Обложка Когда я воскресну

Когда я воскресну

Геннадий Тарасов

0% прочитано
Стандартный
Геннадий Тарасов

Когда я воскресну

Глава 4. Пахинич

Пахинич крут, хоть и стар.

Сколь стар, столь и крут колдун Пахинич. Все это знали.

И все же в текущий эол времени более справедливым выглядит следующее утверждение: как ни крут Пахинич, еще больше он стар, и старость его скрипучая уже начала смыкаться с баснословной древностью. Дело его жизненное многотрудное следом за телом дряхлеющим медленно, но неумолимо подползало к концу, к могиле.

Он давно уже не выходил из дому, и не принимал никого у себя. Впрочем, Пахинич так давно выстраивал между собой и миром стену, что никто уже и не пытался до него достучаться.

Пахинич был колдуном на сохранении – старался делать меньше движений, чтобы не усугубить ситуацию, не сбить сердечный ритм или не порушить дыхательную функцию. Жалкое для колдуна состояние, жалкое. Поскольку преемника он себе не воспитал, и никаких изменений в этом плане не предвиделось, он перешел в режим сбережения энергии, экономил жизненные силы, полагая, что это позволит ему прожить еще какое-то время. Какое-то, значит, долгое. Он не надеялся договориться с судьбой, так как знал, что это невозможно. А вот перехитрить ее, очень даже рассчитывал. Хитрости за долгие годы жизни он накопил в себе мно-ого. С избытком.

Пахинич колдун хитрый и коварный. А жил он в Суземщине, хитро устроенном, как он сам, городке с пригородками. В большом добротном деревянном доме жил, поставленном на центральной площади посёлка в те времена, когда не перевелись еще мастера и умельцы такие дома ставить, и бродили их по округе целые артели, напрашивались на работу. Дом Пахинича самый большой в городе, и он больше напоминал крепость, или замок под шатровой кровлей. Узкие окна, похожие на бойницы располагались высоко над землей, камнем не докинуть, с высоты такой и вся Суземщина, и даже краешек Манойлова лога отлично просматривались. А ещё видны были из окон дома Пахинича синие горы со снежными вершинами, которых никто иной окрест не видывал, а в иные дни море-океан необъятный. Все время просиживал Пахинич в кресле у окна, как будто из-за тех гор да из-за того моря ждал колдун известий, никак дождаться не мог. Каких известий ждал старый, нам не ведомо, но предполагать и догадки строить мы, конечно, вольны разные.

Жил в доме Пахинич не один, а был все время с ним рядом верный слуга его Набока. Хотя, если разобраться, Набока был ему куда больше, чем слуга. Когда-то давным-давно вытащил Пахинич тогда еще пацана из какой-то передряги. Выдернул его из рук то ли простых разбойников, то ли лебоев, то ли самой семейки Смерть. Спас, коротко говоря.

Спасти то спас, а вот выправить ему помятый да поломанный бок не сумел. Так и остался малец кривобоким. Имя его прежнее давно забылось, стал малец зваться Набокой, и оставил его себе Пахинич в услужении. Парню с таким изъяном да с такой крабьей походкой все равно нигде жизни не было. Ну, а для колдуна такой прислужник, и обязанный ему жизнью и с изъяном – самое то.

Набока служил Пахиничу верой и правдой. Соответственно, и Пахинич ему доверял. До такой степени, что хотел даже сделать его своим преемником. И даже пытался, и не один раз принимался за его обучение. Но к колдовскому искусству оставался Набока совершенно невосприимчивым. А и то, достаточно на его рябое да блеклое светлоглазое лицо взглянуть, чтобы понять, что так оно и должно быть, и будет. Но Пахинич надеялся, что уж ему-то удастся этот необъявленный природный барьер преодолеть. Не удалось.

Зато обладал Набока другим талантом. Его истинным призванием были ножи. Не было в округе мастера лучше, кто превзошел бы его не только в изготовлении, но и в управлении с ножами. Много, много выше знаменитых кизлярских финок ценились набокины ножики. В немалой степени потому, что были куда более редкими. Ведь делал их Набока немного, и в каждый вкладывал частичку своей кривобокой души. Поэтому ножи у него получались отлично закаленными, крепкими, юркими, звонкими, с непредсказуемым характером. Но надежные. А железо для них, сказывали, Набока где-то в Мануйловом логе брал, вот что самое главное.

Пахинич не возражал против такого побочного промысла своего слуги, и даже разрешил ему организовать в доме небольшую мастерскую с кузнечным горном. Сильный огонь иной раз и самому колдуну бывал нужен.

Куда бы ни приходил Набока, всегда у него на поясе в кожаных ножнах висел его лучший нож. И еще два, а то и три клинка спрятаны за голенищами сапог да под одеждой. В любой момент был он готов выхватить клинок и бросить его во врага, личного или врага хозяина. Как мы уже сказывали, равных ему в метании ножей не было. Точно молнии сверкали они в воздухе и всегда попадали в ту самую цель, которую кривобокий метатель наметил.

Слуге Пахинич доверял во всем, как самому себе, это правда. А ножей его не боялся, поскольку надежно защищен от всякого внешнего воздействия заклинанием. Однажды, чтоб показать свою неуязвимость, ради испытания, он заставил Набоку бросить в себя нож.

– Ну, давай, давай! Метни в меня свою железку! – говорил он ему с задором. – Посмотрим, чего они стоят, твои ножи.

– Как можно, хозяин? – отбивался Набока. – Не могу я на такое пойти! Блялюли, не могу!

– Кидай! Говорю! – настаивал колдун. – А откажешься, я тебе другой бок сомну-поломаю. Будешь со всех сторон кривым.

Конечно, такой угрозы Набока снести не мог. Потому достал нож и, попросив судьбу защитить его, метнул. Раздался звон, будто в фарфоровую чашу ударили серебряной ложкой, только громче, и Набокин нож исчез, растворился в облаке синего дыма.

– А-ха-ха! – смеялся Пахинич злорадно. – А-ха-ха!

Набока изумленно хлопал глазами.

– Да как же такое возможно, хозяин? – вопрошал он. – Как же это? Блялюли! Ведь железо?!

– Ну, теперь сам видишь, – отвечал, отсмеявшись, колдун, – что против меня ты со своими ножами ничего не можешь? Вот то-то. Запомни это. И не замышляй даже.

Набока бросился колдуну в ноги.

– Помилуй, батюшка, я и не замышлял против тебя никогда. Как можно! Да я жизнью тебе обязан! – причитал он.

– Вот и помни об этом! – еще раз сказал Пахинич со значением и потряс перстом. – Помни!

– Помню, хозяин! Блялюли, помню!

Доверяй, но проверяй, так это называется. Нет, Набоке колдун доверял, тем не менее, в последнее время, ввиду усугублявшихся личных обстоятельств Пахинича, отношения между ними становились несколько напряженными.

Старому Пахиничу вдруг втемяшилось в голову, что слуга задумал против него недоброе, а именно, замыслил похитить его знаменитую Черную книгу. Будто бы подкупили того и заказали ему гримуар выкрасть. Нет, колдун и сам понимал, что чушь это полная, что не способен Набока на такое злодейство, но мысль ядовитая, проникнув однажды в старую голову, уже ее не покидала, и буквально разъедала изнутри, отравляла жизнь.

Мнительность, как ревность – нет от сего яда спасения.

Пахинич был настоящим чернокнижником, и он владел настоящей Черной книгой с черными листами, в которую белыми буквами собственноручно записывал заговоры, чары и ритуалы на все случаи жизни. Читая книгу, и делая все по писаному, можно было даже вызвать демонов или поднять мертвых из загробного мира для выполнения разных каверзных заданий. Местные лембои для этих целей не годились, потому как по контракту служили другому господину. Для каждого дела в книге имелся отдельный раздел, из которого нужно было почитать вслух для исполнения нужной работы. Дух являлся и делал все, что от него требовалось. Чтобы отослать духа назад, следовало почитать тот самый заговор, но задом наперед. Вот этим Пахинич всю жизнь и занимался. Подчиняясь воле колдуна и силе заклинаний, духи, бесы и прочие нечистые сущности делали для Пахинича разную грязную работу, причем бесплатно. Но никогда от платы они не отрекались, а все запоминали, всему вели счет, и только ждали случая, когда смогут с чернокнижником поквитаться и сполна взять с него свое. И чем ближе подступал момент рассчета, когда все эти бесы, не сдерживаемые более ни страхом, ни чем иным, обступят почившего чернокнижника и потребуют с него должок, тем невыносимей становилось существование колдуна. Эта картина, это видение расплаты, ночью и днем, сделалось для старца настоящим кошмаром, его неотвязным преследователем.

Должок!

Это слово звенело в ушах и висело в воздухе вокруг него, заставляя постоянно испуганно озираться. В такой нервной обстановке и до невроза недалеко. Он, собственно, неврозами и страдал, то вздрагивал беспричинно, то потел на сквозняке, то бился на жаре в ледяном ознобе.

Зачем он приплетал к Черной книге своей еще и Набоку, не понятно. Наверное, мнилось ему, что слуга тоже желает ему отомстить, – за то, например, что бок ему не выправил – и потому станет нечисти против него помогать. Ну, правда, с ума сошел, старый! Поддался сладким речам и ласковым объятиям маразма. Так или иначе, Книгу он в последнее время из рук вовсе не выпускал, и даже в кресле у окна он сидел на ней, сунув под подушку. Книга от такого обращения, конечно, страдала, но Пахинич на это внимания не обращал. Знал, что Черную нельзя уничтожить, ни разорвать, ни растрепать, ни даже сжечь. Главным для него было другое – чтобы Книга не попала в чужие, враждебные руки. О, в этом случае ее всю, каждую запись можно обратить против него.

Вот такая обстановка сложилась в доме Пахинича, когда Мина и Иши, шагнув в дверной проем из гостиничного коридора, оказались на его крыльце. Подозрительность хозяев и тревожное ожидание беды, казалось, проступали сквозь крепкую дубовую дверь. Это томительное предчувствие несчастья довлело надо всем и захватывало, казалось, вот-вот что-то случится.

– У-у-у, как здесь все запущено, – сказала Иши, хмурясь. – Напряжение зашкаливает! Чувствуешь?

– Чувствую, – подтвердила Мина. Она все к чему-то принюхивалась и кивала словам сестры в подтверждение. – Но, может, мы как раз вовремя? Чтоб разрядить ситуацию немного?

– Может. Лишь бы старый не сорвался, не начал истерить. Давай так, говорить я сама стану, а ты стой за мной и смотри в оба. Чуть что, сразу укрывай.

Мина вместо ответа снова кивнула. Защищать младшую удел старшей. Она себя иначе и не мыслит, поэтому сосредоточенна и строга.

– Хорошо, – подытожила Иши. – Тогда, вперед!

Она взялась за тяжелое железное кольцо на двери и трижды постучала: тук-тук-тук.

Дом загудел от того стука, точно пустой деревянный сундук, – кабы такие огромные существовали – глухо и протяжно. А когда гул унялся, все звуки, до того доносившиеся до слуха, разом стихли, и дом с обитателями внутри будто присел, насторожившись. Никто не шевелился и не отвечал с минуту, или две. Ну, время в Суземщине течет по-своему, так что, сколько прошло на самом деле, сказать затруднительно. Иши показалось, что долго, что можно было бы уже и ответить. И она потянулась к кольцу, чтобы постучаться снова, когда в окрестных дворах во всех сразу вдруг завыли собаки. И туча воронья, поднявшись невесть откуда, потянулась над городом низким летом в сторону Мануйлова лога. Вот прямо не было никаких ворон, а тут – целая туча. Странно! И тревожно.

Тогда со стеклянным звяканьем и дребезгом распахнулось оконце в горнице наверху, и старческий петушиный голос выкрикнул в него:

– Кто там хозяевам покоя не дает? Кого мурин-чертяка принес?! Эй, вы, там! Мы вас не знаем, мы никого не ждем! Проваливайте себе по добру, по здорову! Идите, идите! А коль дорогу позабыли, то и подскажем, и укажем!

И старец закашлялся сухонько: кхе, кхе, кхе!

– Совсем, похоже, Пахинич немощный стал, – шепнула Мина, тревожно озираясь на стаю воронья над головой.

– Притвора, – прошептала в ответ Иши. – Плут. Это для нас концерт. Не верь ни одному его слову, ни одному жесту. Сил у него еще полно, если соберется, может выдать целую бурю. Он все еще опасен, Мина, не расслабляйся. – И закричала в ответ, туда, в окно: – Встречай гостей, Пахинич! Ты нас не ждал, а мы вот они! Сами пришли, без мурина некошного, без лантуха, без никого! Открывай замки, Пахинич, снимай запоры! А порты натягивай, если без них еще!

И она задорно подмигнула Мине.

Иши первую скрипку сегодня играла.

Как гром, прогремели ее слова и, как случается после грома, в доме снова всё притихло. Но уже в следующий миг из горницы наверху донесся радостный и даже торжествующий, с повизгиванием, хриплый петушиный крик колдуна:

– Ой! Неужели сами сестры Рассветовы-Закатовы, девы Самоцветовы в гости пожаловали?! Поверить не могу!

– Ну, насчет дев ты, старый, погорячился, да и вообще, так нас давно уже не зовут, не величают. А в остальном все правильно, узнал! – отвечала Иши. – Открывай, старый чароплёт! Пускай в дом гостей.

– Девы, в смысле, девки, – пояснил Пахинч насмешливо. – Для меня теперь все девки, только я уже жених никакой, кхе, кхе. Открывай, блялюли, запускай гостей! – Это Набоке он команду дал.

И вот уже загремели, открываясь, запоры, завизжали, откатываясь, засовы, и массивная дверь степенно растворилась, распахнулась. Набока, кланяясь, отступил в сторону, пропуская гостей в прихожую. Его рябое лицо улыбалось.

– Набока! Ты, что ли? – удивилась, узнав слугу, Иши.

– Я, барыня, кому ж еще быть! – обрадовался признанию Набока и еще шире заулыбался, округлился лицом, как блин на масленницу.

– Да какая я тебе барыня? Что ты! – махнула на него рукой Иши. – Зови просто, Эвелина Висбальдовна, так меня теперь величают. Выговоришь? Ну, не сразу, потренируйся и все получится. А это Нина Федоровна, сестра моя. Помнишь ее?

– Вестимо, помню! Как можно вас забыть, барыни!

– Ой, порадовал! Я – мы – рады видеть тебя, Набока, в добром здравии. Столько лет прошло, а ты как огурчик. Молодец! А хозяин что? Совсем плох?

– По разному бывает. Но нынче, блялюли, тьфу, тьфу, весел. Вам обрадовался и полегчало мольфару.

– Что ж, хорошо. Веди к нему!

– Пожалте, – Набока, раскинув рукой плавно, указал на лестницу.

– Этого тоже опасайся, – шепнула Иши сестре на лестнице. – Не зевай, может метнуть.

– Что метнуть?

– Нож! Набока знатный метатель ножей. Только и ждет знака от хозяина.

Воздух в горнице, вопреки ожиданиям, не был ни затхлым, ни спертым, видимо, оконце открывалось здесь регулярно. Тем не менее, запах встретил гостей довольно специфический. Они точно в мавзолей вошли, в гробницу. Неистово пахло древними мощами, бальзамирующими ароматными маслами и составами, и травами, пучки которых свисали с потолка вдоль всех стен. А кроме трав больше в комнате ничего не было, только большой стол с трехглавым бронзовым подсвечником посередине, да несколько стульев. Ну и Пахинич в кресле у окна.

Но вот окна были необычные, высокие, узкие и стрельчатые. Из цветных стекол, синих, желтых и красных, набранные. Непонятно, кто в русской глубинке такого фасона окна соорудил. Благодаря тусклому «второму свету», царил в комнате полумрак. Одинокий жёлтый луч из приоткрытой створки падал наискосок на пол, будто полупрозрачной шторой разделяя комнату на две части. Гости были перед лучевой ширмой, Пахинич – за ней. Чтобы разглядеть его там, надо было присмотреться и привыкнуть к обстановке. Все выглядело довольно мрачно, даже жутковато. Но Пахинич веселился.

– Красавицы! Все такие же красавицы! – встретил он сестер радостными возгласами.

– Ты, Пахинич, и сам молодцом выглядишь! Бодрячок!

– Да! Какое там! – хозяин вяло отмахнулся рукой. И тут же печально нос свой, большой и крючковатый, повесил. – Не рассыпался еще на косточки, и то, слава Богу!

– Какому Богу ты молишься, Пахинич? Назови, кто столь бережно тебя сохраняет?

– Это я так, к слову. А вообще, сам себя не соблюдешь, никто настаивать не будет. И помогать, этавот, не станет. А ты все такая, остра на язык, как и прежде? И сестра все так же отмалчивается.

– Так мы тоже блюдем себя, Пахинич. Больше некому.

– Вот и правильно! Вы присаживайтесь, да сказывайте, зачем пожаловали. Ведь не ради того, чтобы старика проведать, верно? Хотя могли бы и запросто захаживать. Я вам рад, рад...

Иши села на стул напротив колдуна, а Мина встала у нее за спиной и положила правую руку ей на левое плечо. Как перед фотографом. Вся – сосредоточенность и внимание. Замерла в ожидании вылета птички с любой стороны. Рука ее дрожала от предчувствия и легкого ощущения опасности, и она сжала плечо сестры, чтобы унять эту дрожь. Когда Набока по знаку хозяина и с недовольным видом, пробормотав свое «блялюли», вышел из горницы, разговор продолжился, но никак не раньше.

– Чем меньше ушей, тем лучше, – проговорил ему вслед, но обращаясь к девам, Пахинич. – Всегда так было, так и будет. Хоть я Набоке доверяю, как себе самому, но лучше пусть постоит за дверью. Вас же двое, суть, одна. Ну, сказывайте, с чем пожаловали.

– Имеем мы к тебе предложение, Пахинич, – начала серьезный разговор Иши.

– Так, а чем я могу вам услужить? – вздохнул старец. – Теперь-то, в моем состоянии крайней дряхлости, и немощи, уже, пожалуй, ничем. И рад бы, но...

– О твоем состоянии и речь. Прости, чародей, но никуда от этого не деться. Помнится, одно время ты все искал себе приемника. Преуспел ли ты? Может, мы чего не знаем?

Пахинич тяжко вздохнул.

– Было дело, да, значицца, не выгорело. Вам-то что до того?

– А вот что. Мы имеем кое-кого в сем качестве тебе предложить.

Пахинич с деланной, показной радостью всплеснул руками.

– Неужели! Неужели сами решились принять мое предложение?

– Не мы, Пахинич, не мы! На это не надейся.

– Все-таки, нет? А что так? Жаль, между прочим, да! Из вас вышла бы непобедимая и сокрушительная пара колдуний. Верьте мне. Тандем – сила! Зря, зря вы талант свой губите. Но еще не поздно, не поздно... Вы по ускоренному курсу у меня пойдете...

Пахинич буквально поедал глазами гостий. Он всегда любил красивых женщин, особенно по молодости. А скольких залюбил до смерти! О! Не счесть! И все ненасытному мало. Потому, говорил, что женская красота и сладость прибавляют ему колдовской силы. Особенно, если ведьмочка попадется. Может, так оно и было, но это все в прошлом, теперь – только посмотреть. Да и то, комета Галлея чаще позволяет взглянуть на себя с земли, чем красавицы в дом Пахинича захаживали. Он уже и забыл, когда такое в последний раз случалось, потому так и возбудился. Думал, хоть погляжу на них, авось, легче старику на пару деньков станет.

Мина с Иши, к слову, не любили его в основном за то, как он к женщинам относился, и что с ними вытворял, любовь и радость превращая в смерть и горе. Никогда не стали бы они помогать чернокнижнику, избавиться от посмертных страданий, совершенно, по их мнению, заслуженных, если бы не эта ситуация с Нетроем, и необходимость его вызволить. Потому о чувствах своих помалкивали.

В те времена, о которых напомнила старцу Иши, Пахинич активно искал преемника, которому мог бы передать свои колдовскую силу и искусство. Но таковой человек все не находился, и не потому только, что никто не подходил на роль, но и во многом благодаря дурной славе колдуна. Ни одна душа не хотела с ним связываться, потому что все знали – обманет, использует и погубит. Вот тогда обратил свой взгляд Пахинич на сестер Рассветовых-Закатовых, как он их величал, поскольку основной их заботой тогда было встречать рассветы и зажигать закаты. Они только обосновались в этих местах, и Пахинич рассчитывал, что девиц будет легко провести посулами и обещаниями.

А кто сказал, что женщина не может наследовать колдуну? Нигде такого не сказано, и в книгах подобного не писано, потому что в корне не верно. Из женщин получаются отличные, выдающиеся колдуньи! Пахиничу такие, кстати, пару раз встречались.

Так вот, Мина и Иши решительно от притязаний Пахинича отказались. И, чтобы пресечь его дальнейшие поползновения, ушли с гор в гостиницу, ее тогда как раз построили. И уже оттуда они продолжали исполнять свои обязанности. Благо, из коридора гостиничного можно попасть куда угодно, а на вершины Мянь-горы и Ишь-горы и подавно, туда путь для них прямой и самый короткий.

Пахинич тогда обиделся крепко, и обиду затаил. Потому в том числе и возрадовался приходу сестер, подумал, судьба сама дает ему шанс мстительность свою потешить. Ну, а там, глядишь, заодно еще и проблема решится.

– Что теперь вспоминать, – сказала Иши. – Каждый сам выбирает себе судьбу. Нам с Миной наша нравится, мы ее менять не желаем. К тому же, судьба наша была предопределена сразу и задолго до тех наших консультаций, так что и изменить мы ее не могли. Забудь уж!

– Забудь! Хо-хой! Легко сказать... Ну, ладно. Сказывай, кого вы взамен себя предложить надумали.

Тут Иши ему про Феликса Нетроя, писателя-фантаста, и поведала. Кто такой, как выглядит, что из себя представляет. Ну и на что способен. И, в конце, где находится, откуда его достать требуется.

– Ох-хой! – снова вздохнул Пахинич, выслушав Иши. – Как же вы все хотите, чтобы я того! В ящик сыграл! В могилу пал!

– Да Боже упаси! – вскричала женщина и замахала на колдуна руками. – Живи, сколько хочешь – сколько можешь, столько и живи. Никаких вопросов! Но если проблема есть, то вот тебе решение.

– Проблема есть.... – протянул колдун и надолго задумался.

– А этот ваш Нетрой, – спросил потом, – он согласный? Он, твоими словами, сам себе судьбу выбирает? Не откажется потом?

– И сам, и не сам, – вздохнув, отвечала Иши. – Ему деваться некуда, так что, можно сказать, сам. А коли согласится, то уже никак не переиграет.

– Это верно. А у кого он там? В Манале?

– Точно не знаем, но, похоже, что пригрела его семейка Смерть. Гробованы, знаешь таких?

– Кто ж их не знает. Да, не позавидуешь вашему писателю. Блялюли, как говорит Набока, блялюли. Однако ведь и с тем, с главным, придется договариваться. С Темнейшим. Без его согласия ничего сделать не получится.

– Тумаши Мун? Ну, так ты вроде с ним знаком, и неплохо. На короткой ноге, помнится, был. Как-нибудь сумеешь договориться. Зато преемника получишь, каких больше нет, и не будет. И не бывает! Он всех твоих кредиторов на себя оттянет. Муж! Одно слово. И единственный твой шанс.

– Я всем, кому должен, прощаю...

– Вопрос в том, Пахинич, прощают ли они тебе.

Пахинич сузил глаза, посмотрел на нее пристально, пронзительно, будто в душу желал забраться.

– А вам самим, зачем этого парня спасать, с того свету вытаскивать? А, красавицы? Что в нем такого есть, ради чего вы даже с нелюбимым колдуном разговаривать взялись, и в Суземщину прийти отважились?

И глазами так: зырк-зырк. Но Иши знала, как такие взгляды парировать, а Мина и вовсе была, что зеркало. Что прилетело, то отлетело.

– Ничего особенного, – отвечала Иши. – И про нелюбимого колдуна, это ты хватил, Пахинич. Мы разные, и не во всем сходимся, только и всего. Просто Мине книги этого писателя нравятся. Мина, говоря по-современному, его фанат, а он, Нетрой этот, кое-что перед тем, как сгинуть, дописать не успел. Хотелось бы узнать у него, чем та его история недосказАнная оканчивается.

– Да-да, сказывай, – Пахинич недоверчиво покачал головой, а потом и вслух сомнение свое высказал. – Ну, вы, девки, даёте! Да, чтоб вы знали, став колдуном, он вовсе перестанет книжки сочинять. И думать забудет! У колдуна других забот – полон рот, потому у него всего одна книга на всю жизнь остается, да и та – Черная! Так что вы мне сами сказки не рассказывайте-то...

– Ну, может, для нас с Миной он сделает исключение. А нет – то и нет! Не важно. Зато сразу двум колдунам мы услугу окажем, старому Пахиничу и новому Нетрою. Это тоже дорогого стоит. Но тебе решать, колдун. Что скажешь?

Ничего не ответил на эти слова Иши Пахинич, задумался. И было ведь, отчего.

В своем молчании, в своей задумчивости, с белесыми волосами по плечам и такой же бородой до пояса, похож Пахинич на поросший седым мхом величественный лесной пень. Древний, потрескавшийся, скрюченный. Пень на пороге вечности, которая клубится вокруг него да помалу заглатывает. Вцепившиеся в подлокотники когтистые пальцы были похожи на сучья и дополняли картину. В глубине этой темной серой глыбы неестественно светлыми, почти белыми углями горели жгучие глаза колдуна – жуткое зрелище.

Но ноги его в мягких сапожках стояли на обшитой красным бархатом удобной скамейке. А на голове уютно сидела небольшая шапочка, из того же бархата пошитая и украшенная золотым позументом, отчего похож колдун также и на епископа, а то и на самого папу. А это значило, что вечности он не боялся, привык смотреть ей в лицо и давно уже вел с ней свой разговор, пытаясь договориться, или откупиться, а лучше – перехитрить. Это в свою очередь говорило, что сдаваться колдун не собирался, и будет держаться и бороться за жизнь до последнего.

Терять-то ему все равно нечего. Вечная мука и так его.

«И черт с ним, – думала Иши. – Пусть борется, пусть старается. Что ухватит, то его. Лишь бы Феликса с того света на этот перетянул».

Их с писателем короткий любовный роман, даже не роман, а только пролог к нему, оборвался на слишком высокой и прекрасной ноте, чтобы не попытаться его продолжить. Вот какую книгу она имела в виду, говоря о ней старику. И да, в романе участвуют трое, Мина, Иши и Феликс, и как выпутаться из этого треугольника, непонятно. Ну и ладно, и не важно, все это потом, потом, лишь бы роман имел продолжение. А это теперь зависело от колдуна.

Глаза Пахинича побелели от времени, от невообразимого количества дней, которым они стали свидетелями. А ведь и его глаза когда-то были карими, да. Но теперь он устал, устал. И он мог себе позволить глаза смежить, прикрыть их ладонью и не смотреть – как бы не смотреть. Потому что давно научился видеть и замечать все с закрытыми глазами. И он видел, что глаза женщин перед ним тоже изменили цвет. Когда-то они были карими у обеих, теперь у одной они зеленые, у другой голубые. Что означало лишь одно: они обладали куда большей силой, чем он считал. И, значит, переиграть их будет совсем нелегко. Но он попытается, не будь он Пахинич.

Теперь он их ненавидел. Ненавидел яростно и холодно, так холодно, что ненависть больше походила на любовь. Странную, извращенную любовь с трагическим концом. Он ненавидел их за то, что они молоды, красивы и умны, за то, что за ними жизнь, а перед ним только смерть. Он и обрадовался их приходу потому, что это позволяло ему какое-то время ненавидеть их вблизи, облизывая взглядами их цветущие живые лица.

Белые глаза – глаза смерти. Знайте, если кто не знал.

Смерть давно на его стороне, как ни странно. Но она берет под свое покровительство бессрочно, навсегда. С ней можно поладить, только ему лично она никогда не нравилась, если честно. И он уже давно раздумывал, как ее обмануть. И вот, наконец, что-то забрезжило, появились смысл и путь. Да, он сыграет в эту игру. Но карты сдаст сам.

– Хорошо, – сказал он после долгого раздумья. Проскрипел, как тот самый лесной пень.

– Хорошо? – переспросила Иши.

– Я все узнаю, и дам вам знать. Быть может, понадобится ваше участие.

– Только в крайнем случае, – заявила Иши ледяным тоном. – Мы считаем свою миссию выполненной, и не хотели бы больше ни во что вникать. Полагаем, дальше дело только за тобой.

– Все может оказаться сложней, чем кажется.

– В Маналу мы не полезем! Это однозначно!

– Посмотрим.

– И смотреть нечего! Мы дали тебе наводку – можешь не благодарить. Но за преемника тебе придется заплатить самому.

– А как же книжку дописать?

– Сами допишем, если что. Или новую сочиним. Не впутывай нас больше, колдун! Не пытайся. Это окончательно.

– Посмотрим, – повторил Пахинич. – Посмотрим...

Мянь-гора, место особое. Уйти из нее может каждый, особенно ежели кому указали на дверь. А вот вернуться в нее обратно, нет. Только Иши с Миной могли держать для себя дверь в Мянь-гору открытой. Да еще Безликое Время, а больше никто.

Мина с Иши покинули дом Пахинича, помахали на прощанье Набоке, сделали три шага по крыльцу и сразу вошли в раскрывшуюся для них дверь. Но успели заметить, что вокруг дома колдуна плотным кольцом, слепя белесыми глазами и мучнистыми с зеленцой лицами, стояли лебои. Сколько их здесь собралось, Бог весть! Едва ли не весь городок сбежался. Жуть-то какая! – подумала Мина. Жуть! – мысленно подтвердила Иши.

Дверь сразу захлопнулась, и сестры оказались в коридоре гостиницы «Люкс», что на привокзальной площади города Загубинска красуется. Обе выдохнули, позволив себе, наконец, расслабиться. А Мина оглянулась и нервно передернула плечами. Ей все казалось, что оттуда, из Суземщины, проникло с ними в Мянь-гору нечто скрытое и нечистое, грозящее им бедами и несчастьями.

– Что ты все озираешься? – спросила сестру Иши.

– Да все чудится что-то нехорошее, будто мы с собой оттуда что принесли.

– Это все влияние Пахинича! Да и Суземщина – то еще место! Нас никогда там не любили. Видела, какая толпа провожала? Лебои! Но им сюда хода нет, пусть оближутся. Ничего, сейчас чаю на травках да с бальзамом напьемся, и полегчает. А тебя я туда больше не пущу. Уж больно ты, сестра, чувствительная стала.

– Глупости, дорогая! Чувствительность в таком деле лишней не бывает.

– Тоже верно. Все равно, беречь себя нужно, это главней. Ну, а как твое впечатление от разговора? Думаешь, получился?

Мина снова дернула нервным плечом, как птица крылом.

– Не знаю. Может, и клюнет колдун. Посмотрим!

– Ты прям, как он говоришь.

– Потому что сказать пока больше нечего. Мы сделали, что могли, теперь только и остается, ждать.

– Да, – вздохнув, согласилась Мина. – Ждать.

– Хозяин! Хозяин! – кричал, вбегая в горницу, Набока. – На кого ж ты меня оставляешь!

– Окстись, Набока! – остудил его горячность Пахинич. – Что за блажь тебе в голову втемяшилась? Никуда я не собираюсь.

– А как же? Эти сестры ведьмовские? Они нешто не за тем приходили? Чтобы замену тебе устроить?

– За тем, не за тем! Не говори, значицца, чего не знаешь. А то, что ни скажешь, все у тебя блялюли получается. Они пришли и ушли, а мы остались.

– Так разве не преемника они тебе сватали?

– Ох, уши твои развесистые! Подслушал!

– Так, эта...

– Эта! Ёпта! Ты, Набока, знай одно. С преемником или без него, я все равно однажды помру, как и все умирают, тут вопросов нет. Но вот когда умереть... Тут мы кое-какие коррективы, этсамое, внести постараемся. Игра начинается, Набока, только начинается! И эти глупые девки, сами того не понимая, дали нам шанс на успех. Они нам козыря сдали, Набока, притом самого старшего.

Глава 5. Четверо Гробован и Айкун Тишайшая

На Магистрали таких вокзалов никогда не строили. Потому что по внешнему виду и по конструкции они слишком легкомысленны для здешнего климата, и местных зимних морозов до минус сорока не пережили бы. А если где-то что-то подобное и построили, Нетрой этого точно не видел. Поэтому на станционное здание, отдышавшись, смотрел с удивлением, непониманием, но и с одобрением. Вот нравилась ему такая архитектура, этот то ли дачный, то ли колониальный стиль. Они с Пайко взобрались на насыпь как раз напротив вокзала, откуда обозревать его было и удобно, и сплошное удовольствие.

Перрон здесь невысокий и, надо сказать, не слишком длинный, вагонов на пять, не больше. И весь под сплошным навесом, который представлял собой ажурную арочную конструкцию, воздвигнутую на выкрашенных черной краской изящных чугунных колоннах, возносивших к небу зеленую железную крышу. Здание вокзала располагался чуть в глубине, за навесом, который, собственно, и был пристроен к его главному фасаду. Первый этаж деревянного здания растекся вдоль перрона. Но имелся еще второй этаж, более компактный и замысловатого устройства, а над ним высилась аккуратная башенка, похожая на застекленный павильон под четырехскатной железной крышей. Башенку украшал длинный изящный шпиль с флюгером на конце. Что представлял собой флюгер, рассмотреть не представлялось невозможным ввиду его неудачного расположения.

И, конечно, все стены вокзала сияли белизной, а крыши и козырьки, которых из-за сложности конструкции здания было множество, отливали малахитовой зеленью. В общем, Нетрою сразу все это глянулось, показалось, что красиво. Хоть и насторожило абсолютное безлюдье. Ни на перроне, ни у вокзала, нигде не видно ни единой живой души. А вот Пайко это обстоятельство, похоже, наоборот воодушевило. Он схватил Нетроя за рукав и потащил к вокзалу.

– Ну-ка, пошевеливайся! – шипел он напряженным шепотом, явно рассчитывая проскочить незамеченным. – Давай-давай, не тормози!

И Нетрой тащился за ним, хотя телу его совсем не хотелось вновь включаться в интенсивный режим работы. А хотелось, наоборот, размякнуть и растечься лужицей абсолютного расслабона – так он устал, бегая по лесу. При этом, писательский его глаз продолжал работать сам по себе, автономно, подмечая особенности и необычности окружающего мира. Например, он сразу заметил, что железнодорожная колея, через которую они переступали, слишком узкая, не такая, как на Магистрали, и больше подходит для детской дороги. И что рельсы, хоть и накатаны, но уже, точно пылью, подернулись налетом ржавчины, что говорило о небольшой интенсивности движения поездов по станции.

На невысокий, на уровне колена, перрон они легко поднялись, перешагнули на него с ближнего рельса. Перрон оказался выстелен крупными каменными плитами, отчего выглядел чисто и аккуратно. Напротив раскрытых настежь дверей вокзала, его центрального входа, на перроне нарисована голубой краской большая стрелка, указывавшая, видимо, направление движения поездов. Нетрой посмотрел в рекомендованном направлении, и увидел яркий свет за обрывом дебаркадера, там, где над ним заканчивался навес. Ещё дальше тянул руку механический семафор, закрывая выезд со станции, а за ним уже не просматривалось ничего, кроме зеленой пены листвы. И еще увидел – темным контуром – большой станционный колокол, подвешенный на фигурном кронштейне, пришпиленном к стене. Привязанный к языку колокола обрывок веревки раскачивался, трогаемый тянувшим вдоль перрона сквозняком.

Над дверью центрального входа имелась вывеска установленного образца, на ней Феликс прочитал:

«ст. МАНАЛА

тмшмн ж.д»

Если первая строка казалась вполне понятной и вопросов не вызывала, то с пониманием нижней случилась заминка. Что означало «тмшмн»? Насколько Нетрой знал, такой дороги не существовало в природе. Но здесь она явно имела место быть. Иначе и не скажешь.

– Послушай, а что это тут такое у вас написано? – обратился он к не отпускавшему руку и продолжавшему куда-то тащить его Пайко, но закончить формулировку вопроса не успел.

Из раскрытых дверей вокзала с каким-то истошным визгом выскочила небольшая, Феликсу показалось, собачка, черно-белая, и с разгону вцепилась острыми зубами ему в колено.

– Ай, ай, ай! – заорал благим матом Нетрой и принялся неистово брыкать ногой, пытаясь скинуть с себя кусачего агрессивного зверька. – Уберите собаку! – кричал он. – Собаку уберите!

К собакам он, в принципе, относился положительно, но все же слегка побаивался, особенно таких оторв.

Тут собака прокусила-таки ему штанину и впилась непосредственно в плоть. По силе укуса Феликс понял, что коленная чашечка в серьезной опасности. И немедленно заорал в три раза громче, и забрыкался трижды неистовей. А потом что-то вспыхнуло, пшикнуло, затрещало, собачка вдруг отцепилась от колена и с визгом отлетела прочь, шага на три. Запахло паленым.

– Аяй! – кричала уже собачка. – Он меня искрой шандарахнул!

Присмотревшись, Нетрой с удивлением обнаружил, что никакая это не собачка, а маленькая девочка с темным, будто сажей измазанным лицом.

– Он меня искрой ударил! – жаловалась девочка Пайко. Похоже, они были знакомы. Хуже того, они были заодно.

– Ты зачем ее ударил? – насупив брови и сделав грозное лицо, спросил серьезно, с угрозой в голосе Пайко. Он бросил Нетроев рукав и, подбоченясь, надвинулся с грозным видом. Посыл и модальность его энергии были однозначно понятны. И столь же неприемлемы.

– А зачем она кусается? – предъявил аргументы защиты Феликс.

– Так мы завсегда кусаемся! – визгливо высказалась девица в том смысле, что, мол, она в своем праве.

– А я завсегда искрой шибаю, когда меня кусают! – стоял на своем Нетрой. На самом деле, он и понятия не имел до сего случая о своем электрическом потенциале. До недавнего происшествия с ним ничего подобного не происходило. – Не кусайся больше! И шибать не будет. «Что значит, завсегда она кусается? – думал он оторопело. – Почему тогда не в психушке? Или для них это нормально?»

– Так ты, выходит, живой, что ли? – дошло до девицы. И она удивилась: – Ни фига себе! Или все же мертвый, жмурик? – сомнения ее не отпускали.

– Сам не пойму! – отвечал Нетрой. Он теперь тоже во всем сомневался.

И тут история повторилась. Из вокзальных дверей выскочила еще одна собачка, подобная первой, и с таким же злобным верещанием набросилась на Нетроя. Но писатель теперь был настороже, потому, не дожидаясь, когда ему прокусят второе колено, встречно двинул собачку ногой, едва та оказалась в пределах досягаемости. Взвизгнув, псина отлетела прочь и, приземлившись на перроне рядом с первой, тоже оказалась девочкой. Сидя одна возле другой в позе кукол, то есть на попе и раскинув ноги в стороны, девицы оказались удивительно похожи одна на другую. Нетрой присвистнул.

– Так вы что, сестры? Вы близнецы, что ли? – спросил он. Ответа от девиц он не добился, поскольку те на два голоса продолжали голосить, требуя возмездия и неминуемой кары на голову испинавшего их мнимого жмурика. – Откуда здесь близнецы? – перевел Феликс вопрос на надувшегося в явной досаде Пайко. Незаметно проскочить в вокзал не удалось. Куда там! Наоборот. Звуковое сопровождение их продвижения по перрону получилось таким шумным, что, наверняка, и до Верховного отзвуки долетели.

– Перестаньте уже кричать! Достали своим ором! – весьма настойчиво потребовал Нетрой тишины, что, видимо, оказалось полной неожиданностью для всех, прежде всего для девушек, потому что они тут же замолчали. Так и сидели, вытаращившись на писателя, как на какое-то диво. – Давайте я вам помогу подняться, – сказал Феликс и, подав руку, поставил на ноги сначала одну, потом другую. Ладошки у девиц были холодными, потому, видимо, казались влажными. Сложенные лодочками, они и по форме напоминали рыб, карасей, поданных хвостами вперед. Освободившись, Нетрой не удержался и потер ладонь о штанину, но, похоже, никто его брезгливости не заметил.

Зато собственная его рука на девиц произвела обратное действие. Они сначала вытаращили на него глаза, а потом стали со значением переглядываться.

– Ты почувствовала это? – спрашивала одна возбужденно. – Почувствовала?

– Да! – откликнулась другая. – Он теплый!

– Живой!

– Мне не нравится, как вы это произносите, – обозначил свое отношение к их переговорам Феликс. – Не знаю, что у вас на уме, но на всякий случай прошу держаться от меня подальше. А то ведь и «шибануть»могу! – И под нос себе пробормотал тихонько, удивляясь: – Надо же! То кусаются, то намеки странные делают! – И снова, громко: – Не подходите ко мне! Вот так вот!

Девиц его призыв не впечатлил. И не остановил. Растопырив пальцы, вооруженные длинными острыми ногтями, с черным, между прочим, маникюром, они двинулись на приступ, заходя на писателя с разных сторон. Тут описать бы девчонок самое время, но Феликсу, честно, было не до того. Он торопливо прикидывал, как бы ему от нападения отбиться. Девицы, судя по всему, жаждали его крови, простым брыканием их не остановить. А он, как-никак, джентльмен, и с дамами не дерется. Как же быть? Вот и Пайко почувствовал, что дело серьезное вызревает, и решил вмешаться.

– Ну-ка, прекратите! – закричал он и сам выпучивая глаза. – Стоять, я сказал! – И шагнул вперед, занимая позицию бастиона между близнецами и Феликсом.

– Ты нам не указ! – закричали девицы, тем не менее, остановившись. Но намерений своих не оставили, продолжили стращать Пайко дистанционно: – Отойди в сторону, пока тебя самого на кусочки не порвали!

И, видимо, они вполне могли осуществить угрозу, поскольку Пайко вдруг побледнел, и на щеках его вспыхнули свекольные пятна нездорового румянца.

– Стойте, где стоите, – повторил он, облизывая пересохшие губы. – Иначе я за себя не ручаюсь. – Пайко сжал кулаки, немаленькие, кстати, и выставил их перед собой барьером. И кто знает, чем закончилось бы противостояние большого мальчика и двух маленьких девочек, если бы на авансцену не выступил еще один весьма примечательный персонаж.

Все из той же вокзальной двери стремительно выдвинулась сухонькая, невысокого росточка женщина. Сразу бросались в глаза ее коротко стриженные и зачесанные наверх, в прическу пикси, совершенно седые волосы, из-за которых голова ее немного напоминала хорошо отмытую, но нечищеную редьку. На больших прижатых к черепу ушах сверкали аккуратные золотые сережки-колечки. Темноглазая, лицо худощавое, невозмутимое, с заметно выступавшей вперед нижней челюстью. Что еще? Сутулая фигура напоминала букву «С», при этом на ней весьма органично, будто вторая кожа, смотрелось вытянутое черное трикотажное платье с выцветшей надписью-принтом крупными буквами: «JUST DON'T TOUCH». Двигалась она, как уже было сказано, стремительно, широко шагая и делая отмашку прямыми руками на манер солдат французского иностранного легиона. Маникюр на ногтях ее крючковатых пальцев отсутствовал. Довершали образ ее растоптанные белые кроссовки на тонких голенастых ногах с торчащими коленками, при ходьбе она едва заметно косолапила.

Все это Феликс охватил автоматически, одним, можно сказать, взглядом, создав в своей голове моментальный снимок женщины. А осознав смысл надписи на платье, сразу с ней согласился, почувствовав, что прикасаться к ней ему и самому не хочется.

Женщина остановилась в шаге от него. Она уперла тыльные стороны ладоней в бока, так что локти выдвинулись вперед, продемонстрировав отличную подвижность суставов. Заняв позицию, женщина снизу вверх, но при этом ему показалось, будто сверху вниз, посмотрела Нетрою прямо в лицо.

– Ты кто? – спросила она его сухим шелестящим голосом. – И откуда, этсамое, взялся? Что тут вообще происходит, ля? Пайко?

Пайко надул щеки, соображая, как наилучшим образом обрисовать ситуацию, но женщина сделала ему знак помолчать пока. И той же рукой поманила к себе Феликса.

– Ну-ка, наклонись ко мне, – сказала она. – Ближе, ближе.

Когда, ничего не понимая, Нетрой приблизил к ней свое лицо, она быстро и смачно плюнула ему в оба глаза.

– А теперь разотри, как следует. Хорошо, хорошо разотри, – велела она ему до того, как он успел возмутиться. А ведь собирался. Потому что, что за манеры такие, плеваться? Но вытереться все равно нужно, и он кончиками пальцев, с брезгливой миной на физиономии растер плевки сначала в одном глазу, потом в другом. А когда перестал тереть и раскрыл глаза снова, несказанно удивился происшедшим в них переменам. Исчезли жжение и резь, глаза перестали слезиться, и вся инфекция в них пропала. А видеть он стал так же ясно и резко, как в юности. Просто чудо какое!

– Ну, вот, хоть видеть будешь нормально, – сказала женщина и покивала, утверждая сказанное.

– Ничего себе! – выразил удивление и восхищение Нетрой. – Я поражен! Как вы это делаете?

– Все зависит от настроения, – объяснила ситуацию целительница. – Ежели со злости плюну, то результату не обрадуешься. И мало не покажется.

– П-понятно, – восторженная улыбка погасла на лице писателя. – П-постараюсь вас не злить.

– И правильно сделаешь.

– Спасибо!

– Спасибо не принимаем! Должен будешь, ля!

В это время на перроне появилась еще одна фигура, на этот раз, мужская. Человек тот вышел из офиса начальника станции. Остановившись на пороге, он огляделся по сторонам, и тогда только направился к единственной на обозримом пространстве группе людей. Проходя мимо колокола, он не удержался, дернул за веревку, и по станции поплыл на редкость заунывный, совсем не малиновый звон. Все замерли при звуке колокола, а Пайко побледнел. Звукового сопровождения мужчине как раз хватило, чтобы присоединиться к остальной группе.

Облачен мужчина в форму железнодорожника, он в белом двубортном кителе с золотыми пуговицами. На голове фуражка, под ней – лицо с бакенбардами, имевшее большое сходство с бульдожьей мордой, как общим впечатлением, так и в деталях. На груди, на кителе, в русле новых подходов, приколот бейдж. «Начальник станции Никодим Иванович Гробован»– прочитал издалека Феликс. Отремонтированные и восстановленные глаза позволяли.

Надо сказать, что больше всего Нетроя, ну, не позабавила, а скорей удивила кокарда на фуражке Никодима Ивановича. На ней вместо обычного герба, гаечного ключа с молотком, выбиты скрещенные нож и вилка. Как хочешь, так и понимай. Да. Кстати, после он обнаружил, что на форменных золотых пуговицах мундира начальника станции красуется тот же символ.

– Ну? – спросил Никодим Иванович, остановившись, и обвисшие щеки его затряслись, как желе.

– Ты ударил в Колокол Судьбы?.. – полу вопросом встретила его женщина. К этому моменту Феликс сообразил, что она и есть Айка Тишайшая, мать Пайко. Айка ждала пояснений, но их не последовало.

– Да, – лишь подтвердил действие Никодим Иванович и повторил вопрос: – Ну?

– Да вот, – ответила женщина, кивая на Феликса. – Похоже, у нас проблема.

– Не проблема, а добыча, – заявил Пайко.

– Добыча! О!!! – придя в непонятное возбуждение и даже восторг, вскричали близнецы.

– Добыча. Моя, – подтвердил Пайко и принялся рассказывать, кто такой этот мужик рядом с ним есть, и откуда он взялся. В процессе разговора выяснилось, что все это одна дружная семья по фамилии Гробован, и Нетрой, стало быть, присутствует на семейном совете, собравшемся в его честь.

Главой семьи и считался, и был Никодим Иванович. Не то, чтобы он в дела семейные сильно вникал и вмешивался, ему и по станции, как он утверждал, забот хватало. Но был Никодим Иванович признанным знатоком сложных законов и правил, в окружении которых семья существовала, настоящим экспертом в этой области, и следил, чтобы никто правил не нарушал и по глупости своей не попадал в неприятности. В общем, последнее слово всегда оставалось за ним. Если глава посчитал необходимым вмешаться и, тем более, высказаться, всякие споры, если они имели место, прекращались, и все делалось так, как он определил.

Женщину действительно звали Айкун, или Айка, а фамилию она носила Тишайшая, и Гробован никогда не была. Возможно, Тишайшая, это её прозвище, или псевдоним, ведь она всю жизнь тайно писала стихи, которые никому не показывала. Ещё Айка отождествляла себя с совой, а также являлась матерью одного сыночка и двух лапочек дочек. И характерец ее соответствовал девизу, начертанному на платье: не тронь меня! И тебе ничего за это не будет. Продолжение девиза не озвучивалось, но все его знали и стремились ему следовать.

И тут интересный вопрос возникал: как при таких разнонаправленных и взаимоисключающих характерах сошлись эти двое, Никодим и Айкун, да еще умудрились нарожать детей? Почему не случилось неизбежной, казалось бы, аннигиляции? Возможно, ответ подскажет тайная страсть Айки, именно, грибы. И не только традиционные мухоморы, но и более экзотические, в местных лесах встречавшиеся. Большую часть своей бесконечной жизни Айка посвящала тихой охоте, неспешному приготовлению трофеев и дегустации блюд. Отведав грибов, Тишайшая принималась сочинять стихи в тишине, они давно уже не били из нее фонтаном, но продолжали проступать в сознании живительной струйкой. И в такие периоды она была способна на все. То есть, на все-все, и даже все-все-все. Недаром же, как сама она утверждала, имя ее никогда не значилось в святках.

Девиц звали Хельга и Хильда, и они были настоящими дочерями своей матушки. В том смысле, что всем, чем располагали, обязаны только ей. Пайко дразнил одну Хельгомундией, а другую Хильдевинтерой, но девочки не спорили с ним и не обижались, потому что даже не знали, что он над ними подшучивает. Вообще, шуточки Пайко по отношению к сестрам бывали довольно жесткими, и даже жестокими, они не роптали на них, но, смеясь, поднимали головы выше и платили ему той же монетой. Да, они меньше и слабей, но их в два раза больше, и они продолжали расти. Поэтому в последнее время старший брат старался не конфликтовать с сестрами, не рисковал.

Внешность девиц, к слову, была обманчивой. Пока не заглянешь им в глаза, они в своих черных платьицах с пышными юбками и белыми кружевными воротничками казались школьницами, шаловливыми и склонными к эпатажу ученицами старших классов, которых так и хотелось взять под опеку. Но стоило в глаза им заглянуть, как восприятие их менялось на противоположное, и тогда возникало желание немедленно оказаться от девочек подальше, где-нибудь на другом конце планеты. Но поскольку Феликс на другой конец планеты при всем желании перенестись не мог, окунувшись в бездну девичьих глаз и ощутив дыхание этой бездны, он просто постановил себе держаться от них подальше. Насколько, конечно, окажется возможным в его стесненных обстоятельствах.

Девочки выглядели вполне упитанными, щечки имели хоть бледные, но круглые, и чем таким Айка их откармливала, неведомо. Не грибами же? Что бы там ни было, пища шла им впрок. Накрашенные черной помадой пухлые губы, черные волосы, горящие смертельным азартом черные глаза. Но, хоть и близнецы, и похожи одна на другую, как две слезы одного глаза, различить их оказалось легко. Как ни странно. Потому что у одной лицо казалось темным, а у другой оно было бледным, даже белым, точно мукой присыпанным. Почему так, Нетрой узнал позже, и не от них самих, а когда узнал, то и пожалел об этом.

И вот еще что, хоть были сестры похожи на школьниц, и даже носили подобие школьной формы, но в школу они никогда не ходили. Во-первых, не было в Манале школы. А, во-вторых, нужды у них не было, в школу ходить. Давно уж переросли её девицы. Читать-писать они с рождения сами умели, а все нужные знания брали просто из воздуха. Вот, каким приданным наделила дочерей Айкун Тишайшая, чье имя не значится в святках.

Конечно, все это про семейку Гробован и ее участников Феликс узнал не одномоментно, стоя рядом с ними на перроне. Знакомство дело длительное и обстоятельное. И обоюдное к тому же, встречное. Но, думается, всем нам полезно понять сразу, куда попал и в какую среду окунулся писатель-фантаст Феликс Нетрой.

– Несомненно, это твоя – наша – добыча, – резюмировал Никодим Иванович, когда сын его закончил повествование. – Но и проблема тоже.

– В чем проблема? – не соглашался Пайко. – Он вблизи нашей территории оказался, стало быть, по всему он наш.

– Так-то оно так. Но Хозяин вполне может заявить на него свои права.

– На каком основании?

– На том основании, что мурин нашел и оседлал его раньше тебя.

– Когда я его нашел в муравейнике, мурина и близко не было. Это он потом уже нарисовался.

– Угу. Понятно. Ну, мы свои права знаем, будем за них держаться в любом случае, а там как Хозяин решит. Ладно, оставляем. Но, раз уж мы семьей за него стоять будем, пусть он не только на тебя, но и на семью работает. Он добыча общая, ясно? Определи его покуда на кухню, пусть еду готовит. А то мать там одна зашивается. Да и вообще.

– Вот именно, – согласно закивала Айка. – А то, этсамое, мне одной трудно столько ртов накормить. И вообще! Я в кухарки не нанималась!

– А он готовить умеет! Мы видим, – закричали вместе Хельга и Хильда. И тут всполошились еще больше. – Мама! Мама! Мы же сможем, наконец, пройти обряд? Ну, мама! Ну, пожалуйста!

Тишайшая подняла лицо кверху, задумалась. Ненадолго.

– Думаю, да, – сказала она. – И, полагаю, надо с этим поспешить, пока, этсамое, ситуация с добычей не поменялась. Что скажешь? – спросила она главу семьи.

– Делайте, как хотите, – обронил, поведя бакенбардами, Никодим Иванович. После чего повернулся и, сложив руки за спиной лодочкой, плавной походкой отбыл в свой офис. Дальнейшего его присутствия и участия ситуация, как он ее понимал, не требовала.

Через секунду следом за главой, перрон покинула и женская половина семейки Гробован. Пайко с Нетроем остались вдвоем. Старший брат близнецов заметно повеселел, поддержка семьи явно оказала на него благотворное воздействие.

– Видишь, как оно получилось. Я думал, тебя прятать придется, но обошлось, – сказал он.

– А почему у вас рында колоколом называется? – спросил Феликс. Его мучило любопытство. – Да ещё и колоколом судьбы?

– Потому что это и есть Колокол Судьбы. Когда он звенит, чья-то судьба решается. В этот раз твоя решалась, а ты даже не заметил. А у меня, например, поджилки тряслись, потому что могла и моя измениться, как и любого из нас. Кроме папы, никто не имеет права в колокол ударять. Никто, запомни. Иначе беда будет.

– А если ветер? Или кто-то посторонний, случайно?

– Откуда здесь посторонний? – удивился Пайко.

– А вдруг? Что тогда?

– Ну, что тогда... Может, пронесёт, а, может, и нет. Для верности, чтоб на тебя не упало, лучше заговор прочитать. Ладно, раз уж ты здесь с нами будешь, научу тебя. Заговор такой: «Солнце, судьбу мою освети, всю тьму из нее убери, удаче покажи дорогу, везенье приведи к порогу. Да будет так! Аминь». Сказать нужно трижды.

– И всё?

– Всё. Ну, пойдем, покажу тебе место твоей будущей работы. А заодно и все остальное покажу, чтобы знал, где тут что. – И махнув рукой, он пригласил Феликса следовать за собой.

На первом этаже вокзал выглядел традиционно. Здесь располагались и билетные кассы, целых две, и небольшой, вполне приличный зал ожидания. Нигде не наблюдалось людей, пассажиров, тем не менее, к их прибытию все было готово и, казалось, замерло в ожидании. Да, имелся и буфет, вполне обычный, и кухня при нем. Пайко завел туда Феликса, показал ее быстро. Плита, кастрюли, шкаф с посудой. Показ был коротким.

– Пошли, пошли, – торопил его зачем-то Пайко. – Сам потом во всем разберешься. У тебя для этого впереди вечность.

– В каком смысле, вечность? – ершисто откликнулся Нетрой. Он не понимал этих шуточек Пайко. То есть, не понимал даже, тот шутит на самом деле, или говорит серьезно.

– В смысле, что ты прикован к этой скале надолго. Если, конечно, тебя раньше не съедят за плохую готовку. Шучу. Идем дальше.

«Шутник, сцуко!»– Нетрой побледнел от возмущения манерами хозяйского сынка и нехорошего предчувствия.

Так же быстро Пайко провел добычу по второму этажу, показал писателю, где чьи покои. И потом по крутой лесенке затащил его в башенку на крыше.

И тут наверху Пайко воодушевился, расцвел.

– Лепота-то какая! Красота! – сказал он, набирая полную грудь восторга, и смутился. Но Феликс его восхищение перед открывшимися видами поддержал.

– А ведь действительно! – воскликнул он в унисон с молодым Гробованом. – Красиво!

И, между прочим, было отчего прийти в восторг. Особенно по первому разу.

Насколько хватало глаз, раскинулись вокруг леса и перелески, местами прореженные широкими и не очень лугами. И все это под палевым небом, на котором сдержанно сияло и шевелило косматой гривой солнце. Совсем не смущало и не вызывало никакого подлого чувства знание, что где-то в этих лесах прячется и поджидает свою добычу баук, что слоняется между деревьев рыжий мурин, в надежде учинить кому-то очередную гадость. А ведь водились тут наверняка и другие, неведомые пока Нетрою твари. Нет, не было такого чувства. И лишь необъяснимое рдение по самому окоему неба привносило в обстановку любования красотой весомую нотку тревожности.

В противовес, остужая беспокойство, кое-где между деревьями сверкала под солнцем река, непостижимым образом даря надежду, что все еще можно исправить, или даже оборотить вспять.

– Ночи, как, говорят, в других местах, у нас не бывает, – принялся рассказывать Пайко. – Зато регулярно случаются длительные и незабываемо красивые закатные и рассветные сумерки. Теперь, кстати, вечер. А все потому, что солнце у нас никогда не заходит.

– Фигасе! – снова удивился Феликс. – Что за космогония такая? А как же все у вас происходит?

– Вот так и происходит! Земля наша, Манала, по сути, остров. Вокруг всего Чёрная река течёт. И она на самом деле черная. За реку никому хода нет, да, собственно, и до реки никому из местных, кроме меня да ещё маменьки, добраться не удавалось. За рекой, по разные стороны горизонта, есть две горы, иногда они видны отсюда. Наше солнце между теми горами, от одной вершины до другой, по небу ходит. Когда оно к одной вершине склоняется, рассвет небеса играют, когда к другой, соответственно, закат. Вот и вся космогония.

– Интересно, – весьма заинтересованно откликнулся на рассказ Нетрой. Сердечко его в груди подпрыгнуло, как поплавок при поклёвке, когда он про две горы услышал. Понял писатель, о каких горах речь, но раскрываться перед Пайко, конечно, не стал. Нет уж! Чем меньше про тебя знают, тем больше шансов уцелеть!

Но Пайко сам почувствовал что-то такое в голосе или в лице писателя, потому что строго так ему сказал:

– Даже не думай! Никому еще не удавалось из Маналы уйти по собственной воле, и тебе не удастся. Смирись, дядя, с положением своим, и не дергайся. Живи, пока никто не против, радуйся тому, что дышишь, что глаза твои видят всю эту красоту, и по мере возможности изыскивай другие поводы для радости. Сразу говорю, их у тебя будет немного, для чего приложу все мои усилия.

– Да ты просто отец родной! – воскликнул Феликс.

– Я сказал! – подтвердил Пайко, не уловив или пропустив мимо ушей сарказм писателя. – Смотри лучше сюда. Вот твой ближний круг обитания.

И Пайко показал Феликсу, как проходит железная дорога. Оказалось, что она описывает по равнине круг, весьма обширный. Выходит дорога из тоннеля, черный зев входа в который даже удалось разглядеть в склоне дальнего холма, обегает широкий полукруг до станции, а потом таким же обширным полукольцом возвращается в тоннель обратно, с другой стороны. Круг и получался.

– Вот твой мир, – повторил Пайко. – Он очерчен железкой. Здесь жизнь еще возможна, а за ней только смерть. Тебе несказанно повезло, что я нашел тебя, отбил, можно сказать, у мурина и привел сюда. Ты мне жизнью обязан, дядя Феликс. Туда, за дорогу тебе выходить никак нельзя, запрещено. Особенно одному. Запомни это. Со мной можно, но осторожно. Ясно?

– Ясно, ясно, – легкомысленно согласился Феликс. – А вот эта железка, она откуда идет? И тоннель, он куда ведет? К Магистрали? А станция Загубинск отсюда далече?

– Не знаю, о чем ты говоришь. Мы тут, в Манале, ни про Магистраль, ни про этот Загубинск ничего не ведаем. Даже не слышали, от тебя вот в первый раз. А за тоннель скажу тебе так: я в нем не был, по нему не ходил. И никто не ходил, потому что там такая охрана поставлена, что лучше с ней не встречаться. Сразу рвет на части.

– Что ты говоришь! Серьезно тут вас заперли. Замуровали, можно сказать.

– А то! Я и говорю, не балуй!

– Но связь с внешним миром все-таки есть? Поезда, я так понимаю, сюда приходят? – допытывался дядя Феликс. – Ну, раз станция есть, должны быть поезда? Иначе, зачем станция?

– Верно, ходит тут один. Поезд №999-42. Раз в неделю он ходит, а то и в две. Туристов привозит. Как группа наберется, и все билеты распродадутся, он сразу к нам. Едет, пыхтит, чадит – ой! А мы тут его уже поджидаем, хе, хе.

– Ах, вот в чем дело! Вы тут туризм продвигаете!

– Туристов мы тут скорей задвигаем.

– Хм. Это как, задвигаете?

– Потом поймешь. Смотри лучше сюда. Вот это наш поселок. Видишь, дома?

– Давно заметил. Получается, здесь и другие люди живут? Интересно! Я думал, кроме вашей семейки, больше никого.

– Так, почитай, никого больше и нет.

– А это кто такие?

– Завтра, завтра узнаешь. Познакомлю тебя со всеми, не сомневайся. Если желание не пропадет к утру. А теперь все. Отдыхать! Отдыхать...

За разговорами время промелькнуло незаметно, и вот уже на небе вовсю разгорелся странный, небывалый в других местах на земле, тоскливо-прекрасный, всех цветов побежалости, закат. Наступили сумерки, на удивление густые и туманные, похожие на задымление при пожаре. Феликсу даже почудился запах гари.

Он надеялся, что для ночлега ему определят место в башенке, однако не случилось. Пайко отвел Нетроя снова на кухню, где в закутке ждал его старый раскладной диван. Хотя, может, то был и не диван вовсе. Ложе. И Айка уже положила на него постельное белье, – похоже, о том, где добыче ночевать, семейный консенсус случился автоматически.

Позже Айка накормила Феликса ужином, чем-то неопределимым под соусом бешамель с грибами. Впрочем, оказалось довольно вкусно, хоть и стремно. Отведав Айкиной готовки, Нетрой решил, что, да, лучше уж он сам как-нибудь. По крайней мере, будет знать наверняка, что ест.

При кухне имелся душ, и, когда его оставили одного, Нетрой забрался в него и долго откисал под слабенькой струей едва теплой и пахнувшей ржавчиной воды. Смывал с себя и грязь, и пот, и боль. Боль, впрочем, не совсем, боль, наоборот, вернулась. Но Айка оставила ему на столе какую-то мазь в стеклянной банке, которой велела намазаться с головы до ног. Что он и проделал с величайшим тщанием. Еще свеж оставался в памяти случай с глазами, так что в вопросе врачевания ран Нетрой Тишайшей доверял вполне.

Потом, умащенный бальзамом, он окунулся в прохладу простыни, опрокинулся на нее навзничь, раскинув в стороны руки и ноги. Сразу возникло ощущение, будто он медленно погружается в синюю прохладную бездну, совершенно спокойный и расслабленный. Где-то в той глубине ждал его сон. Или забытье, что тот же сон, только без сновидений. А ему и хотелось без сновидений. И без мыслей, от мыслей он тоже желал на время отделаться. Мысли лезли настырно и приносили страдания, поэтому, пусть сами пока где-нибудь перебесятся.

Не получилось.

Едва сознание Феликса стало фрагментироваться и растворяться частями в кислоте тяжелой дремы, где-то в отдалении, за стенкой включился и заработал механизм. Загудел и пошел со скрипом и стоном невидимый подъемник. Воздействие было тихим, но Феликс все равно встрепенулся и стал прислушиваться, пытаясь определить источник звука. И определил.

Еще при осмотре кухни, он приметил в углу кухонный лифт, с помощью которого блюда можно было подавать наверх. Встроенный стенной шкаф со створками. Этот лифт теперь и работал. Не понимая, кто и зачем механизм включил, Нетрой стал настороженно ожидать продолжения.

Вот лифт остановился, скрипнули, распахиваясь, дверки, и оттуда, хихикая и подталкивая друг друга, выбрались сестры, Хельга и Хильда. Они совершенно обнажены, их тела слабо фосфоресцировали в полумраке помещения. Не стесняясь Феликса, не сомневаясь в том, что делают, они забрались к находившемуся в странной прострации писателю в постель и легли с ним рядом, прижались, одна к одному боку, вторая к другому. Прилипли, холодные, как большие рыбы. Или русалки? У Феликса шла кругом голова. Он задрожал от озноба, но следом его бросило в жар, и тогда он почувствовал, что возбуждается. Вот, сцуко, еще не хватало! Ведь он так же наг, как и эти бесстыдницы. Феликс попытался встать и уйти от блудниц, но не смог даже пошевелиться. Странное оцепенение овладело им. Или это все же сон? «Не понимаю, – мучился он, – не понимаю».

– Эй, вы что тут делаете? – просипел он пересохшим горлом. – Убирайтесь немедленно, малолетки! Пошли вон! Не хватало ещё за вас отвечать. А вот сейчас мамаша ваша заявится, что тогда?!

Девицы в ответ засмеялись и принялись ладошками его оглаживать, норовя забраться повсюду и всего его потрогать. Глаза их постепенно разгорались янтарными огнями, и тут до Нетроя стало доходить, что насчет малолеток он, пожалуй, сильно погорячился. Эти создания, с ним рядом, вообще неведомо кто, но уж точно не малолетки. Да они старше его самого, и старше его родителей, и теперь казались ему такими же древними, как сама Манала. Ему стало страшно, очень страшно, он задышал часто и прерывисто, не чувствуя вкуса воздуха, не ощущая его в легких. Унимая его дрожь и страх, девицы прижимались к нему крепко-крепко, и вдруг непостижимым образом слились с ним воедино. Так, во всяком случае, Феликсу почудилось.

И тогда случился этот странный акт близости, не секс, а то, чему Нетрой и названия не знал. Некое неописуемое колдовское совокупление, слияние и взаимное проникновение, но без радости возбуждения и удовольствия, во всяком случае, с его стороны. Странный нечеловеческий танец, а, скорей всего, процедура. Или же церемония. И, кстати, не ЖМЖ, как можно было заключить скоропалительно. По ощущениям самого писателя, которым доверять не стоит, в интенсиве участвовало три отдельных сущности, три разных пола, и каждому отводилась своя функция. Причем, его роль была совсем не так однозначна, и ему лично до конца не понятна.

Когда он ненадолго поднял веки и вернул на место закатившиеся глаза, то с оторопью обнаружил, что вокруг его ложа, взявшись за руки, теснятся тени. Много, много теней. Среди прочих, неразличимых, он опознал одну Тишайшую. Она неотрывно следила за действом темными провалами глаз, в которых не было огня, и не было блеска, а лишь потусторонний мрак. Тут до Нетроя дошло кое-что, вспыхнула вдруг догадка, что действо, в котором он участник, похоже на мистерию, и есть не что иное, как процесс инициации двух этих девчонок. Ему же в процессе отведена роль сосуда с жизненной силой, и еще повезет, если не выпьют его до дна. Не об этом ли обряде они говорили, ведьмы?

Эй, хотелось закричать ему, пошли вон! Но крика не получилось, а случилось что-то другое. Кто-то закрыл ему глаза ладонью, и он снова утонул во мраке происходящего.

А потом как-то все сразу закончилось. Феликс притворился спящим, или мертвым. Это было не сложно. Лежал, закрыв глаза, и не шевелился. И даже не дышал. Девки, успокоившись, вновь стали собой, Хельгой и Хильдой, лежали каждая на своем плече, укрыв его собственными волосами, переговаривались. Делились впечатлениями, хихикали.

– Было щекотно, – говорила одна. – Особенно там. Ну, внутри...

– Да! – подхватила другая. – Я понимаю! Эти искры такие забавные. И щекотные, да.

– Пошли вон! – нашел в себе силы выразиться Нетрой. Не открывая глаз.

Девицы рассмеялись, расцеловали его в крепко сжатые губы, в закрытые глаза.

– Ты был великолепен, – услышал он. – Просто гигант! Надо будет все повторить как-то.

– Придёте ещё раз, убью, – пообещал он.

– Придём, придём, – ответили девицы взаимностью.

Сестры, похохатывая, соскочили с дивана и прошлепали босыми ногами до лифта. Когда механизм, отработав, смолк, в кухне, наконец, наступила тишина. Такая провальная тишина, что в ней сердца своего писатель не слышал. Он даже переполошился: а жив ли еще, собственно, до сих пор? Или, может, под веселое хихиканье, изъяли у него жизнь его? Будто донорский орган, изъяли?

Мысль эта ударила в голову пеной и шипением. Нетрой решил, что все, сошел с ума. Крышу сдуло, или вот-вот сдует.

Тут откуда-то из глубин непостижимости выступила Тишайшая. Он узнал ее по отсутствию звуков. Как давеча одна из ее дочерей, Тишайшая положила руку ему на глаза и несильно надавила, не позволяя смотреть, не давая двигаться.

«Старая ты курага!»– подумал на нее почти ласково Феликс.

Лишь напитавшись источаемой ей энергией безмолвия и темноты, он постепенно успокоился. Тогда сумел уловить в груди своей прозрачное биение, хрустальный колокольчик, которого так боялся лишиться. С тем и заснул.

Глава 6. Тумаши Мун – владетельный кошмар

Странное это место, Манала. По всем параметрам странное.

Например, ночи в строгом понимании слова здесь нет. А вот ночной кошмар есть. И не только есть, но и является едва ли не основным жизнеобразующим принципом этой тайной территории. У здешнего кошмара имеется имя собственное, и имя это – Тумаши Мун.

Тумаши Мун – повелитель и владетель Маналы, гений сего места, где каждый, как сам он и утверждает, и гарантирует, получит по заслугам.

Главное свойство повелителя то, что он никогда не спит. Он всегда настороже, всегда готов распространиться в нужном направлении, наплыть, навалиться, сгуститься и заполонить. Любит сразу ужаснуть до глубины души, потрясти, ввести в оцепенение, сковать, охватить и обуять. И лишь когда ситуация потребует его личного участия и конкретного разбирательства, уж тогда проявиться во всем своем грозном величии.

Чаще же Тумаши Мун, он же Тумаш, туманом рожденный, по прежнему прозвищу Тредиглас – темный владыка Маналы, места печали и воздаяния – просто фланировал тенью над подконтрольными ему территориями, чутко улавливая проявление враждебных эманаций. А попутно следил за тем, чтобы недостатка в скорби, главном его богатстве, не испытывал никто из подопечных. Если замечал где-то даже незначительное ослабление господского своего воздействия, немедленно добавлял туда жути, проливая ее прямо на головы с небес вместо манны. И действительно, никому из подданных его мало ни разу не показалось. Всем хватало душевного трепета и тоскливой муки с избытком.

Вот и в первую ночь Феликса Нетроя в Манале, в которую тот поневоле стал участником неведомого ему обряда инициации девиц Гробован, не спал владетельный Тумаши Мун. Бдел. Пораскинул во все стороны призрачные щупальца свои, развесил по лесам и лугам сети предчувствий и предположений, и ждал, не попадется ли в них кто? Не замышляет ли внезапный недруг против Владыки недоброе?

И не то чтобы боялся кого – нет. Просто натура у него такая была, паранойяльная. Он всегда всех во всем подозревал, всегда пребывал настороже. Потому, наверное, и состоялся, как Тумаши Мун, бессменный и бессрочный владетель Маналы, неумолимое божество темного и опасного мира мертвых. А что не спит никогда, так это ничего, к этому он привык. Для него сон, если честно, вроде тяжкой работы. Если невзначай заснет, так и мучается потом до утра, пока не проснется. Вот оно такое счастье кому-то надо? Кто меньше спит, тот дольше живет, – такого принципа придерживался владыка.

Пускай же и другие знают, что он не дремлет. И, засыпая сами, пусть трепещут во сне, пусть мучаются вычислением, нет ли чего за ними предосудительного, мысли какой крамольной, усмешки богохульной, – чего-то, за что им положено наказание. А уж он позаботится о том, чтобы сны подданных, которым все же удастся уснуть, были в равной мере подогреты и остужены ужасом. Он был мастером по выращиванию и возгонке кошмаров, любил и умел готовить это блюдо.

Во сне душа беззащитна, ее легко напугать, вывернуть наизнанку и даже препарировать. Чем Тумаши Мун и занимался с увлечением, по мере появления новых сущностей и смыслов в своих пределах. Души поступали в Маналу исправно, заведенным порядком, и в не слишком большом количестве, так что, он не успевал пресытиться и охладеть. Конвейер работал безотказно и не требовал наладки.

Забавно, в своей бездонной памяти не мог Тумаши нащупать ни единого случая, чтобы кто-то когда-то попытался проникнуть в Маналу тайным образом, без спросу и согласования. Кроме, пожалуй, того чудака на Черной речке. Куда там! Запретная территория всегда окутана плотным покровом ужасных легенд и предостережений, так что никому и мысль такая в голову не могла прийти, сюда забраться. Недаром же местные переиначили название земли Тумаши Муна на свой манер – Мандала. Тем более, лембои стояли на страже по всей Суземщине. О том же, чтобы злоумышлять против него лично, так и вовсе не было речи. Но это ещё не повод расслабиться! Наоборот! Потому что, стоит лишь на миг отвлечься, ослабить бдительность, как тут же и найдется кто-то дерзкий, нацелившийся занять его, Тумаши Муна, место. О, нет, своего владыка не отдаст никому!

Кстати, что там сегодня лепетал тот рыжий мурин? Какую-то чушь нес, будто, дескать, обнаружился посреди леса, отданного на откуп станционным злодеям, человечек, неучтенный мужичок. И до того сие событие показалось владыке невозможным, что он от мурина досадливо и раздраженно отмахнулся. Потому что, откуда здесь взяться живому мужику или кому другому, если взяться в принципе неоткуда? Кроме, конечно, как посредством конвейера. Но конвейер жмуриков поставляет, а этот, мурин сказывал, живой. И вот теперь он подумал...

Поднял Тумаши Мун мысль странную, ухватился за нее, потянул, но додумать до конца не успел.

Вдруг завибрировало, заплясало колдовское поле, к малейшим колебаниям которого владыка крайне чувствителен. От неожиданности и силы воздействия он взвился под самый свод центрального зала своего дворца, где проводил все бессонные ночи, откуда прослушивал и прощупывал окрестные пространства.

– Что такое! – вскричал Темнейший. – Почему? Кто позволил?

И, не приземляясь, прямо оттуда, выдавив стрельчатое окошко поспешным плечевым натиском, помчался, звякая железными пальцами, как кандалами, в сторону, где событие происходило. В самый его эпицентр.

Пришлось Тумаши лететь через всю страну Маналу, еще и через Какие-Никакие горы перемахнуть, а это расстояние все же немалое, приличное, собственноручно им измененное и запутанное. Поэтому, как ни быстро летел Владыка, как ни поспешал, однако когда добрался он на местную железнодорожную станцию, все колдовское действо по факту уже прекратилось.

Тишь до помрачения встретила его, даже собаки не лаяли. Впрочем, собаки и не могли лаять, потому что не водились они здесь. Самые близкие были в Суземщине, но и это слишком далеко, чтобы лай их услышать. А не водились они потому, что во всей стране не нашлось ни одного собачника. Никто их здесь не любил, включая самого Тумаши Муна. А с чего бы ему их любить, если они, даже не видя, но лишь почуяв властелина ужаса, тут же принимались выть, нарушая все его инкогнито? Кто ж такое терпеть будет? Никто не будет. Поэтому множились в Манале волки, и медведи жировали, встречались горные козлы муфлоны в Каких-Никаких горах, и даже на баука можно было наткнуться в лесной чаще, или, например, на воблина, а вот собак, нет, не было.

Короче говоря, приземлился Тумаши Мун на станции, – будто предгрозовое облако без вспышек и грома на перрон спустилось и все собой заполонило. Бог клубящейся мглы и тумана. Огляделся он – нигде ничего. Тихо. Но владыку тишиной не обманешь. Он ведь всегда в корень зрит, а предназначение свое видит в разрешении неоднозначностей. Пошевелил он ушами, настроил локаторы, прислушался, и вскоре уловил легкое: дзинь, дзинь, дзинь... Чье-то сердце неучтенное без позволения жизнь осуществляет.

– Аха! – зло порадовался темный индрик собственной чуткости. – От меня не укроешься!

Втянул он крылья кожаные, сложил пальцы железные, которых, кроме рук, у него ещё по одному на плечах и локтях имелось, – чтоб не цеплялись за стены и косяки, – и пошел на звук сердца человеческого. Давненько он живых книг не читывал, не перелистывал, потому от предвкушенияэ руки потирал.

Тумаши Мун – туманом рожденный. Для него запоров и закрытых дверей не существует. Бессильны они против него, как подушка с одеялом бессильны против сна. Потому и тайн от него нет. Почти что нет.

Просочился он прямиком на кухню, да в тот закуток, где, обессиленный бесовскими плясками с темповой акробатикой напополам, разметался в беспамятстве на ложе Феликс Нетрой.

– Это еще что такое?! – удивился ночной кошмар. – Откуда? Кто позволил?

Постоял владыка над писателем, посмотрел в недоумении на жалкое потное человеческое существо, да так и не проникся, не уловил, что в нем есть такого, что могло вызвать столь сильное возмущение колдовского поля? Такое, что он в своем дальнем дворце волнение то не только уловил, но даже его испугался?

Ну-ка, ну-ка!

Не утолившись поверхностным обозрением, извлек он душу Феликса из груди его теми длинными железными пальцами, что специально для изъятия и удержания душ предназначены и приспособлены, и давай ее вблизи потрошить да разглядывать. И так её повернет, и эдак. А потом глаза его всегда белые полыхнули алыми огнями, брызнули из них лучи резкие, как иглы, и будто рентгеном душу писательскую насквозь просветили. Тут Феликс в очередной раз умер и, поверилось ему, что теперь уже взаправду.

Кошмар на писателя обрушился неотвратимый, как сель, как камнепад, как снежная лавина, и накрыл его с головой, поглотил без остатка, лишив смыслового наполнения и воздуха для дыхания. А ведь он только-только было успокоился, подумал даже, что жизнь, пусть странно, но налаживается.

Но нет, опять ухнул Нетрой в самую бездну. Или бездна ухнула в него, это как посмотреть. Проблема в том, что то и другое были слишком велики друг для друга. Такой парадокс. Феликс давно осознал, что, по большому счету, не имеет значения, бездна внутри или снаружи, она все равно тебя поглотит. Уже поглощает, он слышал ее отвратительное чавканье.

Ужас снаружи и ужас внутри – вот, что это означает. Ужас без конца. Негде укрыться, и нет спасения. Такие мятущиеся мысли – триггеры, вышибающие пробку из баллона со сжатой паникой.

Но мастер ужаса на то и мастером зовется, что у него индивидуальный подход к клиентам, и продукт он создает штучный. Кошмар Нетроя не исключение, это его личный писательский кошмар, другим он практически бесполезен, не подействует. Со стороны кому-то чужое бедствие и мука смертная могут и водевилем представляться. Поэтому, видимо, жанр ужасов в кино и литературы столь популярен повсеместно.

Писатель Нетрой тоже любил напустить жути в своих произведениях, называя такое сгущение красок художественным приемом и преломлением реальности. Но когда преломилась его личная реальность, ему сделалось сильно не по себе. Сильно.

Едва Тумаши Мун в душу писателя с головой окунулся, как сразу натренированным взором обнаружил в ней, в самом дальнем и темном углу, тщательно припрятанную под ворохом тряпья, но по-прежнему кровоточащую и незаживающую, рану. Вот так, живет человек, с виду сильный, непобедимый, а внутри у него язва неизлечимая. Может, поэтому герои книг Феликса, напитанные его собственной болью, были такими жизненными? Поэтому пользовались успехом? Да, успех, что называется, только собственной кровью и можно вскормить. Только, если уж мы заговорили об этом, Феликс никогда в своем источнике не признался бы. Всё выдумки, сказал бы, и сила фантазии. Всё из головы, а вовсе не из сердца. Да так он и говорил всегда. Только ведь Темнейшего напускными образами и показной бравадой не провести.

– Ага! – сказал себе темный властелин с нескрываемой радостью. – Мой клиент!

И ткнул в рану железным когтем.

Феликс, хоть и в забытьи был, обмер, а душа его затрепетала, проткнутая когтем ужаса, будто насаженный на шампур кусок живой плоти.

Тут надо пояснить, что опекаемое Тумаши Муном пространство мертвых, на самом деле было адом, но не вообще, а вполне себе специфическим адом. Специализированным – так можно сказать. Адом для неверных супругов и изменщиков.

Ибо «не прелюбодействуй»не для красного словца изречено. Все так и есть, все работает, за все приходится держать ответ. Тумаши Мун не даст соврать.

Под ад в Манале был отведен целый Так-Сяк остров, расположенный посреди Там-Сям озера. У острова имелось еще несколько более характерных и специфических названий, это и остров Дуэтов, и остров Созвучий, и остров Соответствий. Там-Сям озеро само по себе не столь велико, по посыпанной желтым песком дорожке неторопливым шагом вокруг можно и за полдня обойти. Но вечно скрытый туманами остров Созвучий в центре него был воистину бескрайним. Сколько бы новых постояльцев туда ни попадало, всем на нём находилось место. Наряду со своенравным временем и с незаходящим солнцем на небе, с пространствами в Манале тоже происходили странные вещи. Необъяснимые вещи, не поддающиеся логическому осмыслению. Где-то там пространства сжимались в точку, а где-то распахивались до бесконечности – и везде они текли и изменялись воде подобно.

На том острове Дуэтов неверные супруги всегда были вместе, всегда рядом. Держались за руки, не могли оторваться, не могли разбежаться, не могли наговориться. И бесконечно спорили, занимались выяснением отношений, решали, кто из них больше прав, кто во всем виноват. Но такие споры не имеют конца, не имеют решения. Поэтому, обреченные на неразлучность, они, когда-то любимые, осыпали друг друга нескончаемыми попреками, от которых негде было укрыться, которые невозможно было прекратить. И чем дольше донимали они друг друга обвинениями и придирками, чем яростней бросали обвинения, тем ярче и неистовей разгорался в этих потерянных душах огонь поруганной любви, уязвленного самолюбия, униженной гордости. От этого яда, от взаимного нанесения все новых и новых ран не было спасения. Да, пары были созвучны друг другу. Они погибали вместе, взаимно самоуничтожались, взявшись за руки, шли ко дну – другого исхода не предполагалось.

Такое им было положено наказание, такая кара полагалась за супружескую неверность.

Но, даже попав на остров один, никто в одиночестве на нем не оставался. Распутные души обретали здесь собеседников воображаемых. И это было для них еще трудней, еще мучительней, поскольку невозможность получения каких-то прямых объяснений, подтверждения или опровержения подозрений, заставляло огонь ревности пылать в этих пустых очагах неистово, с гудом и ревом, точно в забытом кузнечном горне. На острове Дуэтов страждущие испытывали те самые муки, которые причиняли кому-то при жизни на земле. Так осуществлялась высшая справедливость. С точки зрения Темных Небес.

Но, тёмные они или светлые, Небеса есть Небеса, поэтому – не ропщите!

Супругу Феликса Нетроя звали Анной. Бывшую супругу, поправил бы он, и совершенно справедливо. Но поскольку браки совершаются на небесах, то и отделаться, освободиться от суженого легко не бывает. Вот и Нетрой, давно уже, казалось, и думать об этой женщине забыл, и рана в его душе, ей нанесенная, затянулась, покрылась коркой. Но стоило дотошному Тугаши Муну поскрести ее корявым пальцем, как рана снова и открылась.

Тредигласа мясом не корми, кровушкой не пои, а дай ему поковыряться в чужой ране. Причинять новую и препарировать чью-то прежнюю боль для него высшее наслаждение. Куда большее, чем даже отведать черных трюфелей, в поисках которых для повелителя, кстати, рыжий мурин и рыскал по окрестным лесам.

Нетрой не кричал – сил на крик у него не оказалось, да в том и не было необходимости. Он сам был и боль, и крик. Всё внутри, всё в себе, всё – сам.

Он сразу всё вспомнил. Вспомнил то, что все последние годы старался забыть и в чем, казалось ему, преуспел.

На самом деле, Анна сама ушла от него. Бросила.

Она ничего не объяснила, только оставила записку на столе, всего три слова: «Я ухожу. Прости».

Ушла налегке, сделала это тайком, почти ничего не взяв с собой – немного одежды, документы.

Простить? Он чуть не взорвался от ярости! Злость, обида! Простить?! Пена, много пены – в голову. Кровавые клочья застили глаза. Нетрой рвал и метал, особенно поначалу. Он слишком любил ее, чтобы смириться, слишком был уверен, что ничего подобного с ним не случится, чтобы простить, чтобы отступиться.

От него не уходят, понятно?

Но Анна ушла. И когда первая злость его утихла, оказалось, что он ничего не понимает. Что вообще случилось? – спрашивал он себя. Почему? Чем плох он стал для нее? Ведь было же хорошо...

Анна казалась ему идеальной женщиной, он знал, что заменить ее некому. И соответственно они – идеальная пара. Как он думал. Являлся ли он сам для нее идеалом, было ли ей с ним хорошо – он не задавался такими вопросами. Просто. Если ему хорошо, как ей может быть иначе? Ведь это он! Он! А у него – только так! Либо идеально, либо – никак!

Тут в чём еще была нелепость происшедшего? Он никогда не замечал, чтобы у нее, у Анны, были какие-то интересы вне семьи, какая-то связь на стороне, простите за пошлое выражение, любовник. Вот если бы она ушла к другому мужчине, это ещё можно как-то понять. Не простить, но понять. Но она ушла не к мужчине, ушла, получается, никуда.

Однако уже после ее ухода кто-то прислал ему сообщение, как водится, анонимное. Мир во все времена полон робких доброжелателей. Мол, а знаешь ли ты, писатель, инженер человеческих душ, что в то время, когда ты выдумывал свои истории, супруга твоя на стороне сочиняла свои? И в её историях роль тебе отводилась, прямо говоря, незавидная... Обманутый муж...

Тогда-то земля ушла у него из-под ног, и впервые он ощутил холодное дыхание бездны под собой.

Горечь, обида, ошеломление.

Он не понимал: почему? За что ему такое испытание? Что с ним не так?

Так и не понял, и теперь уже, наверное, не поймет.

Нельзя со мной так, твердил себе Нетрой. Так со мной нельзя!

Нельзя, но, получается, можно?

Он верил Анне во всем, как обычный простак, ни в чем ее не ограничивал. И поплатился. Но у него не было прямых фактов в подтверждение ее неверности, не считая подсказки со стороны, только личные его ощущения и подозрения, возникшие большей частью уже потом. А подозрения – такая отрава, спасения от которой нет. Ревность, обида, злость, жалость к себе, сожаление об утраченном счастье – адская смесь, страшная царская водка, что разъедала его душу. Это страдание вечно, к нему невозможно привыкнуть, и оно возобновляется всегда с новой силой после непродолжительных периодов забытья. Действует медленно, но неотвратимо. Стопроцентный результат.

Насчет забытья и его избирательности.

Некоторого его подобия Нетрой достиг лишь через пару лет после расставания с Анной. Было нелегко, но, перестав видеть и ощущать ее рядом, он, в конце концов, стал дышать и чувствовать себя почти спокойно. В том смысле, что боль все равно никуда не делась, лишь стала глуше и воспринималась теперь чуть отстраненно, как завывание вьюги за окном. То есть, между холодом и ним возникла тонкая прослойка прожитого в одиночестве времени. Душа снаружи покрылась коркой. Внутри душа оставалась травмированной.

Терпимо, в общем. Можно жить, как живут многие, и писать дальше. И даже появилась возможность выглядеть в чужих глазах чуть-чуть молодцом. Ореол страдания – его просто нужно уметь подать. А Феликс душу никому не раскрывал, не изливался. Был как утёс – одинокий, угрюмый, чуть покосившийся, но всё такой же незыблемый.

Когда Анна ушла, он задним числом, стал выискивать в ней и в их отношениях недостатки. Делал он это для того лишь, чтобы со своей стороны оправдать ее уход. Так устроена психика, она защищается, сама нападая. Но ему эта тактика не особо помогла. Когда он это понял, что обвинить ее по большому счёту не в чем, в его больном писательском воображении стала вызревать теория заговора. Это был другой кошмар с участием Анны, будто её похитили, и всё очень плохо.

Потом, в подтверждение этой безумной теории, начались телефонные звонки. Звонили с её номера и в основном по ночам. Он хватал трубку, и кричал в неё, умолял ответить, просил вернуться, но никто ему не отвечал. Всё это безумие привело к тому, что он почти перестал спать.

И ещё программа отслеживания по номеру телефона. Она вдруг заработала во время очередного ночного звонка, и показала, что если не сама Анна, то ее телефон находится буквально рядом. Феликс выскочил из дома и оббежал все близлежащие улочки, но ни Анны, ни кого-то другого с её телефоном, не встретил. И всё это повторялось не один раз. А потом – как отрезало. И телефонные звонки, и отслеживание её телефона – всё прекратилось.

Что это было, и с чем связано, Феликс так и не узнал. Мало помалу успокоился снова, и то, слава Богу.

И вот, все снова вернулось!

Где-то в глубине сознания, показалось, прямо в голове, прозвенел звонок. Он очень хорошо знал, что это за звонок, – такой голос только у её телефона. И он звонил и звонил без остановки. Призывая. Взывая. Требуя.

Тумаши Мун тем временем просканировал трепетавшую на его руках от яростной боли душу Нетроя.

«А ведь этот парень по лестнице страдания спустился так глубоко, что одной ногой он уже в аду, – с благодушным удовлетворением заключил Темнейший по итогам сканирования. – Хм, что ж, похоже, там ему и место!»

Так думал Тумаши Мун.

«Однако, кто он? Откуда взялся и что здесь делает? И что тут вообще происходит?»– вопрошал Владыка дальше. Вопросов возникало много, и были они довольно заковыристые. Тогда главный кашмар Маналы отпустил душу Нетроя обратно в тело. Он намеревался продолжить обход владений и посмотреть вокруг станции, нет ли ещё чего необычного? Но не тут-то было!

Феликс, едва душа его запрыгнула на место, сразу пришел в себя, открыл глаза и первым делом надсадно закашлялся, устраняя возникший в горле голосовой диссонанс и смятение. Поправившись же, глубоко вздохнул и немедленно напустился на Тумаши Муна с претензией. То ли не сразу сообразил, с кем он имеет дело, то ли было ему уже откровенно пофиг.

– Вот нахера, ну нахера ты мне все это напомнил?! – буквально выплевывал он владыке слова перекошенным ртом. – Я же все забыл давно, и даже горя не знал! А теперь? Что теперь делать? Мне? Ведь все начнется сначала! Опять страдать? Ты кто вообще такой?! Какого хрена явился? Кто тебя звал?!

Владыка удивленно помотал головой. Вот уж не ожидал он от клиента такой горячности. Тем более, таких предъявлений.

– Что тебе делать? – переспросил он ошеломленно. Обычно, Тумаши Мун не вступал в дебаты с подопечными, но тут от удивления снизошёл. Что-то его в этом голом измученном мужичке зацепило, что-то личное, некий излом души, или судьбы. – Ну, мне-то что за дело? – прокаркал он. – Делай, что хочешь! Можешь, например, продолжить мучиться. Или, быть может, ты хотел бы сразу?

– Что, сразу? – осекся Нетрой. – Сразу, что? – И, сообразив суть вопроса, энергично замотал головой. – Нет уж! Лучше помучиться.

– Вот это правильно, – одобрил выбор писателя Тумаши. – Мучение есть жизнь. Успокоение есть смерть. Живи, пока живется. Наслаждайся мукой.

Темный опять хотел уйти, но Феликс с присущей неофиту наглостью остановил его новым неожиданным вопросом. Спросил, и сам испугался своей дерзости.

– Скажи, Мрачнейший, а где ты оставил свои рога? Почему я не вижу твоих рогов? Тебя ведь всегда с ними всегда рисуют? Они бы тебе пошли, я думаю.

– Должен же я как-то от вас, рогоносцев, отличаться? – встречным вопросом сразил писателя наповал властитель Маналы.

– Хм, тоже верно. Тогда скажи хотя бы, зачем я здесь? – решился еще на один вопрос писатель.

– Сам удивляюсь, если честно. Но ты не волнуйся, я разберусь, и о тебе позабочусь.

– Ну, нафиг! Не надо, Темнейший! Прошу, не стоит! Я как-нибудь сам за собой присмотрю!

– Нет-нет, я настаиваю! Да мне и не трудно. Не чувствительно. Одним подопечным больше, одним меньше, а у меня вас тьмы.

Владыка небрежно махнул на Феликса, и тот, повинуясь мановению владетельной десницы, опрокинулся на ложе. Писатель впал в сон, как в ересь, как в неистовство – с бредовыми видениями, бормотанием нелепостей и нечленораздельными подвываниями. Феликс погрузился в просмотр своего вечно возобновляемого кошмара. Правда, кошмар несколько поубавил интенсивность, соразмерно с возможностью клиента его воспринимать и переносить.

Нетрой увидел Анну в объятьях другого. Он никогда не видел эту картину вживую, тем не менее, чтобы представлять её в деталях, ему хватало его писательского воображения. Он видел возбужденное лицо жены со смеженными глазами и приоткрытым ртом. Щеки ее пылали лихорадочным румянцем, она с замиранием прижималась к кому-то, чей торс, сильные руки, тугой затылок, поросший жесткими волосами, и пунцовое ухо со свисающим пышным усом под ним он наблюдал сзади, почти со спины.

Но ему важно видеть именно ее лицо, потому что только оно могло даровать ему спасение. Хотя, как? Он не представлял, он всего лишь искал спасения. Однако оно даровано ему не было. Щекой жена (ведь жена же!) прижималась к незнакомому другому. Она льнула к нему, как пар зимою льнет к оконнице, и что-то шептала в его пунцовое ухо, будто в беспамятстве. Тот, красноухий, подхватив рукой ее под коленку и наваливаясь сверху, повизгивал от вожделения отрывисто, по-собачьи, и по-собачьи же торопливо насаживал ее, чужую жену Анну, на свой корявый сук.

Феликс уверен, они говорят о нем, и смеются над ним. О, что же это за мука! Господи, ты-то сам представляешь, что это за мука? Мука знать, что твоя любимая женщина, изменщица, обсуждает тебя и насмехается над тобой с другим. Стыд-то какой! Боль какая! Феликсу снова показалось, будто с него живого сдирают кожу. Боль он ощущал физически, но прогнать видение не мог. Видениями его управлял кто-то другой – и умышлял против него управлением.

Но и этого незримому мучителю показалось мало. Тот, с кем Анна была, не размыкая объятий, нащупал её телефон и, на миг отвлекаясь от главного, нажал кнопку вызова. Дзинь-дзинь-дзинь! – раздалось в голове Нетроя. Дзинь-дзинь-дзинь!

Но ведь это кошмар воображаемый? Ведь, правда? Боже, отчего же так больно?!

А потом всё еще раз переменилось. Вдруг оказалось, что нет никакого незнакомца, а есть он, Феликс Нетрой. И нет Анны, а есть та девчонка, Лимбо, или Лаура. И вот этот новый кошмар оказался пострашней прежнего, из которого он выскользнул только что. Выскользнул, да не ускользнул. Просто из огня угодил прямиком в полымя.

Память о недавнем событии вернулась, да она и не уходила, просто была такой сильной и такой громкой, что оглушала и отупляла. О событии, происшедшем с ним в Блоке А, что на военной базе, в лесу, неподалёку от города Загубинска.

То, что он стыдливо называл происшествием, на самом-то деле, преступление. И что с того, что разумом его и сознанием тогда овладел бес, физически, внешне, Феликс оставался собой, насилие совершал он лично, значит, какие могут быть ему оправдания? Никаких. За гигиеной собственного ума каждый должен следить самостоятельно. Это как умываться или сопли вытирать. Вырос? Платок в руках держать научился? Все, обихаживай себя сам!

Получается, не та боль сильна, что тебе причинили, а та страшна, которую причинил ты. Как тебе такое, Феликс Нетрой? Ты вот с этим научись жить.

Тут писатель и внутренне страдающий человек Нетрой сообразил, что тема эта обширна и глубока есть, что возникла она в нем не случайно, а, значит, и разбираться с ней ему придется не одну ночь. И – как в воду глядел. Все только начиналось.

Тумаши Мун, ввергнув Феликса в пучину терзаний, тем временем вернулся на перрон. Едва он остановился под навесом, откуда-то из темноты вынырнула еще одна тень и замерла перед ним. Эта тень едва доходила владыке до пояса. Сложив руки крест-накрест на груди, Темнейший, поигрывая железными пальцами, взирал на предстоявшую фигуру сверху вниз, прожигая мрак углями глаз – аж дым клубился.

– Ну, и когда ты собиралась мне сообщить? – недовольным и чуточку капризным, но по-прежнему мощным голосом спросил он у тени.

– Да вот уже и собиралась, ля. Когда совсем рассветет, – отвечала Тишайшая без малейшего трепета. Не похоже, чтобы она боялась владыки.

– Почему не сразу? Я же велел сразу обо всем докладывать.

– Да? И чтобы ты все испортил? Тебе же удержу нет. Примчишься, и начнешь во всех пальцем тыкать. А он же у тебя, как пика!

– Мое право, казнить или миловать!

– Это семейные дела, они тебя не касаются! К тому же мы ничего не нарушили. Мы в своём праве!

– Все, что происходит на моей земле, меня касается! И правами наделяю, или лишаю их, тоже я!

– Только не в этом случае! Послушай, Темнейший, мы уже давно собирались провести этот обряд. Девочки заждались, истомились. Они уже совсем взрослые! У нас все было готово, мы только подходящего живчика высматривали. Не всякий ведь и сгодится для этого дела, ты ж понимаешь.

– Должно сразу ко мне!

– Вот, заладил, ля! К тебе, конечно! И ты бы его тут же, этсамое, утилизировал. Пикой своей истыкал бы. Мы его и сами можем, этсамое, оприходовать, но потом.

– Он может быть опасен, Тишайшая! Я чувствую!

– Да ну! Это вряд ли. А после обряда от него и вовсе одна шкурка осталась. Его теперь целую вечность откармливать надо, а кто же будет? Не ты ведь.

– Я кое-что в нем увидел, – никак не мог освободиться от подозрений Тумаш. – Не пойму пока, что, но кое-что в нем есть. Обычный человек в Маналу просто так, ниоткуда, не сваливается. Сверху на голову не падает. Ты помнишь хоть один подобный случай?

– Вроде что-то было. Не помню.

– Не было, потому и не помнишь! Я тебе говорю! Похоже, наш гость не такой простак, каким кажется. Повторяю, он может быть опасен!

– Он не гость, он добыча, Тредиглас. Наша добыча. И мы за ним проследим. Обещаю.

– Лично! Лично проследишь и лично ответишь!

– Лично за ним Пайко присматривает. Ну и я, конечно, тоже пригляжу. По мере возможности.

– Лично передо мной ответишь, я сказал!

– Само-собой, Владыка! Мы все перед тобой в ответе. Всегда.

– То-то же. – Владыка поднял палец, призывая к вниманию. – Не забывайте об этом!

– Погоди, владыка! Твои права и нашу ответственность никто не оспаривает. Это всё, как говорится, незыблемо. Но ты и сам должен кое-что сделать.

– Что? Что еще и кому я должен?!

– По протоколу ты должен признать нового живчика нашей, семьи Гробован, законной добычей. Признаешь?

Тумаши Мун скривился, будто ему подсунули протухшую жабу вместо фисташкового мороженого. Признавать чьи бы то ни было права на что угодно, не в его правилах. Для него существовали только его права, и ничьи больше! Но тут он был вынужден. Протокол есть протокол.

– Ну... Ну, ладно, признаю! – Сделал одолжение – и брезгливо отмахнулся, как кошка лапой.

– Готово! – зафиксировала Тишайшая состоявшийся договор, и хлопнула в ладоши, и радостно их растёрла.

Дзинь! Нечаянный звон ссыпался со станционного колокола на перрон, чтобы сразу же затеряться в толще рассветного тумана. Но перед исчезновением он успел-таки подтвердить незыблемость состоявшейся сделки.

Владыка резко обернулся, чтобы узнать, кто имел наглость вмешаться в его с Тишайшей дела, но не увидел никого. Зря только прожигал пространство пламенным взглядом. Лишь неясная тень мелькнула и пропала. Должно быть, то сова на ночной охоте маялась.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге