозги узнали о месте, в котором неприменно необходимо строить подобное, увы, нигде в книгах Святых, не указанное мероприятие!
Кузнец Кнут посмотрел глубоко в глаза Ирису Жмене, угрюмо отодвинул ветки ив: - Коран, коран, а эти дурни ищут Аллаха, да не найдёт Его неправедный! Пропал в камыше сабровой мглы. Мечеть должна стоять, и если вы - христиане, дотронитесь до неё, то мир не будет изменён. Только вы - христьяне будете знать, как Аллах вас преображения к Себе лишил.
Симмон маг: - Делай так, как тебе велят.
Госпитальер Савелий, мечтательно закатывая глаза: - Откроем в мечети Аль-Аксе лечебницу для страждущих, будем варить миро, готовить мази, бальзамы, альбариумы, спринцовки...
Адемар: - Развейся другми мыслями, вином ублажи гортань. Не важно где зачать строительство инсинератора, главное начать. Пускай сие поприще в мечете Аль-Акса обозначится.
Колдун: - А где вы камни возьмёте для укладки камер?
Савелий: - Из тунеля Хизкикиягу возьмём. Он как раз под стеной, что напротив мечети кончается.
Колдун: - Положим. А как камень из тунеля вы намериваетесь тащить в мечеть?
Адемар: - Волоком, либо с помошью ломов.
Колдун: - Упорно...
Савелий: - Молись и трудись! Летаргический марш мы устроим. Летаргический марш. Не правдли? Летаргический марш и точка.
Симмон маг, доставая кошель: - На тебе на пропой, да не трать всё попусту. Неподалёку от мечети есть трактир "Перепелиный лист" называется, там ещё заброшенный дом стоит. Напейся и прибывай к полдню в мечеть. Мы уже рыть землю начнём. Камни из тунеля таскать будешь.
Колдун: - Б-бух. Что-ж, быть по сему. Вы и сами не знаете зачем вам это прилудилось...
Савелий: - Ворота мечети будут заперты. Подойдёшь и постучишся. Пароль - Трискель Деломеланикон.
Колдун: - А чё не Пентаграматон? Или Тетриандокс. Голова беременная от ваших закидонов станет.
Симмон маг: - Ступай уже, ходячее недоразумение.
Колдун, подвязав кошель к штанам, повернулся уходить, бросив в пустоту: - Бренности все вы...
Глубокой ночью колдун зарёкся только исполнять самые примитивные работы - копать. Всё остальное для одинокого сердца, что колышущийся камыш. Салех-река сон разбавляла в незнакомом месте, дурно шёл в голову колдуна сон, даже, когда неугомонимая боль держала мышцы Ириса в напряжении, а бурдюк с вином остался валяться сморщенной милотью с остатками кислого вина на четверть. Нигде подле Иерусалима не журчала вода, а воды было много. В любой лагерь пойти - и там воду обнаружишь. И тут Ирис понял, что он спит около одной палатки около Шилоамского источника, но плюхнуться в источник, это два метра по исковерканым камням. Теперь Ирис Жменя понимал, что все попытки отыскать дорогу по прямым, либо косвенным следам, тщетно для его мозга, поскольку с ориентированием по земле у колдуна всегда оставалось худо. Они с детсва трудно могли сопоставить различные нагромождения окружающего мира, и проще шли на контакт с другими людьми, кто бы смог объяснить дорогу. И вместе с тем, дорога казалась всегда прямой, когда по ней шёл колдун. Поэтому Ирис решил для себя, что его мозг легко находит дорогу и путь к множеству решений через просьбы и мольбы. А коли так, то можно мало беспокоиться о длани, Всеведущего остальных, вполне достаточно и сознания: - Нет дорог и окольных путей в мире, но Г-сподь, истина Его Имени ведёт многих людей запутавшихся, тревожных. "Вижу, что найду дорогу к тунелю Хизкиягу, там и задохнусь в пещерах, чтоб мне умереть в плоти. Запах свинины выводит мои жидкости в желудке к негодованью, хочу думать, что большинство блюд, которые готовят из свинины, не займут моих мыслей. Пойду в тунели мрака Хизикиягу"
На самом деле не присыщения свининой боялся колдун, а того конечного момента, когда отыщен будет последний камень Сфирот. Время Жмени кончится на этом. Боялся - "Трагедия его жизни - напрастна!"
- Люди не найдут себе учителей... Нет, найдут, и сугубо строгих.
- Кабаки не по-кабацки построены у потомков Иуды, - выругался колдун.
- Время моё кончится, зачем я им. Всевышнего не спрошу. Поганый человек, таков и есть. Козлятиной стал пахнуть...
Готье Нищий кричал в розыгрыше пламени костров: - Торопитесь, дабы Гроб Г-сподень и христианское царство не были для вас потеряны, дабы вы могли получить не осуждение, но вечную награду на небеси.
- Место желаний моих исчерпано, - гаркнул колдун. - Что мне до ангелов и крикливых людей, если душе убийц - покой во гневе снится. Всё полдень и тень, цветов и красок - ими мир наполнен. Ничто это при влекомо постижении основ Имени Его. Да будь я тем-же человеком, равно бы сказал своей душе: - Ты удались к В-севышнему, мученья и покой тебя там ждут, любовь и истребление на веки, тяжки для мира приперанья человечьи. Рамиель - вводящий души грешников из неприкаянных паломников. Ахинаель - обучающий невинный грех Торе. Адрахинаель - опекун душ не раскаявшихся в суе. Гадрахиэль - перед избавленьем, назначивший грехи во мерзком аде, отклоняющий заслон. И вы: О, Гавриил - суровый Гармозель! О, Михаил - в ражедньи Давтехай. О, Рафаэль - из выводящих Эхелет! О, Уриил - каранья света Ороираэль. Нельзя и обойти молчанием того, кто Самуэль. Все вы исправно соединили нити жизни над собой, нет нитей жизни для меня, я в ад стремлюсь как неизбитый дуралей, как охотник, устроивший пир по причине смерти голубей, как дым от праха - мерзкий и тошнильный. Пойду скрваться от обители небес в дом тесного томления - тунели Хизкиягу.
Глава 17
Глава Семнадцатая
Задача: А у кошки две сестры. И одна говорит:
Мне бы пирожка с луком, перцем, да с
собачьим сердцем. Другая: А мой котёнок жаждет
Мокаша. Вопрос: Кому нужны кошки в Леоалам аба?
Кошерен ли говяжий ливер? Где?
На утро, в пепельном тумане, жухлый от ветра колдун тащился, меряя своим шагом камни возле Шилоамских ворот Ирушалайма, так и не опомнившись от тяжкого вороха нисхождения в угрюмую проголодь тщеславных мыслей людей. Млел зарёю пригорок, неказистые кусты теревинфа зыбли в разрытом тумане оловянного неба. Солнце горизонтально застыло над купажём куполов, миноретов и башенных глазниц пурпурной орозовелостью неба, сравнимо вытращенному глазу запоротого до полусмерти вола, чей смрад велико распространятся от туловища при грязной жизни. Камни стен. Стены Святого града пылали свинцом.
Около ворот уже, не прошло и две ночи, чехардили тростниковые прилавки торговцы, высыпая на столики сыромятные финики, брикеты инжира, горшочки с варёной в меду кожурой молодых грецких орехов, незрелые оливки и разносортицу миндальных дробей, слепили глаз подносы с измельчёнными фруктами, каскады корзин с блестящим виноградом. Овощи, жирные ягоды, их древесные фрукты, из овощей и фруктов - сласти. За придорожную цену, у хлебных прилавков, предлагали лари кислой сливы и дамасские персики, горькое масло с Сартевы, чтобы каждый мерзкий гой, мог поживиться здесь отрадой. Пушистый тимьян, жалкий порох корицы, пахучие коровы тимхи, марора и майорана, хрена, называемого тут хархавиной, распределяли морщинистые лапы гоготавших баб из корпуса кастелянш. Приспешницы победы варили на углях чаны с водой, просеевали жмых для халвы. Печёный хлеб продавали в сторонке. Лотки охраняли икающие рыцари, синячущие прошлой ночью, и временно одетевшие шлюхами из лагеря Раймунда. Вялые с дикого похмелья, отображающегося на лицах, но строгого нрава люди, водили глазом, а левая рука придерживала протозаны, как свои яйца. На том и стояли. Рыцари без тени и упрёка.
Намечался жаркий полдень и распушившие мохнатые крылья таблы(голуби), напыжив зобы, лениво курлыкали в дорожной пыли, прохаживась горделивым плюмажем лап тут-же, у прилавков. Муаром жжёных окислов разлянились пригорки неподсчитаных товаров возле Шилоамских ворот. Дым недавней осады затлевал тенью на жухлых стенах. Крен тарана, вбитый в стену, косился как задница осла. Бабы, многие из которых недавно промышляли продажей того, чего любая другая баба сама норовить отдать бесплатно, стоит ей налить глинянную кружецу вина, нынче, после взятия Ерушалайма, удостоились кряхтеть за лотками, потеть ляжками, продавая разный товар, захваченный в Иерусалиме и перекликаться радостной бранью, деньгами и финифтью в ресницах. А без денег нам жить нельзя, бабоньки., нехай так!
Бойкие барышни из проституток, кухарки, жёны интендантов, сыроделов, расхваливали свои кургузые лотки, тащившимся в Иерусалим паломникам, кто на что горазд. Какая хуцпа снарядила этих новоявленных Лилит-Астарот открывать утреннему взору свои плодородные лона нам категорически не волнует.
- Эй, французик востроносый, лил дождь из стрел вчера, а купи салат на похлёбку себе, смотри какие персики, гляди, что за славный, изумительный изюм, так виноград-же, вы французы любите его, да ты зырь сюда, кутеря. Жиромяс, чего пальцу свою лихорадочную тянешь, а ну-сгинь, пошёл прочь, Веня, Ве-н-я. Обруби Овиду пальцы. Ишь чё нашёлся дед Давида. Сраный коген. Нет тут тебе прихоти свои протягивать. А что за французик идёт, ах какой, смотрите девки, щас у меня возъмёт. Канай отсюда загорбышь, мать твоя где, умерла, так пусть там и подохнет. Лех тидзаем. Французик, тебе под заём могу продать, вернись, ах что ты, что ты, что ты. Посмотри на мои... Вай-вай-вай- вайомер, говрю - взглянь... Ишь чё, рыцари, да в животе - ни рожна лущённого. Хати-кара.
- Хлеб берём, хлеб господа рыцари, берём хлебушек. Извольте откушать с муки ядрёной, с тмином, с льняным семечком. Лекхм тов. Иди сюда француз, возми, да хотяб арбуз. Кургуз француз. Слушай здесь Рицпа, говорю - На неделю опостишься, чего бельмы мнёшь, тут тебе и потуга. Говори им, задрогышам: - Свои мы, свои, как матка твоя. Бери - дорого не спросим с тебя.
- Свежие фиги, свежие фиги.
Дряхлый еврей, закутаный от солнца в грязное платье - Что ты предлагаешь?
Сухощёкая торговка - Ничего. Вот клянусь тебе бляхой ремня моего отца, что видешь - глазки твои вытращенные обманываются, не скаль их - разобъются! На твоей груди двенадцать камней не селилось, а на мой - и того подавно. Мать свою проклянёшь, как меня. В раю будешь таких, как я любить, а сейчас - проваливай. У французов деньги, да, пожалуй, что и германов косомордых. Иди к микве. Тебя, юд, с твоими дочермями пустят в расход, Рицпу и того подавно. Метай отсюда рыхлое семя своё жид.
Еврей - Покоя сердцу мятежному не найдёшь и в сердце земли, если сердце это женское. Ты не такая как Тамар... А Рохлей и того не сказано на небесах, чтоб тебе сукой называться.
- Ты кого, убийца Спасителя, блядью обозвал, вы посмотрите девоньки на него... Кочумай далече, выхрястень. На тебе... (засвистели реквизированные фиги в старика)
Одна особа с грудью мелкого миндального орешка так напрягла свои голосовые связки, что все услышали негодуя: - Выхрястень, выхрястень.
Миртовые кусты истошно завыли котами, когда широкоплечий галл Уроборос бросил в кусты кусок, начавшей тухнуть на солнце свинины.
Дряхлый еврей - Подумать только, коты в Иерушалайме жрали даже некошерное и до падения, а нынче возвышение для них, за что их в Торе упоминать? А до потопа кошки молоком питались. После потопа уж точно. Мясом точно. Овцы, телицы и волны - растениями, не ели себе подобных. Тем, что Барух ха-Шем ниспослано. Нечисты кошки так, как указные в Торе чистые животные. Вообще все молоком Всевышнего питаются до осознания чистоты возглашения молитвы. Мясо - необходимость блага, огнём питаться будете...
С тем и пошёл дряхлый еврей, дабы его мысли не стали притыкательством для вероломности возделователей земли.
Пришибленный человек, маленького роста, с копной вялых одуванчиков на голове, горбился, мурчал про себя стихотворные причуды, Фульхерий Шартрский, раздавал похвальбы и милости тем жидким христианам, которые медленно шли в Иерусалим, сыпал медной горстью. На левом плече у Фульхерия сидел белый крестообразный бант, а правый он кренил, болела дельта.
- Целуйте, братья, крест, целуйте. Подношу к вам и в причащении сём будте счастливы, отправившись искупать свои грехи к Гробу Господнему. Там всё уже приготовлено. За голову погубленную встать и поцеловать имя супротвника, руку, помолившись, простереть к месту, из которого Святой дух нас прощает, поджаренную в костре геены свою ногу отмолить, да что там, медвежий сон обрюхатить, пустив в берлогу барсука, чё, вы не знаете? Целуте крест. Посетите! Идите - ворота рассторгнуты. Епископ Арнульф даст покояние хоругвии, отбеленные риском. Христос воскрес - целуйте крест Г-спода, чтоб вам всем пусто было в раю, дабы не оступиться в тлен страстей идолопоклоннических. Кто убивал человека - поцелует тельца. Сплетён венец из терна, встали воины, возложили на главу его венец, и Б-жий сын стоял во багрянице... Впалыми щеками целуйте Крест, руками недостяжимыми волнуйтесь, ищите всем сердцем Креста, ржи алчите тешущейся грудью, устремляйте взор к спасению, нежели это последний вздох ваш. Не угосайте, прошу я вас, следуйте размеренно поступью, лишь мгновение отделяет вас от целостности сопричастия с Творением. Черепахой ползите, мир всех, живущих на земле вас позовёт и спросит: Зачем лепёшку ты не изготовил ранее? Зачем не был огню подобен, на котором закаляется тщета мира сего? Целуйте крест, молите души, сребродушные, чтобы не растратил их противник наш. Ороговевшими ресницами припадайте Христа. Неделя эта - строгий пост! У сатаны - отпуск. Роет ловы зверь! Кто назовёт себя пустым сосудом? Тот и поймёт, где кровь Христа! Поставлена услада вам - прийти широким, по-рядочки вас объятим, объятим, вы даже не беспокойтесь, Г-споду не долго, путь длинен, якоже коротк. Некев цар! Г-сподь Иисус Христос - ваш кесарь. Пока тень не уменьшится с креста, идите тризну петь. В Иерусалим, всех градов монастырь. Ушедьшие сюда - мир душ отрыщут, пядью по земле ходите, облагодетельствует вас Г-сподь, не далее как тень убежит от полудня.
Уроборос, прохаживаясь до прилавка с тушёным мясом (это овощи жарили) : - Не, ну Фульхерий, конечно, далёк от проповедей Петра Пустырника. Многих убивать нужно. Ох, как небрежен...
Колдун Жменя тоже плёлся в Иерушалайм, закинув меч Абраксас за плечи, мыча про себя: И трёх дней не прошло, а они вертепы успели нагромоздить. В самом городе трупы, небось, в канавах все ещё валяются, а человеку без торговли, как скоту без навоза, никуда не деться. Земля. Кулай лехем, будь оно не так. Не озлодела ещё праведником Адама. А горят в небе солнце и луна, ну а дождь - моя старшая сестра. Против ветра пойду, по огню земли пройду, да и дым мне ответит - Ханука. Разница меж нами только в том и состоит, что я в огне под стрелами на стены прусь, а они прут из хранилища мудрость. Всё это уж больно смахивает на какую-то фальсификацию реальности. Посты при границе с Ашуром для торговли строил Шломо, а хотя и без этого никуда. С тем и есть, где "Видите ли". А отец Шломо - торговлей принебрегал, равно что с душевными качествами, которые так в громадном богатстве посылает нам Г-сподь. Ибо Давид не строил, а близость искал с Творителем миров. Барух а-Шем, Квод Мелхуто, меолам веад олам. А Давиду - кто здесь рад? Кто о ростке Яакова помнит словом из уст? Может колокольчики замшелых трав фриганы? Семечки пополам разбиваются, не созревшие вполне...
От прилавка с инжиром послышался голос: - Ирис Якуба, Ирис, помню тебя. Что выбираешь: персики, аль сливы?
Колдун, покряхтев: - И здесь надувательство? Напомни, где тебя, шамурта, я знал? Али-али..
Девушка за прилавком, чёрненькая, с пухлыми губами - Не узнаёшь?
Колдун - А ты, можно подумать, такая прозорливая заноза в моей пятке... не видишь, утка селезнёвая, бухой я с утра. На обычное соитие не благорассудь. А почём у вас, девчёнки, что-нибудь экзотически-банальное, типа в петушка посвивстеть? Вы мне в хуй посвистите, в придачу - лепёшку мясную отважите без рулад! Как такое вам?
Девушка рыжая как медь с веснушками на носу за соседним прилавком - Пошляк. И меня, верно, не помнишь? Хороша же память у языкастых мужиков. Хочешь бесплатно получить то, что обещал в таверне? В "Рожающей собаке" свёл симпатию с нами. Жаркая случилась ночька. Год с декадой назад. Я понесла от тебя, кстати.
(Но ведь никакой "жаркой ночьки" не было, а лишь некое сомнительное рокирование) припомнил колдун.
- Безумно да, с буквы Бет, красивый день надвигается, не правда ли, дамы, знойновато будет. По мне, так земля заплачет от ваших блудодейских помыслов, сойду в пучину и сам, прахом сделаюсь, что никто не узнает: ни Луна, ни Солнце - Адонай эхад. А Луна и Солнце - их две... Хотя штук за всю жизнь не посчитаешь, если их, жизней - тьма выдаётся. День бывает всегда, даже без нас, а без нас и не бывает вовсе. Говорят иные - День продолжится, пока звёзды не померкнут. Нет, всегда тьма неизбежна. Расход энергии считать должно под игрищем костров. Там вся вынужденная энергия скапливается. А скоплению энергии предсшествует другое скопление энергии, а ему - Он. Сущий. Нет блуда на путях мира, искривление - похоть. Флуктуарность тут - совсем общий признак. День то расторопный, по вашим рукам, смотрю. Жаркая ночька, а ты- я помню, ну ты очень мне тогда понравилась. Как красиво тебя встретить в днь, примечательно великолепный, сотворнный В-севышним, Благодарю имя Его во веки.
- Обычный, - откликнулась девушка, продающая овальные лепёшки, кунжутовые булочки, сдобные, налившиеся матнакаши, с рыжими до красна волосами, и цветом глаз, своевольных до настырности. Огенно рыжая.
(Неужели и она пожелала быть в моих постелях. Ту бы трахнул, чёрную с серо-дугими бровями, но эта рыжая, у ней в глазах пламя горит престидежитаторское, и её?) угрюмился колдун, скорчив рот с открытыми глазами. Пьяный трахаю баб, а трезвый ничего не помню. Говорил, наверное, больше обычного.
Чёрненькая с большими нарисованными бровями и пухлыми губами, бросив колдуну бархатную фигу: - Инжир, персики, перекрести ножки новожил, аль не схватишь? Поймал? А эту? С такими словами брюнетка бросила под ноги колдуну распёкшуюся сливу.
Колдун вспомнил слова одной из них "Бери меня сзади, я так лучше его чувствую".
Чёрненька, чуть по-ярчее вздрогнув глазами: - Берите свежими, к полудню цены сказочно взлетят. Чё пьяный такой?
Колдун, отмахивась, как кот от бывшего вечера: - Тамару хочу, финик один. Ну финики сладкие, инжир. Вы если хотите мне продать чего-нибудь, я куплю, но за самаую смешную цену, у меня мало в карманах.
Пухлогубая: - Да в пизду твои цены, ты лучше иди сюда и ответь: Кто из нас красивее. Она, или я?
Колдун, скорчив по-детски глупое лицо - Вы мясо разделывать умеете? Да хер его даже мой не знает. (Почесал набухший комок надбровных дуг, как-будто никода не размышлял)
Огненноволосая: - В смысле?
Колдун - Я уверен, мне нет нужды выражаться яснее.
Девушки выразительно посмотрели на Ириса.
Колдун: - Даже какой-же дурак, здесь пред вами подумает : Участь женщин решена - лукавое у вас днище. Цельности нету. М-м, я созерцаю вас, но заране могу сказать, что вы порочны, и обе - такие красивые, обворажительные, короче вы мне обе нравитесь.
Рыжая: - Так ты, как мой сын, сначала попробует, а потом осуждает.
Колдун: - Он тоже любит мясо? Или то, чем ты его кормишь? Погоди. Поправлю меч. Такие дела с понтолыги не решаются, за моим кивотом, как видите, сандалии без крылышков летают, итог - не часто. Да и не твой он сын. Ты любишь сына мужа, с которым спала. Вижу это. Воспринмаешь его, будто своего ребёнка. Но не сын он тебе. Его мать любит другая.
- Дурко - налилась запретным румянцем чернобровая.
- Кто бы сомневался, - ляпнула огнерождённая девушка за хлебным прилавком. - И ничего ты не знаешь, колдун.
И тут колдун вспомнил как она лежала в сарае. По глазам вспомнил. Бёдра красивые, и ноги длинные. Грудь не большая, ну уж точно не такая, как пишут в романах. Руками сложно сжать - там две руки и две губы нужны. Не маленькая! 3-го размера, и не рожавшая. Но всё равно - маленькая. Можно было и четвёртого с таким лицом. Красивое лицо, канапусли маленькие к подкрыльям носа нисходят, глаза кажутся, как серые облака, и если ещё грудь 4-го размера. Розовые соски, грудь - Большая по-меркам прочих. Нормальная грудь, но бывают и больше. А вторая, чёрненькая с таким открытым и надменно ведьминским, выдающимся ртом, сказала, что у ней мужика пол года не было и потом пронзительно так орала, что все местные собаки собрались около сарая и выли всю ночь. А у рыжей: то сухая, то мокрая. Колдун: то кончал, то она. А чёрненькая сильней духовно, и она всегда кончала, когда колдун входил в неё. Конечно рыженькая красивее фигурой и понимает колдуна, но чёрненькая своей красотой заставляет упрямым быть колдуну.
С дугими бровями: - Чё встал как вкопаный? Вспоминаешь нас?
- Каждый четверг, перед пятницой, когда к шабату готовлюсь, особенно в среду.
Колдун действительно опрокинулся, что глаза его часто выражают сомнительную работу мозга, а чуть раньше изрядное подпитие.
Ирис Якуба Жменя, скостив упёртый, пожирающий, ничего не выражающий взгляд , стал огладывать ноготь на большом пальце, а потом, расчитав по времени, когда переводить глаза с одной на другую, молвил: - Ладно, определю, кто из вас красивее, нужно коли вам, наверное (какая чушь привлекает к соревнованиям), только вы выйдите из прилавка для надлежайшей оценки товара. Тебя с нарисоваными бровками, облизать их хочется, Леся, кажется, зовут. А медновласку Аня. Хочу решить красоту вашу.
Никто из этих тварей, шибко красивых, не шелохнулся секунды полторы. Затем устроили кромешную возню-междуурядцу пред кособокими зрителями на импровизированном подоле возле рынка, за прилавками, впрочем, как подметил колдун, они даже не удосужились прилично покраситься, однако когда эти фифы, зыркая по сторонам, а главное в живот погружаясь как в молочный туман, вытягивая шеи, вышли, отряхаясь из прилавков, колдун почесал в заушине, потом нос почесал, дабы не вздёргивался: - Жопы то, ох... Холоймес какой-то. Щас встанет.
Черноглазая с пухлыми губами сказала: - Ну и чего ты такой, ммммм, милый...
Её оборвала девушка с гармоничной фигурой: - Я вся красивая, оценивай колдун. - Вся!
Ирис опять пронзился мыслью, что нафиг он вообще при рождении своём только с девками общался, подошёл к прилавкам, где фрукты томились, орошаемые солнцем, жопы круты оказались, как я это не заметил, когда вставлял, а вообще, зачем вы меня спрашиваете: - Ну какой я колдун, тут прям и не уместно, в детсве прозвище дали. Нарекли бы ведьмаком - так одна елда. "С обоими? Ну когда-же это было. А нынче в Святой град следововать. Как-то не верится, что меня, такого прелюбодея позволили. Вас двоих любил. И Всех"""
- А ты посмотри на них, - запротестовала Анна, переведя взгляд колдуна на свои груди - Они, многие тут, тебе выбирать.
Чернобровая даже не искусилась. У ней лицо сирийское было, привлекательной и большая задница.
- Грешник я более других. Колдуном меня прозвали люди, да не ведают люди, как с этим именем теперь умирать. Ох, не ведают. Отмаливать заклятое людьми нужно. Хотя - всех под нож. Много их, людей...
Девки не слушая надменные речи колдуна, ехидно оскалились: - Выбирай!
- Ладно, - молвил Ирис, потому как, если первый покупатель мужчина, так и хорошо, что мужчина, выгода с них больше, а то весь день выслушивать дурные, тревожные клики захудалых хмурых вдов. Отвесили вы мне не по товару. Как из вас выбрать... эйэфарайкэй. Уташпилем, Энлиль и Утнашамту. Сложный это выбор. А вот какую Ктубу я для вас задам, мадамки. Сможете ли ответить на вопрос исключительный...
Две девушки распутными умозаключениями улыбнувшись друг дружке, приподняли груди и откровенно посмотрели на Ириса: - Пить больше с тобой не станем!
Колдун: - Упрашивальщицы кроме вас найдутся...
Девки: - Говори!
Колдун: - х-х-х-хы-хы, а кто из вас двоих больше детёв родит?
Две товарки в один голос замкнулись. При таком вопросе им вообще не хотелось мыслить о вынашивании плода.
Колдун: - Дружно ответили. А какая разница, если вы готовы рожать, которая из вас красива? Всё едино, если нужда загорится - родите. Столь продолжительный фактор решается вполне скоро. Которая родит больше - та и выполнит своё предназначение. Чем красивее ты, тем более располагаешь к службе мужу. Но вот изречимая беда: - Одна из вас уже рожала, я был чувствован к этому, а значит принадлежит другому мужу, а вторая не рожала, однако желает обзавестись детём.
Девушки нахмурили брови.
Колдун: - Черноглазая уже рожала и значит родит ещё. А ты, рыженькая, конечно структурирована в помыслах детьми обзавестись, но если ты родишь, то будешь любить только своё дитя. Черноглазая иметь будет влечение к мужикам, раз она скрыла и бьётся за мужика. Кстати, девчонки, вы обе хороши для мужчины, а главное для брака. Ты, Аня - упование любого на продолжение рода. Ты сделаешь мир, мир ребёнка настолько чистым, как для того потребует твоё желание любить. Ты - Леся, рождаешь от соития и мужа иметь будешь спокойного, но рождать будешь от настырности своей, искать будешь мужика сильного всегда, и это выше твоих забав. Убивать будешь ребёнка, когда другая желает им обзавестись.
А кто из вас красивее?
- Так вы мне обе нужны!
Такая потерянная девушка, такая милая, что тень её выстраивлась в лучах солнца, отражённых от известняка стен, шла к воротам, минуя стайки монахов. Монахи следовали в Иерусалим, зная, что их ведёт длань Г-сподня. Тлело в небе солнце, тени от каменных блоков стены скользили по дороге забавными пятнашками, однако оливковая девушка легко поднимала полы платья, когда её хромые ноги ступали между камешков, минуя гуселапую перебежку солнечных пятен на дороге. Серое платье из шёлка облегало знакомые, чуть угловатые прелести фигуры и это так привлекло колдуна, что он обратился к загорающимся решёткам Шилоамских ворот и бросил торгующим за фруктовым прилавком - Короче, вы девчонки, обе хороши. У меня большой палец на правой руке чешится.
И оставив последнюю фразу нелепо звучать в столпотворении солнечных лучей, колдун направился к одинокой девушке, которая, склонив голову, хромала к Шилоамским воротам.
Стройная Аня, динамично скрывая неизбежность промаха за надёжной красотой впалых щёк, чётких губ, ароматных волос с примесью меди, луговых трав, весенней пеленой, патокой постельных нег, в которых снедал бы и томился любой мужчина, узрев пшеничные искорки в радужной оболочке глаз, а потом долго влюблялся в улыбчивый образ, вглубляся, и с каждой рентабильностью её глаз в собственное неспешное счастье, проникался прекрасным соединением чувств, эмоций, желаний, восторгался великой силой самопожертвования этой, отъявленным умом девушки, этой души, которая так прекрасна и беззаветно будет предана ребёнку, зачав которого от мужчины, будет хранить зачавшего, для своего дитя, бросила вслед колдуну: - Козёл.
Вторая, Леся, которой было просто досадно от бессилия любимого человека подчинить своей готовоностью принадлежать ему : - Причём, дурной какой-то козёл.
- Давайте понтуйтесь, - обернулся колдун.
Около ворот в ноздри Ирису хлынул резкий запах созревающих плодов сабры, показавшийся сначала элеотерококом, потом болотными травенями, а вследствии прочего созревающей люцерной и еле узноваемым василисковим ответром лаванды, чем говорить с бабами, запахи которых мимолётны, как прочая болтовня, и пока они молоды, к запаху от нартика прибавляется аромат созревающей жимолости, но когда они начинают стареть, больше гневный циккорий и протухшей квашни. Эх, созерцание трав, и пот из подмышек. Нравится он - пот из подмышек возлюбленной, но тут смесь разных алюалей.
Ирис следовал по пятам хромающей девушки, уверенный, что не ошибся. Да, да, это не могла быть никто иная. Запах из её лона, колдун улавливал и следовал за ней. Сердце заколотило в груди. Воздух остановился у кадыка и за перегородками носа сдавило. Купол мечети Скалы бил в глаза ослепляющей вспышкой и выскобленные солнцем до бела камни улочек Святого града окатили колдуна перламутровым мерцанием. Квадратики синей мозаики бесконечной радужкой заблестели в глазах Ириса. Дурно подметённые после осады улочки, закопчёная кровь на булыжниках, клетки с голубями, корзины с пустыми кувшинами, утоптаный лошадиный навоз, рассыпанные повсюду веточки соломы, расписанные окрошкой арабесок аркады дворовых галлерей, цветочные ящики под окнами вторых этажей, затейливая вязь решёток на окнах купцов, развешенное между домов парное бельё, затаившиеся дети, чумазыми лицами, плохо-говорившие на языке, скороговорные варварские ругани, то здесь возникали, то там, опять, за что зелень пальм и листва деревьев в садиках, освещающая тени на земле, вилась кадмием впереди, и всё это нагромождение древней, извечной жизни неслось перед взором колдуна как кавалькада разноцветных теней.
- Посмотри мне в глаза, - перегнал Камилу колдун, понюхав волосы сзади, и вперился в глаза девушки.
Камила посмотрела в глаза колдуну отрешённо, что даже тот не почуял за ними миг печали.
- Наконец-то мы встретились, - проговорил колдун, сложив губы в мокрый бантик, - Камила, ты меня, нет, ужели не узнаёшь? Тогда в Сантьяго де Компостелла. На площади. Потом в Никее, при похоронах твоего дяди, и в Антиохии, мы-же возлежали. На свадьбе. На твоей свадьбе. Еслиб ты знала, как я скорбел, что ты вышла замуж за этого жирного борова Германа Каннийского. Не могу я , ты пойми, не могу убивать, когда не уверен, что я - не убийца. Помнишь в Саньяго на рождество Богородицы мы первый раз встретились глазами на площади. Тебя ещё две монахини-индюшки сопровождали. С тех пор моё сердце не желает и дня покоя. Еслиб не Пако де Ла`Скудо, может ты снизошла бы принять мои ухаживания? Я видел это в твоих глазах, таких миндальных и ячменно-пивных... Они дороги для меня. Но теперь в Святом Граде нам нет преград. Лишь миг, я вижу, но, почему так печальны глаза твои. в которых только лён и рожь должна отображаться?
Кмила начала нечто мычать.
- Позволь, в силах ли кто, другой, сдерживать, да и не смею таиться - я люблю тебя, и полюбил сразу, вот так вот взял, и полюбил. (колдун почесал впадинку, где позвоночник сочленяется с черепом) Знаю, слишком заурядные слова, и тем не менее скрывать мои чувства теперь, значит для меня и не взлететь вовсе. Опять не так, я не знаю, прости меня, что говорить в подобных случаях, никогда никому не признавался в любви. Сделаю для тебя всё, и что попросишь кроме. (Лицо колдуна сделалось отчаянно детским) Самое дорогое вино, нынче продаваемое за гороши жизней, бутылку этого вина, фиаско - разобью перед твоим взором. Ты - миленькая и безумно красивая,...
Камила смотрела на колдуна формулярно-янтарными глазами чуть сдвинув брови, показав, что тело её тоже нуждется в разлуке. Колдун был заворожён.
- Постой, ты так мне нравишься. Чушь, постой, да, и нет. Пока ты не двигаешься, дай уловить твои глаза. Забудем всех, давай вместе жить... А?
Камила легко сдвинула брови.
- Столько крови, столько крови было при взятии города, я и сам еле выбрался из неё. Хотел так тебя обнять. Сильно-сильно.
Камила смотрела в глаза колдуну сквозь зрачки.
- Блин, как тебе объяснить. Пако ещё там был, Паскуда такая, но я в тебя влюбился с первого взгляда. Ты такая неуловимая мне показалась и кра-а-сивая. Я искал тебя все четыре года до Иерушалаима. Миленькая, сотканая из сотни грёз, ветров обласканная дщерь, офигенная, прижать тебя хочу. Почему ты молчишь? Откликнись.
Камила сделала шаг вперёд себя. Колдун прикоснулся её живота.
- Ты в курсе, вообще, что твоего, р-рр-х, мужа, Германа Каннийского убили. Сдох на моих глазах. Корчился от боли. Копьём ему лёгкое проткнуло и пригвоздило к земле. Где Хлебный рынок - его тело валяется. Так что теперь ты можешь оформить полагающийся при этом развод, и мы...
Ничего в лице Камилы не изменилось, ровным счётом ничего. Ни один мускул не дрогнул, и только металлический блеск слезы, лихорадочно мелькнув, пробежал по глазам. Безучастно, отверженно, неистого хрипя, Камила вцепилась в лицо колдуну ногтями, и стала царапать его, словно обезумела. Она и в самом деле обезумела. Колдун развернул от себя бешенную девушку и повалил в пыль. Стал закрывать ей рот ладонью, шептать на ухо: "Успокойся, прийди в себя, любимая. Это ты не можешь расстаться с обречённостью своей, это мы будем счастливы вместе. Ну всё-всё, любимая моя, опомнись. Это не ты, не ты. Но ты есть.Всё прошло, всё прошло".
Камила хрипела, ползала под колдуном, выбиваясь из сил, скулила как припадошная собака. Дрожь конвульсий разбила тело девушки сгорбленными спазмами. Озверело выгнувшись, Камила принялась иступлённо биться на коленях и издавать гортанные, неистовые звуки, подобно одержимой, локтями биться о землю, сорвалась на истошный вопль и крик отчаяния было неунять. Павлин, проколотый шестью спицами смог бы кричать подобное, но где ему. Выгнула спину, замерла и разразилась звериным храпом.
- Паломники-паломники, дядя-дядя, тараканы-паломники, паломники...
Склонённые от горя разграбления города люди проходили отчаянно вопившую в истерике девушку стороной, шарахились, едва покачивая головами как нечто привычное и достойное лишь презрения. Затем, не понимая, как люди могут превращаться в изуверства ценизма, испуганно и трусливо, колдун и сам побежал подальше от сумашедьшей.
- Дык как этих женщин понять, - застучало в висках Ириса. - Я ведь хотел всего лишь вытеснить из неё дух прежнего, умершего, убитого мужа. Да, браки заключаются на небесах и только там могут быть расторгнуты. Поэтому нефеш Германа пребывает в сосуде Камилы и пока ещё не вступил в законные права на полное присоединение к душе жены, поскольку не прошло ещё и семи дней, нужно как можно скорее избавиться от духа Германа. А она извивается как ужаленная змея, стенаемая духом. Я-ж из лучших побуждений. Труслив я. Как сделать, чтобы она поняла мою любовь? А как сделать, чтобы она в меня втрескалась? А как сделать так, что бы она поняла мой эгоизм ради неё? Нужно более к женщинам время проявлять. М-м. В противном разе, выскочит замуж ещё, и второй муж умрёт, а тут всё, матушка, "чёрная вдова" ты. Эх... Моя то сила любви по-боле будет духа Германа, изгнал бы взглядом одним в душу твою. Ах, что за народ эти женщины. Не видят дальше прялки. И её в силах сделать женщиной, мимолётной красоткой, и долготерпеливой матерью, и ощутила бы себя любимой, и не смог...
Камила невозмутимо поднялась из бежевой пыли, поправила платье, но тут только в глазах её сверкнула ледяная искра, всего на короткий миг, а потом, хромая, она поплелась дальше.
Горбатая старуха приблизилась к колдуну и спросила: - Ты знаешь как Бога зовут?
- Сбрендила что-ли совсем, - пронеслось в голове Ириса, хотя думал он о Камиле. Потом понял, что жители Святого града в очередной раз испытали на себе благоугодное для них испытание.
Ирис: - Мне тут довелось кролика белого назвать Варфоломеем. Был бы он самкой - назвал бы Камилой, а поскольку он самец оказался - назвал Варфоломеем. Затравленное счастьем животное со стороны, кстати. А кролик может человеку имя дать? Ну собаки и кошки откликаются на имена-клички, если их долго приучать откликаться. Бараны вряд-ли. Зрелые хищники вообще не способны к тренировкам. Что в имени твоём кролику? Кролик не может имя дать человеку. Человек кролику может. В одном злачном заведении, девушка, привыкшая следить за деньгами, мне сказала: "Ты заплати сразу, как тебя, Варфоломей, зовут?" А около барной стойки лежал объевшийся кролик. Зачем не назвать кролика Варфоломеем. Мы вольны отчасти давать внешним, окружающим нам объектам имена, в отнашении чувств сложнее, но мы с чувствами поступаем по той-же схеме. Любое животное не имеет столько сознания, что бы его не назвать каким-нибудь именем, но дать имя человеку кролик не в состоянии. Как же ты спрашиваешь об имени Го-споду, Барух ха Шем, Кэвод Малхуто меолам веад холам, если не знаешь иногда, зачем самому человеку имя понадобилось? У людей за всяким наречием стоит иная волна противоречий. Причастию с Всевышним мы даём имя - любовь. И этим-же именем называем влечение к другим людям...Дисперссия различий в особенностях души - вот, что одного человека отличает от другого. В конченом итоге - все мы стремимся к Г-споду. Кто дал Г-споду имена? Разве животные могут дать имя человеку? А человек - Творцу? Мы - создания замысла, что есть, как есть.
Старуха плюнула под ноги колдуну: "Два сына потеряла, как гадюка старая под хвост кобыле упряжного осла. Всё продали. Вернул-ли хоть-бы соколик?"
Весь в одежде мужик понукал толстой тростью козла на продажу, ноги у козла подкосились и он сел в пыль. А тут осел бабки давай издавть йёканье. Мужик долго кричал, а когда увидел, что на него смотрят окружающие, прикончил козла ножом в бок и за узды поволок труп к мясному прилавку. Бабка тоже затянула, и что есть силы затянула узнечку на орущем осле. Выискался дородный детина, предложивший стасщить мёртвого осла на мясной рынок.
Маленький еврейчик, с явными признаками истирии, кричал на все подлежащие кварталы срывающимся фальцетом: - Шидафон, Иеракон, Цараат, Скила и Бешенство луны на вас, бледнеющие сердцем кафируны. Кафур-кафур, кафир, кафа... бе-бе-бе-бе. Ме-е-е-е...
Другой кудрявый малыш, вытирая сопливый нос, подошёл к Ирису, проницательно посмотрел на пьяного от солнца колдуна и протянул завёрнутый в отрывок ткани хлебец, сказав при этом: - Мне уже не нужно. О, гляди, птичка!
Колдун машинально взглянул на небо и голову его, Ириса, повело. Небо закачалось, а в памяти расплескались реликтовые излучения Филистены. Пшеница стелилась жёлтым сухим маслом в долине, окружённой зелёными холмами. Поля разлеглись протяжным житом до края холмов и посреди полей в глазах возник белый как облако сад. Вишня, абрикос и яблоня в белом цвету. Мириады белых цветов осыпали деревья, да так, что мелких зелёных листьев и серых веток почти не замечаешь. Весь сад оросился белым-белым цветом, сливаясь с жасминовой извёсткой, в которую заботливо были выкрашены стволы деревьев. А дальше сада - долины, погрязшие в белом волнении душицы. Сиреневые васильки, на пригорке ежевика, похожая на розовый кисель. Белый, огромный сад незримо копошился мишурой лепестков в озябшем, становливом воздухе.
Колдун успел вымолвить из забытья апное: "Ах" и мальчик пропал, оставив в руке колдуна свёрток с хлебом.
- Ужели сироты годаль-лехем незнакомцам-франкам раздают в полдень, - изумился колдун. - Вроде и тряпка не окровавлена. Я бы, имевши детскую храбрость, захватчику города руку, или голову отрубленную в скатерти приподнёс. Так оно сокраментальней вышло бы. А тут хлеб.
Ирис развернул ткань и сотни лепестков, как птицы дунули в него кунжутовыми семенами из хлеба. А хлеб оказался камнем сфирот Патах. Белый как отшлифованый мрамор среди чёрного дня.
В то же время колдуну в голову пришли, кроме видений родного жилища, спутанные слова из Писания: " У рабы твоей было два сына; они поссорились в поле, и некому было разнять их; и поразил один другого и умертвил его" ... "И вот восстало всё родство на рабу твою и говорят: "отдай убийцу брата своего; мы убъём его за душу брата своего, которую он погубил, и истребим даже наследника" И сказал царь: "Того, кто будет против тебя, приведи ко мне, и он более не тронет тебя." Ныне-же отторг Г-сподь царство Израильское от тебя и отдал ближнему твоему, лучше тебя, и не скажет неправды и не раскается Верный Израилев; ибо не человек Он, чтобы раскаится Ему."
Ирис Жменя накрыл Патах тканью и врул свёрток в сумку. Присев в закоулке, около иудейской синагоги, колдун, тресясь, открутил навершие меча Абраксас и влил камень в ручку меча. Тело его онемело и прошлось спазмом. Но всё это было привчно колдуну подобно смерти водяной, огненной, разлагающейся и воздушной, переплавляющей душу в мир, чуть выше этого.
Колдун поспешил к Аль-Аксе, долго путался в улочках и пытался спешить, но голоса, разносившиеся из двора швейной мастерской отвлекли его внимание на несколько минут. Грязный смех и мямлистое ворчание раздавалось от каменной ограды, когда ухом колдун примкнул к ячеистой решётке стены: "Тот, Кто ответил Аврааму на горе Мория, ответит и вам, и исполнит то, о чём вы взываете сердцем сегодня; Благословен Ты, Господь, спасающий Израиль.
- Чё они все спасают свой дом? Дом их - град неисчеслимых подвигов, ради близости к Всевышнему, Имя Создателя Миров воспеваемое.
Колдун приспел к Аль-Аксе, затарабанил в ворота.
- Тетриандокс, ёптить, Ахашверош, Пенти ... Граматон. Трискель Делономикон. Какой там нынче у вас пароль...
- Заходи уже, - появилось пол-лица кузнеца Кнута в квадратном окошке ворот мечети.
Амфибрахий и Госпитальер Савелий перебивали друг друга.
- Исключительную констистенцию...
- Конституцию соблюсти при исключительной конвергенции общей системы...
- Цикл, цикл необходимо так-же измерять, как манюсенькую секунду, кадр в полёте стрижа. Настойчего указываю на дело строгоцентричное, во всяком случае, порядку нужного устройства. Безссомнительно, но факт, интерколляцию сначала, а потом уже весь спектр побочных мерроприятий, не сентенцией раньше.
- Целый день, уж как ты не поймёшь, светлый призрак будующего Пантелимон Мавр, да я с ума сойду с тобой, Амфибрахий, ты же, цитрона рассол клюпаешь эхинацеей, а нужно разрядить его маковым дисцилятом. Свежий дисцелят наперстянки и этого синего - бореца. До крайности ты взбуновал меня нелепостью своей. На духовке ротор подогрей...
- Барбитураты разложить, ваше неукоснительство, сын Великого Пантелимона Мавра, как катализатор будут выступать, а нужно как антагонисты,. Этого ли принципа в действительности вы желаете от меня? Зачем же так формализировать?
- Смешения с сернистым отваром ячменных зёрен тебя ничему не научили? Маковые констистенции, только объединять станут фрактальные соенинения, но не приводить к критической связи с выплёскиванием конкретного вещества. Они - сопутствуют общей термостатитечкой гиперстензии, а с маковым дегидратом, ты время реакции только отлагаешь на более поздий период.
Колдун - А о чём вы тут спорите?
- Во, как раз человек нашёлся, слыш, ты, Курвазье парижский, Амфибрахий, - назойливо стал перебирать пальцами Савелий. - Дурак из солдатов Боэмунда к нам пожаловал. Колдун Жменя, если не ошибаюсь. Как величать будем?
Колдун Жменя: - У тебя щас глаза выплющаться на лоб, Савелий. Чего ещё величать?
- Ткань под седло, чепрак, новуе сурьё, средство, которое готовим, угомонись Амфибрахий, как назвать последнюю формулу...
- Я предлагаю не останавливаться, - почти закричал Амфибрахий, - Туда ещё Самилакса незабудкового нужно добавить корневища, и тогда...
Колдун: - Савелий, у вас флюиды женские к голове прилили, чё за пакость вы нынче обсуждаете.
Савелий: - Смотри, как сам на себя.
Колдун: - Это, никак, новая система привенциального идиотизма, вырисовывается из ваших уст. Чё вы тут за ахинею новую придумали?
Савелий громко сморкнулся в свой затасканный хитон: - Любому прихвостню Его Величества - Пантелимона Мавра и в мыслях не пришло бы обсуждать наглядность существа, что есть и будет. Глупо объяснять неприложное.
Колдун: - Почтите за милость.
Савелий: - Никаким, известным до этого искуством составления слов не опишешь того, за чем мы головы ломаем уже две недели к ряду.
Колдун: - Я присяду.
Расписное арабской вязью убранство мечети перечертил с окон под куполом прихотливый луч.
Амфибрахий, грузный, длинноносый француз, обошёл колдуна, осмотрев шершнем.
Колдун: - Слышал, у вас тут в мечети некий курултай намечается.
Амфибрахий: - Ячменную брагу не нужно пить, её подогреть над огнём и когда вспышки станут положительно вскипать, пузырьки сцедить, предварительно охладив. Таким образом ещё добавить шалфея, ладаника, зонтиков девясила, Иудиного дерева, семян клёна, потериума. Затем всё смешать в этом растворе. А далее, как отстоится семлакса, миртвых кустов выжимку, и в притворных композитариях макового дегидрата. Наперстянку, эхиноцею...
Савелий: - Ещё жёлтого льна, жабьей слизи и правый палец мёртворождённого ребёнка добавить необходимо, для проходимцев случайных.
Колдун: - Зачем?
Савелий: - Ты знаешь, что после восемнадцати лет тело человеческое перестаёт расти. И член тоже. Но если кости человеческие перестают рости после восемнадцати, а мясо на костях может и дальше преисполняться, жироветь и белковый синтез производить, то можно разработать очень правильное средство, с помощью которого, тело человеческое перестанет расти после восемнадцати, а член не перестанет. Тело- то уже не увеличивается в объёмах, кости, внутренние органы не растут - где-же их прокормишь, а член продолжает и после восемнадцати лет увеличиваться.
Амфибрахий: - В профилактических, замечу, исключительно, в профилактических целях.
Колдун: - Вполне правильно я вас понял, человеческий рост претерпевает необходимую для этого мира длинну, ширину и объём, а член нет? То есть для возделывания земли, организации пахотных ухотбищ, строительства дорог, ведения хозяйства, создания устойчивой модели существования репродуктивной основы, для всего этого необходимый объём мышц, костей и энергии достаточен, а для продолжени рода нет что-ли?
Савелий принебрежительно: - Ага, а вам что-то не терпится на себе испытать, новоявленное средство, молодой человек, которое мы с Амфибрахием придумали для всего человечества?
Колдун: - Чтобы хер увеличивался в размерах от потенциально созданного продукта жизнедеятельности того, или иного субъекта. Полижим, если ты знаний неких приобрёл, и толстым стал, так и хер должен пропорционально знаниям вырасти?
Савелий: - И как-же вас, таких недотёп терпят, вовсе нет. Организм не растёт, но член может и после формирования тела увеличиваться. Это-же простая математика.
Колдун - Математика, вполне удобо применительно. Впрочем, похоже, у вас не выйдет ничего сносного. Зелье, чтобы хер рос, после того, как общий рост организма закончился, нужно соответствовать с гипперболой появления таких членов. Бабы -то захотят ещё больших членов, а у них потом из пизды младенцы будут вываливаться, влагалище женское - алчно, а сколько проблемм с этим будет? У некоторых баб совсем узкое лоно для зачатия. Хотя, если принять во внимания профилактические цели... Ну я бы это зелье принял. Рекомбинаторные метаболические реакции других клеток останутся в обычном делении, а клетки полового органа продолжат рости. А для сердца это не опастно?
Савелий: - Причём, когда мышцы рекогнецилируют, хер не перестанет наполняться жидкостями и, рекомбинированию тут нет места, переключение основных функций организма останется, а хер дальше будет увеличиваться.
Колдун: - А как насчёт подобных мутаций мозговая деятельность откликнется! Только у Якова с овцами и козами, да с веточками в крапинку получилось быстро. У вас - не получится. Мало знаете. Нету над вами Малахов сностных, а другие вас убьют.
Амфибрахий, заложив кулаки в бока: - И это почему же, позвольте любопытствовать?
Колдун: - Тю, позавчера мечём махал, аж, захотел всем бошки по снимать, нынче же хожу в нестираном белье и, скажу я вам, пиздой от меня волокёт, поскольку не мусульманин. Не моюсь после бабы. В битве большой хер мечнику - проблемма. Ну мешает мне размахивать мечём. Представте, если у всех воинов большие херы будут, как мечом размахивать? Ту уж не мечом... А бабы меня одолевают и так. Без большого хера. Прочее - демонолатрия.
Савелий: - Иди копать, как там тебя, колдуном обозвали, идите молодой человек копать, с вас не убудет. А делам ни в коей мере не противным концепциям Пантелимона Мавра, оставте мудрым.
Колдун: - Вот и вы завидуете, хотите, чтобы вас по члену узнавали. Не лучше ли, чтобы по мозгам, служению? Ваша страсть к жестокости и познанию истины - безнадёжны.
Савелий- В неблагоприятных условиях, всё тело человеческое может испытать изменения. Контролировать же изменения нам безценная наука , обладающая структурой поиска и развития, позволю заметить вам, толстый еврей французский!
Колдун - Многие царства создавались лишь по страсти бабьей к умению пользоваться мужским орудием. Какой-же топоток вы устроите, если все мужики не станут боятся размера члена своего?
Савелий - Наука, в пределах развития своего. Пантелимон Мавр не глупым мечтателем был, когда заложил оснывы мироощущения средствами амбулаторной и прогматической интерпритации.
Колдун повернувшись к кузнецу Кнуту, который позвал его спускаться в подпол мечети, произнёс: - Эти мудрецы не знают Торы. Не знают Торы мудрецы! Пиши - шекец.
В подполе мечете велись уже все подготовленые работы ко вскрытию пола. Чтобы установить инсинератор, медный саркофаг для сжигания трупов, оставшихся на улицах Иерусалима после взятия центральных кварталов, Адемар Монтейский распорядился разбить пол нижнего этажа мечети Аль-Акса и выкопать для медного инсинератора ров подходящих размеров. Трупы бывших граждан Иерусалима надвигалось привозить на задний двор мечети, около швейной лавки, и сваливать во двор перед мечетью. Трупы должны были сжигаться в самой мечети Аль-Акса. Для этого необходимо стало выкопать ров, установить в ров медный микшан инсинератора - квадратный коров, 13 локтей, таким образом, чтобы глубина рва могла сопутствовать излиянию крови в землю под мечетью. Купол мечети должен был служить своеобразным дымоотходом.
Колдун почесал седые к тридцати годам виски. Золотая мониста солнца, выглянувшая из окон мечети, игриво заблестала в отчаянных глазах колдуна.
Пол Аль-Аксы был вскрыт. Двери в мечеть снимали с петель. Пальмы на дворе вырыли и топорами порубили в круглые чурки. Медный гроб, огромных размеров инсинератор, литая конструкция покоилась на улице. Монтажными работами руководили Романо Морози и рыцарь Синержи. Рабочие разбивали фундамент, землекопы вяло тащили тележки с мусором. Землю и куски известняка сваливали во дворе около каменной стены. Несколько человек из рабочих палками поддели медный бассейн инсинератора и, оторвав край от земли, стали подкладывать под днище пальмовые чурки. Другие рабочие толкали инсинератор к дверям мечети.
Колдун поплевал на изрытые десяткми морщин руки, в чьих паутинах мог-бы с печальной отупелостью зарыться любой хиромант, и начал киркой разбивать тусклый крошащийся известняк в подполе мечети. Полукруглые арки, окружившие подкупольный центр усеялись протяжным светом. Розовый мрамор, которым ещё Аль-Махди повелел обшить мечть изнутри умиротворял алмазные своды лучей из окон, раздивлял приглушённый внутренний мрак возвышенной сосредоточенностью покоя.
Угрюмый вечно рыцарь Ги Эспаразо, орудующий ломом под фундаментом в развороченной яме, сколинвшемуся с киркой Жмене через пол часа работ: - Шкуру тут трём с самого утра. Ты, вроде тоже из Гундомаровских? В курсе, что командир наш, Гундомар пал в бою?
Колдун Жменя, вытирая грязные ноздри рукавом: - Что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться. И есть ли новое что, не бывшее давече? Время бывает крест надевать и время в саван закутываться, да на кладбище ползти. Упрямый шельмец был Гундомар. Я знал то его - всего ничего. Видел и робел. Упрям он был, сколько мог понять, - как голодная зимняя вошь. Умер. Что теперь скажешь. Пал смертью храбрых... Помню, зайдёшь к нему в палатку, а он и молвит: "Ночь-полночь, видешь, если я мясо с вином трескаю, не стесняйся, садись - воды себе плесни в кружку. Вот такой я командир" Герман Каннийский тоже подох. При мне скончался.
Ги Эспаразо, перетягивая верёвку с ведром земли через блок: - Уверен?
Колдун: - Ну так сам видел, при мне глаза молочные сомкнул. Копьё ему лёгкие проткнуло. Я из кучи-малы трупов когда выбрался, гляжу - он, как кабан, лежит - загибается. Копьё торчит в грудной клетке, еле дышит. Испустил дух, чего уж здесь верещать.
Ги Эспаразо: - Живой кабан Аппулийский. Сус скрофа. Оттащили его к воротам, а там Савелий Госпитальер его приняли на повозки с раненными. Сам слышал как судачили спозоранку. Крови, говорят, он не много потерял, где-же ему, зверюга ушлый, по-шерстистей тебя будет, каких пипеткой не высосёшь. А грудную клетку зашили и виноградными листьями обложили. Чай, не умрёт...
У Ириса опустились руки с киркой, щёки у переносицы похолодели, а в ушных раковинах застучала кровь, но он стал дальше разбивать извесняк молча.
- Значит не умер муж Камилы. А я ей, было, в лицо мило улыбался, говорил о счастьи будущем, лелеял надежды, что по смерти мужа её... Взял бы за себя замуж. Или как там, женился бы... Насколь-же я дурак. Заморочился со всей этой колдовской брехнёй. Всё-таки дурак я, тупой дурак...
- Так в достойной компании, - отозвался с верху Романо Марози. - Ну-ка, помогите мне взобраться. Щас инсинератор будут заволакивать. Я вам в помощь пришлю ещё двух рабочих. Лениво как-то в этой мечети сарацинской, хандра какая-то спящая повсюду в воздухе витает.
Колдун - Так пророк здесь был.
Ги Эспаразо - Каго? Какой пророк?
Колдун - Так тот самый, Мухамад. 17-я сура Корана.
Ги Эспаразо - Ты Коран, чтоли их читал?
Колдун - А в начале слово было.
Ги Эспаразо - Опрометчиво это, мне кажется, весьма и очень, книги еретические читать. Церковь Христова - всему голова.
Колдун - Так а если я не для себя, то кто для меня? Если я только для себя, то кто я, как не ваема кетэм верабуа? Если не теперь, то когда?
Вечер упал на мечеть беззвучно и опрокинуто как 81-я сура. По левую руку колдуна клювом тыкал землю ворон Рас-Сафасфех, по правую скрёб когтями белый кот Бафомет, и хвост кота торчал туалетным ёршиком, пока Ирис не стал слышать в ушах слова.
- Исра, Ирис, Ирис, Исра, Исраиль, Исра аль Эль. Всевышний при сотворении мира погрузил в бездну камень с высеченным на нём Святым именем, поэтому, желавшие подняться к водам, успокоившись обратились вспять. Это Имя Сущего находится внутри ваших душ, и при истиной клятве камень возвращается в установления бездны Сотворившего, что позволяет существовать миру. При ложной клятве камень поворачивается и буквы этого камня летят в прах и пух, рассеиваются внутри внешнего мира. Буквы этого камня летят и рассеиваются внутри бездны, и воды стремятся затопить мир и вернуть его первоначальное состояние. Но Всевышний назначил ангела Иезриэля над 70 ключами тайны Святого имени. Какого ты камня искал, и что знаешь об них?
Колдун Жменя: - Кто это со мной говорит?
- Ангел Иезриэль.
Кто Этот, идущий из Эдома, в багряных одеждах, из Борцы? Этот, одевающийся в великолепные одежды, опоясанный великой силой своей? "Я говорю о праведности проявляю величие и спасение!" "Почему красно одеяние твоё и одежды твои , как у работников , давящих виноград в давильне?" "Я давил в давильне один, и ни один из народов мира не вышел, против меня, и топтал Я их в гневе Моём, и давил их в ярости Моей, и брызгала кровь их на одеяния мои, и все одежды свои запачкал Я - ибо день мщения Я в сердце Моём, а пришёл год избавления.
И тот час колдун ощутил холод в темени, в глазах стало двоиться, будто от мозга отливает кровь, либо при сильной молитве, земля уходила из под ног и тьма опрокиулась над Ирисом. Раскоп пола провалился зияющей бездной, а колдун полетел во тьму преисподней, ну , впрочем, это уже случалось с ним. Летел во тьму неизмеримо долго, удушливо от захватившего горло воздуха, скованно от страха, казалось, кровь в жилах стынет от невесомости. Невероятно долго летел в мраки бездны колдун, почти вечность, но страх не покидал его душу ни на миг, пока, он не стал замечать вплывающий из тьмы сгусток тени, еле флуорисцирующий в безграничии мрака. Сгусток очертился контурами и колдун увидел подлетающего к нему демона. Вернее это было существо сравнимое с чудовищем. Толстое тело невероятных для бренности тела человеческого размеров. Жирный мешок в складках с коротенькими ножками. За спиной толстого чудовища хлопали крылья, но хлопали призрачно и очень нелепо. Тут колдун осознал, что летит не просто в пропасть, а пропасть без воздуха, поскольку крылья бежевого чудовища хлопали в разные стороны и совсем не разгоняли воздуха. Кожистые крылья летучей мыши. Голова чудовища была тоже широкая с улыбающейся тонкой пастью, прорезавшей голову от одного уха до другого. Закрученные рога овна торчали из головы. В глазах чудовища колдун увидел Дохлета, помошника магистра секты Прогорельцев Юбера Миньона Санта-Лиона. Смерть от удушья в безвоздушной бездне начала меньше тревожить Ириса, нежели смерть от страшных ран, в то время как Дохлет принялся разворачивать в руках сложной конструкции Нимродовый лук и натягивать на искрящуюся кобальтовыми искрами титеву малиновые стрелы. Колдун смирился с неизбежностью своего падения в вечную пустоту, ибо ничто так не предаёт смелости человеку, как страх перед мучительной смертью, и достал из-за спины меч Абраксас. Стрелы звеня пустотой, которая только отражалась в глазах аппроксимирующими волнами, полетели в колдуна. Жменя, взмахом от плеча, разбил стрелы мечом, а взамах стал накручивать на меч пустоту, приближаясь к Дохлету. Кунштюк броуновского закручивания магическим мечом разряженного пространства удался, и Дохлет, содрогнувшись всем своим курдючным, кожистым в складках телом попятился. рассерженно махая крыльями. Колдун, наполненный решимостью пронзал вращательными движениями пространство бездны до тех пор, когда рука его не превратилась в дрожащую струну, ускоряя полят в вакууме до такой степени, что Дохлет не смог уже пускать малиновые стрелы молниеностной титевой Нимродовского лука, лишь пускал их в параболическую волну, исходящую от меча, но они изменяли своё направления, разлетаясь как пушинки одуванчика от руаха льва. У Дохлета высунулся от напряжения такойже малиновый, как стрелы язык и почернел от фиолетовой крови. Колдун настиг Дохлета, проткнув его поварачивающийся тылом бок. С меча стекла янтарная смола бежевой кожи как липкая паутина в залитом солнцем лесу. Мерзко и омерзительно скукожившееся оболочка Дохлета, как поджаренный на дешовом масле тошнотик, как кишк, висящая безнадёжно из пуза, пукнула на кончика меча Абраксаса и превратилась в ничто. Малиновым светом веточки сковёржились и разлетелись в беззвучную шелуху.
Ничто простираслось перед колдуном как точка, в которой пребывает всё твоё сознание, алес Ирис летел в пропасть дальше, повинуясь, охватившему его, чувству боли и ничтожности перед даже ничем.
Грассируя четырмя копитами перед собой на колдуна вдруг прыгнула демоница. Нет, не демон, но женского рода существо. Баба из красной, как воловья с крупными клетками-волдырями кожей. Красивая баба обвила четырьмя ногами колдуна от его пояса до колен, лишив подвижности нижние конечности падуещего в преисподню. Лицо, паним бэ паним, оказавшееся перед колдуном показалось последнему красивым до игольчатых сведений в яйцах. Красная, ярко красная, пронзительно красная кожа, нет, не гладкая, с многими выпуклостями, но черты лица, такие точные и притягательные, фиолетовые губы, глаза слезоточиво жёлтые как энотеры в росе с крапинками анютиных газок, как сок ядовитого лютика, выдавливаемый из радужной оболочки. Волосы косичками обрамляли голову, окружая четыре рога, длинных и направленных вниз. По этой причине колдун несколько отпрянул от лица, считая, что такие рога легко проткнут его в спину, стоит только женщине ударить головой. Но такие глаза и черты лица, котороые не увидешь в жизни очной, восхитили колдуна не втыкаясь даже в кровь, что стыла в жилах. И колдун узнал по развороту губ женщины-демона, сопоставив и некоторые другие, банально-примитивные сознательные модели, что перед ним Элоиза, вторая рука магистра ордена Прогорельцев Юбера Миньона де Санта-Лиона. "Делать тут нечего, как не назови, а всё, что не делается, к бприближению с Творцом, Создателем миров, совершается" , и колдун Жменя распорол прильнувший шибко близко к нему живот демоницы великим кесаревым сечением, от низа живота, проходя ошпаривающим лезвием, через кишки до грудной впадины. Что там говорить, груди у Элоизы были такими круглыми и высоко поднятыми, что примыкали к гордой груди самого колдуна, а сие - явный признак желания женщины превосходить мужчину. Кишки вывалились наружу, в горло Элоизе, Ирис Жменя впёрся левой рукой, чтобы так не смогла на последнем издохе проткнуть того двумя из четырёх рогов, торчащих с наружи лица, однако о каком издоэе может идти речь, если желанного предсмертного крика, ужасного икорчившегося, Ирис не услышал. Бездна не знала воздуха, поэтому мелькающими красными мармеладинками сворачивающейся в капельки крови, тело разбрызгало ничто возле себя и ушло в небытие.
Колдун Жменя упал в алмазный дворец. Ни дыхание, ни еда, ни ебля, ни страх больше не волновали его. Крах с его душой произошёл тогда, как постепенно теряя все взаимосвязи с миром он стал ощущать переполняющее его желание любить. Любить всё, что есть во всех мирах, в мирах, которые он сечас не чувствовал, но знал как Велика воля Сотворившего. Дворцов перед взглядом колдуна оказалось много. Зеркальные арочные своды всегда меняющейся, парадоксально притягательной красоты, томно мерцающие, источающими из глубин граней энергию камнями, золтое, металическим блеском уложенные узоры на стенах, отражающий их в многочисленных световх преградах алмазный пол, круглые паддуги у перехода несущих монолитов в арочный свод, горящих словами иврита, которых в самом иврите и вовсе нет, кто их создал, возможно ли такое... Распалубки между сводами светились многими скрижалями, вместо окон, на которых зрел в ясном понимании закон. Да-да - в окнах скрижали и когда все камни на изразцах. опалубках. закомористых украшений стен дворца светились, то этот свет исходил от скрижалей, вставленных в окна. Вход во дворец усеянный виноградными лозами, но и другие украшения, причудливость которых, оставляла в душе колдуна знание - чего стремятся все люди на земле, прахом показалась колдуну, ибо он сам был перед множеством поразительной красоты, что тень собственной души, а душа ничто перед душами других, а все души лишь малое для Творца, перед коими, красота извечной глубины, не поддающееся описанию. И невозможно вздохнуть, и насладиться кушаниями, и не сжимать, нежно притягивая к себе бёдра полногрудой девушки - но всё это ничто, перед тобой. Даже плевка на заскорузлую плёнку финика не подойдёт, когда ты знаешь, что этот финик не даст урожая, оставшись в зубах какого-нибудь нечистого животного. Несколько изображений своей души увидел колдун в зеркальных арочных сводах дворца и душа его дрогнула. Испытание, одно из самых опастных для колдуна, для других такое-же простое, как перепрегнуть порог, а вернувшись, поцеловать мезузу, состояло в полном самотречении, но не в сопоставлении себя пред тем, что не знает и вовсе человек о Творце.
- Я добиваюсь вашего расположения, - грохнул дворцу колдун.
- Дают ли лизать руку собаке, которая кусает? Для них - псарня.
И колдун увидел, что дворцы, которых много - всего лишь псарня для собак, а быть может другое?
Два существа возникло во дворце. Человеческого рода. У одного вместо головы надет был бараний череп. Стройная фигура, подпирающая два кожаных пояса перчатками с огромными для рук когтями. В Середине груди сияло око, риска ядерная проходила зрачком в оке. А другое существо было человеком в плаще. Лицо усопшего с впалыми щёками, оттого безгранично печальное. Но на плаще были изображены от груди до пояса египетские иероглифы. В левой руке второй человек держал череп человеческий, а в првой вращающийся глобус.
Тогда всё и изменилось. Колдун шёл в спёртом воздухе по тонелм Хизкияку, но это только по понятным причинам запечатления в мозгу показалось колдуну. Не по тонелям Хизкиягу, но под самым Храмом шёл колдун. Всё красивое, что осталось позади, видел Ирис в нагромождении земляных, известняковых выступов в коре земли. Видел Храм, видел узоры, но они не могли сохраниться в его голове, так как колдун всю свою жизнь бухал вино в непомерных колличествах, и всё же он помнил как нужно воссоздать внутреннее убранство, долго помнил, пока из угла пещер, которые были Храмом, ему не встретилась рука из четырёх пеликановых когтей, способная, не просто размозжить, четвертовать твоё лицо. За рукой выплыло лицо, на половину которого была круглая пасть с мелкими зубами, в пол пальца. Широко расставленные ноздри, глаза белые, без зрачков, морщинами уходящие в торчащие рога. С шеи демона, теперь уже колдун понимал, что встретился с настоящиеми демонами, с шеи страшного демона свешивался фартук могеля с черепом, нанесённым красным на белом фартуке. Колдун саданул мечом по четырёхпалой когтистой клешне, тянувшейся к нему, и мечь не встретил ни какой плоти, скользнув, словно бумажный нож по нефриту. "Так дело не пойдёт", подумал колдун и сразу тяпнул чёрную руку демона в запястье - результат аналогичный. "Фартук, Фартук", - кто это из демонов нижнего мира может хвастаться могельским ремеслом, верно, трофеем занят. Колду увернулся от чёрной руки демона и прорезал фартук, сняв его со стального снурка на груди у демона. Демон обнажил корчившихся в его животе людей, молящих о прекращении мучений. Зубы круглой пасти демона точно сошлись на черепе колдуна, когда он проткнул демона в полость живота, и пока зубы демона впивались в голову колдуна, Ирис понял, что нужно пронзить все души поддерживающие силы в демоне. Левая рука демона упал в безраличии, тогда кровавыми подтёками колдун высвободился от круглой пасти демона и стал бить мечом в шею демона. Как жирная шея свиньи она вскоре отпала от тела, как-бы не было это трудным для начинающих шхитников. Далее колдун встретился с женщиной в татуировках, горвеших слизью. Матовый, еле полыхающий цвет их то возгорался, то находил пульсировать под кожей. На лице демона бы надета маска, сливающаяся с копнами в две стороны выходящими из маски. Да рога, исковерканной гиперболой исходились из черепа. Демон наступал на колдуна и Ирис чувствовал, как с каждым шагом сердце его стучит и превращается в импульс, которым можно управлять. Первый раз за сегодняшний день колдун почесал бороду и познал нерешительность своего сознания. отталкнувшись от камня, он позволил рукам упрятать мечь за спиной, позволяя маске выуживать его сердце. Мягким потоком зримо видел колдун как вытекает из сердца жизненная сила и не хотел сопротивляться, ждал, определённого края эмоций, когда существо в маске нополнится его любовью. А потом присел на корточки и демон с исходящими петлёй вниз рогами ринулся к колдуну, тогда то Ирис и подставил меч Абраксас. Демон в маске ринулась, завизжала, и из рук начала творить заклинания, но их колдун не то, что знал, колдун занл, что возможное премирение было пройдено. Не нужно создавать никаких стен, пальцем скажи"Повинуйся" и всади меч. Так и было сделано. От женщины-демона в маске отделился череп в капюшоне и вращающимися косыми саблями, среди них - косоврища. Ну это уж не в какие ворота. Колдун собрал силу своего меча и стал раскачиваясь разбивать коловрат мельницы, в один момент врезавшись в косовища, испытав не такую уж боль, как при обрезании, взял за капюшон череп с раплывающимися вниз скулами и направил череп на хозяйку - демона в маске.
Еле ползая на мускулистых ногах в пещере возникло существо. Какое? Ужасно крупное и передвигающееся на четырёх конечностях. Задние конечности скрывал шикрокий хвост. Передняя левая конечность была огромных рачмеров как у морского рака, на неё чудовище опиралось, словно на кулак. Из этого кулака на колудана уставились человеческие лица, пупырящиеся в прозрачной, сливочной коже. Чудовище приближалось к колдуну чуть отрывая левый кулак и резко ставля его на сапфирный пол, отчего человеческие лица под кожей кулака дрожжали и свирепо пытались вырваться из под кожи. Правая рука чудовища качалась на весу, целясь в колдуна, била вперёд перед собой, и , вместо надлежащего в другое время копья в этой руке, на предплечьи вспыхивали жёлтой блевотиной бугры, а из бугров извивались толстые анаконды с лающими мордами гаркулий, сразу четыре штуки, пытались винтить кольца и ухватить тело колдуна клацающими зубами. И по всей руке с клацающими зубами гаркулий полыхали извивающие змеи Нехуштан. Вместо головы чудовище имело толстый киль с двумя малюсенькими глазами. Это был сам Юбер де Миньон Санта Лион. Колдун отсёк одну голову анаконды с гаркулиевой мордой, выростающих на правой конечности чудовища, и золотые всплески окружили киль чудовища. Змеи Нехуштан искрами прыснули в колдуна. Пришлось размахивать Из его спины чудовища посыпались небольшие бесы с вертлявыми, кожистыми хвостами. Колдуну пришлось сконцентрироваться, разя наскакивающих на него бесов. Бесы моргали зелёными глазами, ожесточённо пытаясь ухватить острыми зубами Ириса за что-нибудь живое. Хвост Юбера де Миньона СантаЛиона больно ударил с поворота колдуна и в правом бедре Ирис почувствовал острый укол боли. Потом ещё один удар вылупившегося шланга анаконды с гаркульевым лицом вообще сбил колдуна с ног. Плошмя упал колдун на живот, дыхло спёрло и мечь Абраксас выскользнул из руки колдуна, пролетев несколько метров и угодив в одно вырывающиеся резиной лицо в кулаке чудовища, на которой тот, в свою очередь, опирался. Проткнутое лицо взвизгнуло, заорало и потекло золотой струёй, голова гаркульи на анакондовой шее кишкой повисла на правой руке демона. Тогда, испытивая немеющую окочинелость в бедре от удара хвоста, колдун, преодаливая горящие в мозгу муки, вскочил кое-как и поймал ручку меча Абраксаса. Понял испуганно, что рвущиеся из левой конечности демона человеческие лица управляют гаркулиевыми мордами. Стал протыкать пульсирующие в кулаке Юбера лица остриём. Киль чудовища с грохотом опустился в пол около колдуна. В обычной жизни Ирис старался быть бесстыжим сквернословом, но критические случаи делали насмешника откровенным, поэтому колдун истерично завопил: "Не хочу докучать вам своим сомнительным обществом, пора сматываться". Саданул несколько раз по зияющим пастям гаркулий и спшно побежал от неповоротливого чудовища, хромая на правое бедро. Пересёк зал дворца и проткнул ворота зала мчом. Ворота распахнулись вытолкнув колдуна в другой зал туманно-красного света. Не успел колдун привыкнуть к странному, ощетиневшемуся со всех сторон мерцающему свету, как несколько всадников устремились к Ирису. Один всадник на горящем коне - Флоксофа; Другой на снежном - Орооррофос; третий на костлявом - Эримахо; четвёртый на брызгающем водопаде - Афиро; пятый на коне с женскими сиськами - Эфемемфи; шестой на сверкающем - Иоко; седьмой на зелёном прахе - Ненентофни; а восьмой всадник несётся над остальными в чёрной туче гиен с паучьими ногами, горящих ориксом изкажённых черепов, кольчатых червей, - Блаомэн. Тогда колдун, зажмурив глаза, ясно вспомнил от безисходности имена ангелов, которые моментально, вспышкой осеняющей молитвы окружили душу колдуна необъятной радостью: Самлазаз, Араклба, Рамеэль, Кокабэль, Тамлэль, Рамаэль, Данэль, Эзэкель, Баракийал, Асаэль, Армарос, Батарэль, Ананэль, Заклэль, Самсапэль, Турэль, Йомйаэль, Сариэль, Йомйэль, Сатраэль. Детские голоса африканских хоров наполнили ущелья мозга колдуна. Потом колдуна выбросило в мёртвый космос и из космоса на колдуна уставилась огромная, размером с солнце голова самого колдуна Жмени. Глаза у чудовищных размеров головы вращались ротором. Черезнесколько минут голова колдуна загорелась пламенем и взорвалась.
Безмятежная комната дворца, утопающая в мягких для глаза излучениях лазурной травы. Колдун спал мятежно в этих струйках сияния травы, то и дело вздргивал, чесал бедро, отрывочно мычал - на печатях апокалипсиса. Во сне колдун скандалил с многочисленными противниками, бухтя как сова: "Вы знаете, кто я за человек, вы знаете, кто я за человек", пока не расторг нервные веки. Посреди, алмазами сияющего зала в золотых искрах, пурпурном сиянии и лиазуритовой опалубке на продолговатом чёрном табуте лежал белый кот Бафомет, размером с человеческий рост и улыбался колдуну той бессовестно курьёзной улыбкой, какой может быть только интеллектуальная хороводия мыслей.
"Тот, Кто ответил отцам нашим на море Суф, ответит вам и исполнит то, о чём взываете вы сегодня: Благословен Ты, Г-сподь, помнящий преданное забвению!
Тот, Кто ответил Йегошуа в Гилгале, отвечает и вам, и исполнит то, о чём вы взываете сегодня; Благословен Ты, Г-сподь, внимающий трублению!
Тот, Кто ответил Шмуэлю в Миспе, ответит и вам и и сполнит то, о чём вы взываете сегодня. Благословен Ты, Г-сподь, внимающий воплю!
Тот, кто ответил Элияху на горе Кармель, ответит и вам и исполнит то, о чём вы взываете сегодня; Благословен Ты, Г-сподь, внимающей молитве!
Тот, кто ответил Ионе в рыбной утробе, ответит и вам, и исполнит то, о чём вы взываете сегодня; Благословен Ты, Г-сподь, отвечающи во время беды!
Тот, Кто ответил Давиду и Шломо, сыну его, в Йерушалайме, ответит и вам и исполнит то, о чём вы взываете сегодня; Благославен Ты, Г-сподь, проявляющий жалость к этой старене. Мир Твой - неизречим. Любим, скрыт от нас - велик, подобно Имени Твоему!
Колдун Жменя - Ты откуда здесь, в ином мире, кот Бафомет?
Белый кот с тем презрительным видом, с которым иное пушистое животное позволяет хозяину смотреть на пойманную синицу - А кто тебе сказал, что ты в ином мире, ты в мире, который Создал Всевышний! И видишь кота Бафомета, потому, что хочешь видеть. А хотел бы видеть, положим белого колдуна Лавана, то смотри.
На чёрной скале прямоугольной формы сидел Белый колдун Лаван. Воздух был жидким.
Колдун Жменя - То есть ты есть то, когда и если кем я тебя подумаю? Будь чёрным камнем.
Лаван - Ты меня не спросил о имени моём.
Колдун Жменя - Ну и какого твоё имя?
Старик с до бела выцветшей на солнце борой - Иезриель. Ты, Ирис, претерпел некоторые страдания, как щедрый подарок, искупляющий пару твоих грехов, будем же надеятся на будущие...
Жменя - Грехи?
Ангел Иезриель - Ага. Теперь бери камень Камац и прибавь к прочим в твоём мече. Отдашь Симмону магу, на этом твоя миссия будет считатся исполненной.
Жменя - Какой камень?
Иезриель - Так вот этот.
Жменя уставился на огромную чёрную скалу, втягивающую в свои недра даже взгляд. - Ведь это эмманация в камне первой Сфиры. Всевышний был, есть и будет до творения света и отделения света от тьмы. Значит исконная природа Творца - небытие и тьма? Раз Он Создал свет и всё, что существует.
Иезриель - Он только и есть Сущий, а подобный детский лепет будет тревожить ваши мозги пока мир существует.
Ирис - Да мне вообщем-то тоже всегда казалось, что Сущее настолько-же усложняется, насколько и просто в начале, да только правду я свою давно уже просохатил где-то в глубине Махпеловских пещер.
Иезриель - И пребывающий в свете находится во тьме.
Колдун - Что и как это понять?
Изриель - Примитивными догадками.
Ирис - Мудро до нелепости. А мне вообще, весь этот эквилибрис со сфиротами зачтётся на том свете?
Иезриель - Ты ещё более глуп, чем есть. "Зачтётся" Ты бы больше замалчивался подобными вопросами. Ну что, что тебе ничтожной жихорке Творителя миров, нужно: деньги, женщины, овации? Запомни: Душа твоя послана в этот мир служанкой. И не может быть продана чужёму народу (Шмот 21:8). Не можешь ты будучи евреем отклонять свой путь, где бы увидел Хая - Живую душу, и Йехида - Единственную. На тебе овации.
Белый лунь колдун Лаван хлопнул в ладоши. Лицо его слезло кожей, обнахратилось, плоть сгнила в кромешные секунды, черп обнажился, потёк синей сукровичной слюдой, глаза опеленились и череп пожелтел тысячелетним увяданьем, а колдун Жменя гляел теперь прямо изнутри этого черепа. Туман спутал блистательные залы потусторонних дворцов сокральным мороком. К черепу подлетел чёрный ворон. Посмотрел внутрь чёрным немигающим глазом и резко тюкнул череп в глазницу слюдяным, бахромистым клювом. Колдун зажмурился от боли и очнулся. На него из тусклого воздуха ямы надвигался огромный серый клюв. Колдун опять зажмурился, хотя, кажется, сообразил, что некто в госпитальерской маске, маске с длинным клювом уставился на лежащего под строительным мусором Ириса. Человек снял госпитальерскую маску, явив взорам колдуна ещё более мерзкую и ехидную чем вороний облик, личину Фульхерия Шартрского.
Фульхерий - А мы думали ты того, кони двинул. С грешниками в аду амброзию халкаешь. (Фульхерий разжёг фонарь) - Тут вишь какое дело, пол мечети то рухнул, когда мы стали вскрывать распалубку фундамента и обнаружил огромную цистерну под собой. Похоже под мечетью окажутся куда более древние постройки. А ты вместе с полом обвалился. Знающие всё на свете люди утверждают, якобы храм Г-сподний под мечетью отыскали.
Колдун стал с трудом собирать свои ушибленные кости.
Фульхерий - Крепкий же ты чудак, колдун. Я бы помер под такими камнями. Ну, давай руку. Тьпфу, забыл совсем. Тебя, кстати, муж Камилы де Ла-Круа искал.
Ирис - Да что-же за шлемазл опять, это какой-то крест на всю жизнь, постоянно чужие мужья ищут встречи со мной. Ну что, скажите мне на милость, я им ответить могу? Хер свой показать, либо слова, которые рождают в девушке стремительность чувств? Удовлетворить любопытство, или стать объектом вымещения их огорчений на своих жён? Мирские заботы, мирские заботы...
Фульхерий, похожий лицом на подгнившую луковицу, произнёс - Ну как, ваше нечестивое величество себя чувствует, не нужно ли чего?
Колдун - А я тебе, Фульхерий, так из Перкей Авот скажу: "Высаживай часть лука в начале сивана, а часть в конце, ибо не знаешь, придёт ли засуха. Возьми жену в молодости и возьми другую в старости; и роди сыновей, может одно, может другое будет удачней"
Фульхерий, чьи мясистые желваки стали похожими на плохо облупленные дольки чеснока, - А ещё Умберто Колостома, ястреб нашей инквизиции имеет веское слово к тебе. Как я слышал давече, желает "неопределившегося сына земли французской" в рыцари посвятить. Зайди к нему на задний двор мечети, у него там щас штабс открыт. О как! Честь подобная, едва-ли должна была достаться таким пройдохам, как мы. Хе-хе-хе. Не теряй присутствия духа, Жменя. Гляди-ка, лестницы принесли. Руки-ноги целы? Давай я тебе помогу подняться. Лестницы вот-вот опустят и мы тебя из завала вытащим. Когда здесь в этом несчастном городе сезон дождей пойдёт? Ты не знаешь? Что-то мне не понимается, давление наверно скачет. Жарища и духота.
Колдун покинул мечеть на свежий воздух. Хотелось вцепиться зубами в ломоть хлеба. На небе собирались гурьбою белошерсные облака, и угол ближайшего здания пылал хороводом палитровых оттенков между жидкого зелёного стекла, алеющей пурпуром синевы и приглушённого ораньжевого марева. На углу здания покачивался горевавший о чём-то грязный фонарь из бронзы, по улицам стихла толпа и только издали доносилась старенькая, как дряхлый сапог, унылая мелодия на флейте. Даже собаки в полуденную жару, алча, высунули языки и отказывались гавкать.
- А была ли любовь? - задумался колдун Жменя. - Была ли на самом деле любовь? Любил ли я по-настоящему Камилу? Вполне возможно, что и нет. А может мои чувства были продиктованы всего-лишь срамным влечением и страстью, одетой в неряшливый камзол возвышенных потуг? Объективно можно предположить, где-то чуть ближе к тому, что не было никакой любви, но субъективно, моя любовь часть не меня, поэтому я ей и не должен разбрасываться где попало. Поэтому - не любил, и что самое важное, не мог любить. А другие, девки, например, на речке, с которыми яйца купал, они, что не достойны любви? Да и склоняюсь к тому, что мне хотелось кого-нибудь полюбить, вот я и нашёл объект эгоистичного вожделения, эту Камилу. Баба-бабой, ничего примечательного. Симпатична. Былое, я за неё на край света не пойду, и даже морду никому не расквашу, так - увлечение и не больше. Нахаш каин, Архидемоноптикум в голове. Чушь и ерунда. Вот если-бы сердце билось и душа парила, миг единожный без мыслей о возлюбленной не мог пронестись, наполнив время такой энергией, что само время перестало бы существовать - вот это любовь. Но сердце моё принадлежит Всевышнему, а потому черство к людским страстям.
* * *
Отобедав в "Прожорливой крысе" колдун решил нанести визит Умберто Колостоме. Новая резиденция главного ястреба инквизиции находилась в максуре мечети Аль-Акса. Через полукруглые окна максуры в помещение попадали косые лучи, образуя на мраморном полу горящий квадрат света. Умберто сидел за деревянным столом, подперев щёку кулаком и выводил павлиньим пером узоры на куске пергамента. Чёткий, олипованный зноем лучей, абрис лица Колостомы и впрямь был похожь на застывшую маску египетского Монту. Под нос Умберто мурлыкал весёлую неаполетанскую песенку:
- Пяьный гондольеро в лодке плавал своей,
у него была бутылка вина и два-а-а гондона.
Он летел к подруге и знал - она его ждёт,
Он летел к подруге и верил в любовь.
Пьяный гондольеро в лодке плавал своей,
он летел к подруге, но не знал, что та давно умерла.
И только весёлые рыбки жадно ели её труп,
и только весёлые рыбки знали, что такое любовь.
Пам-пам-пам-Па-рам, пам-пам-пам-Па-рам,
Пам-пам-пам-парам-парам, Пам-пам-пам-пам.
Пьяный гондольеро давно уже стар,
он и думать забыл о далёком Марселе.
На верёвках сардины, макрели висят,
а в саду за косой апельсины поспели.
Пьяный гондольеро давно уже стар,
он не умер, не сгинул, до ста лет жить намерен.
Развалившись на лодке, мечтательно спал,
когда рыбы с ногами на берег взошли.
Руки отъели, башку открутили, ноги сломали,
гондолу пропили, маслом облили и подожгли.
Колостома - О, Жменя, проходи давай. Ну что ты, филин мой ясноглазый, пришёл наконец. А я тебя ожидал. Да...
Колдун - Приветствую ястребиную вашу светлость всеми почестями и благоговеньем.
Колостома - Ты мне дай ответ, Жменя, зачем жиды Христа убили?
Колдун, вздохнув, будто отгонял от себя назойливую муху - За тем, чтобы вы поклонялись ему - Христу. Так мы и ислам придумали, чтобы вы , гои, убивали друг друга. Да только я не жид.
Колостома - Ну-ну. Вот до сих пор не могу понять, за что тебя колдуном прозвали... Вроде, обычный человек, хитроманство во взгяде только у тебя сквозит.
Колдун развёл руками - Люди брешут. А мне как-то и по-нраву пришлось прозвище незаслуженное "колдун".
Колостома - Да, достойного тут мало.
Колдун - Фульхерий Шартрский должил, что, якобы вы до меня слово веское имели...
Колостома - Ах, да, точно так. В рыцари хотим тебя посвятить Святой инквизиции. А чего тебе как сычу на болоте прозябать. Примешь звание на свои плечи, привелегии всякие, опять же довольствие тебе из казны будующего короля Иерусалима Раймунда Тулузского пожаловано будет.
Колдун, невольно потянувшись к привязанному на поясе кошельку - Так ведь я, ваше сиятельство, человек мелкий и ничтожный, в отряде Гундомара при войске Боэмунда из Торанто больно опыта пока натрескался. Состою.
Колостома - Ну так что-ж, как говорится "Не привыкай есть ежей от многих пиршеств, дабы впоследствии не есть от благотворительной корзины". Выберешь для себя единственный путь, неотторжимый, служить воинству небесному и милости Г-сподней.
Колдун задумчего - Кто принимает на себя иго Торы, с того снимают иго царства и иго мирских забот, а кто свергает с себя иго Торы, на того налагают иго царства и мирских забот.
Колостома - Чего говоришь?
Колдун - Это не я, а Нехуния бен Гакана говорил. Риторическое замечание.
Колостома - Ну, бриллиантовый ты мой, пора тебе рыцарский долг на плечи свои взвалить. Мы тут, понимаешь ли какое дело, решили тайный орден "Храм Соломона" организовать, типа серпентария, куда бы вошли люди надёжные, хитрые и умеющие держать язык за зубами.
Колдун - Такие же честные как я?
Колостома - М-м, ну вообщем, воины, у которых коленки не трясуться от грома в солнечный день. (грохнул отрывно гром)
Есть вполне резонные предположения, что под мечетью Аль-Акса находятся развалины первого храма. Поэтому, если мы обоснуем орден в самой мечети, то беспрепятственно сможем вести раскопки под мечетью. Понятно дело, что всё это должно происходить под тунью и строго закрытым образом.
Колдун - А кто, кроме меня войдёт в орден?
Колостома - Имена абитурьентов находятся тоже под грифом секретности. Возглавлю орден пока я сам, а вполедствии мы часть обязанностей распределим между участниками ордена. Кстати, госпитальер Савелий решил организовать свою собственную конгрегацию около цитадели Давида, пускай выживший из ума старик балуется как хочет. Мы же не должны принебрегать осторожностью, тем более, что арабы уже приняли ряд попыток внедриться под наши стяги. Наверное ты желаешь, стрекоза лишаная, узнать, чем твоя персона вызвала у нас жгучий интерес, а я тебе отвечу: Голова,плечи, и ухо скромное. Уно - в походе ты с самого начала доказал, что Гроб Господен не чужд твоему сердцу; диес - Сангре де дио, копьё судьбы с твоей помощью было найдено; трес - многие лесные отзывы дошли с глашатых о чрезвычайной прозорливости, которой обладает твоя интуиция; и кватро - люди надёжные нужны без излишнего религиозного фанатизма и эмболимического давления морально-нравственных установок. Надёжные люди нужны, заточенные святому долгу и не только...
Колдун - Короче, пустая безделица.
Колостома - Рыцарский титул дарит много возможностей как сугубо служебных, так и имущественно-материальных. Земли в здешних краях полно, будем раздавать её в руки рыцарей. Да что я тебя уговариваю напрасно.
Колдун - Так я и не рисковал отказываться. Доспехи имеются, меч за плечами.
Колостома - Вот и славно, нынче же вечером пройдёшь овацию и ночью испытаешь на себе ритуал посвящения.
У колдуна в голове что-то щёлкнуло при слове "овация", седой позёмкой пронеслась мысль, будто недавно он уже слышал это неказистое слово. Ангел Иезриэль упрекал Жменю во сне.
Колдун - Позвольте любопытствовать, как понимать эту вашу "овацию"?
Колостома - Овацию-то, обряд такой, проверка, что ты не еврей.
Колдун - То есть евреев в рыцари не посвящают?
Колостома - Конечно нет, они Христа убили. Ни в коем случае.
Колдун - А в чём тогда заключается проверка?
Колостома - Осмотрит тебя помошник Савелия Амфибрахий на наличие у твоей светлости обрезания.
Колдун сглотнул нервно слюну.
Колостома - Что случилось?
Колдун - Ваше сиятельство, фалькон инквизиции, осмелюсь доложить, что я обрезанный.
Колостома помрачнел и на его лице возникли глубокие морщины - Так ты, колдун Жменя, француз или жид, растолкуй, будь любезен?
Колдун - Или... Так-то, по матушке я француз, но обрезанный.
Колостома - А разве французы бывают обрезаными?
Колдун - Ну это произошло ещё в младенчестве и было обрезанием, но не преднамеренным.
Колостома протянул - Не преднамеренное обрезание, оказия... Ну рассказывай-рассказывай, очень интересно, как это может с христьянином приключиться непреднамеренное обрезание?
Колдун - Как бы здесь по-деликатней выразиться, вообщем, когда меня мать родила, то повитуха, которая осматривала младенца сказала, что, дескать, младенец отличается отменным здоровьем, хорошо сложён, волос при рождении имеет больше чем прочие, однако нашла небольшое отклонение, можно сказать, сущий пустяк. Уздечка на мошонке срослась неестественным образом, и немного выступает на внешней коже. Мешать это ребёнку не будет, однако, как показала повитуха, если я, может бытьв её руках войду в года сношения с противоположным полом, то девки будут посмехаться над выделяющейся на мошонке уздечкой. Соответственно, повитуха предложила за отдельную плату избавиться от мошёнки, пока я ещё глаза не открыл и всё равно ору так, что даже ангелы не могут крыльями замолчать мой рот. Короче, мошёнку мне повитуха и отсекла.
Колостома, подёргав головой - Ишь ты. Врёшь поди?
Колдун - А смысл...
Колостома - И то верно. Предлагаю, дело это, правильно ты выразился, не слишком деликатное, вообще постараться не афишировать.
Колдун - Вполне согласен. Тема щекотливая для меня, собственно, никому, кроме вас и не открывался.
Колостома - А сие очень даже хорошо. Не терплю людей с длинными языками. Мне можешь доверять, у меня если сокровенное доверишь, не волнуйся, память как бастион, со мною вместе в могилу сгинет. Ладно, утрясу я эту неувязку с твоей уздечкой и обрядом овации. Инициируем тебя в рыцари нынешней ночью.
Колдун - А мне тут сон приснился. Заходит моё ничтожество в харчму, а там меня так желают видеть, что насильно кормят свининой. Запах вкусный, а куски квадратныйе. Сало и мясные прожилки, вот не дам соврать, с палец толщиной. И пичкают меня свининой, а мне есть приходится. Наизнанку желудок изворачивается, тошно адски, блевать не могу, и рвёт всего изнутри, как еслибы во мне яма выгребная. А потом за мной женщина сорокалетняя гонялась с целью переспать. А я долго убегал.
Колостома - Ну иди уже, иди.
* * *
К югу от Иерушалайма, долина сынов Енномовых, она же Хиномова долина. Ночь тёплая, болтоватая, мглистая. Деревья и кусты разбегаются и танцуют неистово тенями. Огонь факела в руке раздивлял мрак копчёный оранжевыми пятнами по сухой траве. В небольшом ущелье огненной геены расположились двенадцать рыцарей в тёмно-бардовых плащах, луна в небе показала свой хвост, как покрывшаяся коркой кровь, плащи с надвинутыми почти до подбородка капюшонами вяло трепыхались от воздушных потоков костра. Под копюшонами на лицах литые из ноздреватой бронзы маски. Рогатые, клыкастые, пухлогубые и бровавые. Сложенный шалашём костёр из сосен и миндаля зловеще полыхал в мрачной тьме и разбрызгивал смоляные искры в угрюмую бездну неба. Пахло великим предзнаменованием, розой, киарой и закипелым оливковым маслом. Двенадцать рыцарей, защитников Храма Соломона стояли напротив шуршащего в небо огнива, сложив руки на гардах, воткнутых в землю мечей горделиво замерев.
Колдун заметил ещё двух людей поодаль в исподних льняных покровах. В одном человеке он узнал едва семнадцатилетнего Раймона, двоюродного брата камилы де Ла Круа, сына Гуго из Ле-Пюи. Другой человек показался колдуну незнакомым.
Вездесущий Фульхерий, будучи похожим на измызганного в луже шакала посреди львиного прайда, подошёл к колдуну, снял с плечей его ножны и меч Абраксас, разоблачил верхние одежды, велел надеть льняные штаны и длиннополую рубаху, затем подвёл Ириса к двум ожидающим своего часа людям. Колдун, пожимая плечами встал рядом с Раймоном и незнакомым человеком, явно итальянцем, у которого лоснились чёрные кудри и прыгал нервным тиком правый глаз.
Торжественный момент нарушил громкий голос высокого, худощавого Умберто Колостомы с ястрибиным профилем: - Время настало. Этой ночью, когда созидаются миры и день отделяется от тьмы, мы рады приветствовать будующих защитников Храма Соломона.
Молчание ветра обогнуло долину.
- Оставим же романтику речей Петра Пустырника для своих личных жизней. В этот решительный час я желаю познокомить двенадцать избранных рыцарей с нашими братьями: Раймуном Ле Пюи, сыном одного среди нас; Этьен-Фалько де Сакуссто, показавшего свою безоговорочную преданность инквизиции; и колд... француза из славного отряда Гундомара Ирис-Якуба Жменю. Пока гоирт пламя огня мы вверяем судьбу этих троих в руки Промысла Б-жего.
Вперив свой настойчивый взгляд в троих абитурьентов, Колостома, продолжил - Ваши доблести и заслуги перед воинством Христовым были заметны и определены в глазах соплеменников, найдены и взвешены, за тем и отныне облагодельствованы да будут! Все трое, вы посвящаетесь служению Храму Соломона. Взвешены и пройдёны души за многосклепием ничтожных храмов. Чёрная синева и яркий свет полудня - вместилище души малой. Не сказанным, но сделанным отдайте честь своему новому Преображению, ибо близится черёд ваш. (Обратившись к двенадцати) - Как было постановлено инквизицией, все трое прошли обряд овации (Колостома мельком скользнул зорким оком по колдуну), однако Испытание веры всем им пройти надлежно неотступно. (возвысив голос) И да не повергнет, братья, вас это испытание в уныние.
Колдун Жменя хотел было брякнуть: "Всё, что тут вообще происходит, уже ставит меня в крайне затруднительное положение", но промолчал.
В мглистом мраке Еномовой долины появились мало заметные заряды энергий и скользские змейки молний. Раймон, озадаченно поднёс палец к носу, но ковыряться в ноздре не стал, лишь почесал и фыркнул. Итальянец с кольчатыми волосами наморщил смуглый лоб.
Умберто Колостома - Отправляйтесь за мной.
Раймон, Этьен Сакуссто и колдун Жменя, цепочкой поволоклись за начальником инквизиции.
Шалаш костра, горевшего посередине Гееномовой долины затрещал наэлектризованной железной стружкой, высыпал в темень охапку полыхающих чёрно-голубых зёрен. За костром оказалось место, приготовленное для испытания веры. На россыпи розовых от жара камней лежал большой медный противень с протопленным оливковым маслом.
Фульхерий Шартрский подумал про себя: "Ну и правильно этот остроклювый хлыщ, Умберто, распорядился, давече отпустить меди Кузнецу Кнуту и Мальфиусу с лишкой. Хватило не только на инсенератор, но и на море Соломоново."
Противень из меди оказался длинною, ориентировочно, в десять локтей, шириною в полтора, но казался ещё длиннее, из-за теней от костра, плескавшихся в горячем масле. Под противнем были подложены угли и прогорающие полена. Оливковое масло ещё только стало дымиться, но не кишело пока лопающимися пузырями.
Двенадцать рыцарей в тёмно-багровых плащах окружили медный противень с дымящимся маслом по обе стороны.
Колостома - Теперь каждому, вступающему в ряды защитников Храма отведена участь, дарованная Милостью, Открывающего нам пути, искупаться в Микве Шломо, искупив грехи, приявши отдалённое от себя, дабы душами быть ближе к Спасению, чтобы спасать других. Нетленен этот путь. Статен, неопровержен и справедлив в глазах двенадцати да будет он!
Колдун переглянулся с Раймоном, который хотел уже нечто спросить Ириса.
Умберто Колостома - Искупление грехов в кипящем масле.
Двенадцать рыцарей в тёмнеющих с каждой секундой плащах ответили низким гулом из под бронзовых масок: "Искупление грехов в кипящем масле"
И в самом деле, масло, налитое в медное корыто с узкими бортами подозрительно заплавало.
Колдуну подумалось бешенно вращающимися мыслями: "Так ведь миквэ маим, миквэ маим..." но он уже всё стал понимать без вопиющего гласа страха, что "Недодали". Анотэн ляаэф коах.
Умберто, видя трясущиися морщины у носа Этьена Сакуссто, чёрновласого итальянца, круглые, почти невинные глаза Раймона и хитро-обречённую мину на лице колдуна, снизил голос до шепота - Пройти испытание нужно, пресягнув на веру, пересечь микву Соломонову. Один край миквы перед вами, на другой край миквы вы должны добраться верою своей и полагаясь на веру одну! Есть испытание, и вера одна!
Минуту, летевшую как дыхание в водопаде горного потока, Раймон, Сакуссто и Ирис Жменя стояли в досигаемости боли от собственного переживания, когда задрожжавший всем телом итальянец с чёрными завитками волос разразился победным кличем и бросился на противень с закипающим маслом.
Сквозь пелену застывших слёз страха, колдун видел, как этот итальянец побежал в масле ногами, потом съехал стопой, упал в масло, обрызгавшее его со всех сторон, начал истошно рычать, кричать, потом бить ладонями по огненно-жалющему днищу противня, вращаться на спине от лопатки к лопатке, заверищал кортавым что-то на родном языке и ближайшие к противню рыцари стащили его с противня. Бросили дрыгаться от агонии в пыльный песок, пока другие рыцари не принесли глиняный ушат с водой и не опрокинули на дрожащего в нейстовстве итальянца. Он принялся сдёргивать промасленный лён одежды с себя, но потом утих и заплакал. Итальянца отволокли от камней, где чуть съехавший с камней медный противень ничего не кричал.
Колдун и сейчас не может дать чёткий анализ тому наблюдению, что некоторые люди гораздо смелее его. И в следующий миг, он пронёс через свою голову мысль: "Разве так можно, чтобы шестнадцати, ну лишь недавно исполнившиеся семнадцать лет, нужно подождать, нужно дать ещё молодому человеку шанс выиграть игру с судьбой и без помощи боли, нужно окрепнуть, понять зачем живёшь, ну разве так стоит в горнило всего мира кидать, пока ещё только вылупившегося мужчину? И тут-же вспомнил, как сам боролся с ветряной мельницей в Филистене, и как грозил кулаком, вздрагивая от ударов, и шёл на знакомого проитвника, учереждая всюду, где возможно власть свою оставаясь при этом ребёнком, которого бабы любили"
- Ах, да что там, - вскинул шалыми, но отнюдь не как у колдуна ошалевшими, глазами Раймон, и вскочил босыми ногами на противень с закипающим маслом. Перепрыжками, которые не смог бы совершить в масле ни один тучный мужик, малец, в котором через слёзы, колдун увидел ученика хорошего мастера, преподающего танцы с мечём, быстрёхонько прерсёк противень, и ещё умудрился подпрыгнуть около противоположного края. Мальца подхватили рыцари, крепко, славно, конткретно, не давая расплести руки, понесли умащивать обожённые стопы бинтами.
Колдун чесал щеку. Щека была нема от страха.
- Да будь, что будет, - подумал колдун и с разбегу, всем правым боком, поскольку у него была правая толчковая нога, опрокинулся на противень, с той целью, чтобы как можно большее расстояние прокатиться в масле. Обожгло правое бедро. И ладошкой правой, когда он брался подтянуть тело к борту, животом перевалился через край. Обжёгся черезвычайно, но она не болела.
Когда колдуна сняли с противня. Правое бедро под тканью покрылось волдырями. Колдуна уронили под палы плащей и налили воды на дымящийся край одежды. Частично и рёбра саднили, но правое бедро жарело так, что ум отказывался работать.
Раймон стоял на коленях, ступни его были обмотаны. Колдун полулежал, опираясь на левое бедро, правую ногу сложил и держал за колено левой рукой, правой отрывал льняную ткань, чтобы воздух проходил к вспухшим волдырям. Уже не видел колдун двенадцать рыцарей, которые обязательно где-то тут, должны быть. Мальчик Раймон из Ле-Пюи, исскоса посматривал на колдуна, потного от боли, еле дышащего , горевшего яркими белками, в которых гнездилась боль. На Колостому посмотрел юноша, и не обожённые стопы стали беспокоить его, а заворажённая оторопь неофита. Колдун стал смотреть на мальца взглядом, источающим пренебрежение к мукам, попытался улыбнуться, исковерканно, принялся поигрывать желваками, дескать, не отрезан язык и то ладно.
Уберто Колостома: - Я, повелитель благородных святынь, копья, которым был сретен под ребро Спаситель наш Иисус Христос и тернового венца, магистр инквизиции Умберто Колостома, обладающий тайным именем Адонисек, при свидетельстве подданых мне царей Гогама, Фирама, Яфия и Девира, обращаюсь к тебе презренный раб Ирис Якуба Жменя, - готов ли ты принять на себя неопровергаемые обеты рыцаря и принести низвергаемые клятвы?
- ...
- Быть по сему. Вступающий в рыцари, Ирис Якуба, клянёшся ли ты отвергнуть от себя идолопоклонствои и клятвопродавство?
- Клянусь.
- Всякий облик зверя ли, птицы да не станет волновать тебя. Не преклонятся колени перед святынями языческими, ибо они есть человеческая тщета.
Клянёшся ли внимать слову Божьему, минуя другие препятствия и всецело уповать на него?
- Клянусь.
- Имя Всевышнего чти!
Клянёшся ли оказывать помощь братьям своим, страждущим, отчаившемся, приявшим страдания телесные?
- Клянусь.
- Хулу и поношения не помни.
Клянёшся ли выполнять уставы своего ордена, отрекаясь от оков стяжательства, мудролюбия, завистничества и бремени злата?
- Клянусь.
- Препятствуй соблазну, но страждуй святости!
Клянёшься ли забыть в дыме огня и пламени очищаемом преждние грехи и устремления плоти мятежной? растопчи дьявольский союз, плоти благоверных устремляйся.
- Клянусь.
- Нерушимый союз воли и духа своего заключаешь. И да пусть главы глав, главы истины, главы равновесия, трубных звуков, протяжного рыдания, главы ратных побед и обездоления, главы суда, милосердия, смыслы Священного союза и её тайны, чистые и нечистые. Все они призваны во свидетельство сего завета!
После этих слов, Умберто Колостома выхватил из костра полыхающий меч и дотронулся до правого и левого плеча Раймона. Колдуна передёрнуло от обжигающего жара раскалённой стали.
Стоявший во главе двенадцати, облачённых в бардовые плащи фигур, руками сбросил бушлат с лица, и в подёргивающихся перепрыжках костра предстал остальным лик Адемара Монтейского - Отныне ты освящён огнём и являешься рыцарем по духу и во плоти.
Раймон обернулся, колдун посмотрел изумлённо на Фульхерия, а у Фульхерия зачем-то задрожжали коленки.
Ровно ту-же процедуру провели и над юным Раймоном.
Колостома встал около Адемара.
Адемар - Теперь вы двое рыцари ордена Соломона и ангел Разиил, назначенный носить Высшие тайны да снизойдёт на бремя душ суетливых. Юд, соединившись с Хэй вместе порождает Вав. А Вав, соединившись с Хэй и есть вы двое, и всё, что внидет с Шайма шамаим от Юд,Хэй и Вав.
Адемар, обращаясь к Раймону и Ирису - Упорен молитвой лишь тот и рад, кто в стремленьях истины не знает преград. Кто может передвигать пространства и время душой, пускающей стрелами семя. Миры постигающий станами чувств пусть устрашится и падает ниц - пред ним пылающий куст. Всё сотворённое сад - есть Эхад. Осёл, беззаветно ступающий в пропасть, он разум свой полагает на путь. Не зная, что разум его, всего лишь мерцание сердца, в едином Творении суть! Так что ты стоишь, озираясь на звёзды, пытаясь в ладони свой разум привлеч. Тому, кто постиг тайны мира не нужно упорство, не нужно сомненье, не нужен и меч! Даже клинок, заточеный бритвой. Лишь страх перед Г-сподом и сила молитвы!
Раймон опять стал разглядывать угрюмо стоявшие столпы в багряных одеждах, вращая глазами.
Колостома Раймону - Всё прежднее, малец, ты оборотись от него. Постылый мир чудачеств и упование на сталь клинка. В новом поприще твоём нет больше места отъявленным поприщам, которые полны лукавства, только вера сугубая в душе твоей и воля постяжения истины должны сделаться рещающим служением жизни. Поэтому отдай меч, как символ старого мира, дабы воздвигнуть в душе храм истинной веры, отрекаясь от прошлых ошибок, сеящих тлен и раздор. На колени!
Раймон опустился на корточки и подполз к осстывающему медному противню, где ещё красновались некоторые угли и около деревянных козел, на котором стоял потивень, взял в руки меч Абраксас, выпрямился и с широко открытыми земками послушника. сдавшего свой первый экзамен, понёс Колостоме. Отдал главе инквизиции.
Колдун изумлённо посмотрел на Колостому - Как это, что за абсурд, этот меч, Абраксас, он, он ведь мой. Чё за ерунда. Меч это не Раймона! Слышите, чего я тебе, Умберто, говорю. Это мой меч. И мне его нужно отдать, вообщето...
Адемар Монтейский - Вот именно! Отдать и не сомневаться, что истинное ручение у Того, Кто Создал Всё!
В голове у колдуна застучали извлечения мыслей, которые могут разшевелить вежливую болтовню, и он начал говорить, смежаясь на уныние: - ну как-же это, ведь зачем мы столь долго терзали свою плоть, ведь я-же четыре года таскаюсь не известно зачем по прихоти Симонна мага и прихвостня его, этого белого колдуна Лавана, хотя кто кому прихвостень, это тоже необъяснимый взгляд, карающий пустыни огнём, и всё-же, какого, я простите, шмока, и не-не-не, ло-ло-ло, вы верните мне меч. Это и не меч вовсе. Эх. Твари чопорные. Так-же беспочвенно было-бы вам утверждать, что скоро без малого, ну уже порой. (язык колдуна стал языком белого вола)
Колостома - Меч приобщится к другим святыням, которыми обладает наш орден Соломона. Грешны дела и скверны, совершённые лезвием без веры. Стылая, холодная земля погребает бесславнных. До грядущего часа, вытащивший меч - идолопоклонник. Теперь будеть исправлена твоя душа, возьмёшь ты новый инструмент в руки твои, ибо кровь неблагородная, тяжко-грязная обрызгала наши глубницы, и от внешних определений избавит нас кошачий вой мыслей в твоей голове.
Колдун, заморгав от слёз глазами - Нет, нет, нельзя так, в мече скрыта...
Адемар - Вся власть мира? Всего лишь кусок метала и драгоценных камней.
Колдун, как обиженный ребёнок - Ручка то от сабли Данишменда Гази. Дух Святого Иссидора в ручке.
Колостома - Ты принёс клятву и стал рыцарем, протесты бессмысленны и теряют всякое уместие быть здесь. Уже отдал ты меч. Снесите его отдыхать в телегу, ты понял, наконц, кто ты есть. Пыль и прах. Вернись теперь, где пыли суждено.
Колдун - Но ведь не я отдал. Юнец. А где юнец этот Раймон???
А неутешительно было в тот миг осознать колдуну, что Раймон исчез. Этот мальчишка, брат Камилы де Ла,Круа, вернее он Камиле был вообще не братом. Отец Камилы Гуго Пейронский из ле-Пюи на самом деле был отцом Камилы, но развёлся с преждней женой, женившись на другой. Другая жена и родила Гуго сына Раймона.
- Но где-же мальчик?, - почувствовав тошноту и базальтовость в висках, промямлил колдун Жменя. Затем вялым можжевеловым кустом в зрачке перевёл взгляд на Адемара Монтейского и осунулся в морщинами. Края верхней губы, обнажающий клыки зверя, задрожали, а ноздри раздулись, ловя воздух перед прыжком - Меч мой верните ублюдки!
Колостома - Да будет он пердан земле красной как кровь. Взамен меча, которым владел ты до принятия святого рыцарского долга, да будет вручён тебе меч другой, открывающий ворота в смерть.
Колостома передал Ирису тот самый меч, которым несколько минут назад освятил колдуна в рыцари. Меч уже успел померкнуть от пламени, но всё ещё был горячим и обжигал ладони. Обычный меч.
Колостома - Имя твоему новому мечу "Конфутатис", что значит посрамление, да обрушится на врагов лазурный гнев.
Стоявший во главе полукруга из двенадцати рыцарей, облачённых в бардовые плащи, Адемар Монтейский - Орден Соломона приветствует нового своего члена. И все двенадцать рыцарей в грязно-бардовых балахонах закричали пронзительно: "Э-э-эт Шайма!!!" заглушив каскад ругательст колдуна.
Ирис Жменя, поняв, что в очередной раз попал из-за своей добродушной глупости в хитроумный просак, обречённо заявил - Беру смерть в свои ладони, дабы вы и потомки ваши жили, паскудники...
Примечания
Названия трактиров и постоялых мест: Закусочная "Лимон, нероль и бергамот" ; "Логово Святых Варфоломея и Аристарха-гелиоцентриста" ; яма "Отпетый нищеброд" ; Карчма "Куцая телогрейка" ; Забегаловка "Старая кляча" ; Таверна "Ликантропия зайчика" , Постоялый двор "Пучеглазый чернокнижник" ; Трактир "Кошачий трупик" ; Гостини(ш)ный двор "Пасхальная катавасия" ; "Внебрачные дочери Мардуки" ; Постоялый двор "Рыжий жиробес" ; Трапезная "Пустяки" ; карчма "Кузькин брат"; Таверна "Вёрсточки" ; Хорчма "Вихри и зипуны" ; Приют для странников "Мёд с касторкой" ; Чайная "Суетливый келейщик" ; Трактир "Без стука не входить" ; соседнее кафе: "Чесночница", бордель"каста блудниц", Изба "Под крылом озябшего дракона" ; Таверна "Циркуль Архимеда" ; "Душеварня" ; кантина "Скользский тип"; Гостеприимный двор "Облачный пастырь" ; Нескушный домик "Вдали от тёщь"; пансион "Кроткие яйца"; бордель "300 насильниц"; трактир "Каштановый сидр"; Столовальня "Помпушки у опушки"; ресторация "Приют контуженных"; Чайна-трапезная " стервятник"; Курултай "Мир-Махум"; Трактир для женщин "Пикантный обормот"; Вертеп "Егоза" ; "Фокусники затрпезные"; "Слепая кухарка"; "По-пластунски"; "Зяблокожие"; "Сотня глаз"; трактир "Ой люли-люли"; аптекарьская "Заклинатель вшей"; "Сел, Кемах, Солет"; "Капернаумские каллиграфии". "Киллейный затворник".
Отрывок из лекции Виген Артаваздовича Геодакяна "Эволюционная теория пола"
- Первичное соотнашение полов не равняется один к одному. Мужских зигот при оплодотворении яйцеклетки значительно больше. Без стрел влагалища не рождают. По разным иследованиям, у одних получилось 1 к 2-м, до 1 к 1,5. Мальчиков при оплодотворении зачинается в два-полтора раза больше чем девочек, но к рождению получается в среднем, что мальчиков рождается на 8 больше к ста девочкам, то есть 108 мальчиков на 100 девочек. ( процентарно явная некудесица) Примерно поровну, но мальчиков чуть болше. Остальные мужские зиготы (эмбрионы) не доживают до рождения (выкидыши, абортусы и пр.) X-X хромосома приживается лучше чем X-Y. Для этого важна война - освоение не территорий, а колличественное превосходство на данной территории разницы. Не каждая женщина решится вынашивать ребёнка от более сильного мужчины, однако к более похожей партии влечёт сознание удобных перспектив. Так и есть при оптимальных условиях. М-м. Смертность мужского пола и после рождения продолжается до естественной смерти. Для разных популяций наклон этой кривой смертности мужского пола разный, но примерно соотнашение полов такого, что для 80-85-ти летних людей, уже на двух женщин приходится один мужчина. То есть, при зачатии мужчин больше зачинается (два к одной), но при завершении человеческой жизни один мужчина к двум женщинам - в обратном направлении. И вот 3-я загадка тут была, почему женщины не рождают больше мужчин, если зигот мужских при оплодотворении всегда больше, как различие колличества полов зависит от разных внешних факторов. Зачинается в два раза больше мужского пола, рождение вполне расходует энергию для появления мужчин и женщин. К концу жизни становится в два раза больше женского пола. Зачем-то эта корреляция нужна. В Европе, в средние века наблюдали, что наступают холода, повышается рождаемость мальчиков. Через некоторое время наступают жаркие времена (Зачинается всегда больше мужских эмбрионов, но не рождается. Засуха, неуражай, болезени сельхоз. культур) опять повышается рождаемость мальчиков. И от холода, и от жары повышается рождение мальчиков. Затем выясняли зависимость соотношения полов от возраста родителей. Чем старше родители, тем меньше шансов завести мальчика. (факторы внешней среды улучшаются, продолжительность жизни растёт и колличество новорождённых мальчиков падает, сравнивается с новорождёнными девочками. А Пожилые мужики тянутся к молодым девушкам, поскольку в сознании - красота молодых девушек выгодней перед падением шанса фертильности) У молодых родителей рождается больше мальчиков, с возрастом всё меньше. Неожиданно исследования в Кембридже показали, что у родителей, занимающихся точными науками, колличество мальчиков рождается больше, чем у гуманитариев. (Гуманитарии не склонны к упорядоченному расписанию дня, могут работать по-ночам, вступают преимущественно по аморальным причинам в половые связи, в том числе и с физиками, при этом жёны физиков, чаще идут на контакт с гуманитариями по соображениям гуманитарным. При этом общие сексуальные связи в разных группах показывают редкие сексуальные связи у жён физиков с другими физиками, нежели более частые сексуальные контакты жён гуманитариев и с физиками, и со своими мужьями). То, что работник ЖЕКа уверен в собственном оплодотворении, не говорит вовсе, что жена работника ЖеКа не может уйти от него, вместе с детьми и аллиментами. У лётчиков высотной авиации девочек рождается в ПОЛТОРА раза больше, чем мальчиков, у анастазиологов почему-то, у водолазов тоже самое. (Жёны дальнобойщиков рождают больше мальчиков. Поскольку ждут, иногда и не ждут, и трахаются с другими мужиками, но в общем колличестве - это малый перевес) Жёны летчиков в мужской военной части ограничены моральными границами, но не колличеством мужчин в военной части. Во время длительных войн, почти во всех воюющих странах с момента объявления мобилизации (!), растёт рождаемость мальчиков. Это явление даже в статистике получило название - "Феномен военных лет". Вот такая загадка. Повышение смертности мужского пола и повышение рождаемости мальчиков.
Десятое правило - экологическое правило дифференциации полов. В чём суть? Если численность особей популяции : "N"; дисперсия разнообразия: "S"(Сигма); а средний генотип популяции "X". При раздельно-полой популяции получаем фактически две популяции, мужскую и женскую. "N" для мужчин, делённое на "N" для женщин, это будет ничто иное как соотнашение полов. "S" (Сигма) для мужчин разделить на Сигму для женщин - получаем дисперсию полов. И тоже самое: "X" мужчин делённое на X женщин - это будет половой деморфизм. Соотношение полов, дисперсия полов и следствие - дискретные проявления половых признаков. Можно вывести для всех особенностей интегралы. Так вот, экологическое правило связывает условия среды с одной стороны, с другой стороны с пластичностью вида. Эволюционная пластичность зависит от этих вличин. Чем больше разнообразие между мужскими и женскими особями, тем пластичней популяция в различных условиях. И филогенез. Мужская "XY" половая хромосома очень рентабильна к изменениям окружающей среды и реагирует авангардно к накоплению изменений, а затем передаёт накопленные изменения, способствующие выживанию вида женской хромосоме. Тамар пришла к Иакову. У Иакова - Иуда фаворит. Иуда не хочет, чтобы накопленные гены передавались Тамар. Тогда закреплённые гены говорят Иуде, что не возможно передать их в чётко окружённой среде. Можно передать девушке, а в следующем гены попупляции, в соответственно нижней фазе разброса ген, когда дети этой девушки должны будут вступать в закреплении генетической лояльности, которая и есть переступания запрограммированной цели, могут определить припосабливаемость к конгурентой среде. Таким образом колличество мужских особей, приспосабливающихся к изменениям окружающей среды, должно быть больше, чтобы вариативность приспосабливаемости могла отсеять ненужные изменения и сохранить нужные. А женский пол в этом процессе на начальных этапах вообще не участвует, находясь в арьергарде изменений, сохраняя при этом численность популяции, и возможность воспринять уже готовые, полезные генетические изменения. Один выживший - на многих. Один понравившийся - всем. Все женщины должны быть блядями. В оптимальных условиях среды уменьшается рождение мальчиков (они просто не нужны в таком колличестве, хватит и одного, чтобы десяток-другой баб оплодотворить), больше девочек рождается, уменьшается дисперсия(различия) и половой деморфизм. А в экстремальных условиях они меняются в обратном направлении. Больше мальчиков, больше дисперсии и женщины становятся более женственными, а мужчины более мужественными. Расходятся они. (Примером может служить, как после Великой Отечественной войны, женщины в России стали более красивыми, чем в странах Европы. Вызывает это общий подъём несуразазности. Затем выработку общего генофонда, с участием европейских генов. Там, где авангрдные гены волиатильны) Во всех экстремальных условиях растёт смертность мужского пола. Нестабильные изменения среды влияют на смертность мужского пола (войны, болезни и т.д.) и одновременно повышается рождаемость мальчиков. Это значит, что если адаптация к внешним условиям идёт через мужской пол, нужно повышать оборачиваемость самцов. Постоянно обновлять их. Старые пусть раньше мрут, а молодые больше учавствуют в соприкоссновении с экстремальными факторами окружающей среды. Поэтому не говорят: "Благословен Г-сподь, Творитель миров, что создал меня мужчиной", но говорят "Барух Ата Ад-онай Мелех хаолам шело асани иша" . Фиксация необходимых ген происходит в таких участках, где значимость обоих полов важна для продолжения жизни всей популяции.
Когда демографы пугают повышением смертности, они при этом не обращают внимание на то, что одновременно повышается рождаемость мальчиков, а значит, впоследствии колличественное оплодотворение женщин, и это необходимое условие. То есть, если понижать смертность мужчин, то этим мы будем тормозить естественную эволюцию, потому что все новые изменения для популяции накапливаются в Y - хромосоме. (Нельзя препятствовать компенсации, лучше устранять сами условия, а не условия, заложенные Всевышним, Творителем миров, в Его Творении - человеке. Брух Ха-Шем) Пойдёшь на право - смерть, пойдёшь на лево - хуже, пойдёшь прямо. Но не оставаться же на одном месте, адреналин вскочит.
Чем больше родится мальчиков, тем через несколько лет будет больше мужчин, а значит возникнут новые способы борьбы с экстремальными условиями среды, и новые изменения проникнут в общую популяцию. Но в эти несколько лет действует среда. Чем экстремальней среда, тем меньше остаётся мужчин. Чем меньше мужчин, тем более застойная популяция станет. Существует некая отрицательно-обратная связь. Если понижается колличество мужчин, повышается колличество рождённых мальчиков. Если понижается рождение мальчиков, повышается колличество мужчин. Популяции необходимо поддерживать среднюю величину между полами на оптимальном уровне. Ну - это понятно! Работаем-работаем, и ещё раз работаем, что-бы сесть на одном месте и оказаться один на один перед вечностью. Возникает вопрос: А как это регулируется? Ну начинается, допустим война, мальчиков рождается больше. Почему женщины вдруг начинают рождать больше мальчиков? Что это: коллективное бессознательное Юнга, или какие-то "неопознанные" силы действуют? Нет! Гениальность Творения, Барух ха-Шем, Мальхуто меолам веад холам, заключается в следующем. Пары зачинают ребёнка. Кто родится у данной пары зависит от супругов(генетические предрасположенности, возраст, среда, частота половых контактов). Следовательно нужно найти ту связь, звено (механизм), который информацию о состоянии популяции передаёт каждому участнику размножения. И оказалось, что таким звеном служит интенсивность половой деятельности. Частота сексуальных встреч. Если, к примеру, султан имеет много жён, то интенсивность половой деятельности у султана очень высока, а у жён очень низкая. И во всех исследованиях гаремов, показано, что мальчиков там рождается гораздо больше, чем девочек. В моногамных отнашениях интенсивность для обоих полов примерно одинакова. При оптимальных условиях рождается мальчиков примерно столько-же, сколько и девочек. Если наоборот полиандрия: одна женщина и много мужчин, тогда обратная ситуация, девочек больше рождается, чем мальчиков. Таким образом, при экстремальных ситуациях, когда мужчин забирают на войну, или голод уносит много мужчин, потому, колличество половых связей у оставшихся женщин снижается, вследствии чего женщины, которые редко имеют половые связи, имеют больше шансов родить мальчика, чем те, которые имеют очень частые сексуальные контакты, для востановления численности, дисперсии и полового деморфизма популяции. Ещё раз, для уточнения: Если нужно востановить колличество популяции, достаточно несколько самцов и много самок, которые будут рожать больше мальчиков. Если нужно качество, то выжившие и приспособившиеся самцы должны передать вариации ген лучшим самкам. А если нужен ассортимент, то тогда определённые группы, независимо развивающихся популяции должны не смешиваться, устраивая экстремальные условия сами, для соревнований. Вот и весь механизм. Вывод для тех пар, мужчин и женщин, которые планируют завести мальчика и зачастую прибегают к помощи всяких шарлотанов, колдунов и советам сексапатологов, типа держать мужику текстикулы в холодных средах - чушь всё это в процентном соотношении для одного правила, заложенного Всевышним в генетику Его творения - человека. Реже, просто должна баба сексом заниматься, тогда включается механизм востановления популяции за счёт рождения мальчиков. Посты соблюдайте, религиозные праздники, следите как за своим огородом, чтобы козы и козлы не вытоптали посаженное, так и за полем своей жены, чтобы никто не воспользовался ей. А мужикам, которые не женатые дам совет: Стерегитесь блудниц, зазывающих легко тебя на своё ложе, работниц культуры, писательниц всяких и прочих тварей с богатым воображением и влагалищем, которое никогда не говорит "Довольно". Чем меньше будет девушка иметь половые связи - тем больше шанс ей родить мальчика. Напротив, если хотите, чтобы больше девочек рождалось - устройте промискуитет. Численность популяции увеличится, но качество - нет. Погибнет такая популяция. Её место займёт более лучшая. На единственном эксперименте мною было проверено, что если к тебе подходит баба, и говорит, что у неё пол года секса не было, то при всех её беспорядочных связях до этого, и двух, рождённых от разных мужей дочерях, от меня она зачала мальчика. Правда в жёны я её так и не взял, и она сделала аборт на четвёртом месяце, но тут ведь ничего не поделаешь - смертность мужского пола должна поддерживать чистоту самой поппуляции.
-
Иуда - Сжечь её! сжечь.
Ерешкагиль: - Да, верно говорит самый челоек на нашем стане. Сжечь блудницу. Приблудила живот, а её и Шеле обещали. Да не бывать такому, Кто её прорву знает, чужчанка она, чужичка, знать нашла прибежника, какова жена из неё будет? Скажите девы праведные, каковая из неё будет меж нами?
Иуда: - Приблудила
Все остальные: - Приблудула,
Нэйкил, жена сына Дана бросила тряпку в лицо Тамар. Тамар отбросила тряпку и стала смотреть на всех так, будто правда в ней.
Зелфа, уже не сломлённая ветрами, старая и очень красивая: - Вы кого хотите сжечь?
Тамар - Меня, меня хотят сжечь, чё не видешь старуха? Как там тебя зовут?
Зелфа - За блудничество?
Тамар: - За это.
Зелфа: - Ты сама знаешь, какой приговор тебе будет дан. Знаешь сама, что мы сделали с Балой, но ты больше согрешила. Бала не так как ты думала. Она в чужом стане прибывала, а ты в нашем.
Все: - Сжечь её в огне.
Иуда Шеле: - Принеси финиковых дров, на этом сожжём твою будущую жену.
Тамар: - Вы хуже льва, тот ест и не портит своих львиц.
Зелфа: - сожгите её, ещё какой-нибудь твари не хватало. Не бери Шела в горстку свою сжигаемое - это тлен. Не тебе...
Тамар: - Меня взяли, вот здесь, перед вами. Все платья сниму, что мне отец подарил - вы их просите? Ну жгите, беременную сожги Зелфа. Старая ты хотя и прихорашиваешься, я ещё родить могу
Притащили коряги от финиковых пальм, долго разводили костёр.
Иуда Шеле: - Какая упорная особа, прикинь, была -бы тебе женой. Но я тебя увёл от всех напастей. Мой ты, одинёшенек. Смотри как чертят круги. Сожгут блудницу. Ну так нужно. Непонятно с кем блудила, не из нашего рода понятно, тварь, ещё хотела прибиться. Боюсь, может чего-то, а сжечь за безчинство, за прилюбодейство, за тайные её желания. Сожгём.
Тамар заломили руки и привязали скрученными пальмовыми жгутами к костру.
Иуда - Готово.
Еришкагиль Зелфе уничтоженно: - Как там - ша, пусть пламя пылает. Кто нас пустить в шатёр после этого, мы-же девки, ты не думала.
Зелфа: - Всё ты Еришкагиль делаешь похожим на бурю.
Девки: - Может пальмового масла нальём?
Зелфа: - цедек-цедек , во-во, пусть заполыхает блудница! Немного дам. А она должна повинна за отцов, которые нас отдали не имея чести?
Еришкагиль: - За этим что?
Гордый Нефаллим: - Давай послушаем , что она скажет в своё оправдание.
Зелфа: - Горловатый ты стал, не твоё это дело, а Иуды, он вернёшенько дело знает.
Тамар: - Да чё вы меня крутите, посмотрите чья печать.
Зелфа: - принесите-ка.
Еришкагиль: - дай мне посмотреть.
Тамар: - А посох твой, Иуда, который ты оставил при двери, в Сартеве, где со мно лежал, там и лежит, оставил ты всё во мне.
Еришкагиль - И семя небось?
Зелфа: - Тихо-тихо, печать я спрячу, не имеет ничего печать.
Все: - Так Иуда её трахнул чтоли? Ну Иуда, ай да бороду отрастил. Невестку! Прохиндей
Мужики: - А каков, ещё стесняется. Правильно, чё бабе жить без шмока.
Еришкагиль: - Успокойтесь, она сама виновата.
Иуда стесняясь: - Покажи печать Зелфа.
Зелфа - Вон к Еришкагиле обращайся .
Иуда - Моя она.
Все: - И посох он, верно в ней оставил.
Зелфа - Может завтра получишь печать, но не сегодня, женское это дело...
Иуда: - Не жгите её она права, беременную жгёте, разбирай финики. Разбирайте Финиковыя пальмы, разлагай костёр, нареку тебя Тамар, но больше не делай блудского промысла, со вдовами селись.
Все угрюмо разошлись, каждый думая по-разному.
* * *
Спасибо за чтение
Вернуться к книге