Когда я вернусь на станцию Грязи

Глава 1

Она плясала на столе, задрав юбку. Она веселилась. Толстая нога, кокетливо отставлена в сторону, лицо расплылось в пьяной улыбке. Несколько человек попали в кадр вместе с ней, гаденько улыбаются. Щелчком «мышки» я увеличиваю фотографию, вглядываюсь в лица. Нет, не любят они подгулявшую дочь могущественного генсека, боятся наверняка,завидуют точно и не любят. Гулять гуляют, но не любят. Я даже пожалела эту непутевую толстую тетку, которой выпала судьба быть принцессой государства, ликвидировавшего принцесс и принцев как класс. Вот такой пердимонокль. И все ее загулы и скандалы — от тоски, от конфликта формы и содержания. Ну, не для нее эта протокольная жизнь. Ей бы на одесском рынке торговать свежей барабулькой в золотисто-красных монетках чешуи, крепкой рукой швырять на весы упругую серебристо-синюю кефаль, смеяться до слез, пить молодое виноградное вино, плясать босиком на влажном прохладном песке и петь хулиганские песни про Черное море: «А ветер как гикнет, как мимо просвищет, Как двинет барашком под звонкое днище, Чтоб гвозди звенели, чтоб мачта гудела. Доброе дело, хорошее дело...»

Остальные фотографии я просматриваю уже не так внимательно. Строители моста где-то в Шотландии: три мужика, как канатоходцы на троссе, протянутом высоко над водой. Жутковатая картинка. Смазливая блондинка на фоне найденного в джунглях Маугли. Несчастного уродца нарядили в костюм, который только подчеркнул его уродство. От этой парочки меня затошнило. Захлопнув планшет, я пошла на кухню за шампанским. Захотелось немедленно устроить душе праздник. Нашла в холодильнике кусок ледяной заиндевевшей шоколадки. Забрала бутылку с собой, чтобы не бегать туда-сюда, вернулась к компу. Снова нахожу фотографию пляшущей принцессы, прихлебываю шампанское и размышляю, могла бы я вот так, задрав юбку, плясать на столе? Странно, но меня никогда не тянуло на подобные подвиги, хотя фигура у меня вполне себе ничего. Уж с этой вип-сарделькой в кожуре не сравнить. Я прикидываю и так и эдак и делаю вывод: для плясок на столе мне не хватает куражу. Диктат воспитания и образования. Бабуля так хотела вырастить из меня настоящую барышню: приличная девушка должна... приличная девушка не может... приличная девушка умрет, но не даст поцелуя без любви... Список, чего не должна допускать приличная девушка, начинался в сухих морщинистых ручках бабули и уходил в бесконечность. А про пляски на столе в этом списке не упоминалось вовсе. То есть такое непотребство даже не обсуждалось. Бабуля так деятельно стремилась превратить свои драгоценные нравственные постулаты в мои жизненные принципы, что почти добилась успеха. Я догадывалась, что реальная жизнь внесет свои коррективы в бабулины планы, но мне не хотелось огорчать бабулю. Я любила ее, больше мне любить было некого. Поэтому свои неудачные романы и другие косяки я старательно скрывала от бабулечки. Я была уверена, что она не поймет и осудит. Мне как-то не приходило в голову, что бабуля появилась на свет не из пробирки, и жизнь она прожила, ох, непростую и нахлебалась этой жизни через край, а значит, научилась понимать и прощать чужие ошибки. Я боялась ее осуждения, мне так нужна была ее любовь. Тогда я еще не знала, что любовь — это ежесекундная готовность понять и простить, такое щедрое отпущение твоих грехов на жизнь вперед. А бабуля любила меня.

Я старалась быть хорошей в ее глазах, но однажды моя всегда кроткая бабуля не выдержала. Я никогда не видела ее такой сердитой. А началось с пустяка, с безделицы, как мне показалось. Я возвращалась от бабули электричкой в Воронеж, и вот на станции Грязи в вагон вошел мужчина, который сразу приковал к себе мое внимание. Представьте себе, за окном мрак: зима, вьюга, в вагоне тепло и почти уютно. Я скучала у окна. Народу в этот час было немного, и появление нового пассажира не осталось мною незамеченным . Он показался мне инопланетянином.

Сначала три невзрачных мужичка с безликими лицами втащили в вагон несколько тяжелых грязных мешков, что вполне соответствовало названию станции. Мужички, отдуваясь, утирая то ли пот, то ли растаявший снег, уселись у самого входа. А потом в дверях появился он. Среднего роста, спортивный, лет сорока. Длинное черное пальто нараспашку. И — обалдеть! - воротник из норки! Блестящий мех, припудренный снегом, заворожил меня. Мне запомнился яркий шарф в мелкую цветную полоску, небрежно обвивавший крепкую шею незнакомца. И глаза. Черные. Очень красивые. Такому красавцу место на обложке глянцевого журнала, а не на станции с выразительным названием Грязи. В этой вечерней электричке он казался пришельцем из другого мира.

Он равнодушно скользнул по мне взглядом, что меня совершенно не удивило. Я привыкла к своей невзрачности. Да и гардероб мой не способствовал привлечению внимания особей противоположного пола к моей персоне. Что он увидел? Финский пуховик экономного цвета, сползшую на нос шапку - я связала ее сама и мужественно носила второй сезон - да затравленный взгляд дурнушки. Мне катастрофически не хватало уверенности в себе, но все-таки хватило сообразительности сдернуть самовяз с головы. Рыжие волосы рассыпались по плечам, блестящей волной. И я удостоилась еще одного взгляда прекрасного грязинского принца. Что-то странное промелькнуло в его мимолетном взоре, брошенном на меня. Мне показалось, он удивился и что уж совсем походило на бред — я увидела мгновенный испуг в его красивых глазах. Фантастическая чушь! Мы не только не были знакомы, мы были с разных планет, и наши орбиты не могли пересекаться по определению. А жаль!

Завесившись рыжей гривой, я косила глазом, стараясь рассмотреть незнакомца повнимательней, и сердце мое таяло, таяло, как снег на воротнике грязинского красавца. Он уселся по ту сторону прохода наискосок, но даже на расстоянии я чувствовала мощную силу,исходившую от его крепко сбитого тела. И что-то еще в нем было, чему я до сих пор, по прошествии стольких лет, не нашла объяснения. С первой секунды, как только я увидела его, я поняла, я почувствовала, что это мой мужчина. Умом я понимала, что так не должно быть. Нельзя влюбиться в случайного встречного, приличные девушки во всяком случае не могут... не должны и так далее, смотри бабулин список. Но с сердцем творилось что-то совсем неприличное. В какой-то момент я почувствовала: если он сейчас позовет меня, да просто поманит пальцем, без всяких слов, я пойду за ним, куда угодно. Это было похоже на наваждение. Мне казалось, я знаю его или знала когда-то. Но этого не могло быть! И я злилась на себя и тосковала. Он мог исчезнуть в любой момент, надо было что-то срочно предпринять. Может, упасть в обморок? Я представила, как падаю на грязный в лужицах талого снега пол... Нет, только не это! Просто подойди и спроси, сколько времени. Самое простое! Ну, не съест же он тебя! Я долго собиралась духом, но так и не решилась.

Бабуля, которой я пожаловалась на свою нерешительность, почему-то страшно рассердилась. Она говорила, что я неприлично пялилась на незнакомого мужчину. Да еще и собралась бежать с ним на край света. Где твоя гордость и самоуважение? Девушка должна быть... дальше следовал давно выученный мною наизусть список добродетелей. Я терпеливо слушала бабулю и мысленно ругала себя еще более крепкими словами за свой длинный язык и несдержанность. Но то, что бабуля сказала дальше, поразило меня, как гром. «Конечно, - говорила бабуля, - твое желание убежать с первым встречным красавцем — совершенное идиотство. Но это было твое решение. Значит, надо было действовать, а ты тряслась, как мышь под веником. Ты струсила! Мне стыдно за твое идиотство, но мне вдвойне стыднее за твою нерешительность. Где твой характер? Как ты собираешься жить? Нет, ты не способна на поступок! И это моя внучка! - восклицала бабуля, всплескивая сухими ручками.

Я так изумилась, что даже перестала горевать. И это мне говорит моя бабуля? Та самая бабуля, которая всю жизнь призывала меня быть гордой! Я не удержалась и спросила, что изменилось? Бабуля посмотрела на меня с сожалением, как на недоумка и усмехнулась:

- Быть гордой не значит быть мямлей. Запомни, детка, быть женщиной — это не вату жевать, жизнь женщины — это непрерывный танец на проволоке над бассейном с крокодилами. Одно неверное движение — и сожрут...

- А жизнь мужчин?

Бабуля улыбнулась:

- А что мужчины? Им легче. Они в бассейне, над которым ты всю жизнь пляшешь. Ждут!

Я так и не поняла тогда, шутила бабуля или говорила всерьез. Но история с крокодилами несколько подразвеяла мою грусть.

- И вообще: немедленно забудь его!» - приказала бабуля, завершая пламенную воспитательную речь. С таким же успехом она могла приказать грекам забыть Герострата. Забыть удивительного незнакомца, поразившего мое воображение, даже если он был отъявленным крокодилом, оказалось выше моих сил. Я неожиданно разрыдалась, и бабуля заплакала вместе со мной. Она гладила меня по голове, называла глупой деточкой, просила простить ее, говорила, что любовь всегда выбирает самый неожиданный путь. Никогда не знаешь, как это случится. И я ранена любовью, но рана заживет, все пройдет и забудется. И даже если не забудется, надо принимать случившееся с терпением и смирением. Мы долго сидели обнявшись, молчали: любовь и нежность переполняли нас, и слова были уже не нужны.

Я со вздохом подливаю шампанского в бокал и снова с сожалением, смешанным с раздражением, рассматриваю фотографию пляшущей принцессы. Что такое танец на столе? Это вызов! Это бунт! Видимо, бабуля была права. Где уж мне плясать на проволоке, если я даже на столе ни разу не сплясала? Я не способна на поступок, выходящий за рамки общепринятого поведения? Видимо, не способна. Даже если я немедленно вскарабкаюсь на стол и начну скрипеть суставами, догоняя упущенный поезд, ничего не изменится. Поздно.

Я допила шампанское и с сожалением повертела пустой бокал. Ну, не сложилось у меня в жизни. Не сложилось! Никто не хотел меня целовать ни с любовью, ни без любви. В школе я стеснялась своей худобы и длиннобудылости. Но терпеливо сносила насмешки одноклассников, уверовав, что гадкий утенок непременно станет прекрасным лебедем. Надо только подождать. Сказок начиталась! Но на мне, именно на мне, сказка не сработала. Утенок вырос в унылую утку, а если уж совсем честно — в унылую серую мышь с высшим библиотечным образованием.

Сколько лет я проторчала в хранилище нашей областной библиотеки, дыша книжной пылью, заполняя бесчисленные формуляры. Я составляла бесконечные списки реестров и реестры списков, раскладывала их по папкам. Этими папками я заполняла многочисленные шкафы. Я была уверена, что никто и никогда больше не откроет эти шкафы, чтобы взглянуть на дело рук моих. Но продолжала заполнять папками ненасытные шкафьи утробы, убеждая себя, что делаю большое и важное дело. С каждым годом убеждать становилось все труднее. Жизнь струилась, как песок между пальцев, утекала, не оставляя следа. И этот бесследный песок времени, которым истекала моя жизнь, был более реальным, чем все папки, заполненные мною, вместе взятые.

Однажды в одну из папок я вложила открытку: белые лебеди, распахнув крылья, парят в синем небе. На открытке я написала номер своего телефона и пообещала тому, кто позвонит, подарить энциклопедический словарь. Двухтомный. Никто не позвонил, а я надеялась. Может, надо было пообещать не словарь, а бабулино кольцо с рубином? Но кольцо я пожалела, мне нравилось смотреть, как играет, дрожит и переливается золотистый огонек в глубине камня, если рассматривать его на свет.

На что я надеялась, подбрасывая эту открытку? Кто, кроме моей начальницы — молодящейся пенсионерки с фиолетовой стрижкой под ежика — мог прочитать мое послание в нашем бабском коллективе? Но даже она, как я убедилась, не читала мои труды, иначе непременно вкатила бы мне выговор. Моя затея изначально была обречена на провал. Двухтомник и кольцо остались при мне. А я осталась с осознанием совершенной бессмысленности своей жизни. Смешно было тратить пыл души на бумажную бесполезицу, я и не тратила, и все душевные силы, бродившие во мне, как дрожжи в тесте, устремила в мечты. Ничего нового. Я не ждала принца. С моей-то внешностью! Но когда накатывала тоска, я вспоминала незнакомца со станции Грязи. С течением времени его подзабытый образ принимал узнаваемые черты очередного моего увлечения: то лирического тенора из нашего театра оперетты, то героя-любовника из нашумевшего фильма. Однажды целый сезон я была увлечена вратарем известной хоккейной команды, но быстро остыла, потом был хирург, удаливший мне аппендикс, директор автопарка и даже заезжий экстрасенс. Такой широкий разброс интересов легко объясним: каждый из них напоминал мне загадочного незнакомца из электрички. Наверное, глупо. Но мечты и должны быть чуть-чуть глуповатыми, нереальными. Несбыточными. Так... Легкий морок... Ночная тень...

А неделю назад меня сократили, вероятно в библиотеке закончились или папки, или шкафы. И жизнь моя вовсе утратила смысл. Пески времени погребли меня. Зато у меня появилась свобода, и я с наслаждением тратила свои скудные сбережения на жизнь, а дни - на торчание в сети. Я ощущала себя путешественницей во времени и пространстве. Удивительное чувство! Больше всего мне нравилось рассматривать фотографии, особенно старинные. Потемневшие от времени, в трещинках и изломах и от этого еще более восхитительные. Я часами разглядывала лица, детали одежды, фактуру ткани, особенно привлекали меня женские наряды. Я раскрашивала мысленно туалеты дам яркими красками, воображала, какие духи подошли бы к этой улыбке или этим глазам. Я пыталась представить, как сложились судьбы людей, гадала, были ли они счастливы. Некоторым, особенно полюбившимся мне, я придумывала имена и целую жизнь. Я погружалась в чужую жизнь с головой, как в воду, забывая обо всем. И знаете, в эти минуты я ощущала себя счастливой и свободной, как никогда. Неужели уже тогда я знала, предчувствовала, что случится со мной?

Позже я пыталась восстановить свои действия посекундно. Да, все так и было, именно в такой последовательности. Я разглядывала фотографию советской принцессы, потом притащила из кухни бутылку шампанского, пила бокал за бокалом потом, помню, взяла пробку от шампанского, повертела ее в руках — я как раз размышляла, способна ли я на поступок - и... ни с того ни с сего запустила пробку в китайские часы на стене. Так, ничего ценного, дешевый ширпотреб. Обе стрелки месяца два назад застыли на цифре «четыре»: батарейка сдохла. А я все забывала купить новую. Вообще-то я целилась в центр циферблата, но угодила в цифру «четыре». Стрелки дернулись и сдвинулись с места.

- Надо же! - удивилась я. - Давно бы так шарахнуть по ним. Помню, как взяла бутылку шампанского, запрокинула голову и долго ждала, пока последние капли не упадут в рот. Еще и бутылочное горлышко облизала. Видела б меня бабуля! А когда потянулась за шоколадкой, взгляд уперся в часы. Но не в китайский ширпотреб. Старинные напольные часы из дерева благородной породы. Маятник за сверкающим стеклом мерно качался туда-сюда. Роскошная резьба по дереву украшала это чудо, сотворенное человеком — виноградные гроздья, переплетаясь, создавали изысканный узор, обрамлявший дверцу. Я такую красоту только в музее видела. В моей однушке ничего подобного никогда не водилось. Я потрясла головой, отгоняя навязчивое видение, но часы — не китайские, а напольные — никуда не исчезли, а продолжали равномерно махать маятником.

- Это что еще за хрень?! - хотела спросить я, но голос не повиновался мне, только сипение вырвалось из мгновенно пересохшего горла. На меня волной накатила волна острого чесночного запаха вперемешку с копченой рыбой и застарелым табаком. Убийственная смесь. Подавив острый приступ тошноты, я обнаружила себя сидящей в кресле под огромной пальмой в кадке.

- Вот и белочка пришла! - пробормотала я, оглядываясь испуганно. Но если пальму и часы можно было списать на алкогольный глюк, то два цыганистого вида мужика, курившие на соседнем диване, на привидения явно не тянули. В центре комнаты расположился овальный обеденный стол, за которым, видно, пировала большая компания. Грязные тарелки, сваленные в кучу, остатки еды, куриные кости, рыбьи головы, опрокинутые бокалы — небрежной горкой громоздились в углу стола. Под столом, как снарядные гильзы, валялись пустые бутылки из-под пива.

Дверь распахнулась и в комнату влетела невысокая, кургузая тетка в роскошном платье из темно-синего шелка. За ней скользящей фокстротной походкой подтянулись музыканты: два скрипача в алых рубахах, гитарист с роскошной золотой серьгой в ухе и кудрявая цыганка в пестром платье.

Грянула музыка, цыганка, извиваясь стройным гибким телом, затянула низким грудным голосом:

- Ах, ручеечек, ручеек, брала я воду на чаек...

Тетка в синем платье, сосредоточенно сопя, влезла на стул, покачнулась, мне показалось — сейчас она рухнет на стол, но нет, удержалась. Победительно ухмыльнулась, щелкнула пальцами, и в глазах у меня вспыхнули радужные искры роскошных теткиных колец.

- Борька, помоги! - приказала она, и один из куривших сорвался с места, подхватил женщину за талию, рукавом смахнул со стола грязную посуду на пушистый ковер и взгромоздил тетку на стол.

Глава 2

- Ай, речка замутилася, я с милым распростилася, - немузыкально кричала тетка на столе, она энергично трясла подолом платья, поигрывала плечами, тяжелые груди под тонким шелком ходуном ходили, норовя вырваться на волю.

- Волшебница! Королева! - восклицал Борька, скалился радостной улыбкой, аплодировал, подогревая танцующих женщин.

Цыганка в пестром платье вихрем неслась по комнате: звенели мониста, босые ноги выделывали черт знает что. Пышная, в воланах юбка веером пролетела мимо, почти мазнув меня по лицу. Густое амбре крепких духов, пота и немытых гениталий ударило в нос, я отшатнулась, болезненно стукнувшись затылком о спинку кресла. И только тут обнаружила, что сижу на крутой вечеринке в бигудях и вылинявшем байковом халате с дырой вместо вырванной с мясом пуговицы. Для публичных показов мой халат не предназначен. Обычно я надеваю это старое чудище, когда крашу волосы или делаю маску. Черт! Черт! Черт! Это ж надо было так оплошать: такое событие в жизни - самое настоящее чудо, а я в драном байковом халате! Чучелом шляюсь по прошлому времени. Хорошо бабуля меня не видит. Домой, немедленно! Но как?! Как я вернусь, когда я понятия не имею, каким образом я очутилась здесь, в этой роскошной квартире, где тусит советская принцесса, о которой до этого только в желтых газетах я и читала.

Господи, как же меня угораздило-то! Лучше бы меня забросило на необитаемый остров к свирепым людоедам, чтобы они сожрали меня вместе с халатом, и я бы не позорила бабулю своим непотребным видом. А может, они меня не видят? Ну, нет меня для них. Я их вижу, а они меня нет. Иначе бы они уже заметили, как я тут корячусь в кресле. Я зажмурилась изо всех сил. Перед глазами заплясали разноцветные мушки. Страусиная логика и действия похожие, но трезво оценивать свое положение я была не в состоянии. Зарыться, спрятаться, скрыться, раствориться, исчезнуть...

- Ты чего скукожилась? Зубы что ли болят? - чья-то рука легко тряхнула меня.

Надо мной склонился тот, кого принцесса называла Борькой. Неприлично огромный крест на толстенной золотой цепи, украшенный сверкающими камнями — неужели бриллиантами? - закачался перед моим носом. О, ужас, меня обнаружили и сейчас с позором выгонят на улицу — это в лучшем случае. В худшем — сдадут в милицию, как подозрительную личность без документов и определенного места жительства. Представляю, как будут веселиться менты, услышав от меня сказочку про путешествие во времени. И закончу я свои дни в психушке, а бабуля умрет от горя. Никогда в жизни ей не придет в голову, что ее единственная внучка сгинула в прошлом веке, году этак в 80-м. Эти мысли хаотично пронеслись в моей бедной головушке, и слезы хлынули неудержимо.

- Сейчас поправим это дело, - Борька участливо смотрит на меня. Глаза у него неожиданно зеленые, чуть выкаченные, как у рака. Лупатенькие — говорила про таких бабуля. И вот этот лупатенький Борька, тянет меня за руку, я слегка упираюсь, но потом покорно тащусь длинным коридором на просторную кухню. Общее впечатление — шик, блеск, красота, но мне не до подробностей и деталей. Борька достает из громадного холодильника, в котором можно заморозить парочку слонов, тарелочку с нарезанным салом и запотевшую бутылку водки. Я успеваю разглядеть в распахнутом холодильном брюхе штабеля бутылок шампанского в золотых импортных обертках. Борька ловко вскрывает водку, наливает в музейной красоты хрустальную рюмку, рассчитанную на один глоток. Рюмка тут же покрывается морозной испариной, я завороженно наблюдаю за его действиями.

- Берешь сало, - объясняет Борька, - кладешь на больной зуб, считаешь до сорока, съедаешь сало, запиваешь водкой. Давай!

Я послушно засовываю крохотный кусочек сала в рот, пахнет оно умопомрачительно - молодым чесноком с укропом — и я понимаю, что голодна, причем не просто голодна, а зверски, организм срабатывает инстинктивно, и сало, не тормозя, почти не жеваным отправляется по назначению. Божественный вкус! Я опустошаю рюмку, ледяная водка падает на сало, что там образовалось в результате контакта — не знаю, но вдруг в желудке становится горячо и радостно. Блаженная улыбка расплывается на моем лице. Борька хохочет и хлопает себя по толстеньким ляжкам.

- Хорошо лекарство, правда? Ни разу не подвело!

Пока я доедаю сало, он достает из холодильника бутылок пять шампанского, ловко открывает их одну за другой и выливает содержимое в большую хрустальную ладью. Откуда-то из недр необъятного кухонного стола появляется серебряный половник, которым Борька деловито помешивает шампанское, не забывая подливать мне водки.

- Ты, наверное, вместо Анютки? - спрашивает он между делом.

Я согласно киваю, завороженно рассматривая, как шампанское исходит пузырями. Я не знаю, кто такая Анютка и куда она делась, но эта неизвестная Анютка придает моему нахождению здесь какое-то вполне обоснованное оправдание, да и водка сделала свое дело, растопила ледяной стержень страха, и я более уверенно киваю.

- Звать-то тебя как?

- Саша. Александра.

- Александра, Александра, этот город наш с тобою, стали мы его судьбою, ты вглядись в его лицо, - запел Борька, дирижируя половником, - фильм «Москва слезам не верит» смотрела?

- Еще бы! - оскорбилась я. - классика все-таки. Меня, между прочим, в честь фильма Александрой назвали, мама его, наверное, тысячу раз видела! Она заканчивает его смотреть и тут же снова включает, может все воскресенье вот так гонять по кругу. Представляешь! Она его наизусть...

Я спохватываюсь и затыкаюсь на полуслове, испуганно смотрю на Борьку, ожидая неминуемого разоблачения, но он только хохочет и отбирает у меня рюмку:

- Все, этому столику больше не наливать! Водки не наливать, - уточняет Борька, - будем пить вино.

Он подхватывает вазу, где плещется выхолощенное шампанское, и танцующей походкой устремляется в глубь квартиры, я тащусь за ним. По пути срываю бигуди, и хороню их в первой встречной напольной вазе с искусственными маками. Вряд ли я когда-нибудь вернусь за ними. Я бы с удовольствием сняла и халат, но заменить его нечем. Оглядываюсь, может, шарфик какой обнаружится, чтобы прикрыться. Замечаю в маленьком коридорчике, уводящем в сторону от застолья, несколько одинаковых дверей. Крайняя — приоткрыта. Поколебавшись, захожу в комнату и обалдеваю. Это не комната, а шкаф, только огромный. Вдоль стен в три ряда от пола до потолка висят костюмы, платья, у четвертой стены затейливый шкаф, набитый обувью всех цветов и фасонов. Видимо, выпитая водка, отключила все мои тормоза и даже бабулину сигнализацию, иначе я бы не осмелилась не то что войти в эту занятную комнату, но просто заглянуть. Но я осмелилась, и теперь с любопытством разглядывала это невиданное собрание модных дизайнерских сочинений. Фасончики, конечно, устарели за сорок-то лет, но ткани первоклассные. Да, чего там рассказывать, таких платьев мне не видать никогда. Врать не буду, завистливый червячок закопошился где-то глубоко внутри, но я поторопилась задавить его напрочь. В ход пошла тяжелая бабулина артиллерия — народная мудрость, отпечатанная в чеканных формулировках: не в деньгах счастье, с лица воды не пить - что там еще придумал народ себе в утешение? Пока мозги, ослабленные водкой, тормозили и скрипели, неохотно перебирая файлы с пословицами и поговорками, я прикипела к зеленому платьицу из тончайшего шифона фасона «принцесса», прикинула, как бы оно смотрелось на мне, выходило - очень даже неплохо смотрелось бы. Несмотря на то, что было размера на три больше, но фасон скрадывал это удручающее обстоятельство.

Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы руки разжались и отпустили это чертово платье. Я отступаю на шаг и, придав голосу уверенность, произношу:

- Я выше! Я выше барахла! Я плюю на барахло!

- А вот этого не надо, - слышу за спиной и тут же всю мою уверенность, как ветром сдувает. Я испуганно оборачиваюсь. В дверях, покачиваясь, стоит принцесса и грозит мне пальцем.

- Не надо плевать на мою одежду. Мне это не нравится.

Еще бы, подумала я, кому ж может понравиться такая наглость.

-Ты кто? - меж тем спросила принцесса, подходя ко мне и вглядываясь в лицо. - Я тебя не помню. А-а-а, ты с Вовкой пришла? - то ли спрашивая, то ли утверждая проговорила она.

И я, набравшись смелости, забормотала:

- Ну... да... пришла. Вот, вытащил меня, в чем была, может вы дадите мне что-нибудь приличное надеть, а я потом верну, постираю и верну. Неловко в халате, - повторила я упавшим голосом.

- Да бери, - равнодушно бросила принцесса, теряя ко мне интерес.

- А какое можно?

- Да, любое, - она махнула рукой, приглашая выбирать. Мои руки сами потянулись к зеленому шифону.

- И вот эти босоножки можно?

- Валяй! - и она, покачиваясь, вышла из комнаты-шкафа.

Я быстро переоделась и жадно приникла к зеркалу, разглядывая себя, поворачиваясь и так, и этак. Стыдно признаться, но мое отражение в огромном, в пол, зеркале мне очень нравилось. Эх, что бы сейчас сказала бабуля, увидев, как ее любимая внучка совсем ошалела от этих красивых дорогих вещей. Милая бабулечка, она даже представить себе не могла, что на свете бывает такая красота. Но совесть меня все-таки чуть-чуть грызла, самую малость. В голове вертелось — продалась за барахло! - хотя почему продалась? У меня форс-мажорные обстоятельства, не каждый день попадаешь в прошлое. Да еще к дочери самого генсека. Надо соответствовать. Этикет и все такое прочее. А вдруг придется представляться? Человек, можно сказать, из будущего — и в драном халате. Что они подумают о нас? О потомках? Надо соответствовать. А чему я, собственно, собралась соответствовать? Я, безработная библиотекарша с зарплатой, на которую не прокормить и кошку. Драный байковый халат и есть моя высокая планка. Высочайшая. Стоп! Это если смотреть с позиции барахла. А когда это барахлом измерялось достоинство человека? Ну, уж нет, мое достоинство дороже любого барахла. Я так думаю!

Я с сожалением смотрела на свое зеркальное отражение в чужом наряде. Эх, Санька, Санька! Не устояла, поддалась. Да, конечно, надо признать, в стране, где ты до этого вечера жила, девяносто пять процентов твоих сограждан считают, что человека человеком делают деньги. Но ведь пять процентов думают по-другому? И ты до этого скачка в прошлое тоже думала по-другому. И бабуля... Опять же книги, твои любимые книги... Что же изменилось? И вообще, что ты собралась доказывать этим, которые там, за стеной, на столе пляшут? Ты хочешь рассказать им, что Земля круглая? Им, которые с пеленок убеждены, что Земля имеет форму чемодана, набитого деньгами. Так что, Санька, снимай чужое платьице, не твое это, надевай халат и думай, как домой возвращаться будешь.

Я показала язык своему отражению и решительно схватилась за подол так приглянувшегося мне платьица.

- Опаньки! - раздался за спиной знакомый голос. - А я все никак не пойму о какой девице мне Галина талдычит. Пойди приведи да пойди приведи! А тут и в самом деле девица! Пойдем, хозяйка ждет.

Я поворачиваюсь, не смея поверить. Этот голос я бы узнала из тысячи голосов. Эту насмешливую интонацию, эту легкую хрипотцу, растиражированную миллионами дисков.. Так вот о каком Вовке говорила принцесса. Бог мой! Он и живой!

- Какое сегодня число? - я все еще не могу поверить своим глазам.

- С утра было четырнадцатое, - мой собеседник понимающе улыбается, - ну, красивым женщинам простительна некая рассеянность.

Я невольно оборачиваюсь в поисках красивой женщины. И естественно не нахожу. Это обо мне что ли? С ума сойти! Убиться веником! - как мрачно шутила моя институтская подружка, когда жизнь подбрасывала ей сюрпризы.

- А месяц? Год?

- 14 июля 1980 года.

- Десять дней осталось, - бормочу я потерянно. Мой визави улыбается:

- И что же случится 25 июля? Если не секрет, конечно.

- Не знаю! - кричу я сердито. Не могу же я сказать ему, чьи песни я обожаю с пеленок, кем восхищаюсь столько, сколько помню себя, что через десять дней он умрет. Умрет! И ничего, ничего изменить нельзя. Отчаяние захлестывает меня.

- Мне надо переодеться, - я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы. Что-то слишком часто я плачу в этом давно прошедшем времени.

- Не надо! - живо возражает мой собеседник. - Очень миленькое платьице.

Он берет меня за руку, - я невольно вздрагиваю — и ведет уже знакомым коридором в гостиную. На пороге он легонько подталкивает меня к Галине — она сидит в том самом кресле, где сидела я. Бокал шампанского наполовину пуст.

- Ну, Галинка, давай знакомь нас со своей гостьей. Очень загадочная девушка.

Все смотрят на меня озадаченно. Первым нашелся Борис. Он со смехом машет рукой:

- Вовка, ты все перепутал! Это же Анютка. Ну, то есть, вместо Анютки. Домработница! Саша, кажется. Александра.

- Чья домработница? - подала голос Галина. - Я ей платье свое одолжила, думала это твоя подружка, Вовка. А ты ее не знаешь, оказывается.

Принцесса задумчиво рассматривает меня , покачивая бокалом.

- Так кто же ты? - спрашивает она меня после томительно длинной паузы.

Глава 3

В комнате вдруг воцаряется тишина. Все взоры устремлены на меня. В эту минуту я, безусловно, звезда, только со знаком минус. И этой самозваной звезде в чужом платье на чужом пиру хочется исчезнуть так же внезапно, как появилась. Боже, да если б я была уверена, что у меня получится, я бы не хуже страуса зарыла свою бестолковую голову в песок. Но под ногами не песок, а пушистый ковер. Я, как выяснилось, умею пронзать пространство и время, но, увы, не умею ввинчиваться в ковер. И вот стою столбом, отчаянно трушу, улыбаюсь бессмысленной улыбкой, жду, когда прозвучит команда «фас» и меня порвут на куски. А то, что порвут, даже не сомневаюсь.

Я никогда не отличалась острым умом и сообразительностью, да и решимости мне явно недоставало. А сейчас и тем более впала в ступор, понимаю, что надо что-то сказать, напрягаю все свои мыслительные способности, но тщетно, почему-то в голове вертится Киса Воробьянинов со своей коронной французской просилкой: «Господа я не ел шесть дней...»

- Ну, чего молчишь и скалишься? - сердится принцесса. И я обреченно бормочу:

- Месье, же не манж па сис жур...

Естественно, произношение у меня воронежское, но мне не до лингвистических изысков. Теперь уже на лице принцессы расплывается недоумевающая улыбка. Тем временем я собираюсь, как говорит Слава Сэ, «занавеситься обмороком» - не самый худший вариант в моей-то ситуации. Но не успеваю. Чьи-то крепкие руки цепко хватают меня за плечи, и бархатный мужской голос шепчет мне на ухо: «Шунечка, кончай выделываться!»

«Шунечка»?! Это еще что за зверь? Я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу — вы не поверите! - с моим незнакомцем со станции Грязи. Наверное, мое изумленное лицо оказалось выразительнее всяких слов, а демонстрировать мое изумление публике он по-видимому не собирался. Мой незнакомец чувствительно встряхивает меня, как куклу, и с силой прижимает к себе, я утыкаюсь носом в шелковистый велюровый джемпер — ну, ясен пень! - пальто с норковым воротником в разгар июля — это явный перебор. А голос продолжает рокотать:

- Друзья, ну что вы привязались к девчонке? Это Саша, Сашуня, Шуня — моя хорошая знакомая. Любительница пошутить.

Мягкий смех рассыпается над моей зажатой головой, я покорно терплю, вдыхая роскошный парфюм. Ну, слава Богу, хоть с Шуней разобрались. Но вопросов все равно такое множество, и они так кипят в моей измученной головушке, что я уже без помощи Славы Сэ готова хлопнуться в обморок. Но ощутимый тычок в спину приводит меня в чувство.

- Мишель, - принцесса явно успокоилась, - кончайте тискаться! Неси шампанское!

Крепкие руки Мишеля разжимают кольцо,. Помните улыбку Огурцова в «Карнавальной ночи» после общения с фокусником? Такой предобморочный оскал. Помните, как он приседал и кланялся. Вот так же и я, приседая и скалясь, двинулась за Мишелем. У меня было одно желание — побыстрее убраться отсюда, где меня могли разоблачить. И конечно же мне надо было разобраться и понять, кто такой этот Мишель, который был невероятно похож на моего незнакомца со станции Грязи. Просто одно лицо! Но ведь этого не могло быть. Никак не могло быть. Хотя меня тоже никаким образом не могло быть здесь, в этой квартире, в этом столетии, но я была и даже почти легализовалась. Спасибо Мишелю! И теперь этот Мишель тащил меня на кухню, а я плелась следом, и сердце мое замирало от сладкого ужаса. Все мои нерастраченные за десять лет чувства вспыхнули с новой силой. Ну, вот же! Сбылась мечта: меня уводит мужчина моих грез. И что-то сейчас будет... Зачем-то же он меня спас, назвал Шунечкой. А что? Шунечка звучит совсем неплохо. Гораздо лучше дежурных «зайки» или «рыбки».

Но на кухне мой грязинский незнакомец швыряет меня на диванчик и яростно шипит:

- Клодин! Прекращай шпионить за мной!

- Какого черта! Какая Клодин? Вы что с ума сошли? - меня словно холодной водой окатили. Я пытаюсь встать с диванчика, но этот псих снова толкает меня и орет, но шепотом:

- Ты таскалась за мной третьего дня на Таганку, вчера — в «Чародейку», сегодня — к Галине. Ты что думаешь, я совсем ослеп? А в Лионе? Что ты, черт тебя побери, делала в Лионе именно в тот день, когда там был я?

- В Лионе? - тупо повторила я. - Но я никогда не была в Лионе.

Мишель громко, демонстративно смеется. Он стоит, скрестив руки на груди и сверлит меня взглядом.

- Нет, вы только послушайте ее! Она не была в Лионе. Это не ты торчала столбом под часами вокзала Пар-Дье, а увидев меня, бросилась сломя голову к билетным автоматам. Ты что? Надеялась спрятаться среди желтых автоматов в своей красной курточке? А в кофейне «Старбакс» ты серьезно рассчитывала, что я не узнаю тебя в этих дурацких зеркальных очках? А когда ты, выйдя из кофейни, ломанулась на эскалатор, только бы не столкнуться со мной, ты о чем думала?

Я напряженно слушаю его, пытаясь въехать в ситуацию. Однако не повезло бедной неведомой Клодин. Видно, она ему здорово насолила, только вот не понять, кто за кем следит. И что эта таинственная Клодин делает в Москве? Впрочем, ничего удивительного, через несколько дней начнутся Олимпийские игры, эта Клодин вполне могла приехать в Москву.

- Слушай, Мишель, а это ведь ты следишь за Клодин, а не она за тобой!

- Ага! - торжествует Мишель. - вот ты и созналась, что ты и есть Клодин.

Надо же! И в этого упрямого болвана я была влюблена целых десять лет. Какое разочарование!

- Я не знаю никакой Клодин. Меня зовут Александра! - устало повторяю я. - Только сегодня, час назад, я попала в этот дом. Вчера и третьего дня меня не было в Москве, в старом фланелевом халате я сидела в Воронеже, потому что я живу там. Понятно? Халат валяется в шкафу Галины Леонидовны, крайняя дверь в маленьком коридорчике, можешь пойти и посмотреть. Заодно можешь достать мои бигуди из вазы с маками.

Несколько секунд он смотрит на меня, потом выходит из кухни и через минуту возвращается с бигудями. Он явно растерян.

- Что это значит?

- Только то, что я не Клодин и никогда ею не была, - я заинтригована не менее Мишеля наличием некой Клодин, похожей на меня, как две капли воды. И разочарована, и оскорблена .

- Этого не может быть! - уже менее уверенно повторяет Мишель, достает из холодильника какую-то пузатую бутылку, наливает в бокал какой-то дряни и залпом выпивает. Мне не предлагает. Да и ладно. Не сильно-то и хотелось. От всех этих фантастических зигзагов судьбы у меня разболелась голова. И сейчас единственное, чего я хочу — остаться одной и все обдумать. Да и терпеть его упреки, адресованные Клодин, я не желаю. Я решительно выхожу из кухни и слышу вслед сердитое: «Вернись!». Ага! Сейчас! Я бегу по коридору в сторону, обратную той, где большая гостиная и компания веселой принцессы, сворачиваю в другой коридор, поменьше, упираюсь в дверь, открываю ее и снова оказываюсь в длинном коридоре, который заканчивается затейливой резной дверью. Открываю и ее и попадаю в лифт. Пока я размышляю, куда мне ехать: вверх или вниз. Лифт мягко трогается вверх и через минуту останавливается. Я осторожно открываю дверь и выхожу в большой холл. Здесь четыре двери, выбираю первую. Мне надо побыть одной, поплакать, подумать, что делать дальше. Если меня обнаружат, придется сослаться на то, что заблудилась.

Открываю дверь и попадаю в просторную комнату, по всей видимости, кабинет. Пол устлан бежевым ковром неяркой расцветки, вдоль стен высокие, под потолок шкафы, за стеклами книги. Много книг. Я сразу же успокаиваюсь. Книги — это моя привычная среда обитания, и ничего страшного среди книг со мной произойти не может. В глубине комнаты — гигантский письменный стол, абсолютно пустой. Настольная лампа с зеленым абажуром освещает только стол, а вся остальная комната утопает в зеленоватом полумраке. Только теперь я замечаю, что в дальнем правом углу у стены большой диван, на котором кто-то лежит. Я замираю на полувздохе, и пячусь назад. Но над диваном вспыхивает свет торшера, и я, как заяц, попавший в свет фар, застываю на месте, потому что узнала человека на диване. Его трудно не узнать. Дорогой Леонид Ильич! Только этого мне не хватало ко всем моим несчастьям. Вот теперь меня точно засадят, если обнаружат здесь, у постели вождя. В том, что меня обнаружат, я даже не сомневаюсь. Должно быть, сиделка вышла по какой-то надобности.

Судя по мемуарам, которых я перечитала великое множество, в последние годы жизни генсек чувствовал себя совсем плохо, практически перестал работать, нуждался в постоянном пригляде. Рядом с ним все время находилась медсестра. Сейчас она войдет — и я угожу в кутузку. Надо бежать! Но любопытство, которое, как известно, сгубило кошку, пересиливает. На высоких подушках покоится лицо, растиражированное газетами, телевизорами и фотографиями на весь мир. Клетчатый плед зашевелился, человек надел очки и я услышала сердитый голос:

- Кто здесь?

- Это я, Леонид Ильич, простите, что побеспокоила, я сейчас уйду, отдыхайте.

- Подойди ближе!

Я покорно приближаюсь к дивану и теперь могу хорошо рассмотреть вождя самой могущественной в мире империи. Генсек в синем шерстяном спортивном костюме, пушистый шотландский плед укрывает ноги. Лицо одутловатое, припухшие веки нависли над глазами, от этого взгляд кажется суровым.

- Что-то я тебя не припомню, - проговорил генсек и, сняв очки, откинулся на подушку, - ты новенькая?

- И сама не знаю, какая я: новенькая или старенькая, - честно признаюсь я.

Генсек улыбается:

- Забавная ты. Звать-то как?

- Саша.

- Шурочка, значит. Ну, присядь, Шурочка, расскажи о себе. Давно не видел такой славной мордашки. Откуда такие хорошенькие медсестры берутся?

Мои познания в медицине настолько скудны, что даже элементарной проверки не выдержат, и я пытаюсь увести разговор в другую, менее опасную плоскость.

- Как много у вас книг, Леонид Ильич! Неужели вы все прочитали? - в моем голосе неподдельное восхищение.

Генсек усмехается и после паузы произносит многозначительно:

- Не до баловства мне, на моих плечах целая страна, до всего нужно самому доходить, вникать в каждую мелочь. Не до книжек!

«Вот так так! И это говорит первое лицо самой читающей страны в мире. Бабуля с детства внушала мне, что книг не читают только дикари, а мы живем в самой читающей стране и должны гордиться этим. Я и гордилась. Я и в библиотекари-то пошла под влиянием бабули, исполнила ее мечту. Была ли у меня моя личная, собственная мечта, я теперь и не знаю. Бабуля убедила меня, что мечта у нас одна на двоих. Конечно, денег мне заработать не удалось, мечты, как известно, не кормят. Но я получила возможность и навык читать много и с удовольствием. Сначала я перечитывала редкие книги из фонда нашей областной библиотеки, потом в Интернете. Времени у меня было много, я не только читала, но и обдумывала прочитанное.

Постепенно у меня сложилась вполне стройная картина развития мира за последние где-то так две тысячи лет. И мое видение разительно отличалась от официальной версии. В моей картине мироустройство жестко подчинялось совершенно извращенной логике, лишенной и намека на человечность. Но в этой безчеловечной логике просматривалась вполне осязаемая цель — ужасная с точки зрения создания Божьего, но, по крайней мере, понятная. Мир, по мнению официальной исторической науки, представлял собой хаотическое нагромождение событий, мало связанных между собой, практически бессистемных. И чем больше я читала, тем больше понимала, что история в том виде, в котором нам ее преподносят — одна из величайших мистификаций нашей жизни. Не поэтому ли в последнее время меня стали привлекать старые фотографии — фотофакты — которые представлялись гораздо более достоверными, чем труды некоторых так называемых историков. Историческое наследие, доставшееся нам, было изрядно подчищено, подправлено, а то и просто переписано заново. Как часто я мечтала попасть в ту или иную эпоху, чтобы своими глазами увидеть и понять, что происходило на самом деле и как.

И вот моя мечта исполнилась самым невероятным образом. И что? Много я поняла? Во многом разобралась? Там, в соседней комнате, гулеванят советская принцесса и ее развеселая компания, здесь дремлет вялый практически беспомощный вождь, а страна неотвратимо, с безжалостной неизбежностью адского плана катится в пропасть.

Читая воспоминания о генсеке, я и злилась и негодовала, как он мог настолько забыть о долге в угоду своему самолюбию и амбициям, но по размышлении понимала, что беспомощный вождь — часть этого дьявольского плана. Однако одно дело представлять все в теории, а другое - видеть перед собой слабого больного старика. Конечно, пользуясь случаем, я могу задать вопрос, который напрашивается всей логикой последующих событий: «Кому вы служите, Леонид Ильич?» Но что изменится от моего вопроса? Империя уже рухнула и погребла под своими обломками миллионы жизней. Да собственно, весь мир содрогнулся от этой сокрушительной гибели, словно с катушек слетел. Цепь маленьких и больших предательств обрекла самую мощную страну, самый непокорный народ на заклание. Ну, скажу я сейчас вождю все, что думаю о нем и его правлении, попросту скажу, без реверансов, положенных его статусу, скажу, что вольно или невольно, он и его соратники погубили страну, а может, и весь мир, потому что сделали все, чтобы убить Бога в душе народа-Богоносца, он же решит, что я сошла с ума. Он же не поймет, о чем я толкую. Или поймет? Но ведь правды все одно не скажет. Или расскажи я ему, что страна рассыпалась, как карточный домик, что на Украине доморощенные фашисты убивают русских людей, он меня может и прибить, если сил хватит. А с другой стороны, не всегда же он был вождем, он бывший офицер, он воевал... Как же он мог так бездарно сдать страну!»

Все эти мысли вихрем проносятся в моей голове. Но я понимаю, что терзать вопросами больного старика не буду. И вообще надо уходить, тем более генсек, кажется, задремал. Я даже подумать боюсь, что будет со мной, если меня застанут в этом кабинете. Тихонечко поднимаюсь и делаю шаг, но сон вождя чуткий, он вздрагивает и открывает глаза:

- Ты кто? - спрашивает вождь, щурясь на свет.

- Медсестра Шурочка, Леонид Ильич.

- А-а-а, Шурочка.

Решение приходит мгновенно. Хоть что-то я должна сделать, и я расплываюсь застенчивой улыбкой.

- Леонид Ильич, можно мне попросить вас о помощи.

- Проси, Шурочка! - милостиво дозволяет вождь. - Меня все просят. Небось квартира нужна?

- Нет, что вы! Квартира у меня есть! Я о другом. Есть такой поэт, певец Владимир Высоцкий...

- Есть такой, - улыбается генсек, - вчера вот тут, где ты сидишь, сидел. Песни пел.

- Вы любите Высоцкого? - я радуюсь этому обстоятельству, теперь мне легче просить. - А какую песню больше любите?

- Какую люблю? Ну, эту, про волков.

- «Охоту на волков»! Странный выбор. Вы уж простите, но вы же не из волков, вы из тех, кто с ружьями. Охотник!

Генсек тихо смеется булькающим смехом, но быстро мрачнеет:

- Эх, Шурочка, что ты знаешь! Ничего ты не знаешь, и не надо тебе знать.

Я вижу, как изменилось его настроение и тороплюсь сказать то, что считаю своим долгом сказать:

- Леонид Ильич, мне кажется, Высоцкому угрожает опасность. Отправьте его куда-нибудь подальше из Москвы, в какую-нибудь командировку или в санаторий. Пожалуйста. Чтобы 25 июля его не было в Москве.

Генсек молчит и строго смотрит на меня. Наконец он произносит:

- Очень странная просьба. Что может угрожать известному артисту в стране победившего социализма? И причем тут 25 июля? Объясни!

- Леонид Ильич, миленький, не спрашивайте меня ни о чем. Просто помогите, вы же можете. Кроме вас, никто не сможет. Только вы. Пожалуйста!

Генсек хмурится и сопит. Я уже начинаю жалеть, что завела этот разговор.

- Ну, хорошо, - наконец произносит он, - я подумаю, что можно сделать. Только зря ты суетишься. Поэтишко, шут - чего о нем переживать. Ты о себе переживай. Почему для себя ничего не просишь?

- Мне ничего не надо, у меня все есть, - быстро отвечаю я.

- Вот, - удовлетворенно кивает генсек, - не зря мы строили социализм, у простой медсестры все есть. Это большое достижение советской власти. Да...

Он улыбается, закрывает глаза и, кажется, засыпает. Я еще несколько минут сижу, вглядываясь в его расслабленное, оплывшее лицо. Сейчас особенно отчетливо видна его немощь. Меня охватывает чувство горечи. Этот беспомощный старик давно уже ничего не решает и не может решить, ну, разве что подарит кому-то квартиру. Все его могущество не более чем миф. И ему уже не вырваться за флажки. Никогда. Прощайте, Леонид Ильич, жаль мне вас...

Я тихо выхожу из кабинета. Холл по-прежнему пуст, сняв босоножки, я безшумно бегу к лифту, спускаюсь вниз, бегу по коридору — кажется пронесло! - сейчас еще одна дверь, и я окажусь в покоях принцессы. Открываю дверь и нос к носу сталкиваюсь с немолодой женщиной в строгом темно-сером платье. У нее красивая стрижка и холодный цепкий взгляд бесцветных глаз.

- Стоять! - жестко произносит женщина.

«Ну, вот теперь мне конец!» - вихрем проносится в голове...

Глава 4

Боже! - мысленно взмолилась я. - Помоги! Вразуми меня! Бог, видимо, без промедления внял моей отчаянной просьбе, потому что в тот же миг я уверенно забормотала французский монолог Кисы Воробьянинова: «Месье, же не манж па сис жур», а следом бойко залопотала слова детской французской песенки про Каде Русселя, всплывшие из потаенных глубин моей памяти. Последний раз я пела эту песенку на утреннике в детском саду. Бедняга Каде Руссель купил дом без крыши, такой вот чудак... тут же вспомнилось мрачноватое: крышу снесло», «крыша едет — дом стоит». Как раз мой вариант. При этом я таращила глаза на даму в сером, продолжавшую изучать меня холодным взглядом, бестолково жестикулировала и беспрерывно улыбалась. Актриса из меня никудышная, но бестолковость я изобразила довольно естественно. Мой французский экспромт произвел впечатление. Лицо дамы в сером смягчилось, она поманила меня и проводила до двери, за которой, как я и предполагала, находились покои принцессы. Дверь за моей спиной закрылась, щелкнул замок. Я мысленно возблагодарила Бога за помощь. Меня приняли за экстравагантную француженку, заплутавшую босиком в чужой квартире. А если бы дама в сером закрыла замок чуть раньше, когда я еще беседовала с вождем? Представив, что за этим последовало бы, я поежилась.

Натянув босоножки, я побрела в сторону гостиной, откуда доносились громкие голоса и чей-то явно издевательский смех. Мне показалось, смеется Мишель. В гостиной погасили верхний свет, и теперь только торшеры освещали комнату, приглушая резкие тени, но не голоса. Принцесса, утомленная шампанским, дремала в кресле, цыган не было, только Борис задумчиво перебирал гитарные струны и явно скучал. За столом пили кофе и громко спорили Мишель с Высоцким, а совершенно пьяненькая девица в платье из розового шитья невпопад громко выкрикивала слова одобрения и хлопала в ладоши. Я присела к столу и налила кофе из большой медной турки, которая подогревалась на спиртовке. На меня никто не обратил внимания, только розовая девица скользнула мутным взглядом и снова радостно захлопала в ладоши. За всеми этими приключениями я проголодалась и теперь налегала на необычайно вкусное сухое печенье и кофе, а заодно прислушивалась к спору.

- Что ты знаешь о свободе, если ты изначально раб! - Мишель плеснул коньяка из пузатой бутылки себе и Высоцкому.

- Чей раб? - Высоцкий глотнул коньяка , откинувшись на спинку стула, он покачивался, удерживая равновесие.

- Да Божий ты раб, Божий. Все вы рабы навязанного образа, величайшего обмана, сказочки, придуманной, чтобы держать вас в узде. И ваша рабская психология не позволяет вам увидеть суть вещей, - горячился Мишель.

- А что же увидел ты, свободный человек? Ты же считаешь себя свободным? - Высоцкий внешне спокоен, но заметно, что спокойствие дается ему с трудом.

- Да, я свободен... Мой дух свободен. Кстати, Воланд Булгакова - высшее воплощение этой свободы. Поэтому, Вовка, ты и отказался играть Бездомного. Неет! Ты хотел сыграть Воланда! И это правильно. Но не срослось, не дали сыграть единственную стоящую роль в этом спектакле. Вот ты и бесишься. А книга — гениальная...

- Ну, да! Если считать гениальностью — степень разрушения человеческой души, то книге этой просто цены нет, - я и сама не заметила, как вмешалась в спор, настолько он меня захватил.

- Мишель и Высоцкий уставились на меня, кажется, только сейчас они заметили, что я сижу рядом.

- Шуня, Шуня! Ты сама-то- поняла, что сказала? - Мишель возмущен. Если бы взгляды могли испепелять, от меня бы уже осталась горстка пепла на стульчике. Но с некоторых пор его взгляды перестали на меня действовать.

- Еще бы! Мне ли не понимать! - я усмехаюсь. Бедняги! Они даже не подозревают степени моей осведомленности. У меня перед ними преимущество почти в сорок лет.

- В стране победившего атеизма «Мастер и Маргарита» - единственная достойная книга о Боге, - Высоцкий словно бросает вызов.

- Единственная достойная книга о Боге - «Евангелие», - тут же возражаю я, - а рукой Булгакова водил дьявол. Написано талантливо, я бы сказала, дьявольски талантливо. Но Бога в этом романе нет.

- Да что ты понимаешь! - орет Мишель. Принцесса в кресле вздрагивает, открывает глаза и снова засыпает. Борька, отложив гитару, хохочет. И только девушка в розовом безмятежно спит, уронив голову на стол.

- В самом деле, Саша, вот уже три года — три! - на Таганку на «Мастера...» люди приходят, как в храм — прикоснуться к высокому искусству, значит, им это нужно, - Высоцкий все также невозмутим.

- Ага! Не смешите! Посмотреть живьем на обнаженную Нину Шацкую они приходят. И не говорите мне о высоком искусстве. Любопытство, друзья мои, гаденькое любопытство — и ничего более движет вашими поклонниками высокого искусства. Ваша якобы гениальная обнаженка на сцене на самом деле — плевок в душу человека. И таких плевков будет много, слишком много. А душа — не урна, в нее нельзя плевать. И сорока лет не пройдет, как человек превратится в скотину, у которого, из-за вашего нынешнего благодушия не душа, а помойка. Обнаженным женским телом этого нового человека уже не проймешь. Ему выставку заформалиненных трупов подавай, чтобы его гнилую душонку взбодрить. Ему надо смотреть, как покойники занимаются сексом, танцуют — вот, что ему теперь нужно. Потому что без Бога. А начиналось все, между прочим, с вашего замечательного спектакля! А теперь у нас на сцене матерятся, как урки, сношаются без стыда — вот такое теперь у нас «высокое» искусство, я не говорю уже про «Дом-2», это....

Я замолкаю на полуслове, понимаю, что опять ляпнула лишнее.

Мишель с Высоцким переглядываются.

- Где это у вас сношаются на сцене? - высокомерно переспрашивает Мишель. - В Воронеже?

Я молчу. Не спеша наливаю себе кофе, плескаю в чашку щедрой рукой коньяку и делаю вид, что очень увлечена процессом.

- Загадочная ты девушка, Саша. Но глаза у тебя красивые. Столько достоинств в одной девушке! - Высоцкий улыбается и тянется к гитаре. - Ну, чего молчишь? Сразу онемела? Что-то на тебя не похоже!

- Владимир Семенович...

- Давай на «ты», без этих реверансов. Идет?

- Идет! - я расплываюсь в улыбке. Быть на «ты» с самим Высоцким лестно.

- Давай я тебе что-нибудь спою для души. Что ты там про душу говорила? Молчишь? А выступала, как заправский оратор. Ты работаешь, учишься?

- Работаю, то есть работала в библиотеке.

- А чего ушла?

- Ушли!

- Бывает.

Он настраивает гитару, я зачарованно смотрю на его руки, и до меня не сразу, но доходит: сейчас Высоцкий будет петь! И петь он будет для меня! Меня бросает в жар! Интересно, какую песню он выберет?

- Так что там о душе, а? А если душа «из жил воловьих свита»?

- Знаю! Фильм «Стрелы Робин Гуда»! Баллада про лебедей.

- Точно! - смеется Высоцкий. - Ты посмотри, Мишель, какая культурная девушка. Может, она работает в библиотеке?

- Мишель что-то недовольно бурчит. Он пересел на диван и оттуда сверлит меня злым взглядом. Высоцкий трогает струны, гостиную наполняет его низкий с хрипотцой голос:

Она жила под солнцем — там,

Где синих звёзд без счёта,

Куда под силу лебедям

Высокого полёта.

Я знаю эту балладу и люблю ее. Кто бы сейчас помнил фильм про Робин Гуда, где звучит эта баллада, если бы не песни Высоцкого! Я даже скачала этот фильм, и под настроение смотрю его. Только из-за песен. Чего только не плели про Высоцкого в постсоветское время, агент Кремля, стукач КГБ. Эх, люди, люди... Агент Кремля только потому, что пел больному вождю его любимую песню? Стукач? Но здесь и сейчас я вижу его глаза. Человек с такими глазами не может стучать. Нет! Вранье все это.

Ну и забава у людей —

Убить двух белых лебедей!

И стрелы ввысь помчались...

У лучников намётан глаз,

А эти лебеди как раз

Сегодня повстречались.

Вот уж воистину прав был Грибоедов: злые языки страшнее пистолета. Я никак не могла забыть слова вождя о Высоцком, уничижительные, несправедливые. "Шут!"- сказал вождь. Шут, потому что артист? Однако «хвала шутам, что вовремя смогли

нас удержать от яда и петли!..» Да как он смел так пренебрежительно говорить о Высоцком! «Поэтишко»! Зачем же тогда звал и просил петь этого поэтишку?

И тут меня, как огнем обожгло: осталось десять дней! Видно мои чувства столь явственно отразились на лице, Высоцкий поднял удивленно бровь и тут же подмигнул мне, улыбаясь.

Вспари и два крыла раскинь,

В густую трепетную синь

Скользи по божьим склонам —

В такую высь, куда и впредь

Возможно будет долететь

Лишь ангелам и стонам.

Ангелы небесные! Боже мой! Неужели его нельзя спасти! На вождя надежды нет. Он и пальцем не шевельнет, теперь это ясно. Боже, я не хочу, чтобы он умирал. Спаси его, и я больше никогда ни о чем не попрошу! Молю тебя, Боже!

Но он и там её настиг —

И счастлив миг единый,

Да только был тот яркий миг

Их песней лебединой...

Крылатым ангелам сродни,

К земле направились они —

Опасная повадка:

Из-за кустов, как из-за стен,

Следят охотники за тем,

Чтоб счастье было кратко.

Я наклоняю голову, чтобы Высоцкий не увидел моих слез и почти утыкаюсь носом в кофейную чашку. Кофе остыл, но я старательно глотаю холодную горькую жидкость. Я не хочу, чтобы он видел мои слезы. Как ни странно, кофе привел меня в чувство. Я украдкой вытираю глаза.

Вот отирают пот со лба

Виновники паденья,

Сбылась последняя мольба:

"Остановись, мгновенье!"

Так пелся этот вечный стих

В пик лебединой песни их —

Счастливцев одночасья.

Они упали вниз вдвоём,

Так и оставшись на седьмом,

На высшем небе счастья.

- Полжизни отдала бы сейчас, чтобы очутиться на седьмом небе счастья, - я поднимаю голову и пытаюсь беспечно улыбнуться.

- Так в чем же дело? - Высоцкий , улыбаясь, протягивает руку. - Полетели!

Он сжимает мою ладонь неожиданно крепкой рукой, и я проваливаюсь в темноту.

Глава 5

Я панически боюсь высоты. До озноба, до потери сознания. В самолете, если уж приходилось летать, я просила место подальше от иллюминатора, брала с собой что-нибудь захватывающе детективное и читала, не отрываясь. Однажды на маленьком разболтанном самолетике мне пришлось лететь над Каспийским морем. Свободным оказалось место именно у иллюминатора, сосед всю дорогу глотал алкоголь, набрался изрядно, мне, как сказочной избушке, пришлось, насколько позволяло кресло, поворотиться к ошалевшему от коньяка добру молодцу задом, а к окошку с раскинутым морем — передом. Это был самый ужасный полет в моей жизни. Все полтора часа я смотрела, как штормит холодное декабрьское море, ничего не могла с собой поделать — живо представляла падение нашего воздушного суденышка в кипящую воду. За спиной возился, что-то бурчал, икал и чихал сосед. Его градус возлияния подошел к пограничному состоянию, когда все, принятое в желудок, неожиданно возвращается. Я переживала за свое платье, которое могло пострадать, но еще больше я переживала за Каспийское море, по которому ветер гнал стаи волн. Мне казалось, я ощущаю и этот пронзительный ветер, и ледяные брызги в лицо. В финале все получилось совсем не так, как представлялось. Самолетик и мой сосед благополучно пережили болтанку и приземлились. А стошнило - меня, причем уже на земле. С тех пор для меня самой страшной страшилкой всегда была высота, особенно над водой. Чем больше воды, и чем выше я над ней — тем быстрее я впадаю в панику. По этой причине мосты и самолеты я не люблю и стараюсь их избегать.

Но если ты попадаешь на крылья ветра, пронзающего пространства и время, будь готов к самым невероятным событиям и встречам. Ветры перемен — они такие насмешники и озорники. Оглянуться не успеешь, как окажешься там, где и помыслить не смел. И что останется тебе, заплутавшему в мире фантазий и грез, кроме как молить Бога о спасении. А уж доведется сражаться - не вздумай спасать себя, помни о предназначении Человека. Спасай мир — а мир отзовется. И не бойся! Ничего не бойся!

...Я очнулась от пронизывающего холода. Легкий сарафанчик великодушной принцессы был хорош в роскошных покоях современного города, но совсем не защищал от стужи. Первое впечатление — глубокая ночь, ни одного фонаря, я сижу на деревянной грубо сколоченной скамье, прислонившись к стене. Что за стена, где эта скамья — пока непонятно. Куда делась принцесса и ее компания, где Высоцкий и Мишель — тоже неясно. Может быть, я в парке? Присела на лавочку и задремала? Но как я попала в парк? Я помню, как Высоцкий взял меня за руку и сказал : «Полетели!» дальше — провал. Надо встать и попробовать поискать выход, где-то же должны быть люди, машины. Но меня окутывает странная, оглушительная тишина. В городе так не бывает, в городе нет тишины. И в городе нет такого неба. Я запрокидываю голову и на мгновение забываю обо всем.

Черный бархатный небесный свод — совсем рядом. Протяни руку — дотронешься. И звезды такие яркие, такие лучистые. Я любуюсь небом и с удивлением замечаю, что звезды не только над головой, но и прямо передо мной, на уровне моих закоченевших коленок. Ночное небо действительно похоже на купол. И любоваться этой ослепительной звездностью я могу не поднимая головы. Но такого просто не может быть. Так не бывает. Или бывает? И почему под ногами нет земли? Слишком много вопросов, на которые у меня нет ответа. Это нервирует, я чувствую себя неуверенно. Хочу встать, но что-то меня останавливает. Какая-то интуитивная осторожность.

Я плотнее прижимаюсь к стене из камня. Ледяной, но надежной в этом странном пугающем мире. Дождусь рассвета. Но мне не хватает терпения сидеть неподвижно. Я осторожно ощупываю стену и над головой, на расстоянии вытянутой руки, обнаруживаю цепи, с мощными кольцами. Судя по всему, цепь натянута вдоль стены. Но зачем? Вот загадка! Также осторожно я исследую деревянную скамью, на которой сижу. Справа — ничего, но скамья не кончается, она длинная, и при желании я могу на ней улечься. А вот слева, на расстоянии в полметра, я нащупываю чьи-то ноги: ботинки, джинсы. Кто-то лежит на скамье: спит? Умер? Я осторожно тормошу лежащего и вдруг слышу сердитый, но такой знакомый голос Высоцкого:

- Не вздумай бросаться мне на шею! Мне досталось одноместное ложе. Ты чего трясешься? - я слышу, как он поднимается, пересаживается поближе ко мне, его теплая рука скользнула по моему плечу.

- Саша, да ты совсем закоченела! Держи куртку! - через минуту мне на колени ложится джинсовая курточка.

- А как ты догадался, что это я? - я натягиваю куртку и блаженное тепло охватывает меня.

- Пока ты тут пребывала в забытьи, я выкурил последнюю сигаретку, разглядел, что возможно.

- Володя, может, попробуем куда-нибудь идти. Ну, где-то же должны быть люди.

- Даже не думай! - быстро возражает Высоцкий и крепко сжимает мою ладонь. - Боюсь, нас ждет сюрприз не из приятных. Кстати, хочу спросить, да не знаю, как и подступиться. Тебя случайно не Маргаритой зовут? Где ты прячешь баночку с кремом Азазелло?

- Эх, Володя! У меня нет волшебного крема, зато у меня есть волшебная пробка от шампанского, - мрачно отшутилась я. - Не время и не место объяснять..

- Нет, голубушка, изволь объясниться, как мы здесь очутились? Я только взял тебя за руку, и вот мы торчим черти где, между небом и землей. Я парень простой, со мной такие штуки не случались. Остаешься ты.

- Слушай, Володя, а что бы ты сделал, если бы знал, что через десять дней умрешь?

- Ты нашла хорошее время и место для такого вопроса.

Я слышу, как он улыбается, но мне совсем не до веселья.

- А все-таки?

- А шут его знает, что бы я сделал. Десять дней, если знаешь, что они последние, это целая жизнь, это невероятно много. - Он замолчал. - Я бы собрал самых близких друзей и устроил грандиозные поминки. У нескольких человек — я их крепко обидел — попросил бы прощения. Написал бы песню.

- О чем?

- Не поверишь - о счастье. О счастье жить. Когда время сжимается, как пружина, думаю, начинаешь ценить совсем простые вещи: солнце, небо, звезды.

Мы молчим и смотрим на небо, черный купол заметно полинял, и звезды поблекли. Светает. Ветер ощутимо усилился, куртка уже не спасает. Я обхватываю колени руками, пытаясь сохранить последние крохи тепла и тихо бормочу: «Ветры кровь мою пьют и сквозь щели снуют прямо с бака на ют,- меня ветры добьют: я под ними стою от утра до утра,- гвозди в душу мою забивают ветра...»

Высоцкий смеется:

- Гляди-ка, в тему наваял. Вот ты спросила, что бы я сделал перед смертью? Уехал бы на край света, туда, где никогда не был, и обязательно влюбился.

- Зачем? Если любишь, расставаться больнее.

- Саша! Умирать надо непременно влюбленным!

- Не понимаю!

- А что тут непонятного? Любовь очищает душу от всякой дряни, омывает, как родник. Ты открыт свету, солнцу, ты обнимаешь весь мир. Вот таким, любящим, с распростертыми объятиями и надо уходить к Богу.

- А как же: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее..»?

- Эх, Саша, нам еще жить и жить! И песни петь! Так ведь?

Я растерялась. Я не знаю, что сказать. Врать не хочу, а сказать правду — не могу. И словно мне в помощь, чтобы уйти от неудобных ответов, под сводом небес начинается удивительное действо.

- Смотри! - я вижу, как прямо на наших глазах, там где еще мгновение назад густела мгла, багровеет край неба, словно кто-то гигантским ножом разрезает полотно, оставляя позади себя кровавую прореху. - Солнце встает! Красота-то какая!

Красная рана на куполе неба бледнеет, словно исходит кровью, и багрянец переходит в розовый, поначалу густого винного оттенка, а потом все светлее становится, словно размывает ее изнутри щедро льющийся солнечный свет. И вот уже края ее растянулись, расплылись, загорелись золотым огнем. Завороженные гигантской мистерией восхода, мы смотрим, как окружающее нас пространство наполняется, насыщается светом, и священный ужас охватывает нас.

Вокруг, куда хватает глаз горные вершины: вдали, у края небес - стремительно взлетающие к небу снежные пики, там в ущельях еще прячется густая синяя тьма. Ближе к нам - крутолобые гиганты, заросшие кустарником . Их темная зелень лишь слегка, по расщелинам и впадинам, припорошена снегом. Но наша гора, пленниками которой мы оказались, выше всех остальных. Могучей скалой возвышается она над всеми, вот почему ночью мне казалось, что звезды рядом. И сидим мы на узкой деревянной в две доски дорожке каким-то чудом притороченной к этой скале. Под ногами пропасть такой головокружительной глубины, что меня мгновенно намертво сковывает смертельный ужас. Прижавшись к каменной стене, я боюсь не то что шевельнуться — моргнуть. И только тоненько скулю.

- Спокойно, Саша, спокойно, - говорит Высоцкий, - все под контролем. Сейчас я поднимусь, а потом помогу подняться тебе.

- Неет! Я не двинусь с места! Я высоты боюсь !

- Не бойся, прорвемся!- Высоцкий спокоен, как будто лежит на диване, а не на двух хилых досточках над пропастью глубиной в два километра. Я точно знаю, что под нами именно два километра, потому что уже поняла, куда нас занесло. Эти деревянные дорожки, эти цепи, прикованные к скале, чтобы можно было удержаться. Мекка экстремалов всего мира, знаменитая Тропа смерти на горе Хуашань. Бог мой! Мы в Китае, а эта чертова тропа — одно из самых страшных мест на Земле.

- Володя, ты, кажется, собирался влюбиться перед смертью, - голос у меня предательски дрожит, хотя я собираюсь пошутить, - тебе придется влюбиться в китаянку. Я читала про это замечательное местечко. Каждый год на этой тропе погибают сотни людей. Нам не выбраться отсюда. Пока придет помощь, мы просто околеем от холода и свалимся в пропасть.

- Подожди, значит, этой тропой можно спуститься на землю?

- Да, только я не знаю, в какую сторону идти.

- Разберемся! - Высоцкий, цепляясь за цепи, поднялся и приник к стене спиной. Я вижу, как он побледнел.

- Давай руку, я подниму тебя, - говорит он, справившись со слабостью. Я отчаянно трясу головой и еще крепче цепляюсь за доски, на которых сижу.

- Дай руку!

- Не могу. Я упаду.

- Не бойся, я удержу тебя. Но тебе придется снять босоножки, без каблуков легче сохранять равновесие.

Я пытаюсь расстегнуть застежку, пальцы закоченели и не слушаются, слезы застилают глаза, я слизываю горячую соленую влагу. Глаза закрыла, чтобы не видеть страшного провала подо мной.

- Открой глаза, - мягко говорит Высоцкий, - у тебя может закружиться голова.

- Нет! Нет! Послушай, я должна тебе сказать, все равно мы сейчас свалимся, и я могу не успеть. А ты должен знать...

Сейчас я во всем сознаюсь, скажу, что ему осталось жить десять дней, даже девять уже, потому что я это знаю, потому что я из будущего, я расскажу ему, как его любят и поют, он должен это узнать, прежде чем мы погибнем. Я уже готова выпалить все это, но мне не хватает мужества, и я заливаюсь слезами, хлюпаю носом, проклиная себя за трусость. Высоцкий улыбается:

- Ну, давай, рассказывай свою страшную тайну, Саша! Имей в виду, я очень любопытен и теперь от тебя не отстану.

- Я в седьмом классе услышала твою песню про друга: «Парня в горы тяни — рискни» - и заболела твоими стихами, - я осторожно подбираю слова, чтобы как-нибудь не проговориться.

- Это, конечно, очень страшная тайна, - хохочет Высоцкий, - но все равно спасибо тебе!

Я несмело улыбаюсь, и мы хохочем вместе. И не можем остановиться, просто захлебываемся смехом. Наш смех похож на истерику, но кто обвинит нас в этом? Только тот, кто не стоял на Тропе смерти.

Отсмеявшись, я мысленно молю Бога послать нам какого-нибудь туриста, из тех, что толпами осаждают этот маршрут. Странное дело, смех меня взбодрил, и я даже готова действовать, несмотря на ужас перед пропастью под ногами.

- Хватит киснуть, иначе мы, действительно, вымерзнем, - говорит Высоцкий решительно, - идем в эту сторону.

Он указывает направление, но мы не успеваем сделать и шага, как на тропе появляется китаец. Меньше всего он похож на туриста, скорее — на ряженого. Может, мы угодили на реконструкцию каких-то исторических событий? Иначе почему этот абориген так странно одет? Я пересмотрела множество исторических костюмных фильмов и готова поклясться, что мужчина, представший перед нами, одет в костюм средневекового воина. Короткий, до колен, халат из зеленого полотна. Грудь прикрыта пластинчатыми железными доспехами черного цвета. На плечах — наплечники, в руках странное копье с тремя зубцами. Черные волосы заплетены в косички, уложенные на макушке в узел. Выглядит этот местный житель достаточно воинственно. Мне стало не по себе от жесткого взгляда его раскосых глаз. Но я улыбаюсь, демонстрируя свое дружелюбие. Высоцкий молча разглядывает воина. Тот попятился и что-то гортанно крикнул. Зовет или предупреждает об опасности? Что за ерунда! Но солдат настроен серьезно, он отступил до поворота и ощетинился копьем.

- Может, ему спеть? - шепотом спрашиваю я Высоцкого.

- Боюсь, не поможет, он того и гляди наденет нас на этот вертел.

- Но надо ему как-то объяснить, что мы — мирные туристы, нуждаемся в помощи. Давай я...

Договорить я не успеваю, потому что из-за скалы выходит... Мишель! Надо же, и он переместился? Я расплываюсь в радостной улыбке и даже перестаю бояться высоты, но цепь не отпускаю, только нетерпеливо приплясываю на месте.

- Это же Мишель! - шепчу я Высоцкому. - Только ряженый! И когда успел?

- Почему тогда он нас не узнает? - возражает Высоцкий. - Очень похож, но посмотри на его прическу, у него длинные волосы, они никак не могли отрасти за ночь.

- Может, это парик? - предполагаю я.

Меж тем Мишель или его близнец что-то резко говорит воину, тот склоняет голову в поклоне, из чего становится ясно, что Мишель или кто-то на него похожий — важная персона. Только теперь я замечаю роскошный шелковый халат, дорогой панцирь украшен инкрустациями, пальцы унизаны золотыми перстнями. Конечно, это не Мишель, но кто? И почему так суров его взгляд? Вот опять он что-то говорит то ли солдату, то ли стражнику. Тот, с почтением выслушав сказанное, поворачивается к нам и произносит непонятную речь, тыча копьем в пропасть. Вельможа, похожий на Мишеля, холодно наблюдает за нами.

- Володя, как думаешь, что он хочет?

- А пес его знает! Только не нравится мне все это. И холуй этот недаром копьем в пропасть тычет.

Я судорожно стискиваю цепь, мне не нравится сердитый стражник, мне не нравится высокомерный вельможа, мне не нравится эта козья тропа из гнилых досок. Я опускаю глаза и впервые отваживаюсь посмотреть в бездну под ногами. Тошнота мгновенно подкатила к горлу, в ушах зазвенело. Я утыкаюсь лицом в плечо Высоцкого, меня трясет не столько от холода, сколько от страха. Этот мой проклятый страх перед высотой... Но тут любой испугается. Высоцкий искоса поглядел на меня и понял мое состояние.

- Не смотри вниз, Саша. Держись крепче!

Стражник неожиданно делает выпад, копье упирается в грудь Высоцкому, теперь уже рукой стражник показывает на пропасть.

- Он что? Хочет, чтобы мы туда прыгнули? - я в ужасе. Здесь на этой тропе против вооруженных воинов у нас нет никаких шансов.

- Похоже ты права.

Высоцкий, медленно отводит копье в сторону, делает успокаивающий жест рукой и внятно и громко говорит:

- Мы не понимаем. Объясните, что вы хотите. Мы не понимаем!

Вельможа что-то сердито выговаривает стражнику, тот часто и мелко кланяется и с помощью копья и цепей ловко перебирается за спину вельможи. Тот, сложив руки на груди, стоит теперь перед нами и с брезгливым любопытством рассматривает нас.

- Один должен уйти к духам гор, - вдруг произносит он по-русски. Говорит с сильным акцентом, но довольно правильно. А до этого молчал. Через холуя общался. Белая кость!

- Что значит уйти к духам? - не выдерживаю я.

Глаза вельможи вспыхивают гневом, но размеренным голосом он повторяет:

- Один должен уйти к духам гор, умереть. Решайте, кто.

- Ничего себе заявочка! Володь, он что? Сбрендил?

- Подожди, Саша, - и обращаясь к вельможе , так похожему на Мишеля, - Но почему? Вы не имеете права. Мы граждане СССР. Дайте нам уйти. Мы совершенно случайно оказались здесь. Имейте в виду, нас будут искать. Если мы что-то нарушили, простите наше невежество. Мы не хотели вас оскорбить, мы...

Вельможа нетерпеливо машет рукой, на лице выражение высокомерия и брезгливого недоумения от того, что он, такой важный, вынужден объяснять плебеям свой великий замысел:

- Я пришел принести жертву благодарения духам гор. Уйти к духам должен был мой слуга. Но духи оказались милостивы к моему слуге, они сохранили ему жизнь и послали вас, иноземцы. Решайте, кто.

- Сам прыгай, урод! - не выдерживаю я.

Высоцкий дергает меня за руку и шепчет:

- Дипломатичнее надо!

- Какая дипломатия, когда этот гад собирается нас убить!

Вельможа холодно смотрит на меня и предлагает Высоцкому:

- Женщина — низшее существо, отдай духам женщину. Тебя я отпущу. Или прыгай сам. Тогда я отпущу ее.

Высоцкий долго молчит, потом кивает и обращается к вельможе:

- Дайте нам время попрощаться.

После продолжительной паузы вельможа кивает и отворачивается.

- Володя, мы можем уйти в другую сторону. Давай, рискнем!

- Саша, у него колчан за спиной, поверь, он носит его не для красоты, он умеет с ним обращаться. Они не дадут нам уйти. Мы только разозлим их и погибнем оба. А я не хочу, чтобы ты умирала. Я все решил.

- Подожди, Володя!

- Не возражай, прошу тебя, - он берет меня за руку, - помнишь, ты спросила, что бы я сделал, если бы знал, что скоро умру?

- Помню.

- Я не сказал главного. Вот сейчас, когда жизни осталось на две затяжки, я понял — только не перебивай меня! Прошу тебя! - я не так жил, не то я делал, понимаешь?

- Как же! А твои песни! Твои стихи!

- Это не то! Этого мало! Жаль, что так поздно... Ничего не исправишь... Но тебя я этому упырю не отдам.

- Подожди! Подожди! Подожди! Я сейчас вспомню! Подожди!

Что-то очень важное вертится в моей голове. И меня вдруг осеняет сумасшедшая мысль: если я в той своей жизни дожила до 2017 года, значит, здесь, в этой жизни, со мной ничего не может случиться. Или может? Проверить можно только одним способом — прыгнуть в пропасть. Или мы оба выживем, хотя я совершенно не представляю, как можно выжить, сиганув в двухкилометровую пропасть, или мы оба погибнем. Эти мысли вихрем проносятся в голове. И теперь уже я шепчу ему:

- Я тебя не оставлю. Не спорь, пожалуйста! Что же я? Зря что ли выучила в седьмом классе песню о друге? «Если шел за тобой, как в бой, на вершине стоял хмельной, значит, как на себя самого, положись на него». Видишь, я помню. Мне страшно, мне очень страшно, но я с тобой. До конца. Как в песне.

Высоцкий печально качает головой и наконец произносит:

- Хороший ты парень, Сашка! И очень красивая девушка.

Все сказано. Мы беремся за руки. Я отпускаю спасительную цепь и стараюсь не глядеть вниз, смотрю на сверкающий под солнцем снег на вершинах.

- Ну что? Полетели! - кричит Высоцкий

- Полетели! - кричу я.

И мы делаем шаг вперед...

Глава 6

Я давно подозревала, что сосна в центре нашего двора только притворяется деревом. А на самом деле у колонки притаился трехголовый Змей Горыныч из сказки. В свои шесть лет я уже начиталась русских народных сказок, и эта моя начитанность не могла не сказаться на моем восприятии мира. Ночью, набравшись смелости, тайком от бабули, я пробралась на кухню, чтобы своими глазами увидеть, как три надменно изогнутых ствола превращаются в мощные змеиные шеи чудища. Холодный лунный свет обливал сосну, холодное стекло окна студило лоб, громкое тиканье ходиков на стене пугало, казалось, кто-то назойливо скребет деревянную стену, и вот-вот из-за кошачьей морды с вытаращенными глазами высунется когтистая лапа. Пустынный двор, наполненный лунным светом, утратил привычные четкие очертание, все плыло и мерцало. Стволы-шеи извивались. Мощное основание дерева цеплялось за землю корявыми лапами корней. Змей Горыныч тянул к окну свои мрачные ветви. В колючих иголках таились желтые звериные глаза.

Скорчившись на табуретке, я спрятала лицо в ладонях. Стало еще страшнее. Не выдержав испытания ужасом, я заорала. Дедушка Тиша, теряя тапки и чертыхаясь, вбежал в кухню, подхватил меня на руки. За ним прибежала взволнованная бабуля в фланелевой ночной рубашке. Бигуди торчат из-под белого платочка, как маленькие антенны.

- Что, чадушко?! Что случилось? - дедушка Тиша снимает меня с табуретки, садится сам, усаживает меня на колени и гладит большой теплой ладонью. Бабуля хлопотливой наседкой мечется по кухне, ставит чайник, гремит чашками, хлопает дверцами буфета. Горячий чай с медом, по мнению бабули, лучшее лекарство от всех болячек и жизненных потрясений.

- Там змей Горыныч, - я тычу рукой в сторону окна, хватаю дедушкину ладонь, прижимаюсь к ней щекой, устраиваясь поудобней, вдыхаю такой знакомый запах древесных стружек и совсем чуть-чуть машинного масла, которое бабушка закапывает пипеткой в свою швейную машину. Привычные запахи и вещи успокаивают меня, Дедушка Тиша смеется и чуть покачивает ладонь, я покачиваюсь вместе с ней, как на качелях. Страх растворился в этом уютном теплом покачивании. И я уплываю все дальше в сон, я знаю, что теперь все будет хорошо, потому что есть теплая ладонь, которая не даст в обиду, утешит, поддержит, развеет злые сны и страхи

Дедушка Тиша жил в деревне, но раз в месяц непременно наезжал к нам с бабулей в гости. И все в нашей жизни сразу менялось к лучшему: переставали надоедливо скрипеть двери, смазанные машинным маслом, ключи легко входили и выходили из замка, сломанные кофемолка и утюги снова исправно мололи и гладили, как положено, краны текли водой только тогда, когда их открывали, словом, - наша с бабулей жизнь из бесконечной борьбы с мелкими и крупными бытовыми неприятностями превращалась почти в непрерывный праздник. Все вертелось, крутилось, горело, светило, стучало и молчало строго по нашей с бабулей воле, а не само по себе.

Дедушка Тиша называл бабулю дочей и донюшкой, и я неизменно удивлялась этому обстоятельству: в моей голове никак не укладывалось, как можно быть одновременно дочерью и бабушкой. В сложные для меня хитросплетения родственных отношений я по малолетству не очень вникала. Так уж сложилось, что дедушка Тиша заменил мне и деда, сгоревшего за три месяца от рака задолго до моего рождения, и отца, разбившего семейную лодку где-то через год после моего рождения. Лодка утонула в ревнивых скандалах и разборках: мама слишком любила джаз и даже одно время подвизалась в ресторане в качестве исполнительницы джазовых композиций. Не выдержав соперничества с джазом, отец отправился покорять дальние страны, да так и затерялся где-то в мировых просторах. Мама немедленно вышла замуж за барабанщика гастролировавшей в нашем городе джаз-банды и укатила с ним на край земли — в город Владивосток.

Первое время оттуда изредка приходили коротенькие письма, полные радужных надежд, приветов, поцелуев и просьб выслать денег. А потом письма прекратились, но бабуля сохраняла спокойствие, из чего я сделала вывод, что жизнь у мамы наладилась. Ну, а то, что мы стали ей не нужны - в мою систему координат так и не вписалось. Может, поэтому мои представления о любви были несколько перекошены, словно отражались в кривом зеркале. Нет, я не чувствовала себя обделенной любовью. Напротив и бабуля и дедушка Тиша любили меня без памяти в полном смысле этого слова: баловали, прощали мои детские шалости, подростковые взбрыки, не хранили обид. Но с тех пор я убеждена: в каждом из нас еще Создателем заложена любовь к родившим тебя. И этот кластер в моей программе остался невостребованным. Невостребованность отдавала легкой горчинкой, словно я не оправдала чьих-то надежд, или не так себя повела, не выполнила возложенной на меня Создателем миссии. Обмен любовью должен был состояться, но не состоялся. Я не получила материнской любви, и мои чувства к матери так и остались нерастраченными. Чем старше становилась я, тем больше ощущала эту свою неполноценность. Словно, обещали научить летать, а крыльев не дали. Мне, как я потом поняла, не хватало оберегающих материнских рук. Материнские руки-крылья всю жизнь незримо несут своего детеныша через преграды, смягчают удары, снимают боль. В тот вечер, когда дедушка Тиша прикрыл меня кольцом своих рук от Змея Горыныча, я поняла, как это важно, чтобы тебя любили. Думаю, уже тогда я усвоила азы божественного мироустройства: миром движет любовь.

Когда дедушка Тиша умер, я снова осиротела, и чувство сиротства уже не отпускало меня. Дедушка умер ясным майским днем. Сидел под злополучной змейгорынычевой сосной, читал газету, надвинув на нос круглые очки, похожие на маленький велосипед. Да так с газетой и отошел в иной мир. Когда бабуля вернулась домой с работы, он уже закоченел, и обрывки газеты пришлось осторожно вынимать из закостеневших пальцев.

Тогда, по малолетству, я не задумывалась, куда девается любовь, когда люди умирают? Отлетает вместе с душой? Или растворяется в окружающем нас эфире? А может, благоухание цветов — это и есть эманация любви людей, покинувших землю? Ну, не станет же Создатель, так щедро наделивший нас любовью, забирать ее обратно, набивать ею небесные сундуки, подобно алчному скряге. Неет! Я много размышляла, работа в библиотеке тому немало способствовала. Я предполагала, что у Создателя, как у любого творца, есть множество проектов, но проект под названием «Человек» - это нечто особенное, ослепительная вспышка счастья, улыбка влюбленного гения, именно влюбленного в свое творение. Да чего там! Если уж крохотную невзрачную рыбешку Создатель наделил любовью! Только подумать - ничтожное безмолвное существо, сто миллионов пятнадцатое звенышко в бесконечной цепочке живой мелочевки, что летает, ползает, плавает — и даже она, эта рыбка, сотворена с любовью, в счастливом вдохновении. Что уж тогда говорить о человеке! Да, именно эта рыбешка, убедительнее всяких остроумных аргументов утвердила меня в абсолютной уверенности, что Бог есть. И Бог есть любовь.

Морская кроха из семейства иглобрюхов — ярчайшее тому доказательство. Влюбленный поэт пишет стихи, влюбленный композитор — сочиняет музыку, влюбленный токарь нарезает трапецеидальную внутреннюю резьбу такой совершенной красоты и точности, что понимающие люди цепенеют от восхищения. Влюбленный пятнистый иглобрюх создает потрясающей красоты и точности барельеф. Из песка! Крохотными плавничками и хвостом, работая без перерыва на отдых и еду целых две недели, он рисует на морском дне то ли солнце, то ли колесо сансары. Подводное течение так и норовит разрушить хрупкое творение маленького архитектора, но он с упорством и вдохновением создает эту поразительную картину. Ну откуда эта рыбья малявка может знать про солнце, тем более — про колесо сансары, олицетворяющее основополагающие принципы буддийской мысли! Но эта рыбья кроха — творец, и его творчество — божественно прекрасно, как прекрасен мир, созданный для нас Богом.

Да, конечно, не было за моей спиной материнских оберегающих крыльев, а они мне очень бы пригодились в тот миг, когда я вслед за Высоцким шагнула в пропасть с тропы Смерти. На что я надеялась? На что вообще можно было надеяться в этой отчаянно страшной ситуации? Только на чудо! Откуда-то из глубин памяти всплыло вычитанное когда-то: «Боже, аз есмь дщерь твоя... И это последнее, что я успела подумать. Дальше - темнота.

...Я открываю глаза и пытаюсь понять, где я и что со мной. Меня слегка покачивает, словно я плыву на лодке, чего совершенно не может быть. Какие лодки на дне ущелья? Прямо надо мной, на расстоянии вытянутой руки клубится то ли туман, то ли облако. Я пытаюсь осторожно пошевелить руками, ногами. Вроде бы все работает и нигде не болит. Уже хорошо, значит, не разбилась. А Высоцкий?! Приподнимаюсь и вижу в нескольких метрах от себя Высоцкого. Он тоже пытается сесть, трясет головой. Уф! Мы живы! Но где же мы? Явно не на дне ущелья. Мы лежим на чем-то мягком. На чем-то, что похоже — да ни на что это вообще не похоже. Потому что оно не только мягкое, но и теплое! И покачивается. Теперь я ясно ощущаю это легкое покачивание. Что это за ущелье такое? Я поднимаюсь и делаю несколько шагов по странно мягкой неровной поверхности. Неглубокие канавки пересекают ее, создавая какой-то очень знакомый узор. Я задумчиво разглядываю этот узор, Высоцкий присоединяется ко мне.

- Что скажешь? - осторожно спрашиваю я, чувствуя, как во мне нарастает тревога..

- Ну, что я могу сказать, - Высоцкий с силой трет подбородок, - я могу сказать только одно: это не ущелье. Знаешь, если бы я не думал, что схожу с ума, я бы сказал, что эти линии очень напоминают линии на ладони. Смотри!

- О, черт! Значит, и ты об этом подумал! Но ведь свихнуться на пару невозможно, коллективных глюков не бывает.

Я потрясенно оглядываюсь, однако облако, парившее над нами, опустилось еще ниже, оно буквально на глазах наливается густой грозовой темью, нас обволакивает влажная прохлада и разглядеть что-либо уже невозможно. А то, на чем мы стоим, раскачивается все сильнее, подчиняясь какому-то неведомому ритму. Все труднее держать равновесие, и мы опускаемся на колени. Я подвигаюсь к Высоцкому и шепчу:

- Но если это чья-то ладонь, - я с трудом выговариваю это слово и даже начинаю заикаться, - то где-то рядом должен быть... ну... хозяин. В смысле, остальное тело.

- В логике тебе не откажешь, - мрачно шутит Высоцкий. Какое-то время мы молчим.

- Знать бы еще, что я-то здесь делаю. А у меня сегодня в десять запись на радио., - задумчиво произносит он.

Чувство вины буквально парализует меня. Я готова разреветься не столько от страха неизвестности, сколько от стыда, что так подставила хорошего человека. И я неловко неубедительно извиняюсь:

- Понимаешь, я не хотела. Я вообще ни о чем таком не думала... нет.. ну... иногда думала, конечно, вот бы увидеть... Так кто не думает! А я себе сидела в халате, фотки рассматривала, шампусик пила. У меня и в мыслях ничего такого не было! Честное слово! Да если б я знала, что эта пробка натворит, я бы себе руку оторвала.

- Какая пробка? - удивился Высоцкий.

- От шампанского, - мрачно отвечаю я.

- И что натворила пробка? - Высоцкий явно заинтригован.

Я пересказываю ему предысторию событий. Высоцкий недоверчиво крутит головой.

- Да уж... Пробка в роли машины времени. Это ты загнула.

- Да? - свирепею я. - А где мы сейчас по-твоему?

А и в самом деле, где? Нас по-прежнему качает в непонятном ритме, облака проносятся мимо. Мы явно движемся. Куда? И самое главное — кто несет нас?

- О Боже мой! - я даже подскакиваю от внезапного озарения.

- Что? Что случилось? - Высоцкий, нахмурившись, хватает меня за руку.

- Стихи! Я вспомнила! Сейчас, я сосредоточусь!

Я тру лоб, словно помогая моей измученной событиями голове сосредоточиться. И быстро, без выражения читаю:

Равнодушный к бесславью и славе я,

По родимой плыву стороне

На своём островке православия,

Подгребайте, кто хочет, ко мне.

На земле всё сгорит и расплавится,

Всё сожрёт ненасытный огонь,

Только мой островок и останется,

Потому что он – Божья ладонь.

- А чьи это стихи? - Высоцкий с недоумением смотрит на меня.

- Это Зиновьев, но не тот, другой. Ты его еще не знаешь.

- Ну, хорошие стихи. Только грустные. И что?

- Божья! Ладонь! Как же ты не понимаешь? - я почти кричу.

Высоцкий ошарашенно оглядывается. На лице его явно читается недоверие. Но зато меня убеждать не надо. Конечно же Божья ладонь, спасительная Божья ладонь, подхватила нас там, над пропастью.

- Надо же! - бормочу я, чувствуя, как губы расползаются в улыбке, - увидеть Бога и не умереть. Надо же!

Ответить Высоцкий не успевает, гигантская ладонь сжимается, накрывая нас с головой. Мой отчаянный визг глохнет в теплой душной темноте сжатой ладони. Сердце в ужасе колотится где-то уже в глотке. Очень неприятно ощущать себя беспомощной букашкой, и я барахтаюсь, извиваюсь, как извивался бы червяк, схваченный птицей. Так же неожиданно ладонь разжалась и нас, как червяков стряхивают на землю. Мы лежим на траве у какого-то покосившегося забора в тени деревянного дома с резными кружевными наличниками. И я вдруг понимаю, что этот забор, и этот дом мне хорошо знакомы. А уж сосну в центре двора с тремя изгибающимися стволами, словно шеи сказочного Змея Горыныча, я знаю наизусть. Сколько альбомов я извела, пытаясь перенести на бумагу эти коварные извивы, эту таинственную сущность странного дерева. Но ни дома, ни двора, ни моей загадочной сосны давным-давно уже нет. Их снесли в девяностые годы, и новый русский соорудил на этом месте трехэтажную хижинку.

Но сейчас мы с Высоцким валяемся, как хлам, у забора давно сгинувшего дома. И я с трепетом смотрю на сосну, под которой сидит старичок, надвинув на нос очки-велосипед и читает газету. Дедушка Тиша? Дедушка, который умер пятнадцать лет назад! Дедушка Тиша живой и невредимый читает газету?! Что же это? Значит, мы тоже... Значит, нас уже нет?...