Когда взойдёт Серое Солнце

Глава 1

Глава первая

"И наплыли черные коршуны на мою чистейшую душу".

Сегодня ранним вечером Бола открыла залепленные пеленой сна глаза. Она любила просыпаться и наблюдать чуть серые тучи на сплошном небе.

Но сегодня ей не повезло, все тучи были совершенно черными, и Бола даже пожалела, что проснулась. На улице, залитой чуть приглушенным светом фиолетовых люстр, не было людей, кроме Ячапа, предлагавшего новый выпуск «Серого Солнца».

– Почему вы думаете, что Солнце действительно серое? – спросил его случайный прохожий в заляпанной тёмной краской одежде (последний крик, выбивающийся из сил моды, хотящей поспеть к легендарному «Восходу»).

Ячап энергично кивнул и начал объяснять, что Солнце никак не может быть чёрным, потому что это абсурд. Он говорил так пламенно и громко, что люстра сердито отворотилась, и на улице стало совсем темно.

Прохожий купил журнал и скрылся, поэтому Ячап остался стоять один под гаснущими обиженными люстрами, которых сравнили с непонятным то ли серым, то ли ещё каким, Солнцем.

Им было вообще-то всё равно, какого цвета Солнце, они просто не могли осознать, что их мягкий фиолетовый свет станет ненужным и придётся уйти от полюбившегося Мира. Ячап судорожно начал искать новое освещение для устающих в полной темноте глаз, чем показался Боле немного растерянным. Поэтому она подошла к нему по знакомой, холодной земле улицы.

– Здравствуй, - кивнул ей Ячап. – Почему так рано сегодня? Разве Синт приходит не позже?

– Я здесь не из-за Синта.

– Так я и поверю. А что будете делать, когда взойдёт Солнце? Все уже распределили свои занятия.

– Я не слишком верю Восход. О нём так много говорили, что Солнце кажется просто сказкой.

– Солнце обязательно взойдёт и обязательно будет серым. Только я не знаю, когда это произойдёт.

– Ты люстры обидел. Разве не видишь, как темно стало?

– Они глупые, раз обиделись. Мир не стоит на месте, и их свет станет ненужным…

– Другие песни стали популярны. Я не нахожу в них ничего, радующее уставшее слышать про Солнце сердце, совершенно ничего, просто ничего особого, а Синту они нравятся.

– Ну да, он постоянно напевает одну и ту же строку... Сейчас вспомню… "И наплыли чёрные коршуны на мою честнейшую душу" Так он и поёт. Хорошая песня. Меня тоже вдохновляет... Когда взойдёт Солнце, Мир станет отголоском серого цвета. Мы все получим в нём новое место, и поэтому следует искать сейчас.

Бола хотела прервать этот неприятный разговор, но вдруг неожиданно заметила Синта, бегущего к ним.

Синт был старше Болы на год и учился лучше нее. Отличительной особенностью юноши все считали редкие бледно-желтые волосы, но никто не знал про него больше, включая и Болу.

Дружили они с первого дня, но дружба была холодной по сравнению с общепринятым понятием дружбы. Хоть они и гуляли по вечерам, у каждого при этом текла своя жизнь.

Бола хотела отвлечься от всеобщей суматохи, из-за которой в школе даже убрали несколько предметов и ввели новый - подготовка Восхода.

Синт о своих поводах для гуляний не рассказывал. Сейчас он наскоро кивнул и предложил идти на площадь, где в честь Восхода выдвигаются гипотезы о Солнце и устроен праздник. Бола скривилась, но решила пойти.

– Стойте! Куда вы? Неужели хотите меня здесь одного в такой темноте оставить?

– Не надо было злить люстры.

– Они теперь часто обижаются, – заметил Синт, – настало такое время.

Бола раздражённо пожала плечами и пошла далеко вперёд от начавших беседовать Синта и Ячапа.

Чуть испорченное настроение переросло в тоску: невыносимо и неотвратимо и в каждом слове присутствовало Солнце, и Бола пыталась вспомнить, когда началась эта «эпидемия».

Ей удалось понять, что всё начиналось медленно и постепенно, перерастая в дикую чуть ли не болезнь, которая почему-то доводила её просто до безумия, до исступления, до комков в сердце. А другие только об этом и говорят, даже Синт - хоть он и молчит, в глазах горит та же мысль.

Дальнейшие размышления Болы очень резко прервали фиолетовые люстры, исправно освещавшие площадь, а ешё говор многочисленной толпы, в которой можно было разобрать отдельные голоса знакомых, но Бола не пожелала даже ответить на вопросы подоспевших Синта и Ячапа.

Мир сливался для неё в один бесконечный гул, и все голоса вертелись вокруг огромного серого цилиндра - таким наверное, и должно быть Солнце - бесконечный серый цвет, очень яркий для глаз. И, верно, теплый. С добротой в невидимых глазах. Только почему эта доброта вызывает такую боль? Или, или…

Цилиндр Солнца перестал быть серым, и Бола увидела яркий фиолетовый свет, а ещё через секунду – рассерженные сощуренные глаза люстры. Люстра что-то пискнула и побежала в центр площади, всё время, оглядываясь на опешившую Болу.

– Куда ты шла? Тебе плохо? – Ячап помахал перед её лицом выпуском «Серого Солнца». – Не стоило тебе просыпаться так рано.…Или вообще засыпать, когда не положено?

– Этим ты напоминаешь Готеру - такая же странная!

Бола с плохо скрытой злобой посмотрела на Синта, отвернулась и прошипела: «Она не странная, а отбившаяся от рук девчонка, и я не намерена о ней говорить».

– Ничего себе! Так говорить о родной сестре! А я ещё поражался, что ты не знаешь, чем будешь заниматься, когда…

– Перестань, - прервал Синт. - Лучше поговори о Солнце…Ты её сердишь этим. – Синт наклонился к Ячапу так низко, что читающие заголовок «Солнца» люстры разбежались, давая место темноте. - Она не знает, её эта сестра или нет. И ещё… Бола не умеет любить. И сестру тоже.

– Хорошо вы обо мне судите. Я подслушала, и можете говорить, что так поступать нехорошо. Но и шептаться при мне тоже не очень прилично.

– Я не хотел тебя оскорблять, – Синт медленно выпрямился, в то время как Ячап продолжал стоять, согнувшись, удивленно двигая глазами. – Но ты на самом деле никогда не пыталась даже понять Готеру.

– Она не заслуживает понимания, эта пустая девчонка! - Бола не помнила, когда её всегда спокойный голос сорвался на дребезжащий крик. – Она никогда не была для меня родной и…

– Но раньше вы неплохо ладили… – неуверенно перебил её Ячап. – В юности я вас видел вместе…

– С твоей юности много воды утекло. Мы перестали понимать друг друга.

– Но… Я думал…Вы дружите... Ладите…

– Готера не улыбается мне, а я не улыбаюсь ей. Я не знаю, когда мы поссорились да и было ли это ссорой. Но я вовсе не хочу о ней говорить и…стараюсь то что-то забыть, то вспомнить… Она же дома при мне бывает редко, и я вижу её только ненароком. Ладно, достаточно об этом.

И они замолчали в чуть колышущейся темноте.

– Но, - заметил немного погодя Синт, – у Готеры, по крайней мере, мягкое сердце, она умеет испытывать чувства.

– Я не знаю, чего она там умеет… Ее, как ты сказал, мягкое сердце не трогает меня. Я не люблю мягкие сердца, за исключением некоторых.

– Слишком много «не», невыразимо много.

Бола только пожала плечами.

– Кто хочет услышать прогноз? – немного нервно начал Ячап. – Сейчас его провозгласят.

– Какой прогноз?

– Прогноз Восхода.

– Разве ты не знаешь? – повел плечами Синт. – Об этом только и говорят в последние дни.

Бола пошла вперёд.

На середине площади собрался народ, уполномоченные держали на привязи ко всему равнодушных уже люстр. Бола вспомнила их прошлое негодование, и почему-то вместе с этим вспомнились сегодняшние чёрные тучи.

Она повела глазами, чтобы отогнать сравнение и увидела совсем близко от себя вопрошающие глаза Синта и Ячапа.

Они ждали принятых решений. Боле на секунду показалось, что в толпе мелькнули короткие ресницы Готеры, но не смогла её разглядеть в дальнейшим.

Наверное, показалось, просто обман зрения или души, увядшей в раздумьях. Она немного подумала об этом и обернулась к начавшему говорить уполномоченному.

– По последним данным исследований был установлен день Восхода. Это произойдет через пять дней, в конце месяца серых туч, когда вы проснетесь в своих привычных домах, Мир станет бесконечно ярко-серым.

Через пять дней. Повезёт тем детям, которые родятся при Восходе. Они перейдут в новый свет без потерь и страданий.

Нам же, родившимся в Мире без Солнца, надо будет перестраивать ритмы души. Ну, а теперь песня, которую назвали по большинству голосов "песней Восхода".

И под всё больше разгорающиеся глаза Синта заиграла его любимая песня.

Бола вздохнула и отошла. Но даже на расстоянии она слышала гудящие звуки. Бола с бессильной тоской подумала о глупости «чёрных коршунов», под которыми она втайне подразумевала мысли о Восходе.

Но эту ассоциацию в опьяненной звуками толпе никто бы не понял, и поэтому она отступила ещё на несколько шагов от сияющего центра площади.

И наткнулась на Готеру со смазанными слезами на щеках. Это было так неожиданно, что Бола растерялась и даже не отошла, Готера же с равнодушным видом посмотрела на сестру и поплелась дальше. Да, именно поплелась, по-другому эту походку назвать было нельзя.

– Стой!.. Готера... Вернись… – Бола обернулась.

Но вокруг колыхались глаза незнакомых лиц, и Готеры не было. Незнакомые глаза принимали вопросительное выражение, тут же сменяющиеся равнодушием. Равнодушие. Точно такое же дрожало в мокрых глазах Готеры мгновение назад.

Но Бола не могла быть равнодушной. Она опрометью бросилась из толпы к дому, где в темноте споткнулась о спящую люстру-второй раз за день! Почему?

Бола села на поваленное дерево и начала думать. Теперь, наконец-то за весь вечер, ей никто не мешал.

Но почему? Почему она, всегда строгая, серьёзная, неэмоциональная - не смогла быть сейчас равнодушной? Почему назвала её по имени с такой мольбой, эту пустую девчонку? И, наконец.… Почему Готера плакала? Ну, уж точно не из-за неё. Тут Бола с ужасом ощутила боль при этой мысли. Ей… важна… Готера? Какая ерунда! Но… боль только усилилась.

После недолгих раздумий Бола забросила эти мысли и стала думать о «Восходе». Проснувшаяся от неё люстра нехотя искала себе пропитания, а у Болы не было с собой пыльных дождинок - после начала суматохи их почти перестали выпускать.

Бола думала, а вечер становился из раннего невозможно поздним и лишался своего особенного вечернего чувства. Бола слышала всё ещё звучащую на площади песню, но из всех сотканных слов могла разобрать только любимую фразу Синта «И наплыли чёрные коршуны на мою чистейшую душу».

Глава 2

Глава вторая

Мир фиолетовых люстр и Серое Солнце

Когда она родилась, Мир уже был таким. Про такой Мир рассказывали ей родители и добрые старушки. О таком Мире вели беседы серьёзные учителя в школе, когда сама Бола имела детский свет и много разукрашенных самодельных игрушек.

Именно в таком Мире Бола сажала деревья с мыслью о пятерке на уроках труда. Но недавно выяснилось, что Мир погружен в ночь и ждёт своего Солнца.

Мир, полный тьмы, бесконечной и бездонной, нескончаемым потоком заполняющий и пространство, и сердца людей. Только фиолетовые люстры - животные, испускающие свет, внешне похожие на собак с кошачьими хвостами и ушами - разрезали вечный мрак.

Люстры разводили на специальных фермах, куда каждый год посылали учеников. В свете люстр существовали только приглушенные цвета, о ярких же ходили легенды, полные неясности и еще большего мрака, чем вокруг.

Обыкновенные бледно-черные или бледно-карие глаза и волосы – совершенно обычные явления. А вот синие глаза…

Бледно-синие глаза с короткими ресницами.… Но неужели именно этим Готера раздражает Болу? Эти странные, почти нехарактерные цвета, пугали старушек на обшарпанных лавочках, привлекали и одновременно отпугивали местных юношей.

Родители считали их признаком необычного сердца, а Болу когда-то веселили, когда она не была такой. Так что выдвигаемая некоторыми простая версия о раздражении просто смешна. В этих синих глазах была даже яркость, при смотрении в них в течение времени становилось больно.

Но именно эти глаза так нравились Боле, именно эта боль давала ей радость. «Боль не может ничего давать кроме боли» - и старушки покидали к тому времени уже новые скамейки, чтобы не видеть этой резкости.

Бола смеялась над их страхами и суевериями, а потом потеряла доверие к сестре и прежнему Миру с его играми и смехами. Само окружающее пространство мало изменилось, разве что сменилось поколение люстр, Бола просто посмотрела на него по-другому, и все чудеса исчезли, а вместе с ними и понимание. Не понимание Готеры, что являлось второстепенным, а понимание себя.

Но живущие рядом видели только второстепенное. Бола, вечно серьёзная и неулыбчивая, казалась с каждым днём всё более похожей на часть ландшафта, на прикладное искусство.

Да она и сама не казалась себе настоящей. Откормленные, добрые и довольные жизнью люстры, улыбаясь, дарили свет городам, дети играли в свежей утренней песочнице, продавщицы, тоже улыбчивые и с радостью проснувшиеся, продавали деликатесы.

Каждое новое утро Темнота меняла наряды, гладила людей по наклоненным головами, раздавала спокойные ночи на будущее. Только Бола не видела этого счастьем, она ничего не видела ясно, кроме урока в тетради, понятного и горького на вкус, как необходимое и приевшиеся лекарство.

А потом изменился и внешний Мир. Всё началось с теории о ночи и дне - тёмном и светлом времени суток. Это определение было новым, потому что под ночью и днём подразумевали всегда сон и бодрствование.

Тогда, продолжая предыдущею, возникла теория о вечной ночи, царящей в Мире. А после начали говорить о Восходе, которым, по законам природы, должна смениться ночь.

Тогда и возникло, пришло из небытия, из прошлого, это незнакомое ранее слово «Солнце». Оно одновременно пугало и притягивало, как и глаза Готеры. Но, в отличие от глаз, ему поверили, приняли, установили правоту этой версии.

И вот - весь Мир готовится к встречи Солнца. И теперь, только теперь, Бола в своей непонятной неприязни к поднявшейся суматохе, увидела Мир, так давно скрывавшейся за полоской учебников.

Темнота перестала надевать новые наряды и гладить всех по головам. В грязной и старой рубашке ходила она улицами и от горя раздавала всем удары налево и направо. Непонятно, на что она злилась - на предстоящий Восход или на то, что люди поверили в него?

Люстры, голодные и сердитые, часто убегали даже с главных площадей, так что их стали сажать на привязь. Они часто потухали прямо при чтении, что заставляло людей с искаженными лицами выскакивать на улицы в поисках новых источников света. Продавщицы, думая о Восходе и накопившихся проблемах, перестали улыбаться, а утро из свежего стало суетным и куда-то торопящимся.

Боле казалось, что Мир бредет Восходом, как ребёнок новой и опасной игрушкой. До последнего момента она считала Восход хорошо придуманной ерундой, но когда начали выдвигаться версии о цвете Солнца, все сомнения старой штукатуркой отпали от стены её мира, а возникшая картина поразила своей необратимостью.

Школьные занятия наполнялись ею, и даже за уроками говорили уже не о предметах, а о Восходе. И мало-помалу это слово переставало быть новым и пугающе - привлекательным. Потом стали выдвигаться теории о цвете Солнца.

Первая из них гласила, что Солнце чёрного цвета и, поэтому, гораздо темнее ночи. Но под днём подразумевали свет и теорию сочли абсурдной.

По следующей теории Солнце имело фиолетовый цвет и являлось разновидностью люстр. Но в нём хотели видеть что-то новое, чем знакомое свечение, и начался поиск других теорий.

Так, третьей по счету, появилась основная и самая подробная теория. « Солнце – это свет, новый Мир и другое одеяние». Самым ярким цветом издавна был серый, за исключением редких, неадекватно ярких оттенков. Именно поэтому установили, что Солнце, как ярчайшее и прекраснейшее существо, должно иметь серый цвет, и причём бледно-серый.

Бола любила ранними вечерами смотреть на серые тучи, напоминающие что-то неясное и оттого прекрасное, ведь ясное в её глазах теряло свою силу.

Но она не могла представить себе серое Солнце. Такое сочетание слов пахло угрозой и опасностью, как будто знакомый и тёплый от внимания серый цвет вдруг обернулся холодом и болью Зимы, никому нерассказанной и от этого увеличивающейся с каждой уходящей секундой.

Зимой из Мира уходила большая часть люстр, улицы пустели, вырывающейся из темноты чёрный снег валил на хрупкие памятники в честь спокойных дней лета.

Еды не хватало, школы закрывались на каникулы. Поэтому у школьников Зима всегда ассоциировалась с праздником, бесконечными днями без уроков и наскучивших забот.

Зиму представляли как нечто щедрое и чудесное, дающее бессрочные выходные детям и бессрочные проблемы родителям. Расти боялись, потому что с каждым годом Зима становилась менее благосклонной, всё яснее видны становились её настоящие черты - нестерпимая боль, так хорошо скрывающиеся за добротой.

Дети по традиции каждый день строили сердца из снега - это должно было помочь Зиме пережить боль. Но чёрные фигурки на фоне густой темноты не были видны, и, наверно, поэтому, Зима продолжала страдать и плакать нескончаемыми вьюгами под нечаянный детский смех

Она не узнавала выросших детей, и в год начала юности жестоко била по недавно согретым улыбкам. И в каждом жителе Мира был заложен страх перед взрослением, перед уходом счастья зимних дней.

Бола тоже росла, и с каждым прошедшим годом ей казалось, что это последние каникулы. Вместо смеха в глазах стояли слёзы, но на следующий год радость возобновлялась и отгоняла наскучивший страх.

Ведь ещё одна Зима беззаботной жизни! Ещё раз можно ластиться к Зиме, ловить её случайные слёзы и согревать то ли ей, то ли себе мягкие ладони.

Год назад всё завершилось. Пришедшие учителя сказали, что они уже не маленькие и должны помогать взрослым. Но Бола тогда уже ничего не видела, кроме урока в учебнике, так что почти не расстроилась.

Если и возникло какое-то чувство, то это был гнев на не спросившее её Время – гнев глупый, бесполезный, вредный и опасный.

А ещё возник вечный вопрос - куда уходят люстры? Существует легенда о сердце Зимы, где всегда жарко от текущей из раны крови, где живут настоящие мысли и сомнения Зимы, настоящие, а не те, что она рассыпает колючим холодным снегом по улицам. В это сердце и уходят люстры, где живут до ухода Зимы.

Но с появлением теории Восхода появились другие версии. Люстры уходят туда, где день, там и пережидают зимние холода. Многие исследователи (и Ячап в том числе) пытались последовать за люстрами, но сбивались с пути.

Старушки, не до конца ещё принявшие Восход, считали это доказательством ошибочности версии. Боле тоже больше нравилась туманная версия легенды. Полная ясность её раздражала, как тех же старушек яркие глаза Готеры.

После Зимы наступал месяц серых туч, когда люстры под ясными серыми бликами возращались домой. После него шел месяц переспелой травы, по длине укладывающийся в целые два.

Город свежел, на его улицах пахло цветами и травами. В этот месяц праздновалось день рождения Темноты - ведь именно из-за её праздника месяц такой прекрасный.

В школе менялись занятия, весь Мир улыбался, и Темнота становилась теплее и роднее в тысячу раз.

Потом появлялся месяц сырости, и лили дожди, нескончаемые дожди без перерыва. После, как противовесом, наступал месяц сухости. Тогда, по легенде, Ночь испытывала жажду и не могла найти воды.

За ним - месяц звёзд, самый загадочный из всех. Фиолетовые звезды, именно звезды, а не люстры, горели на вечной темноте неба. А потом приходил месяц урожая, всё обильно росло и училось, именно поэтому уроков и внеклассных занятий было много.

Завершал череду месяцев месяц спокойствия, в начале которого праздновалось начало года. Он своей размеренностью приготавливал к Зиме.

Обсуждались планы, читались книги, придумывались новые виды досуга. Этот месяц всегда немного улыбался, даже при виде слёз и отчаянья других, так ему несвойственных. Эта улыбка говорила: « как бы тебе не было плохо сейчас, сложнее будет потом, а пока отдыхай и не говори, что тебе плохо».

Для взрослых это звучало как прямой намёк, для детей же, всю зиму радующихся без передышки, хорошо скрытым предупреждением. Ведь они тоже вырастут и потеряют благосклонность Зимы. Потом снова шла Зима, повторялся весь год.

Но сейчас ритмы сбились, на холод Зимы не обращали такого внимания, дети не лепили каждый день сердечки. Хотя Зима и раньше не видела чёрное на чёрном, но, верно, она чувствовала это.

И когда перестали строить сердца, начался дикий мороз, и люстры возвратились раньше времени. Про это начали говорить, пришли к выводу, что Солнце сюда на самом деле движется, люстры почувствовали его и вернулись так рано.

Говорили ещё, что это сердце Зимы стало чрезмерно кровоточить, поэтому люстры не выдержали жара и вернулись. Но эту версию не признали за официальную.

Помыслы людей наполнялись Восходом, и они не видели ничего кроме сияющего, неясно какого ещё Солнца. В месяц серых туч серых туч не было, но это мало кого волновало.

С каждым днём Мир терял прежний облик. И вот, сегодня объявили о дате Восхода. Через пять дней оно взойдет, город от незнакомого света покроется испариной, люстры жалобно завоют прямо в этот ослепительный свет, а он мерными шагами пройдет по Миру и скинет в пропасть бесчувственную Темноту, а её чересчур мрачные наряды покроет своим светом и отправиться гулять по городу, насвистывая популярную мелодию.

Наверное, любимую песню Синта - ведь её признали песней Восхода. Хотя, может и не эту, а свою особую песню Света. Вот уже и стихи пошли…

Но ведь всё на самом деле не так! Перед Восходом должно ещё что-то произойти, что-то, без чего Восход лишиться всякого смысла! Но люди не увидят Ветер, подтолкнувший Солнце, да и дай Бог не ослепнуть от его лучей!

Мир проживает последние дни жизни, и в этих последних днях он видит не себя, а слабую иллюзию своего существования. В мыслях и чувствах людей его уже фактически нет, а то, что осталось, не вызывает ни радости, ни болевых ощущений.

Боль от разрыва со старым затаилась на дне сознания сонной щукой и ждёт повода вылиться хотя бы в незначительную катастрофу. Но пока она не замечена, и всё течёт относительно спокойно.

Только Бола ощутила эту боль сейчас, сидя около дома в кромешной молчащей Темноте и под наступающей сонливостью. Темнота молчала не от обиды - просто ей нечего было сказать уходящему от неё Миру.

А Бола молчала от боли, сковавшей ей раньше крепкие и подвижные зубы клейкой лентой, тянущейся отлично, но никогда не рвущейся.

Они молчали, только Ветер ел чёрные тучи с чёрного неба и расхваливал щедрый Мир. Но сам Мир молчал, погруженный в нелёгкие думы о предстоящих ненастьях и ясных Дорогах.

Но даже эти ясные Дороги стоили дорого, и Мир прикидывал их примерную цену. Она не слишком утешала, поэтому Мир всё время вздыхал и перебирал лоснящийся от довольства Ветер вспотевшими пальцами.

Бола бы ещё долго смотрела на эти пальцы в красных от движения пятнах, но её позвали ужинать. За ужином говорили только о Восходе - восторженно и одухотворённо.

Готера тоже говорила, и синие глаза не казались заплаканными. Потом начался сон, все разошлись по комнатам, чтобы увидеть один из оставшихся снов в этом Мире.

Но Боле ничего не снилось. Ослеплённая преждевременной болью, она смотрела в клубящиеся серые тучи и не видела за ними ничего.

Только где-то нескончаемо рядом Мир разбирал открытки прошлых Зим и вслух рассказывал про каждую. Но клубящиеся тучи заглушали его слова, и поэтому Бола слышала только расплывчатое бормотание.

Она резко проснулась в новом понедельнике. За окном чёрные тучи танцевали вальс под пляску пока ещё голодного Ветра. Ветер в отличном настроении будил Мир, уговаривая тучи сходить с ним в ресторан Темноты в честь начала недели.

Тучи согласно кивали и танцевали всё яростней, пока не вылились в дождь заключительным аккордом. Мир же спал, чуть по-детски улегшись на постели, и видел яркие-преяркие сны о прошлом. Прошлое тоже сладко улыбалось ему, и всё сильнее капало на наступивший день холодеющим дождём.

Глава 3

Глава третья

Понедельник дождей

Дождь не прекращался, даже когда Бола шла в школу. Мокрые люстры жались по краям улиц и обиженно поглядывали на людей.

Но люди спешили по делам и, так непрерывно спеша, обменивались словами Восхода, как обмениваются ценными бумагами или семейными реликвиями.

Они не видели люстр и прошлого, перед их глазами мелькала только дорога и будущая работа и за ней, неясная и расплывчатая, пора вечернего отдыха, которая, если повезет, наступит.

Бола тоже думала о школе и дороге. Но скулящие глаза люстр дергали её за сердце как дергают за рукав матери несмышленые и капризные дети.

Потом Бола увидела недалеко впереди спину Синта с рисунком серого квадратного Солнца на лопатках. Хотя шёл дождь, и весь воздух пах сыростью, она ощутила запах новых красок, идущий от куртки.

Серое Солнце своей яркостью немного резала глаза, и Бола начала размышлять о Восходе почему-то без привычной ярости и злобы. Вчерашняя боль превратилась в спокойствие, но горькое и как будто изнутри отдающие перцем. Она думала об этом спокойствии и одновременно размышляла, стоит ли окликать Синта или лучше встретиться с ним в школе.

Дождь, не смогший разбудить сладко спящий Мир, усиливался и потихонечку стонал от натуги, а затеявший всё это Ветер уныло ждал пробуждения, похлебывая дождевую воду из рук млеющих под его взглядом туч.

Бола скривилась от сцены и пошла в школу быстрее. Она боялась не успеть до начала настоящего ливня, когда дождь вздохнёт и под заискивающие просьбы ветра устроит бурю.

Синт вошёл в школу первым, но перед этим Ветер вырвал у него из рук зонт. Дождь успел оставить на сером Солнце несколько капель посередине. Бола, сухая и внешне, наверное, очень грустная, посмотрела на преспокойно спящий Мир и зашла в здание.

Перед запертым классом стояла Готера и смотрела в потолок. Синие глаза светились очень ярко, и здоровающийся Синт даже зажмурился и ойкнул от боли.

– Привет, Бола, – поздоровался Синт и с ней. – Ты заметила - я купил новую куртку, чтобы встречать Восход в ней. Я хочу обозначить этим готовность к Восходу. Наверное, на уроках только об этом и станут говорить. Ты ведь представь - все предметы тоже изменятся с началом дня. То есть, сначала будет утро, а потом день.

– Что же это - мы пропустили вечер? – Готера продолжала скользить по потолку глазами. – Ведь если у нас была ночь, то когда-то давно перед ней стоял вечер. Неужели он был так давно?..

В отдалении от нашего города есть маленькое озеро, только что освободившиеся ото льда. Там живут две семьи люстр. Они освещают его неярким светом, потому что люди больше не подкармливают люстр, а вокруг озера еды не хватает.

Но именно в их неярком свете я видела взрослого мальчика, собирающего камыши и плачущего на них длинными беспрерывными слезами, окутавшими камыши прозрачной оболочкой.

Я не видела его сегодня утром, но вчера он плакал над ворохом камышей. Покрытые слезами камыши ничего не видели, а он продолжал плакать и собирать в ладони воду озера.

Когда я его окликнула нерешительным и дрогнувшим голосом, он резко убежал в бесконечную тьму от озера. Для меня в ней кончался Мир, потому что мы можем жить только, где существует хотя бы одна люстра, но для него это было не так, раз он смог убежать во тьму. Может, он и есть Темнота, плачущая над своими прошлыми нарядами Жизни?

– Тогда, скорее, сын Темноты, – заметил Синт. – А это, в самом деле, было?

– Я не придумываю. Если хочешь, пойдем со мной после уроков.

Синт заинтересованно посмотрел на Готеру, так и не оторвавшую взгляда от потолка.

Бола стояла в отдалении и немного раздражённо слушала этот разговор, когда Готера вдруг сместила глаза на неё и произнесла: «Хочешь пойти с нами, Бола? Надеюсь, уроков зададут немного, и ты сумеешь выделить время. Я бы очень хотела пойти вместе с тобой туда».

– С чего вдруг? – Бола случайно выкрикнула это вслух. – НЕ думаю, что мне стоит идти. Я никогда не хожу одна вне города.

– А, боишься разбойников Зимы! Как это глупо! Разбойники Зимы - это всего лишь карнавально одетые взрослые, не хотящие нарушать традицию! Я столько раз был за городом, и на меня никто не напал! Оставь перед Восходом свои страхи и опасения в прошлом и получи новую силу Солнца!

– Я не боюсь.

– Я верю, – Готера первая вошла в открытую учителем дверь. – Я верю в существование разбойников Зимы. Но тот мальчик, окутывающий камыши слезами, был не из их числа. Я не знаю, почему он убежал. И мне… невыносимо интересно узнать, почему.

– Какое любопытство! А зачем я тебе так необходима?

– Я думаю, что пойму это лучше с тобой. Пойдёшь?

– Д... да…

Бола села за парту и вынула учебник. Синт, услышав её ответ, улыбнулся и сел за парту напротив - он всегда сидел за ней, с самого первого дня учёбы.

В это время начался урок. Перед самым его началом Дождь закончился, потому что крепко спящий Мир, наконец, проснулся и отчитывал Ветер с Дождём, одновременно смахивая слёзы об утраченном сне.

Из-за этого сожаления Дождь полил снова, надеясь таким образом вымолить у Мира прощение и пойти на бал с Ветром и Тучами. Ветер запел песню прощения, тучи заходили ходуном за ним, и только-только заканчивающаяся буря разгорелась вновь.

Мир апатично смотрел на происходящие, заглядывал в окно школы, как заглядывают в давно прочитанную и не дающею ничего нового книгу, листаемую лишь для мимолётного развлечения.

Он смотрел в окно и пил вчерашний коктейль малочисленных серых туч, мешая его с коктейлем многочисленных чёрных.

Наконец Мир разрешил Ветру провести вечеринку в ресторане Темноты и ушел смотреть праздник в честь начала недели у неё же. Наверное, он подозревал, что мысли о Восходе оставили и на улыбке Темноты заметные следы, потому что Мир тяжело вздыхал и снова вспоминал утерянный сон.

Уходя, Мир бросил рассеянный взгляд на школу, немного послушал, зевнул, покивал головой и скрылся.

А в школе продолжался урок. Он медленно тянулся, похожий на серую длинную гусеницу, с аппетитом жующую сочный лист времени. Но даже на этом листе хорошо заметными пятнами обозначились мысли о Восходе, и лист стал горьким.

Поэтому гусеница урока кривилась и думала о прошлых сочных и сладких листьях. Учитель рассеянно рассказывал материал, и под стёклами очков тоже мерцал близкий Восход. Ученики же совсем не слушали, каждую секунду перешептываясь между собой.

В их звонком шептании, которое пыталось стать осторожным, тоже можно было разобрать слова о Восходе. Учитель слышал разговоры, но даже не сказал обычных сдерживающих для учеников фраз. Он тоже не считал нужным этот урок.

Всем было не до урока. Всем, кроме Болы. Она привыкла вгрызаться в учебный материал и не пропускать ни одного слова. Раньше её это спасало, хоть и в глубине души она осознавала непонятную бесполезность происходящего.

Сейчас же учить в такой обстановке было просто невозможно, учитель всё сильнее сбивался и под конец замолчал, обречённо сев за стол.

Тогда буря разговоров и никогда не понятого Болой смеха заполнила класс. Буря спугнула гусеницу урока, которая испуганно выронила чуждые уроку слова в виде листа на землю.

Лист, и так заполненный горечью мыслей о Восходе, вконец почернел и предстал перед поражённой гусеницей в виде чёрного острого перца. Потому она и убежала, оставив одну сожалеющею о ней Болу посреди разрастающегося хаоса разговоров.

Но это сожаление не было искренним до конца, и Бола от мыслей об уроках перешла к непонятным ей самой мыслям. Так прошёл первый урок.

Остальные уроки прошли очень похоже на этот. С предпоследнего их отпустили, так что вместо семи уроков оказалось пять. Раньше бы Бола обрадовалась такому, да ещё и отсутствию домашних заданий за этот день, но сейчас готова была даже плакать.

Такие события означали достоверность Восхода - прежний Мир терял свою хватку, и медленно опускался на влажную землю в лужах. Прежний Мир, создавший эту школу, уже не мог поддерживать в ней порядок! Видно, он и правда очень стар и слаб, ждёт своего конца и Восхода нового Мира.

Сейчас он пил утренний чай с Темнотой, улыбающейся как обычно, но дрожащей рукой подающей чай и сахар. Сахар отсырел, и поэтому Миру казалось, что Темнота долго плакала над ним, вытирая слёзы вместо платка сахарной массой.

Но на глазах Темноты не было следов слёз. Она улыбалась обычной улыбкой, и если и было какое-то отличие от прошлых чаепитий, то это чуть сузившиеся глаза и нечесаные около щёк локоны неизменно чёрного цвета.

Ветер, из ресторана перекинувшийся к ней в дом, расхваливал их, и его похвалы, летящие налево и направо, казались острыми и неправдивыми стрелами, очень хрупкими и плохо сделанными.

Темнота благодарно улыбалась, но в её сузившихся глазах то и дело возникало яркими головёшками от костра раздражение, и как она его не скрывала, внимательный Мир заметил эти вспышки.

Он легонько похлопал забывшийся в своих комплементах Ветер по спине и тихо посоветовал ему уйти и праздновать начало недели с тучами и обидевшимся на отсутствии Ветра Дождём.

От этой обиды Дождь заплакал на самом деле, и голос устроенной им бури из напористого превратился в жалобный и просящий.

Ветер перестал улыбаться, посмотрел на Мир и Темноту, кивнул, схватил кружку молока и убежал успокаивать с ней Дождь, как нянька расстроенного ребёнка. Но в этом не было ничего удивительного - ведь это Ветер пригласил Дождь разбудить счастливо спящий Мир.

Бола вышла из школы. Она надеялась успеть уйти, но Синт и Готера нагнали ее: Синт – живой и встревоженный, Готера тоже взволнованная, но более спокойная.

– Ничего же не задали! Ты сказала, что пойдешь, а теперь убегаешь! – восклицал Синт, потрясывая неуложенными в портфель учебниками. – Идём скорее! Готера и я уже готовы!

– А… я не хочу идти. У меня… дела.

– Ерунда! Какие у тебя дела могут быть? Все готовятся к Восходу, и никаких дел кроме подготовки к нему никто не имеет!

– А тот мальчик разве к Восходу относится?

– Ты просто тянешь время, – Готера подошла к Боле. - Пожалуйста, пойдём быстрее. Я боюсь не успеть.

– А если он разбойник Зимы? – обречённо поникла Бола и повернулась к дороге, ведущей за город. – Если ты всё-таки ошиблась? Разве такого не может быть?

Готера обогнала её и пошла вперёд.

– Я не ошиблась, потому что чувствую это. Ячап рассказывал нам о разбойниках Зимы. От них возникает совершенно другое впечатление.

– Мало ли что Ячап рассказывал!

– Нет, нет, Бола. Ты не веришь не Ячапу, ты не веришь мне. Ты считаешь меня глупой и пустой, никчемной девчонкой. А я частенько посмеиваюсь над твоим страхом увидеть себя, хотя сама мало чего вижу.

Но неужели я такая? Неужели я не знаю о себе ничего, чтобы могла рассказать тебе? Рассказать как маленькую исповедь.

Я тоже не замечаю тебя. Вчера когда ты меня окликнула, я не обернулась, и тебе, наверное, было обидно. Я не понимаю, почему мне так сложно это сказать. Прости. Я тоже не понимаю тебя.

Я часто поражаюсь твоей глупости и, прости, низости восприятия, что совершенно глупо. Ты ведь не такая, какой я тебя вижу, и я не такая, какой ты видишь меня. Скажи что угодно на мои слова, даже самую серьёзную и глупую речь я выслушаю и постараюсь увидеть тебя.

– А что я должна говорить тебе? Почему ты не веришь моему облику? Чем он так плох? Образ прилежной ученицы, день и ночь делающей одни нескончаемые уроки. Он смешон, верно? И ты тоже смеялась надо мной. Я это прекрасно слышала. Тогда тебе и в голову не приходило задавать такие вопросы. И не проси у меня прощения за вчерашнее. Можешь поверить, я окликнула тебя только из-за жалости к твоим заплаканным глазам. Почему ты плакала?

Бола, сдерживая одышку, повернулась к ярким глазам Готеры. Поворачивалась она не к её глазам, а к лицу, но всё лицо обычно меркло по сравнению с глазами.

Редкие исключения Бола всегда старалась забывать, потому что они давали ей необыкновенные чувства, которых Бола боялась.

Но сейчас ей некстати вспомнилось одно - когда они в первый раз поссорились, и Бола назвала Готеру впервые пустой девчонкой. Это воспоминание ещё сильнее ухудшило впечатление Болы от слов Готеры, и самое главное - ей почему-то казалось, что эти странные слова звучали и искренно, и неискренно, и от этого раздвоения не верилось в их правдивость вовсе.

Готера с того потерявшегося во мгле времён дня виделась Боле совершенно другим человеком с совершенно другими словами, и поэтому такое странное поведение не вязалась с мыслями Болы.

– Я плакала из-за того мальчика, из-за его нескончаемых слёз.

– Глупо плакать о слезах!

– Наверное. Но на самом деле я плакала о себе, от невозможности понять его слёзы. А ты можешь плакать о других?

– Я не плачу, потому что слёзы… это слабость.

– Ах, ну что ты повторяешь! Это ведь шаблонное мышление. Я не знаю, что такое сила и слабость, но эти понятия гораздо выше и сложнее разговора о слезах. Слёзы только часть этого понятия, и не очень большая.

– Я верю в то, что слёзы – это слабость.

– А может, просто хочешь верить? Я тоже часто хочу верить во многие вещи, которые на самом деле лишь защитные барьеры для меня. Они нужны только для безопасности, на глубинном уровне это просто смешно, но, защищаясь этими убеждениями, я когда-нибудь неразличу их от своих других мыслей, и перестану считать смешными.

– Да как ты смеешь сравнивать меня с собой!

– Перестаньте спорить! Мы уже почти до конца города дошли, а вы всё спорите! Неужели можно вот так спорить перед Восходом Солнца? Перед Восходом надо мириться, – прервал их Синт, раздражённо и непонимающе махая руками. – Я думал, эта вылазка за город пройдёт спокойно, но с вами, видно, нет.

– Какая вылазка? Разве за город запрещено ходить?

– Нет, но взрослые до сих пор говорят нам, что там живут разбойники Зимы! Мы же не маленькие, честное слово! Понятно, что ни одни разбойники не смогут нормально жить без города!

– Смогут. Это возможно.

Мысли Болы обрели тяжесть, и поэтому она немного отстала. Она думала о разбойниках Зимы, наклонив голову набок под стихшим довольным Ветром, спящим после счастливого праздника начала последней недели прежней жизни.

Дождь ушел восвояси, и от его утреннего присутствия осталось только данное Болой и закреплённое в её сознание название: «Понедельник дождей».

Почему ушёл Дождь? Бола задала себе этот глупый вопрос только от желания забыть возникающие почему-то громоздкие, похожие на необыкновенно тёплые булыжники мысли.

Дождь ушёл оттого, что ему нечего стало делать в готовящимся к перемене Мире. Более того: эта никем невысказанная, спрятанная в шумных жестах и в обычных традициях тревога перемены отдавала запахом непривычного, и он тоже понимал, что это последнее начало недели.

Последний понедельник старого времени. Эти слова своим незнакомым прикосновением обжигали и одновременно холодили Дождь, и хоть сам он и был холодным, такого ледяного прикосновения Дождь испугался.

Жар этих слов, одновременно возникшёй с ледяным холодом, не мог причинить Дождю боль, но своей непривычностью принёс ещё больший страх.

Так что Дождь ушёл домой заварить чай из шуршания листьев при сегодняшнем ливне и послушать журчания ручья при вечной Темноте изменяющегося Мира.

А Ветер спал, громко храпя и развалившись на стуле, и его сны были отличны от снов разбуженного им Мира. Ветру снились длинный нескончаемый смех Темноты во время празднования одной из самых счастливых пятниц и скрипучие шаги людей по снегу заснувшей от забот Зимы.

Глава 4

Глава четвёртая

Разбойники Зимы и мальчик около озера

Зима, захлебнувшаяся в своих слезах, приносит взрослым заботы, а детям радость. И те, кто, вырастая, не хотят страдать как взрослые, уходят вместе с ней неизвестно куда, чтобы заледенеть в детском смехе.

Они живут рядом с Зимой, и вся их жизнь похожа на бесконечную грустную сказку о счастливом конце скитаний. Даже когда их глаза улыбаются, губы плачут, они находятся так близко от Зимы, что не могут быть детьми.

Они шли за Зимой в надежде обрести вечное детство, но только воспоминания способны их согреть.

Разбойники Зимы никогда не жалуются, потому что их звенящая жизнь единственный раз прозвучала аккордом на устах Зимы – когда они пошли за ней, не пожелав взрослой тяжёлой жизни.

Но существование разбойников условно, потому что многие думают, что приезжие из других городов и даже люди из этого переодеваются и устраивают маскарад, где хотят развлечься сами, развлечь других и поддержать полудетскую легенду о разбойниках Зимы.

Это не установлено и очень спорно, к единому ответу никто так и не пришёл. Но те, кто приходит в город, очень странные и часто совершенно не похожи на обычных людей или на переодетого соседа. Это очень пугает, легенда поддерживается, и Мир живёт по-прежнему.

Время от времени Разбойники появляются около окраин города и кличут горожан, в частности молодёжь и детей пойти с ними. За это их и называют разбойниками. Редко, но иногда кто-то из разбойников переходит жить в город.

Таким исключением был Ячап, ещё до рождения Болы и Готеры перешедший от разбойников в возрасте трёх лет. Он почти ничего не помнит о жизни там, даже смутные воспоминания сделались ещё более смутными под влиянием яркого города.

Этот яркий город и вырастил Ячапа, каждую улицу он пробегал взад и впёрёд в дни детства, но более чем спокойно воспринял прощание с зимними каникулами, и теперь почти весело говорит об изменении Мира и тех столько раз избеганных им дорожек.

Говорят, что Ячап не сам по неясным причинам детского интереса отбился от разбойников, а кто-то из его родных отдал мальчика в объятия города, видно посчитав, что ему так будет лучше.

Ячап никогда не считал себя причастным к разбойникам и на вопросы любознательных о своих впечатлениях пожимал плечами, а на некоторые слова даже весело хмыкал.

В последние время распространились совсем анекдотичные слухи о Ячапе: он сын самой Зимы, брошенный в город до скорых встреч непонятного содержания.

Этот слух был основан почти на том, что Ячап попал в город именно зимой. Но он до того казался абсурдным, что воспринимался всеми хорошо сделанной шуткой. Многим не нравилось, что вокруг Ячапа поднялась такая шумиха лишь из-за того, что он когда-то принадлежал к разбойникам.

Бола видела разбойников Зимы однажды, в месяц серых туч. Они ходили по улицам и предлагали всем пойти за ними, к самому сердцу Зимы, где все смогут снова понять себя детьми. Но хмурящиеся граждане шептали что-то про самообман и спешили дальше.

Бола, тогда ещё маленькая семилетняя девочка услышала, как один разбойник в смешной шапке с петухом наверху выкрикнул корявым голосом: «Да, обман! Но разве вы не обманываете себя в своей повседневной жизни?»

Его петух закачался и уткнулся клювом в ткань, помяв искусственные пёрышки. Люди немного покачали головами и пошли дальше.

Бола не запомнила облик этого человека хорошо, она ясно помнила только искусственного петушка с качающимися перьями от городского ветра. На этого петушка с интересом смотрели люстры, о чём-то шепчась и мигая светом, как глазами.

В другое посещение, когда Боле было двенадцать, разбойник был уже без петушка на шляпке, а корявый голос стал хриплым, так что Бола его почти не узнала. Но он пел полные непонятного песни, поэтому она снова запомнила этот расплывчатый образ.

Образ почему-то не давал её покоя и снился в детских снах вместо мирных барашек и овечек обычного времени. Иногда он становился страшным и напоминал драчливого, беспощадного к соперникам петуха, а иногда смягчался, напоминая цыплёнка.

Бывали моменты, когда Бола видела этого человека ясно, когда ярко освещённый памятью петушок отходил на сотый план, и она видела каждую чёрточку лица того разбойника Зимы.

Но это всегда случалось во время сна, и проснувшаяся девочка не помнила чёткости образа, только один петушок, уже изношенный и рваный в нескольких местах был осязаем. Она могла даже пересчитать все перья на его невзрачном хвосте, темно-синие перья, которых было ровно четыре.

Следующая встреча с разбойниками произошла год назад, когда зимних каникул уже не было. «Петушка» тоже не было, но зато около пришедших колосилось много детей.

Начали поговаривать о новом подкидыше, таком же, как Ячап. Сам он смеялся обычным смехом, когда его спрашивали о прошлых днях, проведённых с разбойниками, но в этом смехе проглядывалась тревога и неразличимая память.

Он что-то вспоминал, и неясность этих воспоминаний становилась слухами и новыми анекдотическими вариантами происхождения Ячапа. Будто бы он блудный сын Зимы, оставивший её жестоко и грубо, и вот теперь Зима как бы в укор Ячапу послала этих детей вместе с разбойниками, чтобы показать, что ей одиноко без него. Этот слух очень походил на продолжение старых, только в новом варианте.

Боле эти слухи напоминали сказки, которые она сама придумывала в детстве о Природе, о Зиме и о том же Ячапе. Потом они вместе смялись над этими сказками.

Но теперь это увлечение сказками о нём вызывало у Болы досаду, как будто кто-то оскорбил её детский смех поросячьим визгом. Готере они нравились, как Бола поняла по мелькающей улыбке. Они веселили её и воспринимались безобидными анекдотами. Бола терялась и не могла понять, почему ей они так не нравятся и она не может просто посмеяться, как посмеялась бы в детстве.

Бола помнила Ячапа с десяти лет, когда ей самой было четыре, и она начала ясно осознавать происходящее. До этого всё шло как-то смутно, но в четыре года озарилось изнутри. Конечно, Бола помнила себя и до этого, но эти воспоминания почти никогда ей не пересматривались, потому что неясность портила их, как пирог червь. Но Ячап был с ней всегда, и до ясности, и после неё, и теперь...

Когда они вышли из города, Бола вспомнила о Синте и Готере. Но они не скучали во время её размышлений, о чём-то оживлённо говорили и мотали головами, подобно вымокшим котам.

Озеро, показавшиеся в неярком свете ходивших вокруг хилых люстр не было мелко. Вокруг беспрерывной темнотой колыхался воздух, в нём неярко вспыхивали люстры, освещающие дорогу в другие города.

Озеро пустовало, но ненадолго. Камыши задвигались, Синт и Готера перестали кивать друг другу и повернулись на шорох.

Из камыше вышел мальчик лет четырнадцати, держащий в руках стопку камышей. Действительно мокрых и мокрых от текущих спокойными и мерными, как показалось тогда Боле, реками слёз.

Лицо мальчика было скрыто, но он плакал каждую секунду, потому что реки плескались спокойно о берег камышей, сырой, как сгнившее дерево.

Синт с недоверием на лице подбежал к мальчику: «Да блеф это всё! Не может такой большой мальчик так много плакать! Он бы со стыда сгорел бы, если бы и правда плакал! Ерунда! Я в его возрасте не ронял так много слёз прилюдно! Разве что только две-три! Бола, и ты подтвердить можешь!

– Но здесь нет людей, это мы сюда без спроса пожаловали, а так оно безлюдным было.

– Господи, Готера! Но ведь и в безлюдных местах нельзя так много плакать! Стыдно, мальчик! Перестань немедленно! Ты совсем скоро юношей станешь, и все девушки, вместо того чтобы тебя любить, будут называть плаксой! Неужели не стыдно?! Ты ведь будущий мужчина!

– Как красноречиво. А ты оратор.

– Да что вы всё меня с Готерой одёргиваете! Разве так можно себя вести? Он же, не переставая, льёт слёзы, как какой-то младенец, у которого отняли соску!

– Заметь, он плачет неслышно.

– Нет, я слышу некоторые всхлипывания. А вот нас не слышит он точно. Нет, нет, я не верю, это обман! Эй, мальчик!

Синт резко провёл рукой по спешащим на камыши рекам и сунул палец в рот. Лицо у него вытянулось и, без того очень овальное, стало ещё овальнее.

– Блеф... – прошептал он и упал на колени.

– Что с тобой? О чём ты?

– Н-нет… Бола… Готера... Разве могут быть слёзы сладкими? И не просто сладкими, а обжигающе-сладкими, не приторными, а именно сладкими, но с дикой силой…

– Хочешь сказать, что у него сладкие слёзы? – задумчиво протянула Готера, протягивая руку, которую Синт просто не видел, смотря раскрытыми глазами вдаль. – Я верю.

– Сама попробуй! Это нельзя понять, не попробовав!

– У меня сладкие слёзы. Но это не значит, что можно так невежливо вытирать их, – мальчик поднял лицо с льющимися слезами, но глаза не были наполнены никаким страданием, они строго и неприветливо смотрели на пришедших, обыкновенные бледные глаза.

Бола почему-то ожидала таких же сияющих глаз, как у Готеры. – Кто вы? Что вам понадобилось около заброшенного озера? Почему ты меня называл плаксой? Да, ты, который сейчас с таким ужасом смотрит вдаль!

– Слёзы… не могут быть сладкими!

– Да что ты говоришь! Слёзы могут быть любых вкусов и размеров, любых цветов и запахов. Не говори о том, чего не знаешь.

– Как ты смеешь так разговаривать со старшими! Плакса! Нытик! Размазня!

– Гляди-ко! Что это ты на меня обзываешься? Неужели я, по-твоему, такой жалкий? Не всегда слёзы признак слабости, знаешь ли.

– Малявка! Уважай старших! Чтоб тебя!..

– Но в твоём случае, кажется, так.

Синт плакал, опустив голову почти на самую сырую землю около озера и ежесекундно всхлипывая.

– Почему он плачет? – поражённая Бола, до этого апатично наблюдавшая за пейзажем, обернулась к мальчику. – Чем ты его довёл?..

– Я? Ничем. Он сам виноват, полез, куда не надо. Кто его просил мои слёзы пробовать? Если хочешь, тоже попробуй, тогда поймёшь. И ты, ясноглазая, тоже попробуй.

– Да это же ненормально – пробовать чужие слёзы!

– Если слёзы необычные, то ничего. Я пробовал, мне нравилось. Но ваши слёзы обыкновенные, и их скучно пробовать. Вот, – он подхватил падающую слезинку Ячапа, слизнул её и поморщился, – солёная. Ну и убогость!

– Дай свои слёзы. Я хочу понять.

– Да пожалуйста. Держи, – мальчик протянул Готере слёзы. – Приятного аппетита, ясноглазая. Смотри, не подавись.

– Готера! Что ты делаешь! Глупости какие-то!

Но пока Бола восклицала, её сестра выпила их. Лицо у неё не вытянулось, но глаза блеснули ярче обычного, а потом погасли настолько, что почти перестали быть яркими.

Готера тоже упала на колени около Синта и теперь смотрела вдаль, пока, впрочем, не плача.

– Осталась ты, – мальчик повернулся к возмущённой Боле. – Ну, будешь брать слёзы?

– Ты им за яд дал!

– Не яд. Обыкновенные слёзы. Только мои.

– Что значит – мои?

– Ну… Можно сказать – индивидуальные.

– Кто ты?! Как ты можешь говорить так спокойно, продолжая плакать? Почему в твоих глазах нет ни капли муки, которую испытывают люди, когда плачут?!

– А вы-то кто? Честное слово, ты спрашиваешь так, будто ты у себя дома. Вы имеете наглость приходить без спроса, вести себя как вздумается и ещё задавать вопросы? Ты не находишь это чересчур? Вас сюда не приглашали. Зачем вы здесь?

– Просто вот она увидела тебя вчера у этого озера и окликнула, а ты убежал. Сегодня мы… ну, меня заставили прийти, я не хотела, а этим двоим, было интересно. Они хотели узнать о тебе побольше.

– Сожалею, но вчера здесь был не я. Я бы никогда не убежал, если бы меня окликнули. Это Пити был, солёнослезный. Но, ты не думай, что у него слёзы просто солёные. Они такие же, как вода в Океане, морские.

– В Океане? А где он? Нам в школе рассказывали про Океан, но ведь никто не знает, где он!

– А? Не знают? Что за ерунда? Океан там, где мы его представим. Только надо уметь представлять.

Бола замерла. Подобные слова не вязались со школьной программой. Как Океан может быть в представление? Получается, люди просто не могут его увидеть? Они… так слабы: ведь даже этот чересчур странный мальчик со сладкими слезами говорит так легко о том, что взрослые люди не могут решить столько веков?

Мальчик зевнул, поправил неровно текущие слёзы и принялся собирать ладонями воду из озера. Готера говорила тоже самое, но в её словах чувствовалась слабость плачущего мальчика, того Пити, а слёзы этого выражали яркую силу.

Мальчик ещё раз повернулся к Боле, досадливо покачал головой: видно, она ему мешала. Готера и Синт рыдали на земле, и эти рыдания тоже дёргали мальчика, он постоянно выравнивал текущие криво слёзы. Слёзы мерно окутывали собой камыши, и не одна из капель не упала на землю.

– Ну, и долго ты собираешься здесь стоять? Забирай своих приятелей и уходи. Мне надоело поправлять реки и дёргаться каждую секунду. Тебе, как я понял, от меня ничего не надо, так уходи.

– Но они хотели у тебя спросить! Ты их даже не выслушал!

– Они мне дали сказать? Этот парень-грубиян без спросу до меня дотронулся и всячески оскорблял, а девушка только слёзы попросила! Отстаньте, наконец, от меня! Надоело ваше присутствие!

Слеза скатилась с выбранного маршрута и упала на землю.

– Нет, ну надо же… – Мальчик досадливо покачал головой. – Совсем довели…Ты, не стой так близко! А то тебя эта упавшая слеза захватит! Через полчаса стоять на этом месте станет фактически безопасно, а сейчас отойди!

– О чём ты? – Бола машинально отступила. – Что опасно? Стоять там, где упала…твоя слеза?! Что за абсурд?

– У меня не обычные слёзы, а свои. Если ты встанешь на это место, то будешь рыдать, как они вот. Падение на землю всё только усилит.

– Верни их в обратное состояние, слышишь! Почему они должны так страдать?

– Потому что они сами этого захотели, – мальчик зевнул и повернулся к озеру. – Не стоит здесь торчать так долго, не зачем тебе, да и им тоже сюда было приходить. Забирай их и уходи, я сколько могу говорить об этом!

Хруст камышей заставил их обоих обернуться. Сзади стоял Ячап с новым выпуском «Серого Солнца» под мышкой и мигал глазами на мальчика.

– Бола... А ты что здесь делаешь? И… что это? Что с ними? А ты кто?

– Новый гость, да? Почему сегодня так много гостей, не объясните? Ты зачем пришёл?

– Что значит зачем? Мальчик, почему ты плачешь?

– Опять снова да здорова! Я уже слышал это сегодня!

– Вообще-то, так с взрослыми не разговаривают. Ты уже не маленький, надо учиться быть вежливым!.. Хочешь журнал почитать?

– Журнал? Ну, положи, потом почитаю. О чём?

– О Восходе! Новейшие данные, захватывающие душу факты, интереснейшие истории! Не оторвёшься!

– Кажется, это твоя любимая тема.

– К изменению Мира должен быть готов каждый!

– К изменению? Вот как?

– Да, к изменению! И этот журнал позволяет приготовиться! Почитай, увидишь!

– Самореклама…Ты их знаешь?

– Да, но мне не понятно. Прежде всего, что они тут делают? И почему ведут себя…так странно?

– А, по своей же глупости.

– Ячап! Ты знаешь его? Если нет, то почему так свободно говоришь?

– О, тут всё просто. Я помню себя в его возрасте – тогда мне дико хотелось поговорить с кем-то. И сейчас я исполняю свою подростково-детскую мечту: поговорить с думающим и понимающим взрослым!

– Но здесь что-то не так, это не простой мальчик, да и тебя он не считает думающим и понимающим! Его слёзы сладкие, и это из-за них Готера и Синт плачут!

– Плакать из-за слёз? У тебя дурные шутки, Бола!

– Шутки? Но это не шутки! Мальчик, скажи что-нибудь, из-за тебя весь спор!

– Как вы мне надоели, шумные незваные гости! Может, помолчите! Я не могу работать в таком шуме! Вы мне весь ритм сбиваете! Может, мне вас слезами полить, чтоб вам не до разговоров стало? Я уже три слезы уронил мимо цели!

– О, милые угрозы! Какая ностальгия! Я тоже так угрожал когда-то!

– Нечасто от тебя услышишь подобные слова. Это редкость.

– Да, ты права, я редко думаю о прошлом. Мне почему-то даже тяжело о нём думать. Даже само слово «прошлое» для меня обозначает некоторую тяжесть.

– И такое от тебя нечасто услышишь.

– Просто я вспомнил свои милые угрозы такого же рода.

– Милые? – мальчик обернулся. – Вы считаете мои угрозы милыми? Какие неосторожные. Знаете что? Уходите. Я действительно не могу работать нормально рядом с шумом.

Ветер поднялся и смёл потоки слёз на землю. Камыши вздрогнули, как будто перебой в слезах причинил им боль.

Несколько слёз упало на плечо Ячапу, и он грохнулся даже не на землю, а в озеро, глубокое и чёрное, окружённое со всех сторон вечной темнотой.

– Сам и виноват, – фыркнул мальчик, возобновляя обмелевшие слёзные реки. – Пускай теперь выкручивается. А ты за ним не хочешь? Что на меня скалишься, как будто тигр саблезубый, голодный, холодный, необыкновенно замёрший? Забирай их всех и уходи. Незачем вам знать ничего.

– Что значит «незачем»? – Готера, ещё вытирая слёзы, встала с колен. – Я пришла за тобой. Я хотела спросить, почему ты плачешь. Пошли с нами в город. Здесь тебе наверняка одиноко и холодно.

У нас есть вкусная еда, игрушки, книжки, игры и смех. Наверное, твои слёзы станут не такими ужасно-сладкими, причиняющими необыкновенную боль случайным прохожим, а обыкновенными, солёными.

Это будет более спокойным, ведь твои слёзы такие из-за твоих страданий, верно? Мы дадим тебе свет, ты будешь смеяться, как все дети. Я Готера. А как зовут тебя?

– Готера, да? Какая ты добренькая. Прямо сентиментальная тетечка в розовой панамочке. Может, ещё и конфетку предложишь? На кой мне шут твои предложения? Мои слёзы - это мой мир, и как ты смеешь говорить об их смешивании с другими? Ты, чьи слёзы совершенно обыкновенны?

Значит, ты случайная прохожая, да? Как бы не так: случайные прохожие не мешают так, как мешаете вы. А что до холода, то холодно скорее ему.

– Ячап!

– Его зовут Ячап? Тоже добренький, журнальчик предложил. А тебя как, невредимая? – он повернулся к Боле. – Ты единственная, кто цел остался.

– Не твое дело!

– И то верно, нечего всякому имя называть. Но ты меня порядком измотала своим разговором, может, имя назовёшь всё-таки?

– Я Бола!

– Ясно. Твоё имя мне слово «боль» напомнило. Они случайно не однокоренные?

– Кто ты? – воскликнула Готера так громко, что на неё почти с ужасом оглянулись все присутствующие, даже не оклемавшиеся Ячап и Синт. Только мальчик смотрел с раздражённым недоумением. – Кто ты? Почему ты так жесток и холоден? Почему у тебя нет ни капли сердца и теплоты?

Ты не человек! Ты что-то страшное и непонятное! Люди так себя не ведут! Что ты делаешь со всеми нами? Твои слёзы ужасны, они как прокляты, ведь такого ужаса нельзя вообразить! Сначала я думала, что тебе плохо, и из-за этого у тебя такие слёзы, но теперь вижу, что нет! Ты непонятное чудовище Темноты! Почему вчера ты так испугался и убежал, а сегодня ужасен?

– Вчера? Я уже сказал ей… Боле, что это был не я, а Пити, напарник мой малолетний и пугливый. Сегодня я дежурю и уж точно никуда не убегу. Но ты оскорбила, страшно оскорбила меня. Ты назвала мои слёзы ужасными и проклятыми. Как ты смеешь бросаться подобными высказываниями перед незнакомыми людьми?

Я понимаю твоё разочарование, ты хотела встретиться с сопливым новичком, который бы снова сбежал от неизмеримо любопытных прохожих, но оскорблять неизвестный тебе чужой мир слишком жестоко.

Ты назвала жестоким меня, но разве ты не жестока в своих словах? Я не сделал ничего, чтобы назвать меня жестоким. Я терплю ваше присутствия, ваши грубые и наивные высказывания, я не заставлял никого страдать из-за моих слёз, вы этого захотели сами.

С какой же стороны я жесток? Неужели можно называть меня так лишь из-за того, что я не похож на вас и мне смешны ваши предложения?

– Смешны? Я старалась тебе помочь! Я старалась, чтобы ты перестал плакать и улыбался!

– Ты сильная. Смогла так быстро очухаться, когда они всё ещё рыдают, ясноглазая. У нас тоже есть такой мальчик, он меня на год младше и у него глаза рыжие. Не светло- карие, как часто говорят, а именно рыжие.

Все говорят, что у него огненные глаза, но на самом деле он боится огня. Тебе бы хорошо с ним познакомиться, думаю, вы поймёте друг друга. Несмотря на твои жестокие слова, ты мне нравишься. Твоя жестокость идёт от желания помочь и непонимания, что твоя помощь не нужна, ясноглазая.

– Ты мне тоже нравишься. И твои речи умны. Они наполнены неизвестным мне смыслом. Как тебя зовут?

– Хорошо. Я скажу. Но назови мне имена этих двух, которые до сих пор встать не могут. Второго, предложившего мне журнал…да, его имя называлось, но я забыл. Что-то на «я» было.

– Ячап, это Ячап, а тот Синт.

– Ха! Тот, который меня слабым и плаксой назвал, а сам до сих пор рыдает! Неужели они так на него подействовали?.. Ячапа можно понять, он позже пришёл, но этот…

– Синт не плохой, только уж слишком энергичный.

– И заносчивый... О, уже вечер. Вам домой не пора? У меня в восемь часов отдых начинается, новая смена приходит. Лучше, чтобы вы ушли сейчас.

– Ты так и не назвал своё имя.

– Меня зовут Давид. До скорых встреч. Ну что смотрите? Уходите, а то я на самом деле могу покалечить вас своими слезами, и даже тебя, ясноглазая. Я думал, ты не скоро очнёшься, но я в тебе ошибся.

– Стой! – Бола перегородила дорогу хотящему уйти к озеру Давиду. – Ты, конечно, может, и необычно рассуждаешь, но какое ты имеешь право так снисходительно с нами говорить?

Почему ты думаешь, что лучше нас? Неужели из-за того только, что у нас обыкновенные слёзы? Ты не прав! Мы тоже самобытные и имеем свой мир, пусть и не выраженный в слезах!

– Что ж ты кричишь о своём Мире на всё озеро, Бола? Молчи. И уходи со всеми.

– Да, нам пора. Прощай, Давид. Но я думаю, мы встретимся, – Готера кивнула и помогла встать приходящим в себя Синту и Ячапу. – Я надеюсь, мы тебе не слишком помешали? Твоя работа состоит в том, чтобы не дать этим камышам лишиться слёз?

– Уходите, – сказал в который раз Давид, и в этот глаз его глаза сверкнули обильнейшими слезами. Готера, ведя под руки не очнувшихся, пошла по едва освещённой дороге от озера.

Бола хотела заметить Давиду, что он так и не ответил на её вопрос, но не стала. Обильные слёзы не сулили ничего хорошего. Она слышала, как Давид прошептал им вслед: «Вот глупые! Какие неразумные посетители! Разве можно так доверять странным незнакомцам? Наверно, совершенно не читали страшных сказок по вечерам в детские годы».

Бола подумала, что это может значить, но так и не пришла к разумному выводу.

Глава 5

Глава пятая.

Улыбчивый Мир, наполненный слезами.

Ветер спорил с рассерженными чёрными Тучами. Он только что сказал им, что серые Тучи гораздо веселее и красивее, и теперь чёрные поджимали губы и досадливо рассказывали о своей красоте.

Хотя они и считали, что Ветер ведёт себя как последний грубиян, но сказать ему об этом не решались, боясь потерять такого привлекательного гостя.

Мир, вышедшей из спальной, заспанный и думающей о смутном будущем довольно туманно, кивнул замершему на полуслове Ветру и оглянувшимся тучам и пошёл умывать полузакрытые глаза. Умываясь, он улыбался наступившему дню, которого почему-то видел прекрасной феей на раскрывающемся цветке времени.

Мир пытался вспомнить неясный сон, и от его неясности в глубине ощущений рождался образ нового года, который странным образом напоминал этот день.

Но новый год давно прошёл, а вот изменение предстояло, и довольно скоро, так что Мир попытался представить его новым годом, но не смог и чисто по-детски начал ронять слёзы в фиолетовый рукомойник, получивший такой цвет из-за старания добрых люстр, хотящих сделать начало дня для Мира приятным и весёлым.

Но расстраивался Мир недолго: ему просто не дали как следует расстроиться. В дверь постучали, Ветер, снова замерев на самом важном полуслове, раздраженно пошёл открывать дверь.

Пока он открывал, Тучи решали, стоит ли с ним продолжать общаться или бросить его и поискать новых, более приятных и не менее симпатичных поклонников.

Но в Ветер многие из них были по-настоящему влюблены и находили хоть и очень заносчиво-грубым, но милым и обаятельным, поэтому и решили остаться под его дуновением.

Ветер открыл дверь и в ещё большем, но на самом деле напускном раздражении замер перед порогом.

Улыбающийся горькой на вкус улыбкой мальчик принялся несвязанно здороваться, не решаясь переступить загороженный Ветром порог. Потом сбивчиво объяснил, что должен видеть Мир.

– Ну Мир, так Мир, – пожал плечами Ветер. — Хорошо, что не пришел раньше: он только что проснулся.

И, всё ещё с некоторой недоверчивостью поглядывая на мальчика, дал пройти, отклонившись порывом в сторону необсуждённых проблем с уже заболтавшимися о другом Тучами.

Мальчик прошёл, аккуратно закрыл за собой дверь и направился прямиком к вытирающемуся ароматным полотенце – подарком Темноты – Миру, не переставая растерянно и широко улыбаться.

Мир принял его не так хмуро, как Ветер, но тоже немного насторожился и подпёр кулаками только что вымытый подбородок.

– Я… я из «Организации Слёз», как Вы, наверное, поняли. То, что случилось вчера… нас заметили! Это не вина Давида! Но… люди верят Восходу! Они газеты про него читают... Это правда!.. У меня сообщение... От Давида и Наоя…

Разбойники Зимы южных районов протестуют против Восхода! Они бояться смерти Зимы вследствие этого… Вас просят принять меры... Пожалуйста, поговорите с Зимой! И ещё… с началом нового дня Вас! Не сердитесь на Давида, пожалуйста! Атап сказал, что он очень терпеливый!

Я… прошу Вас, можно мне сегодня пропустить смену! Я очень хочу погулять по городу! Мне жаль, что я такой новенький и слабый, я уже поговорил насчёт этого с Атапом, но он не разрешил, поэтому я прошу Вас! Умоляю! Я всегда мечтал погулять по тому городу!

– Ну конечно, я понимаю, – зевнул немного невыспавшийся Мир. – Гуляй, по какому хочешь. Сейчас я тебе напишу разрешение. Тебя ведь Пити зовут, да? Ты новенький?

– В прошлую пятницу в должность вступил только, но я обязательно буду стараться!

– Я верю,- Мир ещё раз зевнул. – Надо больше спать.

– Ах, но вы и так сегодня хорошо поспали! – воскликнула какая-то из Туч. – Вам надо меньше расстраиваться по поводу…

Она наткнулась взглядом на мальчика и замолчала.

– Нет, не говорите так! – запахло морской пеной, из глаз Пити полетели в разные стороны капли, очень похожие на брызги в Океане. – Мы не сделаем плохо вам! Мы не убиваем вас, мы просто изменяем! Вы можете возразить, что это одно и то же, но ведь изменение не смерть! Надо меняться, чтобы не стать стоячей водой! Подобно водопаду, мы должны течь, мы должны меняться!

– Да причём тут вода! - пожал плечами Ветер. – Я к воде никакого отношения не имею.

– Но ведь Ветер, который не дует, это не ветер, а душный воздух, мешающий дышать! – Повернулся к Ветру Пити. Ветер вздохнул острый запах Океана, улыбнулся и кивнул.

Мальчик попрощался и поклонился всем, прежде чем выйти, а когда выходил, бесшумно закрыл дверь.

– Он просто образцовый ребёнок! – восклицали тучи. – В аккуратности, вежливости и скромности выражается его обаяние! Когда он вырастит, от девушек отбоя не будет!

– Если, конечно, эти самые девушки его не задавят – фыркнул Ветер, облокачиваясь на дверь, из-за чего она немного закачалась, непривыкшая к таким сильным порывам.

– А Вы заметили,- обратился он к Миру, – даже плача так горько, он не переставал улыбаться своей странной улыбкой. Ни у одного представителя «Организации Слёз» нет ни такой улыбки, ни такого поведения. Он немного странный, но ничего, как Вы думаете?

Мир кивнул и погрузился в мысли наступившего дня, который он вообразил себе феей на прекрасном цветке времени, уже раскрытом – ведь скоро полдень.

***

Бола встретила полдень в школе, со спешно и бессильно идущими уроками. Ученики шумели ещё сильнее, чем вчера, учителя разговаривали друг с другом о последних новостях и лишь изредка призывали к тишине. Бола сидела на исписанной пожеланиями о Восходе парте и слушала сбивающийся рассказ Синта.

– Знаешь, это просто ужасно! Я эту слезу ощутил внутри себя каким-то жарким костром, вокруг которого вместо дыма сладкий воздух!.. Жаль, что ты не пробовала! Нет, не пойми неправильно, но описать такое словами невозможно просто! И мне обидно, что ты одна не пострадала!

– Я в пекло не суюсь. Ты ведь сам виноват: зачем ты полез к Давиду?

– А он Давид? Дурацкое имечко!

– Нормальное имя.

– Ты его защищаешь, да? Он тебе понравился, верно, ведь? У, рёва несчастный!

– Ты плакал не меньше.

– А, так это я рёва?! Да если б ты попробовала, побольше меня ревела бы!

– А я и не говорю нечего, – пожала плечами Бола. – Не суетись так. Урок же идёт.

– Да какой урок! Все болтают! Даже учителя, и те учебники позабросили! А тот мальчишка точно ненормальный! Надо его врачам показать!

– Ты так кипятишься только потому, что уязвлён, – Готера оторвалась от безлюдной улице, на которую смотрела сквозь грязное стекло. Раньше его мыли каждую неделю, но сейчас явно не до этого стало: сияющее ожидание близкого Восхода ослепило стекло незамеченностью. – Ведь мы все видели, как ты там рыдал. Но и я тоже рыдала, и Ячап на слёзы не скупился.

– А Ячап сегодня не вышел из дому, потому что не мог показаться всем с таким лицом!

– А у тебя, думаешь, лицо лучше?

– И у тебя тоже! Но… стыдно! Я очнулся позже всех! Даже Ячап раньше меня очухался и домой своими силами пришёл! А ведь он в озеро упал ещё, тяжело было в мокрой одежде идти! Я и одежду сухую имел, и раньше всех слезинку слизнул, а дома, в своей постели глаза открыл! И ещё час потом успокоиться не мог!

– Ну, и я, честно говоря, тоскливо себя чувствовала вечером. Даже уснуть не могла, всё ходила и ходила по комнате. Наверно, Боле мешала.

– Нет, ничуть. У меня сон крепкий.

– Трусиха! Что ж ты со всеми не попробовала слёзы?! Почему мы должны страдать, а ты нет!?

– Синт, успокойся. Это не трусость, а очень разумная осторожность.

– Я не хочу травиться. Мало ли, что у него за слёзы!

– Я всю ночь не спал! Заснул под рассвет!

– Оно и видно. У тебя чёрные круги под глазами.

– И вместо того, чтобы выспаться, я должен был тащиться незнамо зачем в школу! Ну скажите, для чего я встал в такую рань? Уроков нет и быть не может! Восход отменил их раз и навсегда!

– Восход приведёт новые уроки, и не факт, что они будут легче старых. А пока можно радоваться бесконечной свободе и смене дней.

– Пока в одно прекрасное утро их не разорвёт серый рассвет. О нём так много говорят, что это совершенно естественно - хотеть его увидеть, но мне, честно говоря, не хочется. Я благословил его, я хочу найти новое место в новом Мире, я до вчерашнего дня думал о себе как о сильном человеке, но оказалось наоборот! Я слабак! Нет, не надо на меня так смотреть, в глубине души вы думаете также! Я не знаю, чем можно это объяснить, но мне и сейчас тошно вспоминать о том костре и тех минутах! Каким я, наверно, жалким выглядел! Только что обвинял в распущенности, и вдруг сам!..

– Не думай о себе так. Ячап даже не вышел на работу, и мысли у него, должно быть, тоже не весёлые.

– Я вас заверяю, вы не виноваты. У Давида слёзы всегда такие. Я тоже попадал под их влияние и знаю, что это такое, – мальчик с чуть горьковатой улыбкой стоял, облокачиваясь на парту и разглядывая класс. – Я знакомый Давида, так что не удивляйтесь, что я о нём так говорю.

– Ты… – протянула Готера, тоже вглядываясь в мальчика. – Я тебя где-то недавно видела. Совершенно недавно, просто как будто секунду назад.

– Ну, я не знаю, где Вы меня могли видеть... Ой! Нет!

– Что «нет»? Ты вспомнил?

– Н-нет. Я вас не знаю.

– Точно знаешь, раз так закричал. Говори, когда мы виделись?

– Да не знаю я! Я… правда, не знаю!

– Странный мальчик, – Синт повертел в руках ненужную тетрадку, которую в прошедшие четыре урока успел в порывах досады изрисовать плачущими человечками, очень похожими на Давида. – Слушай, а это не тот мальчик, который всю эту кашу заварил? Не тот, которого ты в воскресенье видела?

– Молодец, Синт. Ты прочитал мои смутные мысли. Это точно он. Почему же ты утверждаешь, что мы не встречались? Разве хорошо старших обманывать?

– Из-за тебя мы к этому озеру и пошли! Столько я потерпел там, мальчонок! Почему ты тогда убежал, а? Если б ты остался, ничего бы этого не было! Я бы не встретил того ненормального!

– Нет! – мальчик отступил на шаг назад и чуть не упал, споткнувшись о неровности паркета. – Не называйте так Давида! Он очень терпеливый! Он самый терпеливый среди нас! Если бы другой дежурил в этот день, он бы вас так просто не отпустил! Он бы своими слезами память стер, да вы бы из больницы нескоро вышли б! Вы же Давиду работать мешали! А он вас терпел и нечего особенного не сделал! Даже сказал, что вы ему нравитесь, и на ваши оскорбления не обратил такого уж внимания!

Атап так удивился, ведь это он заменял Давида, столько ему всего наговорил! Зачем вы пришли? Без вас у нас новостей немало! Атапа хотят заменить новым руководителем, с разбойниками Зимы проблемы! А вы… Вы! Вы лезете, куда не надо! У вас уроки уже отменили, радуйтесь временем перед переменами! Неужели вам нечего делать? Пожалуйста, оставьте нас в покое! Я не хочу проблем!

Он горько заплакал на исписанную парту. Синт недоуменно чесал затылок, Бола качала головой и смотрела в окно, размышляя, когда же это жалкое подобие уроков закончиться и их отпустят домой.

Но они должны были отсиживать эти часы: это хоть немного поддерживало старый мир, не давало ему разрушиться окончательно и сгореть раньше времени в похожем на описанный Синтом костре.

Готера что-то старательно обдумывала и готовилась ответить многословной речью. Бола сравнила её с оратором и чуть улыбнулась в загрязнённое забвением стекло.

Мальчик ждал ответа с напряжённым вниманием, не вытирая слёз, что совершенно вывело из себя Синта. Он даже не собрал, уже, впрочем, ненужный портфель и вышел. Готера вздохнула и начала.

– Среди нас, говоришь? Атапа хотят заменить? Проблемы с разбойниками Зимы? У вас организация, что ли? Кто вы? Я знаю только одно: Давид плакал специально, потому что это его работа.

Своими слезами он что-то поддерживал. У тебя необычные слёзы, у него необычные слёзы, и тоже наверняка имеют свою силу. Что будет, если их попробовать, не знаешь? Я думаю, мы тоже заплачем. Или засмеёмся, очень у тебя улыбка странная.

Давид сказал, что его слёзы – это его мир, и страшно оскорбился на мои слова. Он пренебрежительно относился к нам, потому что у нас обыкновенные слёзы, с таким презрением смотрел на Синта, обозвавшего его плаксой…

– Да потому что Синт не понимает! Как он смеет обзываться, не понимая, не разобравшись!

– Согласна. Кто такой Атап, Пити? Тебя зовут Пити, да? Почему ты тогда убежал? Ты ведь бросил работу.

– Я очень, очень испугался. Ты окликнула меня так неожиданно. Зачем ты испортила мой первый рабочий день? Знаешь, как меня ругали? Я так готовился к этому дню…Ты всё испортилааааа!!!

– Не думаю, что хотела тебе что-то портить. Но мне жаль. Я так была поражена твоими слезами, что заплакала. Мне показались они такими трогательными. Я хотела узнать о тебе больше, поэтому и столкнулась с Давидом, который оказался совершенно другим человеком.

– Разве он вас так уж обидел?!

– Он назвал тебя…сопливым новичком, пугливым и малолетним. В то время как ты о нём так хорошо отзываешься…

– Правда? Но ты не должна была говорить мне такое. Лучше бы он сам мне сказал. Да, он меня называет так часто. И все меня называют так часто. Теперь. После того, как я бросил работу и убежал. Камыши обсохли, про… ну, у нас были несказанные проблемы. Поэтому Атапа и хотят заменить другим руководителем. По слухам, тот имеет жженые слёзы и сжигает ими несогласных с его взглядами.

– Я сломала тебе жизнь… – чуть слышно прошептала Готера, склоняясь над партой. – Я сломала тебе жизнь… Из-за того, что я так неосторожно вмешалась… Я не думала, что я могу этим что-то испортить… Я сломала тебе жизнь…

– Готера, хватит! Прекрати! – Бола яростно тряхнула её за плечи. – Перестань чушь нести! Никому ты ничего не сломала! Если он не может держать себя в руках, это его проблемы! На твоём месте мог оказаться любой другой прохожий! Что и не говори, а мальчик, плачущий над камышами около старого озера выглядит странно, ты не находишь? Не стоит винить во всех несчастьях Мира себя. А то станешь такими же, как они.

Они ведь очень странные! У них на самом деле организация, и причём не на уровне обычных, вроде «Поддержка школьной дисциплины» или «Спасём люстры родного края». Их уровень выше, и потому я чувствую страх. Это что-то, что мы не должны знать, но о чём узнали в каком-то бреду или чудовищном сне после тяжёлого дня! Те, кто плачут ТАКИМИ слезами, не могут быть обыкновенными людьми. Более того, они, может, и не люди…

– Откуда… – Пити с диким ужасом смотрел на неё, даже не плача широко раскрытыми глазами. – Откуда тебе это известно?! Как ты догадалась?

– Я и не догадывалась. Ты сам всё мне рассказал. В твоей речи всё звучало очень чётко. Атап возглавляет вашу шайку, да? У него тоже необычные слёзы?

– Не шайку!.. Не шайку… невредимая. Ты та, кто не попробовал слёз Давида. Он говорил о вас мельком и не мне, но я понял. Тебя зовут… Боль.

– Какая Боль? Бола!

– Как похоже. Ну и имя.

– Грубиян! Пити звучит не лучше!

– Пити несёт смысл, связанный с Океаном, дыхание которого есть в моих слезах. Пити - так называют бурых чаек, вечно летающих над его волнами в поисках смысла и вечных рыб на морской пене.

– И у всех в вашей организации имена имеют смысл, связанный с их слезами?

– Нет… я единственный.

– Как красиво, – Готера подняла голову с парты. – Многое говорили об Океане, но это лучшее, что я слышала. Никогда не думала, что Океан такой. Такой, каким ты выразил его в своих словах. Я хочу тоже узнать о вашей организации, также как и Бола.

– Разве я хочу узнать?! Я наоборот говорю в это не соваться!

– Помолчи, пожалуйста. Я никогда не чувствовала такого. Это единение с Океаном. Спорят, долгие века люди спорят: где он? Где Океан, о котором написано столько легенд? А мне кажется сейчас, что он везде. Там, где мы можем его представить.

Бола вздрогнула. То же самое сказал Давид, когда она единственная смогла не потеряться от его слёз. Но Готера сама пришла к этому высказыванию. Как она догадалась?

– Стой! Почему Давид сказал то же самое?

– Давид? – Пити улыбнулся и пожал плечами. – То же самое сказал бы любой из нас. Мы считаем это правдой, и мне странно, что твоя подруга сказала это сама.

– Считаете правдой? Значит, это неправда?

– Нет, почему же. Но всё может быть.

– Как называется ваша организация? – спросила Бола, беря ручку. Она спросила это скорее от желания что-то записать в пустующей так долго тетради, чем от желания узнать. На самом деле узнавать было страшно.

– Нет! Я вам не скажу! Это же нельзя разглашать!

– Но мы и так знаем о вас очень много. Что плохого нам это сказать, чайка вечного Океана? Кстати, меня зовут Готера, я не представилась ещё.

– Готера! Зачем ты ему называешь себя! И что за организация рёв? Против правительства идут.

– Синт, это вообще не про политику. Зачем ты вернулся, лучше бы шёл домой спать. И я говорю: лучше оставьте эту тему, перестаньте выпытывать сведенья.

– Ты говоришь таким языком, что поневоле в переворот поверишь.

– Оставьте эту тему!

– Она права! – Пити встал из-за парты. – Не надо. Вам сотрут память и сломают, по-настоящему сломают жизнь. Я ухожу. Вообще-то, я просто хотел прогуляться по городу и не ожидал вас встретить. Мне жаль, что так получилось. Бола права. Забудьте обо всём. Пока.

– Не уходи! – Готера тоже поднялась, с вытянутым и растерянным лицом. – Я не хочу о тебе забывать. Я не хочу забывать о Давиде. Если Бола хочет, пускай забывает, а я не хочу. Расскажи про Атапа. Какие у него слёзы? Он ведь старше вас, да? Наверно, приятный юноша.

– Атапу почти сорок лет. Он очень…Я не должен! Я и так совершил преступление! Я рассказал вам то, что не один из «слёзников» никогда бы не произнёс! А я случайно, в разговоре, за милой беседой! Я… подлежу смертной казне. Я виноват перед всеми, но перед вами больше всего, т.к. я вскружил такие юные и светлые мысли своими жестокими, непонятными словами…Я забыл.

– Что забыл? – Синт безостановочно хлопал газами. – Забыл нам что-то сообщить?

– Я же говорю, что не должен сообщать! Я забыл, что дальше в «Книге для чтения».

– Какой «Книге для чтения»?

– Не мешайте! Я вспоминаю!.. «Книга для чтения Организации Слёз и прочих вздохов неживой грусти, но в народе просто «Организация Слёз». Книга не должна нарушать гармонию Мира тех, кто читает, она должна давать им тепло своими скрытыми в переплёте слезами.

Итак, первая глава посвящена нераспространению среди живущих в данном Мире знаний об Организации. Жестокие меры ожидают нарушившего закон».

Это меня! Понятно теперь, чем вы Давиду вредили! Но он, в отличие от меня, не раскрыл ничего!

«Он причинит страшную боль всей Организации Слёз. Эта боль разольётся по просторам Океана и станет его частью. Но то, что стало частью Океана, уже не может считаться болью, это просто его часть, длинная, бесконечная и неопределённая, как и сам Океан.

Полное его название звучит по-другому. Раньше его называли Океаном Светлого Ветра во время Мировых Неурядиц. Но сейчас говорят просто Океан, подразумевая то продолжение, утерянное в веках. Но потом…» Потом… в общем, потом… Я не помню! Я забыл! Но я же помнил всю эту главу наизусть! Почему я забыл!?

– Организация Слёз? – протянула Бола. – Это звучит, я согласна. Но нам всё равно не надо узнавать об этом!

– Что поделаешь, узнали, – Синт неаккуратно махнул рукой и попал по парте. – Что сделано, не воротишь.

– А красивый у них устав. Как про Океан сказано! Немного сентиментально, но это такая сильная сентиментальность!

– А? Устав? – Пити перестал вспоминать. – Какой устав? Это не устав, а «Книга для чтения». «Книга для чтения» рассказывает про взгляды на Океан и объясняет происхождение «Организации Слёз» согласно этим взглядам. Но это очень схематичные слова о книге. На самом деле она о чём-то другом, её главный смысл живёт между строк, как цветок в незаметной расщелине Мира. Я её раньше местами наизусть знал, когда ещё в Организацию не вступил, но сейчас забыл, как видите…С-стоп.… Это как?.. Я вам...

– Да, правильно, всё рассказал, – улыбнулась Готера. – И этим прибавил ещё одну часть Океану. Жаль, что вашей Организации Слёз была причинена боль, но ничего не поделаешь. Большое спасибо. Не за то, что рассказал даже, а за то, что встретился нам и убежал тогда от моего отклика.

И за слёзы тоже спасибо. Хоть они не такие, как у вас, это тоже только мои слёзы, выражающие мой мир. У них нет необыкновенных свойств, удушающей сладости или биения Океана, но я люблю их такими.

В них моя тоска, мои надежды и желания. Я люблю свой мир и свои слёзы. Если они исчезнут, я лишусь части себя. Они необходимы мне, как серые тучи месяцу серых туч, как Зиме нескончаемые снега, пот взрослых, смех детей и неизменная боль, как Темноте её бесконечные праздничные наряды и празднование Пятниц в шумном весёлом баре вместе со знакомыми и незнакомыми Тучами, они необходимы мне, как Восход людям, разучившимся жить без этого слова. Старый Мир уже разрушен, новый не пришёл, людей держит только Восход, само это слово, горячее и манящее к свету. Я люблю мои слёзы, как и моё сердце.

– Ты не совсем права. Мир не разрушен. Он просто находиться в изменении, перетекая водой из одного состояния в другое. Но он жив, и мы тоже живы в нём. Знаешь, я не думал, что кто-то здесь может сказать такое. Я поговорю с Атапом. Он принет тебя в нашу Организацию после таких слов. Ты и так знаешь слишком много, почему бы ни вступить? Мне пора. За всё спасибо.

Он выбежал из класса, улыбаясь во весь рот явно горькой улыбкой. Но горечь не превращала её в гримасу, а делала ещё лучезарней.

– Он улыбчивый мир, – Готера повернулась к Боле и Синту. – Улыбчивый Мир, наполненный слезами.

Глава 6

Глава шестая

Смешные слёзы в безветренную погоду

– Ты что делаешь? Это безумие! Готера, это просто бред!

– Что бред? – Готера с недоумением оглянулась на Синта. – Я иду домой вместе со всеми. Нас отпустили, что ты стоишь посреди пустого класса?

– Да он не об этом, – Бола со скукой шедшего дня вытирала окно. За ним, полным памяти о прошлых чистых днях, шумели голоса бывших школьников, наполненные Восходом до самых тихих звуков. – Синт об Организации Слёз. Пити предложил тебе вступить.…Эта история мне напоминает сюжет фантастического романа или глупых газетных сказок. Ты вступишь?

– Это невозможно. Мальчик ещё слишком молод и не знает нравы взрослых. Если он действительно расскажет о нас этому Атапу, то мы, скорее всего, обречены.

– Что ты имеешь в виду?!

– Нам могут стереть память, или что-нибудь похуже…

– То есть, нас убьют!

– Синт, не сгущай краски. Я не знаю. Что за человек этот Атап?

– Человек?! Они не люди!

– Может быть... А кто они?

– Чудовища Темноты, разрушающие Мир своими отравленными слезами!

– Нет, это уже смешно! Действительно, получается как в газетах. Они злодеи, а мы спасаем от них Мир. Ха!

– Это уже не смешно! Бола! Перестань! Что такого весёлого? Мы в чрезвычайном положении!

– Правда, такое ощущение, что мы персонажи романа. Сильные и непобедимые на словах и в непонятно какой книге, а на деле глупые и слабые червячки, мешающие дышать корням сильным.

– Уничижающее сравнение.

– Это она про меня! Про мои обильные слёзы! Она считает меня слабым! Верно, Бола?! Ты это про меня, что я только на словах силён! Если нас не убьют и даже если убьют, я тебе всё равно дам напоследок их слизнуть! Целое ведро принесу! Будешь за моё здоровье пить! Хотя, если мы погибнем, пить станет не за что! Но ты всё равно выпьешь, что бы знала, что это такое, что бы ни унижала меня!

– Что с тобой? И в мыслях не было.

– Ты сам себя пытаешься оправдать, поэтому тебе и мерещатся повсюду оскорбления, – Готера вышла из класса.

– Куда ты? Мы не договорили! Я не параноик! Бола, идём! Почему она такое сказала?

– Да потому что это правда. Перестань переживать из-за этого.

– Тебе не понять!

– Сейчас есть более важные проблемы, чем твои комплексы. Хотя они были у тебя и раньше. Если бы их не было, ты бы не стал обзывать Давида плаксой, хвастаться своим поведением в его возрасте и тем более лезть без спроса.

– Да что ты обо мне знаешь? Я всегда был сдержанным мальчиком, припомни!

– Да, но когда тебя однажды перед девочками старшие мальчишки назвали слабым, ты заплакал.

– Н-не помню такого. Ты что-то путаешь. Я, правда, не плакал тогда.

– Именно плакал. Ладно, забудь об этом. Будем считать, что кулаками отомстил им за это и выступил супергероем.

– Так и было!

– Да пожалуйста!

– О чём вы? Разве не хотите домой? – Готера вернулась и внимательно вглядывалась в обоих. – Странно, что вы не спешите. Я думала, приятно возвращаться домой и знать, что уроков не задано, что сегодня только вторник и можно отдыхать. Разве вы не об этом мечтали во дни тяжёлых домашних заданий?

– Ну не такой же ценой! Не ценой прежнего Мира!

– В самые страшные дни уроков вы готовы были заплатить такую цену.

– А ты?

– Да, верно. И я то же. Другое было время, мы ждали ночи, чтобы закрыть глаза и не думать об уроках. Мы открывали глаза с мыслью о бесконечных домашних заданиях, которые нам ещё предстоит решить в течение всего дня.

Неразличимое время было, каждый день становился неразличим с самого начала в череде школы, и мы ждали завтра, потому что только оно могло привести нас к пятнице, где можно перевести измученный дух и расправить согнутые крылья, вычистить загрязнённые суетой перья.

– Говори за себя! Я вообще не делал уроки, целые дни по улицам носился, а потом списывал на переменах!

– Я делала уроки. Конечно, не так яростно и страстно, как Бола, но делала. Тебе наверняка понятны мои слова, Бола. Именно тебе, не кому-то ещё. Ты делала уроки все часы дня, и даже во сне, наверно, тебе снились одни и те же домашние, ты и во сне не отдыхала от уроков.

– Откуда ты взяла это?

– А что, неправда?

– Правда, правда. Всё-то ты знаешь.

– Просто у тебя по утрам было такое лицо, что я всё понимала.

– Это намёк на мою несдержанность?

– У тебя такие же проблемы, как и у Синта. Тоже волнуешься по поводу своей слабости и силы.

– Хм, ты права. Вспоминаю эти дни как сон, сказку об ожидание завтра и как бесконечную легенду обо мне среди учебников.

– Примерно также. В такие времена и ждут счастливого завтра. Когда люди счастливы, они не слишком думают о будущем или же думают со страхом, потому что будущее может отнять у них это счастье, как игрушку у заигравшегося ребёнка.

– Примерно с таким и чувствами я встречаю воскресение.

– Ты права, воскресение разрушает привычный мир выходных, но я воспринимаю его как обновление и стремление к будущей пятнице. Если наступает воскресение, я готовлюсь к встречи новых выходных. Желание их встретить достаточно, чтобы прожить следующею неделю.

– Я не знала, что ты мыслишь так похоже. Ты мне казалась пустой и глупой, халатно относящейся к учёбе и к домашним заданиям. Но наши мысли, оказывается, в это время ходили так близко друг к другу, и очень странно, что они не столкнулись.

– В то время для нас не было ветра, призывающего отдохнуть, стояла жаркая безветренная погода.

– В наших душах.

– Да, в наших душах. Мы плакали над уроками…

– Стой! Разве и ты плакала?

– Конечно, но не так заметно, как ты.

– Ещё один упрёк моей несдержанности и, что скрывать, плаксивости. Нехорошо.

– Ты не плакса. Просто твоя боль была заметнее моей. Неверно, наши слёзы казались смешными другим, тому же Синту, например.

– И не только Синту, не только ученикам, но учителям, вот что обиднее всего!

– Смех непонимания не обиден, хорошо, что это не слёзы. Когда люди плачут, смотря на тебя, а не смеются над твоей непохожестью, это гораздо страшнее.

– Наверно. Не с чем сравнивать... А где Синт?

– Он исчез. Может, устал слушать наши разговоры? Он никогда не был прилежным учеником.

– Он учится лучше меня. А ведь я знаю, что Синт учёбе времени почти не уделяет! Списывает, умеет быстро соображать и учить за секунду. И при этом такой неугомонный и считающий школу помехой жизни.

– Вы обо мне? Спасибо! Не знал, что получу такой комплимент!

– Где ты пропадал?

– Сбежал от ваших скучных разговоров на главную площадь, купил сока из холодной травы. У нас хороший на неё урожай за эти дни, но состав изменился.

А Ячап на работу вышел. У них сейчас обеденный перерыв кончается, газеты продаёт об изменении состава. Выглядит чуть получше меня, кстати. И улыбается больше. Будто ничего вчера не было.

– Опять ты о своём. Народу много на площади?

– Ученики всё гуляют. Вы наговорились? Пошли уже куда-нибудь.

– Да, сейчас. Просто я не думала, что Готера мыслит так похоже.

– Я тоже поняла тебя, Бола. Мне кажется, что сейчас впервые за многие годы я смогла что-то понять в тебе.

– Вы ладите неплохо. Я рад, что у вас такие чудесные отношения, прямо любовь с первого взгляда. Но факт остаётся фактом: это вы причинили нам боль.

Пити думает, что я приму вас к себе, вернее, одну только, Готеру. Что бы она ни говорила, это странно. Очень странно, что вы встретили двоих из нашей Организации. Никто из вас не должен был встречать и одного, но вы наткнулись на двух. Кажется, ещё один, которого видел Давид, среди вас отсутствует. Вроде бы, Ячап его имя. Мы найдём.

Перед ними стоял немолодой человек с равнодушно-усталыми глазами. Усталости в них было совсем немного, а вот безразличности через край. Она плескалась на белках глаз, из-за чего они напоминали неподвижную океанскую пену.

– Вы… Вы… – Готера искала нужное слово, но не находила среди застывшей памяти. Вид пришедшего вселял неуверенность. Синт окрысился и вцепился в доску забора пришкольного участка. Бола, тоже наблюдавшая на это с неодобрением, но пассивным и апатичным, договорила за Готеру.

– Атап. Тот самый, про которого рассказывал Пити и которому хотел посоветовать кандидатуру Готеры. Но вы её однозначно не примете.

– Ты Бола. А ты…представься!

–А вы какое право имеете мне приказывать? Мы незнакомы даже!

– Не груби.

–А я и не грублю! Но не разговаривайте со мной в таком тоне!

– Какой экспрессивный малый. Но я всё равно прошу назвать своё имя.

– Обойдётесь, дяденька. Как-нибудь и без моего имени проживёте со своей никудышной Организацией сопляков, которые и умеют только цветочки вместо водички слёзками поливать. Рёвы-коровы недоенные!

– Синт! Это грубо.

– А вы мне не учительницы, что бы меня учить вежливости!.. Простите. Я погорячился с вами. Но не с ним!

– Интересно… Какой невежливый.

– Таким уж уродился, господин хороший, не судите строго мою бедную головушку!

– Строго не посужу. С дураков и спрос такой.

– Я не дурак! За собой и следите!

– Я слежу, Синт. Нормальный человек не будет бросаться с оскорблениями на того, кто ему не нравится. Но из рассказа Давида я вижу, что это у тебя в привычку вошло.

– А я не обязан извиняться. Ваша Организация мою жизнь поломала, и я вас всех любить после этого должен? Вы там не люди, а чудовища Темноты!

– Поработай над собой, парень. Не будь грубияном, и люди к тебе потянуться.

– К вам это не относится, вы не человек!

– Синт! Немедленно перестань! Хватит ерунду нести! Ты действительно закомплексованный грубиян!

– Не понимаю, как с таким характером ты можешь лучше меня учиться.

– А тебе обидно, да? Я ухитряюсь, поверь мне, Бола! Я так часто хожу над пропастью, что мои нервы закалились до предела!

– Что-то не видно. Если учесть, что это пропасть с кипящей лавой, то они наверняка расплавились, и ты не можешь держать себя в руках.

– Могу! Я держусь сколько времени, и уже устал!

– Похоже на правду.

– Дайте мне хоть напоследок погрубить!

– Напоследок? – Атап повертел в руках отломленную детскими пальцами, неумело оторванную веточку куста. – Хочешь сказать, я вас уничтожу?

– Ага, конечно, другого я и не жду, так что дайте мне, наконец, не сдерживаться!

– А ты хоть сдерживался до этого?

– А то нет? Ты не знаешь меня, Готера! И Бола не знает! Я сам не знаю себя!

– У меня аналогично.

– И я себя не знаю. Не переживай так из-за этого.

– Как же так выходит, что мы сами себя не знаем!?

– Говорю же, не переживай. Всё нормально. Ты очень нервный.

– Это всё, наверно, из-за прошедшей Зимы, которая уже не добра к нам, как прежде.

– Вы меня жалеете: так говорите заботливого. Так или нет?

– Да я сама не знаю. Возможно, и не то совершенно. Может, я через эти слова себя жалею, ты не думал?

– Я тебе нечего не скажу. Я не такая, чтобы жалеть. Но может, раз я себя не знаю, то и жалела, не замечая этого.

– Ну и ну.…Такие необнадёживающие ответы… Что мне на них сказать?

– Лучше молчи, может, поймёшь что-нибудь.

– Зачем вы вторглись туда, куда не следует? – Голос Атапа внезапно зазвучал так громко, что все вздрогнули. – Пити тоже виноват, я согласен, и он будет наказан. С него всё началось, с его испуга, из-за которого работа была брошена. Но и Готера тоже не святая здесь. По моим сведениям, это ты привела всех тех троих на озеро.

– Да, верно. Мне было очень интересно.

– Значит, ты сознательно стремилась узнать больше?

– Сознательно.

– Нет, стойте, я не понял, это что, суд?

– Если тебе так хочется, то да.

– Вы не имеете права нас судить! Мы не сделали ничего плохого! Мало ли кто что знает?

– Подумай лучше о своих правах. И ещё: я не разговариваю с теми, кто не умеет себя вести, – он повернулся к Готере вплотную, почти исключив из поля зрения Синта и Болу. – Зачем ты хотела узнать о Пити?

– Я не знала тогда, что он Пити. Просто мальчик плакал над камышами, это было очень странно, я так почувствовала его слёзы, что заплакала.

– Зачем ты ему рассказываешь такое?!

– Помолчи. Продолжай, Готера.

– После этого мне захотелось узнать сильнее о том, что произвело такое впечатление на меня.

– Ты думала, что твои знания будут такого рода?

– Я не ожидала ничего сверхъестественного, поверьте. Я думала… что этот мальчик заблудился, у него произошло что-то плохое и ему требуется помощь.

– Вот так просто хотела помочь незнакомому человеку?

– Да говорят же вам, он её поразил! Ты точно не человек, раз таких вещей не понимаешь! Плакса-вакса-гуталин, на носу солёный блин! Вместо сахара соль добавил! Ха!

– По крайней мере, не горелый. Ты притащила с собой своих друзей. Зачем? Одна боялась идти?

– Мне казалось, с ними я сумею понять что-то большее, чем без них. Бола не хотела идти, но я попросила, а Синт был согласен…

– А Ячап? По сведениям Давида, он появился позже.

– Да, он, верно, просто гулял там. Мы не с ним не договаривались о встрече.

– Знаете, – Бола вышла вперёд, так, чтобы Атап её видел. – Что бы мы ни сделали, вы не можете нас убить или стереть память.

– Хочешь поговорить о своих правах, как и твой друг? Неужели вы и в самом деле думаете, что с вами кто-то будет нянчиться и уговаривать поклясться и держать всё в секрете? На это нет времени, да проблем и без этого хватает.

– Да, да!- Синт энергично закивал головой. – Я слышал, вас убрать хотят, и поставить на ваше место нового, такого всего из себя, вроде… с перцовыми слезами.

– Со жжёными. Вам Пити и это рассказал? Какой нахал. Новенький, а столько проблем доставляет. Не стоило его брать.

– О, да! Он вам всю карьеру испортил! Здорово!

– Глупый. Фасмин с вами бы и говорить не стал.

– Фасмин это тот самый, со жжёными слезами?

– Да. Что вы мне предлагаете? Я не могу вас отпустить. Благодаря Пити «Организация Слёз» опозорена, есть мнения о лишении её звания организации. Стольким вы поломали жизнь своим любопытством. Если Организацию распустят, мы все останемся без работы. Вы говорите о своих правах как бунтовщики на митингах, и от этого ещё противнее.

– Мы не бунтовщики. Скажите… почему Пити Вам всё рассказал? Он же мог скрыть! Ничего бы не открылось!

– Не будь наивной. Ничего не скроешь. Всё стало б известно очень скоро.

– Пити не хотел этого. Он наоборот хотел сохранить тайну, но ненароком всегда проговаривался. Он не нахал, и ему очень больно, что всё так вышло. Давид говорил о нём не лучшими словами, другие, наверно, тоже поносили, а теперь вы назвали его проблемным.

Он очень хороший мальчик, у него прекрасные слёзы, он всех вас старается защищать, хоть вы все так к нему относитесь.

– Пити не мученик. Не надо его канонизировать. К нему все относились нормально и очень даже доброжелательно, пока он не смалодушничал. Даже если он и хотел как лучше, он подвёл нас всех. Разве мы ему не доверяли? От него и правда много проблем.

– Вы так жестоки со своими подчиненными! Плохой руководитель!

– Как ты смеешь меня осуждать, когда сам не был руководителем? Что ты хочешь от меня?

– Отпустите нас и прекратите судить, как вздумается! Тайное общество тут устроили, ничего прямо и узнать нельзя! Разве мы виноваты, что про вас знаем? Не стоило быть такими заметными!

– Он прав. Отпустите нас всех и Готеру тоже. Вы ведь её не возьмёте к себе?

– В ясноглазых недостатка не имею. Но её высказывание о слезах интересно, возможно, она и имеет скрытую силу. Хотя стоит ли проверять?

– Вы хотите убить человека, не проверяя? Что вы хотите проверить? Кто вы вообще такие? Мы знаем о вас на самом деле не так уж и много, и самое главное, что мы о вас знаем: вы не люди. Все остальные знания прикладные к этому. Оставьте нас. Давайте забудем о том, что видели и слышали друг друга.

– Громкие слова, маленькая Боль. Хоть тебя и зовут Бола, эти два слова так похожи. Ни вы, ни я не сумеем ничего забыть без посторонней помощи. Я могу молчать, но вам я не верю. Ты выступаешь против насилия.

– И я тоже!

– И тот невоспитанный. Но знаешь, твой отказ от насилия может привести к ещё большим жертвам, чем само насилие, и в конце концов им и обернуться.

Мне сказали, что ты единственная осталась невредимой и не слизнула слёзы Давида. Значит, ты не слишком понимаешь, о чём говоришь. Не слишком понимаешь, почему вы просто так не сможете забыть это. Я покажу тебе.

– Что покажете? – Синт в предчувствии недоброго отбежал настолько, что скрылся из виду. Готера нахмурилась, но не отошла. Бола ощущала смутную надвигающуюся опасность и не знала, что ей делать.

Убежать она почему-то не могла. Не то чтобы ноги не слушались её, просто Бола боялась отдать им команду бежать, боялась ещё сильнее, чем самой надвигающейся опасности.

Атап втянул воздух, выдохнул его, закрыл и открыл глаза. Через секунду потекли слёзы, но не такие реки, как у Давида во время работы, а тоненькие ручейки, стекающие на руки.

Бола не успела понять, когда эти слёзы оказались размазанными на её щеках холодными пальцами, и когда она их машинально слизнула.

Зато ясно помнился ужас, возникший после этого, ужас оттого, что она все-таки попробовала слёзы, всё-таки не избежала печальной участи других. Бола и не знала, что так боялась пробовать слёзы, что так гордилась своей невредимостью. Но это удивление очень скоро померкло, так же как и страх.

Она стояла посреди какого-то поля. Жаркий, душный воздух душил горло, совершенно чёрное небо и никаких люстр. Но всё время откуда-то звучал смех, непонятный и очень пугающий.

Бола хотела спросить, кто здесь смеётся, но тут поняла, что это она. Это она издаёт совершенно неуместные в такой ситуации звуки. С нарастающей тревогой Бола решила перестать смеяться и думать здраво о том, как отсюда выбраться, но почему-то знала совершенно точно, что ничего не удастся.

От этого на сердце стало холоднее, а смех, как назло, усилился. Дышать с каждым разом становилось всё труднее; свежего воздуха не поступало, как будто она находилась не на открытом пространстве, а в душном помещение.

Наконец Бола поняла, чего здесь совершенно не хватает: ветра. Погода среди кромешной тьмы стояла просто безветренная, от того, наверно, и было душно. Ещё Бола нашла ручеёк с пресной водой, очень вкусной, но забирающей силы у того, кто её пьёт. Наверно, эти силы шли на обогрев воздуха, потому что он становился всё более жарким.

Бола не понимала, как отсюда выйти, её собственный смех причинял дикие неудобства, переходящие в боль. Она не знала, когда начала смеяться и помнила только две вещи: здесь душно и надо найти выход.

Вдруг к её смеху примешался смех ещё кого-то, звучащий на других нотках и выражающий другое и слаженный по другому принципу, чем её.

Это была Готера. Она хотела произнести что-то, но смех не дал совершенно ничего. Тогда Готера подошла к Боле и протянула руку.

Бола подняла на неё глаза и прочитала такое же желание выйти отсюда, какое было и у неё, во взгляде Готеры. Но взгляд был другим, и одинаковое желание в этом другом взгляде тоже становилось немного другим.

Об этом Бола и думала довольно спутано, давая руку Готере. Потом… эти мысли исчезли в душном воздухе, как и само их существование там.

Бола немного приоткрыла глаза, неповоротливые и легкие до непривычности. Расплывчатый профиль Готеры вдали о чём-то говорил с профилем другого человека, в котором Бола через несколько минут воспоминаний с трудом узнала Атапа.

Она попробовала услышать их разговор, но слишком лёгкие глаза закрылись. Сначала Бола испугалась, что снова провалиться в душную долину, но потом просто ничего не помнила.

События, произошедшие до этого, мерно текли в памяти, и ей казалось, что вокруг течёт река из этих событий. Но сами события мало что значили в этом потоке, их всегда сопровождали её мысли, чувства, желания и отношение.

Бола смутно видела своё отношение к событиям, и вокруг него множество других интерпретаций этого, порой совершенно разных, порой очень схожих, различающихся лишь одним или двумя словами.

– Привет, как самочувствие? Сама очнёшься или водичкой полить? Нравится теперешнее состояние?

На ехидный голос Бола открыла глаза ещё раз. Синт, довольный, с широчайшей улыбкой на пол-лица, пил сок из дешёвой соломки.

Готера стояла рядом с менее довольным видом, похожая на смятую бурей траву, никем не поддержанную и потому прижатую к земле до лучших времён.

– Что вы здесь делаете? Сколько времени прошло? А, да, почему я лежу?

– Нет, это не интересно, – Синт зевнул и закружился на месте. – Я думал, ты спросишь: «Где я? Кто я?» и тому подобное. Но ты начала с нас. Мы здесь тебя приводим в чувство, после того как ты вкусила слёзы Его Величества Атапа, короля-мучителя. Ты долго была без сознания, должен отметить. Так же, как я примерно.

– Ясно… – Бола медленно поднялась. Всё сразу встало на свои места. – Где он?

– Ты о ненаглядном короле-то? Он ушёл. Поговорил с Готерой и ушёл. О чём они говорили, я не знаю, далеко был, но спорили - это точно. Кажется, счёт не в нашу пользу: сама видишь, Готера чем-то подавлена.

Но странное дело: я далеко убежал, плохо оттуда видал, но вы не плакали. Вы странно смеялись. Смех у вас был как в страшном романе, ненормальный, что ли. И не капли слёз! Мне обидно, вы смеетесь, а я нюни распускаю? Почему вы не плакали? Это же больно! В том костре гореть, я имею в виду…

– Это были другие слёзы, Синт. Они не вызывали такой реакции, как вчера. Но поверь: нам не было весело.

– Да это пострашнее слёз! Мы смеялись по какому-то глупому принуждению! Нас смех не слушался нас совершенно. А ещё там была духота страшная. Нечем дышать совершенно. Я встретила Готеру, мы взялись за руки и вышли.

– Да, благодаря этому. Эта равнина мне напомнила наш разговор о днях учёбы. Правда, похоже? И безветренность, и смех. Всё как мы вспоминали, но с совершенно другой точки зрения. Помнишь, там текло что-то наподобие реки…

– Реки? Это был ручеёк. Ручеёк с пресной водой, отнимающей силы.

– Это пресная вода и есть слёзы Атапа. Если помнишь, они не солёные. Вот такой эффект вызывают. Атап сказал, что их ещё называют «смешными слезами» за тот ненормальный смех. Я вспомнила те дни при его словах…

– Я видела ваши профили, когда очнулась в первый раз.

– Да, и мы…

– А зачем ты сунулась ещё раз пить слёзы? Разве ты не знаешь, что от этого бывает? Я вот, например, убежал. И я считаю, что поступил правильно. Не хочу испытывать вчерашнее заново! Не каждый же день посвящать такому!

– Я хотела сравнить его слёзы со слезами Давида.

– Ну, и как? Какие приятнее на вкус?

– Они совершенно разные. Сравнивать так, как хочешь ты, совершенно невозможно.

– Невозможно?

– Нет, ну можно конечно как-то сравнить, но маловероятно, что такое сравнение даст тебе понятие о тех слезах. Поэтому я не хочу.

– Так трудно?

– Господи, Синт! – Бола в раздражении соскребла со школьного забора старую краску. – Если тебе это и в самом деле так интересно, то не надо было убегать! Остался бы и сравнил. И если тебе до сих пор позарез надо узнать, просто крайне необходимо, то отыщи где-нибудь Атапа и попроси несколько слезинок. Уверена, что он не пожадничает.

– Какие мы нервные и раздражённые. А я так волновался, даже водой облить хотел. И вот благодарность! Не надо перед Восходом быть грубыми.

– Грубыми? – Готера улыбнулась, и напряжённость на лице от этого только усилилась и затвердела, как остывшая лава. – Ты весь день поносил Атапа на чём свет стоит, не знаю, как ты его не называл только. Тогда почему о Восходе не думал?

– Да потому, что он к нам.… Не нравится он мне. И вообще, я себя вёл прилично! И обзывался тоже!

– Не всеми бранными словами назвал, разве что.…Перестань смешить меня, а то я не сумею остановиться.

– А что случилось?

– Новости на самом деле не слишком приятные. Нам хотят либо стереть память, либо изолировать от людей, исключив из памяти этого города. Как будто мы в нём не жили.

– В какой-то страшной книге я читал похожее.

– Да, но теперь это наша жизнь.

– И он… не послушал тебя?

– А что я могла ему предложить? Не вашими же с Синтом словами его упрашивать.

– А чем это плохи наши слова?

– Слишком громкие и неестественные.

– Ну, знаешь ли!

— Но дело не в этом. Они не могут нас оставить в покое. Мы узнали многое и не можем забыть. Не думаю, что кто-то из нас сумеет забыть эти мгновения, когда мы проваливались куда-то. Даже если мы и поклянемся забыть это, и никогда больше их не встретим, то не сможем жить нормально.

– Я смогу! Я не хочу ничего забывать или уходить из города! Поверните время вспять, чтобы я смог всё исправить!

– Они предлагают крайний выход: гибель…

– С-серьёзно.

– Да, мы точно влипли. В какое-то непроходимое болото. И за каким шутом нас в него занесло?

– Ладно, пошли домой. Сейчас Атап у Ячапа. С ним разбирается. Кстати, уже поздний вечер. Пошли по домам, где нас наверняка ждут ничего не подозревающие родители.

Всё решиться завтра, наша уже незавидная участь. Простите моё любопытство: это оно вас всех в это втянуло. Я сама тоже попытаюсь его простить, но в результатах не уверена.

Пошли домой. Здесь холодно находиться наедине с такими холодными мыслями. Они напоминают застывшие в корке льда мороженое, на вид сладкое, а на вкус горькое и дурманящее своей быстротечностью. Пошли отсюда.

Усиливающейся Ветер думал о весёлом дне, который хотел устроить завтра, о весёлом бесконечном дне, напоминающем невидимую пока Пятницу.

Но этот день портили бесконечные проблемы уходящего мерным тиканьем часов сегодняшнего.

– «Организация Слёз», «Организация Слёз», – твердил Ветер, дёргая за вылезшие гвозди доски забора. – И как такое могло приключиться с такой знаменитой организацией? Не первый ведь год работы. Я не хочу особого шума. Пускай люди просто обо всём забудут. Думаю, Мир согласится.

Глава 7

Глава седьмая

Среда коренных изменений в неизвестную сторону

Бола чертила на обложке тетради неизвестно для чего кривые линии. Она не знала ни времени, ни происходящего вокруг. Постоянно, среди других впечатлений, возникали картины душной долины.

Это было немного страшно, но Боле казалось, что легче вспоминать, чем думать о будущем. Сегодняшний день может оказаться последним в их жизни. Если сотрут память, тоже не будет ничего хорошего.

«Но, наверно, все-таки придётся забыть. Будет плохо, если это забвение повлияет на способность запоминать… Нет, я ничего не смогу забыть. Какие странные слёзы. Готера такая странная: ну зачем надо было их ещё глотать? Нет, это не больно, я не уронила ни одной слезы, но лучше рыдать навзрыд, чем так смеяться. Какие жестокие слёзы. Зачем он дал их мне? И почему я не убежала?»

– Размышляешь? Заснуть не получается? – Готера попыталась войти осторожно, но заскрипевшая дверь не пропустила её незаметно. – Я перед сном к тебе решила зайти. Нравятся слёзы Атапа?

– Нет! Что здесь может нравиться?

– Это сильные слёзы. Я тут подумала и мне кажется: они гораздо сильнее слёз Давида.

– Даже не пробоя его слёз, я могу подтвердить это. Ведь Атап старше! Он не мальчик.

– Но и Давид не новорождённый младенец. Они на самом деле очень самобытные. Теперь я понимаю, какой дурой была, предлагая Давиду сменить слёзы. И как я его обидела…

– Не говори ерунды! Это уже не важно, понимаешь, не важно! Я не хочу лишаться памяти! Пускай она и ужасна, пускай на словах я говорю, что рада бы забыть те минуты в ужасной душной стране, но на самом деле я не хочу этого! Я не хочу забывать.

– Я тоже. Если я забуду, я забуду свои слова насчёт слёз, и это будет огромнейшей потерей, я не хочу терять те слова.

– Аааа! Готера! Если нам сотрут память, ты не сможешь уже осознать этой потери! Это уже будешь в какой-то мере не ты!

– Я знала, что ты умна. Я понимаю это. И я придумала план.

– План? Что за ребячество?

– Нет, нет, ты не хочешь даже послушать! Это и в самом деле может сработать! Я хочу договориться со своими слезами. Я верю, у них тоже есть сила!

– То есть, ты тоже чудовище. Как мило, – под окном стояли Ячап и Синт. – Девочки, спускайтесь к нам! Мы всё обсудим в саду!

– Лучше сами поднимайтесь и послушайте мой план!

– У нас свой план! Гораздо более осуществимый, чем твой!

– Синт! Ты опять грубишь!

– И судишь обо всём, не дослушав.

– Спасибо, Бола.

– Но мне тоже он кажется неосуществимым. Как такое возможно? У тебя человеческие солёные слёзы, не выдумывай ничего.

– Я могу сделать их сильными! Я быстро прихожу в себя, разве не помните, и нормально чувствую себя.

– А я нет. Голова после смеха кружиться как-то. Но Готера!

– Не возомни о себе ничего! У нас целых два плана! Одевайтесь и спускайтесь быстрее!

Ночь не была холодной, но Ветер сделал её довольно прохладной неистовым дуновением своих мыслей. Все эти мысли были об отдыхе, и поэтому Темнота, стирая их с лица ночи, удручённо качала головой и про себя жаловалась на неугомонность Ветра, мешающего ей наслаждаться теплом месяца серых туч.

Правда, серых туч на небе не было, но Темнота вдыхала тепло и млела в своих новых нарядах. Мир спал на её веранде, но в этот раз без снов и очень спокойно.

Чёрные тучи делили между собой позавчерашний коктейль Дождя и жаловались на просроченность. Дождь выглядывал из дома и предлагал новый коктейль, но тучи цедили из соломки старый и про себя восхищались необычностью вкуса и запаха. Темнота, не желая раздражаться, с радостью разглядывала новые наряды и собирала вокруг себя всё больше тепла ночи.

Но около дома Болы и Готеры господствовал Ветер. Он сорвал и подслушал первые слова Синта, подержал их, потом отпустил, махнул на всё рукой и улетел мечтать в другое место.

Ему хотелось чудес и света, несмотря на отсутствие пятницы, и он искал их и в своих холодных ветреных мечтах, и в спящей округе города. Так ничего и не найдя, он машинально заснул, не желая просыпаться в новом рабочем дне, заполненном заботами и работой.

Конечно, он знал, что всё равно проснётся и с нарастающей тоской примется за необходимую работу. И от того сны, которые он видел в своих ветреных мечтах, становились такими радужными, но в своём корне повседневными. Радужность окружала их плотной мишурой, но за ней не скрывалось ничего страшного, просто обычные дни.

– Ветер утих вроде, – Синт прижал руки ко рту, а потом резко отнял. – Я придумал план. Но он…

– Да, очень банален! – Ячап нервно перебил. – Слушайте! Ко мне он тоже приходил. Я Атапа имею в виду. Пренеприятный парень! Я таких ещё не видел!

– Вот видите! Ячапу он тоже не понравился!

– И что? Мы знаем, что он к тебе тоже приходил. Дальше-то что

– Я выследил, куда он пошёл потом! Он вышел их города по главной дороге, А потом свернул направо! Дальше… ну, дальше я ничего не помню. Очнулся около озера. Того самого, где мальчишку встретил, который меня в холодную оводу бросил! Неприятный, как и тот, сегодняшний парень!

– Парень? Он тебя лет на двадцать старше.

– Тогда папаша! Какие вы все вежливые!

– Да это они сейчас такими стали, раньше тоже грубили, похлеще нас, так что не обращай внимания! Они теперь только одергивать горазды, хватку потеряли!

– Мы отвлеклись от темы. Ячап, продолжай. Что из того, что ты видел, по какой он дороге из города уходил?

– Может, нам его выследить и в плен взять? Как заложника. Нам тогда ничего не сделают… Что? Нет? Почему вы так все смотрите на меня?

– Да потому что это смешно!

– Смешно и неосуществимо!

– Но… он так силён?

– Уж догадался. Ты его слёзы пробовал?

– Нет. Он мне предложил, но я больше не хочу. Я теми слезами сыт по горло.

– У него другие слёзы. Но не думай, что приятнее слёз Давида. Ладно, что ты хотел сказать, Синт?

– Я предлагаю побег. Мы сбежим из города с узелками на плечах в неизвестное странствие, спасаясь от злобных пиратов!.. Ну, как?

– Фантастика. Никогда не встречала и грубияна, и романтика одновременно. Если с нами всё будет хорошо, что наверняка уже невозможно, напиши книгу об этом. Мы с радостью прочитаем.

– Что? Так мой план всего лишь сказка? А твой лучше что ли?! Сама и пиши книги свои со своим планом, я их все скуплю! Если, конечно, сумею!

– Да я не сомневаюсь, господин романтик! Вы только мечтать умеете!

– Да кто б говорил! У самой план - абсурднее некуда!

– А что за план?

– Я сумела почувствовать свои слёзы. Я верю, что у них есть сила. Пускай не такая грандиозная, как у Атапа или у Давида, не такая прекрасная, как у Пити, но все-таки сила. Если так, я сумею вытащить её наружу и не дать сделать с нами что-либо.

– Но ты тогда станешь такими же, как и они! Поэтому такое невозможно.

– Вы не верите в меня? Но почему? Разве я не сильная?

– Если посмотреть, и глаза очень яркие.

– Эти чудовища назвали её «ясноглазая»! А меня за мои редкие волосы никто не называет как-то подобно!

– Что ж тебя, ясноволосый звать? Ну, если ты хочешь.

– Это абсурд! Волосы не бывают ясными! Это на кличку похоже! А, да, Бола! Ты уже не невредимая! Поздравляю!

–Только сейчас заметил?

– Нет, ну мы опять отвлеклись от темы! Если подумать, времени не так уж и много. Сейчас… уже около пяти!

– Как?!

– А вот так.

– И сегодня снова идти в школу! Можно прогулять, ведь делать там всё равно нечего!?

– Если сможешь заснуть, то наверное. Я не могу, например. Даже мой любимый, самый первый выпуск «Серого Солнца» успокоиться не помогает. Хотите почитать? Вам поможет. Наверно... Почему вы опять на меня так смотрите?

– Да потому что сейчас не до твоего журнала! Что делать будем?

– Главное без паники. Это первое и основное правило поведения при ЧП!

– Не вовремя ты вспомнила ОБЖ, Бола! Не надо засыпать других школьными знаниями, а то они почувствуют себя неуютно!

– Это ты про себя? Хоть ты и учишься лучше меня, когда необходимость в знаниях миновала, ты забываешь их почти начисто!

– Но я могу вспомнить очень быстро, когда это вновь станет нужным!

– А не проще ли вообще не забывать?

– Ты не понимаешь! Не могу же я всё время думать о школе, как ты! Даже в такой момент ты говоришь о ней! Всю жизнь школе посвятила!

– Я не понимаю, о чём спор? Или у вас план прикинуться ненормальными и так избежать наказания? – Готера покачала головой и выхватила у Ячапа журнал. – Почитайте и успокойтесь. А я буду думать над своими слезами. Я хочу пробудить их силу, и эта мысль мне не кажется такой уж дикой. Я пошла домой. Безветренная погода меня угнетает, постоянно напоминает «Смешные слёзы». Если у кого появиться план, кричите. Но только не разбудите родителей. Не надо, чтобы им это стало известно. Тогда они тоже будут в опасности.

– Ну вот… – протянул Синт, вращая в руке журнал. – Ушла. Вот честное слово, будет спать. Вид у неё сонный. Бред какой-то несёт про силу своих слёз. Насколько помню, нормальные они.

– Но у нас нет другого плана.

– В смысле: нет? А наши с Ячапом? Они что, не считаются?

– Но мы не сумеем захватить Атапа в плен, это однозначно. Скорее, ему будет легче нас искать, если мы так поступим. А сбежать…

– Ну и что, что он банальный! Это не такой уж и плохой план, не надо его чернить!

– Даже если мы и сбежим их города, нас отыщут. Это бесполезно.

– Мой план бесполезный, да? Поносить-то всякий может! А свой почему не придумаешь? Все предложили свои планы, кроме тебя!

– Хорошо… дай подумать.

– Думай, думай! Это тебе не злорадствовать!

– Не ехидничай. Мой план тоже прост и банален»

– Интересно. И как он звучит? – Синт вытянул лицо и глаза, что напомнило Боле очень похожие выражение его лица, которое возникло после проглатывания слезы Давида. Но тогда на нём не было такой заинтересованной улыбки. – Рассказывай, рассказывай! А я уж покритикую!

– Ладно, слушай. Я предлагаю всё оставить, как есть, и ничего не предпринимать. Мы можем очень сильно усугубить ситуацию, что-то делая. Возможно, что-то произойдет, и мы останемся целы.

– Живы и невредимы! Нет, мне такое не подходит! Нельзя же ждать гибели молча! Глупый план! Хуже не придумаешь!

– Тоже мне, известный критик! А что мы можем сделать! В план Готеры я, по большому счёту, не верю, а в ваши и подавно!

– А свой предложить не можешь! Мозгов не хватает!

– Я не знаю, как нам спастись. Может, лучше просто затаиться и ждать?

– Нет, не лучше! Я не могу ждать! Меня изнутри жжёт! Я сидеть спокойно не могу! Надо что-то делать!!!

– Вот это и называется паникой. А кто-то ещё меня просил не вспоминать школьные правила.

– Но Бола, – Ячап подошёл поближе и забрал у Синта смятый в тревоге журнал. – Да, жаль, мой любимый выпуск… Я так любил его читать!

– Мы погибнем, и он тебе больше не понадобиться!

– Нет, какой паникёр. Такое говорить про журнал и меня.…И про нас всех.…Так, что я хотел сказать? А, конечно! Бола, я тоже не в восторге от твоего плана.

– Спасибо за такой изысканный комплимент. В жизни не слышала приятнее.

– Но я не хотел обидеть! Просто для меня невозможно ничего не делать! Я просто взорвусь! Сама мысль, что ты хоть что-то делаешь, даёт хоть и призрачную, но уверенность!

– Мне не нужны призрачные уверенности. На самом деле мы бессильны. Почему бы не признать это?

– Это же катастрофа! Мы совершенно потеряем себя, если так скажем! Но что же делать? Может, на самом деле сбежать?

– Говорю же, не поможет. Они найдут нас и загородом.

– Найдём. Без проблем. А Атапа вы в плен даже в самых своих чудесных снах не возьмёте. Просто рассмешили меня, ребята. Я чуть себя не выдал, когда услышал, – Давид, но уже без рек слёз, спустился с дерева. – Что, поражены? Я приставлен следить за вами.

Думал, вы спите давно и видите кошмарные сны про ваше кошмарное будущее, а вы план побега разрабатываете. В каком же вы состоянии вы будите утром, когда в школу пойдете? Наверное, на парте устроите спальню, а после школы мы за вас и возьмёмся.

О, и невредимая здесь. Правда, ты уже не невредимая после слёз Атапа. У него другие слёзы. Жаль, что ты мои не пробовала, маленькая Боль. Сравнила бы.

– А почему маленькая?

– Это ласкательное прилагательное в данном случае.

– Эти два слова не взаимодействуют друг с другом!

– Правда? Мне без разницы.

– А мне с разницей! Что ты здесь делаешь, плакса несчастная?

– А вот и наш грубиян. Наверно, тебя совсем не воспитали, раз ты грубишь всем и каждому.

– За собой следи!

– Кажется, ты примерно это и сказал Атапу, невоспитанный.

– Ты тоже воспитанием не блещешь! Следить за другими – это невоспитанность!

– Я не по своей воле здесь. И мне совсем не хочется по ночам шастать в спящем городе. Где ясноглазая? Она говорила более-менее нормальную теорию спасения. Но скажите ей, что такое маловероятно. Даже если она смогла ощутить свои слёзы, это ещё не значит, что они имеют силу. Но её версия ничего, мне даже интересно, что из этого выйдет.

– Что вы хотите с нами сделать?

– Ещё не решено окончательно. Но всё склоняется к тому, чтобы стереть вам память. Это, скорее всего, и произойдёт. Не придумывайте больше планов и ложитесь спать.

Маленькая Боль права: всё бесполезно. Вам не уйти. Эта версия самая логичная и правильная из всех.

– Но это просто глупый план!

– Твой план глуп, я согласен. Теперь пока. Передайте привет и мои мысли насчёт её затеи ясноглазой.

– Он исчез… – Синт обречённо опустил голову. – А я хотел с ним как следует расквитаться за прошлую бессонную ночь.

– И за эту неплохо б.

– Да, ты прав. Не одолжишь свой журнал? Я постараюсь с его помощью успокоиться.

– Нет, ты его и так помял! Совсем разорвёшь, когда паника снова начнётся.

– Я не паникёр! А если нас уже не спасти, то тебе он не понадобиться!

– Этот журнал не связан с «Организацией Слёз»! Эй! Подожди! Мне про эту Организацию рассказал Атап. А до этого я о ней не знал. Получается, я мог бы остаться в стороне, если бы не вы. Он думал, что вы мне всё рассказали, т.к. мы вместе Давида видели! Я мог бы жить спокойно! И вы бы могли жить спокойно! Если бы не Пити! Он всё усугубил!

– А сегодняшний день взрослеет. Назовём его средой коренных изменений.

– В неизвестною сторону! – выкрикнул Синт и круто повернулся к Ячапу. – Что ж, ты думаешь, мы тебя в это втянули? Спасибо, друг, за такое отношение!

– Да я не это хотел сказать! Я говорю, что Атап ошибся, а Пити всё усугубил! Вы обиделись?

– Нет, я ничуточки. Спать хочется. Пошли по домам.

– Жаль, что мы ошиблись, – Давид высунулся с дерева. – А то можно было тебя не втягивать. Но теперь уже всё решено. До новых встреч, которые едва ли будут вам приятны. Какую вы все-таки бучу устроили с помощью этого доходяги Пити! Ну, разве ему можно было проявлять такую неосторожность?

Ладно, видно, не мне судить. А то я уже вижу, как вы готовы сорваться новыми колкими замечаниями. Теперь пока. Я действительно здесь больше не задержусь.

– Он врёт! – Синт отчаянно бросился к дереву. – Вернись, врун несчастный! Я отомщу тебе! Не трусь, покажись! Я не приму твоего отчаянья, сладкослёзное чудовище! Эй, Ячап, давай на дерево слазаем и настигнем того парня! Будет знать, как непочтительно к старшим относится! Я не хочу из-за него пострадать! Как он смел нам попасться, только бы добраться до него! Эй! Ячап!

Синт обернулся. Он стоял один посреди пустующего сада. Ветер снова вернулся и с некоторым сожалением подписывал указ о забвение, одобренный Миром, Темнотой, страшно раздражённой холодом новых проблем в такой тёплой ночи и Атапом.

– Да, плохо остаться одному на пустынном дворе, – шептались появившиеся Серые Тучи, раздражая своим появлением привыкших к главному месту Чёрных.

Синт вздохнул, взял со скамьи забытый Ячапом первый выпуск «Серого Солнца» и пошёл домой, что было совершенно кстати: из новоприбывших Серых Туч пошёл Дождь, очень заспанный и невесёлый от этой новой нежданной работы.

Он показался Синту очень тоскливым и горестным, чем-то напоминающий его любимую мелодию:

Ты когда-то, наверно, проснёшься.

Это Ветер выводит послушно,

И наплыли чёрные коршуны

На мою чистейшую душу.

Только разве всё это правда?

Мы расстались давно и слишком.

Дождь сменился весёлым градом,

Что читает умные книжки.

Со мной что-то, конечно, будет,

Я не жду и боюсь немного,

Кто меня под Дождём не осудит,

Тот покажет мне скоро дорогу.

И она ли не будет ложна,

Когда я так боюсь оступиться?

Этот страх меня долго гложет

Самой острой и маленькой спицей.

Я его не совсем понимаю,

И боюсь себя почему-то.

Я украшу утро цветами,

Чтоб оно было светлое утро,

Чтобы Серые Тучи в нём светлым

Разукрасили небосвод,

Я боюсь под серьёзным Ветром

Ошибиться, идя вперёд.

Я боюсь своего пониманья

На косых пеленах из града,

Я боюсь, что утро с цветами

Громко крикнет: «Цветов не надо!»

И тогда я, наверно, вспомню,

Что те коршуны – мои мысли,

Из моей неизвестной боли,

На расплывчатых прошлых числах.

«Это была хорошая песня, – Синт машинально мял журнал в руках, забыв о ярости Ячапа за прошлую измятость. – И как она удивительно подходит к сложившейся ситуации! Но если нам сотрут воспоминания, смогу ли я слушать её как прежде? Изверги несчастные! Ну чем мы им так досадили? Что за секретность такая! Надо бежать, и всё равно, что другие этот план не одобрили! Надо продержаться до Восхода. Может, их Серое Солнце отпугнёт? Ну что ж я не сказал об этом всем! Я… обязательно… сбегу…»

Он хотел ещё о чём-то подумать, но уже беспокойно спал, сжимая в руках измусоленный журнал. Сон Синта не мог продолжаться долго: на часах было полседьмого.

***

В школе было шумно, как обычно. Бола, заснувшая только за пятнадцать минут до вставания, опоздала и клевала носом. Вдобавок ко всему, на третьем уроке началась подговка к Восходу, самый настоящий урок, на котором надо было записывать, отвечать, думать и учить по ходу занятия.

Синт, пришедший как раз к третьему уроку, с раздражения сжевал карандаш и поломал почти все свои ручки. Он постоянно зевал и падал на парту, что, в конце концов, вынудило учителя выгнать его из класса.

– Почему ты такой сонный? – Готера на перемене разбудила впавшего в дрёму Синта. – Ты же почти три часа спал наверняка. Бола меньше тебя спала, но всё равно записывает.

– Ну и дурочка. Если ей память сотрут, какие знания… Ох, дайте подушку... Сохраняться?

– Думаю, всё будет не так, как ты говоришь. И перестань зевать каждую секунду, а то я тоже засну!

– Да вы что, думаете, я два урока пропустил, потому что спал? Ничего такого! Мне родители не разрешил прогулять эту бесполезную школу! Кому она… Я сейчас себе челюсти от зевка сломаю… нужна-то! Завтра надо было устраивать такие уроки, сегодня только среда!

– Хватит возмущаться, лучше скажи, где ты два урока пропадал, раз пошёл в школу вовремя?

– Что значит вовремя? Два урока вы тут мурой занимались, я как раз когда нужно пришёл! Но как всё… нет, такой образ жизни с бессонницей и тревогами… скучно и нудно!

– О чём вы? – к ним подошла вялая, как рыба, Бола. – У вас есть ещё силы спорить?

– У меня нет! Я хочу домой и в постель!

– Так всё же, где ты был?

– У Ячапа. Он меня поджидал у школы. Свой журнал вчера забыл, интересовался, не я ли его взял.

– Да, у нас он тоже спрашивал.

– Это ты взял журнал?

– Ну да, верно. Пришлось возвращаться и приносить. А я вчера его измял порядком, Ячап взбесился, мы чуть даже не подрались. Потом стали обсуждать произошедшее, решили того сладкослёзного найти и задать ему взбучку.

Хотя это и совершенно бесполезно, наверно, просто смешно до слёз. Никого не нашли, конечно, я ещё где-то под кустом заснул, меня дети разбудили и за разбойника Зимы приняли. Ячап ушёл куда-то, а я в школу поплёлся. Вот и конец, совершенно ничего примечательного. А вы как время провели?

– Ничего. Я где-то около шести заснула, а Бола проспала…

– Пятнадцать минут. Как тебе удалось заснуть только? Я всё оставшееся время музыку вспоминала. И твою любимую песню, кстати, тоже, Синт.

– Как удачно. Я тоже её вспоминал. У нас было единение мыслей?

– Нет, просто так совпало. Наверно, и по времени несовпадение было. Я вспоминала ту песню около семи.

– Нет, я раньше.

– Ну, вот видишь! Знаешь, а мне она даже понравилась. Никогда её не понимала, а теперь поняла, кажется.

– Ну и слава Богу. Ой, звонок. Как быстро все-тки. Я пошёл к себе. До следующей перемены.

– Да, конечно! – Готера помахала рукой, как показалось Боле, очень печально. – До встречи!

Следующий урок был всё о том же, о предстоящем Восходе. Разбирались различные версии цвета Солнца и причин Восхода. Синт, хоть всегда и любил эту тему, но сейчас проклинал на чём свет стоит термины, понятия и теории.

Бола старательно писала в тетради определения и поднимала глаза на учительницу. Готера, изредка зевая, о чём-то сосредоточенно до муки думала.

Бывали моменты, когда её лицо озарялось, а глаза напоминали Солнце. Синт в испуге отворачивался и шептал слова непонимания: он боялся немного слишком ярких глаз Готеры, а когда они сверкали таким образом – тем более.

Но бывало и другое: глаза тускнели и почти совсем теряли свой блеск, становились вялыми застывшими. Это тоже пугало Синта, и он, поёживаясь или вытирая пот, отворачивался как можно дальше.

Хотя глаза и возвращали вскоре свой обычный блеск, память об этих спадах не давала покоя Синту, и он поворачивался уже во все стороны, не различая право и лево.

За эти ёрзанья его и выгнали из класса, когда до звонка оставалась буквально минута. Синт, скрежеща зубами от досады, медленно поднялся и вышел. Дверь захлопнулась одновременно со звонком.

– Почему ты всё время вертишься? – Бола подняла голову от тетради. – Меня это тоже раздражает: слушать мешаешь.

– Слушать? Нам часа через два память сотрут, а ты обращаешь внимания на такую ерунду?!

– Это мне пригодиться. Я привыкла заниматься на уроке, и чтобы ни произошло, учусь.

– Пай-девочка! Образцовый ребёнок!

– Брось паясничать, лучше скажи, что ёрзал. Не от сонливости же!

– Посмотрела б ты на Готеру, поняла бы. У неё глаза так сверкали! А потом потухали, как уставшие люстры.

– А, так ты глазами любовался!

– Я не любовался! Я их боюсь! Только ей не рассказывай.

– Я всё слышала. Не стоит скрывать. Это неважно.

– Не сердись. Но они и правда пугают!

– Я придумала. Синт, твоя любимая песня мне поможет!

– Что?

– Твоя песня. Её сегодня и Бола вспоминала. Она напоминает мне о тех днях, когда мы ещё не знали о них, и поэтому может помочь моим слезам обрести силу!

– Бред какой-то. В лихорадке и то такого не скажут.

– Да послушайте! Это возможно! И даже если и невозможно, нужно попытаться.

– Ну о чём ты говоришь, Готера! Тот парень сказал, что это маловероятно. Даже они в такое не верят!

– Я хочу попробовать. Вечно вас что-то не устраивает. Разве так сложно поверить в меня?

– Ты тешишь себя пустыми надеждами. Синт прав. Извини, конечно, но всё это звучит совершенно безнадёжно. Мы не герои книги или какого-то супер романа. Мы не сможем.

– Вы не хотите даже воспользоваться случаем! Мало ли что сказал Давид! Я верю, что у меня выйдет хоть что-то! Ведь сегодня же среда коренных изменений в неизвестную сторону! Так мы сами окрестили этот день и возложили на него неясные надежды на спасение.

Почему же эти изменения должны обязательно быть такими, как сказал Атап? Я хочу что-то сделать. Меня тянет сделать это, потому что при потере воспоминаний об этом я, наверно, не смогу жить. Мне они нужны, и чтобы ничего такого не случилось, я хочу попробовать защититься слезами.

– Слезами? – Ячап, размахивая порванным почти полностью журналом, вошёл в класс. – Слезами не защищаются. Слёзы - признак слабости. Но это не значит, что я тебя хочу осудить или оскорбить неверием! Я просто высказываю свою точку зрения!

– Ячап? Почему ты здесь?

– Я пришёл к вам, чтобы они меня не искали. В такие трудные часы надо держаться вместе.

– О, Ячап! Ты всегда был нашим другом!

– Мы вместе росли и знаем друг друга очень давно.

– И в эти страшные минуты будем вместе и подержим друг друга хотя бы словом!

– Перестаньте драматизировать! Театр бесплатный устроили! Это не конец жизни! Просто мы забудем ту опасную информацию. Которую ненароком задели.

– Говори за себя. Мне эта информация дорога, как и сама жизнь. Я не согласна с ней расставаться.

– Ну, так давай сбежим, и дело с концом! Авось, про нас и забудут!

– Не забудут. Про нас никогда не забудут. Мы принесли им всем только горе и разрушение. И мы виноваты перед ними.

– Нет! Ещё чего! Я не вижу нигде своей вины! Я не виноват в своей причастности! Они должны были!.. Звонок. Они должны были следить за своими ценными знаниями, тогда бы ничего этого…

– Ясно, ясно. Ячап, выйди куда-нибудь на время урока.

– Да, я понял. Жду вас после уроков.

Уроки шли быстро. Домашней работы задали в этот день немало, но она не была трудной. После шестого урока их отпустили на промокшую туманом и незаметным дождём улицу.

Синт упирался и не хотел идти, Бола с крайне обречённым видом помогала ему делать шаги обречённой жертвы, Готера шла далеко впереди и шептала слова песни.

Ячап, ждавший их на улице, нервно читал невозвратимый в приличное состояние любимый журнал и жался от холода.

– Я не хочу! Не упрашивайте! Отпустите! – Почти срываясь на плач, кричал Синт. – Я не хочу лишаться воспоминаний!

– Я и не позволю. Я же сказала, что всё возьму под свой контроль.

– Замолчи уже! И без тебя стошнит сейчас!

– Ну, веди себя мужественно! Сам говорил Давиду о своей сдержанности!

– Как ты можешь оставаться такой спокойной?

– Я просто думаю об уроках и не слишком задумываюсь о происходящим. Я считаю главным их сделать.

– Это самообман! Ты! Вечно сидишь за учениками! Ничего кроме них не видишь!

– Это неправда. Я вижу очень многое, даже если ты и не замечаешь этого!

– Идёт! Кто-то идёт! Это суд! Это НАШ суд!

– Без паники. Это просто случайный прохожий, и причём ребёнок.

– Ребёнок? Они послали за нами ребёнка?!

– Да нет же, он вроде не к нам.

– Нет, Синт прав. Это Пити.

– Пити? Правда, что ли?

– Он идёт к нам.

– Конец. Спасибо за внимание, достопочтенная публика! И на закуску: маэстро Готера покажет вам грандиозный провал своего абсурдного плана! Внимание на сцену!

– Да промолчи хоть раз! Он что-то силится нам сказать! Разве не понимаешь?

– Он что, говорить разучился?

– Да нет же. У него губы дрожат.

– Ха! Опять плачет! Представляет Организацию плакс!

– Знаешь, на тебя противно смотреть, а слушать - вдвойне противнее. Так только комплексующие поступают.

– Я… не такой! Это они мне противны! Я не могу даже видеть этого сопляка! Уберите его!

– Я пришёл,…не перебивайте меня, пожалуйста! Я пришёл вам сказать, что за вам прибудут через полчаса. Никуда не уходите отсюда за это время. Если вы попытаетесь убежать, вас всё равно отыщут. Будет…только хуже.

– Ага, только хуже! Мы вас не боимся!

– И ещё… простите меня... Но забудьте о моих словах! Я на исполнение последнего задания не должен вам такое говорить!

– Последнего?

– Да, это моё последнее задание. Меня уволили.

– Мне жаль.

– Н-не стоит. Я пошёл. Помните: бежать бесполезно!

– А мы всё равно сбежим! Уже есть самый лучший план побега! Вы нас не настигните!

Синт побежал за забор школы. Бола, немного поразмыслив, последовала за ним.

– Они что? – Ячап дёрнулся за убежавшими, но остановился. – Правда считают это возможным?

– Просто от страха обезумели. Не ожидала я такого от Болы…Пити, подожди!

– Я не должен оставаться с вами, – Пити слабо обернулся. – Иначе расскажу ещё что-нибудь, новые проблемы появятся…

– Почему так жестоко? Ты ведь не хотел ничего плохого.

– Я совершил преступление. А за преступление надо платить.

– Это не преступление. Нет, не надо так думать. Я вижу, что ты мне не веришь.

– Я не хотел, чтобы вы пострадали! Я просто хотел погулять по городу! Я мечтал о счастливом дне прогулок! Почему я не умею держать язык за зубами? Почему я слабее всех в Организации? Почему я такой бесхарактерный?

– Нет, я так не думаю. Ты очень вежливый и скромный. Ты просто ошибся. Они не правы: заставляют тебя платить за ошибки, как за преступления.

– Ты ничего не знаешь. Атап пытается защитить Организацию, но у него ничего не выходит. Это крупнейший провал, такого ещё не было. Зимний Король испуган и не хочет вверять свою жизнь нашей организации. Скоро Восход, нам нельзя было ввязываться в такие проблемы. Нас не уважают и пользуются случаем припомнить старые обиды.

– Да, извини. Я и правда ничего не знала. А кто такой Зимний Король?

– Что? Я опять вам что-то… никудышный я человек. Опять проговорился.

– Если проговорился, то продолжи.

– Ну, уж нет! Всего хорошего!

Он удалился яростным шагом в досаде на себя и на них.

– Ох, через полчаса… – Ячап обмахивался измятым журналом, как плохо сделанным веером. – Как скоро. И бежать сил нет… Куда это они смылись? Ведь бесполезно! Или рассудка лишились от страха?

По сути дела, ничего особенно страшного не будет. Мы просто забудем эти ненормальные дни. Почему же тогда так страшно? Ведь нам будет только лучше! Мы сможем спокойно встретить Восход и зажить новой жизнью при сером свете. Зачем нам те ужасные воспоминания? Они не дадут нам жить.

Так мы их действительно никогда не забудем. Всё так и надо, разве нет? Разве это не мешает нам жить?

– Я хочу сохранить их. Они осветили мою жизнь новым смыслом, дали ей великолепие. Те воспоминания, которые ты называешь мешающими. Я хочу, чтобы эта среда стала на самом деле средой коренных изменений.

Хоть сторона и неизвестна, очень скоро всё определиться. Я попробую свои силы, так же как и пробовала слёзы в понедельник и вчера. Я хочу узнать мир, рассказанный Пити и остальными.

– Но я боюсь этого мира. И, наверное, действительно хочу о нём забыть. Знаешь, если ты так хочешь сохранить те воспоминания, тебе их не смогут стереть. Мне так кажется. Мысли имеют силу.

– Я и хочу это сделать! Но мне никто не верит!

– Ладно. Время идёт. Очень скоро всё станет ясно. Осталось пятнадцать минут.

Глава 8

Глава восьмая

Кто бы ни был, будь мне другом. Неожиданная песня

– Зачем ты пошла со мной? Ты ведь хочешь оставить всё, как есть.

– Я пошла прогуляться. Бесполезно стоять просто так и ждать. К тому же, я не хочу находиться около школы, когда мне сотрут память. Так я могу забыть какие-нибудь школьные правила, а это совершенно недопустимо. Если они и в самом деле способны нас отыскать везде, я побегу. Пускай я забуду не в школе.

– Ты совсем ненормальная со своей школой! Я действительно хочу сбежать! И бегу из города!

– Замечательно. После прогулки легче уроки делать. Но ты ведь не к тому озеру бежишь?

– Нет, разумеется! Там нас тут же схватят! Я не такой глупый!.. Стой, а куда нам бежать-то ещё?

Синт остановился посреди площади и замер в панической растерянности. Бола, вытащив тетрадь из портфеля, учила правила. Это раздражало Синта, он постоянно косился на эту тетрадку, шипел, хмыкал и ворчал. Наконец не выдержал и закричал на всю улицу:

– Ну хватит уже ерундой заниматься! Мы сейчас памяти лишимся, а она правила эти идиотские зубрит! Подумай, куда бежать, а то я это тетрадку разорву, а кусочками тех нытиков закидаю!!!

–Я знаю, ты любишь всё портить. Ты и журнал Ячапа порвал. Но этим не надо гордиться. Если хочешь, перерабатывай мусор, хорошая и вполне оплачиваемая работа.

– Да ты ещё и издеваешься?!

– Я не издеваюсь. И пошла я прогуляться, а не для того, чтобы бежать. Тебе надо, ты и беги. Ко мне претензий не предъявляй.

– Ах ты… змеюка хладнокровная! О, нет, время, время! Я бегу, куда угодно, но бегу!

– Я тоже. Да здравствует хорошая физическая форма!

Так они и бежали по городу, сбивая с ног задумавшихся прохожих и рассерженных люстр. За городом Синт побежал к озеру, размахивая руками и крича во всё горло.

– Что ты кричишь? Нас так сразу заметят. И не беги так быстро, я не успеваю читать правила!

– ЗА-МО-Л-ЧИ!

– Мы уже близко. Это глупо: там наверняка кто-то проливает слёзы. Тебя тёпленького и схватят.

– Почему же ты бежишь за мной, когда знаешь это!?

– Так и ты тоже знаешь? Слушай, я же уже объяснила: я совершаю пробежку после уроков. Это полезно.

– Хватит всё время загораживаться от обстоятельств уроками! Я устал!

– Я тоже. Нельзя так долго и быстро бежать без перерыва.

– Я не об этом! Я устал бояться!

– Ну, так и не бойся.

– Я не могу НЕ бояться!

– А ты попробуй опустить частицу «не», и получится.

– Это то озеро! Это оно!

– Молодец, память ещё есть. А то я думала, что ты от страха памяти и без вмешательства лишишься.

– Как ты можешь шутить?!

– Нормально. Около него кто-то действительно есть. И он нас заметил.

– Конец. Спасибо за всё. Я любил весь город.

Человек, стоящий около озера, не лил слёзы. Он просто перебирал руками опущенные в воду камыши. Когда он обернулся на шум с застывшим безразличием на лице, камыши выскользнули из рук и утонули в плохо освещённой воде.

Он был хоть и не молод, но очень свеж, как листок гербария. Глаза не освещали лицо, а наполняли его теням непонятного и очень странного содержания.

– Ну и кто вы? Ну и что вам надо у озера? Ну и кого вы ищите в таком странном месте? Ну и зачем вы мне помешали? Ну и как мне с вами поступить?

Я не люблю незнакомцев. Они мне противны своей незнакомостью и резким, ранящим запахом чужого. Ну? Отвечайте, наконец. Я устал ждать. Я, правда, очень устал.

Глаза напустили на лицо новые тени, лишив его почти всего света.

– Кто б ты ни был, будь мне другом! – Синт бросился на колени перед человеком. – Будь мне другом, прошу, умоляю, требую! Я не переживу твоего отказа! Ну будь другом! Я тебя полюблю всем сердцем! Я буду вместе с тобой смеяться и плакать, я помогу тебе в день боли, я засмеюсь твоим смехом в день счастья! Только будь другом! Защити меня, иначе это конец! Я не хочу! Ты можешь мне помочь, так сделай это!

– Просишь, умоляешь, и требуешь? И всё одновременно? Да ты паникёр. Нельзя ничего требовать от незнакомых. С какой стати это я должен быть твоим другом? Очень мне нужно, чтобы ты смеялся и плакал моим смехом и моими слезами. Что у тебя, собственных нет? Ты себя унижаешь такими высказываниями. А с теми, кто себя не ценит, я не дружу.

– Вы вроде не из «Организации Слёз»? – Бола подняла глаза от учебника.

– А вы что, из этой никудышной шайки? Не думал, что вы такие никчемные. Они себя раскрыли. И они же не виноваты. И им же я должен доверять себя. Передайте своему глупому начальничку, что я точно на это не соглашусь.

Пускай ищут другую Организацию, которая таких промахов не совершает. Всё ясно? А теперь убирайтесь отсюда, мне противно находиться с вами рядом, зная, что вы оттуда.

– Нет, я не уйду! – Синт кружился на коленях вокруг незнакомца с равнодушными тенями на лице. – Мы не из Организации! И я тоже её презираю, как и вы! Я не хочу уходить! Мы…

– Синт, не надо!

– Мы те люди, которые пострадали от чудовищ из Организации! Спасите нашу память!

– А, так вы те, из-за кого всё это произошло. Вот дураки, зачем вы во всё это вляпались? Неужели событий не хватало?

– Спасите!

– И не подумаю. Вы кашу заварили, вам и расхлёбывать. Надеюсь, она будет вкусной питательной, с витаминами. Они вам помогут сил набраться, да и ума вдобавок. А я не ввязываюсь в чужие глупые неурядицы.

И хватит передо мной на коленях ползать. Мне этого добра хватает. Просто смешно на тебя смотреть, парень. Ты мне самых жалких слуг напоминаешь. Должно быть, тебе и самому противно. Отчаянье пройдёт, со стыдом вспоминать будешь. Правда, со стёртой памятью не вспомнишь.

– Слуги? Вы что, король?

– Девочка, тебе какое дело? У тебя в руках тетрадочка с умными примерами, вот и смотри в неё, а к старшим не приставай с глупыми вопросами. Как я не люблю молодежь!

– Да, король – грубиян и острослов. На Синта нашего похож. Синт – это тот, кто вас о дружбе умоляет.

– Не сравнивай меня с ним. Я таким жалким не был.

– Я не жалкий! Я прошу о дружбе, Ваше Величество!

– Ну и гадость же! Ещё носок сапога поцелуй! Давай, давай, а то обижусь! Совсем молодые чувство меры теряют. Терпеть вас не могу.

– Не стоит всех мереть под одну гребенку.

– Умная нашлась. Помолчи, учебник на ножках.

– Что вы мне грубите?

– Вас никто сюда не звал. Идите к Организации, вас наверняка ищут. А я не хочу с ней сейчас встречаться. Вы меня только подставляете… Да встань же с колен! Брюки испортишь! Или ноги ослабели? Что за слабая молодёжь!

– Я не хочу отсюда уходить! Мне некуда бежать!

– Так вы загнанные звери? Очень жаль, что не умеете запутывать следы. Я действительно вам сочувствую. Только с такой насмешкой, что вы это скорее издёвкой назовёте.

– А почему сегодня никто не дежурит у озера? Разве это не обязательно?

– А, без разницы мне, что у них там обязательно, а что не обязательно. Я знаю только, что один день в неделю камыши должны отдыхать от слёз, иначе они погибнут. Ох, скорее б вас нашли! Он мне двинуться спокойно не даёт!

– Синт, встань, в самом деле, это неприлично. Тебе не три года. Или не пять. Или не десять…

– Ты! Слабонервный и закомплексованный! Ну, встань, наконец!

– Король!

– Ты мешаешь королю!.. А как Вас зовут на самом деле?

– А ты назови своё имя сначала. Я, может, и откроюсь. Бывает у меня такая слабость в свободные дни озера. Вам повезло, что сегодня именно такой.

– Я Бола. Рада с…

– Маленькая Боль? О тебе говорили. Считают странной, скандальной и неуживчивой.

– …Вами познакомиться… Ну почему всегда Боль?

– А разве плохо? Такое интересное прозвище. Я бы от него не отказался, но оно твоё.

– Вы обещали назвать Ваше имя.

– Ничего я не обещал. Я сказал, что может быть, назову. Но ничего не говорил наверняка. Не заблуждайся. Я меряю свои слова наличием смысла, когда говорю их, а не просто так ляпаю, как твой приятель. Как можно такого любить?

– Он не мой возлюбленный, если Вы подумали это.

– Я уже понял. Ты такое пресмыкающиеся не полюбишь. Но зачем ты с ним водишься? Он жалок.

– Может, он не совсем такой, каким Вы его видите? Он бывает и другим.

– Другим? Что он замер и стоит с неподвижным взглядом?

– А Вы отвлеклись от темы.

– А неприлично делать незнакомцам старше тебя замечания. Вам всё равно сотрут память.

– Кто знает.

– Ты надеешься?

– Чисто машинально.

– Я не знаю другого своего имени. Потому и назову это. Я Зимний Король. Возможно, я не тот, за кого себя выдаю, но я врос в это имя. Меня звали так всегда. Уменьшительно зовут Миз, перевёрнутое Зим. Слышала обо мне что-нибудь?

– Да вроде… Только в сказках.

– Сказках?

– Легендах. Легендах, где говорится о Зиме. О разбойниках Зимы… Но Пити тоже как будто о них упоминал. Может, они существуют?.. А, ладно. Про Вас тоже сказали в тех легендах. Что-то. Но я не помню что.

– Такая начитанная девушка и не знает? Вот стыд. Ты ученица фанатичная, и сказок не знаешь?.. Сюда идут. Это точно из Организации.

Синт вскрикнул и заслонился руками от приближающихся шагов. Он вцепился в ногу Зимнего Короля так сильно, что тот с гневом вырвал её и упал в озеро, не удержав равновесия. Камыши чуть дрогнули, но остались в воде.

– Хорошо. Я вас нашёл. – Давид со скучающим выражением подходил к ним. Это скучающее выражение делало его очень похожим на Атапа, но выглядело по-другому. – Вы любите создавать проблемы. Вам же сказано: убегать бесполезно. Или Пити настолько бессилен, что не может даже передать распоряжение? В общем, вас ждут. Не думаю, что процедура займёт более часа. О, и Зимний Король здесь. Какой сюрприз. Вы с ними развлекаетесь?

– Ну конечно! Что я ещё могу делать с такими симпатичными жителями! Мы играем в короля и подданных. Вот он по правилам игры лежит у моих ног, а она вот почтительно мне кланяется.

– Я понимаю. Короли любят такие игры. Завтра мы встретимся, не забыли?

– Как можно! Только об этом и думаю! Ни на секунду не забываю! Жду с нетерпением!

– Да, я тоже. Надеюсь, Вам понравится. А теперь позвольте Вас избавить от их общества. Приятного дня.

– Приятного дня, приятного дня… Организация слабаков! Нельзя совершать ТАКИЕ провалы в ТАКИЕ моменты. Разве можно её уважать после такого? Никакой гарантии. Надо с Миром поговорить…

Бола слышала эти слова, когда шла за Давидом вместе с рыдающим и воющим Синтом. Она постоянно пыталась вспомнить, про легенду о только что встреченном Короле, но не могла.

– Кто б ты не был, будь мне другом! – Синт в последний раз обернулся на озеро. Но Зимний Король продолжал стоять боком и не повернул головы. Тогда Синт попытался побежать к озеру, но увидел взгляд Давида, уже блестящий слезами и замер, когда будто прервал долгую и страстную речь.

– А… Готера и Ячап там?

– Что, Маленькая Боль? Твои приятели? Они были умнее тебя и никуда не убежали. Они мужественны. Не так ли, храбрец?

– Что ты ко мне прицепился?! Я просто не люблю, когда большие мальчики проливают слёзы!

– Большие мальчики? А я не люблю, когда большие младенцы делают мне замечания.

– Я не большой младенец!

– И то верно. Ты ещё не поделённая клетка, которой предстоит стать плодом.

– Я личность! Нельзя ко мне относится так… Ой, а кто это там вдали виднеется?

– Фасмин. Он согласился выполнить это нелёгкую процедуру при помощи своих жженых слёз.

– Кааакой Фааасмин?! Я не знаю такого! Я не слышал о нём!

– И не услышишь. Удачного дня. Надеюсь, больше не увидимся.

Давид пошёл назад, один раз улыбнувшись. Он насмешливо улыбался, но в самой насмешливости не было веселья.

– Я с тобой, парень-сопляк! Я не хочу идти к этому сожжённому! Я боюсь его! Вернись, я полюблю тебя! Мы будем лучшими друзьями!

– Почему же сожжённый? Ты переборщил, милый мой. Я лечу не больно. Даже голос никогда не повышаю, если заметишь.

– Кто б ты ни был, будь мне другом! – Синт в панике обернулся к невзрачному человеку с карандашом в руке. – Я прошу, защити меня от этого Фасмина! Я умоляю!

– Боюсь, у меня не получится, милый мой. Я действительно сожалею.

– Ну почему?!!!

– Прости, но я не в чём не виноват. Ты просишь защитить тебя от Фасмина, но я не могу этого сделать. Ведь я и есть Фасмин.

– Да что же это такое!?

– Я Фасмин. И прошу тебя говорить не «что же это такое», а «кто же это такой». Это будет правильней.

– Вы тоже любите уроки? – Бола с распускающейся доброжелательностью обернулась к Фасмину. – Вы говорите как настоящий учитель.

– Да, совершенно верно, милая моя Боль. Я действительно некоторое время назад был учителем. Но меня уволили, и в данный момент я очень хочу занять место руководителя «Организации Слёз» и вернуть этой прекрасной, но незаслуженно оскорблённой Организации честное имя.

– А как же Атап? – Готера вышла из темноты. Рядом с ней ежеминутно вздыхал Ячап, закрываясь от происходящего дырами любимого журнала. – Я не думала, что вы такой тихий. Пити сказал мне, что вы уничтожаете своими слезами несогласных.

– Жаль, милая моя, что ты ясноглазая. Видишь ли, я тоже ясноглазый.

– Не шутите так. У вас совершенно нормальные глаза.

– Готера! Не нормальные, а страшные! Ячап! Спаси меня!

– Да как же я это сделаю? Я в таком же положении. И вообще: меня здесь нет. Я читаю журнал, лёжа в постельке. Завтра будет нормальный четверг. Потом пятница, в которой я смогу перевести дух от пробежек по дорогам рабочей недели. Да, всё так и будет. А сейчас я готовлюсь ко сну.

– Что с ним?! Что с ним сделали эти минуты?!

– Это называется самовнушение, Синт. Кстати, поднимись с колен. Разве тебя не будут дома ругать за порванные брюки и измятую рубашку?

– И за израненные ноги. И за повреждённый рассудок.

– В отличие от вас я не апатичен и нормален!

– Бедный ребёнок. Ты так хочешь, чтобы я был твоим другом? Ты так хочешь моей поддержки?

– Что-то вы слишком добренький.

– Перестань! Он просто умный учитель!

– Ну конечно, Бола. Тебе всегда нравились люди, связанные с уроками. Но он другой. Мне страшно.

– Почему же, милая моя? Разве я причиняю вам неудобства?

– Мне не было страшно ни рядом с Давидом, ни рядом с Атапом, хотя они не ангелы с венками и крыльями. Но от Вас несёт неестественностью, и одновременно Ваше поведение абсолютно естественно. Я не знаю, что о Вас думать, и мне страшно.

– Я не буду ни на чём настаивать. Вы сами разрешите мне стереть ваши воспоминания по поводу того, безусловно, печального события. Но ты, моя милая ясноглазая, хотела попробовать пробудить силу своих слёз. Почему же ты до сих пор не сделала этого?

– То есть Вы хотите…

– Я хочу дать тебе возможность. Я хочу дать возможность вам всем пробудить силу. Начинай, моя красавица. Я так люблю ясноглазых именно здесь. Ведь я отсюда родом.

– Родом? О чём вы говорите? И вы не ясноглазый.

– Ошибаешься, жестоко ошибаешься.

– Да почему же жестоко?

– Потому что всё совершенно не так, как ты представляешь себе. Ну же, начинай петь. Я хочу послушать тебя.

Готера встала на колени, закашлялась, потом встала и села. Наконец запела песню Синта. Но сам он почти ничего не осознавал, крепко уснув на уходящей в темноту земле.

Бола сквозь закрывающиеся глаза следила за строчкой правил в тетради и морщилась от мешающего пения. Ячап тоже спал, вместо подушке положив под голову дырявый номер.

Только один Фасмин слушал внимательно и оценивающе, с напряжённым выражением лица. Он что-то искал то ли в словах песни, то ли в её исполнении, то ли в движении лица Готеры. Взгляд с каждой секундой становился внимательнее, острее, как будто натачивался шпагой. Хотя это выглядело так странно, что подобное сравнение не было уместным.

И когда на последней ноте из глаз Готеры брызнули слёзы, он широко распахнул свои, и те загорелись зелёным изнутри даже сильнее, чем синие глаза Готеры. Она вскрикнула, оборвала последнюю букву и замолчала.

Синт и Ячап судорожно проснулись и с нарастающим страхом поглядывали на Фасмина, Бола выронила тетрадь на холодную землю. Но глаза Фасмина уже погасли, взгляд померк, как будто шпага сломалась преднамеренно о камень.

– Нет, милая моя. Мне очень жаль, но я не увидел в твоих слезах силы. Спасибо, что ты не отказалась сделать это. Пускай следующей станет твоя замечательная подруга, маленькая Боль, как нарекли её в Организации, которую я намерен возродить.

– Но я не хочу. – Бола с негодованием подняла уже замершую и измятую тетрадку. – Всё равно у меня не получится. И я плакать перед Вами не хочу.

– Но, милая моя, как только я заплачу, для вас закончиться такая жизнь. Ещё есть шанс что-то предпринять, дорогая моя старательная ученица. Я очень люблю прилежных учеников, поэтому ты можешь считать меня настоящим учителем и доверять мне, как настоящему учителю. А теперь, прошу, попробуй.

– Ох, ну ладно! Неужели это так важно?

– Да, моя дорогая. Это очень важно для меня и тебя. Возможно, ты станешь неоткрытой дверцей «Организации Слёз». Дверцей, к которой я подберу заветной ключ.

Ворча, не стесняясь, в полный голос, Бола вышла на место отползающей Готеры. Готера напоминала оглушённую шумом Восхода люстру и ещё – Синта, несущего во сне бред загнанного в сети животного.

Бола думала о глупости своих действий и о глупости действий Фасмина, когда запела. Пела она ту же песню, что и Готера, но пела со скукой и апатией, без всякого выражения и старания, вспоминая вместе со словами песни бессонную ночь и лёгкий сон перед самой школой.

Потом решила всё же заплакать для приличия – ведь этот так называемый учитель хочет увидеть именно её слёзы. Но заплакать не удавалось, песня подходила к концу, и Бола решила вообще не думать о слезах и песни, а просто сказать последние слова без всякого лада, уйти с этой опротивевшей сцены и засесть, наконец, за правила: времени в сутках не так уж много.

Но тут она поняла, что плачет, не осознавая этого, думая совсем о другом, и совершенно не чувствуя этих слёз своими слезами; она ощущала их водой, в меру посоленной и случайно пролитой ей на лицо неосторожным человеком. Глаза Фасмина вспыхнули, он поймал слёзы рукой, сунул их в рот и засмеялся.

– Какие слабые! Необыкновенно слабые, но живые! Не холодные, не застывшие, а двигающиеся, теплые слёзы! Поздравляю, крошка моя милая! У тебя великолепные слёзы, но слаборазвитые! Я думаю, указ о моем назначении уже подписан, так что можешь не волноваться насчёт своей памяти! Ты мне поможешь оправдать Организацию в глазах шушукающейся общественности! Мне нужны такие свежие овечки, напоминающие незабываемый бриз Океана в предрассветном холоде воды!

– Да Вы о чём? Мне непонятно.

– О, всё очень просто. Ты замечательная ученица, я замечательный учитель. Мы будем помогать друг другу!

– Похоже на сделку.

– Сделку? Да, моя любимая Боль, отчасти ты и права. Я не сотру тебе память, и мы вместе будем учиться. Я надеюсь, ты сохранишь свою старательность и будешь такой же немного ненормальной в смысле учёбы.

– Да её ненормальность это вообще что-то потрясающее! Она целыми днями думает об одних только уроках! Как можно жить подобной жизнью?! Как можно было дойти до такого?! Почему она так учит уроки?!

– Милый мой Синт, я тебя уверяю, это совсем не плохо. Кстати, следующим я хочу послушать тебя.

– Чего?

– Я хочу послушать твоё исполнение этой песни.

– Кто-нибудь, станьте мне друзьями! Спасите меня!

– И я, конечно, получу шанс стать твоим другом. Давай.

– Нет, спасибо. Я лучше на коленях поползаю.

– Не надо. Ты тогда совсем ослабеешь. Вставай и спой мне песню, прошу.

– Вы серьёзно считаете, – Готера яростно встала, – что он сможет подать надежды? И почему Вы отклонили мои слёзы?

– Прости, я не почувствовал в них жизни.

– Как так? А если Вы ошиблись?

– Если ошибся, то, возможно, жизнь есть, но скрыта так глубоко, что почти не двигается. Придётся тебе стереть память.

– Нет… Почему мне? Я.. Именно я дорожу ей как никто другой… Почему же у меня ничего не вышло?.. Бола… как же так? Как ты смогла?

– Я не знаю. Слёзы сами вырвались, я не хотела этого, и нечего не ожидала совершенно. Просто отделаться от песни…

– Я так хотела… я так мечтала…

– О чём же, крошка?

– Я так мечтала… попасть в Организацию! Я так полюбила открывшиеся горизонты! И почему же именно я должна забыть о них

– Ещё ничего не решено. Я вызываю следующего, моя радость. Синт, загнанный ребёнок, пожалуйста, спой песенку доброму дяденьке.

– Я НЕ ЖЕЛАЮ!

– Пожалуйста, Синт. А то добрый дяденька рассердиться на тебя и станет злым дяденькой. А когда он станет злым дяденькой, мир для нас перевернется. Объяснить, почему? Да потому, что дяденька на самом деле не добренький, он просто пользуется маской добренького. А на самом деле…

– Это всё неразделенные надежды, моя бедная ясноглазая крошка. Я понимаю тебя.

– Ой ли?

– Я понимаю. Спой, Синт.

И в этих словах уже не было привычной интонации немного раздражающей ласки. Они не звучали так уж строго, но Синт вздрогнул и запел.

Голос у него то дрожал, то срывался на всхлипы, то хрипел и кашлял. Готера прищуривалась и крутила в руках земляные комья. Бола снова принялась учить правила, ежеминутно зевая и роняя голову на тетрадь. Ячап заснул опять, но на этот раз очень крепко.

– …На расплывчатых прошлых числах! – С фарсом от страха вывел Синт последние строчки и захлебнулся слезами.

– Нет, ну надо же, – Готера резко выронила комья в открывающуюся мглу. – Он ещё над Давидом издевался! Это просто противно даже! Я за день столько слёз не пролила!

– Что ты всё возмущаешься? Пускай себе плачет. Кому он этим мешает?

– Не люблю таких слабых!

– Да какая разница? Подумаешь, слабый. Я вообще уже об этом не думаю. У меня вот правила. И тебе советую поучить - пропадёшь ведь завтра.

– Не буду я ничего учить. Не до того.

– Ты что, злишься на меня?

– Как будто я так поступаю.

– Я не хотела этого. И я не представляю, что будет. У меня совершенно нормальные слёзы, можешь не слушать ту чепуху, которую он нёс!

– Помолчи же, наконец! Он говорит о слезах Синта!

– А разве у него глаза вспыхнули уже?

– Конечно! Ты кроме правил ничего не видишь?

– Прости, но ведь ты тоже интересуешься учёбой?

– Не то время.

– В смысле? Нам задали задание! Ты хочешь стать отстающей?

– Бола!

– Что?

– Ты прекрасно понимаешь всё.

– Да ну?

– Передо мной рушится...

– Мир?

– Я не знаю, но что-то рушиться. Я не знала, что такое может произойти. Я была уверена в своих силах. Я поверила в себя.

– Это твоя главная ошибка. Я никогда так не поступаю. Если поверишь во что-то очень сильно, а оно не сбудется, будет очень больно. Поэтому я допускаю и самые худшие варианты. И не могу до конца поверить в предстоящий праздник. А если и верю, всегда почти находиться что-то, разбивающее вдребезги мою радость, напоминающее мне, что я забылась в своём счастье и не замечаю чего-то очевидного. Так не всегда. Но я до конца не верю в Восход до сих пор… Готера? Эй, с кем я вообще разговариваю? Почему ты ушла?

Готера с широко раскрытыми глазами слушала Фасмина. Рядом стоял тоже поражённый Синт и часто-часто мигал глазами, красными от слёз и молений. Ячап проснулся только что и теперь со вкусом зевал.

– А… что произошло? – Бола почему-то очень осторожно подошла ко всем. – Вы чем-то…расстроены?

– Как бы тебе ответить, милая моя Боль? Твоя подружка – безусловно, а твой друг просто не ожидал такого. Ты же радуйся: он будет вместе с тобой в новой «Организации Слёз».

– Которую построите Вы?

– Правильно. Догадалась как, милая моя?

– Это очевидно. Вы же сказали, что хотите возродить её… так сказать… из руин.

– Рад, что ты запомнила мои слова так дословно, моя прилежная ученица. Я действительно сказал подобное, только не помню, было ли там про руины… Всё равно спасибо.

– Я стараюсь. Для настоящего учителя настоящие ученицы стараются по-настоящему. Так что не стоит благодарности.

– Зачем же сарказм? Я только хотел сказать, что Синт будет учиться вместе с тобой.

– У Вас?

– Да, хотя это и не учёба вовсе. Скорее работа. Но ведь вы справитесь?

– Я не работала ещё. Разве только Зимой… Зимой…

– Что-то не так?

– Я, кажется, вспомнила. Зимний король – это отец Зимы. Он ищет свою дочь постоянно, потому что хочет залатать её раны. Но он её не находит. Он страшен в своём гневе, и если кто-то похож на его дочь, забирает этого человека к себе.

– Это ты к чему? С чего это вдруг зимние легенды вспоминаем?

– Синт знает. Вы с Ячапом ждали спокойно около школы, а мы столкнулись с Зимним Королём. Он был около озера, которое ты обнаружила.

– Там был Зимний Король? А это не…

– Он жестокий! Он не согласился стать мне другом!

– Синт, ты мне напоминаешь младенца! Или ясли с группой продлённого дня! С каких это пор короли становятся друзьями первым встречным?

– Он ненормальный король! Странный! Таких королей нет!

– Вам повезло. Но этот побег всё равно выглядел глупо.

– Я прошу внимания,– Фасмин повернулся к Ячапу, – Я прошу внимания, последний участник. Ты старше их всех, как я понимаю? Да, мой милый?

– Это с чего я милый-то? Первый раз видимся, и уже – милый. Ещё дорогим назовите.

– Не будь ворчливым. Выйди и спой песенку. Пожалуйста, мой дорогой Ячап.

– Дорогой, не дорогой…Я сейчас готовлюсь ко сну, и вспоминаю прошедший день. Завтра будет много работы и тёплый вечер, приближающий Восход, которого я жду. Потом будет ещё один день работы, а вечер особенно тёплый, потому что это вечер Пятницы. Потом…

– Нет, не думаю, что именно так всё и будет. Ячап, ушедший от разбойников Зимы, сын главного сугроба, ты мне нужен. Независимо от итогов песни, ты пойдёшь со мной, – к ним быстрым шагом приближался Атап.

Глава 9

Глава девятая

Сын сугроба и новые горизонты

– Здравствуйте, милый Атап! – Фасмин широко улыбнулся и развёл руки. – О чём вы говорите? Мне ведь надо…

– Я знаю. Но у меня распоряжение от разбойников Зимы. Я должен забрать Ячапа, для них. Но пусть он сначала споёт.

– Да, конечно! Он, думаю, станет одним из участников Организации. Ведь он бывший разбойник!

– Вы у многих обнаружили слёзы?

– У Синта, этого грустного мальчика и маленькой Боли.

– А ясноглазая? Неужели у неё обычные слёзы?

– Я ничего не увидел в них.

– Странно. Она мне казалось самой стоящей. А этот… мальчик имеет живые слёзы?

– Да, конечно! Они у него голубые! Не прозрачные, не блестящие, а голубо-зелёные!

– Цветные слёзы? Что ж, это… больше, неизмеримо больше, чем я ожидал от такого невоспитанного, как он.

– Я не чудовище! Я не могу оказаться такими же, как они! У меня нормальные человеческие слёзы! Ведь так же, так! Это так?!

– Синт, успокойся! Если б ты знал, как бы я хотела быть на твоём месте! Как бы я хотела знать, что мои слёзы не просто солёная бессильная водичка, а что-то большие, что-то, изменяющее меня изнутри, отражающее мой Мир... Но я, вероятно, ошиблась, да? Почему же ничего не вышло? Почему я оказалось просто… обыкновенной девчонкой, сунувшейся куда не надо?

Я всего лишь самоуверенная девица, возомнившая шут знает что о своих слезах? Но вы… почему вы, никогда не думающие об этом, сумели… Я лишняя, да? Мне стоило это не затевать. Но я не буду извиняться - ведь вам повезло. Для вас открылись новые горизонты.

Для меня же на месте Солнца вечные тучи, которые вскоре должен уничтожить Восход. Но кто знает, что будет на самом деле? Я мало о чём смогу мечтать под Серым Солнцем. Так мне… кажется…

– Готера, ты чего? Про меня всё понятно, я после сегодняшних событий на себя рукой давно махнул, понял, что и умру таким слабаком истеричным, дураком закомплексованным, но ты! Ты-то, такая сильная и уравновешенная, почему плачешь?

Ведь ты не чудовище, у тебя впереди прекрасная, яркая и незабываемая человеческая жизнь, а я обречён! Я не смогу вернуться! Пожалей меня и брось плакать! А то я тоже зарыдаю и уже не остановлюсь!

– Синт, слушай, нам всем не вернуться. И не устраивай мыльные оперы.

– Но здесь нет мыла! И Готера с Ячапом вернутся!

– Ты издеваешься? Как у тебя язык поворачивается такое говорить? А ещё приятелями считались! Приятели так друг над другом не подшучивают!

– А что? Чего ты взвёлся?

– Меня назвали сыном главного сугроба и…

– Кого? Что еще за сугроб?

– А я знаю? Мура какая-то, сказки детские! А ещё меня к себе разбойники Зимы требуют!

– А они существуют?

– Ты только сейчас понял? Ну что за глупости?

– Я о том же! Прекратите это безумство немедленно! Ни один нормальный человек не придумает такого! Кончайте этот кошмар!

– Крикуны. Наша жизнь теперь стала этим кошмаром. Разве вы хотите умереть? Поучите уроки. Наверное, уже вечер. Интересно, нас ищут?

– Какие глупые, несвязанные предложения! Перестань, ты такое же чудо…

– Почему чудо? Чудовище, Ячап, чудовище!

– Я не понял, что говорить…

– Просто кричи за мной…

– СПАСИТЕ НАС ОТ БЕЗУМНЫХ СЛЁЗ!

– Кончить! Я не люблю ни мужские, ни женские хоры. А хоры паникёров не составляют исключения. Ячап, немедленно пой песню. У нас уже нет лишних минут на пустые вопли. Время истекло.

Маленькая Боль, ты права: сейчас вечер, довольно поздний вечер – полвосьмого. Если хочешь успеть сделать уроки, помоги мне их унять. Я не знаю как, но через пять минут он должен спеть эту песню нормальным, не загнанным голосом.

Если он это не сделает, ты будешь наказана в первые дни прибытия в Организацию, когда и так будет нелегко. Фасмин, указа, дающего вам должность предводителя, пока не подписано, и я не покинул этот пост. Ячап, пой.

Ячап, дрожа и спотыкаясь, вышел на самый освещённый участок и запел. Он пел старательнее всех, но вспыхнувшие глаза Фасмина не обнаружили в слезах силы.

– Надо же! – Синт высморкался в тетрадку Болы и принялся вытирать ею глаза. Дрожа от гнева, Бола вырвала тетрадь и отошла, скрежеща зубами, подальше. – Ты не чудовище. Почему же мне так не повезло? Цветные слёзы! Мерзость какая!

– Ну, не ты один. У Болы тоже что-то обнаружили. Кстати, а у неё что за слёзы?

– Да не знаю! Какая разница!

– У маленькой Боли, дорогие мои, ещё неузнанные слёзы. Они вызывают у меня ностальгию: ведь и мои слёзы считались неузнанными целых три года с их обнаружения. Бедная, бедная ясноглазая! Мне придётся применить мои уже узнанные слёзы на ней. А Ячап свободен, можете забирать его, любезный Атап.

– Да, спасибо. За мной, Ячап.

– А я не хочу! Не могу я идти! Я не люблю сугробы! Всегда в них попадал в детстве! Они холодные и дышать не дают!

– Нет, враньё. Ты даже теперь врёшь, в наш последний час, Ячап! Это я всегда попадал в сугроб!

– А мне кажется, Атапу всё равно, кто куда попадал. Он просто сейчас тебя обольёт слезами, и всё.

– А ты уже перед ним выслуживаешься, да? Уже свыклась, чудовище?

– Я просто вижу, что он собирается плакать.

– Да всё равно, всё равно! У меня ведь тоже есть слёзы, забыли! А могу отразить его атаку и защитить моего друга! Только если ты, Ячап, не будешь забывать, что я падал в сугроб, а не ты.

– О чём вы говорите? Я не слишком понимаю, но мне надоело.

Волна слёз обрушилась на Ячапа и Синта. Они немного закачались и упали тяжелыми камнями на землю. Атап поднял Ячапа и отправился вдаль по едва освещённой земле.

Синт, на которого попало гораздо меньше слёз, чем на Ячапа – Атап сознательно вызвал неравенство – вскочил, слабым голосом закричал что-то вслед, в уже опустевшую даль, и заплакал. Готера ждала чего-то от Фасмина, сжимая в грязных руках комья земли. Фасмин же вертел в руках карандаш и вздыхал очень артистично.

– А чего мы ждём? – Боле надоело просто так стоять посреди холодеющего пространства. – Фасмин, нам можно идти домой?

– Ох, подожди, маленькая Боль. Мне надо решиться. Домой? Вы точно уверены, что попадёте туда?

– Разве нет? Или нам там уже нет места?

– Подожди, прошу! Мне надо это сделать!

– Сделать что?

– Стереть память твоей подруге.

– Нет!

– Да, моя милая ясноглазая, да. Поверь, мне это тяжело. Ты нравишься мне. Будь я помоложе, я бы женился на тебе.

– Вы так стары?

– Время не то. Всё прошло. Моё золотое время. Покрытое ржавчиной золотое время. Потому я и не хочу это делать.

– Вы говорите о женитьбе? Но разве настоящие учителя говорят об этом?

– А о чём, по-твоему, говорят настоящие учителя?

– Об уроках.

– Но ведь женитьба - один большой урок жизни.

– Глупости это. Никакой не урок, веселье одно.

– Ты говоришь так, потому что не была замужем. Если бы была, то поняла. Но у тебя ещё все жизненные невзгоды впереди, и ты узнаешь это. Ведь не придется всю жизнь делать уроки. Будут очень сложные времена. Я сочувствую тебе.

Но ведь и у меня впереди что-то сложное. Почему-то все завидуют молодым. Но на самом деле им отнюдь не легко, их проблемы часто безысходны, их счастье очень мимолётно, как пух на глади озера.

– Так Вы сочувствуете молодым?

– Да, я им сочувствую. Часто говорят, что молодость – весна жизни. Но многие забывают, что вёсны бывают не солнечными и светлыми, что в них проявляется вся грязь, заложенная зимой.

– А что такое весна?

– Вы не знаете? Не знаете.

– Это слово часто встречается в мифах. Там говориться, что это время, когда всё цветет, но эти слова очень напоминают бред. Цветёт – что?

– Понятно. Бедные, бедные.

– Весна -символ счастья. Это тоже сказано в мифах.

– Символ счастья, завядший цветок… Символом счастья можно назвать что угодно.

– Не всегда. Горе или боль не назовёшь символом счастья.

– Как мог так посереть небосклон, что не видно утром восток

Какой мне пригрезиться сон, символ счастья, завядший цветок?

В этом сне не надо мечтать, он и есть золотая мечта.

Сколько лет мне: сто или пять, здесь неважно: век – суета.

Но не этот забрызганный день, в сером дегте печальных ветров.

Символ счастья, нечёткая тень, где найти мне в себе дом и кров?

Кто устал, не сумеет идти, кто забылся, не плачет под вой.

Символ счастья, овраг на пути, что ты хочешь напомнить собой?

День забылся от серости фраз, так как он лишь забыться и мог.

Что спросить у тебя в этот раз, символ счастья, завядший цветок?

– Красивая песня. Но я никогда не слышала о такой.

– Я знаю. О ней никто не слышал.

– Вы её сами придумали?

– Нет.

– Значит, её пели в «Организации Слёз?» Там поют такие нестандартные песни?

– Как будто там всё так, как в вашем городе… Я не хочу сказать про него что-то плохое… Но почему Ячап пошёл в него от Атапа.

– Атапа?

– Этого равнодушного сладкослёзного …

– Почему такая агрессия, милый мой Синт?

– А какое отношение этот имеет к Ячапу? Мы с ним закадычные друзья, и мне надо знать!

– Закадычные? Да вы когда в последний раз выходные вместе проводили?

– Мы стали закадычными друзьями в этих ужасных событиях!

– Да замолчи! Ты не даёшь и рот раскрыть Фасмину! Неужели не интересно узнать?

– Я думал, вам известно... Даже похожесть имён ни о чём не говорит?

– Это глупое совпадение! Ячапу же имя в нашем городе дали!

– А в этом ты ошибаешься, милый мой Синт. Ячап появился в вашем городе с таким именем.

– Что вы хотите этим сказать?

– Не понимаете? Ячап сын Атапа. А Атап близок к главному сугробу.

– Но Атап сказал, что Ячап сын главного сугроба, а не его.

– Так принято считать. Потому что у главного сугроба нет наследника, и он стар, и хочет сына, а никто за него не выйдет замуж, потому что его второе имя Зимний Король.

– Зимний Король?!

– Да. А вы не знали, что главный сугроб и Зимний Король это одно и то же? Только иногда говорят так, иногда эдак.

– Он мне этого не сказал.

– А он и не обязан. Он очень странный, и я его боюсь немного. Вздорный Король. Говорит, что терпеть не может Зиму, а она терпеть не может его, и его рождение Зимним Королём – это ошибка, и ещё перестал принимать мою Организацию. Вот сколько с ним проблем!

– Вот как? Она уже ваша?

– Я люблю эту Организацию, и всегда хотел возглавить её. Сколько я мечтал в ней изменить! И сейчас, наконец, я смогу это!

– А Вы уверены? Могут и не назначить. Да и нехорошо строить счастье на чужом горе.

– Атап не будет долго грустить. К тому же, у него и так проблем много. Он выдавал своего сына за сына главного сугроба и…

– Стойте, Зимний король назвал Атапа нехорошими словами, но какими, я не помню. А Вы говорите, что у них…

– Хорошие отношения? Этого я не сказал. Я сказал, что у них близкие отношения, но это не значит, что они хорошие. Король вздорный.

– Вы не такой, каким я вас представляла, это точно. Но я вам не доверяю.

– Я сам себе часто не доверяю. Теперь… Теперь приготовься, Готера. Я должен это сделать. Обещаю, моя работа не будет жестока или равнодушна. Потому что, стирая кому-то память, я стираю часть себя.

– Не делайте этого! Лучше доскажите про Ячапа!

– Сколько бы ты не тянула время, не поможет…

– Доскажите!

– Главный сугроб не знает правды, он обрадуется. Только бы Зима не проболталась. Она на самом деле не очень хороших мыслей… или совсем не хороших… о Зимним Короле, её «папочке».

Прошлого любила, обожала, души не чаяла, а если и чаяла, то только самую непорочную. А с этим отношения не сошлись. Да и не мудрено: нагрубил при первой встрече. Сказал, что дочка должна быть красивее и теплее, а в холодюге он жить не намерен, легкие плохие. Порекомендовал лечиться от хронического холода.

Зиме это не понравилось, конечно, она таких шуток не понимает, а это была именно шутка. Но какая шутка! Так и поссорились и не помирились до сих пор. Никто из них не сделает навстречу первый шаг.

– Разве Зимний Король не один? Что значит «прошлый»?

– Прошлый? Ну, вообще-то... Зимние короли что-то вроде нации. Нет, не так! Просто в какой-то совершенно нормальной семье – возьмём хотя бы ваш город! - рождается Король Зимы. Тот, кто знакомит её с людьми и учит по-другому видеть Мир. Он имеет фиолетовые волосы…

– Да ничего подобного!

– Дослушай! Эти волосы заметны только для взгляда Зимы! Я не знаю истории о прошлом Короля, но ему эта роль не нравится, а сменить её нет никакой возможности.

– Но он не плохой.

– Никто не бывает плохим рядом с нашей любимой Организацией. Такие люди собираются в других местах… Готера!

– Да? Только не говорите, что уже пора.

– Бедная, бедная девочка! Бедный, бедный Мир! Как же жестоки эти наши действия! Я понял это только теперь! Только теперь я понял, КАК будет тяжело вам. Не просто прочитал на бумаге комплекс возможных изменений и кивнул составителю, а увидел ваши глаза, отражающие привычный мир. Мне… жаль. Прощай, Готера».

Он начал быстро-быстро вращать в руках карандаш, пока тот не заискрился страшно яркими цветами, от которых Бола ослепла. Нет, это не было шуткой или игрой её воображения: нестерпимо яркий свет сменился темнотой, звуки смешались, и она не слышала ничего тоже.

Потом чувство равновесия исчезло, Бола упала на землю, но не узнала её холода. «Что же, и осязания тоже нет? – она судорожно цеплялась за мысли. – Неужели я перестану и думать? Нет, нет! Не надо! Я не хочу потерять память и свои мысли. Я их…»

Но больше она уже не думала, только чувствовала привязанность к памяти и тем опасным знаниям. К знаниям, которыми никогда не дорожила и считала засорителями памяти, мешающими думать об уроках. Теперь же... Теперь...

Она очнулась. Первая мысль заледенела на холодном ветру, вторая долго отогревала первую. Рядом не было никого, и даже люстр. Бола ещё никогда не находилась в пространстве без люстр, в кромешной темноте.

Она не видела себя и сначала даже решила, что ослепла в самом деле. Разубедиться в этом помог только далёкий-далёкий свет сзади, свет какой- то случайной, должно быть, люстры.

Бола думать об этом не стала и пошла на свет. Идти в кромешной темноте не было страшно, но очень непривычно, и поэтому Бола не выдержала и упала. Нет, не споткнулась о невидную корягу, а просто так упала, без всякой причины. В это время свет вдали вдруг замигал и померк.

В темноте было тепло. Так тепло, что Бола забыла страх и нерешимость. Хорошее, родное тепло согревало изнутри и не давало уйти. Она сама слилась с ним, руки и ноги вплелись в темноту, сердце перестало биться своим ритмом, впитав ритм темноты.

«Ну что же происходит! Мне ведь надо уроки делать! Почему я здесь!? Неужели меня все бросили? Или я погибла? Я в темноте? Не хочу! Пускай будет хоть одна люстра! Хотя бы одна люстра появится рядом со мной! А еще я хочу домой! Нет, ну отпустите! Почему мне кто-то мешает думать?»

Повеяло холодом. Холод был таким же поглощающим, как и тепло. Но темнота не озарилась этим холодом, став от него только гуще.

Густая темнота волнами струилась вокруг Болы, и это её начало раздражать. Когда холод стал нестерпимым, она побежала. Но все направления в темноте терялись, дорог не было, или, вернее, любое направление можно было посчитать за дорогу.

«Свет! Я хочу увидеть свет и родные учебники! Школу, уроки, учителей, да что угодно! Я не люблю полную темноту! Сейчас я нуждаюсь в свете!»

Свет не возник. Но его заменил голос.

– Конечно, это так. Но ты, Ячап, будешь моим наследником. Мне рассказывали, ты рос умным мальчиком. Хороший наследник. Кто-то считает меня старым, но не я сам.

Просто по правилам я должен иметь ребёнка, а у меня его нет. Опять эта несчастная Зима привяжется, разбирайся потом с ней. Ты будешь моим наследником. Так, для вида. А когда Зима удовлетвориться, я отпущу тебя. Порешили?

– Ни в коем случае! Я не признаю себя вашим сыном! Да мы и не встречались никогда!

– Ну да, не встречались. Ты же сам в город убежал. Я тебя, честно говоря, тоже совсем не помню. Да это и не важно!

– Как это – не важно?! Что же я, буду чужого человека отцом называть?

– А я чужого - сыном? Мне тоже неприятно. Но я же стерплю.

– Так Вам это и надо, батенька. А я у Вас свободолюбивой сыночек, так не поступлю.

– Ты мне сейчас напоминаешь твоего приятеля. Такой же грубиян.

– Это Вы о Синте-то? Он нервный немного, но хороший

– Кто? Тот, хотящий стать мне другом? «Кто б ты ни был, будь мне другом!» Жалкий и несамобытный. Все штаны порвал, когда и моих ног ползал. Пресмыкающиеся.

– У него был стресс.

– Какие умные слова знаешь, сынок!

– Я хорошо в школе учился, батя. Специально для вас все науки изучал. Хоть и не помнил вас, но всегда незримо ощущал ваше присутствие.

– Это хорошо, что у тебя есть чувство юмора. Но не шути со мной. Я часто бываю очень страшным для самого себя, когда со мной шутят слишком долго.

Зима рядом. Я её уже слышу. Дышит-то как громко! Непривычно даже: с чего это Зиме так дышать заметно? Но ладно, придётся поприветствовать. Я ведь ей отцом считаюсь, к сожалению.

Эй, в сердце раненая, холодная, голодная, никому не нужная! Я детей в счёт не беру, потому что они такая мелюзга, что мои глаза и мысли проходят мимо! Зимка, слышишь? Может, выйдешь, наконец? Я сержусь, непутёвая дочь!

Бола в ужасе метнулась назад, не понимая, как её могли принять за Зиму. Но сзади была темнота, и поэтому Бола прыгнула вперёд, к голосам, более знакомым и привычным.

Свет от маленькой люстры освещал небольшую комнату. Зимний Король со скукой наблюдал за мухами около утомившейся люстры, Атап крепко держал Ячапа, угрюмого и злого, готового каждую минуту вырваться и бежать вдаль.

– Я не Зима. Я Бола и не знаю, как здесь оказалась. Просто я очнулась в кромешной темноте, сначала был свет, потом он погас, и я пошла на голоса. Мне жаль, но…

– Маленькая Боль? Поздно же ты очнулась. Мы ждали, что ты найдёшь это место раньше, но ошиблись?

– Вы перепутали дыхание Зимы с её дыханием?

– Как видишь. Перепутал.

– Разве это возможно для Зимнего Короля?

– А разве возможно для руководителя такой известной Организации, как «Организация Слёз», совершать провалы из-за такой ерунды, как неосторожность и технические причины?

Может быть, этот провал как-то повлияет на Восход. Вы уверены, что он его не отменит и Организация не провалиться окончательно?

– Я думаю, что такой провал как этот не может отменить Восход, так как провал слишком ерундовый.

– Ерундовый? Он достаточен для того, чтобы лишить Ваше образование звания Организации и Вас отдать под суд. Но такого не произойдёт. Вас просто сместят с поста. Что ты хотела, Маленькая Боль?

– Нет, я просто сюда случайно забрела.

– Нет, что ты! Именно сюда и надо было придти! Только ты очень уж сильно опоздала, и я подумал, что ты погибла.

– Что?!

– Или заболела. Ведь подумай: могла и не выдержать кромешной темноты. Такие случаи бывали. Но ты выжила. Умница.

– Где Синт и Готера?

– Синт в своей новой комнате. Лежит на постели и захлёбывается цветными слезами. Не думал, что они у него на самом деле цветные. Везёт…

– Почему ты не хочешь стать наследником Зимнего Короля?

– Я не Зимний Король. Я не родился таким.

– Да, ты прав, Зимним Королем надо родиться. Но тебе предлагают стать не столько наследником Зимнего Короля, сколько наследником главного сугроба.

– Почему меня надо обманывать? Ведь Зимний Король и главный сугроб – это один и тот же сидящий передо мной человек, сыном которого, я, к сожалению, являюсь.

– К сожалению? Если бы не это обстоятельство, тебе бы стёрли память, как и ясноглазой.

– Значит, Готере…

– Ага, правильно. Но это было единственным верным решением. Хотя очень странно, что именно так всё обернулось. Я слышал рассказы о её невыразимо ярких глазах, когда ещё был в НОРМАЛЬНЫХ отношениях с Организацией.

– Не надо выделять так одно слово. Да и глаза у Готеры не такие уж и яркие. Я знал и красивее.

– Я тоже. Но для такого места необычно. Она мне немного Зиму напоминает.

– Неужели Зима такая?

– Уродливее в тысячу раз, поверь!

– Нельзя так говорить о Зиме, особенно Зимнему Королю. Я знаю, Вы опять мне старые грехи припомните, но всё-таки Вас поправлю. Вы можете накликать на себя большую беду такими высказываниями.

– Скажите пожалуйста, какой он заботливый! Вторая нянечка мне на старосте лет! Да и грехи не такие уж и старые, прямо новизной и сияют, как ещё неизвестное жителям Солнце! Солнце, которое, несмотря на такой провал всё же, наверно, покажется на небе!

– Спасибо за веру в наши силы.

– Я не в твои силы верю. Я верю в силы Фасмина.

– Его ещё не назначили.

– Да ты не волнуйся, Мир уже принял по этому поводу положительное решение. Через день-два – самое большее – Фасмин займет твоё место.

– Вот как… Уже всё решилось, оказывается…

– Да. Что будешь делать?

– Заниматься делами разбойников Зимы.

– Хорошо, за то что ты привёл ко мне сына, я дам тебе должность. Будешь поддерживать этот Мир после Восхода. А до Восхода всего дня два осталось. Уже четверг.

– Четверг?

– Да, и скоро полдень. Поэтому я и сказал, что ты…

– Уроки! Моё домашнее задание! Школа!

– Да, ты её пропустила. Но можешь ещё успеть на последний урок. Хотя в этом нет необходимости. Единственный, кто пошёл сегодня в школу из вашей четвёрки: это Готера. Но тебя она не вспомнит в связи с прошедшим, потому что ей уже не говорить с нами без памяти.

– Что Вы с ней сделали?

– Да ничего. Просто заморозили воспоминания. Если присмотреться к её глазам, то можно увидеть в них бесцветную полосу. Это печать слёз Фасмина.

– Я хочу её увидеть!

– Это уже немного не та Готера, которую ты знала. Но, с другой стороны, Готера осталась Готерой, мы ничего с ней не сделали.

– Вы стёрли её память!

– А что нам оставалось делать, если у неё не обнаружили живых слёз? Фасмин хороший человек с очень страшными слезами. Я не люблю его, но именно он выведет Организацию из кризиса.

Поэтому я произнёс решающее слово в его пользу, когда решалась судьба Организации. Я хочу видеть его.

– Значит, это были Вы? Это Вы лишили меня должности?

– Да. Это был я. Нельзя так ошибаться. Будь сейчас другое время, я бы закрыл на это глаза, но сейчас ЭТО время. Мне даже немного жаль, хотя я уже давно не испытывал чувств: их все заморозила Зима. Я не люблю Зиму. И я не люблю Зимних Королей. Выходит, я не люблю сам себя.

– Слушай, – Ячап повернулся к Боле, – ты понимаешь, что здесь происходит? По мне, так это напоминает какую-то древнюю сказку, где я по ошибке оказался сынком этого отмороженного Зимой и ненормального короля.

Не понимаю, почему я должен идти у них на поводу! Лучше бы мне память стёрли, а Готеру оставили! Ведь она одна хотела продолжения.

– Ты не видел, как ей стирали память?

– Когда? Меня повели к главному сугробу. Сами слова эти бредовые, в лихорадке сказанные! Кому в голову придёт называть сугроб главным! Как это понять-то вообще? Самый высокий сугроб, что ли? Но этот так называемый король не так уж и высок!

– Нормального роста.

– Именно!.. А ты видела, как Готере стирали память?

– Я видела только много света. Такого яркого света, что потеряла сознание. А очнулась уже здесь.

– Света?! Неужели?! Он был серым?

– Я не поняла. Он был таким ярким, что невозможно было разобрать цвет.

– Во сколько раз ярче глаз Готеры? Синт часто морщился от их яркости.

– Несравненно. Глаза Готеры по сравнению с ним – чернота.

– Ух ты! Это было Солнце! Фасмин носит в карандаше Солнце!!!

– Раскричался! – Зимний Король с раздражением повернулся к замершему Ячапу. – В поле Темноты, где почти абсолютно никого нет, выходи и кричи хоть до потери голоса. И ерунду можешь кричать похлеще той, которую сейчас нёс.

– Ерунду?

– Потому что Фасмин уж точно не имеет серое Солнце, которому вы все так поклоняетесь, в виде карандаша. Чтоб ты знал, карандаш изнутри пустой и заделан с одной стороны, чтобы вода не выливалась.

Фасмин, конечно, карандаш не водой заполняет, а слезами. Вынимает у карандаша дно и льет, таким образом, слёзы очень метко. Карандаш у него - это что-то вроде инструмента для работы.

– А свет?

– Побочный эффект для ослепления. И свет не серый, как ты только что сказал, а белый.

– Белый? Вам плохо? Белых цветов… Они только в сказках… Они смертоносны своей яркостью… Это яд…

– Нам говорили, что человеческий глаз не может выдержать настолько яркий цвет. Таких цветов в природе почти не существует.

– Ну и кто это вам сказал? Знаете, какого цвета снег?

– Чёрный, конечно!

– Это ваш снег, разукрашенный Темнотой, чёрный. А нормальный снег белого цвета.

– Да, в одной легенде сказано, что снег у сердца Зимы белый.

– Постойте! Я передумал! Солнце, Солнце… оно не серое! Солнце белого цвета! Яркого-яркого, и не поддающегося описанию! Или…или нет?

– А тебе это знать не надо!.. Атап, пошли. Я подпишу указ о твоём смешении с должности.

– Мир уже…

– Всё кончено. Желаю тебе удачи в новой должности.

– Жестоко! Почему Вы так поступаете с ним?

– А ты-то чего за него заступаешься, Бола? Ничего хорошего он для нас не сделал. Только издевался.

– А твой друг-грубиян заслуживал большего?

– Да, этот червяк без достоинства и своих мыслей!

– Синт хороший человек! Кстати, где он? Отведите меня к нему!

– Нет, он ещё и хамит! Мы тебе не слуги!

– Папаня, папочка, пожалуйста! Ну сделай для сынка одолжение!

– Маленькую Боль я отведу к нему. А ты останешься при мне, пока не согласишься изображать наследника. Ну, да если не согласишься, невелика потеря: силой заставим.

– Да хорошо, хорошо! Я буду наследником!

– Совсем другой разговор. Теперь я очень рад. И даже разрешу тебе посетить Организацию Фасмина.

– Вы специально выделили?

– Маленькая Боль, чем ты всё не довольна? Вроде и жива осталась, и память цела, и в Организацию вступила, чего тебе жаловаться?

– Вы жестоки к Атапу. Зачем Вы постоянно намекаете, что он уже не руководитель?

– Теперь у нас Атап – мученик? Давай, ещё присягни ему!

– Бола, перестань. Я не нуждаюсь в твоей защите. Если продолжишь, для тебя закроются многие открытые сейчас горизонты. Я найду себе и место, и дом, и здесь точно не задержусь.

Но какое ты имеешь право защищать меня? Мы не знакомы и встретились случайно, при очень неприятных обстоятельствах. Я причинил тебе боль слезами, я тебя никогда не считал стоящей и удивился, когда ты получила положительную оценку Фасмина.

Перестань изображать из себя героиню. Иди за Зимним Королём. Он покажет тебе и новый дом, и пока что открытые горизонты. Ты, должно быть, невыразимо счастлива.

– Да, конечно. Но я думала…

– Я не собираюсь благодарить. Да и не за что. Не люблю геройств.

Бола прошла мимо за Ячапом и Зимним Королём. Хотела ли она выделиться или по-настоящему желала защитить Атапа? Но Бола никогда не умела плакать за других, как и Готера. Означает ли это, что она не умела и защищать просто так?

Ячап что-то ворчал под нос, но это ворчание больше напоминало жалобу на происходящее, и Боле послышалось её осуждение. Но она опять же была неуверена в правильности этих мыслей и позволила им смешаться в яркий образ пропущенных уроков, домашних заданий и взгляда четверга.

Потом образы школы сменились непонятными и пугающими образами новых горизонтов, о которых говорил уволенный Атап.

И эти расплывчатые горизонты освещало Солнце, но не чёрное или серое, а страшно яркое, как белый свет, небезопасный и редкий.

Глава 10

Глава десятая

То, что принесёт пятница

Синт с тоской смотрел в окно и часто всхлипывал. За окном же стояла кромешная темнота, какой он раньше не видел. Это не столько пугало, сколько угнетало и мешало думать, опутывая мысли нескончаемо длинными верёвками. Ячап рассказывал ему новости, но Синт их почти не слушал, отмахиваясь от них как от надоедливых блох или тяжёлых слов.

Боле тоже было не до того. Она даже не думала, а пыталась думать, но не из-за темноты за окном. Готера… Они больше не встретяться. Готера забыла всё.

Но, в самом деле, это странно, что именно она, в конце концов, выпала из игры! Совершенно немыслимо, чтобы Готера оказалась слабее их всех, даже хлюпающего носом Синта! Ерунда, это совсем не важно, что Фасмин не обнаружил у неё живых слёз, другие бы смогли! Наверное…

Дверь отворилась. Она смогла отвориться так медленно, что никто, кроме Болы не услышал скрипа. Очнулись Ячап и Синт от голоса Давида, насмешливого и встревоженного:

– Надеюсь, меня здесь все ждали?

– Никто!

– Как всегда вежлив и скромен, господин грубиян. О, у нас слёзки текут? Как же так? Ведь вы должны сами подавать пример плаксивым деткам, вы, нерушимый мужчина, никогда не плачущий ни в одиночестве, ни прилюдно!

– Хватит уже на него нападать! Человеку плохо, а он лезет! Синт, не слушай его!

– О, это же сам сын главного сугроба порадовал нас своим присутствием! Чрезвычайно польщены, господин. Одарите же нас, нерадивых и загрубелых в повседневной работе слуг, своим монаршим вниманием!

– Да хорош уже чушь нести! Замолчи! Я вовсе не по своей воле стал этим сугробом!.. Но вообще-то… Я рад, я очень рад.

– Чему? Мы обречены жить с чудовищами!

– Я смогу быть поближе к Солнцу.

– У них нет Солнца! Они им не владеют!

– Владеют. И я увижу его истинным цвет. Узнаю, наконец, белое оно, серое оно, или ещё какое-то.

– А мне без разницы! Я хочу домой! Я хочу счастья и любви в этой жизни!

– Какие высокие слова. Ну, меньше и не ожидалась, по крайней мере, от меня. Не знаю, чего там думают про тебя другие, а я страшно удивлён, что ты здесь оказался.

Скажи, что за чудо произошло, раз такой червяк, такое пресмыкающееся как ты проник в «Организацию слёз?»

– Не смей меня оскорблять! Я не пресмыкающееся!

– Оно самое. Вся Организация знает твое знаменитое: «Кто б ты ни был, будь мне другом!»

– Неужели это уже так известно?

– Маленькая Боль? А ты за какие заслуги здесь? Слыхал, что у тебя неопознанные слёзы. Что ты думаешь по этому поводу? Волнуешься?

– Нет.

– Здесь не будет уроков как таковых. Так что можешь расслабиться. Правда, расслабляться никому из вас не придется. Первые дни всегда сложны.

– А ну убирайся отсюда! Желчь изливай в своей каморке! Надоел! Весь день портит!

– Как грубо, однако. Но вы не волнуйтесь: найдётся немало желающих испортить вам день сильнее, чем я. Пока, мы обязательно встретимся, и не ждите от меня поддержки. Я не помогаю невоспитанным.

– Очень нужна нам ваша помощь!

– Скоро понадобится.

– Никогда!

– Вам же дадут задание. Новичкам всегда дают задание. И они имеют право попросить бывалых. Но едва ли вам кто-то поможет.

– А мы самостоятельные, не детки малые!

– Не детки? Тогда носиком не хлюпай, НЕ детки так не поступают.

– Да увидишь: я на этом проклятом задании и слезинки не уроню! Будешь тогда злорадствовать!

– Я очень люблю сказки. Это моя тайная страсть. Моя мечта. В глубине души я верю сказкам. Но не таким жалким, как эта!

– Пошёл отсюда!

– Что ты визжишь, как барышня или дитя малолетнее? От тебя плохо становится.

– А от твоих гадких слёз…

– Это очень сильные слёзы. Небось, завидно, что у тебя лишь цветные?

– Я их ненавижу!

– Ненавидишь… Собственные слёзы? Ну что за жалкое существо!

– А не тебе судить!

– Я пошёл. Надоели вы мне.

– Уходи, уходи! Не заплачем!

– Подожди! Что с Пити?

– С тем новичком? Его уволили, разве непонятно?

– Окончательно?

– У нас слабых не держат.

– Окончательно?

– Что ты привязалась, маленькая Боль?

– Да потому что парень был хороший! Нормальнее всех вас.

– Я у неё спрашиваю! Не лезь, крошка!

– Нет, влезу немножко!

– Брошу в окошко!

– Я ловкая кошка!

– Я злая дорожка!

– Я добрая мошка, и силы немножко – дам!

– Немножко уже было. Ты проиграл.

– А рифма к слову «дам»?»

– По зубам.

– Это кто кому по зубам даст?

– Я тебе, конечно. Новичкам запрещено драться. А сугробам вроде по домам пора, не находите?

– Какое ты имеешь право мне указывать? Что хочу, то и делаю. Руководители не против.

– Я задала довольно понятный вопрос! Ответь, наконец, Давид!

– Я уже сказал. Постановление уже подписано. Но он может ещё здесь находиться. Если так хочешь, поищи его в здании.

– Но…

– Что «но»? Маленькая Боль, ты тоже ведёшь себя как ребёнок. Разве что не плачешь только.

– Я не плачу в обществе.

– Скоро тебе придется плакать. Ведь слёзы станут твоей работой. Так что не стесняйся.

– В здание темно. У вас нет люстр?

– Мы можем освещать дорогу своими слезами. Намочи карандаш слезами и скажи им засветиться. Хотя с карандашами это непросто. Так только Фасмин может. Другие просто на салфетки капают и несут.

– А если у меня не получится?

– Будешь в темноте на стены натыкаться. Сказывают, что здесь в какие-то дни отдыхает сама Темнота. О, точно! По пятницам они с Миром, Ветром и Тучами вечеринки в глухой мгле нашего здания устраивают. Но сейчас четверг, так что бояться нечего. Но можешь наткнуться. Мне пора.

– Ну и чего ты с ним говорила? – Синт мрачно вытер слёзы размокшим журналом Ячапа. – Он же дурак дураком. Чудовище.

– Ты просто на него злишься.

– А ты прям влюблена, да? И зачем тебе этот Пити понадобился? Он же нас во всё это втянул!

– Готера бы не хотела, чтобы его уволили.

– Готера жива, не говори так о ней! Жестоко!

– Для нас ли? Ведь она забыла. Разве для неё это не было бы гибелью?

– Слушай… Я думал, вы… не ладите. Да ты и сама сказала, что она… пустая девчонка…

– Давно это было. Готера не такая.

– Когда же вы помирились?

– Да мы и не мирились. Просто медленно-медленно, шаг за шагом подходили друг к другу. А потом, ведь это она свела нас всех вместе. Это она предложила идти к озеру.

– Это она сломала наши жизни.

– Синт, ну перестань! Наоборот, нам повезло. Мы узнаем новое о рассвете! Я всегда мечтал об этом. Какие смелые идеи тут говорят! Кто б мог подумать, что Солнце, возможно, белое. Какое новаторство!

– Да, здесь о Восходе знают. Ты по адресу, Ячап.

– Вот хорошо! А мне и в самом деле пора. Синт, не раскисай! Я ещё приду!

– Куда ты?

– На должность сына главного сугроба. Бола, ты тоже жди меня! Всем счастливого вечера!

– Ага, конечно, будем ждать с нетерпением, как же иначе. Ведь мы породнились в этих стенах!

– Я пойду, – Бола тоже поднялась и пошла к двери.

– Нет, стой, а ты куда? – Синт привстал с кровати. – Ты не дочь главного сугроба. Или от меня снова что-то утаили?

– Да кому надо от тебя что утаивать! Я иду искать ППити

– Нет, стой! Это опасно!

– Я хочу найти его!

– Девушкам не положено в такое время слоняться одним по тёмным помещениям!

– Если не ошибаюсь, сейчас около трёх часов дня. Эх, уроки уже закончились, столько заданий задали наверняка, а я ни одного не знаю!

– А чего это здесь так темно, если сейчас всего-то три дня?

– Здесь всегда темно. Давид говорил…

– Этот сопляк! Слышать его имени не могу!

– Мне кажется, сопляком правильнее назвать тебя. Он ведет себя по-другому.

– Да замолчи!

– Правда глаза колет?

– Нет, выкалывает! И тебе всё равно нельзя никуда идти!

– Ты просто не хочешь оставаться один в таком незнакомом месте, верно?

– А? Что? Что за чушь!

– Нет, правда. Как маленький ребенок, честное слово!

– Я пойду с тобой. Девушке нужна защита!

– Скорее, защита нужна тебе.

– От чего это?

– От темноты. От одиночества.

– Слова такого не знаю! Но я, как настоящий мужчина, не брошу тебя в беде!

– Да, разумеется. Пошли вместе.

– Нет, ты действительно нуждаешься в моей защите?

– А как же! Но он может уйти, ведь указ подписан.

– Кто?

– Пити.

– Ладно, тогда идём. Нет, а там же темно!

– Догадался?

– У них здесь нет люстр?

– Это здание ими не богато. Придётся пользоваться слезами.

– Я… я не умею. У меня и слёз-то нет. Все давно высохли!

– Но ты же хотел мне помочь!

– Плакать прилюдно? Увольте, я такого позора не переживу!

– Да ты все слёзы выплакал прилюдно!

– А об этом забудь! Этого не было, понятно? НЕ Б-Ы-Л-О!

– Ладно, ладно. Видно, мне придётся прилюдно опозориться. Костюм настоящего мужчины оказался велик.

– Нет, мал!.. Да ты поверь… Я просто не могу больше плакать... У меня, кажись, слёзы кончились…

– Израсходовал запасы? Ясно. Ну, попробуем… У тебя нет салфетки?

– Откуда же?

– Например, вытирать сопли?

– А я насморком не страдаю!

– А разве у тебя от бесконечных рыданий сопли не появляются

– Раньше… Раньше…

– Что?

– Раньше я вообще не плакал!

– Не ври, ты никогда не был крепким и сдержанным мальчиком, как бы рьяно не старался скрыть это.

– Откуда… Откуда ты знаешь… Я ведь сильный… Я всегда считал себя сильным человеком, неспособным к слезам и воплям. Так почему же всё вышло не так? Зачем я оказался таким жалким, что порвал все штаны, измарал рубашку, почём зря, что мои фразы знает эта проклятая Организация и рассказывает их, как анекдоты?! Я ведь сильный человек, правда… Мои волосы такие светлые, разве я могу оказаться подлецом и трусом? Разве я конченый человек? Разве я… никто?!

– Ну, ну, перестань ты нервничать. Если ты будешь так думать, то никогда не сумеешь остановить слёзы и плакать будешь вечно. По себе знаю. Так что прекрати себя так терзать. Иначе Бог знает что произойдет. Дойдёт даже до самых крайностей.

– Знаешь по себе?! Но ты никогда не плачешь! Сколько я тебя видел – никогда!

– Это плохо. Было время, когда я очень много плакала, и мне было гораздо легче дышать. Сейчас же я почти совсем не плачу, и дышать мне тяжело, как будто воздух загрязнён моей сдержанностью… Помнишь, Готера говорила, что я внушила себе одно шаблонное высказывание?

– Слёзы – это слабость?

– Да, именно. Наверно, я его действительно себе внушила.

– Разве так тяжело жить с подавленными слезами? Честно говоря, я представляю себе такую жизнь раем!

– Нет, не тяжело. Но иногда на сердце опадают от этих непролитых слёз непрошеные камни, и приходиться их разбивать. Так что думай, что лучше: заниматься разбиванием камней, но слыть храбрым и сильным, или плакать, но тогда тебя все будут называть рёвой.

– Не все.

– Да, правильно. Нечего мерить всех под одну гребёнку.

– Тоже шаблонная фраза.

– Нет, просто устойчивое выражение … А ты что, плачешь сейчас?

– Э … Ну… Да.

– Как хорошо! Подожди, я найду тряпочку, ты несколькими слезинками капнешь, и у нас свет хоть будет!

– Нет, не надо!

– Надо. Теперь прикажи им загореться.

– Да не сумею я!

– Сумеешь.

– Что за мура! Я же не чудовище!

– Но ты же оказался здесь. Среди тех, кого предпочитаешь называть чудовищами.

– Ну... загоритесь и осветите нам путь, мои слёзы! Кажись, так…

– Что-то не светят.

– Я же говорил…

– Попробуй ещё.

– Спасибо, не надо! Сама поплачь и попробуй!

– После вас.

– Нет, ну это… Загоритесь, мои дорогие слёзы и осветите наш долгий путь! Прошу вас! На колени грохаюсь!.. Не вышло.

– Не надо было говорить «грохаюсь». Ты всё испортил.

– Я сделал, что мог! Теперь ты!

– Хорошо, хорошо… Дай соберусь духом только…

– Собирайся, это тебе не языком чесать!

– Языком любишь чесать ты, я же молчу в основном. За работу!

Несколько слезинок упало на грязную тряпку. Бола что-то старательно шептала, но ничего не происходило.

– Не выходит! У тебя тоже не получается!

– Не знаю, почему… Я думала, выйдет.

– Как Готера!

– Да, похоже…

– А дай я скажу!

– Хочешь оживить чужие слёзы?

– Но они у тебя и так живые. Так Фасмин сказал… Дорогие слёзы, станьте светом, который даст нам возможность увидеть сквозь тьму!

Тряпка загорелась ярким серым. Этот цвет в виде освещения был до того непривычен, что сразу что-то дрогнуло в душе. Капли слёз горели на невзрачной ткани, и сами немногочисленные комнатные люстры, которые выключились, жались в темноту от чужеродного света, который не слишком понимали. Но это было… здорово.

Так думали Синт и Бола. Теперь они могли выйти из комнаты в бесконечную темноту коридоров. Только…

– А никто не знает, насколько этого света хватит? – Синт хотел дотронуться до горящих пятен, но отдёрнул руку. – А то, может, они уже сейчас погаснут… Бола!

– Не знаю я. Но, вроде, на минут пять точно хватит. Не надо тратить время, пошли уже. Люстры только пугаешь.

– А вдруг они думают, что это их соплеменница?

– Вряд ли. Они ведь понимают этот свет.

– Он непривычен!

– Хватит разговоров! Пошли, наконец.

Темнота в коридоре не была кромешной. Но свет от тряпки едва озарял её. Более того: серый цвет как-то становился бледнее, как будто собирался гаснуть, но потом разгорался вновь.

Шаги не отдавались гулко, как принято описывать в многочисленных легендах и сказаниях, они утопали в чём-то, то ли в ковре, то ли в траве.

Но про траву в месяц серых туч было как-то неуместно думать: она ещё не появилась, а ковры по-другому облегали ноги, так что Бола не знала о чём думать.

Она дышала тихо, а вот дыхание Синта было слышно за пол километра. Он постоянно cглатывал и оглядывался, вырывая у неё из рук тряпку о водя ею во все стороны.

– А можно потише дышать!?

– Нет, нельзя! У меня стресс!

– Похоже, у тебя стресс всю жизнь! Нас любой здесь заметит.

– Нас и так заметят! Если ещё не заметили!

– Неприятно!

– Уж потерпи!

– А долго?

– Пока не дойдём!

– Куда?

– До… Пити.

– Но где он?!

– Точно. Я же не спросила, где его искать. Надо было… Но что теперь поделаешь! Будем искать во всём здании!

– Тебе времени совсем не жаль?

– Нет. Я хочу найти Пити.

– Но сейчас слёзы погаснут.

– А ты снова поплачешь.

– Я?!

– Да, ты. Я же попробую их оживить. Ты же оживил мои.

– Оживить… Неправильное слово! Ведь они и так живые!

– А как ты предлагаешь иначе называть?

– Сделать светом.

– Длинно. Замучаешься говорить-то.

– Тогда сократим как-нибудь. Например... Свет.

– Тогда уж «свести». Глагол же нужен.

– Замечательно! Будет «свести»! Но... они гаснут! Мы сейчас в темноте останемся!

– Быстро плачь!

– Не могу я так неожиданно!

– Да быстрее!

– Вот, вот, «своди»...

– Дорогие слёзы, станьте светом, который даст нам... возможность видеть сквозь тьму!.. Нет... Дорогие слёзы, станьте светом, который даст нам возможность видеть сквозь тьму! Готово!

– Свет ярче прежнего. Замечательно! Только почему мы можем «сводить» слёзы друг друга, а свои не можем?

– Не знаю. Но разве это важно?

– Конечно! Мы же не всегда будем вместе! Или ты хочешь... связать наши судьбы?!

– Я считаю, что мы в скором времени научимся «сводить» и свои слёзы. И ничего такого про судьбы не говорилось!

– Да, что уж тут... С сопляками не водятся!

– Опять про своё! Сказала же: перестань себя корить! Иначе действительно на жизнь рукой махнёшь! Ну случилось такое, что же теперь поделаешь! Не погибать ведь из-за этого!

– Но почему? Почему такое случилось?

– Потому что это дремало в тебе долгие годы. Как болезнь без благоприятной почвы. Но наступило время её проявления. Чем раньше, тем лучше.

– Да, но... ГДЕ МЫ?

– А что такое?.. Ничего себе... Это трава? И трава мягкая, как в месяц переспелой травы... И люстры впереди.

– Целых... Восемь! Здорово! И слёзы не нужны! Прям счастье!

– Тихо здесь. Определенно, это очень важное место, раз его так освещают. Но Синт, перестань так дышать! Здесь кто-то есть, и он тоже дышит.

– Кто? Кто здесь? Как он может так прятаться? Говорю же, мы в логове чудовищ!

– Это ты для незнакомца возвещаешь? Я ведь знаю твое мнение.

– Ау! Кто здесь! Выходи на поединок! Я сражу тебя своим мечом! Я не боюсь тьмы! Внутри меня горит вечный свет! Если ты не выйдешь, останешься в дураках! Выходи, темный рыцарь, и испробуй моего клинка, разящего без промаха!.. Нет здесь никого!

– Умничка! Откуда узнал?

– Он же не клюнул на мои слова! Нормальный бы человек не устоял. Разве приятно такое слышать?

– Да никто не выйдет на это, не понимаешь? Это ведь явная провокация! Теперь он затаился и точно его не обнаружишь!

– До этого тоже нельзя было найти! Ой, смотри!

– Это же перекрёсток!

– Да, девять дорог. Около одной надпись.

– А что написано?

– Темно... «То, что принесёт пятница». И про что это?

– Давид рассказывал, что в пятницу здесь бывает Темнота.

– А она вправду есть? О ней же в легендах писали?

– И о Зимнем Короле тоже.

– Нет, не надо! Этот сухарь! Он жесток и противен! Да он вообще не король!

– Здорово, что он существует, правда? Когда я не была ещё такой взрослой и ответственной, мне он очень нравился. Я перечитывала легенду о Зимнем Короле по миллиону раз. Я мечтала встретиться с ним и поговорить, помочь ему найти свою несчастную дочь, унять его необъятную боль. Я любила его всем сердцем! Но... Я и представить не могла, что Зимний Король может быть ТАКИМ.

– Да, да! Ужасный Король!

– Что он может враждовать с Зимой, со своей любимой дочерью, говорить такие слова, не любить Зимних Королей... Я тогда на секунду даже забыла о своей горячей любви к Зимнему Королю.

– Я бы забыл навсегда! Он не король, а дворецкий какой-то! Только мантию на себя нацепил, и разгуливает, важный какой!

– На нём не было мантии!

– А ты до сих пор любишь Зимних Королей? Бросай это дело! Ничего хорошего всё равно не выйдет!

– По какой дороге пойдём?

– Ничего себе... Как быстро сменила тему...

– А на вопрос мы будем отвечать?

– Пойдем по большой дороге. Той, с надписью. Она же вроде как главная.

– Да, так и сделаем. Но учти: возможно, придётся проверить все дороги.

– Не, никогда! Я не решусь на такое!

– Решишься. Но нам может и повести. Никто не знает, какая из них окажется нужной.

– Нужной... Вам нужна дорога, по которой вы найдёте Пити? – Девочка с белыми волосами вышла с одной из дорог. – Тогда вам надо пойти по седьмой: он, скорее всего, сейчас там, если не ушёл... Почему вы так смотрите на меня?

– Д-да нет, н-ничего... П-просто у т-тебя в-волосы...

– А что такое? Не причёсаны, что ли?

– БЕЛЫЕ!

– Дальше-то что? Разве волосы не могут быть белыми?.. А, вы думаете, что это седина? Нет, ну что вы! Я родилась с такими волосами!

– Яд, яд, страшный яд... Смертоносный цвет!

– Прости, но мы никогда не видели так много белого цвета. У нас его считают ядовитым.

– А, ясно. Значит, вы новички. Ну, идите скорее по седьмой дороге, а то Пити уйдёт.

– Седьмой? Седьмой? А какая здесь седьмая?! Я путаюсь!

– Синт, успокойся! Они пронумерованы, видишь?

– Ты умная. Сразу заметила.

– А я что, по-твоему, дурак?

– У тебя... такие красивые жёлтые волосы... Только слишком неяркие.

– Это у тебя ужас как горят! Как глаза у Готеры! Но ярче, ярче!

– Готера? Это та девушка, которой не повезло? Я слышала о Готере. Она ясноглазая.

– Да, она почти моя сестра.

– Почему почти? Я слышала, что сестра точно.

– Но никто не знает, родилась она в нашей семье, или её подобрали на улице.

– Хочешь сказать, что она дитя разбойников Зимы? Я так не думаю. Но всё может быть... Маленькая Боль, верно?

– Я Бола. Но, похоже, здесь меня все так зовут. Так что ничего.

– Ты не ясноглазая и волосы нормальные. Я ожидала большего.

– Спасибо, с меня хватает этой несчастной клички.

– Но мне нравится твоя кличка. Ведь именно благодаря ей я и узнала о тебе. Вы тут говорили о Зимнем Короле, о том, что этот Зимний Король не похож на выведенный в легенде образ. Но образ – костюм тесный, в нём жарко и неудобно. Тяжело подстраиваться под этот костюм. Поэтому нет таких Королей, которых ты себе представляла. Но есть похожие.

Ты, наверное, слышала, что прошлый Зимний Король очень хорошо подходил под указанный образ, вот он-то тебе точно понравился. А этот... Но знаешь, мне нравиться именно этот Зимний Король. Он самобытен, и это чувствуется.

– Самобытен? Ну да, похоже... Но по его поведению не скажешь, что он Зимний Король. Он ещё и главный сугроб.

– Да, да, и показывать сугробы у него получатся лучше, чем изображать Короля! Шут на сцене!

– Синт, ты же не знаешь про глав...

– Я знаю! Это как бы предводитель всех разбойников Зимы! Важный такой, на высоком месте сидит, и все ему указы подносят, эти разбойники! Фу!

– Не так, конечно, но суть ухватил.

– Я люблю хватать суть! Обожаю!.. Эй, а ваш Пити не уйдёт?

– Да, надо спешить. Спасибо, что...

– Напомнил? Мне спасибо?

– И тебе тоже. Девочка, спасибо тебе. Как тебя зовут?

– Глассия. Мы обязательно встретимся. До встречи!

Она перепрыгнула на главную, первую дорогу с надписью и исчезла.

– Странная... – Синт протянул и хмыкнул. – Но белые волосы! Белые! Ужас, какой кошмар! Здесь есть люди с такими волосами!

– А что? Это не наш город. Это не просто другое здание или местность, это другой мир.

– Да я не смогу жить с такими людьми!

– Привыкнешь. Ведь она не сделала нам ничего плохого! Она помогла!

– Вот это и настораживает! Почему это нам здесь помогают?

– Потому что мы новички, Синт. Глупые, ничего не понимающие новички. Когда-нибудь и мы также будем помогать новеньким, тоже глупеньким и необразованным.

– Да ты что?! Планируешь здесь на всю жизнь остаться?!

– А о чём думаешь ты?

– Я? О том же... Мы обречены!

– Да, если сию секунду не пойдём по седьмой дороге! А точнее, побежим!

– Я не люблю бегать! Я уже набегался в прошлом!

– Придётся побить прошлые рекорды, ничего не поделаешь! Беги быстрее!

– Здесь темно! Свет гаснет!.. А если та девчонка нас обманула? Если мы не по той дороге идем?

– Она выглядела миловидно.

– Именно, что выглядела! Кто же знает, что у неё за душой?! Вдруг она страшная злодейка?!

– Перестань кричать!

Они наткнулись на дверь со спящей люстрой, которая спросонок крикнула что-то и судорожно загорелась. Дверь оказалась открытой, но за ней... Была бесконечная темнота. Капли слёз дёрнулись и потухли. Только люстра нарушала гармонию темноты, но её для этого и поставили сюда.

– Т-темно...

– Какая темень. Мне кажется, наши слёзы не осветят здесь и ногтей пальцев.

– Говорю же, девчонка завела! Её подговорил этот Давид! Там у них целая банда!

– Неужели Пити здесь?

– Нет, конечно! Нас обманули! Это заговор!

– Господи, что за чушь! Помолчи!

– Но если молчать, мы умрём от страха в эту темень!

– Ты мне думать мешаешь! Дитя неугомонное!

– Я не дитя!

– Ребёночек!

– Не называй меня так!.. Ой!

– Что ты ойкаешь?

– А вдруг здесь чудовища водятся?

– Непонятно, кого ты называешь чудовищами? Животных или людей?

– Чудовища – это и есть чудовища! Они не животные и не люди! Что, если они живут здесь? Если эта шайка их здесь прячет?

– Банальшина! Придумай что-нибудь поновее!

– Но зачем тогда это? Это ведь подземелье, не так ли?

– По мне, так просто очень тёмная комната.

– Слишком тёмная!

– Не кричи так, люстра на тебя уже с опаской смотрит.

– Почему же они здесь поставили только одну люстру? Здесь, по меньшей мере, надо было пять таких ставить!

– Тихо! Я уловила запах.

– Собака-ищейка!

– Это запах Океана, запах слёз Пити!

– А, так он здесь? В... этой темноте!

– Придётся пойти туда.

– Мне? Никогда!

– Но Пити точно там! Надо отыскать его!

– Нет, ни в коем случае! Тебе надо, ты и ищи! А я туда не сунусь!

– Значит, костюм настоящего мужчины брошен на свалку? Моль поела?

– Да он неудобный! Пыльный, старый, узкий!

– Ну конечно, костюм неудачника куда просторней. Но лучше быть самим собой, Синт. А я иду.

– Куда? Без слёз?

– А всё равно от них ничего не будет, так что не зачем «сводить». Темнота густая, как варенье свет облепит и заглушит.

– Если свет настоящий, никакое варенье его не погасит! Он пробьётся сквозь его массу!

– Значит, свет этих слёз пока что слаб и не может пробиться. Мне пора.

– Эй, ты куда? Я с тобой!

– Ты не хотел.

– Ну... нашёлся запасной костюм настоящего мужчины, так что я пойду.

– Страшно одному здесь оставаться?

– Я хочу поддержать тебя!

– Пошли, поддержишь, если на предмет какой-то наткнусь. Хотя там, как и во всей Организации, совершенно другой мир... Запах усилился! Чувствуешь?

– Ещё как усилился!

– Тогда... До свиданья, фиолетовый цвет! Мы вернёмся другими.

– Страшно от твоих слов! Кто пойдёт первым?.. Эй, ты что! Нет, я тоже хотел быть первым! Почему ты опередила меня?

За дверью было ветрено. Ветер дул в уши и в зажмуривающиеся глаза. Сильный ветер сменялся слабым, ураганы то затихали, то от их дыхания дрожали далёкие стёкла.

Запах Океана доносился издалека, ураганы относили его в стороны, и идти было сложно и долго. Предметов вокруг не было, казалось, вокруг пустое пространство, созданное ветрами для простора и отдыха. И ветры злились, шептали и выкрикивали на гостей нелицеприятные мысли, идеи и горячие от потревоженного покоя фразы.

– Я так не могу! Здесь я заболею! У меня уши вот-вот продует! Где этот несчастный, дурацкий мальчишка?

– Мы ищем. Потерпи немного, запах уже близко.

– Я не полицейская собака! У меня нос не приспособлен для этого! И твой, наверняка, тоже! Вдруг у тебя обман зрения?

– Зрения? Ты думаешь, что запах улавливают глазами? Как же это ты в школе лучше меня учился?

– Да я знаю, знаю! Может, у тебя обман обоняния?

– Нет. Я помню этот запах.

– Как?

– Он же плакал тогда перед нами, забыл?

– О, кстати! Он единственный, чьи слёзы не причинили нам вреда! Он хороший! Зря я его дурацким назвал!

– Позднее раскаяние.

– Добровольное признание смягчает вину.

– Слушай, может всё же покричать? Он услышит. А то я заплачу сейчас. Не хочу болеть! Да и темнота... страшная... Забудь об этом! Ты не слышала таких слов!

– Заплачь, заплачь, вдруг удастся пронзить темноту. Хоть и слабая надежда, а есть.

– Да не собираюсь я! До тех пор, пока смогу их сдерживать, по доброй воле не заплачу!

– Понимаю тебя. Со мной тоже бывает что-то подобное.

– Значит, мы похожи?

– В чём-то – да. Но мы разные.

– Потому и вместе здесь, верно?

– Истерик-романтик. Хоть и кислое сочетание, но лимоны тоже полезно есть.

– Ага, особенно перед сном. Такие сны потом хорошие сняться! Кислые-прекислые!

– И юморист ещё... Неплох в «сведении слёз».

– Не ожидал, что ты меня похвалишь.

– Я тебя утешаю, а то ведь заболеешь на нервной почве. Давид уж о тебе не позаботиться.

– Давид? Кто это сказал? Кто здесь? – Струя Океана пронеслась совсем рядом и обрызгала Болу и Синта запахом. – Он послал за мной? Надо уходить разве? Но я не могу, пожалуйста, скажите ему, что я не могу! Умоляю, передайте это! Я просто... не могу... уйти отсюда...

– Пити, это ты? Не волнуйся, мы не от Давида. Я Бола, а со мной Синт.

– Маленькая Боль? И тот, кто произнёс ту фразу?

– Меня здесь что, только по этой фразе знают? Небось, Давид же это и устроил! Ну и чудовище!

– Нет, что Вы! Это Атап ещё нам рассказал, и Зимний Король! Давид вообще здесь не причём, и, пожалуйста, не клевещите на него! Он не такой!

– Хуже я не видел! Малявка какой, а меня не уважает! Разговаривает по-хамски! Ну и поколение!

– А ты-то сам как с ним говоришь? Себя бы вспомнил.

– Спасибо, огромное спасибо, маленькая Боль! Но зачем вы пришли?

– За тобой. Готера сделала бы так.

– Готера... Она не прошла?

– Нет. И ей стёрли память.

– Очень, очень жаль! Она была такой красивой в своих словах о слезах! Мне казалось, что именно она и пройдёт их всех вас!

– Да, и я хочу её вернуть.

– Что?! Бола, ты чего...

– Вернуть? Как? Ведь ей уже стерли память.

– Дело в том, что я не верю этому. Я не верю в провал Готеры. Она не та, кто может так пропасть. И я хочу вернуть её воспоминания. Поэтому я и искала тебя, Пити. Надеюсь, ты тоже этого хочешь.

– Готера... Была очень добра ко мне. Она защищала меня, я слышал. Но я не могу помочь. Ведь меня уже уволили...

– К слову, об этом! Ты почему здесь сидишь! Холодюга страшная, мне все уши продуло, ветра жуткие! Как тебя сюда только занесло!

– Я прячусь здесь. Это не слишком уютное место, и поэтому здесь я могу ощущать себя в безопасности.

– В прятки играем, да? Детский садик?

– Синт, ты не помнишь детский сад, прекрати. Как называется это место?

– Это дом холода. Здесь пути во все концы света. Если пойти по одному из ветров, выйдешь куда надо.

– Разве здесь разные ветра?

– Да, и самый главный в этом пространстве ветер этого мира. Его так и называют – Ветер. Из уважения к происходящему.

– Я много раз представляла себе Мир. Я видела, как он спит и разбирает открытки. Но можно считать эти видения правдой?

– Видела? Так почему же считаешь, что ты здесь случайно? Почему же не надеялась? Если ты видела Мир...

– А ты видел?

– Да. Я был у него и докладывал. И Ветер видел. Только... уже ничего не вернуть.

– Послушай, давай попробуем спасти Готеру. Это не так, правда? У неё живые слёзы?

– Наверное, нет. Фасмин не мог ошибиться. Но ведь не только слёзы... Я хочу сказать, есть другие Организации. В них не плачут, а, например, пускают мыльные пузыри. Вдруг она к ним примкнёт?

– Какие ещё пузыри? Ведь ясли, четное слово!

– Это может быть ещё опаснее, чем обжечься слезами.

– Кстати, твои слёзы не опасны. Они не причинили никому боли! Очень хорошие слёзы! И пахнут хорошо!

– Но и они могут защитить меня. Хотя рано или поздно всё же придется уйти. Я не хочу! Я действительно люблю эту Организацию. Я привык к ней всего за несколько дней. Мне жаль, что Атап ушёл. Я не люблю Фасмина.

– Зимний Король сказал противоположное. Почему его здесь так не любят?

– Однажды Фасмин провалил пять операций подряд. А потом, когда ему удалось всё же устроиться на работу, совершал ошибку за ошибкой.

У него в жжёных слезах есть огромная сила, но он не умеет ею владеть. В конце концов, он многие годы проработал учителем, и теперь кое-как снова получил пост.

Я не знаю, что будет с Организацией при нем, но, скорее всего, она погибнет. Фасмин до сих пор не научился владеть собой. Карандаш он в руке вертит для контроля, обыкновенный деревянный карандаш, хотя другие делают карандаши из собственных слёз. Он же не может: не умеет.

Атап же, хоть и не такой сильный, но из разбойников Зимы, а те уж как владеют собой! Как никто. Хочешь, пойдем по ветру и посмотрим их жизнь? Или вы раньше по ветрам не ходили?

– Да никогда! Как можно ходить о ветру? Он же не дорога!

– Ну, не идти, но как бы лететь рядом с ним.

– А ты что, умеешь летать?

– Нет, пока что. Фасмин же, несмотря на неумение сдерживать себя, умеет. Это, наверное, удивительно...

– Но он же неумеха! Как не падает-то!

– Несколько раз падал.

– Руки-крюки! Вырос сильным, большим, а себя сдерживать не умеет.

– Синт...

– Что! Неужели я снова не прав! Ведь твой Пити сам сказал, что Фасмин мало чего добился в жизни из-за свой горячности! Вот я и рассуждаю!

– А кто-то...

– Нет! Молчу я!

– И верно. Простите, Синт, но не вам осуждать Фасмина.

– Правильный какой выискался...

– Не надо так громко рассуждать. Такие рассуждения показывают, что и вы владеть собой не умеете. Фасмину такие высказывания не понравятся, так что лучше сделайте вид, как будто вы ничего не знаете... Идёт! Идёт кто-то!

– Кто идёт? Уже миражи пошли?

– Нет! По одному из ветров кто-то идёт! Боюсь, что это за мной...

– А нам что делать? Бола, ответь? Может, спрячемся?

– Не поможет. Пити, что означает надпись около первой дороги

– "То, что принесёт пятница"? Предполагалось, что пятница приносит радость и счастье, и поэтому главную дорогу в Организации так и назвали.

– У Организации такое большое помещение?

– Его дал Мир, пока мы здесь. Пока мы здесь, это наш дом. Нет, мне всё-таки не следует говорить так: увольнение подписано. Опять вернусь домой без работы. Но ведь слёзы – это всё, что я умею...

– А где твой дом?

– Не здесь. Не в вашем Мире.

– А есть ещё?

– Ваш Мир изолирован от других Темнотой. Темнота живёт и хранит его. Он возник из-за желания людьми, повалившими деревья, уединения и страха перед светом, в какой-то мере, хотя это и узкие слова.

– Я не понимаю, какие деревья?

– Да, у нас здесь лес, что ли?

– У границы вашего Мира действительно находиться огромный лес. Люди повалили самые большие деревья в нём, и свет погас. Только животные, раньше синие, теперь фиолетовые, излучают свет. Это люстры, а во внешнем Мире: световые скунсы, вместо неприятного запаха излучающие свет.

– Что такое скунсы? О чём ты говоришь?

– Но зачем люди срубили деревья? И неужели они такие большие?

– Может, это было необходимо им? Просто, скорее всего, надо было сделать забор, потом поселение. Но вышло вот так.

– Как это – «вот так»? А что было раньше?

– Раньше? До того как вы оказались здесь? Белый цвет не считался ядовитым, например. Какой, как вы думаете, снег Зимой?

– Холодный и липкий. Под ногами скрипит.

– А ещё какой?

– Чёрный-пречёрный! Какие мы замечательные сердечки делали из этого снега; весело играли и кидались снежками, несмотря на эту вечную боль Зимы, описанную в легендах!

– Снег белого цвета. Ярко-ярко белого на светлом Солнце.

Синт замер без улыбки или слёз на лице. Бола молчала.

– Да, под Солнцем снег переливается всеми цветами радуги, он слепит глаза! Это замечательный снег! Поэтому и Зима не чёрная, почти как сама Темнота, она белая! Волосы у неё белоснежные! Я не видел Зиму, но слышал малоприятные рассказы о ней нынешнего Зимнего Короля. Из этих рассказов мельком можно заметить ее белые волосы!

Глава 11

Глава одиннадцатая

Чёрные волосы Темноты, белые волосы Зимы

– Белые... У неё белые волосы...

– Значит, Зима отравлена изнутри! Она давно уже погибнуть должна была с такими волосами!

– Но Глассия не погибла.

– Она... она исключение из правил!

– Тогда скорее Зима исключение из правил, разве так не логичнее?

– А Глассия... Глассия её дочь! Тогда всё понятно!

– Глассия? Нет, она, конечно не дочь Зимы! Ну, хотя её иногда в шутку так называют.

– Она сказала нам, где ты находишься. Вы с ней дружите?

– Нет, но она хорошо относилась ко мне даже после тех событий... Она дочь Атапа.

– Значит, сестра Ячапа?

– Что? Кто вам сказал, что Ячап - сын Атапа, а не Зимнего Короля?

– Фасмин...

– Вот несдержанный! Это же тайна!

– Тайна, которую знают все?

– Да, тайна. Нельзя Зимнему Королю знать об этом. Он расстроится.

– Если такой, как он ещё способен расстраиваться! Как он о Зиме говорил! При вас с Ячапом, наверняка, тоже! Он совсем ее не любит!

– Но Глассии он нравится.

– От нечего делать, поверь.

– Ладно, верю. Не надо его обсуждать: вдруг это как раз Зимний Король идёт по какому-то ветру?

– Да не идёт никто! Это Пити со страху кажется!

– Нет, кто-то шёл. Но теперь ничего не слышно.

– Я же говорю! Нет никого! Тем более, Зимнего Короля. Что он здесь забыл? Или Меня хочет наследником объявить? Я бы отказался.

– Зимний Король вполне может здесь проходить. Ведь это дороги всего Мира... Кстати, если интересно, про Глассию: она единственная девочка в нашей Организации. Ой, теперь не единственная, прошу прошения, маленькая Боль.

– Почему вы преимущественно мальчиков набираете в Организацию?

– Так повелось, а почему, не понятно. Но это традиция. Хотя в последние года поменялись правила, и стали брать девочек. Даже хотели женщину поставить на пост нового предводителя, но Фасмин выиграл. О его прошлом замалчивают, потому что тогда укорять за такое назначение будут.

– Так зачем тогда назначили?

– Считают, с его силой Организация замажет этот печальный инцидент.

– Странно это... Разве такую силу дают тем, кто не умеет владеть собой? Разве владелец силы не должен мочь ее выдержать? Если он не может владеть силой, ему ее просто не дадут.

– Но Фасмин вынес свою силу. И чему-то он научился... Мне кажется, что такая сила для него – это проверка, испытание. И если он не сможет его пройти, он... ну, плохо будет ему тогда.

– Погибнет?

– Возможно, и погибнет. Но ведь есть и другие наказания.

– Что вы о Фасмине этом несчастном заладили, всё одно и то же! Лучше расскажи про Мир, что знаешь, Пити! Не верю я, что снег Зимой белый. Я белый цвет до встречи с вами со всеми редко видел, и жил прекрасно! Только однажды, дома, белое полотно к нам случайно попало после посещения разбойниками Зимы. Наверное, подбросили, уходя!

С тех пор он мне иногда в кошмарах снился, этот белый цвет! Но Зима другая, она не страшная, несмотря на свою нашумевшую Боль, она другая! Она Зима, и не может быть белой! Да в голове просто не укладывается, как вообще можно такое сказать про Зиму. Зима добра именно своей чернотой, именно черным сердечками на чёрном снегопаде! И я в такую чушь не поверю! Ни в жизнь!

– Темнота так обняла Мир, что белый снег стал чёрным на фоне вечной ночи. Я не видел чёрного снегопада, мне про него рассказывали другие. Но он поражает и страшен немного, по их словам. Этот Мир поражает и нас, также как вас поражает белый цвет снега. Не знаю, как вы будите жить дальше.

– Дальше?

– Дальше, когда мы уберём упавшие деревья, солнечные лучи проникнут в ваш Мир, и вы перестанете жить в вечной темноте. Она будет приходить к вам только по ночам, да и то не всегда: слишком уж светло станет. Но наверняка в одну из самых тёмных ночей Темнота увидит вас снова.

– Стой! Так Восхода не будет?

– Разве? Восход будет. Мы уберём деревья, Солнце проникнет к вам. Это и называется Восходом, насколько я понимаю это понятие в вашем Мире.

– Так значит, у нас не царит вечная ночь? Значит, Солнце светит, восходит и заходит всегда, только мы этого не видим? Всё происходит рядом с нами, но мы не замечаем этого, потому что оградились от света добровольной ночью?

– Эта ночь была нужна вам, раз вы её создали. Вы призвали Темноту, и она имеет замечательный дом в вашем Мире. Вы не могли почему-то видеть свет, вы не могли жить там, где день. И вы полюбили ночь, обратились к ней за помощью. Она помогла.

– Вы прибыли в наш Мир, чтобы убрать деревья? Уборщики какие-то честное слово! Варвары! А вы спросили нас, хотим ли мы этого?!

– Мы не стали бы убирать деревья и пускать Солнце против вашей воли. Вы сами пожелали этого.

– Сами? Сами? Да ничего мы не желали! Хорошо, спокойно жили и без вашего Солнца, и без ваших уборок, никому не нужных! Проваливайте из нашего Мира, я не хочу слепнуть от белых снегов изуродованной Зимы! Какое вы имеете право принимать решения ЗА НАС?!

– Нет, мы просто... Просто...

– Да пошли вы из нашего Мира! Убирайтесь где-нибудь в другом месте! Нечего ломать нам всё!

– Нет, нет... Не надо...

– Надо! Надоел этот бред сивой кобылы! Зима у них белая, деревья у них повалены, ночь у них добровольная! Чушь!

– П-прости... Прости...

– Перестань извиняться, Пити. Ты и так опозорил всю Организацию, так сейчас ещё и прошения неизвестно за что просишь? Ну и новички...

Серый свет слёз на длинной праздничной салфетки озарил пустоту пола и стен. Давид, щурясь и фыркая, как проснувшаяся люстра, держал в руке пачку салфеток.

– А ты, особенно возмущенный брось, кричать на испуганного ребёнка, настоящие мужчины так не делают.

– Да что ты ко мне с этим!..

– Я сказал, послушай. Если ты откажешься слушать, я огрею тебя слезами. Но тебя повезло, я берегу, в отличие от тебя слезы, а не лью их бесконтрольно. Послушай меня.

– А что мне делать-то остаётся!

– Вот и славно. Ты сказал, что вы не хотели этого, однако это не так.

– Доктор наук, говорит-то как...

– Вы первые заговорили о Восходе. Мы ведь могли и до этого очистить ваш Мир от поваленных деревьев, но мы не делали. Вы не были готовы тогда, и мы не вмешивались. Мы не хотели вашей гибели от нежданных перемен.

А потом появилась гипотеза Восхода. Тогда стало понятно, что Мир готов к изменениям. Мы появились. Хотели послать и другие Организации, но наша оказалась самой более подходящей.

Очистка планировалась на среду-четверг, чтобы в субботу почти уже всё очистить, но ваше вмешательство разрушило эти планы.

Теперь мы готовим «Восход» приблизительно к понедельнику, если нам опять кто-то не помешает. Жители Мира не должны о нас знать, это первое правило. Из-за тебя, Пити, оно нарушено. Как думаешь, ты должен быть наказан?

– Да, но... Я не хочу уходить! Я полюбил эту Организацию! Я хочу давать свет Солнца и в других Мирах!

– А какое ты имел право гулять в этом? И ещё целеустремленно рассказывать им обо мне?

– Я не хотел, чтобы они тебя обвиняли!

– А какое ты имел право защищать меня? Разве я тебя об этом просил? Нужна мне твоя защита тысячу лет! О себе бы позаботился! И почему ты потом рассказал им о «Книге для чтения»?

– Я думал...

– Думал, мне это поможет?

– Я д-думал вслух... Это произошло случайно...

– За случайно бьют отчаянно!

– Нет, не выгоняй! Позволь мне хоть немного здесь посидеть!

– Я не люблю слабеньких новичков, крошка. Они у меня дрожь вызывают. Противно.

– Давид, не надо. Пити не слишком виноват. Мы сами спрашивали.

– Ты, кажись, решила заменить отсутствующею Готеру? Ну-ну, флаг в руки. Только у тебя не получиться вести себя, как она. Готера всё-таки другой была, маленькая Боль. Надеешься её найти? Помочь? Со своими неопределенными слезами? Это ведь тоже наказуемо.

– Ты сумел так незаметно подслушать? Здорово.

– Да, знаешь, я здесь уже шесть лет как работаю, штаны не просиживаю просто так, в отличие от новичков.

– А сколько тебе сейчас лет?

– Четырнадцать. С каждым годом старею и набираюсь опыта. Свой возраст теперь назови?

– Мне шестнадцать с половиной, Синту семнадцать, Готере, несмотря на то, что она ходит с нами в один класс, почти восемнадцать. А сколько тебе, Пити?

– Тринадцать, но эти года почти уже заполнены временем. Мне скоро исполниться четырнадцать.

– И так себя вести? Стыд.

– Но ты с восьми лет здесь, а он?..

– Снова защищаешь? Не изображай мне тут Готеру. Сколько лет этому новоявленному сыну сугроба, Ячапу?

– Ему двадцать четыре.

– Ясно. Достойное время становиться наследником.

– Отстань от Ячапа! Чего ты ко всем цепляешься?

– А тебе-то что? На чужой каравай рот не разевай!

– А у меня свой есть! И повкуснее твоего! Твой-то, небось, отравленный или невкусный! Я же с тобой своим не поделюсь! Свой, чёрствый, ешь!

– Да нужен мне твой каравай! Отстань уже с глупыми высказываниями!

– Кто здесь глупый?

– Меня таким не назовёшь.

– Ну, конечно!

– Время на тебя жаль тратить. Пити, пошли, чайка над Океаном. Рыбку поймаешь потом.

– Не забирайте его!

– Не изображай Готеру, сказал же! Она мне и так весь вечер испортила!

– Сейчас уже вечер?

– Около восьми часов. Или все девять. Не знаю, у меня нет точных часов. Кстати, завтра вы идёте разбирать лес. Посмотрят, на что вы способны.

– Лес? У вас с головой в порядке?! Мы не лесорубы!

– Это у тебя надо спросить про голову, если ты говоришь такими фразами! Вы будете работать слезами, уяснили? Слезами и будете разбирать завалы.

– Это невозможно!

– Да, конечно. Повозмущайся больше, может, освободят... Пити, ты можешь остаться, время на тебя тоже тратить нельзя. Но уходи отсюда вместе с господином грубияном. А ты, маленькая Боль, за мной. Я покажу тебе сбежавшую Готеру.

– Готеру? Сбежавшую?

– Шевели ногами. Да, она как-то смогла сбросить заклинание Фасмина и пришла за следующей проверкой.

– Она освободилась?

– Её освободили.

– Кто?

– Ты задаёшь слишком много вопросов, Маленькая Боль. Зима.

– Зачем?

– Наверное, от скуки или минутной жалости. Обычно Зима жалеет только детей и добра только к ним.

– Но Готера не похожа на ребёнка!

– А сила Фасмина – на слабенькую. Но ты сейчас с ней сама поговоришь. И выгони её отсюда. А то появятся новые проблемы, – он остановился. – Нас тогда точно лишат звания Организации. И я не позволю, чтобы из-за удачливой ясноглазой пострадало то, в чём я живу уже восемь лет!

Он толкнул Болу в проём двери.

Посреди ярко освещённой комнаты стояла Готера. Рядом Фасмин быстро крутил в руке карандаш. Люстры, привязанные к столам, зевали и косились на часы.

– Бола! Нет, тебя же здесь все зовут маленькая Боль, верно? Но всё равно очень рада видеть тебя!

– Что произошло? Я надеялась спасти тебя!

– Кажется, ты опоздала, милая моя Боль. Зима успела это сделать раньше, хотя непонятно, на кой Зиме эти встревания. Но она умеет это делать, когда скучно или слишком больно. Только теперь мне придётся наложить новое заклинание.

– Не надо! Я пришла сюда ещё раз!

– Конечно, после того, как ты вспомнила, куда же тебе было идти, милая моя ясноглазая? Я сделал бы точно также.

– Я пришла для того, чтобы вы заново проверили мои слёзы! Те дни, которые я провела с замороженной памятью...

– Прости, но ты провела один день, не больше. А возможно, и меньше.

– Я не хочу повторения. Поэтому, прошу, проверьте меня! Я хочу снова спеть перед вами!

– Нет, я не думаю, моя дорогая, что это к чему-то приведёт. Всё уже решено, и тебе не стоило вспоминать.

– Почему вы не хотите дать ей шанс?

– Спасибо, Бола, но мне надо решить самой... И знаешь, Зима... Она не чёрная. У неё совершенно белые волосы. Такие белые, что я чуть не ослепла в первый момент. Но белый цвет – не яд. Это просто один из цветов Мира.

– Зима и вправду помогла тебе?

– Я шла около окраины города по заданию школы. Кстати, можешь порадоваться: уроков нам сегодня не задали.

– Ура! Слава Богу, а то я волновалась! Новый материал давали?

– Нет, на пяти из шести уроков все шумели и разговаривали, включая учителей.

– А домашку проверяли?

– Нет, о ней учителя забыли.

– Жаль, я так готовилась...

– Но вместо уроков нам дали задание.

– Какое?

– Поймать как можно больше люстр. И я пошла их ловить. У окраин города лежал ещё чёрный снег, и по привычке, вспоминая наши прошлые весёлые дни, мяла снег в руках. Вдруг на снегу я увидела яркую белую полоску. Полоска была до того яркой, что я зажмурилась.

– Это похоже на тот свет, когда тебе стирали память...

– Да, но я тогда ещё не вспомнила об этом, хотя смутное впечатление проявилось... Знаете, я и все окружающие думали, что вы на специальной экскурсии в другом и очень большом городе...

Когда я открыла глаза, ВЕСЬ чёрный снег стал белым. И тогда я вспомнила. Эти воспоминания были как нежданный белый цвет. Ты ведь знаешь, раньше я, как и все, не очень любили белый цвет. Но сейчас полюбила его.

– А ты видела Зиму?

– На снегу лежала девочка лет двенадцати с закрытыми волосами. У девочки были необыкновенно длинные волосы, более яркие, чем снег. Тогда я и подумала, что ослепну, но глаза привыкли. На самом деле белый цвет причиняет боль и считается ядом во многом потому, что люди так решили.

– Но белый цвет непривычен. А всё непривычное немного пугает.

– Так пугает, что мы убегаем, не хотя понять?.. Зима так и не открыла глаза, пока я смотрела не неё. Но она не спала, это точно. Наверное, Зима может видеть и с закрытыми глазами, она же Зима.

И она рассматривала меня без интереса, как мне показалось, даже со скукой и разочарованием. Я ей чем-то помешала. И я, судя по всему, не должна была увидеть снег белым... Таким, каким он и был на самом деле. Всегда.

– Снег белый. Пити сказал нам об этом.

– Значит, и вы знаете.

– Он сказал нам больше. Наш Мир был сделан людьми, повалившими деревья. Это они отгородили пространство от света, они поселили Темноту.

– Темнота пришла сама. Она согласилась поддерживать Мир.

– Ты тоже знаешь?! Кто тебе...

– Я, милая моя Боль. Я рассказал.

– Но зачем! Если Вы хотите заново...

– Я не хочу. Даже если экспертиза слёз не даст ничего, я не сотру память заново.

– Потому что я смогла увидеть Зиму?

– Да. Печать не снимается просто так. Если такое произошло, её наложение было ошибкой. Поэтому ты и принята в Организацию. Потом решим, что делать с твоими слезами. Завтра ты точно пойдёшь разбирать лес со всеми.

– Да, спасибо! Спасибо, Фасмин!

– Надеюсь, ребята меня не слишком осудят за это. Ну, может статься...

– Я поговорю с ними. Я научусь зажигать слёзы так же, как и вы!

– Надеюсь... После дождичка в четверг... Нет, четверг уже кончается, значит, после дождя в пятницу. Но не факт, что в пятницу будет дождь... Знаете, может быть...

– Что-то важное?

– Есть слёзы Зимы и слёзы Темноты. Слёзы Темноты чёрные, слёзы Зимы белые. В закрытом Мире, таком, как ваш, например, мои дорогие, они очень ценятся.

– А есть и другие?

– Есть Мир, совершенно другой, противоположный вашему: в нём нет ночи и Темноты. Даже тени у людей светлые. Туч на небе не бывает. Те люди пока что не готовы к переменам. Но наша Организация была там несколько раз в качестве отдыха: там замечательно можно отдохнуть. Жаль, что когда-то и там наступит ночь...

– Неужели наш Мир так нуждается в переменах?

– Вы сами захотели их. Вы же заговорили про Восход.

– Я не думала, что это конец... Путь прежней жизни кончен. Это будет скоро?

– Вышла задержка, планируют на понедельник, но никто не знает точно, когда. Так что, возможно, и позже...

Но про слёзы! Это очень странные слёзы, они не подходят не под какие критерии. Сначала считали, что у меня слёзы Темноты, но потом всё же определили жжёные. Может, раз ты увидела Зиму, у тебя слёзы Зимы, кто знает? Но это маловероятно, так что забудь.

Знаю я одного мальчишку в этой Организации, вам, наверное, милые мои, про него рассказывали. У него рыжие глаза. По-настоящему рыжие, если вы себе представляете этот цвет. Вот у него слёзы Зимы.

– Нам говорили, что он боится огня.

– Да, боится. Ведь Зима же страдает от нескончаемого огня вы своём сердце. А те, кто имеет слёзы Темноты, не слишком любит свет. Они предпочитают работать по ночам... Кстати, никто не хочет подежурить этой ночью у озера?

– Нет, всю ночь лить слёзы...

– Ну, новички, давайте! Хороший способ проверить себя перед уборкой леса! Может, маленькая Боль пойдёт? Ведь так, милая моя?

– А почему я...

– Готеру я не беру, так как ничего не знаю о её слезах, это рискованно... А Синт... Не доверяю я ему. Не слишком он мне нравится. Пойдёшь ты.

– Я не слишком...

– Ничего, это не так трудно. Ты же видела, как Давид работает.

– Он здесь восемь лет.

– Да. Мечтал о слезах Темноты, но потом без памяти полюбил свои слезы. Трудно поначалу, потом, когда включишься в работу, уже не трудно.

– А разве так не со всей работой?

– Пожалуй, ты права, любимая моя ученица. Ну, собирайся.

– Уже?

– Полдесятого.

– А если я спать захочу?

– Ничего, это разрешается. Смотри, только во сне плакать не перестань.

– А разве можно спать и одновременно плакать?

– Можно, Бола. Ведь люди плачут во сне.

– Когда совсем себя не контролируют, мои дорогие. Но думаю, вам не так плохо, чтобы плакать во сне, и при засыпании слёзы высохнут. Так что лучше бодрствовать. А вообще, можно делать что хочешь, только чтобы река слёз не иссыхала.

– Давид очень серьёзно работал.

– О, я знаю. Атап рассказывал про него: это очень старательный мальчик, давно в Организации.

– Да мы знаем. Наверное, дольше всех.

– Нет. Видели девочку с белыми волосами? Так вот она, дорогие мои, здесь уже десять лет. Сейчас ей двенадцать, а попала она в Организацию в два годика.

– Глассия так рано умела управлять слезами?!

– Ну, не совсем. Но слёзы живые с младенчества у неё были. Она тоже из разбойников Зимы – дочь Атапа.

– И... она ведь тогда и...

– Сестра Ячапа? Да, но они вроде бы от разных матерей... Не знаю. Никогда так не думал.

– Ячап её на двенадцать лет старше, да?

– Да она никогда о нём и не знала, я уверен! И вы не говорите ей, дорогие мои. Не надо просвещать, когда не следует.

– Ладно, а когда мне собираться? И кто поведёт?

– Поведет... Пити!

– Он же...

– Да, но гнать его как-то не хочется.

– Пожалуйста, отмените увольнение! Вы же теперь руководитель!

– А он и дальше будет такие номера выкидывать, дорогие мои заступницы? Я ему не верю, да и мало кто верит. Признайте, он несдержанный паренёк. Может рассказать Бог знает какую ценную информацию просто за разговором или защищая кого-то! И такого вы мне предлагаете вернуть!

– Он станет сдержаннее! Он научится!

– А сколько Организация до его обучения убытков потерпит? Слишком рискованно. Не надо.

– Разрешите... Мне стать его учителем. Я буду его контролировать, и ничего такого не произойдёт.

– Милая моя ясноглазая, не надо! Конечно, у него редкие слезы, я не спорю, по ним можно даже попасть в Океан!

– Неужели? В Океан?

– Да. Но они не слишком развиты... Он пока поживёт здесь, а потом решим, что с ним делать... Маленькая Боль, не волнуйся. Иди к выходу, Пити тебя будет ждать. И у нас у каждого члена отдельная комната такого размера, какого он захочет. Милая ясноглазая, ты хочешь какую. Опиши её.

– Просторную и чистую. Чтобы всегда в ней было свежо и...

– Помедленнее, я записываю... Так, ещё какую?

– Много деревянной мебели: стол, четыре стула, два шкафа, три дивана и двуспальная кровать... Я люблю большие комнаты и кровати.

– Окна должны быть?

– Да, четыре окна, причём два из них открываются.

– Но учти, милая моя: вид будет на бесконечную ночь. Это не гостиница в «Дневном» Мире. Ну, мы так Мир без ночи называем... Привет, милый мой Давид. Ты привёл их?

– Да, – Давид вошёл в комнату. За ним, еле перебирая ногами, шли Синт и прячущийся за темноту коридора Пити. – Не знаю, зачем, но думаю, нужны.

– Да, наверное. Пити, не волнуйся, ты пока будешь жить здесь. Заботливая ясноглазая даже хотела стать твоим учителем, но, думаю, это лишнее.

– Готера... Ты все-таки здесь!

– Спасибо.

– Так, ладно... Синт, милый мой!

– Ч-что?

– Расскажи, какую комнату ты хочешь?

– Безопасную! Чтобы в неё мог войти только я один!

– Это понятно. Но опиши подробнее, пожалуйста.

– Обои там бледно-голубого, не раздражающего глаза, цвета. Пожалуйста, НЕ ЯРКОГО! Кровать с удобным матрасом, кресла три штуки, и маленькое окошечко. А, да, побольше мне люстр туда!

– Всем дают люстр обычное число, милый мой.

– Обычное – это сколько?

– Три люстры.

– Мало! Мне все десять! А если они заболеют или откажутся светить?

– Нет, нет, конечно. Это очень хорошие люстры.

– Нет, ну и темень у вас здесь! Да как вы живёте вообще в такой темнотюге!

– Но мы освещаем Мир своими слезами, поэтому нам не нужно много люстр. И мы не наберём для тебя десять, мой милый: это слишком много. Даже Главный Перекрёсток только восемь люстр освещают. Я могу тебе дать лишь пять, да и то с натягом.

– Хорошо, пусть будет три. Кошмар! Ужас! Вот это скупость!

– Есть ещё какие-то пожелания? Большая это будет комната или нет?

– Средняя. Чтобы и места было не слишком много, и развернуться где было, чтобы головой, вместо слева направо, не мотать взад вперёд из-за недостатка пространства.

– Хорошо, не волнуйся, милый мой, головой будешь мотать как следует. Говори теперь ты, Маленькая Боль, говори и вперёд. Ведь ты отведёшь ее по ветру на озеро, дорогой Пити?

– Да, конечно. Конечно, сделаю.

– Описывай свою комнатку.

– Именно комнатку: она не должна быть слишком уж большой. Даже меньше обычной. Обои... белого цвета, в форме снегопада.

– Ты что, отравиться решила! Я с тобой тогда!

– Нет! Я хочу привыкнуть к нему, хочу понять белый цвет... Кровать одноместная, стол, кресло, два окна. И книги с легендами.

– В детство впадаем?

– По крайней мере, не в детский сад. Это всё, и я готова идти.

– Да, когда вернёшься, комната будет тебя ждать! Пити, тебе тоже удачной ночи. Не проговорись ещё кому, смотри, а то придется тебя уже окончательно выгнать!

– Я... буду... осторожен. Простите ещё раз.

Пити шёл молча, чуть слышно всхлипывая и роняя пахнущие Океаном слёзы. Бола тоже сначала решала молчать, но потом всё же спросила: «Зачем поливать слезами камыши?»

– Как зачем? Эти камыши связаны с деревьями в лесу. Если их поливать слезами, деревья медленно подготовятся к Восходу, и Солнце их, возможно, не погубит. Не понятно, как у вас растения живут без Солнца? Но наверняка Темнота дает им силу и рост. А потом, поливая камыши слезами, приготавливаешь весь Мир к изменениям. Это важно, но я испугался вас тогда и убежал…

– Нас?

– Готеры. Она так неожиданно подошла. Я не думал, что такое может произойти. Но случилось... Всё началось именно с этого.

– Со слёз Готеры, кстати. Ведь она заплакала от твоего вида.

– Мне жаль. Сегодня я надеялся её увидеть в Организации, но очень испугался, когда моё желание исполнилось.

– Испугался? Да, странно... Слушай, Пити, а где это мы идём? Я ничего не вижу кроме серого пространства.

– А по ногам дует?

– Да, сильно.

– Это и называется – идти по ветру. Мы придём скоро, сейчас будет выход. По этому ветру идти можно очень немного, он доставляет тебя только до озера.

Но есть ветра, по которым идти можно бесконечно, до того времени, пока ты сам не растворишься в них. Такие случаи были среди разбойников Зимы. Ходят слухи, что эти ветры – растворившиеся в ветрах разбойники Зимы.

– А всегда пространство серое?

– Если идти по Ветру этого Мира, увидишь белое пространство. Но это ведь для вас непривычно, так? У меня даже от такого белого цвета в первый раз страшно болели глаза... Пришли! Видишь просвет впереди?

– Да, чёрное отверстие.

– Эх, что я говорю! Если чёрное, какой же просвет тогда?

– Нет, так сказать можно. Для меня такой серый цвет темнее черного во много раз.

– Ты просто не привыкла... Спасибо, ветер! Узнаёшь озеро, местность, камыши?

– Те самые, на которые мне придётся лить слёзы... А кто там?

– Это ж Глассия. Волосы какие белые, даже в такой темноте выделяются. Гла...

– Я знаю, что ты здесь, неудачник. Зимнего Короля не видел?

– Нет, а почему ты...

– Рит поменялся со мной, он завтра подежурит, сегодня я захотела. Люблю четверги.

– Ждёшь Зимнего Короля, да? Но он редко здесь по четвергам бывает.

– Ошибаешься. Зимний Король бывает здесь по четвергам чаще всего, но сегодня не повезло... Маленькая Боль дежурит? Новичок?

– Да, и тебе пора уходить.

– Пускай сначала заплачет, а то камыши будут просто так стоять.

– Да, это ясно. Пожалуйста, заплачь.

Бола старалась. Она представляла себе самые трогательные картины, перед которыми часто подавляла слёзы, но они лишь мешали восприятию. Слёзы не хотели идти по указке, и Бола начала зевать, чтобы как-то их вызвать.

– Нет, зачем же так? Просто отпусти их. Если ты не можешь сейчас заплакать, значит, ты просто держишь слёзы внутри. А ты скажи им выйти – не вечно же сидеть взаперти. Ты же их принуждаешь выйти, а кому нравиться, когда их выгоняют их дома? Мне бы, например, не понравилось.

– Пожалуйста, не думай о том, что тебе надо заплакать, а представь, что ложишься спать. Я часто плакал перед сном: уж в постели тебя никто не потревожит.

Это снова случилось не по её воле, как на проверке у Фасмина. Но слёзы потекли, холодные и незнакомые, на уже подставленные камыши. То, что заплакать получилось, придавало спокойствие, как выученные уроки.

Ещё очень сильно радовало то, что слёзы не останавливаются – значит, камыши не пересохнут. Но...

– А мне удастся остановиться?

– Конечно. А нам пора. Кстати, можешь открыть глаза: тебе ничего не угрожает, слёзы от открытых глаз течь не перестанут, я думаю.

Тёмная, вечная ночь Мира озарялась гаснущими во сне люстрами. Озеро едва блестело вдали, Серые редкие Тучи шли по небу, заглушая Чёрные.

Чёрные Тучи жались от этого стеснения и ворчали тихо, украдкой зевая и поглядывая не Ветер. У Ветра слипались глаза, он валялся на плывущих Серых Тучах, и не скрывал ни от кого усталости и зевоты.

– Невоспитанный! – шептали Чёрные Тучи. – Слишком невоспитанный! Разве с нами было так невесело?

Ветер зевнул в последний раз и заснул. Наступала пятница, и он мечтал провести этот день с радостью, с весёлой музыкой и улыбками Темноты. Но Темнота теряла своё место в этом Мире, поэтому уже давно не улыбалась, как прежде. Ветер немного тосковал поэтому, но во сне приятные мысли вытеснили опасения.

Бола думала и молчала. Её поражало, что она не ощущает своих же слёз своими. «Какие они холодные... И почему текут, не переставая? Неужели слёзы могут так без остановки течь?»

Она попробовала согреть слёзы, но ничего не вышло: слёзы напоминали ей случайные капли дождя, которые нельзя поймать и сжать в ладони, не вымокнув.

Бола сглотнула несколько слезинок. Нет, он оказались совершенно нормальные, соленые и бессильные, как и прежде.

«Это мои слёзы? Почему они такие холодные, как будто кто-то плачет надо мной и льёт свои слёзы по моим щекам?» Ей уже казалось, что это так, что кто-то действительно плачет за неё по каким-то своим, непонятным и пугающим причинам.

– Эй, кто здесь! – Она выкрикнула в гладь озера и дальше, в ничем не освещённую темноту. – Кто здесь? Кто плачет за меня? Да никогда я не поверю, что это мои слёзы! Мои слёзы всегда были горячими и конечными, а эти и холодные, и бесконечные! Кто-то точно надо мной плачет! Кто!

Тишина замерла, спящие люстры подняли головы, но потом снова уронили их в недосмотренный сон.

«Я становлюсь как Синт. Он ведь так же вёл себя с Глассией, верно? Вот я и поступаю также... Но всё же, как ЭТИ слёзы могут быть моими?»

Тишина больше не замирала, наступающая ночь, а вернее, время для сна, входила в Мир спокойно, без происшествий. Бола зевала и вспоминала заснувший на серой туче Ветер. Ей тоже хотелось спать и есть, но спать, не прекращая плакать... Она не была уверена, что такое возможно.

Слёзы всё катились и катились, и часа через два Боле стало страшно. Такие не прекращаемые слёзы у себя она наблюдала впервые.

– Да, это точно не мои слёзы! Кто плачет за меня? Ответьте!

Тишина вздрогнула и зазвенела от ожидания. Бола тоже ждала ответа, но только звон тишины быстро прекратился.

И всё равно: Боле казалось, что рядом кто-то есть. Кто-то, умеющий скрываться в темноте и не выдавать своего присутствия. Он был неподалёку, как казалось, но дыхания не было слышно. Только гнетущий воздух и плеск воду рядом с пологим берегом.

Бола устала. Холодные дождевые слёзы отнимали силы, и спать хотелось всё больше. Она, в конце концов, легла на землю и вытянула ноги. «Жаль, что лечь на спину нельзя. Камыши можно уронить. Хотя стоит попробовать».

Но пробовать не стала, просто не захотела двигаться. В небе перестали плыть серые тучи, оно всё было чёрным и сонным. Бола медленно закрывала глаза, и заснуть не могла только от холодных бескрайних слёз.

«Может, попросить их дать мне заснуть? Но они такие холодные... Я не люблю холодные слёзы... Никогда не любила...» Больше она не думала, а беспокойно дремала на редко растущей траве, сжимая в руках мокрые камыши.

– Ну, и что ты делаешь? Ты же не умеешь владеть своими слезами, крошка. Совершенно не умеешь, и так долго во сне они не будут течь. Проснулась бы ты лучше, а то мне придется за тебя поплакать.

– Это... не мои слёзы...

– Твои.

– Они... холодные... страшно холодные...

– Так кто виноват в том, что они холодные? Разве не ты?

– Я не чувствую... своих слёз.

– Неужели всё так плохо? Я не верю, крошка. Просто они у тебя неопределённые, а все неопределённые слёзы холодные.

– И в них... есть сила?

– Есть, если ты поддерживаешь камыши своими слезами. Но говорю: тебе лучше всё же проснуться. Слёзы могут не выдержать твоего сна и перестать течь.

– Нет... сейчас мне хорошо... Хорошо спать... на свежем воздухе...

– А простудиться не боишься? Земля после Зимы холодная. Проходя, в этот раз Зима особо постаралась. Торопит этот навязчивый Восход, как может. Но всё равно, из-за вас задержка... Тебе нравиться Зима?

– Как я... могу судить? Я никогда... не видела... Зиму...

– А мне кажется, она так и родилась с болью в сердце. Но больше того: она вовсе не несчастна. Эта боль – часть Зимы, такая же, как рука или сердце. И она никогда бы не согласилась избавиться от боли. Хоть и неприятно, трудно не полюбить то, что знаешь с детства...

И ещё говорят, что Зима детей любит. Да нет же, ей они не важны совершенно! Просто она поддерживает легенды этого Мира, не хочет их разрушать. Это как уважение.

Её злят чёрные сердечки, она делает из них втихаря дворы, а потом мерзнет в своих поделках или не может выйти из них. Приходиться ей помогать...

Бывают у неё приступы боли, тогда она плачет целыми днями, у меня в кафе бьёт капель, и Ветер предлагает устроить праздник мифологической в этом Мире Весны. Зима не такая уж несчастная, какой её представляют!

– Вы... так хорошо... знаете... Зиму?

– Да, в этом Мире нас считают похожими, даже сестрами. Но слишком уж Зима яркая. Слёзы свои никому давать не хочет. Знаешь... Ведь слёзы Зимы белее снега, их носитель может просто-напросто ослепнуть, если слабенький. А ещё они страшно холодные, в тысячу раз холоднее твоих.

И Зима дорожит своими слезами, считает их наградой. Её слёзы до того белые и холодные, что Рит, этот ясноглазый мальчишка, не может видеть огонь. Да, я его понимаю, но он слишком сгущает краски. Да и Зима не так плохо относиться к теплу, как говорят. Вполне любит издали посмотреть на костёр или дым, но приближаться опасается.

Вчера гуляла, спасла одну девчонку от печати Фасмина. Я у неё спрашиваю: Зачем? А она мне: Не люблю Фасмина. Он Зимним Корольком – Так она Зимнего Короля называет. Не ладят они, как видишь – назначен был руководителем твоей Организации.

– Готера...

– Ту девчонку зовут Готера? Она довольно сильная новенькая, раз смогла Зиму увидеть. И слёзы ведь – могут стать очень сильные. Может, посоветовать Зиме дать ей слёзы? А то захотела она кому-то слёзы дать, интересно стало, но не знает, кому.

– А вы... кто?

– Сама догадайся. Кто же с тобой разговаривать будет в пятницу, в такую темень?

– Темнота...

– Да, правильно. Люблю пятницу. Поздравляю тебя с ней.

– Темнота! – вскрикнула Бола и чуть не проснулась, но сон удержал. – Но почему со мной...

– Потому что у тебя неопределённые слёзы. Я разговариваю со всеми, у кого есть неопределённые слёзы. Мне интересно.

– Вы хотите... дать мне... свои слёзы?

– Нет. Я своими слезами не бросаюсь, девочка. Если ты этого хочешь, я уйду, пожалуй.

– Я... не хочу таких слёз... Но мои... слёзы...

– Тебе так мешает говорить сон? Да скинь ты его просто! Неужели не можешь?

– Не... нет.

– Почему? Разве нравиться такие многоточия делать между предложениями? Как только твои слёзы согреются, они перестанут быть неопределёнными. Но какими они будут тогда? Ты себе хорошо представляешь?

– Фасмин... сказал... что у меня были тёплые... слёзы. Почему же сейчас они... похолодели?

– Говорю же: неопределённость вносит этот холод. Кстати, ты будешь на уборке деревьев? Наверное, нет, ведь ты дежуришь, всю ночь не спишь. Но знаешь, на твоём бы месте я не упустила бы шанс посмотреть на них, на мой любимый забор. Жаль, что пришло время его разрушить...

– Как... Вы выглядите?

– Раньше была очень красивой, каждый день меняла наряды, но сейчас хожу замарашкой: нечего красоваться. Всё движется к своему завершению.

Тебе повезло, девочка, ты попала в эту Организацию и не увидишь Восхода. Думаешь, многие смогут его принять?

– А я... смогу? Мне изначально... казалось, что Мир бредит Восходом... как ребенок новой и опасной игрушкой.

– Хорошее сравнение. Но мир давно не ребёнок, он прожил очень много. И Восходом он не играет. Всё серьёзно...

Не знаю, надо ли уступить сегодня требованием Ветра и устроить вечеринку: уж больно не хочется. Но он расстроиться... Безалаберный Ветер, никак не хочет признать, что привычный мир рушиться и надо ощутить новый. Всё хочет веселиться, потому что боится стать серьёзным и увидеть измененную жизнь. Сколько людей поступят также?

– Я не... веселилась.

– Ну и хорошо. Может, ты и есть та, кто почувствовал преждевременную боль. Я почувствовала таких.

– В воскресенье... я поняла это в воскресенье, вечером...

– Да, а я раньше. Раньше... Раньше пятницы были другими. Этот Мир был единственным местом, где я могла находиться всегда. Поэтому я страшно любила этот Мир с его рождения, страшно любила людей, позвавших меня окутать их сердца надёжностью, меняла для них каждый день наряды.

– Темнота... дарует... надёжность?

– Я не знаю. Но почему-то людям захотелось меня увидеть. Наверное, когда мало что видишь вокруг себя, легче поговорить с собой, разобраться в себе.

Сейчас говорят, что они готовы, готовы увидеть свет, встретить Солнце. Но правда ли это? Солнце не серого цвета. Солнце может быть красным, ярко-красным, бледно-красным, красными любых оттенков!

Солнце может быть жёлтым или оранжевым. Солнце может быть даже белым в редких случаях. Но Солнце не серое. Если люди не понимают этого, как они смогут пережить тогда яркие цвета Солнца, которого ждут?

– Фасмин сказал... что люди сами захотели этого... что они готовы...

– Да, готовы, наверное. Вечная ночь стала стеснять их движения, им захотелось света. Такого яркого, чтобы выплеснуть всё то, что они поняли.

Как не смотри, даже нуждающиеся в темноте не могут жить в ней вечно, когда-нибудь они затоскуют по свету. И даже не понимая, забыв за столько времени свет, считая белый цвет ядом, они зовут Восход и наполняют им свои мысли.

Люди любили ночь, но настал момент изменения. В других Мирах маленькие дети бояться темноты, но дети этого Мира лишены такого страха. В обмен они бояться белого цвета. Ведь ты тоже его боишься, да?

– Я хочу... понять белый цвет... он... не страшный.

– Он непривычен для этого Мира, а всё непривычное пугает. Белого цвета мало, верно? Так говорят.

– Он... редкий и ядовитый.

– Да, ясно. Но белого цвета на самом деле много. И снег - белый.

– Мне уже сказали...

– Снег белый, и, по моему мнению, не Мир перекрасил его в чёрный, и тем более не я. Это сделали сами люди. Они не могли осознать, что снег белый, поэтому и представляли его чёрным, что было гораздо легче. В конце концов, они окончательно свыклись с мыслью, что снег чёрный, и для них он стал чёрным.

– А Готера?

– Готера смогла увидеть его первоначальный цвет, что и унесло печать.

– Но... в Организации... мне говорили о чёрном снегопаде...

– Они просто смогли увидеть Мир глазами его жителей, поэтому и представили снег чёрным... В Мире, где нет Темноту, мои волосы белого цвета, потому что люди не знают чёрного. Там я сестра Света. Свету там хорошо. Жаль, когда-то и тот Мир захочет темноту, чтобы поговорить с собой...

– Дневной Мир...мне рассказывали про него... Интересно, как там... живут люди?

– Если останешься в «Организации Слёз», когда-то узнаешь. Лучше тебе в ней остаться: менее болезненным будет Солнце... Разбойники Зимы!

– А что... с ними?

– Просыпайся! Быстро! А мне пора, Бола. Ведь тебя зовут так?

Прежде чем Бола успела открыть глаза, она вспомнила. Тот разбойник Зимы с искусственным петушком на шляпке, так часто снившейся ей в детстве, был Атапом.

Глава 12

Глава двенадцатая

Хранитель упавших деревьев

Слёзы продолжали бежать по лицу, хотя их поток стал более редким, и камыши беспокойно двигались под проснувшемся Ветром в надежде уловить больше слёз.

Ветер проснулся в замечательном настроении, отблагодарил Серую Тучу за сладкий сон и кинулся дуть в лицо спящему Миру.

Но Миру, в отличие от Ветра, снились кошмары, он жался в скомканное одеяло и елозил по огромной Чёрной Туче, чрезвычайно довольной, что приютила Мир.

Другие Чёрные Тучи шептались и качали головами, призывая Дождь. Сухой воздух душил их, хотелось свежести и крепких капель.

Ветер дул всё сильнее, старясь одновременно разбудить Мир, утонувший в кошмарах и позвать Дождь, гуляющий как раз по «Дневному» Миру и капающий молочными каплями из белых облаков. Таким видели Дождь люди того Мира.

Дождь же млел от такого представления и не хотел возвращаться в Темноту Мира. В конце концов, он всё же вышел, недовольно кивнул Ветру и закапал мелкими скупыми пятнами на Болу.

Гладь озера задвигалась и стала беспокойными движениями встречать капли Дождя. Бола поняла, что её слёзы вполне могут смешаться с Дождём, и закрыла руками камыши.

С камышами за ночь ничего не случилось, они выглядели вполне довольными и полными сил. «Сколько времени? Судя по воздуху, сейчас около восьми утра. Жаль, часов нет, точно бы осмотрела».

Бола хотела уже встать и пойти посмотреть, идёт ли кто с проверкой, но вспомнила разговор с Темнотой. Дальше пришёл на память образ того разбойника Зимы.

«Атап... Так неужели...» Это был Атап, тот разбойник, крикнувший, что они тоже обманывают друг друга! Тот человек, хриплым голосом поющий песни... Почему она не узнала его сразу? И ещё... почему Атап, приближенный главного сугроба, небезызвестного Зимнего Короля, ходил по улицам города с таким петушком не голове и зазывал других пойти и ощутить себя детьми заново?

Тогда этот разбойник выглядел немного жалко, сейчас же ничего такого не было. Значит, очень многое изменилось за это время. Тогда, верно, Атап и не знал о Зимнем Короле. Но... Значит, Организация Слёз была здесь и тогда?

Бола, сжимая в руках редкую траву, стала вспоминать. Она думала о том разбойнике и Атапе, пробовала увидеть что-то новое. Но четыре пера в хвосте искусственного петушка заслоняли память.

«Около... Около Атапа... Кто-то стоял... Это... Это был... Ну конечно, Зимний Король. Но только он мрачнее всех был тогда, когда мне семь лет исполнилось.

Никого не зазывал, а когда Атап сказал про обман, он... он выкрикнул: «Разумеется, вы правы! Только уж очень приземлены ваши взгляды, люди. Нет, ничего вам не светит, это точно!»

Такой возмущённый и мрачный... Тогда она очень часто сравнивала одного разбойника с другим, и «Петушок» казался намного красивее и привлекательнее...

Она любила разбойника с петушком странной любовью. Скорее, этот разбойник просто преследовал Болу в детских мыслях, наряду с благородным, настоящем Зимним Королём, а не тем, которого видела. Впрочем, она и не знала, что тот мрачный человек был Зимним Королём...

– Здравствуй, маленькая Боль. Прости, что буду тебя так называть, а то «на вы» как-то не хочется, да и знакомы мы давно... Относительно... Доброе утро, с концом работы!

Бола резко обернулась, чуть не сбив реку слёз с камышей. Пити, растерянно улыбающийся и немного сонным, мыл руки в озере и будил недовольных люстр брызгами неспокойной воды.

– Дождь пошёл, как видишь. Нет, не люблю я здесь Дожди! Они всегда слишком тёмные. В «Дневном» Мире слишком светлые, мне рассказывали. Хорошо, когда дожди бывают разные.

– Послушай, Пити... Как давно здесь появилась ваша Организация?

– Наша? Она и твоя тоже!.. Ну, мы сюда часто наведывались.

– Зачем?

– Смотрели, как развивается Мир, готов ли он к переменам или не готов. Да и потом: у нас же сам руководитель из этого Мира! Как же не ходить! Правда, это можно только насчёт других сказать, я же в этом Мире впервые. Но они знают, я верю. У Глассии спроси: она точно ответит.

– А долго Атап у вас... у нас был руководителем?

– Долго. Года четыре. А что ты спрашиваешь?

– Я... видела его. Когда мне было семь и двенадцать лет, он приходил в наш город вместе с разбойниками Зимы. Тогда я видела ещё Зимнего Короля. Конечно, я не знала, что это они... Атап носил искусственного петушка на шляпке и говорил корявым голосом.

– Да, нам рассказывали. Такое было. А потом голос охрип.

– И петушок исчез.

– Атап был обычным разбойником Зимы, но он стал нашим руководителем благодаря Зимнему Королю. Именно Зимний Король помог проявиться слезам Атапа.

– Почему его голос был таким хриплым?

– У многих разбойников Зимы хриплые голоса. Это из-за холода Зимы, за которой они постоянно следуют. Зима же редко их пускает к себе... Говорят, она не любит своих же разбойников. Немного смешно, правда? Всё равно, что для нас не любить свои слёзы.

– Но Синт не любит свои слёзы.

– Синт пока много не понимает. Ничего, на уборке леса освоится как нужно. Жаль, ты не попадёшь на уборку: ведь дежурные не ходят туда.

– Расскажи ещё об Атапе.

– Атап из кожи вон лез, чтобы понравиться Зиме «светлой королеве», как он её называл. Ведь разбойники Зимы знают, что Зима белого цвета, они и снег видят белым.

Но конечно, Зима его не очень-то замечала, так же как других разбойников. У неё появился новый пренеприятный Король, и Зима думала, как жить с таким Королём дальше.

Говорят, Атап в те времена не был счастлив. Он любил только Зиму, потому что мечтал с её помощью вспомнить детство. В детстве Атап был страшно счастлив, так счастлив, что не передать словами, и поэтому он ушёл с разбойниками Зимы.

Когда ему сообщили, что каникулы отменяются, он чуть не умер. Нет, не покончил с собой, просто чуть не перестал дышать от этого. Он пошёл за разбойниками в надежде что-то изменить, увидел снег белым, узнал про Мир и белые волосы Зимы, но самое главное: сумел увидеть Зиму.

Иногда Зима выходит к разбойникам и возвращает им детское счастье. Тогда Зима была усталой от нового Короля и, чтобы отвлечься, показывала детские чувства с огромным старанием.

Атап радовался этому больше всего. Ведь именно об этом он и мечтал всегда, во все бессонные ночи без каникул. Но всё-таки себя ребёнком он не мог найти, как бы не искал.

Атап был тогда самым настойчивым, самым настоящим разбойником Зимы из всех, но однажды потерялся и замёрз. Нашёл его Зимний Король и решил, что уже не помочь. Хотел бросить, но потом подумал, и принёс в тёплое жилище.

А там увидел, что у Атапа слёзы катятся не переставая. Несколько слёз попало ему в рот, и тогда... Тогда он понял, что у Атапа живые слёзы. Его приняли в Организацию, Атап оказался очень способным, и быстро занял пост руководителя. Зимний Король ему во многом помог. Это всё, что я знаю.

– Много.

– Да, мне Глассия рассказывала. Пошли сейчас, а то Фасмин рассердиться. Поспи, а тебе всё расскажут. Никто после дежурства не пускает разбирать деревья. На следующий день пойдёшь. Завтрашнюю ночь отдадим Синту. Надеюсь, справиться, он умеет много плакать.

– Он не хочет, наверное?

– Нет, но захочет. Тоже не спал, кричал и плакал. Сейчас надо будет плакать, а если он не справится?

– Я спала.

– Да? И как? Получилось поддерживать камыши?

– Со мной разговаривала Темнота...

– Здорово! Может, ты получишь её слёзы? Темнота уже сколько лет никому не давала слёз! Она даёт их очень редко, Зима гораздо, гораздо чаще.

– Не думаю. Темнота сказала, что я не умею владеть слезами.

– Тогда она поддержала тебя. Ведь если ты не умеешь владеть слезами, то не могла плакать во сне... А вот и замена идёт! Рит, давай скорее!

Мальчик с ярко-рыжими глазами подошёл к озеру, заслоняясь от Дождя бумажным листком с каплями слёз. Таких ярких глаз Бола ещё не видела.

Глядя в них, она сразу вспомнила легенды об огне, который можно получить в редких случаях с помощью люстр. Глаза Готеры были гораздо бледнее.

– Идёт Дождь.

– Ты тоже его не любишь, да? Правда, Дождь гораздо красивее у нас?

– Нет, я люблю здешний Дождь. Он похож на бурю

– А по-моему, на тоску.

– На тоску похожи Серые Тучи, вот они-то ужасны. Никак к ним привыкнуть не могу.

– Да нет же! Как ты можешь так говорить!

Рит с недоумением оглянулся на Болу.

– Серые Тучи – это самое светлое, что у нас есть!

– Светлое? Не знаю, но если вы боитесь белого цвета... Вы обречены.

– На успех?

– На трагедии. Вы не сможете пережить Восход.

– Тогда зачем всё это?..

– Прости. Освободи место, пожалуйста. Или ты не можешь прекратить плакать? Тогда опались огнём, и перестанешь. Я сам так поступаю. Смотрю на отражение в воде и перестаю.

Но Бола уже почти не плакала и с лёгкостью уступила место. Этот огнеглазый мальчик не вызывал симпатии. Уходя, она успела увидеть яркие белые слёзы, от которых сразу повеяло зимней стужей.

К слезам камыши потянулись, воспрянули и зашевелились. Когда она поддерживала их, такого не случалось.

– Мы быстро вернёмся назад. Когда идёшь назад по ветру, он доставляет быстрее, чем когда идёшь вперёд. По крайней мере, по этому.

– Неприятный мальчик.

– Нет, Рит на самом деле хороший. Он ведь тоже подобран Организацией, как и вы, из «Снежного» Мира».

– «Снежного»?

– Да, в его Мире была вечная зима и голубое небо. Часто небо зимой бывает серым, но только в редкие дни неурядиц там было серое небо. Поэтому серый цвет для того Мира стал знаком тоски, символом бесконечного бездействия. Считалось, что в бесконечности голубого цвета есть надежда, а в бесконечности серого – нет.

– Что вы сделали с тем Миром?

– В нём наступила весна. Зима в тоске серого цвета бежала, оставив в воспоминание о себе голубое небо. Но это небо медленно теряет прежний смысл и обрастает новым, как сорняками или же культурными растениями.

– Это что, одно и то же?

– Да, смотря как посмотреть. Риту уже пятнадцать лет, несмотря на то, что он и выглядит, как ребенок. Он... не хочет взрослеть, что ли? От Зимы у Рита эта тяга к детству. Зима, мне кажется, любит его. Но странно: почему она дала свои слёзы тому, у кого огненные глаза? Ты же видела их, верно? Такое ощущение, что сидишь у костра, когда смотришь в них.

– Но я редко видела костры.

– Да, знаю. Если погибнут все люстры, как будете жить?

– До Восхода не так много времени. Мы успеем измениться.

– Восход... Всё наполнено этим словом. Жаль, что Восход – не совсем то, что ждут.

– Но ведь Солнце не серое. Разве не надо сказать, какое оно?–Сначала надо убрать деревья... Твоя комната здесь. Только сумей пережить, пожалуйста, белый цвет. Ты ведь сама захотела... обои в форме снегопада. Мы так и сделали.

Бола замерла пред падающей снежинкой. Она была белой и яркой, ещё ярче, чем глаза мальчика из Снежного Мира. Она сама замерла в падении и тянула за собой вниз, как канат.

Боле снился Атап с петушком на голове, и раздосадованная Зима, строящая из сердечек дворец, ледяной и тающей от её мыслей, как от тёплого ветра.

В конце концов, все сердечки растаяли, а с ними и Зима растеклась белой лужей, вместившей в себя серое и голубое небо под бесцветным небом Весны, почему-то с чёрными волосами Темноты.

***

– Это... ветка? А почему с меня ростом?

– Видно, это и есть те деревья, заслоняющие нам Солнце. И их надо убирать.

– Нет, а я не вижу деревьев! Как я могу убирать то, что не вижу!

– Они стоят стеной над нами.

– Здесь темно!

– Э... Я слышала, вы с Болой...

– «Сводили» слёзы? Думаешь, с твоими получиться?

– Мои слёзы и не живые вообще... Так что попробуй оживить свои.

– «Свести»... Ладно, но у меня только со слезами Болы получалось. Свои собственные не могу! Да я и слова забыл!

– Давай, вспоминай. Мне здесь свет не нужен. Сказали убрать это дерево, да? Я привыкну к темноте... Много щелей.

– И что? Что это дает? А-а, я не могу больше, я плачу... Дорогие слёзы, станьте светом, который даст нам возможность видеть сквозь тьму! Ну пожалуйста, я всё-таки не люблю абсолютную темноту!.. Не вышло!

– Это было заклинание разве?

– А я знаю!? Но мы с Болой «сводили» успешно слёзы друг друга! Почему она сейчас спит! Кто вообще придумал отправить её на дежурство! Несчастливая пятница!!!

– Не вали всё на пятницу! Может, для того чтобы загорелись твои слёзы, нужны другие слова?

– Это ещё какие? Глупость!

– А ты так сделай... Слёзы! Темнота застилает мне глаза, как и вы. Вы можете обнять Темноту, если загоритесь светом, падая вниз.

– Не выйдет!

– Да ты попробуй! Только тряпочку какую-нибудь надо поставить. Или салфетку. И говорить это надо, когда слёзы на ресницах повисли и готовятся упасть.

– Правил много! Не припомню я этой речи! Прямо как рассказ целый... Ох, как эта темень надоела... Люстр им жалко, скупердяи! Да и слёзы не жалеют... Дорогие слёзы!

– Надо просто: слёзы.

– Да какая разница!.. Слёзы! Темнота застилает мне глаза...Не капайте только! Слишком рано!.. Темнота застилает мне глаза, и... Как дальше?

– «Как и вы».

– Да, как и вы... Совсем ничего из-за вас не видно!

– Не иронизируй... Дальше повторяй!

– Что повторять-то!?

– «Вы можете обнять Темноту»..

– Ну конечно, можете, кто вам запретит! Хоть до упаду её обнимайте!

– «...Если загоритесь светом, падая вниз».

– Если загоритесь светом, падая вниз… Да, освободите, наконец, меня! Тяжело вас сдерживать... Упали. Никакого эфф... екта... Это белый?!

– Нет, очень светлый серый цвет. Белый по-другому выглядит. Ну, теперь-то видишь?

– Да, какой-то забор. Ужасно высокий забор. Конца и края не видно. И что-то из него торчит.

– Это упавшее дерево, а то, что торчит – ветки. Нам надо его убрать.

– Куда?

– Не знаю. Но нам сказали убрать... Может, просто порезать на кусочки...

– Мура! Мы не дровосеки, и я ухожу! В свой город! Чушь собачья, а не работа! Да полнейшей ерунды не встречал!.. У, какой яркий свет! Глаза слепит!

– То тебе свет не нравиться, то работа... Мы должны убрать это дерево с помощью своих слёз, верно?

– У тебя не живые слёзы, значит, и ты бесполезна!

– Заплачь на это дерево. Плачь долго-долго, слышишь? Я пока слова придумаю.

– Бред!

– Бред, не бред, а поплачь. Чтобы тебе приятнее плакать было, свет надо убрать...

– Нет, нет его яркость стимулирует слёзы!

– Да. Слёзы, возвращайтесь из объятий Темноты в свои неосвещённые дома, и засните, слившись с Темнотой во сне. Потухните, замерев на месте.

– Темно! Страшно! Это мои слёзы, как ты смеешь их тушить!

– Так я их и зажгла. Ты только своим юмором мешал.

– В полной темноте непривычно и страшно! Хоть мы и сами её позвали, как говорят некоторые, люстры всегда давали жизнь! В ПОЛНОЙ темноте люди не жили! Ой, плохо! Почему я реву, как младенец! Цветными слезами, вот срам!

– Да ты плачь, плачь... Мне надо слова придумать...

– Ну, я-то тут причём! Надо было свои слёзы иметь!.. Почему я плачу?!

– Так, прикинем... Надо обратиться к дереву, ведь это его нужно убрать... Дерево, хранящее Темноту и покой в этом Мире!

Пожалуйста, послушай мои слова. Люди нуждаются в свете. Этот свет может их погубить, но они наполнены Восходом и поздно идти назад.

– Не поздно, не поздно! Давайте забудем Восход страшным сном и вернёмся домой, к родимым люстрам! Ну и ствол! Холодным, как наши чёрные сердечки в сугробах, оказавшиеся белыми!!!

– Послушайся слёз, которые окутывают тебя сейчас всё более плотными цепями, и сложись пополам, потом ещё пополам, и ещё, ещё... Пока твой мощный ствол не станет стружками, пеплом наших представлений.

Ослушайся цепей, и отойди от Солнца, не узнанного нами, забытого этим Миром. Мы любили тебя, не зная о тебе. Но сейчас прощай, твоя стена перестала быть нужной. Цепи окутали тебя до предела и несут слова благодарности... Спасибо, упавшее дерево, исчезни в слезах. Дай нам возможность идти дальше.

– К тому, чего не знаешь.

– К тому, чего не знаешь... А кто это сказал?

– Без разницы! Но... ДЕРЕВО!

– Оно... складывается пополам, ещё пополам. Оно исчезает!

– Всё как ты и сказала! Исчезает, забирая мои слёзы и силы! Бесчеловечно так поступать!

– Почти... Почти исчезло!

– Но светлее не стало! Где же ваше Солнышко? Что-то темно слишком!

– А ты думаешь, здесь только одно дерево? Их больше ста. И вам все предстоит убрать.

– Кто это? Тот, чья помощь уничтожила дерево?

– Не уничтожила, а дала возможность твоим словам сбыться. Я хранитель упавших деревьев, а это моя люстра.

– Ура! Наконец-то что-то привычное! Мне надоел серый цвет!

– Я люблю серый цвет. Я привык к нему, когда встречал разбойников Зимы, – человек, вышедший из-за люстры, не выглядел старо. Но молодостью от него тоже не веяло. Люстра на поводке трогала пыль, оставшеюся от дерева. – Я живу здесь давно. Современник тех, кто срубил деревья. Мир сделал меня их хранителем, хранителем покоя и темноты.

Мне понравились твои слова, девушка. Они наполнены смыслом, но чего-то не хватало в них, поэтому я добавил.

– Выходит, вы позволили дереву исчезнуть?

– Да, хотя я не должен был... В Мире что-то стремиться к изменениям, а что-то им не даёт развиваться. Разве в ваших сердцах нет страха оттого, что вы растворитесь в изменениях, что вас не станет от них?

Я не дам разрушить деревья, привычный Мир устоит. Но даже если так, что я получу взамен? Сохранить любой ценой привычный Мир... Не то же ли это самое, не так же ли это страшно, как измениться полностью, не раствориться в изменениях?

Но я хранитель упавших деревьев, я люблю их и не дам уничтожить. Я даже не человек и не мираж в ваших душах, я часть прежнего Мира, которая умрёт с первыми лучами Солнца.

А знаете, я не хочу этого. Я не сумею выжить в изменениях, я растворюсь. Исчезнувшим деревьям не нужен хранитель, от них останется только стружка. Но и я превращусь в стружку.

Те, кто валил деревья, страдали и мечтали укрыться. Они радовались, что Солнце своей яркостью не прервёт их раздумий, они запечатали себя в темноту как в кокон, и спали в ней долгие годы.

И даже если их гусеницы-мысли стали мыслями-бабочками, я буду держать их за крылья и не дам пробить кокон.

Я поступаю плохо, не так ли? Я останавливаю развитие Мира и причиняю боль живущим за коконом, потому что на них давит этот закрытый уголок ночными кошмарами и неприятным видом. Но я хочу жить! Разве не ужасно – растаять в изменениях, как растаю в них я, и ещё много, много людей, которые не смогут осознать Солнце?

Вы знаете, почему «Организация Слёз» пришла именно сейчас, когда все бредят Восходом во сне и наяву одинаково? Если бы люди не имели никакого понятия о Солнце, они вряд ли смогли бы его увидеть, даже если убрать деревья.

Мир действительно не был готов, но когда-нибудь такое обязательно должно было случиться. Я прошлые мысли этого Мира, и даже если он примет изменения, я не смогу их принять.

Зима, эта капризная и суровая принцесса, седая от рождения, может на самом деле принять огонь, но в сознание людей нет, и даже когда она греет руки около огня, людям кажется, что она бежит от него.

На самом же деле она смеётся и пробует бегать от огня, чтобы повеселиться. Я сознание людей, не способных к изменению, которые тоже, вместе со мной сгорят в первых лучах Солнца. Не моя ли забота сделать так, чтобы эти лучи не пробились, никогда?

Это неправильно, я согласен, но я не могу иначе. Иначе мне придётся согласиться, что Мир действительно не такой, каким я его представлял, и обернуться лицом к Солнцу, не зная наверняка, погибну или нет, но чувствуя, что точно погибну.

Я на такое не решусь! Пусть лучше Мир будет заморожен в своих неизменных устоях, пускай Солнце вечно будет обходить его стороной, люди – рождаться и умирать под светом люстр, не зная ничего другого.

Но разве они будут от этого несчастны или бледны? Нет, на их щеках будет играть здоровый румянец, которого они даже не заметят из-за царящей Темноты.

Но это не важно. Я тоже буду жить с ними, питаться соком деревьев, смеяться вместе с разбойниками Зимы и не признавать, что может быть не так.

Мне не будет тяжело от этой мысли, потому что со временем она заблудится, а я обрету счастье. И пускай оно будет взято ценой изменения, я же тоже забуду об этой цене, верно? Я буду радоваться неизменной Темноте в неизменном Мире. А когда он снова будет готов к изменению, я заново сдержу его, и все забудут о Солнце.

Но... наступит момент, когда я не смогу сдержать изменения. Когда я сам полюблю новый взгляд на Мир и из моей памяти никогда, в счастливые минуты неизменного Мира, в разговорах с разбойниками и в мыслях людей, не сможет изгладиться цена этого счастья, цена сдержанного изменения.

Мне будут сниться по ночам моменты, когда я сдерживал Солнце, и я не смогу больше ни смеяться, ни пить сок деревьев, ни радоваться невидимому румянцу.

Я сам изменюсь под этим сдержанным изменением, я сам полюблю его. И когда Мир будет готов к изменению снова, как я смогу сдержать его, если сам принял новый Мир во снах и разговорах, незаметно и давно.

Я буду помнить, что надо быть хранителем деревьев и не дать солнечному лучу пронзить их прах, я буду защищать эти деревья. Но чего стоит моя защита, если я готов принять новый образ Мира и встать лицом к Солнцу, зная, что не выживу, что сгорю вместе со стружками моих упавших деревьев? Как я смогу защитить их, если готов к тому, что они станут пеплом?

– Да, да, я тоже хочу сохранить Мир! Давайте объединимся и не дадим слёзникам его уничтожить! Я чисто случайно попал к ним, честное слово!

– Помолчи!

– А... что... такое... Чего ты кричишь?!

– Ты не понял главного! Если хранитель так говорит, он уже не хранитель, он позволит деревьям сгореть! Он изменился!

– Да, девушка, иначе бы я тебе никогда не помог договорить фразу. Я не знаю, сколько раз Мир был близок к Восходу и сколько раз я его сдерживал...

– Почему же не возникло легенд?

– Так воспоминания сглаживала своих покровом Темнота. И покров был каждый раз новым. Темнота, когда Восход далеко, большая модница, когда же он близко, ходит в рванье, в старых рубашках, так как не для кого рядиться, не кому успокаивать мысли. Наверное, говорят, что Восход и раньше был возможен, но Солнце прошло мимо.

– Да, и такая версия есть.

– Видишь, люди вспоминают что-то, что-то подозревают.

– Вы дадите нам убрать деревья?

– Я хранитель деревьев, и я не могу. Даже если я не спал, не мог пить сок, и меня душили сдержанные мной изменения, я не могу дать убить себя, хотя почти готов к этому, только чтобы не сдерживать изменения заново!

Мне жалко деревья, упавшие, но живые, дышащие и пахнущие утерянным мною мировоззрением. Мне жалко людей, которые не смогут понять, мне жалко Темноту, неменяющую рубашки. И только эта жалость и сознание того, что я хранитель упавших деревьев, не даёт мне отойти.

– Деревья упали, и, может, хотят уснуть, а не поддерживать Мир?

– Откуда вы знаете? Каждый раз, когда вы лили слёзы над камышами, они плакали, потому что не хотели сгорать. Неужели я оставлю всё просто так? Вам придётся уступить, уступить ещё раз, не дать плакать деревьям! А я задушу изменения, задушив этим себя. Ведь я уже не часть прошлого Мира, я уже часть изменений, часть приходящего Солнца.

– Вы не сможете не погибнуть в нём?

– Я как деревья. Они плачут, и я плачу, они смеются, и я смеюсь. Но в последние время, когда я подавил последние изменения, я хоть и радовался вместе с ними, но не мог улыбаться весь.

– Не убивайте изменения! Если Мир задумался о них, значит, они нужны ему!

– Я знаю. Но я стою у вас на дороге, столкните меня, и уничтожайте деревья дальше. Ты теперь знаешь, что говорить.

– Я не могу так поступать!

– А ты хочешь меня убедить? Напрасно тратишь время. Я знаю, кто я. Но я уже... я уже...

– Вы уже не хранитель деревьев. Хранителем деревьев может быть только тот, кто ни в какой мере, никогда не допускает изменений. Это вы в прошлом. В прошлом вы бы смогли защитить деревья. Не сейчас.

– Не... убеждай меня. И вообще – уходи. Не трогай деревья слезами изменений!

– Хранитель! Дорогой мой хранитель, как давно мы не виделись!

– Давно, Фасмин. С тех пор, как ты не смог убрать деревья в прошлый раз.

– А, ты это помнишь...

– Я помню, КАКОЙ был скандал.

– Да, замечательно. Знаешь, сейчас это не принято вспоминать Сейчас всё будет хорошо.

– При тебе-то? Не думаю, что удастся что-нибудь и сейчас.

– Удастся. Ведь ты помнишь.

– Нет. Я просто сейчас вспомнил. Ты не умеешь владеть своими слезами, всё ещё не умеешь? Да не обращай внимания, я это говорю специально, чтобы разозлить тебя.

– Над камышами плачут.

– Деревья не примут своей смерти, деревья не примут изменений.

– Вот как, – карандаш в руке у Фасмина переломился. – Хорошо. Значит, по старинке, которую ты якобы сейчас вспомнил.

– Говорят, здесь присутствует Зимний Король с наследником. А ещё Атап. Что будет, если ты меня не удержишь? Я не дам уничтожить деревья.

– Зато и не защитишь их.

Фасмин вытащил новый карандаш, а обломки старого бросил в стружки исчезнувшего дерева. Хранитель поднял стружки и стал растирать их. Люстра в неописуемом ужасе бросилась прочь, и скоро темнота полностью поглотила пространство.

– Сейчас будет, – Готера обернулась к деревьям. – Такой же свет, когда мне запечатывали память.

– Что? Затишье перед бурей? Буря большая будет?

– Серьёзная.

– А нам-то что делать?! Где спасаться? За лесом Дождь поет что-то сырым голосом, и туда не побежишь!

– Не надо спасаться. Думаю, ты должен плакать и дальше. Несколько слёз на это дерево ты уже уронил, так? Тогда я его тоже...

– А тебе не позволит хранитель!

– Хранителю будет не до меня, поверь. Видишь?

– Б-белый! Белый цвет! Нет, это же... жёлтый! Да, жёлтый, как мои волосы, но... А другой фиолетовый! Приятнее гораздо!

– Не просто жёлтый, с другими бликами... Упавшее дерево, прими благодарность и освободи место к тому, чего не знаешь!

– Что они делают! И ты что делаешь!

– Оно исчезло, как и то. Плачь дальше.

– Плачу, плачу, но почему даже хранитель не может сохранить этот Мир?.. Можешь ломать, жестокая!

– Ты ошибаешься. Упавшее дерево, прими благодарность, и освободи место к тому, чего не знаешь!

– Я не хочу больше плакать! Я сломаюсь!

– Сломаешься? Да ты только к этому и годен, мальчишка! До сих пор, хотя и не хочется, помню твою знаменитую фразу: «Кто б ты ни был, будь мне другом!» Страх берёт, как такое допустить было можно

– Это тот дурацкий Король, да? Пришёл полюбоваться? Смотри, у тебя ничего такого не выйдет! Обязательно посмотри, хоть и горько оттого, что делаю!!!

– Да что ты делаешь, Господи! Всё ясноглазая. Ты не можешь управлять своими слезами и тебе поэтому нужен напарник.

– А Фасмин умеет, что ли, собой владеть? Карандашиками пользуется!

– Я знаю. Но у него удастся оттеснить хранителя.

– Откуда ж Вы знаете? У хранителя такой приятный фиолетовый цвет, а у него ужас какой!

– Это же жёлтый, полностью жёлтый. Это как раз и есть цвет яркого дневного Солнца... Ясноглазая, если ты можешь такое, почему бы ни проявить собственные слёзы?

– Как? Я могу только говорить слова.

– Но твоим словам подчиняются слёзы этого проходимца.

– Я не проходимец! И без моих бы слёз ничего не вышло!

– Но он прав, Зимний Король.

– Откровенно говоря, его слёзы слабенькие. Твои в сотню раз сильнее, раз ты можешь так говорить. Когда говоришь, капни СВОИМИ слезами, и увидишь эффект. Посмотри, потому что если ты не сделаешь это сейчас, слёзы могут потухнуть навсегда.

– По-вашему, – сзади возникла Глассия, – Фасмин ошибся насчёт её?

– Он не сумел увидеть. Кто знает, почему? Может, ей надо было встретить Зиму... Вот видишь, ясноглазая! От нескольких слезинок сразу десять деревьев!

– Д-да... Синт, отдыхай! Я могу... Я сама могу это... Могу обернуться слезами и обнять дерево...

– Видишь ли, – Зимний Король отстранил замешкавшегося Синта, – твои услуги не нужны здесь никому. Никто не хочет дешёвеньких, цветистых слезинок. Поработай над собой, друг. Надеюсь, они станут более сильными и живыми.

И уж конечно, я тогда стану твоим самым лучшим другом, как ты и хотел тогда. И заставлю тебя плакать моими слезками и смеяться со мной, пока ты не взвоешь и с помощью своих слёз не освободишься от моей дружбы.

Потому что ты жалок в таких словах, бросаешь слёзы на ветер. Но и Ветру не нужны такие слёзы, слабые и малодушные. Хоть цвет и нечего: голубо-зелёный, цвет весны, но тот, кто им владеет, на Весну не настроен, а значит, не сумеет и вытянуться вперёд!

– Престаньте! Синт, не слушай его!

– Мой сыночек такой добрый! Заступаешься за этого бедолагу, верно? Дай ему салфеточку, чтобы слёзки вытереть, а то он сейчас заплачет, бедняжечка! Страшно смотреть на него просто!

– Синт, не слушай и не реагируй! А Вы перестаньте! Не доводите Синта, пожалуйста!

– А почему ты не называешь меня папочкой? Это как-то странно!

– Ладно... Папа, пожалуйста, не расстраивай Синта.

– Вот и хорошо, сынуля. Забирай своего дружка и уходи. Но другом я ему точно не стану: настроения нет.

– Пошли, Синт. У меня тоже нет настроения. Я не хочу видеть Солнце. Я не могу понять, что оно такое.

Ты знаешь, как я любил версию, что Солнце серое и те журналы. Но теперь выходит, что они не стоят ничего. Ничего не стоят и мои прошлые мысли... Как я смогу увидеть настоящий цвет Солнца?! И распознал ли я его или же не смог? Синт, ты слушаешь меня?!

– Отстань. Что тебе надо?

– Эй, Синт, успокойся! Не надо плакать, Готера и сама...

– Замолчи, сказал же! Уже и слов не понимают! Что тебе от меня надо, наконец?

– Синт... Тебе плохо?

– Этот Король... Где он?

– Не спорь с папой, прошу! Он тебя всмятку размажет! Я видел, как Зима плакала, и бьюсь об заклад, из-за него!

– Зима плачет от вечной боли в своём сердце, если помнишь легенды! Но у нас начался массовый склероз!

– Но тогда её слёзы не были глубокими! Не ходи к папе!

– К папе?.. Да, здорово я придумал...

– Ох, не надо! Я устал от его колкостей! Можно его языком вместо ножа хлеб резать! Лучше бы на кухне острил! Но он до неё даже не доходит, разбойники ему готовят! Ужасный человек! Как меня угораздило у такого родиться, если это правда, ей-Богу!

– Неправда! Слышишь, Король несчастный, неправда!

– Синт, пошлииии!

– Не надо вопить так, сынок. Он сам захотел вернуться. Наверное, окреп и хочет всё-таки стать моим другом. Что скажешь на это, милок? Уже как Фасмин говорю, честное слово! Подхватил привычку! Ну что ты смотришь на меня исподлобья? Говори, раз пришёл уж!

Синт молчал и сжимал кулаки. Ячап с криком кинулся к Глассии, которая, вздыхая, уничтожала дерево за деревом, одновременно вздрагивая от усталости и нагрузки.

– Зачем пришел? Спасаешься от отца?

– Да я его недавно узнал!

– И твоё мнение? Дай угадаю: ужасный остряк, с которым невозможно находиться рядом. Да?

– Угу. Точно так!

– Жаль. Ты сказал очень похоже на мнения большинства. У всех, кого я спрашиваю, нелицеприятные суждения о нынешнем Зимнем Короле. Выходит, я одна такая ненормальная, раз он мне нравится? Или это вы не видите его?

– Ты, ты! Тебе глаза застлала юношеская влюблённость!

– Как низко. Я меньше всего думаю о таком. Но в этом Короле что-то есть.

– То, что он не любит себя, что ли? И он тоже... Кошмар какой!

– Что тоже?

– Ненормальный, как и ты!

– Спасибо на добром слове. Кстати, ты отвлекаешь меня от работы.

– Зачем Синт подошёл?

– Он молчит, а Король смеётся. Но это неискренний смех. Чем всё это кончится, не знаю, но затишье не предвещает тишины.

– Синт не только молчит, он ещё плачет! Он довёл Синта до слёз!

– Правда? Сынок, что же ты клевещешь? Твой дружок сам довёл себя до слёз своим поведением. А то, что он плачет, может означать и другое: Синт готовиться отразить удар. Но ему навряд ли это удастся: он ведь не зеркало.

– Отразить удар, Король?

– Да, но это всего лишь высокие слова, не обращай на них внимания. Что же ты ещё хочешь сказать? Даже интересно становится с каждой минутой. Если ещё помолчишь, будет становиться с каждой секундой. Помолчи, мне интерес не вреден, я давно ничем не интересовался.

– Почему?

– Почему? Да потому что забывался в холодных словах Зимы. Вот сын считает, что мои слова колкие, а у Зимы холодные. Кто знает, что менее приятно?

– То, что мы для себя решили.

– Молодец, беловолосая! В какой-то степени ты права. Кстати, ты не дочь Атапа случайно?

– Да.

– Значит, я тебя знаю. Ты Глассия. Ну и как изменять свой Мир

– Лучше, чем сдерживать изменения, наверное. Но ведь я знаю, что точно не растворюсь в них, а он нет. Так что не знаю, как бы поступила, если бы тоже не пережила их.

– Да, хорошо. Правда, сынок? Достойная дев...

– Послушай меня!

– ..чонка... Что ты вылезаешь, когда старшие разговаривают? Тебя вежливости не учили?

– Учили, но не с тобой!

– Голос-то укрепи! А то дрожит, как листья на ветру.

– Укреплю и без твоей помощи!

– А я свою помощь и не предлагал.

– И слава Богу. Ячап не твой сын.

– Как – не мой? Хочешь сказать, у нас не было родства душ, и поэтому не мой? Ну, ты и загнул, парень! Я бы сам до такого не додумался!

– Ячап сын Атапа. Атап специально выдал его за твоего сына. Чтобы наследник для Зимы был. У них даже имена похожи.

– Да? – Глассия замерла и выронила не превратившееся в стружку дерево. – Он мне брат?

– Да, но не знаю, сводный или родной. Познакомитесь!

– Ты! Врёшь, да?

– Ничуть позовите Атапа, сами узнаете.

– Да, так и сделаю... Если наврал, я уж точно над тобой поплачу. К твоему сведенью, и у Зимних Королей тоже живые слёзы. Но я их редко проявляю... Глассия, позови-ка ко мне отца. Оставь это, а сам доделаю! Иди, позови!

– Это ведь неправда? Ты зачем чушь несёшь про меня? – Ячап бросился к Синту, но был задет слезами Фасмина, бешено несущимися ветками хранителя и упал без сознания. Атап пришёл быстро, с каким-то чересчур застоявшимся равнодушием в глазах.

Глассия подобрала Ячапа и отнесла в безопасное место, хмыкнув и капнув слезами на следующее дерево.

– Он прав? – Зимний Король указал на оскалившегося Синта. – Этот парень сказал, что ты выдал своего сына за моего. Короче говоря, Ячап твой сын? Без вранья только!

– Нет, что Вы. Как он может быть моим сыном? Это ошибка Синта. Я не верю в то, что такая ложь – правда.

Тут стало необычайно темно. Только слёзы Готеры, ушедший далеко вглубь деревьев, и рядом стоящей Глассии освещали мрак.

Фасмин поднимался с земли и шёл вперёд, превращая поваленные деревья в стружки, мягкие и колкие одновременно. Хранитель не пытался встать, хотя и мог. Он сжимал в руке стружку и молчал.

– Доиграл? – Зимний Король подошёл к нему, оставив Атапа и Синта. – Это что, конец?

– Я... хранитель... Я ХРАНИТЕЛЬ УПАВШИХ ДЕРЕВЬЕВ! И не приближайся ко мне с такими словами! Как я могу допустить, чтобы Мир прежнего света погиб? Чтобы от деревьев остались одни стружки, безобидные и раскалившиеся от Солнца докрасна, как сердце Зимы под приступом боли?! Чтобы люди не пережили Восхода и их мысли сгорели под Солнцем, как стружки?!..

Но оказывается, могу. Могу допустить всё это, потому что сам не вижу ничего плохого и ужасного в изменениях. Мне уже даже не жалко ни людей, ни деревьев в глубине сердца. Я чувствую изменения, рвущиеся наружу из-под привычных понятий, столько раз сдержанные мною изменения.

Сейчас прежний Мир, который я охраняю, трещит по швам, как старая шкура. И то, что я хранитель, не даёт такой силы. Я хранитель упавших деревьев, приведший их к логичному завершению существования: к Восходу испепеляющего Солнца.

Глава 13

Глава тринадцатая

«Скрытая правда, явная ложь - времени прошлого не вернёшь»

– Почему он проиграл? – Ячап встал, подошёл к хранителю и хотел что-то спросить ещё у него, но хранитель взобрался по стволам деревьев и скрылся из виду, как натренированная люстра. – Какой быстрый. И не похоже, что дрался на всю силу, раз так убежал.

– Никто не расходует всю свою силу в таких стачках, – Глассия кончила уничтожать деревья и смахнула несколько оставшихся слёз на дерево рядом с Ячапом.

Когда и оно исчезло, а Ячапа окатило стружками, он отскочил, наткнувшись на Атапа.

– Мы ведь теперь в родстве, похоже?

– Твой отец сказал, что нет!

– Неправда. Судя по последней фразе, это так.

– Но, по-моему, наоборот совершенно!

– "Я не верю в то, что такая ложь – правда,

Такую ложь придумывать надо.

А правду - её невозможно не взвесить,

Она и сияет, как новенький месяц.

Только что сделанный, менее часа,

Сияющей в небе, которое часто

Месяц меняло, старый дарила

Тому, кто мечтает обрести крылья.

И я мечтаю всё то, всё то же,

Новенький месяц меня не моложе,

Новенький месяц, похожий на правду,

Головкой качает: «Не надо, не надо!

Скрытая правда, явная ложь –

Времени прошлого не вернёшь».

Он прав, и как будто ничто не задето,

Но стало холодным тёплое лето.

Не оттого, что ложь – это правда,

А оттого, что плакать не надо,

Когда тебе хочется дождя и метели.

Оно не Зима, и все не хотели

Дать ему силу заплакать дождями,

Ложь стала правдой, и знаешь, меж нами –

Мы в правде нуждались, баюкая ложь.

Но времени прошлого не вернёшь".

– Это что, песня?

– Да. Песня разбойников Зимы. Зимний Король, как главный сугроб, её точно знает. Видишь, он уже всё понял. Знаешь, что это означает?

– Что?

– Ты свободен. Зима наверняка услышала, что ты не наследник, и потеряла к тебе всякий интерес. Тебе запечатают память, и не надейся, что Зима поможет, как было с Готерой.

– Я... не хочу... тогда я снова буду думать, что Солнце серое, верну свои пустые мысли! Помоги... сестра?

– Да, выходит, что сестра. Ты уж слишком большой, знаешь. Как мы найдём общий язык?

– Найдём, обещаю! Спаси только!

– Хорошо. Только тихо... Наклонись, а то они услышат... Можно найти приют у хранителя. Но только потом ты должен ему заплатить.

– Чем?!

– Не так громко... Не знаю, чем он захочет. Походи по лесу, найди хранителя, если сможешь. Ячап. Так тебя ведь зовут? Мне рассказывали о том, как ты пропал, но имени, наверное, специально не называли. И зачем ты ушёл? Разве в городе было лучше?

– Я люблю город.

– Почему же не хочешь возвратиться туда?

– Я не влезу в старые мысли, так же как не влезают взрослые в детскую одежду. Правда, разбойникам Зимы это удалось. Но мне такое не нравится, и наверное, поэтому я ушёл, того не понимая...

Пока, Глассия. Такое непривычное имя, правда, очень непривычное...

Он вошёл в проход, сделанный слезами и заваленный до краёв стружкой и пеплом от жжёных слёз Фасмина. Возникший лес стружек сомкнулся над ним, как потревоженные ветром деревья, сонные и мрачные, замученные кошмарами и Восходом в головах людей.

– Обман? Как можно отказаться от сына? Я не знаю, почему нельзя мне было сказать правду... Вернее, я знаю: всё из-за этой проклятой Зимы, которая носится со своей болью, как с писаной торбой!

– Не говорите так о Зиме. Это может Вам дорого стоить.

– Если угроза, то смешная, если шутка, то невесёлая, если забота, то ненужная! Я давно уже Зимний Король, и не надо об этом забывать! И в указаниях не нуждаюсь!

– Да, я понимаю. Только вспомните, сколько времени Вы боялись Зимы, бегали от неё, и Вас заменял Фасмин, чудом не провалив замену и не оставшийся замороженным Зимой в приступе боли?

– Как... вот как, значит! Вспоминаем? Вечер мемуаров?

– Я солгал, чтобы у Вас не было с ней проблем. В конце концов, у такого пренебрежительного отношения будут печальные последствия.

– Не указывай мне. Я не могу полюбить Зиму, я не могу даже понять её! Я тоже могу вспомнить, каким ты пришёл к разбойникам Зимы.

– Подглядывать было нехорошо.

– Ничего, я не думаю, что всё было вот так уж плохо. Но ты в курсе, что здесь собралась почти вся Организация, кроме твоей дочки, куда-то убежавшей, и смотрят на нас.

– Я полагаю, это не может остаться незамеченным.

– Надо же! Они бросили из-за нас работу! Ай-ай-ай, Фасмин, как нехорошо! И о тебе все слышат, и рабочие время не окончилось. Так вы не поспеете к сроку, опять задание будет провалено.

– Да нет, не будет. Только я не уверен, миленькие мои, что они смогут начать работу, не дослушав. Слухи ходят давно. Расскажите же про вас самих и... про меня, чего скрывать, дорогие мои.

Как говориться: «скрытая правда, явная ложь – времени прошлого не вернёшь». Точно: мы не те, Мир не тот, даже хранитель ушёл с низменным сердцем. Расскажите, крошки мои, о несдержанности, лихости, провалах! Да и о себе не забудьте рассказать заодно! В первую очередь, как-никак! С чего бы начать... А вы слушайте, ребятки, вы слушайте, интересно ведь! Хотел бы я, чтобы мне самому было так интересно, давно не было!

– Нет. Перестаньте. Я ухожу. Если хотите, говорите с ними. Но я до такого не дойду никогда.

– Действительно. Мы потеряли контроль, не так ли? Мне тоже пора. Я за Атапом.

– За работу, – Фасмин повернулся лицом к слушателям. – За работу... милые мои. И, пожалуйста, убедительная просьба забыть это происшествие. Радуйтесь тому, что хранитель уступил и наверняка больше не будет мешать. Работайте, а те, кто совсем из сил выбьется, может здесь отдохнуть... Так, никто не знает, где Глассия?

– Нет, – Давид прожёвывал последний кусок завтрака, который вполне мог оказаться и первым: на земле была расстелена ещё еда и разбросаны горящие от слёз салфетки. – Кто же будет за ней следить, когда так интересно слушать, а не смотреть друг на друга. Вот она и воспользовалась моментом: сбежала. Когда вернётся, неизвестно.

– Да нет же, скоро будет известно. Пойди-ка, найди её. Хотя это и не так важно, милый мой. Но просто для того, чтобы проветрить тебе мысли и направить на работу, поищи её.

На Короля и Атапа ты не наткнёшься точно: их так легко не обнаружишь. Иди, проветри голову.

– В проветренной голове думается лучше, и догадки приходят всякие... Пойду, поищу снежноволосую.

– Иди, Давид. Все остальные – за работу.

Синт в бездействие стоял посреди работающих. Готера, задыхаясь и падая, уже не шептала, а выкрикивала слова. «Упавшее дерево... прими благо... дарность... и освободи... место тому, чего... не знаешь...» Она окончательно упала, а дерево, наполовину уничтоженное, нависло над Готерой, почувствовав ослабление.

Синт смотрел, как оно медленно начинает опускаться, но ничего не делал: он даже не понимал, что происходит и почему он здесь, посреди разбросанных стружек и огромных поваленных столбов. По щекам катились слёзы, но обесцвеченные и бессильные даже поднять стружку.

– Эй, ты чем занимаешься! Она сейчас погибнет, а ты замер, как в гостях! Разве вы не напарники?!

Синт вскрикнул и тоже упал. По глазам прошлась яркая белоснежная полоса.

– Яд! Яд! Кто это сделал, кто? Теперь я ослеп!

– Так тебе и надо. По крайней мере, стоять истуканом не будешь. У тебя же слёзы были наготове, почему ты не помог?

Мальчик с огненными глазами вытирал белоснежные слёзы. Половина дерева, только что падающая на Готеру, горела белым и медленно превращалась даже не в стружки, а в невидимый пепел.

– Кто ты?! – Синт вскочил и сжал кулаки. – Почему ты не жалеешь чужих глаз?! У тебя-то самого какие?!

– Ты невменяем. Но хоть её привести в чувство можешь?

– Она сильная, сама справиться, в моей помощи не нуждается никто!

– Да прям. Она новичок, и у новичков часто случается так, что они не могут распределить свои силы и тратят их все.

– Да кто ты?! Что у тебя с глазами?

– Почему я должен тебе представляться? Мне не хочется. Возьми себя в руки сначала, а потом уже подходи. Если ты этому не научишься, что же будет с тобой дальше?

– Не твое... не твое дело! Вы здесь все... Все ненормальные, глупые, бессердечные! И я ухожу! Я хочу домой!

– Куда! Тебя не отпустят! Рабочие время ещё не окончилось!

– Рит? – Фасмин, вращая в руках карандаш, подошёл к новоприбывшему. – Почему здесь? Не на дежурстве?

– Да. Надоело дежурить. Думаю, здесь мне больше по душе.

– Нет, вы послушайте! Больше по душе! А...

– За меня дежурит новенькая вместе с Глассией. Они согласились. Это тот, из-за кого вся кутерьма поднялась?

– Он не должен был говорить то, что сказал.

– Больше я не узнаю, верно?.. Кстати, Давид уже нашёл Глассию. Сейчас они втроём дежурят, так что можете не волноваться насчёт камышей.

– Давид должен вернуться. Никто ему не разрешал уходить... А ты работай, Рит. Работай, милый мой. А то ведь я подумаю, что ты пришёл сюда узнать больше о печальном инциденте.

– Да. Но что делать с ясноглазой?

– Да?.. Готера уже очнулась. Думаю, ей сегодня не надо больше работать.

– Это... почему же... Вы так решили? Я даже... могу встать, видите?

– Возвращайся, новенькая. Если ты снова потеряешь контроль над деревьями, тебя твой напарник, слёзы которого ты сначала использовала, не поддержит.

– Рит... Ясноглазый, как и я, со слезами Зимы?

– Да. Тебе тоже, как и маленькой Боли, нравиться серые тучи? Вы не знаете даже голубого неба! Что за Мир!

– Н-не надо... Мы родились под таким небом. Наверное, ты тоже любишь небо, под которым родился.

– Его уже нет. В мой Мир пришли и другие времена года, кроме Зимы. Её голубое небо, предвещающие радость и безмятежность существования, исчезло. Голубое небо Весны, Лета, Осени не такое. Я унёс это голубое небо с собой, когда убрал последнюю преграду для Весны. Какими вы будете, когда последние дерево исчезнет? Как встретите Солнце?

– Слезами и пеньем.

– Не тебе решать. Хранитель мог сдерживать изменения, до тех пор, пока Мир не был окончательно к ним готов, до тех пор, пока люди сомневались.

И сейчас сомневаются, но всё изменилось под этими сдержанными изменениями. Осталось не так много. И вы увидите голубое небо. Ты много деревьев убрала, но раз не смогла удержать хотя бы одно, значит хватит. Возвращайся и спи.

– Л-ладно... Ты всё думаешь о голубом небе... А ты видел синее небо...

– Такое, как твои глаза? Нет. Многие думали, что у Зимы голубые глаза – оказались серые и смутные. Вот так. Крах всех легенд. Иди, ясноглазая.

– Я Готера.

– Меня тоже зовут ясноглазым. Ничего обидного в этом нет... Готера. Ты лучше всех других новичков.

– Спасибо, но мне так не кажется. Я... пойду.

– Да, язык заплетается. Пока.

Работа шла своим чередом. Но слёзы, капавшие на деревья, были полны раздумий о произошедшем. Размышления наполняли работу, и чувствовавший это Фасмин с ожесточением вертел карандаш, смахивая всё новые преграды на пути Солнца.

Приближался вечер, и за огромной стеной упавших деревьев оно должно было садиться. Слёзы полыхали в темноте, люстра хранителя жалась и ворчала на их свет, ища глазами хозяина.

Так и не найдя его, она заснула, посверкивая фиолетовым на ещё не поваленные ветки знакомых деревьев. Деревья чувствовали камыши, окутанные слезами, и тоже жались. Но жаться было некуда: стволы самых далёких деревьев освещало закатное Солнце.

***

– Зимний Король боялся Зимы. Он не любил её холод. Иначе бы он давно занял своё место, а не только лет десять назад, как это и случилось. До этого Фасмин, переодетый с помощью своих слёз в облик прежнего Зимнего Короля, дурачил Зиму как мог.

Этот же Король скрывался. Скрываясь, он подсматривал за жизнью разбойников Зимы: ведь являлся одновременно и главным сугробом. Так он и увидел в первый раз Атапа: испуганного, в надежде найти Детство, в надежде изменить произошедшее, вернуть прежние зимние каникулы.

Его поразила эта песня, а особенно слова: «Скрытая правда, явная ложь – времени прошлого не вернешь». Ведь это слова главной песни разбойников Зимы. И в ней должно быть отражено главное.

Уже известно, с какой страстью искал Атап Зиму, как хотел обрести детское счастье. Но, видно, даже возращённое детское счастье – уже не детское счастье, и дни всё больше наполнялись бессмысленными поисками и горькими, не несущими смысла словами. Атап не нашёл, в конечном счёте, себя в этом поиске.

В то время Зимнему Королю все-таки пришлось выйти и занять своё место. Слава Богу, что Зима не рассекретила Фасмина... Хоть бы после моих слов всё оставалось по-прежнему!..

Тогда ты и видела их, Бола. Зимний Король был тогда мрачен, ты сказала? Да, был. Он не мог свыкнуться с мыслью, что Зима теперь его дочь. А Зима привыкала к вздорному «папаше».

И Король с каждым днём мрачнел и мечтал заново спрятаться от Зимы, но не мог. Атап же тоже не находил отрады в разбойниках Зимы. Однажды он даже «осел» в каком-то городе, решив жить по-другому, но и там нашёл ничего кроме длинных дней бесконечной работы. А Зимний Король свыкся с Зимой и заморозился в ней окончательно.

– Он уже стар, так ведь? Что же, Король всё это время бегал от Зимы? Всю жизнь?

– Король не так стар, как хочет себя выдавать. Его едва-едва возможно назвать пожилым. Но Зима предпочитает видеть Короля стариком. Эх, ну почему Синт раскрыл ему правду про Ячапа! Что теперь будет-то?

– Зато я знаю, что обрела родного человека. Правда, на глубинном уровне родства не чувствуется.

–Да? И что это тебе дало? Зимнему Королю плохо будет, понимаешь? Зима ведь знает... Если у него и был сын, то погиб. Кто ему теперь даст наследника?

– Но Король издевался над Синтом, по-настоящему его доводил. А Синт несдержан, вот и сказал.

– Глассия, это же твой любимый Король! Как ты можешь его осуждать?

– Я говорю, как было при мне. Потом они чуть не открылись всей Организации. Затем ушли.

– Где он будет теперь искать наследника, а? Интересно просто! Этот проходимец Синт все ему планы спутал! Вот невоспитанный!

– Интересно другое.

– И что же, маленькая Боль? То, как бедненький Синтик переживёт это? Не волнуйся, ведро слёз проплачет, и успокоится. А мы потом это ведро на хозяйственные нужды расходовать будем.

– Почему Зимний Король, когда узнал о себе, так испугался Зимы? Почему он до такой степени не любит её?

– Я слышала, как он сказал, что не может понять Зиму. Они просто разные, и никто не хочет сделать шаг навстречу друг другу

– Но почему он не любил её с детства?

– На этот счёт существует одна старая легенда. Хотя ей не верят, но...

– Начинается очень похоже на сказку.

– Я не виноват, что она так начинается!.. В общем, суть её в том, что Зимний Король, родившейся, естественно, среди разбойников Зимы, в раннем детстве пропал.

Может, как Ячап, случайно забрёл в город, а потом ушёл, или ещё что-нибудь другое. Зима же его заморозила в приступе боли: ну, не может же она всё время претворяться, что обожает детей!

– А она их ненавидит?

– Она к ним вообще равнодушна! Но в приступе боли к ней лучше не приближаться. А маленький Зимний Король не знал об этом, вот и подошёл. И тот холод точно никогда не мог забыть. До сих пор не может от него согреться.

– А есть другая версия. Зимний Король полюбил, но не смог жениться из-за Зимы. Теперь её и не любит.

– Слишком уж романтичная версия! Хотя для тебя, влюбленной по уши, подходит!

– Но я не влюблена, а если и так, то не по уши, а самое большее – по колено.

– Но если ВСЕ эти версии – правда, как тогда Зимний Король должен относиться к Зиме?

– Так же, как и относиться. Ужасно.

– Послушать бы Зиму. Может, она что-то откроет?

– Зима не Темнота. Зима не занимает такого положения здесь, как в «Снежном» Мире. И если у неё сейчас приступ боли, не стоит и думать об этом. Да и к тому же, Зима прошла, и найти её будет чрезвычайно трудно. Лучше обойтись догадками.

Давид, Пити, Глассия и Бола сидели около озера и обсуждали прошлое. Хилые люстры искали еду, косясь на пришедших и слабо вздыхая, как бы облегчая вздохами мысли. Камыши впитывали слёзы всех четырёх и радостно к ним тянулись.

Камышам нравились в этот раз больше всего слёзы Глассии, поэтому, в конце концов, именно она и поливала камыши. Несколько Серых Туч пролетело по небу очень быстро: Ветер катал Мир и смялся. Миру было не до смеха: он не мог забыть о ночных кошмарах, предстоящих делах, поэтому хмурил брови и выглядел необычайно угрюмым и даже растерянным немного от выбранных изменений.

Ветер радовался, но в радости проглядывалась всё более заметная тревога, как и в быстроте Туч. Вскоре Мир уснул, решив, что так будет лучше. В этот раз ему ничего не снилось кроме смутных предчувствий и решений.

Глассия равнодушно давала камышам слёзы. Наступившая тишина несла усталость, и медленно усталость проникала в сердца через тишину.

– Э... почему мы замолчали? Разве это всё, что можно сказать?

– Пити, чайка над Океаном, откуда ты такое знаешь обо всех?

– Просто в Мире, где я учился, это было известно. Вот и всё.

– Известно? Скоро это станет известно всей Организации. Ты ценен своими знаниями и слезами. Во всём остальном – просто глупенький новичок.

– Я надеялся подтянуться... Но меня уволили.

– Фасмин, однако, позволил тебе остаться. Это дорого стоит.

– Стоит дорого. А Фасмин знает, что я и о нём могу рассказать?.. Пошли, поищем Зиму.

– Тогда надо звать Рита. Уж он-то с ней связь имеет. А мне пора – не хочу, чтоб Фасмин ругался. И ты, Глассия...

– Скажи Фасмину, что я устала и не могу возвратиться.

– У Фасмина сильные слёзы. Если он захочет узнать правду, мне не выдержать его слез.

– Хочешь сказать, что тебя пытать будут?

– Не знаю. Сама слышала, как Фасмин говорил с Королём и Атапом. Он точно был на пределе. А как он потом со мной разговаривал!

– Фасмин очень часто говорит что вроде «милый мой», «дорогие мои».

– Не что-то вроде, а так он и говорит.

– Но на самом деле он вовсе не ласков. Он... надевает маску хорошего учителя! Он обманывает учеников!

– Научился, когда был учителем. Но не стоит его осуждать. В конце концов, то, что он так поступает...

– Я люблю учителей. От них всегда пахнет уроками и домашними заданиями. Но Готера была права: он не тот, за кого себя выдаёт.

– Фасмин... Пошли к нему, Глассия. Он меня точно заругает.

– Придётся уйти. Но камышам так нравятся мои слёзы, жаль!

– Пити, подежурь пока. Мы Рита пошлём!

Пити ронял слёзы, пахнущие Океаном, на камыши. Сначала они морщились, как от невкусной похлёбки, потом задрожали от удовольствия и заснули смутными снами вместе с Миром.

– Зима похожа на Темноту? Или совсем другая?

– Зима? Знаешь, я слышал её голос когда-то, когда впервые попал сюда. Она страшно кричала под болью, так, что мне стало её страшно жалко. Когда приступ кончился, она подняла на меня ничего не выражающие, не отошедшие от боли глаза и...

– Какого цвета?

– Знаешь, тогда они были совсем белыми, просто белее некуда, как волосы. Но по мере того, как Зима отходила от боли, они всё больше серели и наполнялись ощущениями...

Она подняла на меня глаза и сказала: «Чего ты ищешь у меня, ребёнок? Я вижу в твоих глазах жалость, и мне она претит. Хотя каждый, кто видит мои приступы, жалеет меня. Что же ты стоишь на месте, когда Зима страдает? Почему не идёшь делать никому не нужные сердечки, как и все детки? А, понимаю, ты слёзник, слёзник Океана. Милости просим, малыш! Не знаю, как ты получил такие слёзы, но ими ты плохо владеешь, очень плохо и бесполезно!

– Это похоже на то, что говорила мне Темнота. Интересно, у Темноты бывают эти приступы?

– Думаю, нет. Но Темнота сейчас в печали. Это было заметно по её голосу?

– Нет. Хотя... Я спросила, как она выглядит, а Темнота сказала, что раньше была красивой, теперь же ходит замарашкой. Ещё она сказала, что я не увижу Восхода. Но разве это правда?

– Ты увидишь Восход по-другому. Это она и имела в виду.

– А что Зима дальше тебе говорила?

– Я не запомнил. Я только видел её глаза, которые медленно-медленно серели и наполнялись... сожалением. Не знаю, о чём сожалела Зима, о чём она говорила, но это сожаление в посеревших глазах помню чётко. Как будто её желания пошли не туда, куда она хотела, и наткнулись на новую преграду... Хранитель плачет.

– Тот самый? Но с чего?..

– Камыши сами выделяют слёзы. Деревья плачут, значит, и хранитель плачет. Ещё неизвестно, кто начал плакать первым.

– Хранитель уступил. За забором из упавших деревьев садится Солнце. Наступает вечер пятницы. Ещё неделю назад я не знала о вас ничего.

– Наверное, тяжело за неделю так перестроить своё сознание. Ох, люди не увидят завтра Восхода. Как ты думаешь, что они решат насчёт этого?

– Решат, что произошла заминка.

– Как бы не началась паника.

– Но даже если она начнётся, образ Солнца прочно застыл в мыслях людей.

– Надо только будет сказать, какого цвета Солнце, чтобы люди смогли осознать его в своих наполненных Солнцем мыслях.

– И кто это будет говорить?

– Не волнуйся, роли уже распределены. Это скажет Зимний Король.

– Каким же мрачным голосом он будет сообщать! Или острыми словами, злыми шутками наполнит речь?

– Думаю, он сумеет принять соответствующий облик. Да, сумеет. Он... Это он!

– Где он?

– Невдалеке. Странно, как Зимний Король сюда попал? И к озеру идет? Что-то непонятное!

– Почему?

– Разве он не знает, что здесь дежурят? Допустить такую оплошность...

– А кто с ним? Женщина какая-то. Белые волосы... Жена Атапа, что ли?

– Да как такое можно вообще подумать?!

– А разве у Глассии не белые волосы? Должна же она была в кого-то пойти!

– Это... Зима, вообще-то.

– З-зима... Она... Зима...

– Глаза! Глаза белые!

– После боли, что ли?

– Нет, она сердиться. Ещё немного, и мы их слова услышим.

– Да, но она какая-то чересчур худая и не высокая.

– Зима может принимать любой облик, но сейчас ей хочется быть такой.

– Она кричит на Короля?

– Нет, скорее, просто разговаривает на повышенных тонах... Она близко! Замерли! Если заметят, то конец.

***

– Значит, наследника нет? Хорош папаша, доченьку расстроил.

– Вот жалость-то! Не знаю, как и переживу!

– Да я тоже вот не знаю. Разве что придётся срочно жениться и получать наследника, но такого тебе нельзя, верно?

– Как ты смеешь так разговаривать с отцом, доченька неразумная?

– А я такого отца не просила, прошлый Король не был таким убожеством, как нынешний.

– Сама-то не размазня разве? Простуду только и несёшь своими сугробами!

– У тебя их нет, вот желчь и разливаешь. Поосторожнее, будь, миленьким папочкой.

– Кому ты угрожаешь, пигалица? Сама посторонись, девчонка, с рождения замороженная!

– Ну, мне не нравиться, что так всё вышло. Я многое знаю, и могу больше не скрывать, верно?

– Что ж ты знаешь? Даже интересно!

– Например, то, что ты долгие годы скрывался от меня, а моего ЛЮБИМОГО Зимнего Короля заменял противный Фасмин. Не знаю, как я это стерпела и не заморозила вас обоих. Но, может, сейчас не сдержаться?

– У меня тоже есть слёзы и я могу защититься, так что не страшно.

– Если я тебя заморожу в приступе боли, то тогда ничего не поможет. А он как раз близко. Видишь, глаза всё белеют и белеют, скоро станут совсем прозрачными...

– Эй! Ты чего? А ну пошла!

– Испугался?.. Знаешь, папаня, мне надоело. Надоел ты сам со своими шутками, надоела твоя боязнь Зимы, надоел этот Восход – одна головная боль – надело поддерживать легенды этого Мира.

Ты знаешь, что в приступах я себя не контролирую. Вот и хорошо: заморожу тебя, как и тогда. Правда, тогда ты сам ко мне сунулся и попросил... как вы думаете, чего? Тепла! У меня, конечно, есть тепло, но в приступе у меня его самого мало, не хватает даже. Так что пришлось заморозить тебя, детка.

– И после этого говорят, что Зима любит детей? Да подобного чудовища я не видел!

– Ты сам пришёл, когда не следует. А сейчас он начнется. Попробуй, убеги. Пока пространство вокруг меня не стало снегом.

– Да поздно уже, ты же сама понимаешь. Мне некуда идти. Всё уже началось.

– Ты умный Король, несмотря на свою серость. И поэтому я тебя ещё терплю.

Волосы Зимы становились всё белее и белее, вокруг неё распространялся холод и белый снегопад, который Бола видела на обоях.

Но белый настоящий снегопад выглядел другим, страшным и всепоглощающим. Это был не тот знакомый чёрненький снежок, падающий в танце с неба, этот снег был белым, был самим собой.

Холод стал невыносимым, даже сердце билось холодно и гулко. Барьер, поставленный Пити, смело метелью, и тот с криком упал на землю и закрыл руками голову. Но Бола смотрела, с резью в глазах и со льдом на одежде, заваленная снежинками до головы, так, что они лезли ей в рот.

Озеро заледенело, камыши тоже, сжавшись в маленький снежный ком. Люстры погасли и стряхивали лед с друг друга.

Зима всё белела, волосы расширялись и окутывали пространство, глаза совершенно растворились в темноте, стали частью пейзажа. Лицо замерло в исковерканной маске, не двигаясь, а потом тоже растворилось в пейзаже. Метель завыла, и только через какое-то время Бола поняла, что этот вой – бесконечный крик Зимы.

Зимний Король заслонялся потоками слёз, которые пока что выдерживали стоны Зимы. Но вой стал злее и отчаяннее, разбил слёзы Короля, превратив их на лету в разбитые льдинки.

Он повалил Короля на землю и стал оплетать ледяными веревками со всех сторон. Зима кричала и ничего не осознавала в своём крике. Бола на секунду задумалась о помощи Королю, но холод и белый цвет душили её. Она упала рядом с Пити и ничего дальше не помнила.

Зима тяжело дышала и пробовала встать. Глаза оставались белыми, ещё страшнее, чем описал Пити. Зимний Король сугробом лежал перед ней. Несколько минут назад этот сугроб был льдиной, но потом начал медленно таять.

– Дети... Слёзники... Вас спасло только тепло озера... Именно оно и защитило вас... От меня...

– Темнота рассказывала мне про вас.

– Ну и... замечательно... А... твоего приятеля, слёзника Океана... я знаю...

– Да, я помню вас!

– Тебе... тогда повезло, что увидел меня после приступа... А то бы... случилось то же, что... с Королем...

– Вы действительно его заморозили в детстве?

– Да... Он заблудился и нашёл меня... Я была тогда... под болью... Он попросил тепла. Конечно, у меня есть тепло, именно его я даю детям этого Мира и разбойникам. Но тогда я восприняла эти слова как издевательство и заморозила... Не знаю, как он выжил – уж я перестаралась. Сильный был приступ, не то, что сейчас...

– А этот, что, слабый?

– Можно сказать, что средний... Думаете, зачем я с вами говорю? Чтобы вы о Корольке позаботились. Недопустима его гибель. Я поговорила с вами, утолила ваше любопытство. Разморозьте Короля. А мне пора... детки.

Её волосы взвились вверх, почернели и исчезли в темноте вместе с самой Зимой.

– Да... – Пити подошёл к таящему сугробу. – Что мы должны делать?

– Разморозить.

– Слезами! Ты капай свои, я свои. Вместе внесем тепло!

– Тепло... А он сам не растает?

– Не думаю, что это будет скоро... Кто скажет слова?

– Но зачем говорить слова? Можно просто подумать. Давай подумаем об одном и том же, о том, что сугроб растает, о том, что вода от снега потечёт в озеро и обогатит его воды, что люстры согреются и будут плавать в этой воде, о том, что и камыши польёт эта вода. Давай вместе подумаем об этом и попросим сугроб растаять!

Бола не думала, что получится. Но сугроб потёк, часть воды попала в озеро, часть на застывшие люстры и камыши. От текущей воды пахло Океаном, но запаха её слез не было. Даже растапливая лёд, они оставались холодными и неопределёнными, и Бола не чувствовала в них того биения жизни, о котором говорил Фасмин.

Зимний Король лежал без сознания, в одной руке сжимая карандаш, тающий на глазах вместе с остатками снега.

– Это карандаш из слёз. Настоящий, – Пити взял в руки исчезающий грифель. – Думаю, Фасмин бы хотел такой...

– Он очнётся?

– Несомненно. Нам даже не придётся приводить его в чувство, наверное.

– Почему? Разве Зима так сильно заморозила Короля?

– Он очнётся с помощью своих слёз. Ещё немного, и они потекут у него.

– А какие слёзы?

– У Зимнего Короля слёзы Зимнего Короля. Вот такой банальный ответ. Правда, он мало ими пользуется – не положено – но когда надо, может многое сделать с помощью своих слёз. Кстати, они фиолетового цвета.

– Как люстры?

– Да, именно. Ведь Зимний Король – прежде всего легенда этого Мира... Если хочешь, посмотри на них. А мне надо камыши поливать. Они уже отходят от снега.

Бола видела реки слёз у многих слёзников, но таких рек не видела. Они занимали всё лицо, огромные моря слёз, настоящие моря.

– Сама видишь! – крикнул Пити, согревая камыши. – Такими темпами он быстро в себя придёт. Хоть Зимний Король и не входит в «Организацию Слёз», у него сильнейшие слёзы. И у всех, кто попадет в такое положение, у всех с живыми слезами потекут слёзы.

– И у меня?

– Да. Они попытаются привести тебя в чувство, а если ты не сможешь очнуться...

– Я смогу! Не хочу погибать.

– Да. Текущие слёзы означают, что их обладатель ещё жив и его сердце бьётся.

– Да? Хорошо... Но у нас всегда были другие понятия... Кто б знал, что рядом существует совсем другое...

– Ты помнишь себя раньше? Сможешь вспомнить через некоторое время?

– Да.

– Я тоже. Но понять... Понять свои мысли и поступки...

– Это легче простого. Если помнишь о себе, это легче простого.

– Я рос там, где Солнце всходит, и садиться каждый день. Я слышал об Организации Слёз, которая помогает Мирам, изолировавшим себя от нашего. Но теперь я думаю: может, это мой Мир вышел из какого-нибудь закрытого? Что, если так?

– Зачем эта Организация существует?

– Использует силу так называемых слёзников. Мы находим закрытые Миры, изучаем их культуры, смотрим, что отгораживает их от остальных. А когда Миры готовы к изменениям, делаем возможным их присутствие.

Не знаю, что будет, когда все Миры станут открытыми, но могу предположить: появятся новые закрытые Миры, и всё пойдет по новой.

– Но разве вы одни этим занимаетесь? Я слышала про какие-то мыльные пузыри.

– Да, «Организация Мыла» сильна. Но она совершенно другая. В ней делают мыльные пузыри и управляют ими, как мы слезами. Есть ещё «Организация Ваты» – делает ватные палочки. Мы сейчас занимаемся вашим Миром, они другими. Но новые закрытые Миры возникают и сейчас.

– Сколько еще деревьев осталось убрать, ты не знаешь?

– Нет, меня ведь туда не приглашали... Но думаю, что очень много. Упавшие деревья лежали в вашем Мире многие века. Вам не жалко с ними расставаться?

– Жаль, но ведь и меня туда не пригласили, я тоже не могу судить полностью...

– Да, маленькая Боль, жаль, ты была на дежурстве. Но что ты сейчас делаешь здесь вместе с уволенным? Кстати, почему Фасмин тебя до сих пор не уволил, Пити? Решимости не хватило, что ли? Почему на посту не Рит, как предполагалось? – Зимний Король вставал, отряхиваясь от оставшегося льда. – Итак, почему ты здесь?

– Добрый вечер!

– Да, добрый вечер. Вежливость никогда не помешает, как говориться.

– Мы размораживали Вас из глыбы льда, потом снега.

– Так Зима сказала.

– Зима? Вы были около озера во время её... приступа?

– Да.

– А почему?

– Потому что кому-то надо было поливать камыши.

– Поливать? Это вам не огород с цветочками! Камыши не поливают, камыши поддерживают! Вы слышали, что говорила эта капризная истеричка?

– Не надо, – Атап ступал по только что образовавшимся лужам к озеру, ведя десяток люстр, – Не оскорбляйте Зиму. Она и так Вас заморозила.

– Подумаешь, заморозила! Как страшно! Плевать я её сугробы хотел! Тьфу!

– Перестаньте! Сколько можно плеваться! Здесь воды и так достаточно.

– А ты на меня голос не повышай. Я тебе не ребёночек. Думаешь, прощу тебя за такую ложь? Эти тебе надо было родиться Зимним Королём за твою привязанность к Зиме! К этой холодной гадюке!

– Зима может быть необыкновенно тёплой и доброй. Её тепло для меня было важнее всего.

– Зима? Тёплой? Оставь эти сказки.

– «Новенький месяц, похожий на правду, головкой качает: «Не надо! Не надо!» Так, что ли? Все разбойники Зимы верили в это когда-то. Все мечтали обрести себя. И все их стремления сгорали в пламени Зимы. У Зимы есть пламя.

– Пламя? Я не видел тепла Зимы. С самого начала она была строга и дико холодна в своих действиях.

– Да, конечно. Но ведь именно тепла Вы у неё тогда попросили у Зимы.

– Браво, маленькая Боль! Откуда знаешь? А, понимаю, доченька нерадивая рассказала, да?

– У неё тогда был приступ, и она не осознавала себя. Вы подошли не в то время.

– Так это я ещё виноват? Подобную ерунду в первый раз слышу! Зима не дала мне тепла. Она чуть не убила меня. Если бы не фиолетовые слёзы, мне каюк бы был...

– И Вы поэтому не можете с ней найти общий язык? Неужели за это время нельзя было помириться?

– Не знаешь ты ничего. Как будто это одна лишь причина...

– Расскажите ещё!

– Обойдётесь.

– Ну, да я знаю. Слухи ведь ходили. Вы попросили у Зимы престать быть Зимним Королём и стать слёзником. Но она Вас не отпустила, а только посмеялась над надеждами и планами. Так была перечеркнута Ваша жизнь...

– Больно умный, видно. Больно умным не везёт. Ни места они себе нормального не найдут, ни понимания. Завтра же вылетишь отсюда. Навсегда.

– Я не сделал ничего плохого.

– Ты даже сам не понимаешь своих слов... В твоем Мире это всё было известно, в этом же надо было держать язык за зубами. Но ты этого не умеешь, ребёночек. Тебе надо бы учиться, а не мурой всякой заниматься, вроде бы пускания сплетен.

– Я не пускаю сплетни.

– Ну и как это тогда называется? Впрочем, подожди, милый: скажи, разве Зима дала мне что-нибудь? Я просил тепла, получил отказ в довольно-таки грубой форме; я просил отпустить меня, но теперь навсегда закован в эту клетку. Что она мне сделала хорошего, эта хвалёная-перехваленная Зима, чтобы я говорил о ней по-другому?

– Да нет, – Бола оглянулась. Зима, став маленькой девочкой с обиженными глазами, плескалась в озере, пугая люстр.

Смотря на Короля, она сжимала кулаки, и детские глаза становились необыкновенно взрослыми, холодными и бесчувственными. А ещё они были белыми-белыми, без единого серого проблеска.

– Да нет же, – повторила Зима так, чтобы все оглянулись. – Послушай меня, ничтожный Король. Я не злюсь на тебя за твои шутки и обидные словечки.

Наверное, ты можешь со мной так говорить после моего непонимания. Откровенно скажу: ты мне никогда не нравился. Даже тогда, когда я заморозила тебя, понимая, что не совсем права, понимая это даже в приступе боли.

Я родилась Зимой и признала это. Мне было поначалу страшно принимать боль, но прошло время, и я ощутила боль частью себя, неотъемлемой и нужной. Я стала счастлива в своей боли, и не за что не купила бы обезболивающие, если бы такое существовало.

Но ты же отказываешься признавать самого себя. Ты проклинаешь Зимних Королей, ты проклинаешь себя и меня. Но тебе от этого не становиться ни лучше, ни хуже, ты замораживаешь себя в своем непонимании. Ты не хочешь ни полюбить себя, ни понять меня.

– Я пытался тебя понять, не говори, что нет!

– Пытался? Признай себя, пойми себя, ощути себя, а потом пытайся понять других. Ты же отказываешься смотреть правде в глаза, ныряешь и осуждаешь своё рождение, оплакиваешь провалившиеся планы. Им и не суждено было сбыться! Ты родился Зимним Королём, так и ощути своё счастье в этом образа! Откуда ты знаешь, чтобы тебе принесла та жизнь, к которой ты стремился? Я не хочу тебя признавать, пока ты не признаешь сам себя!

Я Зима, холодная снаружи, горящая в глубине сердца. Сначала мне непривычно и больно было произносить такие слова. Но всё прошло. Я полюбила себя.

– Я мечтал... о другой жизни! Ты же сломала меня своим отказом, мерзкая, бесчувственная Зима! И теперь ты говоришь со мной о понимании?! Я не любил тебя, ты не встретила меня теплом, ты не знаешь, сколько раз, во сне и наяву, меня мучил твой холод! А то, как ты мне отказала!..

– Ну, уж извини. «И, знаешь, меж нами: мы в правде нуждались, баюкая ложь».

– «Но времени прошлого не вернешь?»

Глава 14

Глава четырнадцатая

Долгая работа в короткую субботу

Зима посмотрела на Короля, и глаза её не посерели.

– Разбойники Зимы хотят вернуть меня. Мои разбойники, которые верят, что я им дам прошлые забавы. Да, Атап? Ты ведь именно этого и хотел, когда пошёл с ними?

Но я мало чего могу, если разбойники сами не поверят в то, что я возвращаю прошлые мысли. Это они, смотря на меня, возвращаются в детство. Но мне скучно среди них. Мне, ничего никогда не пытающейся вернуть, скучно.

Я знаю, что приду куда-нибудь в следующий раз, буду бродить, где хочу, слушать мысли людей и смеяться от души тогда, когда они скажут что-то уж совсем невразумительное...

Потом будет очередной приступ, за ним ещё и ещё. Здесь я когда-нибудь сделаю из очередных сердечек дворцы, потом не смогу выбраться, и Темнота со вздохом протянет мне руку... Что мне возвращать, если я живу такой жизнью?

– Самые прекрасные дни! Ты хорошо живешь, Зима! У тебя нет ни взрослой, ни детской жизни! И разбойники живут хорошо, они так близки к такому счастью! Так я думал, когда шёл к разбойникам. Я мечтал о такой жизни.

Мечтал вернуться в те детские каникулы, в те бесконечные счастливые часы когда тяжёлые мысли заменялись снегом легких, пушистых, полных другого смысла, чем все школьные будни...

Но всё оказалось не так. Я вернул только прошлый аромат, цветы же мне из прошлого вытащить не удалось. А когда аромата стало недостаточно, я не смог пережить отсутствия цветов. Так я и пробудил свои слёзы.

Зима! Ты, хоть и другая, чем мы себе представляли, смогла дать нам хотя бы аромат детства. И поэтому я любил тебя.

– Сейчас не любишь?

– Я не могу. Песня разбойников показала мне твою боль. Я не могу чувствовать любовь прежней.

– Хорошо. Мне пора, несчастный разбойник, оступившийся Король. Мы встретимся после Восхода. А это «откровение» – вам подарок. Подарок от прежнего Мира. Надо же было ему что-то прояснить у вас в душах перед уходом?..

Считайте этот разговор уникальным шансом что-то понять. И скорее расчищайте дорогу к Солнцу. Нет ничего страшнее, чем ожидание, когда решился на изменение.

Мне хочется скорее увидеть, как Солнце коснётся этого Мира. Увидеть до того, как Мир не захлебнётся в ожиданиях окончательно.

– Мир выплывет.

– Но не все люди. Удачного вечера! До новых встреч в новых проблемах и понятиях!»

Зима стала тёмной и рассыпалась в темноте льдинками. Уже успевшие посереть глаза слились с темнотой.

– Эта Зима... – Король кинул на то место, где она только что была, кусок не растаявшего льда. – Смеет так говорить, будто всё понимает... Устроила тут разговор по душам... Никто и не просил! Атап, зачем тебе так много люстр?

– Я нёс их к главному сугробу. Разбойники хотят провожать старый мир со старым светом.

– Много чего хотят... Сам-то будешь на празднике?

– Говорите на такие отвлечённые темы... Это первый раз, когда Зима открылась Вам?

– Это же гостинец! Она сама всё объяснила! Эгоистка этакая! Сейчас только захотела поговорить!

– У Зимы раньше глаза чаще были серыми... Теперь всё больше белого цвета. Наверное, Вы доводите её.

– Зима не принцесса, а эгоистичная, холодная льдышка! Она хочет, чтобы я... «принял себя»! «Нашёл счастье в этом образе, ощутил его»! По-да-ро-чек!

– Не издевайтесь над ней. Зима решила сделать первый шаг, Вы же его отвергаете.

– Не советую критиковать меня. Давай сюда люстры, а сам можешь быть свободен, и пить чаёк под небом вечера, которое ничуть не отличается от неба дня или утра, если поглядеть! Ничего, когда разбойники встретят Солнце, они уже не будут разбойниками... Как же их назвать тогда...

Он удалялся от озера, свет люстр мерк, и здешние люстры печально мигали им вслед разбегающимися по воде огнями.

Атап пошёл следом, когда Бола одёрнула его криком: «Стойте!»

– Что? Проблемы, маленькая Боль? Не можешь освоиться? Потерпи, и скоро дни престанут для тебя быть веками. Но лучше ли видеть их минутами, кто знает?

– Помните, вы сказали мне, что не нуждаетесь в моей помощи?

– А ты хочешь её возобновить? Неудача выйдет.

– Вы еще сказали, что мы раньше не встречались.

– Я сказал, что мы не были знакомы и встретились при не слишком приятных обстоятельствах.

– Но мы знали друг друга раньше!

– Когда? Во снах?

– Нет. Вы приходили в наш город вместе с другими разбойниками.

– В ваш город? Я ходил по многим городам, и не помню их в отдельности.

– А я запомнила вас. Я запомнила вашего петушка на колпаке, с четырьмя тёмно-синими перьями. Вы тогда сказали, на замечание прохожего о самообмане, что мы обманываем себя в повседневной жизни. Потом вы пели непонятные песни... Ещё я видела рядом с вами Зимнего Короля, угрюмого и сердитого на происходящее.

– Ты помнишь это? Ты, маленькая девочка, которая не должна слушать такие крамольные речи и глупые песни?

– Вы тоже меня запомнили?

– Нет, конечно. Я видел стольких детей, что взгляд разбегался. Их было, как снежинок в сугробе.

– Вы снились мне, и тогда я могла разглядеть вас...

– Значит, мы всё-таки встречались во сне? Так я и думал.

– Почему?

– Потому что если бы не твои сны, ты бы не смогла понять, что тот странный жалкий разбойник – это я. Наверное, во сне и прояснилось всё.

– Да... Жалкий?

– Тогда я не нашёл цветов. Забыл, верно, что Зимой, какой бы она хорошей не была, цветов не бывает... Цветов моего детства...

– Можно сделать из снега и льда цветы. Можно раскрасить эти ледяные цветы в разные краски и поставить под окном, чтобы каждый день встречать их застывшей росой.

Можно сделать искусственных насекомых и поставить на цветы. Но в этом Мире мало цветов, больше травы, и насекомые редки в своих жужжаниях. Поэтому даже в отсутствие Зимы тяжело отыскать места их скопления.

– Я хотел настоящих цветов. Тёплых.

– Того же самого, что Зимний Король? Тепла?

– Но даже тепло у Зимы отдаёт холодом! Я читал, что своё ни с чем не сравнимое тепло Зима берёт от боли! Если боль исчезнет, Зима замёрзнет!

– Пити, успокойся. Боль Зимы никогда не исчезнет, так же как мы не сможем вернуться в те прежние каникулы. Это не значит, что в будущем нас ждут несчастья. Мы совершенно точно будем счастливы, но другим счастьем, другими словами. Прежнее счастье стало легендой. Мы идём дальше. Мы изменяем мысли.

– Это разве так плохо?

– Это хорошо. Но ещё... мы платим. Платим за новое частью старого. Поэтому я не сумел вернуть детских поделок.

– Можно построить новые!

– Это уже будут НОВЫЕ поделки. Которые мы тоже полюбим и расстанемся с ними, когда их силуэты поглотит прошлое таким же спокойным озером. Или же бурлящим потоком, сметающим всё на своём пути: в зависимости от того, как мы себе представим это.

– Теперь вы знаете, что мы виделись и раньше. Так что я могу...

– Наверное, ты чувствовала это, поэтому и защищала. Но теперь мы во всём разобрались и свободны друг от друга. Нас не связывает больше никаких смутных обязательств, мы вынесли их на поверхность и пригласили в гости... Теперь прощай.

– А если есть ещё что-нибудь?

– Что?

– Не знаю. Но если нас связывает что-то ещё?

– Пока это в тени, не следует поднимать разговор. Удачного окончания вечера.

– Разве вечер уже кончился? – Бола растеряно посмотрела вслед удаляющемуся Атапу. – Сколько времени?

– Сейчас... Без пятнадцати десять. Хорошо прошёл день!

– Очень много событий произошло.

– Мы видели Зиму... А ты, счастливая, слышала Темноту... Со мной она, когда я дежурил и меня окликнула Готера, не разговаривала... Твои слёзы всё такие же холодные?

– Больше: я сейчас не могу заплакать. Чувствую, что не могу.

– Может, они устали? Пошли домой.

– А камыши?

– Камыши поручим люстрам. Они часто над ними плачут, когда нас нет. Это тоже поддерживает Мир.

– И понятно, что плачут. Здесь люстры неухоженные. Вроде бы, Готера когда-то говорила, что раньше о них заботились. Может, и сейчас начать?

– Незачем. Скоро забор из деревьев будет убран, и они смогут улететь на Океанские Озёра.

– Да, я слышала, что эти Озёра находятся рядом с Океаном. Оттуда люстры и прилетели. Туда, по некоторым версиям, уходят Зимой.

– Зимой люстры уходят за Зимой, в легендах говорится правда. Рядом с ней и с разбойниками им Зимой легче.

– Но разве их не пугают приступы боли у Зимы?

– Они привыкают. Ведь люстры полюбили за столько времени Зиму. Они забыли, что по-настоящему они синего цвета. С первым лучом Солнца им предстоит это вспомнить.

– Вспомнить? Что вспомнить? То, что уже не вернуть им прежнего?

– Синт здесь!

– Да, но он опять... В слезах.

– О, не обращай внимания. Синт часто в слезах. Привет, Синт!

– Я не хочу здороваться. То ж мне, светская привычка! И без неё обойдусь...

– Я знаю, что произошло. Спасибо тебе.

– За что?!

– Мы смогли послушать «откровение» Зимы и Зимнего Короля из-за тебя. А ещё: я поговорила с Атапом.

– Ему... было плохо?

– Атапу? Я не знаю, но, по-моему, ему до сих пор грустно. Он всегда пытался вернуть детство, и сейчас мечтает об этом. Как бы он не изменился, это желание не уйдет никуда. Поэтому в глазах столько равнодушия. Результат необратимого счастья.

– Я спрашиваю... Королю было плохо?!

– Королю... Король не мыслит себя Королём. Как его звали раньше?

– Не издевайся над ним, Бола! Ему плохо самому, разве не видишь!

– А, да, извини. Вроде было. Теперь у него появились новые проблемы. Но Атапа Король простит.

– Разве? Такие рассерженные взгляды... Он не забудет этого.

– Я... сумел ответить на его удар, да? Мне удалось?

– Не знаю. Но такое обязательно должно было произойти когда-то. Мы бы обязательно узнали об этом.

– Я что, не причём?

– Скорее, ты был просто орудием для раскрывания секретов.

– Этаким ключом в замочной скважине знаний.

– Ячап! Что они сделают с Ячапом теперь!

– Глассия сказала...

– С ним будет всё в порядке.

– В порядке? Он живет теперь у...

– Помолчи! Хочешь выдать?

– А ты что мной командуешь? Драки захотела разве?

– Драки? Синт, мы же вместе «сводили» слёзы.

– Я могу... Если Готера может, то я точно... могу «свести» свои слёзы!» Этот противный Король сказал, что нет! Сказал, что я ничтожество! Он посмел меня оскорблять! Я ему ещё покажу, монарху этому! Я свергну его!

– Как грозно. Страшно даже стало. Даже непонятно, как ты на ногах держишься.

– Что тебе непонятно?!

– Синт, пойди, поспи. Успокойся, спокойно проведи вечер. День сегодня был нелёгкий, все устали и чего-то лишились. Может, вечер не будет превращать в Бог знает во что?

– Нет... Превратим! И вечер, и ночь, и всю жизнь! Превратим в чёрный снег, которого лишимся! С этим чёрным снегом мы лишимся и себя!

– Но мы уже лишились чёрного снега. Я не могу представить его таким.

– Значит, уже лишились. Я не могу жить под Солнцем, ярким и горячим, как голова в лихорадке. Наймите меня новым хранителем деревьев! У меня-то не будет никаких слабостей, как у того слабака! Я смогу защитить слепоту! Слепота сохранит зрение, зоркость же убьёт мозг. Поэтому... надо уничтожить... зоркость...

– Изменения нужны! Я не представляю себе жизнь без изменений. Мы уже не сможем быть прежними. Мир готов, и нельзя его сдерживать.

– Если Мир готов, сдерживать не получится! Если же нет, то... Прощайте!

– Нельзя закрывать глаза!

– Я хочу это видеть. Я не хочу слепнуть от вашего белого снега и яркого Солнца! Я хочу жить по-прежнему! Я хочу... исчезнуть и не видеть ничего, кроме Темноты... Темнота не поймёт меня, но именно с ней я забудусь вконец, и не буду ощущать себя жалким, таким, какой я есть! Потому что если я... если я увижу себя... я не смогу существовать! Не смогу любить Мир!

– Вы были счастливы в Темноте. Это счастье согревало ваше дни наподобие Солнца, мои милые. Оно грело ваши сердца и желания. Культура вашего Мира строилась на уникальных традициях. Вы даже не представляете себе, насколько она была связана с другими Мирами, как долго наша Организация смотрела на вас и радовалась теплу Темноты. Но однажды с неизвестного севера подули холодные ветра, Темнота съежилась, и в ней стало неуютно. Тогда вы обратились к свету. Вы хотели света и уже другого тепла.

Так появился Восход. Возможно, Мир расплачется болью при Солнце и не сможет сдержать судорог. Но он расплачется той же болью, если остановить его, дорогие мои детки. Ведь знаете... Он столько раз был на пороге изменений и столько раз оказывался неготовым, отходящим от них, чтобы подождать ещё... ещё несколько раз перечитать традиции и добавить тепла в причёску Темноты... Много раз... Так что хватит.

Хранитель не смог защитить деревья, Мир не дал ему этой силы. Если Мир допустил такое... Вы увидите Солнце, дорогие мои. Это Солнце так опалит ваши души, что прошлые понятия сгорят, скорее всего. Потом многие продолжат жить этим пеплом... Потому что не поймут нового. Так появится слепота. Да, кстати, новое Солнце – новые проблемы. Сумеете справиться?

– Не с вашей помощью, слёзники! Где, где этот хранитель, я хочу занять его место!

– Сначала уйми себя. Как ты можешь занять его место, если Мир тебе этого не даст?

– Я попрошу...

– Милый мой, попроси сначала себя успокоится. Иначе...

– Отстань от меня, Фасмин! Ты тоже не умеешь владеть собой, слышал! Не тебе меня поучать, верненько? Сколько операций провалил, хоть бы постыдился! А то – туда же, учит ещё! Учитель-недоучка! Что сам-то можешь? Уж точно, не владеть собой!

– Синт, закрой рот! Не надо! Нельзя злить Фасмина, он и так мрачный! Ой, что-то будет! Синт!

– Пити, несчастный нытик! Почему он меня поучает, не ответишь? Ты сам рассказывал мне про него!

– Не выдавай меня!

– Пити, бесполезно. Синт совершенно не владеет собой сейчас. Всё-таки... Зимний Король поступил жестоко. Синт не умеет сносить ударов. Этого и следовало ожидать.

– Но и Фасмин не слишком может! Они же сейчас!..

– Дайте мне досказать! Я не закончил!

– И не надо, милый мой. Я и так знаю, что ты мне хочешь дальше сказать. Лучше остановись.

– Нет, не знаете, дяденька! Я хочу сказать, что вы чересчур загордились тем, что из-за слабости охранника выиграли! Увидите, скоро вас уберут с должности! Никому не нужны истерики-начальники!

– Я не истерик. По крайней мере, надеюсь.

– Напрасно!

– Но ты истерик, наверно. Милый мой, тебе так плохо? Я понимаю тебя, поэтому не волнуйся, Пити.

– П-правда?

– Я не устрою погрома. Я очень страдал от неумения владеть собой, и твои слова жестоки. Но они правдивы. Я не могу тебя осуждать.

– Вы осуждали!

– Я прошу прошения. Теперь пошли. Вы единственные, кто не ужинал ещё. Единственные, кто не в своих комнатах.

– Люстра... почти не поливает камыши.

– Зимний Король прав. Камыши не поливают, а поддерживают. Идите вперёд, я их пока поддержу, – и яркие слёзы полились на камыши.

– И Солнце... такое? – Бола пыталась привыкнуть к чересчур невыносимому цвету. – Такое... не серое...

– Солнце разное, моя маленькая Боль. Иногда бледное, иногда яркое. Оно часто совсем чуть-чуть проглядывает из туч, и кажется тогда небольшим желтком яйца, белком которого является небо.

Я не могу описать Солнце. Я видел его много раз. Сначала я слеп и не находил себе место от света, так как долгое время не хотел видеть Солнце.

А потом так вышло, что я его полюбил, и весь этот Мир с Темнотой померк для меня. Но он продолжал быть моим, и я здесь много времени.

Мои глаза ясные на Солнце. Ведь на Солнце все будут ясноглазыми, ни у кого не будет таких бесцветных глаз, как принято.

– Это хорошо? И у меня будут яркие глаза?

– А какие ты хочешь? Выбирай – цветов много. Такие, как у Готеры?

– Нет. У неё свои глаза. Я хочу свои глаза. Ведь изначально мы рождаемся с яркими глазами и волосами, просто из-за темноты не видим этого. И у моих глаз, сейчас, в эту минуту, и всегда был цвет. Его я и хочу разглядеть, когда Мир станет ярким.

– Мир станет ярким, когда ты сама захочешь видеть его таким. Вы ведь жили в ярком Мире?

– Это было так, милая моя Боль. Для вас он был ярче всего, вы любили его. Да?

– Мир... я не слышала рассказов об изменении. Когда я родилась, Мир уже был таким. И всё же... как бы непоколебимы мы не были в нём, рассвет ждём со страстью и нетерпением.

– И зачем? Зачем? Никогда мы не сможем принять происходящие! Я боюсь... боюсь будущего! Оно разрушит всё! Солнце спалит не только наши представления! Оно спалит нас самих, дотла, до самой последней мысли! Оно не серого цвета! Серого Солнца не будет! Никогда!

– Перестань! Я видел Солнце, оно прекрасно! Такая красота обтекает всё вокруг, когда встаёт Солнце! Не оскорбляй его!

– Пити! Он не может своей болью оскорбить Солнце. Ведь этот страх живёт во многих. И во мне тоже жил, когда я не видел Солнца. Но хранитель упавших деревьев... Он сильнее меня. Он всегда был сильнее меня. Это ужасно ощущать, что он отступил. Как будто я рушусь вместе с прежними мыслями...

– Вы не рады, что оттеснили его?

– Мне больно от этого. Я не ожидал такого, хотя всё было решено ещё до столкновения. Ячап у него сейчас, да? Глассия отправила? Чтобы её любимый Король не стёр лишнего?

– От... с чего вы взяли, честное слово! Хранитель не принимает к себе, он слишком расстроен! Не надо заблуждаться!

– Откуда вы узнали, да? Ты это хотел сказать, милый Пити? Сдержал эти слова, как чайка рыбу. Молодец, но уж слишком заметно.

– Вы ошиблись!

– Я не скажу. Я не хочу говорить никому об этом.

– Но почему?

– Не хочу, чтобы кому-то стёрли память снова. Так, как я Готере. Хотя это было неизбежно. Так же неизбежно, что она вернулась и проявила свои слёзы.

– Вы плачете?

– Я поддерживаю камыши. Надо же их поддержать до дежурства.

– А кто дежурит сегодня?

– Ридак. Вы его не знаете.

– Нет, вы плачете. И не по работе.

– Не по работе? Ты умеешь... слёзы одни и те же всегда, разве нет?

– Нет. Сейчас вы плачете искренно, не потому, что должны плакать над камышами.

– А ты... заплачь искренними слезами, как ты называешь это. Тогда сумеешь обрести связь с ними, и слёзы перестанут быть неопределёнными. Такое произошло и со мной.

– Мы пойдём? Возвращайтесь, Фасмин.

– Я не могу не вернуться. Надеюсь, завтра мы увидимся уже другими словами. До завтра. Завтра суббота.

– Суббота, не суббота, лучше не станет!

– Синт, помолчи! Суббота была единственным днём, кроме пятницы, когда школа отступала!

– То ж мне, речка, эта школа ваша! Для меня она никогда не была на первом месте! И хорошо прожил, знаешь! До тех пор... до тех пор, пока... не оказался здесь!

– Оставь его, маленькая Боль. Он должен очнуться сам. В конце концов, ты ему не поможешь.

– Ладно. Синт, приходи, когда очнёшься.

– Иными словами, никогда?

– Нет. Ты обязательно вернёшься.

– Да не верится!

Но Бола с Пити были уже далеко. Синт остался один с горящими слезами Фасмина. Эти слёзы вдохновенно впитывали камыши, поднимаясь и опадая.

– Они... ушли?

– Да. Ведь тебя не успокоишь.

– Знаете, ваши слёзы и «сводить» не надо!

– Солнце тоже.

– И вы так его любите, потому что получили его слёзы?

– Нет понятия «солнечные слёзы». Но мои слёзы наполнены Солнцем. Наполнены вечным днём.

– Вечный день не принесёт ничего хорошего вечной ночи. Так что нечего ждать от Восхода!

– Я не буду спорить с тобой. Иди с ними.

– Не хочу. Зачем мне возвращаться? После слов этого глупого Короля! Да они и так меня не принимали раньше! Король несчастный! Надеюсь, я ему показал!

– Показал свою боль – это точно. И меня подставил. Вместе с Атапом и Ячапом.

– Он теперь пред Зимой не оправдается!

– Зима с ним поговорила. Забудь об этом. Ничего хорошего из твоей злобы не выйдет, милый мой.

– Я не забуду... И никогда не стану новым хранителем... Ведь я не сумею защитить даже крохотный росток...

***

Хранитель пил чай с холодными каплями. Холодные капли, заказанные у Дождя, не смешивались с горячими, одиноко плавая на сонной поверхности чая.

– Ты хочешь остаться... Остаться у хранителя...

– А к кому мне идти? Я на забытьё не согласен!

– Зато согласен я. Восход встретишь со всеми. Не хочу, чтобы кто-то видел, как я сгорю под Солнцем.

– Так вы меня гоните!

– Я не Ветер, а ты не облако, чтобы тебя гнать... Но лучше уходи. Сможешь верить в то, что Солнце серое, легче сразу станет, поверь... Эту странную легкость я потерял давно, и теперь...

– Я не могу снова войти в свои заблуждения! Терпеть не могу себя за это! Какая глупость! Какую глупость мы думали насчёт Солнца! А какие-то неучи вообще считали, что оно чёрное или похоже на облако! Надо же так заблуждаться!

– Неучи... Они не могли знать больше. Да ты и сам – кем был?

– Таким же... таким же, как они... Солнце не боится белого цвета. От Солнца болят глаза и сердце. Солнце освещает мысли, подобно гигантской люстре... Солнце – это жизнь. Получается, мы не жили, раз у нас не было Солнца? У нас была лишь Темнота и Зима, Темнота и Зима...

Ни Весны! Ни Лета! Ни Осени! И чёрный снег вместо белого! Неразвитые, боящиеся разбойников, строящие из себя всезнаек! Зачем я тогда ушёл в город, где не нашёл знаний? Почему не остался с теми, кто может видеть Зиму? Они умнее нас всех. Я их презирал и красовался тем, что отделился от них... А теперь выходит... То я сын главного сугроба, то вот Атапа! И обоих я не знаю, оба неприятны и пугают.

– Не надо так судить. Вы сделали всё, что возможно. И ты, веря и мечтая о сером Солнце, не был смешон или жалок. Но я... я смялся над вами всеми, над вашими представлениями о Мире.

Смеялся вместе с деревьями. Но в смехе деревьев была радость от того, что люди счастливы и скрыты, а в моём звенела тревога и ощущение близких перемен. В нём не было прежнего счастья. Мир сам дал мне силу. Охраняя деревья с первого дня, я радовался совершенствованию легенд и знаний.

– Вы призрак прошлого? Тень, нависшая над всеми нами? Если так, то что стоит вам меня укрыть от взглядов посторонних! Я не хочу возвращаться во тьму!

– Тьму... В «Дневном» Мире Темнота, наверняка, тоже будет в диковинку... Хочешь увидеть его?

– Я хочу увидеть Солнце! Увидеть Солнце с чистой памятью! Поэтому я остаюсь здесь! Там, где вы растворитесь!

– Тихо, малец. Услышат тебя. А мне надо спать. Впереди много работы. Они ведь до ночи будут расчищать деревья. Работа в субботу особенно долгая, а суббота сама короткая. Понедельник, но наверняка без дождей, не покажет ещё Солнца. Во вторник его и увидят. Если я не помогу...

– А вы помогите! Ведь смирились уже! Я же смирился с тем, что Солнце не серое!

– Судя по твоему тону, нет. Так нравилась теория?

– Я любил серое Солнце. Взамен получил невыносимое. Так мне можно остаться?

– Оставайся. Твои слёзы не живые, и Организация вряд ли тебя примет.

– А как мне получить живые слёзы?

– Получить? Зачем?

– Чтобы не отходить от Болы и Синта! Они единственные, кто связывает меня с этим ужасным городом заблуждений! И потом... Глассия...

– Твоя сестра?

– Да не знаю я её. Но такие белые волосы... У меня – стандартные!

– Может, при свете Солнца они окрасятся в другой цвет. Какой ты хочешь?

– Белый. Белые волосы красивее всего!

– Надеюсь, твоё желание исполнится. После Восхода вы будите жить в Мире с яркими цветами. Многие ослепнут. Многие не смогут видеть эти цвета. Потребуется время, чтобы вы привыкли. В конце концов, забудут и обо мне.

– Не забудут!

– Кто сказал?

– Не забудут! Ячап, привет, это я! Новый хранитель деревьев!

– Синт, ты, что ли? Почему ты в таком безумном виде? И зачем...

– Я спасу тебя от слёзников, дружище! От Восхода и от Солнца! Да, оно серое, ты был прав! Солнце действительно серого цвета, или нас не спасти!

– От... от чего?

– От Восхода, конечно! Разве он не сломал твой любимый журнал, этот Восход?

– Ну и что. Журнал бы всё равно не выжил. Обязательно бы погиб с Восходом, так что ничего...

– А ты хочешь сделать так, чтобы твой журнал жил вечно с символическим названием? Чтобы люди вечно думали о сером Солнце и никогда бы не узнали, что оно другое?

– Нет, не хочу. Это обман.

– Ты ошибаешься! Если все подумают, что это правда, это так и будет! Никто ничего не потеряет от Захода не взошедшего Солнца! Давай помешаем Восходу!

– Синт, что с тобой Король сделал? Ты же просто ненормальным стал! Перестань, очнись!

– И не пожелаю! Хранитель, посвятите меня. Я сначала думал, что ничего не выйдет, а потом решил – почему бы ни попробовать? Ведь я же силён! Я сумел Королю навредить, этому дураку! А тех, кто пострадал, защищу!

– Нет. Скорее всего, у тебя не получится.

– Да всё у меня получится! Вы же тоже жить хотите! Почему нет? Восход уничтожит и меня!

– Синт, ну что ты натворил! Говорил же тебе, не суйся к отцу... Правда, он мне не отец больше. Но всё равно! Мало ли кто чего скажет! Он же... понятно, какой он... Не лез бы!

– Да ты не волнуйся за меня. Со мной всё хорошо. Я вас спасу.

– Синт... Хранитель что с ним?

– Заболел. Он боится Солнца. Он боится забыть себя в Солнце. Но он смешон в своих словах. Думаю, Мир не обратит на его озлобленность внимания.

Он как забитая люстра, огрызающаяся из-за угла на камнепад, несущийся с необыкновенной скоростью вниз по склону, чтобы разрушить забор из деревьев.

Все бы ничего, я бы спокойно прошёл мимо этой картины, если бы не одно обстоятельство, которое я не могу забыть под изменениями: деревья МОИ.

Я должен сгореть вместе с ними, а не ты, не чувствующий их кору. Я должен их успокоить, некоторые, наиболее слабые, усыпить, чтобы они не очень страдали.

Разве ты, с твоим надутым неприятием Восхода, вызванным диким непониманием происходящего и собственных поступков, сможешь это сделать? Поэтому я отказываю тебе в твоей просьбе.

– А я... я не просил! Я могу стать новым хранителем, а вы мне... мешаете! Ячап, почему ты не заступишься?

– Но Синт... знаешь, здесь можно замечательно провести вечер!

– Или то, что от него осталось.

– Много деревьев! Давай полазаем по ним! Помнишь, ты всегда хотел попасть в какой-то лес и побегать по стволам!

– Раньше. Я не могу бегать по тому, что сгорит.

– Но есть ещё время! Мы отдохнём, а ты зажжёшь слёзы, и серый цвет потерянного Солнца осветит всё! Ты мне покажешь живые слезы, о которых я мечтаю!

– Мечтаешь? Не помню такого! Врёшь ведь?

– Я мечтаю о живых слезах с сегодняшнего дня. Войти в эту Организацию...

– Я бегу от неё, а ты хочешь войти? Зачем? Там рушатся надежды!

– Пойми, если не в неё, то тогда снова в город, снова та жизнь... Которую я уже не смогу принять... Я хочу вступить в Организацию. Так я сохраню память.

– А мне? Мне кто поможет зажить по-прежнему? Даже хранитель оказался бессердечным, не принял меня! Я думал, он добрый, а оказалось... злючка глупая!

– Тихо! Если услышит, то выгонит меня! А мне некуда идти.

– И почему я вечно должен молчать, не объяснишь? Я всегда молчу!

– Ты всегда гово...

– Не затыкай мне рот! Ты поступаешь так же, как тот Король, твой названый батька! Жестокий, ужасный, остряк! Он прав, я такой, такой!

Глупый, ничтожный, никому не нужный! Как и уходящий Мир, о котором забудут! Из-за Восхода я встретился с вами, несчастные слёзники! Это вы всё испортили, вы уничтожаете не лес, а меня!

Вы не должны были появиться в нашем Мире, пусть закрытом, пусть наивном, пусть тёмном, но таким, где ничто не резало глаза. Пускай мы бы ничего никогда не узнали, но я бы не чувствовал себя таким никчемным, жалким, если бы не Восход!

– Так кто виноват в твоих ощущениях – Восход или ты сам? Восход не виноват в том, что ты ощущаешь себя жалким.

– Виноват... Раньше я так не думал бы!

– Но Синт, ты всегда выглядел, несмотря на твои слова, чувствительным!

– Это я-то?

– Ты.

– Ячап, я тебе такого не прощу! Смеешь называть меня слабаком!

– Почему бы не назвать вещи своими именами?

– Значит, вы считаете меня слабым, бессердечный хранитель?!

– Слабым ты считаешь себя сам. Поэтому и ведёшь себя так. А теперь успокойся. Я устал от горьких слов, потому что не вижу радости в себе. Ты здесь не виноват, но всё же – замолчи.

Фиолетовые слёзы окружили Синта, как сети, в которых он быстро ослаб и закрыл глаза.

– Поспи-ка, – Хранитель вытер слёзы. – От твоих криков плохо деревьям. А ты посмотри за своим дружком. Правда, проснётся он не скоро. Мне пора.

– Куда?

– Пройтись. Деревья усыпить. У них давно бессонница и смутные предчувствия... Если хочешь пробудить слёзы, мне нельзя давать тебе советы. Ты сам должен решить, как это сделаешь. Если получится, не радуйся сильно: слёзы могут испугаться огромной радости и потухнут. Сначала укрепи их. До скорого, Ячап.

– А Синт? Что с ним сделать, когда проснётся?

– Он успокоится тогда, наверное. Если нет – окати своими слезами.

– У меня...

– Получится, если захочешь. Если решишь, что нет – ничего и не выйдет.

– Вы умны и спокойны. Совершенно другим были, когда защищали деревья.

– Нет, не надо. Я и так знаю, что всё прошло. Я сам захотел отступить, не понимая, в чём дело. Это деревья предали мне слова Мира, которые я не понял, но дальше идти не смог. Я не защищу их.

Может, они и сами понимают, что уже прошли все сроки? Именно это и слышаться в моём неестественном смехе над человеческими заблуждениями.

– Как здорово... Хранитель... Я обязательно пробужу слёзы после таких слов. Я не хочу сомневаться в этом.

– Пробудишь? Твои слёзы уже живые.

– Уже?

– Да. Они уже живые. Вот тебе первое задание: разбуди его.

– Вы что, знали про мои слёзы, и мне не сказали?

– Я хотел узнать тебя поближе, поэтому промолчал. Ну же, разбуди его к моему приходу. Для таких сильных слёз, как твои это едва ли будет трудно.

– Так у меня они ещё и сильные!

– От них так и пахнет силой. прямо как от слёз этого всезнайки Пити – Океаном.

– Вы и это не сказали!

– Разумеется. Чтоб ты не загордился.

– Раз у меня такие выдающиеся слёзы, почему Фасмин...

– Он не распознал. Ты тогда был другим, разве не помнишь?

– Да, тогда я ещё ничего не знал... И эти знания пробудили мои слезы?

– Если тебе так хочется...

– Что?

– Несомненно, так. Поменялся твой взгляд на Мир, поменялись и слёзы. Прошу, дай вылиться своим изменённым слезам.

– Да я и сам этого хочу! А вы уверены, что правы?

– Хранитель деревьев видит многое. Даже то, что не видят из «Организации слёз». Так что всё верно.

–Ну вы даёте... Тогда я действительно их пробужу!

– Они пробуждены. Всего лишь надо дать дорогу. Справишься?

– А как же! Не уходите, я при вас!..

– Я уйду. Ты один должен это сделать!

– Да... Приходите быстрее, это не займёт много времени.

– С твоими-то слезами! Кто б сомневался!

Ячап остался один со спящим Синтом.

– У меня... получится... У меня всё получится! Итак, Синт... Нет, следует обращаться к слезам! Слезы разрушенных представлений! Освободите Синта от слёз хранителя! Своим жаром пробудите его забывшееся сердце из Мира сна!

Слёзы текли, но бесцветные, и Синт переворачивался во сне с боку набок.

– Как так? Ведь у меня сильные слёзы! Они не хотят работать... Ещё не разогрелись, верно... Слёзы, разбудите этого человека от сна фиолетовых иллюзий! Ну!.. Вы родились из перемен, верно? Вы родились от Солнца. Сначала в моём представлении оно было серым, потом стало настоящим.

Вы то, что я обрёл в результате изменений. Так повернитесь же ко мне! Выслушайте меня! Вы не могли показать свою силу, вы были скованы. Сейчас я открываю вам дорогу! Почему вы не хотите воспользоваться этим! Вы сильные слёзы, так выразите свою силу в чуде! Разрушьте цепи кошмарного сна!

Пускай Синт проснётся с ощущениями счастливого утра выходного, с каким давно, давно не просыпался! Сегодня ведь суббота! В неё просыпаются счастливыми и очищенными от горестных событий недели, а бедный Синт не смог с себя скинуть её тяжесть, с головой окунулся в волну непонимания!

Пусть он проснётся вы радости этого дня, пусть день дарует ему счастье. Разбудите его в свете, многочисленных огнях праздника, смехе и звоне чокающихся кубков! Пусть он улыбнётся и вернет свои чистые чувства, которые вы умоете, как капризных детей, затерявшихся под водопадом, в грязи и холоде! Вы дадите им тепло, вымоете их испачканные грустью лица, и на них вернется улыбка! Разбудите Синта!

Слёзы текли, холодные и бессильные.

– Разбудите! – выкрикнул Ячап, сжимая пальцы. – Разве вам это трудно? Я открываю этими словами дорогу вашей силе! Ну... ну... выразите себя! Мои дорогие... мои неповторимые слёзы, почему... почему вы не хотите прислушаться ко мне? Я люблю вас, я действительно люблю ваше присутствие, ваше успокоение! Ведь когда я плачу, вы утешаете меня своими неслышными словами, своими полноводными реками, падающими с подбородка, как на сердце, как целебный бальзам! Сейчас я нуждаюсь в вашей силе! Дайте мне её, позвольте мне воспользоваться ею!

Вы всегда были со мной и всегда были сильны. Но последнее изменение обострило вашу силу, и она стала заметна! Вы взяли эту заметность от разрушенных представлений о Сером Солнце. Неужели эти представления ничего не значили! Не верю, не верю!

Я любил свой журнал, любил серое Солнце. И пусть его нет, в моей душе оно горит и давно взошло, как только начал жизнь этот журнал! Я хочу, чтобы вы мне помогли! Мы будем вместе улыбаться Миру в предстоящих изменениях, потому что он не стерпит горького выражения лица! Разбудите Синта! Я тоже его люблю, в вечных заблуждениях, неполноценности, грубости! Но он дорог мне! Я хочу сделать пробуждение счастливым, дайте мне силу для этого!

– Ячап... Ты чего кричишь над самым ухом? Нельзя же так кричать около спящего человека! Весь сон испортил! Такой хороший сон снился. Про то, что слёзы у меня сильные, волосы Солнце напоминают, и мне всего семь лет.

Молод и комплексами не страдаю. И слёзы мои такие яркие на первом снегу, как будто бабочки прилетели! И вы с Болой смеетесь, ловите эти слёзы и пускаете по ветру... И я счастлив в этом дне. А день кажется, пятница, молодое счастье. И ты на меня орешь, как на провинившегося, когда всё так хорошо. В чём дело-то? И почему пла... К-как это? Ч-что это?

– Мои слёзы... Они...

– Это твои слёзы?!

– Они только лишили тебя счастья... Прости, Синт! Я хотел, чтобы мои слёзы дали тебе радость, но вышло наоборот...

– А что с ними?

– Они очень сильные, и я хотел пробудить тебя от кошмарных снов... Выяснилось, что тебе снились радостные... Мне жаль.

– Престань их ронять! Я сейчас ослепну от такого света! Ты, заботливый какой, не бережёшь мои глаза! Посмотри на них!

– А? О чём ты?

– Глаза открой!

Слёзы, падая с ресниц Ячапа, серыми искрами освещали деревья. Они сами были ярко-серого цвета, а свет ещё серее, еще ярче. Но он не был белым, похожим на снег или глаза Зимы во время приступа боли. Он был именно серым.

Синт, закрывая глаза потными и горячими от сна ладонями, отбежал к выходу и уткнулся лицом в стену.

– Ну прекрати наконец! Слишком ярко! Даже отсюда видно! Разбудил меня, чего еще надо! Эти слёзы кого угодно разбудят!

– Так ты проснулся всё же от слёз?

– Я пускал свои, не яркие и спокойные слёзы по ветру вместе с вами. Потом я увидел серые тучи, которые с каждым разом становились всё ярче и ярче. Когда их свет стал невыносимым, я вскрикнул, хотел опустить голову, но не смог. Тучи не отпускали меня к игре! В боли от них было наслаждение! Я вскрикнул ещё раз, т чей-то очень громкий голос ответил мне. Так я и проснулся. Теперь доволен?

– Так это всё-таки слёзы...

– Да, да они! Замечательные слезы! Только перестань их лить, а то у меня глаза болят уже!

– Но... они дали тебе счастье?

– Ну остановись!!!

Становилось темнее, яркие слёзы падали и меркли. Ячап вытирал продолжавшие ещё капать по наитию и вместе с ними пот.

– Вышло... Спасибо вам, милые слёзы. Вы самые лучшие слёзы.

– Не знаю, как насчёт лучшие, Ячап, но самые яркие – это точно.

– По моим представлениям в прошлом, именно таким должно быть Солнце. Таким ярким, живым, красивым. Мои слёзы теперь стали таким Солнцем.

– Да с ним и настоящее ярким не покажется! Темно в глазах теперь!

– Надеюсь, я не сделал что-то неправильно... Восход! Если бы не он, я бы не получил такой силы!

– Вос... ход?

– Да, Восход. Раз мои слёзы ожили, пробудились от зимней спячке, я смогу приблизить Восход!

– И это тот, кому я предлагал его уничтожить!

– Я пошёл. Я хочу что-то сделать своими слезами.

– Куда? Что ты делаешь! Перестань! Бедные деревья не заслужили такой смерти! Не позволю! Хоть мне и не стать хранителем, я не хочу, чтобы ты так поступал! Это неправильно! Оставь их!

Серые вспышки поднимали деревья, обращали в серый пепел и мягко клали на землю. Пепел горел ярко до нескольких минут, потом исчезал и он.

– Да хватит! Деревья! Я не допущу! – Синт попробовал повалить Ячапа, но чуть не сгорел вместе с деревом.

– Безо... безобразие! Неужели можно так поступать! Меня разбудил, ослепили, оглушили, а теперь вот на Восход работают! Лучше бы я не просыпался! Кошмарный сон – это ваша действительность. Во сне хоть понять что-то можно, а здесь – нет!.. Что-то спать хочется... И глаза закрываются... Ячап, слышь, ну перестань! Ты не можешь так уничтожать их! Что такого хорошо в Солнце, ну объясни? Век жили без него, век проживем! Я же разговариваю с тобой, в самом деле, глухой, что ли? Ячап!

– Не стоит зря тратить силы. Иди, поспи. Рад, что ты себя лучше чувствуешь. У Ячапа многое получилось.

– Хранитель! Он сжигает деревья!

– Я и сам вижу. И профессионально сжигает: видишь, даже пепла не оставляет. А слёзники оставляют или стружки, или пепел. Сильные слёзы, пропитанные его мыслями о сером Солнце. Поэтому они такие и серые. Теперь Ячап сможет принять Солнце: ведь его, серое, всегда при нём в виде слёз. Боюсь только, как бы он не перегорел: едва ли в первый раз можно так напрягаться.

– Так остановите его! Деревьям вредит, себе вредит – ничего хорошего!

– Не выйдет его остановить, Синт. Он ведь находиться в разговоре со слезами, и ничего не слышит.

– Но он погибнет!

– Пока всё нормально. Когда действительно сил не останется, придётся его чем-то оглушить. Но это моя забота. Иди, спи.

– Вам совершенно всё равно, что он убивает деревья?

– А, это... Уже ничего не вернуть. Я не хочу его останавливать. Они погибают, и с ними я. Но так и надо.

– Так Вам же плохо из-за этого! Остановите этого лиходея, он столько деревьев сжёг уже – уйму!

– Нет. Пускай жжёт и дальше. Не хватит у него силы добраться до наружных деревьев.

– А если хватит?

– Не хватит. Слишком долгий путь... Счастливый малый. Для него теперь открыт путь. Надеюсь, он научится беречь свои силы.

– Невозможно смотреть на это! Вероломство! На спящие деревья!

– А знаешь, это очень хорошо, что они спят. Во сне сгорают, даже не успев проснуться. Им не больно, их светлые души просто уходят в сны навсегда, в счастливые сны выходных, которые он хотел даровать тебе слезами.

– Ячап? Он разбудил меня!

– Но ты вышел из хорошего сна. Откуда ты знаешь, что он не был навеян Ячапом?

– Пусть... он перестанет...

– Это его работа в короткую субботу. Надеюсь, счастливую.

– Долгая работа... Ячап, с тобой вместе мы пускали мои слёзы по ветру, почему же твои слёзы превращают в ничто те деревья, на которых мы мечтали полазать в те годы?

Глава 15

Глава пятнадцатая

Близкий луч Солнца

Бола проснулась поздно и неохотно. Глаза сразу заболели от непривычного белого снегопада, а бесконечные дороги, по которым она шла во снах, путались и переплетались при пробуждении.

За дверью кто-то шумел, выкрикивал и опровергал одновременно. В дверь кто-то яростно постучал, потом полыхнули слёзы, и Синт вместе с Готерой ворвались в комнату.

– Вы чего? Что случилось?

– Бола, извини... Но я не смогла его удержать! Час тому назад...

– Послушай, Бола! Ячап разносил деревья слезами! Они у него серые! А хранитель хранил молчание. Набор слов, скажите? Но он не остановил Ячапа. Он дал ему разрушать деревья и дальше!

– Ячап пробудил слёзы?

– И этого разрушителя теперь оставят здесь!

– Синт, как хорошо, что ты вернулся...

– Ячап сейчас лежит совсем обессиленный, едва дышит! Он половину вашей работы сделал, как говорит этот бессердечный хранитель!

– Теперь Восход может наступить гораздо раньше! А Ячап даже в бреду усталости хочет идти дальше! Он совсем обезумел с этим Восходом!»

– Да Ячап такой же, как, раньше. Просто его стремление к Солнцу приобрело теперь другое направление. Вот и всё.

– Ячап... Я считал его другом!

– Синт, твоё нежелание Восхода – надутая обида на боль от изменений. Бола, одевайся и иди работать. Сегодня и ты увидишь деревья.

– То, что от них осталось после того разгрома!

– Фасмин ходил и сказал, что работы ещё много. Так что не преувеличивай, Синт. В общем, через полчаса приходи, Бола.

– Да... Как твои слёзы?

– Они живые. И они с запахом.

– То цветные, то с запахом! Запутаешься! Невозможно разобраться с вашими слезами! Как будто их в магазине покупаем!

– В магазине Жизни? Не слишком ли приземлено?

– Что? Я не о возвышенном сейчас говорю. Я говорю о том, как разобраться со слезами!

– Да, понятно... С каким запахом, Готера?

– С запахом Зимы, первого снега и сосулек.

– Зимние слёзы?

– Нет. С запахом Зимы. Это разное.

– Значит, Зима все-таки обратила на тебя внимание... Я приду. Надеюсь, получится поработать.

Фасмин разливал слёзы по тарелкам и зевал. Тарелки все были одинакового размера, а слёзы - бесцветные, самые обыкновенные, на вид ничем не отличающиеся от воды. Но Бола почему-то поняла, что это именно слёзы.

– Зачем они?

– Проснулась, моя дорогая маленькая Боль? Не ты одна так долго спишь, не волнуйся, детка. Это слёзы всех участников Организации Слёз. Твоих только не хватает пока. Поплачешь?

– А зачем? На вид они самые обыкновенные.

– Да, ведь они изъяты у владельцев. Я смешаю слёзы, оживлю их своими. Это будет очень, очень сильная смесь, которая сможет мгновенно очистить путь на сто, двести, триста упавших деревьев вперёд, назад и по сторонам! У меня много таких смесей, Атап давно собирал со слёзников, а новенькие сейчас наплакали. Только Синта пришлось уговаривать, Готера сама согласилась.

Слышала о Ячапе? У него потрясающие слезы. Благодаря хранителю мы получили новичка. Правда, придётся отдать ему одну смесь, а то до Восхода милый мой не встанет с постели. Хорошо, что хранитель вовремя подоспел, а то бы не справился Ячап вовсе.

– С чем?

– Со слезами. Он бы не смог их остановить и превратил бы себя в пепел вместо дерева. Ну, не в пепел, а в ничто. Ведь и пепла не оставалось от деревьев. Сильные слёзы. Такой верой проникнуты, таким прошлым...

– У Ячапа? Прошлым? Он о нём вроде бы...

– Не зная, не говори. Ведь никто наверняка не знает, о чём он думал... А сам Ячап не захочет говорить. Личные это дела.

– Но нам... Мы давно знакомы.

– Я бы никому об этом не говорил.

– Да Вы и не сказали никому о том, что происходило с Вами в дни провалов.

– Да, теперь эти дни ни для кого не секрет благодаря Пити. Милая моя, можешь поплакать? Твоих слёз не хватает. Здесь, конечно, нет и слёз Ячапа, а то к чему я о нём заговорил? И Синта. Ты же дай слёзы, как животворное молоко новорождённого Восхода.

– Коров я встречала только в легендах». «Восход внесет свои поправки и покажет то, что стало мифами в заборе упавших деревьев.

– Хорошо. Мы отправляемся сейчас?

– К чему откладывать? Именно так. Надеюсь, за сегодня много успеем. Отправимся по самому близкому ветру. Пити останется у камышей. Король и так на него сердит. Не надо было так говорить... нет, Пити надолго здесь не задержится. Слишком несдержанный.

– Но его слёзы...

– Слёзы слезами, моя маленькая Боль, но надо знать меру. Мы отправляемся. Спасибо за слёзы.

Огромные деревья выглядели несокрушимыми, и Боле сначала стало страшно от их вида. Синт рассказывал без остановки Готере о неспокойной ночи, Готера зевала и о чём-то сосредоточенно думала. Давид С Глассией искали пепел от деревьев.

– Да невозможно поверить, что ничего не осталось! Сильный у тебя родственник такой, что ли?

– Не знаю, но серые слёзы – это что-то новенькое. Никогда о таких не слышала.

– Слёзы горят серым. Но, говорят, что его...

– Его слёзы меня ослепили!

– Синт, не сходи с ветра. Мы специально сошли на более медленные, чтобы осмотреть всё вокруг. Ты же сейчас свалишься.

– Синтик, бедненький, как дела? Слышал о том ужасе, что произошёл. Как пережил? Показал Королю, где раки зимуют?

– Где ночуют его страхи, показал. А про раков не слыхал никогда. Свой бред в другом месте рассказывай.

– Он незнаком с образными выражениями. Вот серость-то! И слёзы его ослепили. В жизни нечего яркого не видел!

– А у тебя и не спрашивают. За собой следи, малышня.

– Перестаньте. Разве интересно так браниться?

– Но разве он не ужасен? С такими словами кинуться в ноги Зимнему Королю! Хотя прости, ты ведь любишь его...

– Мы пришли. – Фасмин первым спрыгнул с ветра. – Вот вам поле для работы. Старайтесь сжечь как можно больше деревьев. Люди этого Мира пугаются застоя и выдвигают новые гипотезы, одна страннее другой.

Например, говорят, что Солнце обошло их Мир стороной из-за облачности в атмосфере или скопления ядовитых веществ... Глассия! Давид! Почему опоздали?

– А почему эта версия такая абсурдная? По мне, ничего.

– Люди начинают потихоньку сомневаться в Восходе. Всё может надорваться снова, Мир замрёт в сдержанных изменениях.

– Так вроде всё теперь...

– Надо поскорее закончить. Завтра Зимний Король пойдёт представлять Солнце.

– Чего? Куда этот никчемный монарх пойдёт? И как он его представит в кромешной темноте, проходимец!

– Для тех, кто не знает, объясняю: представлять Солнце – значит рассказывать о нём людям.

– Да зачем? Сами всё увидят! В помощи этого остряка замороженного не нуждаются!

– Синт, над тобой смеются...

– А что смешного? Вам нравиться этот Король, что ли? Давайте его свергнем, раз он такой мерзкий!

– Синт, мой хороший ученик, бедный ребёнок! Да я подобной глупости не слышал! Как его можно свергнуть? Он же таким родился. Ох, не могу... Эй, ну перестаньте смеяться! Парень попал в неприятную ситуацию, растерялся, с каждым бывает... Лучше меня послушайте, милые мои. Был в истории этого Мира, в самом начале, кажется, случай, когда действительно пробовали это сделать.

– А Вас не было при начале Мира!

– Синт, нехорошо перебивать учителя! Ты мне напоминаешь двоечников с последней парты, которые постоянно шептались! Не увижу я их больше... – Бола опустила голову.

– А ты знаешь, что я частенько тоже сидел на этой парте и разговаривал во время уроков, а потом получал хорошие оценки?

– Нет, не знала. Но теперь об этой преступной деятельности уведомлена. Жаль, что такие ученики встречались.

– Нет, милые мои, вы не хотите слушать! У вас свои дела!

– Извините! Кто пытался свергнуть Короля?

– Хранитель. Это было когда Мир, ещё не укрепившийся в Темноте, подошёл к изменениям, но не сумел их осуществить. Тогда Король говорил о ещё не позабытом Солнце, и хранитель в ужасе, в страхе деревьев, кинулся на него.

Но ничего из этого не вышло. Молод хранитель был тогда, и не знал глупости поступка. Все закончилось продолжением Темноты... А теперь за работу!

– Но вы не сказали о представлении Солнца! Зачем это?

– Чтобы люди смогли осознать Солнце. Чтобы они его встретили, представляя истинный цвет и форму, рассказать про Мир... Если поймут, обратно пути нет. Работайте, дорогие мои, а я пока опробую смеси!

– Ясно. Но... как?

– Бола, это и, правда, легко. Это всё равно, что обнимать дерево и провожать его своими объятиями в вечность. «Упавшее дерево, прими благодарность и освободи место тому, чего не знаешь!» Вот так.

– Хорошо. Дорогие слёзы, станьте светом, который даст нам возможность увидеть сквозь тьму! «Свела»... Ну и что?

– Вот именно!- Готера с некоторым Болу раздражением оглянулась на Болу. – Надо придумать новые слова. Только, прошу, не бери мои. Тогда ничего не выйдет. И, пожалуйста, не отвлекай больше. Тяжело на других переключаться. Разберись, ладно?

– Да. Я попробую. Для начала это дерево. Не думаю, что надо много слов говорить. Несколько, но необходимых.

– Слова нужны лишь для настройки. Если можешь начать с одного слова, говори одно слово. Если только с большого абзаца, то с абзаца. Твоя сестра начала с огромной речи.

– Умные слова, но кто это говорит?

– Сама догадайся, маленькая Боль. Кто может бродить среди упавших деревьев?

– Тот, кто исчезнет вместе с ними. Хранитель?

– Да. Ну, пробуй же, новичок. Хочу посмотреть, как ты сумеешь расправить крылья или те зачатки крыльев, которые имеешь.

– Дерево... Нет, банально... То, что исчезнет, исчезни. Обниму тебя слезами, провожая в сны.

– Ничего. Но лучше измени несколько: упавшее исчезнет».

– «Слёзы проводят во сны». Теперь вместе: «Упавшее исчезнет, слёзы проводят во сны». Нет. Не вышло.

– Холодное предложение. Ты сама его не чувствуешь. Да и слёзы холодные.

– «Слёзы проводят во сны. Упавшее, исчезни в мыслях Весны!»

– Теперь получается. Давай, доводи до конца! Не смей его ронять. Если уронишь, исчезнешь вместо дерева! Ох, нет! Пепел!

– Хра... нитель! – Синт, без дела проходящий мимо, бросился к ним, поскользнулся и упал, не удержавшись за ствол. – Хранитель! Что Вы делаете! Уничтожаете свои же деревья?!

– А ты бы хотел, чтобы Боль погибла или поранилась?

– Да Вы вообще должны были уничтожить Болу и нас всех за такое поведение! Вы не хранитель! Хранители... такими не бывают!

– Помочь встать? А то застрянешь.

– Разве можно мне предлагать такое? Я тоже их них, слёзников, к сожалению!.. Помогите, пожалуйста, а то сейчас в канаву какую-то провалюсь!

– Так бы и сказал, зачем же речи целые произносить? Держись.

– Э... Спасибо. Но так нельзя!

– Можно. Если б было нельзя, я бы не сделал. Всё изменилось, и теперь можно.

– Нет! Я вам не прощу! Хоть и не хранитель, а... Бола! Почему ты заставила хранителя сделать это?

– Что ты кричишь? Сам не делаешь, других критикуешь. Не удержала я... спасибо.

– Не стоит. Тебе надо побольше практики. Ещё раз давай. Не стоит сидеть над первым пеплом.

– «Слёзы приводят сны. Упавшие в день Весны!»

– Нет смысла! А без смысла не годится. У Готеры всё со смыслом! Бола, переделай. Не выйдет ведь!.. Что? Получилось? А почему в опилках деревяшки валяются? – Синт поднял остатки дерева.

– Потому что не хватило силы. Боль, ты как?

– Я Бола. Болью ещё не стала, по крайней мере, мне так кажется.

– Да, маленькая Боль. Большой Болью тебе ещё не стать. Давай, работай пока что. И возьми его в напарники. Ведь вы знакомы?

– А? Да. «Сводили» слёзы. Но незачем меня включать. Бола, слышишь? Не хочу больше работать. Хватит с меня насмешек. Буду защищать деревья лучше. Вот не дам тебе разрушить дерево. Просто не дам – и всё. И ничего ты не получишь. Брошусь на тебя, когда считалку произнесёшь, и не станет дерево пеплом. Всё просто!

– Нет, не просто.

– Да почему же, хранитель? В чём сложность?

– В ваших жизнях. Дерево упадёт на вас.

– Ээээ... А я его отклоню! Своими весенними слезами!

– Ты уверен? Дерево тяжёлое. Я не всегда рядом окажусь. Да и Фасмин смесью занимается. Я чувствую, как смесь поглощает деревья. Он пробьет хорошую дорогу. Может, даже сегодня луч Солнца промелькнет среди пыли деревьев, и вы увидите его. Такое близкое и одновременно недосягаемое Солнце.

– Я не позволю Вам меня спасать и ещё раз превращать деревья в ничто! Уж поверьте!

– В ничто? Пепел от этих деревьев обладает целебными свойствами, в при смешивании с корой является ядом. С его помощью можно пускать фейерверки и играть во многие игры. Он быстро станет сувениром, и вы сможете во многом подняться благодаря этой продаже. И он ничто?

– Нет... Но это грустно!

– Нисколько. Пепел послужит для благородных целей. Боль? Ты уже?..

– Да. В этот раз лучше?

– Молодец. Пробуй дальше, и будет всё глаже и глаже. Синт, не надо строить из себя героя. Я не буду трогать тебя. Разберись с собой сам. До встречи.

– Этот хранитель... – Синт повернулся к Боле. – Странный, правда? Я бы никогда не поступил бы так. И это он напал на того заморозка? На раздутого монарха? Да не верю! Эй, Бола! Бола! Ну что ты делаешь? Зачем? Солнце мы и так увидим, ничего теперь не поделаешь! Ведь хранитель отошёл! Так зачем же вносить такую печальную лепту в такое не менее печальное событие?!

– Печальную? Это как посмотреть. Всё не может вечно затухать. Это тот раз, когда Солнце проникнет в Мир, изменит его и даст новые понятия. Не надо. Близкий луч Солнца манит меня, и мне хочется скорее найти это Солнце, которое столько времени скрывали от нас годы изменений. Они прошли, и мы увидим Солнце.

– Солнце? Но я не умею. Я не умею его видеть. Поэтому защищаю деревья. И мне страшно... Посмотреть на солнце – страшно. И трудно поднять голову в небо.

– Солнце никуда не отходило от нас. Это мы отходили от Солнца. Дальше и дальше, потом возвращались, дотрагивались, жмурились от света, и убегали, испуганные и изумлённые. Дальше что-то происходило снова, и мы возвращались.

Теперь некуда сворачивать. Мы испугаемся Темноты, настолько нас опалило Солнце. Теперь мы движемся к нему, пробуем что-то сказать в ужасающем ветре, но наши слова падают вместо нас во тьму.

Но я думаю о Солнце. Тогда я изменяясь. И хочу увидеть то Солнце, что изменило меня. Поэтому я и отправляю деревья в сон. Как будто говорю с собой прежней.

– Хорошо, когда можно так поговорить. У тебя хорошие слёзы, а мои... Да ну его, этого Короля! Слёзы, окутайте дерево и дайте Мир Солнцу!

– Солнцу? Они... Ты сделал это?

Пепел от дерева мягкими снежинками ложился на землю. Постепенно, касаясь земли, он белел и превращался в маленькие сугробы. Слёзы еще блестели на нём ярко голубым заревом с зелёными пятнами.

– И что... это было?

– Твои слёзы. С помощью них ты сумел сделать этот пепел.

– Я уничтожил дерево?!

– Ну да. Ведь пепел возник не на пустом месте. Интересно, а почему он белый? Это слёзы особые или что? Но почему весенние слёзы производят пепел, похожий на снег?

– Я сломал составляющую хранителя. Я, который всегда осуждал слёзников за это, сам поступил как последний слёзник, как бессердечный сучок дерева! Дерево, которое... Но даже и сучок, даже листик самый маленький так бы...!

– Нечего из себя актёра строить! Это дерево всё равно бы кто-нибудь да свалил. А ты неискренен, тебе на самом деле не жаль ни хранителя, ни деревья. И подобное гораздо хуже, чем все действия слёзников вместе взятые. И пошла я. Работы ещё много, и нет времени с мыльными актёрами минуты терять.

– Эй! На что ты обиделась-то? Я не актер! Не получилось в детстве в спектаклях поучаствовать. Да и не рвался никогда, если честно! Не уходи! А если уходишь, я с тобой. Здесь одному слишком неуютно. Как вспомню этот яркий серый свет, плохо становиться. Ну подожди!

– Снова будешь из себя героя строить?.. А слова хорошие сказал, повтори ещё.

– Дерево снова свалить?! Нет, если так надо, сама повтори!

– Я не помню слова. Поэтому и прошу повторить.

– Ладно, ладно, повторю... А я уже не помню!

– Смеёшься?

– Нет! Из головы вылетело! Да правда же!

– Слёзы, окутайте дерево и дайте Мир Солнцу. Так, вроде бы было, – Глассия вышла из-за дерева. – Что случилось? У тебя что-то вышло?

–Да, а ты разве не видела, беловолосая? Можешь передать своему любимчику, что он слишком многое и себе думает. И мои слёзы не чего с грязью смешивать! Он же Зимний Король, так? Значит, весны он настоящей не видел! Не видел! Поэтому и над моими слезами издевается! Передай ему всё это! А я пошёл! Вместо Болы уйду. Попробую не валить, а поднимать деревья. Из пепла. Это вам не ломать, на это сила нужна, дело-то не ерундовое. Королек, небось, не может? Пускай придёт, ещё раз потолкуем! До скорого!

– И что с ним? – Глассия растворила дерево, из-за которого только что вышла. Чёрный пепел упал на белый. – То действительно сделал нужное, то паясничает. Он болен?

– А Король?

– У него такая манера. Я привыкла, но остальные не могут.

– Потому что остальным он не дорог. Редкий Король, наверное. Ты не можешь сказать, как лучше всего работать? У меня не получается.

– Я видела твои слёзы. Они могут стать очень сильными. Просто тренируйся. Да и зачем тебе фраза Синта? Работай со своей! Ведь хорошая!

– А твоя?

– А мне уже не нужны фразы. И так могу.

– Да, ты ведь с двух лет в этой Организации, верно?

– Да. Давно уже живу здесь. И новичком никогда не была. Поэтому и не могу понять тебя. Уж извини.

– Ты действительно хорошо владеешь слезами. Можешь, даже не оглядываясь, повалить дерево. И, наверное, не одно.

– Синт прав. На самом деле это легко. Тяжелее что-то создать, а не разрушить. Но ты пока работай. Мне пора, так же как и Синту. Вечером встретимся.

Глава 16

Глава шестнадцатая

Перед Восходом, перед рассветом

Бола снова осталась одна. Слёзы слушались с каждым разом всё неохотнее, как будто ленились после изнурительной ссоры с самими собой. Медленно надвигался такой же неохотный вечер.

Мир, развалившись на самом высоком дереве, нежился, протягивал ввысь руки и ноги, брал у Ветра поднос с ежевичным соком и пил залпом, как будто запивал свои шумящие в душе мысли.

Ветер считал снующие туда-сюда тучи, как считают на ночь баранов или слонов, но спать явно не собирался. Он не желал так быстро расставаться с субботой.

Темнота, которая не поднималась так высоко, пила под корнями деревьев крепкий чай вместе с Зимой. И Зима тоже, забрав ледяные волосы в ледяную прическу, глотала горячий чай вместо сахара с кусками льда. Но почему ни Зима, ни Темнота не поднимались вверх, к чёрно-серым тучам, туда, где Мир и Ветер нежились в окончании дня?

Бола поняла это, когда совсем перестала ронять слёзы и опустила почти не поднятое дерево. Там Солнце!

Да, на самом высоком дереве, где вытягивается усталый за неделю Мир, и удовлетворенный Ветер подает ему коктейли, гнездится, как гигантская люстра, Солнце.

То Солнце, о котором они, живущие так низко, по сравнению с этим высоким деревом, необыкновенно высоким забором времени, говорили, спорили, мечтали, молили о том, чтобы Солнце оказалось сном, выдумкой, и заново хотели увидеть Солнце, поймать руками не пойманные лучи, пропустить через себя их свет.

И это Солнце, в которое и она сама не верила, называя такой опасной для Мира игрушкой, теперь близко. Осталось только чуть-чуть, совсем немного, и они предстанут перед Солнцем с испуганными и ищущими глазами...

Мир... Ведь сейчас он нежится под Солнцем! Мир принял Солнце! И Миру не больно? Разве? У него были такие красные пальцы когда-то давно, почти неделю назад!

И этими красными пальцами Мир перебирал события прошлых лет, сжимал приготовленную Дождем подушку, ловил ускользавшие сны. В этих красных пальцах Бола находила отражения себя.

Но это уже не тот Мир, и понять его сложно, так же как сложно понять себя в этот миг. Мир, опалившийся Солнцем, не возвращается в Темноту. Они попрощались. Темнота отдельно, Мир отдельно.

И Бола не могла выбрать между ними. Бесконечно оглядываясь, спотыкаясь о встречные камни, она шла, как и все к Солнцу, неосознанно и не понимая...

– Бола, проснись. Или ты не спишь? Ведь глаза открыты. Но в них нет выражения.

– Атап?

– Да. Добрый вечер. Мы дошли до конца забора из деревьев. Поздравь, прошу.

– Так быстро?

– Конечно, все спрашивают только это... Да, так быстро. Но нам помогли.

– Ячап?

– Он спит. До сих пор не проснулся. Но ночью, конечно, он помог.

– Аааа... Вам не тяжело было отдавать его Зимнему Королю?

– Зимний Король! Он же сейчас у людей! Молодец, напомнила. Они же не будут слушать его. Зима специально послала его сейчас. Надо... позвать Фасмина. До утра много времени... Нет, надо закончить, это всё-таки маленькое отверстие, много лучей не пробьётся... Тогда придется мне самому...

– Не хотите отвечать на мой вопрос?

– Сейчас не до твоего вопроса, извини... Пойдём. Поможешь. Твои слёзы чего-то стоят.

– Лучше Глассию...

– Глассия на работе. Все на работе, кроме... Давида!

– Да? Вот его и пошлите. А я...

– Пойдёшь и ты! Просто надо будет слезами сдержать людей и малость охладить их. А то они набросятся на Короля.

– А разве сам он их не остановит? И при том, у Короля солнечные слёзы, пускай покажет их всем, тогда и будет в безопасности!

– Не рассуждай, как Зима.

– Но Вы любите Зиму!

– Да... Она прекрасна.

– А что так говорите?

– Я не хочу, чтобы кто-то вёл себя как Зима. Она же одна! Она же неповторима. Только она может принимать белые сердечки на белом фоне, которые всем кажутся чёрными на чёрном! А Зима смешивает восприятие, и то представляет белые на чёрном, то чёрные на белом. А потом еще смешивает всё, делает разных оттенков. Разве она не потрясающа?

– Слушайте! – Давид спрыгнул с дерева, одновременно обратив его в пепел. – Король сейчас от толпы пострадает.

– Ты видел его?

– С высоких деревьев всё видно. Люди ослеплены и не знаю, что и думать. А Королю, маленькая Боль, запрещено пользоваться слезами для защиты. Он ими всё осветил, и до того ярко, что все глаза платками завязывает. Хорошо, что у всех Зимних Королей слёзы солнечные, когда надо.

– Так это их особенность, что ли? Но у Короля же...

– Да!

– У него... Но ведь у Фасмина золотые слёзы!

– Потом расскажу! Теперь он окружён, как отбившаяся люстра.

– И что делать?

– Пошли по Ветру. В этот раз нам и ему по пути. Ну, быстрее, вставай! Атап, все там устали очень, смеси кончаются!

– И что? Много осталось наработать?

– Половину.

– Они не справятся. Нет, идите, идите! Фасмин как?

– Разумеется, всё провалит. Как же иначе?

– Не издевайся. Я помогу.

– Да ему и так Зима помогает. Замораживает деревья, превращает их в ледяные статуи, а потом разрушает слезами Рита. Он рад, что Зима вместе с ним и дает тепло. Она показывает ему картины голубого неба...

А Темнота плачет. Её вещи собраны, осталось только уехать в новые Миры, и оставить свой любимый дом, любимое пристанище... Она хочет это сделать скорее, потому Зима и помогает нам. Мир спит. Он разнежился на Солнце, и теперь медленно привыкает к себе новому. А Глассия...

– Перестань! Королю нужна помощь, а ты языком чешешь!.. Что с Глассией?

– Пошла за Королём. Сейчас людей успокаивает, давно бы они от света обезумели, да она сдерживает.

– Идите!

Давид схватил Болу за руку и поставил на Ветер. Ветер оказался очень быстрым, и перед Болой вмиг предстал освещённый город. Но это было странно, если не сказать страшно.

Люстры стали синими и чистили шерсть, собираясь лететь в освобождающиеся далеко пространство. Всё горело жёлто-белыми цветами, и глаза болели сильнее, чем от обоев со снегопадом.

Люди с трудом сдерживались, чтобы не броситься на что-то ожесточенно говорящего Короля. Они, с повязками, неустойчиво держащимися на глазах, с падающими картонками, которыми защищались от Солнца, пытались достать до Короля, кричали, но бессильно опускали руки.

Глассия, белая от напряжения, лила слёзы на толпу со сбившихся в кучу настойчиво говорящих между собой люстр, у которых резались крылья на шершавых спинах, крылья в форме синих цветов, так редко восходящих из многочисленных посевов.

Ведь такие выразительные синие цветы считались символом счастья, все старались выращивать их на своей земле. И вот теперь эти цветы проросли на спинах у люстр.

«Символ счастья, завядший цветок...» вспомнила Бола песню Фасмина, когда Давид начал посылать слёзы в помощь Готере и окликнул её довольно сердито, ругая за рассеянность.

Боле уже давно хотелось заплакать: непонятная тяжесть перемен лежала на сердце и хотел чем-то выйти наружу, то ли смехом, похожим на слёзы, то ли слезами, похожими на смех. Но слёзы остались слезами, и в смех не превратились, они принесли с собой лишь опустошенность вместо облегчения.

– Да послушайте меня! Солнце гораздо ярче! Если не дать вам сейчас таких ярких цветов, то вы не переживете Восход! Вы не сможет встретить Солнце, ели не сумеете...

– Да замолчишь ты, проклятый разбойник? Убери этот свет, наконец! Что ты сделал с люстрами и с нашими глазами?

– Да ничего, говорю же! Вы сами себе определили, что не можете выносить такой яркий свет, сами придумали, какой свет у Солнца! Но поймите вы: Солнце не серое и тем более не чёрное! Вы ошиблись!

– Солнце не такое, каким ты его нам показываешь! Убирайся из города!

– Да, Солнце не такое! Оно в тысячу раз ярче, в тысячу раз красивее! Поймите, если бы я не был Зимним Королём, я бы ушёл под Солнце, я бы жил под ним, как солнечный луч! Многие из разбойников хотели уйти под Солнце, и многим это удавалось. Но только не мне. Ведь я - Зимний Король...

– Никакой ты не Король! Ты спятивший разбойник Зимы, признайся! Тебе надо бы дома сидеть, а не по городам шататься! Уходи! Солнца нет!

– Да как же нет?

– Тогда оно серое. Да, серое Солнце! С-Е-Р-О-Е!

– Солнце другое!

– Оно серое! Давайте свергнем этого гадкого Короля, ребята! Он же Бог знает кого из себя строит, честное слово! Я уже встречал его, он один из самых опасных преступников из разбойничьей шайки. Так что давайте уничтожим Короля или того, кто себя так называет! – Синт вышел из толпы.

– Синт... ну уж я тебе покажу, несчастный....

– Но сначала я тебе покажу, Королек!

– Как низко... Вот до чего ты дошёл. А я слышал, что ты начал делать успехи, когда днём работал. И что даже попытался снова сделать дерево, но не вышло, тогда ты потерял сознание, кое-как тебя привели в чувство... Но у тебя не хватит силы погасить мои слёзы, милый.

И ещё: те, кого ты знаешь сейчас в этом городе, уверены, что ты уехал в другой город по каким-то неотложным делам, и сейчас должен быть не здесь. Они так уверены в этом, что просто тебя не узнают. Так что...

– Ты и за это ответишь! Я не прошу!

– А я тут причем? Это Фасмин вас перенёс сюда, Фасмин и Атап. Так что к ним все вопросы. И перестань плакать. Говорю же, мои слёзы не потушишь. Сколько времени, скажи лучше?

– Обойдёшься! Как же всё-таки... Я так мечтал... Хоть чего-нибудь стоить... Но вышло опять... и мне нет покоя и радости... Король, почему? Неужели ты не виноват?

– Сколько времени-то? Кто скажет? Глупая Зима. Не прощу этой истеричке... Ну вот, уже как Синт говорить начал. Заразно это, однако. Сколько времени?

– Без десяти час. Уже ночь.

– Ну и кто мне ответил? Глассия? Это ты меня поддерживала?

– Уже почти час – Бола и Давид. Я до этого. Восход будет около шести-семи часов. Придётся продержаться.

– А мне раньше уйти нельзя, никто не знает?

– Но ведь Зимние Короли не уходят...

– Снова не положено? Что же я такое сделал, чтобы родиться Зимним Королём?

– И ещё... Почему у вас золотые слёзы? Разве не у Фасмина такие?

– Вот он и должен был Королём родиться! Не я!

– Почему не фиолетовые? Ведь Зимний Король – порождение этого Мира?

– Так Мир стал другим, и с этого дня изменились мои слёзы. Теперь они золотые. И ярче, чем у Фасмина.

– Я не знала, что Вы тоже хотели пойти под Солнце. Вы с Фасмином чем-то похожи.

– Похожи? Он может это сделать, я – нет. Я не могу... Зима. прости, но как я могу принять такое? Ты, жестокая, холодная Зима, хоть раз пойми меня по-настоящему! Ты же твердишь всё: «Пойми себя» и отворачиваешь побелевшие от боли глаза! Зима! Да услышь же меня, глупая, нерадивая дочь! Ну почему я здесь, когда мечтал встретить Солнце в пепле деревьев, в пепле прежнего Мира?

Золотые слёзы капали на землю, ослепляя и без того ослеплённых и ничего не понимающих людей. Иногда они становились фиолетовыми, и люди с радостью вскрикивали, принимая их за люстры.

Король слабел, и люди почти доставали его ярко освещенными ладонями.

– Свет... – протянул Рит, показавшийся из-за пелены слёз Боле каким-то радостным. – Но это не тот свет. Не свет той Зимы, нет... Мир обрёл... Мир обрёл Весну. И нам не свернуть. Всё взвешено.

– Рит? Что тут делаешь?

– Отдыхаю. Меня послал Фасмин. Спрашивает, как работа.

– Скажи, что ужасно! Я так себя еще не чувствовал!.. Вернее, скажи, что всё хорошо. Ведь так и положено отвечать, не так ли? Как у него?

– Меньше половины. Все давно выбились из сил, и если бы не Зима и Темнота...

– Она решилась на это?

– Она не могла больше ждать. Ну и сами подумайте: терять уже нечего. Пити уговаривал не ранить себя, он ведь такой.

– Пити? Разве он не уволен?

– Упс. Проговорился.

– Да ладно, пускай остаётся, мне всё равно! Но слишком много этот парень болтает, однако...

– Да, он не сдержан!

– Давид? Тоже голос подал? А маленькая Боль чего молчит?

– А о чём мне говорить? Над всеми висит близкий луч Солнца. И я хочу скорее встретить утро.

– Все хотят. В бесконечной ночи перед рассветом нам не найти покоя и сна. Даже тепло, обычное тепло ночи, уже не тепло. Синт, перестань. Мы видели всё. Но не следует сидеть на голой земле и ронять слёзы.

– Я... ничего...

– Рит, проводи его по Ветру, пожалуйста. Он не переживёт эту ночь здесь.

– Да, хорошо. Синт, пошли.

– Куда? Зачем? И здесь хорошо!

– Туда, где хранитель прощается с собой, и Темнота помогает ввести Свет.

– Этого не может быть!

– Да я, вообще-то, не знаю. Но если происходит, значит, всё же, возможно. И было возможно всегда. Но вы не сознавали этого. Теперь пришёл нужный день. И близкий луч Солнца пронзит мягкий пепел.

Эпилог

Эпилог

Когда взошло не серое Солнце

Ячап лил слёзы и убирал оставшиеся деревья. Разбудила его Темнота. Что это именно Темнота, он понял сразу, как только она дотронулась до него дрожащими от изменений пальцами.

– Э... Вы...

– Да Темнота я, Темнота! Ты ведь уже восстановился, так? Иди, помоги всем. До рассвета где-то около часа, а они не успевают. Я помогала, но это как-то... Неуютно.

– А... что-то произошло? Темнота выглядит по-другому. Она не такая.

– Просто всё уже не так. Я оставляю ваш дом.

– А Вы и не были в моём доме...

– Шутник! Дом – это ваш Мир! Пришло время покинуть его.

– А... Ой... Мне жаль!

– Слышала, твои слёзы впитали твою надежду на Серое Солнце, и поэтому необыкновенно сильные. Мне пора. Делай, как знаешь.

– Стойте! Да, очень сильные, мне об этом хранитель сказал! Хранитель... Так он же погибнет!

Ячап быстро дошёл до окраины леса. Дальше земля обрывалась, и далеко внизу плескались волны то ли озера, то ли реки, то ли океана. Небо было чистое и синее, но без звезд, с редкими тучами.

– Обрыв... И что дальше? Вода? Океан...

– Да, ты прав. Это Океан. Он всегда был рядом с Миром, но за границей деревьев. Именно там, по легенде, и живут люстры.

– Хранитель!

– Да, я. Темнота разбудила?

– Я искал Вас! Это же конец, да?

– Не надо. Вот, один уже меня оплакивает, другого ещё не хватало.

– Синт? И ты здесь?

– Хранитель! Это безумие, хранитель!

– О чём он?

– О том, что я сейчас делаю.

– Ну... А что Вы сейчас делаете?

– Ячап! Не говори только, что пришёл помогать им! Даже хранитель уничтожает деревья! Даже он!

– Они просто не успеют, если я не помогу, пойми.

– Хранитель! Но это больно!

– А тебе-то что? Мы недавно знакомы. Какой ты хороший и добрый, Синт. Ты будешь очень сильным, я уверен. Только научись владеть собой, а то ты своими бурными, неуправляемыми эмоциями не даёшь себе развитие. Когда ты научишься, всё пойдёт по-другому.

Зимний Король не желает тебе зла. Он тоже не до конца умеет владеть собой. Он считает тебя отражением своих пороков в какой-то мере. Хотя и ошибаюсь, скорее всего. Но он не желает тебе плохого!

– Я пойду, помогу им. Надеюсь, получится?

Ячап неуверенно протянул Синту руку. Синт отвернулся. Хранитель упавших деревьев покачал головой.

– Почему ты спрашиваешь у меня? Спроси у своих слёз. Они сильные, они всё выдержат.

– А почему, почему, почему?..

– Что «почему»?

– Почему у него сильные слёзы, а у меня слабые?!

– Потому что вы так решили. Он решил считать свои слёзы сильнейшими, и они медленно стали такими. Ты же считаешь их слабыми и отказываешься увидеть свою силу.

– Так вы ему внушили, да? Внушили, что его слёзы самые сильные на свете?

– Какая разница? Ведь всё так и произошло. Без его веры ничего бы не вышло. Смотри: алая полоска на горизонте отражается в водах обрыва. Вы прыгните в этот обрыв и вернётесь другими. Там вы поймёте другой Мир.

– Другой... А Вас не станет?

– Я останусь в памяти, разве этого мало?

– Но я слышал... что когда-то... Вы набросились на Зимнего Короля, когда Мир был близко к Восходу, но не дошёл и вновь погрузился в Темноту!

– Я был молод, и я боялся. Теперь же мне просто больно. Но в этой боли нет ни ненависти, ни отрицания, ни желания уничтожить то, чего не поймёшь. Я хочу, чтобы был Восход. Пойми ты, не надо меня защищать! Всё уже случилось: Миру нужен Восход. И Мир его вот-вот увидит... Счастливый Мир... Я был создан из желания Мира обрести себя в Темноте, но Мир нуждается в Солнце. И я отступаю в прошлое.

Хранитель отошёл к стволам последних деревьев.

Шорох. Синт поднял голову.

– Это... Король?!

– Да, бедненький Синтик! – Зимний Король с трудом встал и вытер застывшие слёзы. – Доброе утро, хранитель. Решил уйти, а то совсем люди обезумели. Да и рассвет скоро. Хорошо все постарались, даже редких деревьев не встретишь... Кстати, люди бегут сюда.

– А в других городах... свет был? – Отрываясь от работы и вытирая пот, выкрикнул Фасмин, нехотя оборачиваясь, – Ничего не упущено?

– Упущено время. Боюсь, они будут здесь раньше Восхода.

– Да где же упущено? Скорее, его слишком много!

– А деревьев?

– Последняя полусотня осталась! Ребята, дорогие, милые мои, детки! Ну постарайтесь, а то плохо будет!

– А ну-ка! Слёзники, смотрите на моего бывшего сынка! Правда, он был и остаётся сынком Атапа, но всё равно – одно время считалось, что он мой сын... Так вот – посмотрите на него! Как он работает!

– Да он сейчас последние деревья уничтожит! И вам не надо будет моих заставлять!

– Темнота умеет давать силы, – Зима полыхнула серыми глазами перед Королем и возникла вся. – Жаль, я уже проводила её, мою неизменную сестрёнку и подружку в этом Мире. И приступ боли, как назло, не скоро, не получится это выплакать... Вот и глаза серые, хоть и белеть хочется... Король, мы расстанемся на месяц.

В минуты, оставшиеся до Солнца, говорю тебе об этом. Можешь в этот месяц делать всё, что хотел тогда, когда я тебе с таким смехом отказала и когда обдала тебя холодом вместо тепла.

– Доченька... Какая доброта... А тому мальцу действительно Темнота дала силы?

– Она. Но без его желания ничего бы не вышло. О, последнее дерево. Бедный хранитель, он весь побелел! Нет, посерел. Это я побелела, поэтому и мерещиться... До скорого, Король.

– Ко мне, слёзники! Не падать, не падать! – Фасмин собирал обессилевших слёзников за собой, включая пришедших с Зимним Королём. Король же уходил.

– Куда это? – Фасмин в недоумении обернулся, но более охотно, чем в первый раз.

– Да вот... Пошёл искать Атапа. Он опять, небось, за Зимой увязался, а она его куда-то да заведет... Закончи, Фасмин! И помягче с новичками: они ведь тоже в первый раз видят Солнце. Ещё встретимся!

– Непременно... А вот и люди.

– А вот и Солнце. Всё вовремя.

– Где? – Бола вскрикнула и завертелась на месте.

Синт вцепился в замершего хранителя, похожего не статую упавшего дерева, которая сейчас вот-вот рассыплется.

Готера, усталая и заплаканная, поднялась и раскрыла глаза.

Ячап вытирал последние, и без того гаснущие слезинки.

Стоящие позади Фасмина Глассия, Давид и Пити пили воду из прозрачных стаканов.

Рит молчал и вглядывался в голубеющее небо.

Вбежавшие люди остановились. Не из-за того, что внизу плескалась вода о камни обрыва. Они бы просто прыгнули вниз, не поняв происходящего.

Их остановило Солнце. Яркое и теплое, оно пробивалось издалека и проникало в закрытый Мир. Оно слепило глаза до такой степени, что Бола заплакала.

Но эти слёзы наполнились теплом и смыслом. Она чувствовала их движение, каждый миллиметр их пути. Она могла сказать им остановиться или попросить идти дальше, до конца Восхода, до конца её понимания.

Но Бола молчала, просто трогая слёзы, уже свои и горячие, как раскалённое в изменениях сердце.

– Осенние, – с удобрением кивнула Глассия, сглотнув искрящуюся через стакан воду. – Стоящие слёзы. Наконец-то появились... Поздравляю... Жаль, не поздравила папу: ведь это он первый сумел воспользоваться помощью Зимы... Кто кричит? Синт, ты, что ли?

– Хранитель! Хранитель!

Хранитель падал на землю сначала льдом, чёрным льдом, напоминающим кору дерева, а потом превращался в пепел, точно такой же, как и от дерева. Синт плакал, но в этот раз очень ярко. Слёзы сверкали в воздухе голубо-зелёными линиями и опадали на пепел лепестками синих, редких цветов.

Сзади, из нарушенной темноты, в Океан летели крылатые люстры, синими очертаниями плохо видные на синем небе. Никто не мог сказать, были они счастливы, обретая свой первоначальный облик, но несчастливы они не были.

Люди молчали, плотно прижимая повязки к глазам, чтобы не ослепнуть. Повязки пропускали лучи, и свет проникал в глаза каждого. Оставалось только принять этот свет.

Бола, наконец, смогла раскрыть глаза и оглядеться. Мир, нежился на Солнце ещё охотнее, чем вчера, но со слезами на глазах.

И Боле почему-то казалось, что Мир смешал свои слёзы и смех в свежем Ветре, разносящим новые запахи по людским мыслям.

Бола стояла лицом к солнцу и поднимала слезящиеся глаза всё выше, пока не опустила голову на ставшую зеленой траву.

В капле росы и в отражении собственных слёз она увидела отражение. Бледно-голубые, даже серые глаза, коричневые, светлые волосы. «Но как такое можно разглядеть в росе?»

Боле казалось, что это было зеркало, сделанное из названных осенними слез, но так и не пришла к окончательному выводу.

Желтоволосый Синт не показывал скрытые в слезах глаза, а волосы Готеры имели тёмный оттенок.

Люди приобрели новые цвета и оглядывали себя в далёкой воде обрыва.

Солнце роняло на их отражения лучи, и поэтому казалось, что Солнце везде, в каждом кусочке земли и в крупице пепла.

Солнце, не серое и не чёрное, даже не жёлтое, не красное, не белое – а Солнце, каким оно являлось, ярким и неописанным. Вдали исчезали обрётшие крылья люстры, и небо утра встречало их потоком изменений.