Когда умирают сказки

Приветствие

Дорогой читатель.

Если ты держишь в руках эту книгу — значит, ты тоже слышал этот шепот. Тот самый, что доносится из тёмного леса за окном, из щелей в полу старого дома, из снов, которые ты никак не можешь вспомнить утром.

Я вырос на сказках. На настоящих сказках — тех, где Красная Шапочка не всегда выходит из брюха волка, где Русалочка превращается в пену, а принц в оригинальной «Спящей красавице» совсем не тот герой, которого мы привыкли видеть в мультфильмах Диснея. Меня всегда мучил вопрос: а что, если эти сказки — не выдумка? Что, если они существуют рядом с нами, просто мы разучились их видеть?

Этот город — Пайн-Хейвен — я построил из своих кошмаров и детских воспоминаний. Шериф Лиам Кроу — это каждый из нас, кто когда-то отрицал очевидное, потому что боялся принять правду. Элис — это та часть нас, которая всё ещё помнит, как разговаривать с лесом. А Мистер Гласс... ну, Мистер Гласс просто ждал, когда появится кто-то, кому можно рассказать эту историю.

Это не добрая сказка. Здесь не будет фей с блёстками и принцев на белых конях. Здесь будет кровь, бетон и пепел. Здесь будут сделки, о которых жалеешь всю жизнь. Здесь будет правда: чудовища существуют, и иногда они носят человеческие лица.

Если ты готов — переверни страницу.

Только помни: в Пайн-Хейвене после заката не отвечают на стук в дверь. Даже если стучат знакомой рукой.

С уважением и холодком по спине,

Автор

P.S.

Я очень надеюсь, что после прочтения ты будешь дольше обычного задерживать взгляд на тёмных окнах и прислушиваться к шорохам за спиной. Потому что это значит — сказка сработала.

Она жива.

Она ждёт тебя.

Глава 1 Игла и Наперсток

Дождь в Пайн-Хейвене всегда пахнет сосновой смолой и ржавчиной.

Этот запах въелся в стены домов, в форменные куртки шерифа, в страницы книг в городской библиотеке. Старый лес стоял на севере уже тысячу лет, и железная дорога, которую проложили здесь в прошлом веке, так и не смогла перебить его дыхание. Поезда приходили и уходили, увозя лес и привозя туристов, но запах оставался.

Впрочем, женщина в мастерской на Хоторн-стрит сейчас не чувствовала ничего, кроме шелка.

Ее звали Мэгги Райс. Тридцать два года. Портниха. Она шила свадебное платье для дочери мэра — заказ, который мог изменить ее жизнь. Платье должно было быть идеальным. Идеальный шелк. Идеальные кружева. Идеальная строчка.

Игла танцевала в ее пальцах сорок минут, не останавливаясь ни на секунду.

В комнате горела только настольная лампа, выхватывая из темноты белоснежную ткань, рассыпанные по столу пуговицы и фотографию на комоде — Мэгги и ее мать, давно умершая женщина с такими же длинными пальцами и грустными глазами.

Шторы были задернуты. Мэгги не любила, когда в окна заглядывали прохожие. Особенно ночью.

Нитка кончилась.

Мэгги потянулась за новой катушкой, и в этот момент игла выскользнула из влажных от пота пальцев.

Она даже не сразу поняла, что произошло. Просто почувствовала странный толчок — и увидела, как тонкая стальная игла, крутясь в воздухе, падает прямо на ее раскрытую ладонь.

Мэгги замерла.

Время словно растянулось. Она видела каждое движение: блик лампы на металле, отражение собственного испуганного лица в миниатюрном зеркальце острия, пылинки, танцующие в луче света.

Игла коснулась кожи.

Она не вошла глубоко — так, царапнула подушечку указательного пальца. Но кровь выступила мгновенно. Ярко-алая капля, похожая на маленькую клубничку.

Мэгги вскрикнула.

Но не от боли.

Боль была смешной — комариный укус. Она вскрикнула от ужаса, который накатил волной, когда она посмотрела на эту каплю.

В капле крови, висящей на кончике пальца, отражалась комната. Мэгги видела в ней себя — свое лицо, искаженное страхом, лампу, кусок платья...

И свое отражение, которое вдруг зашевелилось.

Ее двойник в капле поднял руку и прижал палец к губам. Тссс.

Мэгги хотела закричать — по-настоящему, громко, — но горло перехватило спазмом. Она почувствовала, как кожа на пальцах начинает зудеть. Она посмотрела на руку.

Кожа грубела прямо на глазах.

Тонкие морщинки углублялись, твердели, меняли цвет с бледно-розового на серо-коричневый. Структура становилась волокнистой, как... как древесная кора.

— Нет, — выдохнула Мэгги. — Нет, нет, нет...

Процесс ускорялся. Кора поползла от пальцев к запястью, обвивая руку, как змея. Мэгги попятилась, опрокинув стул, врезалась спиной в стену. Она смотрела на свои руки — они уже не были руками. Это были ветви. Скрюченные, узловатые ветви, покрытые мхом.

Она хотела закричать, но голос пропал. Челюсть свело судорогой. Кожа на лице натянулась, треснула — и из трещины полезла молодая зеленая поросль.

Свадебное платье, ради которого она работала две недели, рассыпалось в пыль, смешиваясь с растущей из ее тела корой.

Мэгги видела все. Каждую секунду своего превращения. Она чувствовала, как корни прорастают сквозь ступни в деревянный пол, как ветви пробивают кожу головы, как листья раскрываются там, где еще час назад были волосы.

Последнее, что она увидела человеческими глазами, — свое отражение в темном стекле швейной машинки. Из зеркальной поверхности на нее смотрело дерево.

Тонкая березка с белым стволом и нежными листьями.

Стоящая посреди комнаты.

Живая.

Дышащая.

Игла, которая все еще торчала в том месте, где секунду назад был палец, проросла сквозь кору тонкой, едва заметной веточкой.

6:47

Шериф Лиам Кроу не спал третьи сутки.

Это не было подвигом. Это было проклятием, которое он таскал в себе с войны. В Афганистане он научился спать по два часа в сутки, просыпаясь от каждого шороха. Демобилизация не помогла. Организм просто забыл, как это — проваливаться в темноту без сновидений.

Сейчас он сидел в своем «Форде Бронко» 87-го года, пил холодный кофе из термоса и смотрел, как рассвет разливается над соснами. Машина пахла псом, табаком (хотя он бросил курить три года назад) и сыростью.

Рация зашипела.

— Шериф? Вы там как, живой? — голос диспетчера Дженны звучал встревоженно. — У нас вызов на Хоторн, 23. Женщина не открывает дверь, заказчица волнуется, платье не готово...

— Еду, — Лиам нажал на кнопку и отставил термос.

Пайн-Хейвен просыпался медленно, как старый пес. Магазины открывались, первые туристы тащили чемоданы к отелю «Лейквью», который местные называли «дворцом Мэддокса» за его вычурную архитектуру. Лиам проехал мимо городской площади с фонтаном в виде шишки — местная достопримечательность — и свернул на Хоторн.

Дом 23 оказался старым викторианским особнячком, разделенным на квартиры. Вход в мастерскую Мэгги был с торца — отдельная дверь, обитая дерматином.

Лиам постучал. Тишина.

— Мисс Райс? Шериф Кроу. Откройте, пожалуйста.

Тишина.

Он обошел дом, заглянул в окно. Шторы были задернуты неплотно — оставалась щель шириной в палец.

Лиам прильнул к стеклу.

Сначала он увидел беспорядок. Опрокинутый стул. Рассыпанные пуговицы. Кусок белой ткани на полу.

Потом он увидел дерево.

Береза росла прямо посреди комнаты, упираясь ветвями в потолок. Ее ствол был неестественно белым, почти светящимся, и тянулся от пола к потолку, слегка изгибаясь. Листья дрожали, хотя форточка была закрыта.

Лиам моргнул.

Дерево не исчезло.

Он достал пистолет. Глупо, но руки сработали быстрее головы.

— Мисс Райс? — крикнул он громче, ломая дверь плечом.

Дверь поддалась со второго удара.

Внутри пахло озоном, как после грозы, и свежескошенной травой. И еще чем-то сладким, приторным — запахом, от которого у Лиама свело скулы.

Он вошел, держа оружие наготове.

Береза стояла в центре комнаты. Высокая, стройная, с идеальной белой корой. Если бы Лиам не знал, что здесь должна быть женщина, он бы просто удивился, как дерево вообще могло вырасти в помещении.

Но он знал, что здесь должна быть женщина.

На полу, у основания ствола, валялись вещи Мэгги Райс. Тапки. Халат. Очки в тонкой оправе, которые она, судя по всему, носила для шитья.

И фотография в рамке, выпавшая из разбитого стекла комода — женщина с грустными глазами и длинными пальцами.

Лиам медленно обошел дерево.

И замер.

На коре, примерно на уровне его груди, был отпечаток.

Маленькая ладонь. Пять пальцев. Но пропорции были нечеловеческими — слишком длинные фаланги, слишком широкое основание. Отпечаток словно вплавился в кору, как будто кто-то прижал руку к мягкой глине, а глина потом затвердела.

Лиам протянул руку, чтобы коснуться, но в последний момент остановился.

Ветер, которого не могло быть в закрытой комнате, шевельнул листья березы.

— Что за черт, — прошептал Лиам.

9:15

Криминалисты работать отказались.

— Шериф, это же дерево, — сказал пожилой Эдди Моррисон, снимая перчатки. — Нет тут криминала. Упало дерево, упало. Бывает.

— Откуда оно взялось?

— Из земли проросло. Пол деревянный, щели есть. Семечко залетело, проросло. Быстро, правда, очень быстро. Но вы же знаете, сейчас ГМО, всякое бывает.

Эдди врал. Лиам видел это по тому, как старик отводил глаза.

— А вещи?

— Вещи? — Эдди пожал плечами. — Съехала тетка. Бывает. Собрала манатки и свалила. А дерево оставила.

— Эдди.

— Что?

— Ты знаешь, что это?

Старик помолчал. Посмотрел на дерево, на отпечаток ладони. Перекрестился — мелко, украдкой, но Лиам заметил.

— Я ничего не знаю, шериф. И вы не знаете. И хорошо, что не знаете.

Он ушел, оставив Лиама одного в комнате.

11:30

В мастерскую ворвался мэр Рори Мэддокс.

Он был из тех людей, которые занимают собой все пространство. Шести футов ростом, с гривой седых волос и лицом голливудского актера на пенсии. Мэддокс носил дорогие костюмы, пах хорошим табаком и умел улыбаться так, что люди сами отдавали ему свои голоса.

— Лиам! — прогремел он, входя. — Что за цирк?

— Мэр Мэддокс.

— Рори, сколько раз говорить. Мы же не в мэрии. — Он оглядел комнату, дерево, опрокинутый стул. — Моя невестка звонит в панике. Платье не готово. А тут... это.

Он указал на березу.

— Это дерево, — сказал Лиам.

— Я вижу, что дерево. А где Мэгги?

— Не знаю.

— А это что за отпечаток?

— Тоже не знаю.

Мэддокс подошел ближе, рассматривая след маленькой ладони. На секунду Лиаму показалось, что в глазах мэра мелькнуло что-то... узнавание? Но Мэддокс тут же натянул маску озабоченности.

— Странное дело, — сказал он. — Но, Лиам, нам нужно его закрыть.

— Что?

— Закрыть. Сейчас. Сегодня. Пайн-Хейвен на пороге большого будущего. Курорт «Сосновый бор» — это тысячи рабочих мест, миллионы инвестиций. Инвесторы приезжают через неделю. Им не нужны истории про исчезнувших портних и деревья в комнатах.

— Мэгги Райс исчезла, — глухо сказал Лиам. — У меня есть долг — найти ее.

— Найдешь. Тихо. Без шума. Спишешь на переезд. Девушка молодая, свободная. Могла уехать к любовнику. Вон, вещи собраны.

— Вещи не собраны. Они разбросаны.

— Лиам. — Мэддокс положил руку ему на плечо. Ладонь была горячей, тяжелой, почти обжигающей. — Я твоего отца уважал. Хороший был шериф. Умный. Знал, когда нужно надавить, а когда — отступить. Будь умным.

Он улыбнулся — широко, дружелюбно — и вышел.

Лиам остался стоять посреди комнаты, глядя на дерево.

Ветка, торчащая из того места, где когда-то был палец Мэгги, дрогнула.

Лиаму показалось, или на коре проступило что-то, похожее на лицо?

14:20

Нова Мун сидела на крыльце своей лавки «Лунный свет» и читала «Морбид данные» за полдоллара, когда к ней подъехал знакомый «Бронко».

Она не любила шерифа Кроу. Не потому что он был плохим человеком — наоборот, слишком хорошим. Слишком прямым. Слишком правильным. Такие люди либо быстро ломаются, либо приносят слишком много проблем тем, кто рядом.

— Нова, — Лиам вышел из машины, щурясь на солнце.

— Шериф. Что, закончились преступники? Решил прикупить аметист для чакр?

— Мне нужна консультация.

— Я плачу налоги. Консультации бесплатно только для пенсионеров и ветеранов.

— Я ветеран.

Нова вздохнула, отложила газету. На самом деле она знала, что он придет. Слухи в Пайн-Хейвене разносились быстрее интернета. Дерево в мастерской Мэгги Райс. Отпечаток маленькой руки. Мэр, который слишком быстро появился на месте происшествия.

— Заходи, — сказала она.

Внутри лавка пахла шалфеем, старой бумагой и чем-то неуловимо сладким. Полки ломились от свечей, кристаллов, книг по магии и прочей ерунды, как считал Лиам. Но сегодня он был готов поверить во что угодно.

— Что ты знаешь о сказках? — спросил он, когда Нова закрыла дверь.

— Детские. Про принцесс и драконов.

— Не детские.

Нова помолчала. Подошла к полке, взяла потрепанную книгу в кожаном переплете.

— Есть сказки, которые не рассказывают детям. Потому что они не заканчиваются хорошо. И потому что они правдивы.

— Например?

— Например, «Спящая красавица». Ты знаешь оригинал?

— Дисней. Принцесса, веретено, поцелуй.

— Не смеши меня. — Нова открыла книгу. — В оригинале, у Базиля, принц не целует спящую. Он находит ее в замке, спящую, и... пользуется ситуацией. Она просыпается уже беременной. А в еще более старых версиях, до христианства, это вообще история про смерть и воскрешение. Про то, как богиня зимы укалывает палец и погружается в сон, из которого ее выводит только весна.

— При чем здесь Мэгги?

— При том, что вчера женщина уколола палец иглой. А сегодня на ее месте выросло дерево. — Нова закрыла книгу. — Сказка про Спящую красавицу — это сказка про трансформацию. Про то, как одно состояние переходит в другое. Укол — это вход в иной мир. Ворота.

— Она не спит. Ее нет.

— Она есть, — Нова посмотрела на Лиама в упор. — Она стала деревом. И кто-то оставил на этом дереве отпечаток ладони.

— Ты веришь в эту чушь?

— Я верю в то, что вижу. А вижу я, что ты напуган, шериф. И правильно делаешь.

19:45

Весь день Лиам провел в участке, перебирая бумаги. Заявление от матери Мэгги (старушка в доме престарелых, которая звонила каждые полчаса). Звонки от журналистов (Мэддокс нажал на рычаги, и новость замяли). Отчет криминалистов, которые так ничего и не нашли.

К вечеру у него разболелась голова.

Он вышел на крыльцо участка, закурил — хотя бросил, черт возьми, — и уставился на закат.

Город затихал. Туристы разбредались по ресторанам. Местные запирали двери. Жизнь текла своим чередом.

Но Лиам чувствовал: что-то изменилось. Воздух стал другим. Тяжелее. Как перед грозой.

Он вспомнил отца.

Сэмюэль Кроу был шерифом двадцать лет. Он погиб, когда Лиаму было двенадцать — сорвался с моста во время ливня. Так сказала мать. Но Лиам помнил другое. Помнил, как отец уходил ночью, сжимая в руке странный амулет. Как шептал: «Не выходи из дома, сынок. Что бы ни случилось — не выходи». И помнил тот крик — дикий, нечеловеческий, разорвавший ночь.

Мать запретила говорить об этом. Запретила думать. Сказала: папа упал в реку.

Лиам выбросил амулет через неделю после похорон. Но забыть не смог.

Теперь, стоя на крыльце участка, он вдруг понял, что вспоминает запах той ночи. Озон. Свежескошенная трава. И сладость, от которой сводило скулы.

Тот же запах, что в комнате Мэгги.

22:10

Похоронное бюро «Перекресток» находилось на окраине города, у самого леса. Старое здание из серого камня, построенное еще в позапрошлом веке, стояло особняком, окруженное вековыми елями. Вывеска была скромной: «Мистер Гласс. Ритуальные услуги».

Лиам парковался с тяжелым сердцем. Он не любил это место. Не любил его хозяина. Слишком гладкий. Слишком спокойный. Слишком... неподвижный.

Внутри пахло воском и ладаном. Гробы стояли вдоль стен — от дешевых сосновых до роскошных дубовых с позолотой. В углу работал старый граммофон, играя что-то тягучее, оркестровое.

— Шериф Кроу. — Голос раздался из темноты. — Я ждал вас.

Мистер Гласс вышел из тени. Высокий, очень бледный, в идеально сидящем черном костюме. Его лицо казалось вырезанным из мрамора — красивое, но мертвое. Глаза были светлыми, почти прозрачными, и смотрели словно сквозь собеседника.

— Мистер Гласс, — кивнул Лиам. — Нам нужно организовать похороны Мэгги Райс.

— Разумеется. Проходите, выпьете?

— Я на службе.

— Виски не служба. Это просто виски. — Гласс уже наливал в два стакана темную жидкость. — Присаживайтесь.

Лиам сел в кресло напротив массивного письменного стола. Гласс опустился в свое кресло, взял стакан, но не отпил — просто держал в длинных белых пальцах.

— Странная история с мисс Райс, — сказал он. — Исчезновение среди бела дня. И это... дерево.

— Вы что-то знаете?

— Я знаю многое, шериф. Это моя работа — знать о смерти всё. О жизни я знаю гораздо меньше.

— И что вы знаете о смерти Мэгги?

Гласс улыбнулся. Улыбка не тронула его глаз.

— А она умерла?

Лиам молчал.

Гласс отпил виски. Поставил стакан на стол. Встал, подошел к окну, за которым чернел лес.

— Знаете, шериф, в чем разница между нами? Вы смотрите на мир и видите факты. Дерево в комнате. Отпечаток ладони. Женщина, которая не отвечает на звонки. Я смотрю на тот же мир и вижу историю.

— Какую историю?

— Сказку, шериф. Старую, как мир. — Гласс обернулся. — Женщина шьет. Игла выскальзывает. Укол пальца. Трансформация. Вы знаете эту историю.

— Спящая красавица, — тихо сказал Лиам.

— Браво. Только веретено заменила швейная машинка. Проклятие адаптируется к реальности, знаете ли. Оно не глупее нас.

— Вы хотите сказать, что Мэгги...

— Мэгги Райс проткнула палец, и проклятие сработало. Только вместо ста лет сна она получила сто лет в виде дерева. Эволюция. Век прогресса.

Лиам встал. Руки сжались в кулаки.

— Вы несете чушь. Сказок не существует. Есть только люди и их фантазии.

— Вы правы. — Гласс снова улыбнулся. — Сказок не существует. Есть только реальность, которая иногда принимает форму сказок. Это разные вещи.

Он подошел к столу, налил себе еще виски.

— Отпечаток на коре, — сказал он. — Вы его видели. Маленькая ладонь. Нечеловеческие пропорции. Знаете, чей это след?

— Чей?

— Помните сказку, где кто-то прядет золото из соломы? Где маленький человечек помогает девушке, а потом требует за это ее первенца?

Лиам молчал. Внутри разрастался холод.

— Румпельштильцхен, — сказал Гласс. — Или, если говорить начистоту, один из младших гоблинов. Кто-то снова собирает Сказку, шериф. Кто-то сводит старых персонажей вместе. Мэгги — только первая. Первая костяшка домино.

— Кто?

— А вот это, — Гласс поднял стакан, словно произнося тост, — вам предстоит выяснить. Я лишь провожатый. Я провожаю мертвых. А живых — только предупреждаю.

Лиам шагнул к двери. Потом обернулся.

— Зачем вы мне это говорите? Вы могли бы промолчать.

— Потому что мне скучно, шериф. — Гласс впервые посмотрел на него с чем-то, похожим на живой интерес. — Сто лет сидеть в этом городе, провожая стариков и самоубийц... Это утомляет. А вы — интересный человек. Сын охотника, который не знает, что он охотник. Ветеран, который не верит в чудеса. Отец, у которого просыпается дочь.

— Моя дочь здесь ни при чем.

— О, она при чем, шериф. Она при чем. Элис видит то, чего не видят другие. Пока это просто детские фантазии. Но скоро... Скоро она увидит слишком много.

Лиам замер.

— Откуда вы знаете мою дочь?

— Я знаю всех, кто умрет в этом городе. И всех, кто родится. Элис родилась здесь. Я видел свет, который шел от нее в момент рождения. Такие дети — редкость. Таких детей ищут.

— Кто ищет?

— Тот, кто собирает Сказку. — Гласс допил виски. — Ступайте, шериф. Вам нужно поспать. Завтра будет долгий день. И, возможно, новая сказка.

Лиам вышел в ночь. Дверь захлопнулась за ним с мягким стуком.

Лес шумел. Где-то далеко кричала ночная птица. Или не птица.

Лиам сел в машину, завел двигатель. Руки дрожали.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Там, в темноте похоронного бюро, горел одинокий свет в окне Мистера Гласса. И тень на подоконнике — высокая, тонкая — подняла руку, словно прощаясь.

Или предупреждая.

23:47

Дочь Лиама, Элис, не спала.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Луна светила ярко — слишком ярко для этого времени года. Ее свет заливал комнату серебром, отбрасывая длинные тени от игрушек.

Элис видела тени.

Они шевелились.

Плюшевый медведь на полке вдруг повернул голову. Кукла Барби, которую мать подарила ей на прошлое Рождество, села в своей крошечной машинке и поехала по ковру. Книга сказок, раскрытая на «Спящей красавице», захлопнулась сама собой.

Элис не боялась. Она привыкла.

Девочка встала с кровати, подошла к окну. Лес на горизонте светился — тысячи маленьких огоньков мерцали между деревьями. Светлячки? В октябре?

Нет. Не светлячки.

Она прижалась лбом к холодному стеклу и увидела.

Там, на опушке, стояли они. Маленькие фигурки. Ростом с ребенка, но с неправильными пропорциями — слишком длинные руки, слишком большие головы. Они смотрели на дом. На ее окно.

Один из них поднял руку и помахал.

Элис не ответила.

Она просто смотрела, как отец паркует машину у крыльца, как выходит, как поднимает голову к ее окну. Он не видел фигурок на опушке. Он видел только свою дочь, бледную девочку в белой пижаме, стоящую у окна.

Лиам улыбнулся и махнул рукой.

Элис улыбнулась в ответ.

Она не стала говорить ему о тех, кто стоит в лесу. Не стала говорить о том, что они шепчут. О том, что они зовут ее по имени.

Элис знала: однажды ей придется ответить.

Но не сегодня.

Фигурки в лесу растаяли в темноте, как будто их и не было.

На подоконнике, с внутренней стороны стекла, остался отпечаток маленькой ладони. Пять пальцев. Неправильные пропорции.

Точно такой же, как на березе в мастерской Мэгги Райс.

Элис посмотрела на свою руку, прижала ее к стеклу поверх отпечатка.

Ладонь совпала идеально.

Глава 2 Золушка под мостом

Ночью под мостом всегда холодно.

Даже в октябре, когда днем солнце еще пригревает, а листья кленов горят багрянцем, ночью река тянет сыростью со дна, и бетонные опоры моста выделяют тот особый холод, который въедается в кости.

Человек, который сидел сейчас под мостом Пайн-Хейвена, знал это лучше других. Три года он ночевал здесь, укрываясь картонками и старым спальником, найденным на свалке. Три года он слушал, как над головой грохочут грузовики, уносясь в сторону шоссе.

Его звали Уоллес Прим. Пятьдесят три года. Когда-то у него был дом на побережье, свой бизнес по производству обуви, жена и дочь.

Теперь у него был только мост.

В эту ночь Уоллес не мог уснуть.

Что-то было не так. Воздух дрожал. Не от холода — от напряжения, как перед грозой. Река, обычно черная и спокойная, вдруг забурлила у опор, хотя ветра не было.

Уоллес сел, прислушиваясь.

Шаги.

Кто-то шел по берегу. Медленно. Осторожно. Камешки хрустели под ногами.

— Эй? — крикнул Уоллес. — Кто там?

Тишина.

Потом из темноты выступила фигура.

Она была маленькой. Почти детского роста. Но пропорции... Уоллес не мог разглядеть лица, но видел силуэт. Слишком длинные руки. Слишком большая голова. И странная походка — прихрамывающая, словно одна нога короче другой.

— Чего надо? — Уоллес сжал в руке пустую бутылку — единственное оружие.

Фигура шагнула ближе.

Лунный свет упал на лицо.

Уоллес не закричал. У него перехватило горло.

Это было лицо, которое невозможно забыть. Нечеловеческое. Кожа серая, морщинистая, как у столетнего младенца. Глаза — огромные, черные, без белков. И рот — широкий, растянутый в улыбке, полный мелких острых зубов.

Существо наклонило голову, разглядывая Уоллеса.

— Нога, — прошептало оно голосом, похожим на скрип ржавых петель. — Покажи ногу.

Уоллес попятился, вжался спиной в бетонную опору.

— Не подходи, — прохрипел он. — Не подходи, тварь!

Существо улыбнулось шире.

В руке у него что-то блеснуло.

Хрусталь.

5:47

Рыбаки нашли тело на рассвете.

Старик Сэмюэль Тейт вышел на берег с удочкой, как делал каждое утро последние сорок лет, и сначала подумал, что кто-то выбросил манекен. Такое случалось — молодежь иногда привозила старую одежду и сжигала, а остатки кидали в реку.

Но манекены не стонут.

— Господи Иисусе, — выдохнул Сэмюэль, когда понял, что это человек.

Человек лежал лицом вниз, наполовину в воде, наполовину на гальке. Он был голый — абсолютно, если не считать того, что было на ногах.

На ногах были туфли.

Хрустальные туфельки.

Они сидели на нем неправильно. Они были малы — катастрофически малы для взрослого мужчины. Пятки не влезли, пальцы сломаны, кости торчали наружу, разрывая кожу. Кровь смешивалась с речной водой, окрашивая гальку в розовый.

Но туфельки держались. Кто-то надел их силой. Кто-то втиснул ноги в хрусталь, ломая кости, сдирая кожу, пока человек не умер от болевого шока.

Сэмюэль Тейт выронил удочку и побежал в город, крича так, как не кричал никогда в жизни.

6:30

Лиам Кроу не спал снова.

После вчерашнего визита к Мистеру Глассу он вернулся домой, проверил дочь (она спала, прижимая к груди плюшевого медведя), выпил полбутылки виски и просидел до утра на кухне, глядя в окно на лес.

Он думал о том, что сказал Гласс. О сказках. О гоблинах. О дочери, которая «видит слишком много».

Это было безумие. Чистое безумие.

Но дерево в мастерской Мэгги Райс было реальным. Отпечаток маленькой ладони — реальным. И запах — тот самый запах озона и сладости, который он помнил с ночи смерти отца.

Когда зазвонил телефон, Лиам схватил трубку раньше первого гудка.

— Шериф Кроу.

— Лиам, это Дженна. — Голос диспетчера дрожал. — Вам нужно срочно на мост. Там... там тело. И это... боже, Лиам, я не знаю, как это описать.

— Еду.

Он накинул куртку и выбежал в утро.

6:50

Место происшествия уже оцепили. Двое патрульных отгоняли зевак — рыбаков, собачников, ранних бегунов. Все хотели посмотреть.

Лиам прошел под ограждение, спустился к воде.

И замер.

Он видел много смертей. На войне он видел, как людей разрывало на части. Видел последствия взрывов, засады, казни. Но это было другое.

Тело лежало на гальке. Мужчина, лет пятидесяти, с седыми волосами и мозолистыми руками бродяги. Лицо застыло в гримасе такого ужаса, что Лиам невольно отвел взгляд.

Но ноги...

Ноги были превращены в месиво. Кости торчали наружу, разрывая кожу. Плоть была содрана до мяса там, где хрусталь врезался в тело. И в этом месиве, на каждой ноге, сидели идеальные, нетронутые кровью хрустальные туфельки.

Они были прекрасны. Точно такие, как в сказке. Прозрачные, переливающиеся на утреннем солнце, с маленькими бантиками на подъеме.

— Кто-то очень хотел, чтобы принц нашел свою Золушку, — раздался голос за спиной.

Лиам обернулся. Нова Мун стояла в двух шагах, игнорируя ограждение. На ней был длинный черный плащ, в руках — неизменная книга.

— Вас не должно здесь быть, — сказал Лиам.

— А кто вызовет криминалистов, которые согласятся работать? После вчерашнего Эдди Моррисон ушел на больничный. Говорит, сердце прихватило.

— Откуда ты знаешь про Эдди?

— Пайн-Хейвен — маленький город, шериф. Здесь все всё знают. — Нова подошла ближе, рассматривая туфельки. — Это не просто обувь. Это артефакт.

— Артефакт?

— Посмотри. Ни одной царапины. Хрусталь, который врезался в кости, должен был треснуть. А он цел. Потому что это не хрусталь. Это... застывшая магия.

— Прекрати, — резко сказал Лиам. — Это просто туфли. Маньяк надел их на жертву.

— Маньяк, который знает сказки? — Нова подняла бровь. — И который выбрал именно бомжа?

— А что не так с бомжом?

— Посмотри на его руки. Дорогие часы на левой руке. Сними.

Лиам наклонился, осторожно снял с запястья мертвеца старые механические часы. "Ролекс". Настоящий, судя по весу.

— Бомж с часами за двадцать тысяч, — сказала Нова. — И с обувным клеймом на пальцах. Видишь мозоли? Он работал с кожей. С обувью.

Лиам присмотрелся. Нова была права. Руки мертвеца были руками мастера — пальцы искривлены артритом, на подушечках характерные мозоли от игл и шила.

— Кто он?

— Сейчас узнаем.

9:15

Отпечатки пальцев пробили базу за час.

Уоллес Прим. Пятьдесят три года. Владелец обувной фабрики "Прим энд Компани" в Портленде. Разорился пять лет назад. Жена ушла, дочь перестала общаться. Последние три года числился без вести пропавшим — семья не искала.

— Обувщик, — сказал Лиам, читая досье. — Умер в хрустальных туфельках.

— Это не случайность, — Нова сидела напротив в его кабинете, листая свою книгу. — В сказке туфелька принадлежала Золушке. Примеряли её, чтобы найти хозяйку. А здесь... здесь её надели насильно.

— На мужчину.

— На того, кто делал обувь. Кто знал, как она устроена. — Нова подняла глаза. — Это месть. Или... коллекция.

— Какая коллекция?

— Есть старые сказки, которые не вошли в сборники Гримм. Про Квартирмейстера. Про существо, которое коллекционирует обувь. Оно ищет идеальную ногу. Примеряет туфельки на всех подряд, и если нога не подходит...

— Убивает?

— Нога ломается. Как у нашего друга под мостом.

Лиам откинулся в кресле. Голова раскалывалась.

— И ты хочешь сказать, что это существо — Квартирмейстер — пришло в наш город и убило бродягу?

— Я хочу сказать, что убийство совершено по лекалам старой сказки. А кто его совершил — человек, одержимый идеей, или само существо — вопрос.

— И где нам искать ответы?

Нова улыбнулась.

— Там же, где и в прошлый раз. У того, кто провожает мертвых.

12:20

Похоронное бюро «Перекресток» днем выглядело почти уютно. Солнце пробивалось сквозь кроны елей, пятнами ложилось на серые стены. Но внутри было по-прежнему сумрачно и пахло воском.

Мистер Гласс встретил их в холле. Сегодня на нем был темно-синий костюм, безупречно сидящий, и серебряный галстук. Он выглядел как управляющий банком на отдыхе.

— Шериф. Мисс Мун. — Он слегка поклонился. — Рад, что вы приняли мой совет насчет консультаций. Прошу.

Они прошли в тот же кабинет. Те же кресла, тот же граммофон, играющий что-то меланхоличное.

— Виски? — предложил Гласс.

— Нет, — отрезал Лиам.

— Да, — сказала Нова одновременно.

Гласс улыбнулся и налил два стакана. Себе, как и в прошлый раз, он не пил — просто держал в руке.

— Уоллес Прим, — начал Лиам без предисловий. — Что вы знаете?

— Достаточно много. Он пришел в город три года назад. Денег не было, работы тоже. Обувных фабрик у нас нет, а шить на заказ он не мог — артрит. Поселился под мостом. Пил. Иногда подрабатывал в мастерских — чинил обувь. Но в основном просто существовал.

— И вы его знали?

— Я знаю всех, кто умрет в этом городе, шериф. Уоллес Прим был в моем списке. Но не так рано. И не так... болезненно.

— Это сделал Квартирмейстер? — прямо спросила Нова.

Гласс посмотрел на неё с интересом.

— Вы читали старые книги, мисс Мун. Похвально. Но Квартирмейстер — не совсем точное определение. В оригинале это существо зовут иначе. Туфельщик. Le Cordonnier. Он приходит к тем, кто плохо сделал свою работу, и примеряет на них идеальную обувь. Которая всегда мала.

— Уоллес Прим делал плохую обувь? — спросил Лиам.

— Он разорился, — пожал плечами Гласс. — Его обувь перестали покупать. Возможно, она была неудобной. Возможно, он экономил на материалах. А возможно... — Гласс сделал паузу, — возможно, он просто оказался не тем, кому предназначена туфелька.

— Что это значит?

— Это значит, шериф, что вы ищете не там. — Гласс поднялся, подошел к окну. — Вы ищете монстра. А нужно искать человека, который хочет им стать. Или которым уже стал.

— Человека?

— Одержимость. Фантом сказки. Кто-то в этом городе настолько хочет быть частью истории, что готов убивать, чтобы войти в неё. Он не Квартирмейстер. Он — его отражение. Его тень. Он коллекционирует туфельки. И примеряет их на тех, кто, по его мнению, их заслужил.

— Где его найти?

— А вот это, — Гласс повернулся, и в его прозрачных глазах мелькнул холодный огонек, — ваша работа, шериф. Я лишь провожатый. Я показываю дверь. Входить в неё вы должны сами.

Он посмотрел на Нову.

— Берегите его, мисс Мун. Он не видит главного.

— Чего?

— Того, что туфельки... они не только на ногах мертвеца.

14:30

Туфельки лежали в лаборатории криминалистов, которую временно заняла Нова.

— Смотри, — сказала она, подсвечивая хрусталь ультрафиолетом. — Видишь?

Лиам наклонился. На внутренней поверхности туфельки, там, где должно быть клеймо производителя, светились буквы. Не английские. Не латиница вообще.

— Что это?

— Старый язык. Очень старый. — Нова достала лупу. — Это имя. Или подпись. «Тот, кто шьет сны».

— Красиво.

— Это не красиво, Лиам. Это значит, что туфельки сделаны не человеком. Или... сделаны человеком, который научился у нелюдей.

Зазвонил телефон Лиама.

— Шериф, — голос Дженны дрожал. — Тут еще один. Быстро. На старом кладбище.

15:10

Старое кладбище Пайн-Хейвена давно не использовалось. Последние захоронения были в пятидесятых, потом город построил новое, за рекой. Здесь остались только покосившиеся памятники, заросли ежевики и тишина.

Второе тело нашли у склепа семьи Мэддоксов.

Женщина. Лет сорока. Когда-то, видимо, красивая. Сейчас — кусок мяса в хрустальных туфельках.

Те же травмы. Те же сломанные кости. Та же гримаса ужаса.

Но было кое-что еще.

Вокруг тела, на земле, были разбросаны обрывки ткани. Белый шелк. Кружева.

— Свадебное платье, — сказала Нова, поднимая кусок. — Недошитое.

Лиам посмотрел на ткань. Узнал.

— Это платье Мэгги Райс. То, которое она шила для дочери мэра.

— Значит, убийца был в мастерской. После того, как Мэгги стала деревом. Он взял платье.

— И надел его на эту женщину? Зачем?

— Это ритуал, Лиам. Он собирает сказку. Золушка должна быть в свадебном платье. Туфельки уже есть. Осталось найти принца.

— Принца?

— Кто-то должен надеть туфельку на ногу невесте. В сказке это делает принц. Здесь... здесь убийца сам играет эту роль. Он принц и Квартирмейстер в одном лице.

Лиам оглядел кладбище. Памятники. Кресты. И склеп Мэддоксов — массивное сооружение из черного мрамора с бронзовыми дверями.

— Почему здесь? — спросил он.

— Потому что это святое место. Для него. — Нова указала на дверь склепа. — Посмотри.

На бронзовой ручке двери висела маленькая хрустальная туфелька. Точь-в-точь такая же, как на ногах мертвых.

— Он оставляет подарки, — прошептала Нова. — Мертвым Мэддоксам.

18:30

Вечером Лиам сидел в участке и листал досье на всех, кто мог быть связан с обувью. Сапожники. Обувщики. Продавцы обуви. Коллекционеры.

Ничего не цеплялось.

Потом он вспомнил слова Гласса: «Туфельки... они не только на ногах мертвеца».

Что это значило?

Он достал туфельку из улик (Нова оставила ему одну для изучения) и долго рассматривал. Хрусталь переливался в свете лампы. Идеальная форма. Идеальный блеск.

Она была прекрасна.

И вдруг Лиам понял.

Он перевернул туфельку и посмотрел на подошву.

Там, почти невидимая невооруженным глазом, была надпись. Выгравированная микроскопическими буквами.

«Для Эммы. С любовью. Папа».

— Эмма, — прошептал Лиам. — Дочь Уоллеса Прима.

20:15

Эмма Прим жила в Портленде. Лиам дозвонился до неё за десять минут.

— Ваш отец делал вам обувь? — спросил он без предисловий.

Женщина на том конце провода молчала долго. Потом сказала:

— Каждое Рождество. До моего восемнадцатилетия. Потом... потом он разорился. И я перестала быть его дочерью.

— У вас осталась та обувь?

— Я всё выбросила.

— А туфельки? Хрустальные?

— Что?

— Он делал вам хрустальные туфельки?

Снова молчание. Потом тихий голос:

— Когда мне было пять лет, он сделал мне пару хрустальных туфелек. Для утренника в детском саду. Я была Золушкой. Он сидел в первом ряду и плакал от гордости. Я... я не знаю, куда они делись. Наверное, на чердаке.

Лиам положил трубку.

Он знал, где искать.

21:40

Дом Уоллеса Прима в Портленде давно продали за долги. Но чердак, где хранились старые вещи, принадлежал новой владелице — пожилой женщине, которая пустила Лиама без вопросов (значок шерифа творил чудеса).

Чердак пах пылью и временем. Старые коробки, сломанная мебель, чемоданы с пожелтевшими наклейками.

Лиам нашел коробку с надписью «Эмма» через полчаса.

Внутри лежали детские рисунки, школьные тетради, первый локон волос. И маленькая коробочка, обтянутая бархатом.

Лиам открыл её.

Внутри, на вате, лежали хрустальные туфельки. Размер пятилетней девочки. Точно такие же, как те, что нашли на трупах — только меньше.

Лиам взял одну, поднес к свету.

На подошве была надпись: «Моей Золушке. Папа».

И ниже — еще одна. Другая. Выцарапанная, словно иглой.

«Я найду тебя».

23:15

Лиам вернулся в Пайн-Хейвен за полночь.

Он знал имя убийцы.

Он знал, где его искать.

Но сначала нужно было заехать домой. Проверить Элис.

Дом встретил его тишиной. Элис спала — на этот раз действительно спала, свернувшись калачиком под одеялом. Лиам поцеловал её в лоб, прикрыл окно (она любила спать с открытым, даже в октябре) и вышел.

Луна светила ярко. Слишком ярко.

На опушке леса мелькнула тень.

Лиам не стал смотреть. У него было дело.

ПОЛНОЧЬ

Старая обувная мастерская на окраине

Мастерская была закрыта десять лет назад, но кто-то явно пользовался ею сейчас. Свет пробивался сквозь щели в ставнях. Сквозь стены доносился стук — ритмичный, механический. Молоток.

Лиам достал пистолет, толкнул дверь.

Внутри пахло кожей, клеем и чем-то сладким. Тем самым запахом, который он уже знал.

Мастерская была завалена обувью. Старой, новой, детской, взрослой. Она висела на стенах, лежала на полках, стояла рядами на полу. Тысячи пар.

В центре комнаты, за старым сапожным станком, сидел человек.

Он был невысок, сутул, с длинными руками и большой лысой головой. Он напоминал гоблина из детских страшилок. Но это был человек.

— Здравствуй, Лиам, — сказал человек, не оборачиваясь. — Я ждал тебя.

— Ты знаешь мое имя?

— Я знаю всё. — Человек повернулся. Его лицо было изуродовано — глубокие шрамы пересекали щеки, нос был сломан, один глаз заплыл. Но второй глаз смотрел остро, безумно, ярко. — Я знаю, кто ты. Сын охотника. Гримм, который не знает своей силы.

— Ты убил двух человек, — сказал Лиам, поднимая пистолет. — Ты надел на них туфельки и сломал им ноги.

— Я вернул им сказку, — поправил человек. — Они забыли. Все забыли. А я помню. Я помню, каково это — быть частью истории. Уоллес Прим делал обувь, но забыл, что обувь — это магия. Он стал нищим. Я вернул ему его лучшее творение.

— Туфельки, которые он сделал для дочери?

— Для Эммы, — кивнул человек. — Прекрасные туфельки. Хрустальные. Я нашел их на чердаке его старого дома. Дом продали, вещи выбросили, а туфельки остались. Они ждали меня. Они сказали мне: «Надень нас. Надень на тех, кто забыл».

— А женщина на кладбище?

— Она шила свадебное платье. Она тоже забыла. Забыла, что платье — это не просто ткань. Это обещание. Я дал ей обещание. Я сделал её невестой.

Человек встал. Он был ниже Лиама на голову, но от него исходила странная сила — словно воздух вокруг него дрожал.

— Ты принц? — спросил человек. — Ты пришел примерить туфельку?

— Я пришел арестовать тебя.

— Арестовать? — Человек рассмеялся. Смех был скрипучим, нечеловеческим. — Ты не понимаешь, Лиам. Я не убийца. Я — проводник. Я возвращаю людям сказки. А они... они просто не выдерживают. Нога не та. Душа не та. Но я ищу. Я ищу ту самую. Идеальную ногу. Идеальную Золушку.

Он шагнул к Лиаму.

Лиам выстрелил.

Пуля вошла человеку в плечо. Он даже не покачнулся. Только посмотрел на рану, из которой текла черная, густая кровь.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь я тоже часть сказки. Раненый принц.

И упал.

1:15

В участке Лиам дописывал протокол.

Человека звали Артур Крейн. Шестьдесят два года. Бывший сапожник. После смерти жены жил один, в старой мастерской. Соседи считали его безобидным чудаком.

На стене его мастерской, за обувью, нашли алтарь. Фотографии женщин в свадебных платьях. Вырезки из газет о пропавших людях. И хрустальные туфельки — десятки хрустальных туфелек, сделанных вручную, разного размера, для разных ног.

Он искал идеал.

Он не нашел.

В камере Артур Крейн сидел на койке, глядя в стену. Рана была перевязана, лекарства введены. Он молчал.

Лиам подошел к решетке.

— Зачем ты это сделал?

Артур поднял голову. Его единственный здоровый глаз блестел.

— Он обещал.

— Кто?

— Он. Тот, кто приходит в снах. Он сказал: если я найду идеальную ногу, она придет. Красная Шапочка. Она меня похвалит. Она скажет, что я молодец. Что я хороший мальчик.

— Кто «он»?

— Ты не видишь? — Артур улыбнулся. — Он всегда рядом. Смотрит. Ждет.

Лиам обернулся.

Коридор за решеткой был пуст. Только тусклый свет ламп, только бетонные стены.

И тень.

Она лежала на полу, отбрасываемая решеткой камеры. Длинная, вытянутая тень человеческой фигуры. Но пропорции были нечеловеческими. Слишком длинные ноги. Слишком острая морда. Уши торчком.

Тень шевельнулась.

И из темноты коридора донесся смех. Низкий, гортанный, звериный.

— Волк, — прошептал Артур. — Он здесь.

Лиам рванул пистолет, выбежал в коридор.

Никого.

Только запах. Тот самый. Озон. Сладость. И еще — мокрой шерсти, дикого леса, свежего мяса.

На полу, там, где лежала тень, остались следы. Огромные лапы. Ведущие к стене.

И исчезающие в бетоне.

4:30

Лиам сидел в машине у своего дома и курил, хотя бросил три года назад.

Руки дрожали.

Он видел тень. Он слышал смех. Он нюхал запах, который знал с детства — с той ночи, когда погиб отец.

Сказки были реальны.

И Волк был реален.

Он поднял голову к окну дочери.

Шторы были открыты. Элис стояла у стекла и смотрела прямо на него. Смотрела и улыбалась.

За её спиной, в комнате, металась тень. Большая. Лохматая.

Элис покачала головой — жест «не волнуйся, папа».

И помахала рукой.

Лиам выскочил из машины, вбежал в дом, взлетел по лестнице.

В комнате дочери было пусто.

Элис сидела на кровати, обхватив колени. Она смотрела на отца спокойными глазами.

— Он ушел, — сказала она.

— Кто?

— Волк. Он приходил поздороваться. Сказал, что скоро мы увидимся. Что у него есть для меня подарок. Красная Шапочка.

— Элис...

— Спи, папа. Завтра будет долгий день. И новая сказка.

Она легла и закрыла глаза.

Лиам стоял в дверях, сжимая пистолет, и смотрел на тени в углах комнаты.

Они не шевелились.

Пока.

5:45

В похоронном бюро «Перекресток» зажегся свет.

Мистер Гласс стоял у окна и смотрел на лес. В руке он держал стакан с виски, но не пил.

На столе лежала раскрытая книга. Старая, в кожаном переплете. На странице была картинка — девочка в красной шапочке, волк в бабушкином чепце, охотник с ружьем.

— Интересно, — прошептал Гласс, — чем закончится эта история? В прошлый раз охотник победил. А в этот?

Он перевернул страницу.

На следующей картинке волк пожирал девочку.

Гласс улыбнулся.

— Будем посмотреть.

Он поднял стакан, словно чокаясь с кем-то невидимым.

— За новый сезон, господа. За новый сезон.

Глава 3 Волк в овечьей шкуре

В лесу всегда кто-то есть.

Эту истину жители Пайн-Хейвена впитывали с молоком матери. Не ходи в лес после заката. Не сворачивай с тропы. Не откликайся, если зовут по имени, а никого не видно.

Старые правила. Древние, как сам лес.

Но дети забывают правила.

Джейн Моррисон было двенадцать. Она жила в Пайн-Хейвене с рождения и знала лес так же хорошо, как свою улицу. Знала, где растут лучшие черничники, где можно найти лисички, где прячется старый бункер времен войны.

Знала она и правила.

Но сегодня был особенный день.

— Ты точно видела? — спросила Джейн, глядя на подругу.

— Точно, — кивнула Элис Кроу. — Там, за старым мостом. Он лежит. Огромный. Серый.

— И ты хочешь пойти туда? Смотреть на дохлого волка?

— Он не дохлый. Он спит.

— Откуда ты знаешь?

— Я... просто знаю.

Элис не могла объяснить подруге, что она чувствует зверя. Чувствует его дыхание, его пульс, его сны. Волк в лесу был живой. Очень живой. И он ждал.

Ждал именно её.

— Это глупо, — сказала Джейн, но пошла следом.

Лес встретил их тишиной. Слишком густой, слишком полной. Даже птицы не пели. Даже ветер не шумел в кронах.

— Странно тут, — прошептала Джейн. — Давай вернемся.

— Уже близко.

Элис шла уверенно, словно по проторенной дорожке. Корни деревьев расступались перед ней. Ветки не хлестали по лицу.

Они вышли к поляне через пять минут.

Волк лежал в центре.

Он был огромен. Размером с небольшую машину. Серая шерсть свалялась колтунами, из пасти торчали клыки длиной в ладонь. Глаза были закрыты, но грудь вздымалась — он дышал.

— О господи, — выдохнула Джейн. — Бежим.

— Не бойся. Он не тронет.

— Откуда ты знаешь?

Элис сделала шаг вперед. Второй. Третий.

Волк открыл глаза.

Они были желтыми. Вертикальные зрачки сузились, разглядывая девочку. Из пасти вырвался низкий рык — но не угрожающий, скорее... вопросительный.

— Ты меня ждал, — сказала Элис. — Я пришла.

Волк поднял голову.

И в этот момент Джейн закричала.

Из-за деревьев вышли они. Фигуры. Маленькие, с длинными руками и большими головами. Гоблины. Десятки гоблинов, окружающих поляну.

— Элис! — закричала Джейн.

Волк вскочил. Его шерсть встала дыбом. Он зарычал — теперь по-настоящему, угрожающе, страшно.

Гоблины не отступали.

— Девочка наша, — проскрипел один, выходя вперед. — Хозяин хочет видеть.

— Не отдам, — прорычал Волк.

Человеческим голосом.

Элис замерла.

Гоблины засмеялись — скрипуче, мерзко, тысячей глоток.

— Не тебе решать, серый. Ты старый. Ты слабый. Ты скоро сдохнешь. А девочка пойдет с нами.

— Нет.

Волк прыгнул.

И мир взорвался рыком, визгом, кровью.

Джейн бежала. Бежала так быстро, как никогда в жизни. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли за ноги, но она бежала, бежала, бежала...

Пока не вылетела на трассу, прямо перед капотом машины шерифа.

15:30

Лиам никогда не ездил так быстро.

Дорога к лесу была разбита, но «Бронко» прыгал по ямам, как горный козел. Рядом сидела Джейн, трясущаяся, зареванная, сжимающая в руках какой-то амулет, который дала ей Нова («чтоб не боялась»).

— Где именно? — крикнул Лиам.

— Там... за мостом... поляна...

— Кто напал?

— Не знаю! Маленькие, страшные... они хотели её забрать... а волк... волк защищал...

— Волк?

— Огромный! Он говорил! Он сказал «не отдам»!

Лиам стиснул руль.

Он больше не мог отрицать. Сказки были реальны. Волк был реален. И его дочь была в центре всего этого.

— Держись.

«Бронко» влетел в лес, ломая кусты, объезжая пни.

Они ворвались на поляну через минуту.

Там было пусто.

Ни волка. Ни гоблинов. Ни Элис.

Только кровь. Много крови. Черная, въевшаяся в землю, разбрызганная по листьям.

И посреди поляны — маленькая туфелька. Кроссовка. Розовая, с единорогом. Та самая, которую Лиам купил дочери на прошлой неделе.

Лиам упал на колени, взял кроссовку в руки. Она была теплой.

— Элис, — прошептал он.

Лес молчал.

17:00

В участке было не протолкнуться.

Джейн допрашивали уже третий час, но её показания не менялись: маленькие существа, огромный волк, исчезнувшая подруга.

— Она говорит про гоблинов, — устало сказал сержант Миллер. — Нам что, объявлять розыск гоблинов?

— Объяви розыск моей дочери, — рявкнул Лиам. — Прочешите лес. Каждую тропу. Каждое дерево.

— Лес большой, шериф.

— Мне плевать.

Лиам вышел на крыльцо. Руки дрожали. Он не курил три года, но сейчас жадно затягивался, глядя на темнеющие верхушки сосен.

— Бесполезно, — раздался голос за спиной.

Нова стояла в дверях, кутаясь в свой черный плащ.

— Ты не найдешь её в лесу.

— А где?

— Там, куда ведут следы гоблинов. Под холмами. В старых курганах. Во владениях Короля.

— Мэддокс? — Лиам резко обернулся.

— Не только. Мэддокс — политик. Ему нужна власть над городом. А есть те, кому нужна власть над мирами. Гоблины служат не ему. Они служат тому, кто платит.

— И кто платит?

— Тот, кто собирает Сказку. Мы уже слышали это.

Лиам выбросил сигарету.

— Мне нужен Гласс.

— Я знаю.

19:30

Похоронное бюро «Перекресток» встречало привычным запахом воска и ладана. Но сегодня в этом запахе чувствовалось что-то еще — тревога, ожидание.

Мистер Гласс ждал их на пороге.

— Я знаю, — сказал он, прежде чем Лиам успел открыть рот. — Ваша дочь в беде. Идемте.

— Куда?

— Туда, где начинаются все дороги. На Перекрестки.

Он повел их через бюро, мимо гробов, мимо катафалка, в самую глубину здания. Там, где, по логике, должна была быть стена, оказалась дверь. Старая, дубовая, с железными петлями.

— За этой дверью, — сказал Гласс, — то, что люди называют Шепчущими перекрестками. Барьер между мирами. Место, где застревают души, тени, обрывки сказок, которые забыли свои концы. Туда ведут следы гоблинов.

— Моя дочь там?

— Пока нет. Её ведут туда. Но если они переступят порог, достать её будет почти невозможно.

— Открывай.

Гласс толкнул дверь.

Мир за дверью не поддавался описанию.

Это было похоже на бесконечный коридор, сотканный из тумана и сумерек. Пол уходил вдаль, но не был твердым — скорее, напоминал застывшую воду, в которой отражались огни, которых не было. Стены пульсировали, как живое существо.

И отовсюду доносился шепот.

Тысячи голосов. Тысячи историй. Они переплетались, накладывались друг на друга, звали, предупреждали, проклинали.

— Не слушай, — сказал Гласс. — Если услышишь свою историю — пропадешь. Застрянешь здесь навсегда.

— Что это? — выдохнула Нова.

— Перекрестки. Здесь встречаются миры. Люди, сказки, сны, кошмары. Каждый, кто умирает, не закончив своей истории, приходит сюда. Каждый монстр, которого забыли, бродит здесь. Это чистилище для тех, кого не взяли ни в рай, ни в ад.

Они шли сквозь туман. Вокруг мелькали силуэты. Женщина в белом, которая искала своих детей (Лесная царица? Баба-яга?). Мужчина с волчьей головой, который выл на невидимую луну. Дети — много детей — с пустыми глазами и длинными пальцами.

— Не смотри, — повторял Гласс. — Иди за мной.

— Где моя дочь? — Лиам сжимал пистолет, хотя понимал, что здесь он бесполезен.

— Её ведут к Сердцу Леса. Туда, где старые сказки рождаются и умирают. Там правит тот, кто старше Мэддокса, старше меня, старше этого города.

— Волк?

— Волк — только часть. Волк — хищник. Охотник. Но он не хозяин. Он — слуга. Слуга леса.

— Почему он защищал Элис?

Гласс остановился.

— Потому что он узнал её. Волки всегда узнают своих.

— Своих?

— Ваш род, шериф. Кроу. Охотники. Гриммы. Волки и охотники связаны древнее, чем люди и собаки. Они враги. Они союзники. Они — две стороны одной монеты. Волк чувствует в вашей дочери кровь охотника. Кровь, которая может стать либо его смертью, либо... его наследником.

— Что это значит?

— Это значит, что Волк стар. Очень стар. Он устал. Тысячи лет есть детей, пугать старух, играть в сказки... Это выматывает. Он ищет преемника. Того, кто примет его суть. Станет новым Волком.

— Элис? — Голос Лиама сорвался. — Он хочет сделать мою дочь волком?

— Не волком. Чем-то большим. Тем, кто носит шкуру. Кто ходит по границе миров. Кто охраняет лес от таких, как Мэддокс.

— Нет.

— Выбора нет, шериф. Сказка уже началась. Ваша дочь в ней — главная героиня. Осталось решить, какой будет эта сказка. С трагическим концом или без.

21:00

Лес за окнами бюро почернел. Луна скрылась за тучами.

Гласс вывел их обратно в свой кабинет. Лиам рухнул в кресло, чувствуя себя выжатым.

— Как мне её спасти?

— Серебро, — сказала Нова. — Волка можно ранить серебром.

— Я не собираюсь его ранить. Я собираюсь его убить.

— Убить Волка, — Гласс покачал головой, — значит развязать войну. Лес не простит. Лес пошлет другого. И следующего вы не остановите.

— Мне плевать на войну. Мне нужна дочь.

— Тогда идите. — Гласс протянул ему небольшой мешочек. — Серебряные пули. Мисс Мун позаботилась.

Лиам взял мешочек. Пули были тяжелыми, холодными.

— Где они?

— В старом бункере. Западный склон, за черничниками. Гоблины привели её туда. Волк уже там. Он ждет.

— Откуда ты знаешь?

— Я провожатый, шериф. Я знаю, где умрут сегодня.

22:30

Лиам шел через лес один.

Фонарик выхватывал из темноты корни, камни, испуганных зверьков. Воздух дрожал. Лес жил своей ночной жизнью — жизнью, в которую Лиам никогда не верил.

Он слышал шепот. Те же голоса, что на Перекрестках. Они звали его по имени. Обещали показать отца. Обещали вернуть мать. Обещали всё, что он потерял.

Лиам заткнул уши и пошел быстрее.

Бункер показался из темноты неожиданно. Старая железная дверь, полузаваленная землей, светящаяся щель по краям.

Изнутри доносились голоса.

— Ты особенная, девочка. Ты пахнешь лесом. Ты пахнешь кровью. Ты пахнешь сказкой.

Голос Волка. Низкий, рокочущий, почти ласковый.

— Отпусти меня, — голос Элис. Спокойный. Слишком спокойный. — Папа придет.

— Папа придет. Я знаю. Я жду его.

— Ты хочешь убить папу?

— Я хочу поговорить. Я хочу предложить. А он решит.

Лиам рванул дверь.

23:00

Внутри бункера было тесно.

Горел костер — откуда здесь дрова, Лиам не понимал. В свете пламени метались тени гоблинов. Десятки маленьких уродливых фигурок жались по углам, скалились, но не нападали.

В центре, на куче старых одеял, сидела Элис. Рядом с ней, свернувшись кольцом, лежал Волк.

Огромный. Серый. С желтыми глазами, которые смотрели на Лиама без злобы. С усталостью.

— Здравствуй, охотник, — сказал Волк. — Я ждал тебя.

— Отойди от моей дочери.

— Она не моя пленница. Она моя гостья. Спроси у неё.

Лиам посмотрел на Элис. Дочь кивнула:

— Он не трогал меня, пап. Он... защищал. От них.

Она кивнула на гоблинов.

— Они хотели забрать меня к Королю. К Мэддоксу. А он не дал.

— Мэддокс? — Лиам перевел взгляд на Волка.

— Мэддокс, — подтвердил Волк. — Король Гоблинов. Тот, кто строит курорт. Тот, кто хочет заасфальтировать лес, залить бетоном старые тропы, вырубить священные рощи. Он хочет убить сказку. Сделать из неё аттракцион для туристов.

— Зачем ему моя дочь?

— Затем, что она — ключ. В ней кровь охотников. Кровь, которая открывает двери между мирами. Если он получит её, он сможет войти в Перекрестки. И забрать оттуда всё, что захочет. Души. Тени. Силу.

— А ты? Ты зачем здесь?

Волк вздохнул. Тяжело, по-человечьи.

— Я старый, охотник. Я жил тысячу лет. Видел, как люди приходили и уходили, как строились города и рассыпались в прах, как сказки рождались и умирали. Я устал. Я ищу того, кто сменит меня. Кто будет охранять лес, когда меня не станет.

— Элис?

— В ней есть сила. И доброта. И злость. Всё, что нужно. Она может стать Волком. Не тем, кто ест детей, а тем, кто защищает их от настоящих чудовищ.

— Она — ребенок.

— Дети вырастают. Или умирают. Выбирать тебе, охотник.

Гоблины зашевелились. Один, самый старый, вышел вперед.

— Хватит болтать, серый. Хозяин ждет. Девочка наша.

— Нет, — рявкнул Волк.

Гоблины бросились.

23:15

Лиам стрелял, не целясь.

Серебряные пули разрывали серую плоть, гоблины визжали, падали, таяли в воздухе, оставляя после себя только запах серы и гнили.

Волк дрался. Он рвал гоблинов клыками, отбрасывал их могучими лапами, рычал так, что стены бункера дрожали.

Элис сидела в углу, закрыв глаза руками.

— Не смотри! — крикнул Лиам.

Но она смотрела. Сквозь пальцы. И видела.

Волк дрался за неё.

Гоблинов было слишком много. Они лезли из всех щелей, из-под земли, из стен. Волк слабел. Кровь текла из десятков ран, шерсть слиплась, дыхание становилось хриплым.

— Лиам! — крикнул Волк. — Пуля! Серебряная! Целься в меня!

— Что

— Я не доживу до утра. Они убьют меня и заберут девочку. Но если ты убьешь меня сам, серебром... моя сила перейдет к ней. Частично. Достаточно, чтобы защититься.

— Нет! — закричала Элис.

— Да, девочка. Это единственный выход. Я всё равно умру. Так пусть моя смерть будет не напрасной.

Лиам смотрел на Волка. В его желтых глазах не было страха. Была только усталость и... надежда.

— Прости, — сказал Лиам.

Он выстрелил.

Пуля вошла Волку в грудь. Зверь вздрогнул, зарычал, но не упал сразу. Он повернулся к Элис, лизнул её руку огромным шершавым языком.

— Теперь ты, — прошептал он. — Ты — Волк. Защищай лес. Защищай сказки. И не дай Мэддоксу...

Он упал.

Тело Волка замерло. А потом начало светиться. Серый свет вытекал из него, струился по полу, поднимался в воздух — и входил в Элис.

Девочка закричала.

Не от боли — от силы, которая вливалась в неё. Тысяча лет охоты. Тысяча лет защиты. Тысяча лет одиночества.

Гоблины замерли. Они смотрели на Элис, и в их маленьких глазках появился страх.

Девочка открыла глаза.

Они были желтыми.

— Убирайтесь, — сказала она.

Гоблины исчезли. Растаяли, как дым.

Лиам упал на колени рядом с дочерью.

— Элис...

— Я в порядке, пап. — Она моргнула, и глаза снова стали карими, человеческими. — Кажется.

В углу бункера лежал стертый ошейник с надписью: «Верный. Спасибо за сказки».

Элис взяла ошейник в руки.

— Он был хорошим, — сказала она. — Он просто устал.

Лиам обнял дочь.

И в этот момент из тени за их спинами раздался голос.

Хриплый. Предсмертный. Но всё еще полный силы.

— Лиам...

Они обернулись.

Волк лежал в луже крови. Он был еще жив. Один глаз открыт, смотрит прямо на шерифа.

— Мэддокс... — прохрипел он. — Мэддокс заплатил мне... чтобы я отвлек тебя... от стройки.

— Что?

— Он не хотел, чтобы ты копал под курорт. Не хотел, чтобы ты нашел... что там внизу... под старым кладбищем... Я должен был забрать твою дочь, заставить тебя гоняться за мной по лесу... а он... он заливает бетоном... вход...

Волк закашлялся кровью.

— Прости... я не хотел... но он обещал... обещал, что даст мне покой... если я сделаю...

— Где вход? — крикнул Лиам. — Что под кладбищем?

— Перекрестки... старый ход... прямо в сердце... он хочет запечатать их... забрать силу себе...

Волк вздохнул в последний раз.

И замер.

Элис заплакала.

Лиам поднялся на ноги. В голове стучало. Мэддокс. Стройка. Кладбище. Перекрестки.

Он посмотрел на дочь. На её руки, сжимающие ошейник Волка. На её глаза, в которых всё еще мерцал желтый огонек.

— Нам нужно идти, — сказал он. — Срочно.

Они вышли из бункера в ночь.

Лес молчал. Но теперь Лиам слышал в этой тишине не пустоту, а ожидание. Тысячи глаз смотрели на них из темноты. Тысячи существ ждали, что будет дальше.

Элис подняла голову к небу. Луна вышла из-за туч, заливая лес серебром.

Девочка улыбнулась.

И где-то далеко, на опушке, завыл волк.

Тоскливо. Протяжно.

Прощаясь.

4:00

На стройке курорта «Сосновый бор» кипела работа.

Бетономешалки гудели, прожектора заливали светом огромный котлован. Рабочие в касках суетились, заливая свежий бетон в опалубку.

Мэр Рори Мэддокс стоял на краю котлована и смотрел вниз.

— Быстрее, — сказал он. — К рассвету всё должно быть залито.

— Сэр, — подошел прораб, — там, внизу, какие-то полости. Странные. Мы провалились в одну, а там... там коридоры. Старые, каменные.

Мэддокс улыбнулся.

— Залейте их. Все.

— Но, сэр, это же историческая ценность...

— Это, — Мэддокс повернулся к прорабу, и его глаза блеснули в свете прожекторов зеленым огнем, — это опасно для строительства. Залейте.

Прораб отшатнулся и побежал отдавать приказы.

Мэддокс остался один.

Он смотрел, как бетон течет вниз, заполняя древние ходы, ведущие в Шепчущие перекрестки. Как исчезает под серой массой вход в мир, который он хотел сделать своим.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро всё это будет моим. И никакой волк, никакой охотник мне не помешает.

Из темноты за его спиной выступила фигура.

Маленькая. С длинными руками. С большой головой.

— Хозяин, — проскрипел гоблин. — Волк мертв. Девочка ушла.

— Я знаю.

— Охотник жив. Он знает про стройку.

— Я знаю.

— Что делать?

Мэддокс повернулся. Его лицо больше не было добрым лицом мэра-дедушки. Оно было старым. Древним. Глаза горели зеленым огнем.

— Пусть знает. Пусть приходит. Мы будем ждать.

Гоблин поклонился и исчез.

Мэддокс посмотрел на небо. На луну. На лес.

— Волк умер, — сказал он. — Кто теперь защитит твой лес, охотник?

Глава 4 Кровь и бетон

Земля под Пайн-Хейвеном всегда была живой.

Старики говорили, что если приложить ухо к земле на закате, можно услышать, как бьется сердце леса. Глухие удары, похожие на барабаны. Древний ритм, под который танцевали еще первые люди.

Старики говорили много чего.

Но никто не слушал стариков.

Сейчас, в три часа ночи, сердце леса билось часто и тревожно. Оно чувствовало бетон. Чувствовало сталь. Чувствовало, как огромные машины вгрызаются в его плоть, перемалывают корни, выворачивают камни, которые лежали здесь тысячелетиями.

На стройке курорта «Сосновый бор» работа не прекращалась ни на минуту.

Экскаваторы рыли котлован под главный корпус. Бульдозеры сгребали землю в огромные кучи. Грузовики увозили ее прочь, в никуда, на свалку за городом.

И никто не обращал внимания на то, что земля в котловане пахнет не так, как должна.

Не сыростью и глиной.

А кровью.

Старый экскаваторщик по имени Виктор работал на стройке с первого дня. Он видел многое — кости животных, старые бутылки, однажды даже нашел монету времен царя. Но то, что ковш вывернул на свет в эту ночь, заставило его остановить машину.

— Начальник! — крикнул он, выпрыгивая из кабины. — Начальник, иди сюда!

Прораб подбежал, ругаясь сквозь зубы.

— Какого черта? Работа стоит!

— Ты посмотри.

Ковш экскаватора лежал на земле, и в его зубьях застряло что-то белое. Прораб подошел ближе, включил фонарик.

Череп.

Человеческий череп, старый, пожелтевший, с темными провалами глазниц. Из одной глазницы торчал корень — тонкий, белый, похожий на червя.

— Твою мать, — выдохнул прораб. — Опять археология.

— Это не археология, — Виктор показал рукой вниз, в котлован. — Там их много.

Прораб посветил в яму.

Дно котлована было усеяно костями. Черепа, ребра, позвонки — сотни, тысячи костей, перемешанных с землей, как будто здесь было огромное кладбище. Не обычное кладбище с гробами и памятниками, а общая могила. Братская.

— Господи Иисусе, — прошептал прораб. — Вызывай полицию.

— Уже.

Они стояли на краю котлована и смотрели, как луна освещает кости. Ветер стих. Даже экскаваторы перестали гудеть.

В тишине было слышно, как стучит сердце леса.

Глухо.

Тревожно.

7:00

Лиам не спал третьи сутки.

После событий в бункере он привез Элис домой, уложил в постель, проверил пульс, дыхание, зрачки — все было в порядке. Девочка заснула мгновенно, сжимая в руке ошейник Волка.

Сам Лиам сидел на кухне, пил кофе и смотрел на стену.

Он думал о том, что сказал Волк перед смертью. Мэддокс заплатил ему. Мэддокс хотел отвлечь Лиама от стройки. Мэддокс заливает бетоном вход в Перекрестки.

Мэддокс — Король Гоблинов.

Эта мысль не укладывалась в голове. Лиам знал Мэддокса двадцать лет. Добродушный старик, который построил полгорода, который финансировал школу, который всегда улыбался и жал руку. Неужели всё это было маской?

Зазвонил телефон.

— Шериф? Это Дженна. — Голос диспетчера дрожал. — Вам нужно срочно на стройку Мэддокса. Там... там нашли кости.

— Чьи?

— Много. Очень много.

Лиам схватил куртку.

7:45

Стройка гудела как улей.

Полицейские оцепили котлован, но журналисты уже просочились сквозь ограждение, щелкали камерами, задавали вопросы. Рабочие стояли кучками, перешептывались, крестились.

Лиам спустился в котлован.

Кости лежали везде. Они торчали из стен, из дна, из куч земли. Некоторые были старыми, почти окаменевшими. Другие — совсем свежими, с остатками ткани.

— Это массовое захоронение, — сказал криминалист, которого прислали из округа. — Я таких никогда не видел. Тут сотни тел, может, тысячи.

— Сколько лет?

— Трудно сказать. Некоторые кости очень старые. Столетние, может, больше. Но есть и... — он замялся.

— Что?

— Есть такие, которым не больше года. И они... они не человеческие.

— Что значит "не человеческие"?

Криминалист протянул ему кость. Длинная, тонкая, с тремя суставами. Человеческих костей с тремя суставами не бывает.

— Это чей-то палец, — сказал криминалист. — Но не наш.

Лиам посмотрел на кость. Вспомнил гоблинов в бункере. Их длинные руки с неправильными пальцами.

— Спасибо, — сказал он. — Продолжайте.

Он выбрался из котлована и наткнулся прямо на Мэддокса.

Мэр стоял в окружении журналистов, размахивая руками.

— Это ужасная трагедия! — вещал он. — Мы понятия не имели, что здесь было кладбище! Конечно, строительство будет приостановлено до выяснения всех обстоятельств! Мы окажем всю возможную помощь следствию!

Лиам поймал его взгляд.

Мэддокс улыбнулся.

Той же добродушной улыбкой, которой улыбался всегда. Но в глазах мелькнуло что-то холодное. Предупреждающее.

— Шериф! — Мэддокс шагнул к нему, хватая за руку. — Какое счастье, что вы здесь! Вы ведь разберетесь, да? Найдете, чьи это кости? Установите истину?

— Обязательно, — сказал Лиам.

— Я знал, что на вас можно положиться. — Мэддокс сжал его руку чуть сильнее, чем следовало. Ладонь была горячей. Обжигающе горячей. — Мы ведь все хотим одного. Правды. И спокойствия для города.

— Конечно.

— Отлично. Тогда я поеду, у меня встреча с инвесторами. Нужно их успокоить. Вы же понимаете, такие новости... — он развел руками. — Держите меня в курсе.

Мэддокс ушел, окруженный свитой.

Лиам смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди разрастается холод.

Он знал, что это не конец. Это только начало.

10:30

В участке было не протолкнуться.

Журналисты, зеваки, родственники пропавших (куда только они пропадали в последние годы — набралось полтора десятка заявлений). Лиам сидел в кабинете и пытался связать концы с концами.

Вошла Нова. Без стука. Как всегда.

— Я была на стройке, — сказала она.

— Видела кости?

— Видела. И знаешь что? Те, старые, человеческие — это похороненные по обряду. Аккуратно, с почестями. А те, нечеловеческие... их просто сбросили в яму. Как мусор.

— Гоблины?

— И не только. Есть кости фей. Есть кости троллей. Есть... — она замолчала.

— Что?

— Есть кости охотников. Твоего рода.

Лиам встал.

— Что?

— Я видела череп с отметиной. Такой же, как на амулете, который ты носишь. — Нова указала на шею Лиама. Под рубашкой висел на кожаном шнурке старый серебряный медальон — единственное, что осталось от отца.

— Это совпадение.

— Это не совпадение, Лиам. Там, внизу, лежат твои предки. И те, кто их убивал.

Телефон зазвонил снова. Дженна:

— Шериф, тут мэр прислал распоряжение. Расследование передается в округ. Вам предписано отстраниться.

— Что?

— Сослались на конфликт интересов. Сказали, вы слишком близко к сердцу приняли.

Лиам швырнул трубку.

— Он меня отстраняет.

— Конечно, — кивнула Нова. — Он не хочет, чтобы ты копал дальше. Буквально.

— Я все равно буду копать.

— Тогда тебе нужно быть осторожным. Очень осторожным.

14:00

Элис сидела на уроке и смотрела в окно.

Учительница математики что-то говорила про дроби, но голос ее звучал глухо, как из-под воды. Элис слышала другое.

Шепот.

Он шел отовсюду. От стен, от парт, от детей. Тонкие голоса, которые никто, кроме нее, не слышал.

Девочка... девочка со шкурой... девочка с глазами волка...

— Элис! — учительница хлопнула указкой по столу. — Ты меня слушаешь?

— Да, миссис Харпер.

— Тогда ответь, сколько будет три пятых от ста?

Элис посмотрела на доску. Цифры расплывались. Вместо них она видела лица. Страшные лица, прижатые к стеклу с той стороны.

— Шестьдесят, — сказала она.

— Правильно. А теперь слушай дальше.

Элис снова уставилась в окно.

На школьном дворе, под старым дубом, стояла девочка. Элис не знала её. Новенькая, наверное. Бледная, в красном платье, с черными волосами до пояса.

Девочка смотрела прямо на Элис. И улыбалась.

Очень широко.

Слишком широко.

— Перемена! — объявила учительница.

Дети зашумели, засобирались. Элис вышла в коридор последней.

Она искала взглядом девочку в красном, но той нигде не было.

Зато были другие.

Они стояли вдоль стен. Маленькие, серые, с длинными руками. Гоблины. Целая шеренга гоблинов, которая смотрела, как дети бегут в столовую.

— Что смотришь, волчонок? — проскрипел ближайший. — Хозяин шлет привет.

Элис сжала кулаки.

— Убирайтесь.

— Не уйдем. Здесь теперь наше место. Хозяин сказал — город будет наш. И ты наша.

— Я ничья.

— Ошибаешься, девочка. Ты — Волк. А Волки служат лесу. Или умирают.

Гоблины засмеялись и растаяли в воздухе.

Элис стояла посреди пустого коридора, и сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно во всей школе.

Из-за угла вышла девочка в красном.

— Не бойся, — сказала она. — Я не дам им тебя обидеть.

— Кто ты?

— Меня зовут Руби. Я тоже... вижу.

Она улыбнулась. На этот раз нормально. Почти по-человечески.

Но глаза остались желтыми.

Совсем как у Элис теперь.

16:30

Лиам сидел в машине напротив стройки и смотрел, как рабочие суетятся вокруг котлована.

Официально стройка была заморожена. Но что-то здесь происходило. Люди в касках таскали ящики, экскаватор копал в другом конце площадки, и оттуда доносился странный звук.

Бетономешалка.

Лиам вышел из машины, подошел ближе. Рабочие его не замечали — все смотрели в яму.

— Что там? — спросил Лиам у ближайшего.

— Склеп нашли. Старый, каменный. Мэр сказал залить его, чтоб не мешал.

— Залить? Но excavation же заморожено.

Рабочий пожал плечами.

— Мэр сказал — мы делаем. Нам за это платят.

Лиам пролез сквозь толпу и заглянул в яму.

Внизу, метрах в пяти, виднелась каменная кладка. Древняя, сложенная из огромных валунов, поросшая мхом. В центре — дверь. Тяжелая, дубовая, окованная железом.

На двери был символ.

Тот самый, что на медальоне Лиама.

— Это вход в Перекрестки, — прошептал он.

— Ага, — кивнул прораб, подходя. — И мы его сейчас зальем. Чтоб никому не мешал.

— Нет!

— Что значит "нет"? Мэр приказал.

— Я шериф. Я запрещаю.

Прораб усмехнулся.

— Вы отстранены, шериф. Я звонил в участок. Ваши полномочия временно переданы округу. Так что уйдите, не мешайте работать.

— Если вы тронете эту дверь...

— Что? Арестуете меня? — Прораб засмеялся. — Работаем, парни!

Бетон потек в яму.

Лиам смотрел, как серая масса заливает древнюю кладку, закрывает символ, затекает в щели двери.

И вдруг бетон остановился.

Он просто перестал течь. Замер на полпути, как будто наткнулся на невидимую стену.

— Что за черт? — прораб подошел ближе. — Эй, там, добавьте напор!

Бетон не двигался.

А потом из-под него, из щелей в земле, полезло что-то зеленое.

Ростки.

Тонкие, гибкие стебли пробивались сквозь бетон, как сквозь обычную землю. Они росли на глазах, утолщались, тянулись вверх, к солнцу.

— Что это? — закричал кто-то из рабочих.

Стебли росли. Уже не тонкие — толстые, как рука, как нога, как ствол дерева. Они обвивали экскаваторы, лезли в краны, оплетали строительные леса.

— Бежим! — заорал прораб.

Было поздно.

Один из стеблей, самый толстый, рванул вверх с такой силой, что опрокинул кран. Металлическая махина рухнула на землю с оглушительным грохотом. Люди разбегались кто куда.

Лиам стоял и смотрел.

Стебли росли всё выше. Уже не стебли — настоящие стволы, толщиной в метр, уходящие в небо. На них распускались листья — огромные, с человеческий рост. И цветы. Ярко-красные, пахнущие медом и кровью.

— Бобовый стебель, — прошептала Нова, появляясь рядом. — Самый настоящий.

— Откуда он?

— Из семени, которое лежало в склепе. Из сказки, которую Мэддокс пытался запечатать. Бетон не убивает сказки. Он их будит.

Стебли росли всё выше, выше, выше — пока не скрылись в облаках.

Стройка превратилась в джунгли.

А в центре всего этого, на древней двери, залитой бетоном, расцвел огромный красный цветок.

Он смотрел на Лиама, как глаз.

19:00

Дома Лиама ждал сюрприз.

Элис сидела на кухне с девочкой в красном платье. Обе пили чай и ели печенье.

— Пап, это Руби. Она новенькая в школе. И она тоже... видит.

Лиам посмотрел на девочку. Лет двенадцать, бледная, черные волосы, желтоватые глаза. Слишком спокойная для ребенка.

— Здравствуйте, шериф, — сказала Руби. — Я много слышала о вас.

— От кого?

— От леса.

Нова, вошедшая следом, напряглась.

— Ты кто?

— Я? — Руби улыбнулась. — Я та, кто пришла помочь. Волку нужна стая. А у вас пока только один волчонок.

— Ты оборотень?

— Я девочка, которая живет в лесу. Этого достаточно.

Руби встала, подошла к окну.

— Они идут, — сказала она.

— Кто?

— Гоблины. Много. Мэддокс послал их за вами. Он не простит, что вы видели стебли.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышу лес. Лес говорит.

За окном стемнело. Фонари на улице погасли. Тишина опустилась на город — тяжелая, ватная.

А потом из леса донесся вой.

Тысячи глоток. Тысячи тварей, приближающихся к дому.

— Уходите, — сказала Руби. — Через заднюю дверь. Я их задержу.

— Ты одна?

— Я не одна. Со мной лес.

Девочка вышла на крыльцо. Ее платье развевалось на ветру. Из темноты выступили фигуры — гоблины, сотни гоблинов, с горящими глазами и оскаленными пастями.

Руби подняла руку.

Из леса донесся рык. И на поляну перед домом вышли волки. Серые, огромные, с горящими глазами. Десятки волков.

— Бейте, — сказала Руби.

Волки бросились на гоблинов.

21:30

Лиам вез Элис и Нову через лес, объезжая засады.

— Кто она? — спросил он. — Эта Руби?

— Красная Шапочка, — ответила Нова. — Только не та, из сказки. Та, что подружилась с волками. Та, что стала частью леса.

— Она существует?

— Она живет на Перекрестках. Иногда выходит в наш мир. Помогает тем, кто защищает сказки.

— Почему она помогает нам?

— Потому что Элис теперь Волк. А Волки — ее семья.

Машина вылетела на трассу. В зеркале заднего вида лес полыхал огнями — там шла битва.

Элис смотрела назад, и в ее глазах горел желтый огонь.

— Они победят, — сказала она. — Гоблинов слишком много.

— А Руби?

— Руби уйдет в лес. Она всегда уходит.

Лиам сжал руль.

— Мы едем к Глассу. Он знает, что делать.

23:00

Похоронное бюро было закрыто. Но свет горел.

Гласс встретил их на пороге. Его лицо было серьезным — впервые за всё время.

— Я знаю, — сказал он. — Стебли выросли. Гоблины атакуют. Мэддокс начал войну.

— Что нам делать?

— Сначала — понять, с кем мы имеем дело. — Гласс провел их в кабинет. — Садитесь. Я расскажу вам историю. Старую историю. Про двух братьев.

— Каких братьев?

— Про твоего отца, Лиам. И про отца Мэддокса.

Лиам замер.

— Мой отец погиб. Сорвался с моста.

— Твой отец был Гриммом. Охотником на нечисть. Он защищал этот лес и этот город от таких, как Мэддоксы. А Мэддокс-старший был Королем Гоблинов. Он хотел захватить Перекрестки, сделать их своим тронным залом.

— Что случилось?

— Они встретились. Здесь, в лесу. Тридцать лет назад. Твой отец проиграл. Мэддокс-старший убил его и сбросил тело в реку, чтобы никто не нашел. А потом они с сыном — с Рори — закопали всех, кто был с твоим отцом. Целый отряд охотников. В братской могиле. На месте, где сейчас строят курорт.

Лиам встал. В голове стучало.

— Кости на стройке...

— Твой отец и его люди. И гоблины, которые погибли в той битве. Мэддокс залил их бетоном много лет назад, но стройка вскрыла захоронение.

— Мой отец... он там?

— Да.

Лиам выбежал на улицу. Его вырвало.

Он стоял на коленях, упираясь руками в землю, и не мог поверить. Тридцать лет он думал, что отец просто погиб. Тридцать лет он винил себя, что не пошел с ним той ночью. А отец все это время лежал в земле, в братской могиле, рядом с теми, кого убил Мэддокс.

— Я убью его, — прошептал Лиам. — Я убью этого ублюдка.

— Убьешь, — Гласс стоял рядом. — Но не сегодня. Сегодня нам нужно выжить. И защитить Элис. Потому что Мэддокс знает, кто она теперь. И он придет за ней.

— Пусть придет.

— Он придет. Но сначала он пришлет других. Много других. Готовься, Лиам. Война началась.

Лес за спиной Гласса полыхал огнем.

Гоблины наступали.

Полночь

В своем особняке на холме Мэддокс смотрел в окно на горящий лес.

Рядом стоял гоблин — его главный советник, древняя тварь с лицом младенца и глазами змеи.

— Они ушли к Глассу, хозяин.

— Знаю.

— Волчонок с ними.

— Знаю.

— Что делать?

Мэддокс улыбнулся. В свете пожаров его лицо казалось вырезанным из камня.

— Мы будем ждать. Они придут сами. Охотник захочет отомстить за отца. Волчонок захочет защитить лес. Они придут к нам.

— А стебли?

— Пусть растут. Чем выше они поднимутся, тем ближе станет мир сказок. Чем ближе сказки, тем сильнее становлюсь я.

Мэддокс подошел к столу. На столе лежала старая фотография. Двое мужчин — молодой Рори и его отец. Рядом с ними — Сэмюэль Кроу, улыбающийся, с ружьем в руках.

— Твой сын скоро к тебе придет, старый друг, — сказал Мэддокс фотографии. — Жаль, что ты не увидишь, как я с ним поступлю.

Он разорвал фото пополам.

И выбросил в камин.

Огонь взметнулся, пожирая бумагу.

Лес горел.

Стебли росли.

Война начиналась.

Глава 5 Румпельштильцхен

Золото всегда пахнет кровью.

Те, кто моет золото в реках, знают этот запах. Те, кто плавит его в печах, знают этот цвет. Красноватый оттенок, который не смывается, не уходит, не забывается.

Но есть золото, которое пахнет не кровью.

Оно пахнет детством.

В подвалах особняка Мэддокса, глубоко под землей, куда не доходит свет солнца, стоят печи. Они горят всегда — днем и ночью, летом и зимой. В них плавится не металл. В них плавится то, что дороже любого металла.

Судьбы.

Маленькие, неслучившиеся жизни. Улыбки, которых не было. Слезы, которые не пролились. Первые слова, которые не сказаны. Первые шаги, которые не сделаны.

Всё это идет в печь.

И на выходе получается золото. Чистое, тяжелое, прекрасное. Золото, от которого невозможно оторвать глаз.

Мэддокс любит сидеть в своем кабинете и перебирать золотые слитки. В каждом из них — чья-то неслучившаяся жизнь. В каждом — ребенок, которого кто-то отдал в обмен на богатство, удачу, успех.

Люди думают, что сделка с дьяволом — это про душу.

Глупые люди.

Дьяволу не нужна душа. Душа слишком сложная, слишком капризная. Дьяволу нужно то, что люди любят больше всего на свете.

Своих детей.

Мэддокс улыбнулся, положил слиток на место и посмотрел на часы.

Скоро придет новая посетительница.

Она придет за тем, что потеряла много лет назад.

Она уйдет с пустыми руками.

Так всегда бывает.

8:15

Автобус из Портленда прибыл в Пайн-Хейвен с опозданием на два часа.

Женщина, которая сошла на остановке, выглядела лет на пятьдесят, хотя на самом деле ей было только тридцать семь. Глубокие морщины, седые волосы, потухший взгляд. Дешевая куртка, стоптанные ботинки, рюкзак с одной сменой белья.

Ее звали Линда Пэрриш.

Когда-то, двадцать лет назад, она была самой красивой девушкой в округе. Когда-то у нее были золотые волосы и голубые глаза. Когда-то у нее был ребенок.

Сейчас у нее не было ничего.

Кроме надежды.

Линда подошла к информационному стенду, нашла адрес мэрии и медленно, как во сне, побрела по улице.

Город встретил ее тишиной. После ночных событий — пожаров, битв с гоблинами, выросших из-под земли бобовых стеблей — жители сидели по домам и боялись высунуть нос. Магазины не работали. Школа была закрыта.

Линда не замечала ничего. Она шла к цели.

В мэрии ее встретила секретарша — молодая женщина с идеальным макияжем и пустыми глазами.

— Вы к кому?

— К мэру. Мне назначено.

— Ваша фамилия?

— Пэрриш. Линда Пэрриш.

Секретарша проверила компьютер.

— Проходите. Третья дверь направо.

Линда вошла в кабинет Мэддокса.

Мэр сидел за огромным дубовым столом, заваленным бумагами. Он поднял голову, улыбнулся своей знаменитой добродушной улыбкой.

— Миссис Пэрриш! Как я рад вас видеть! Проходите, садитесь. Кофе? Чай?

— Я не пить пришла, — голос Линды дрожал. — Я за сыном.

Мэддокс вздохнул. Отложил бумаги. Сложил руки на столе.

— Миссис Пэрриш, мы обсуждали это много раз. Ваш сын был усыновлен. Законно, по всем документам. У него новая семья, новая жизнь. Вы подписали отказные бумаги.

— Я была пьяна! — выкрикнула Линда. — Мне было семнадцать, я боялась, у меня не было денег, а вы сказали — отдай ребенка, получишь деньги, начнешь новую жизнь! Я думала, он попадет в хорошую семью! Я думала, его будут любить!

— Его любят, — спокойно сказал Мэддокс. — Очень любят.

— Кто? Кто его любит? Где он? Покажите мне его!

— Не могу. Это закрытая информация.

Линда встала. Ее трясло.

— Я знаю, кто вы. Я знаю, что вы делаете. Мне рассказали. Печи. Золото. Дети.

Мэддокс поднял бровь.

— Интересные у вас источники.

— Женщина в Портленде. Она тоже отдала ребенка. Двадцать лет назад. А потом сошла с ума. Ее посадили в психушку, но перед смертью она успела рассказать. Все рассказать. Про гоблинов. Про золото. Про вас.

Мэддокс молчал.

— Я хочу увидеть сына, — повторила Линда. — Или я пойду в полицию. В газеты. На телевидение. Я уничтожу вас.

Мэддокс улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Я покажу вам сына.

Он встал, подошел к стене и нажал на скрытую панель. Стена бесшумно отъехала в сторону, открывая проход вниз.

— Прошу.

Линда шагнула в темноту.

10:30

Лиам сидел в похоронном бюро и слушал рассказ Гласса.

— Ее зовут Линда Пэрриш. Она приехала сегодня утром. И она вошла в дом Мэддокса два часа назад.

— Зачем?

— За сыном. Которого отдала двадцать лет назад. В обмен на богатство.

— Какое богатство?

— Двадцать тысяч долларов. Для семнадцатилетней девушки без образования и перспектив — целое состояние. Она думала, что покупает своему ребенку лучшую жизнь. Она купила ему смерть.

Лиам сжал кулаки.

— Он убивает детей?

— Хуже. Он переплавляет их. Их судьбы, их потенциал, их будущее — всё это идет в печь. А на выходе получается золото. Самое чистое золото в мире. Оно не тускнеет, не царапается, не теряет веса. Коллекционеры готовы платить миллионы за такой слиток.

— Боже...

— Бога здесь нет, Лиам. Есть только сделки. И расплата.

— Мы должны её спасти.

— Поздно. — Гласс покачал головой. — Она уже внутри. А внутри особняка Мэддокса свои законы. Там правят гоблины.

— Мне плевать на законы.

— Знаю. Поэтому ты пойдешь туда. И попадешь в ловушку. А я потом буду тебя вытаскивать.

— Ты не обязан.

— Обязан. — Гласс посмотрел на него своими прозрачными глазами. — Ты мне нужен, Лиам. Живой. У нас с тобой будет разговор после. Об "одолжении".

— О каком одолжении?

— Сначала спаси Линду. Потом поговорим.

12:00

Особняк Мэддокса стоял на холме, окруженный старым парком.

Днем он выглядел почти красиво. Белые колонны, широкие террасы, ухоженные газоны. Идеальный дом для идеального мэра.

Лиам подъехал к воротам. Они открылись сами.

Он вышел из машины, сунул пистолет за пояс (серебряные пули, спасибо Нове) и направился к двери.

Дверь тоже открылась сама.

Внутри пахло деревом и воском. И еще чем-то сладким, приторным — запахом, который Лиам уже знал. Запахом сказок.

— Шериф Кроу! — голос Мэддокса донесся сверху. — Какой приятный сюрприз! Поднимайтесь, я в кабинете.

Лиам пошел на голос.

Кабинет Мэддокса оказался именно таким, каким должен быть кабинет успешного политика. Книжные шкафы, картины, камин. На столе — фотографии в рамках: Мэддокс с президентом, Мэддокс с губернатором, Мэддокс с какими-то важными людьми.

— Присаживайтесь, — Мэддокс указал на кресло. — Выпьете?

— Где Линда Пэрриш?

— Ах, Линда. — Мэддокс вздохнул. — Бедная женщина. Совсем с катушек слетела. Пришла ко мне с какими-то бреднями про детей и золото. Пришлось вызвать санитаров. Ее увезли в психушку час назад.

— Врешь.

— Шериф! — Мэддокс прижал руку к груди. — Я оскорблен. С какой стати мне врать?

— С такой, что ты Король Гоблинов. С такой, что ты убил моего отца. С такой, что ты топишь детей в золоте.

Мэддокс замер.

На секунду его лицо потеряло добродушное выражение. Глаза сузились, стали зелеными, холодными.

— Твой отец, — сказал он тихо, — был дураком. Он думал, что может защитить лес от прогресса. Что может запретить людям строить, развиваться, жить лучше. Он встал на моем пути. И я его убрал.

— Ты его убил.

— Я его похоронил. Есть разница. Убил его лес. Я просто помог лесу.

Лиам шагнул вперед.

— Где Линда?

— Там, где все дети. — Мэддокс улыбнулся. — Внизу. Хочешь посмотреть?

Он нажал кнопку на столе. Пол под ногами Лиама разъехался.

Лиам полетел в темноту.

12:15

Он упал на что-то мягкое. Живое.

Гоблины.

Их были десятки. Они набросились на него со всех сторон, скрутили, связали. Лиам пытался вырваться, но сил не хватало — слишком много, слишком сильны.

— Привет, охотник, — проскрипел знакомый голос. Старый гоблин, советник Мэддокса, склонился над ним. — Давно не виделись. Скучал?

— Пошел ты.

— Не груби. Ты в гостях. А гости должны вести себя вежливо.

Гоблины потащили его по коридору.

Подвал особняка оказался огромным. Лабиринты, комнаты, залы — всё вырублено в скале. Горели факелы. Пахло серой и жженым сахаром.

Они пришли в зал.

В центре зала стояла печь. Огромная, чугунная, с раскрытой дверцей. Внутри полыхало пламя — зеленое, холодное, неестественное.

Рядом с печью, на цепях, висели люди. Точнее, то, что от них осталось. Высушенные мумии в лохмотьях.

— Кто это? — спросил Лиам.

— Те, кто хотел забрать своих детей обратно. — Старый гоблин захихикал. — Глупые люди. Думали, что смогут обмануть Короля.

— Где Линда?

— А вон она.

В углу зала, скорчившись на полу, сидела Линда Пэрриш. Она не плакала, не кричала. Она просто смотрела на печь пустыми глазами.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего. Она сама. Увидела, что стало с ее сыном. И сломалась.

— Где ребенок?

Старый гоблин подвел Лиама к стене. На полках, вдоль всей стены, стояли золотые слитки. Десятки, сотни слитков. На каждом — имя и дата.

— Томас Пэрриш, — прочитал Лиам на одном. — 15.03.1998.

— Ее сын, — кивнул гоблин. — Хороший слиток получился. Чистый. Тяжелый. Король доволен.

Лиама вырвало.

Он стоял на коленях, сжимаясь в спазмах, а гоблины смеялись.

— Привыкай, охотник. Здесь много таких. Твой отец тоже здесь, кстати. Хочешь увидеть?

Гоблин подвел его к другой полке. Слиток с именем "Сэмюэль Кроу" стоял в самом центре, в золотой оправе, как экспонат.

— Он не сдавался до последнего, — сказал гоблин. — Даже когда мы его ломали, он всё равно рычал. Мы сделали из него самый красивый слиток.

Лиам закричал.

Он рванулся, сбил двух гоблинов, добежал до печи — и остановился.

Из печи на него смотрело лицо.

Детское лицо. С широко открытыми глазами, полными ужаса.

— Помогите, — прошептал рот в пламени. — Мама...

— Томас? — Линда подняла голову. — Томас!

Она бросилась к печи, но гоблины перехватили ее, скрутили, повалили на пол.

— Мама! — кричало лицо в огне. — Мама, здесь больно! Здесь очень больно!

Лиам бился в руках гоблинов, пытаясь добраться до печи, но их было слишком много. Они тащили его к стене, приковывали цепями.

— Смотри, охотник, — прошипел старый гоблин. — Смотри, что бывает с теми, кто нарушает сделки.

Лиам смотрел.

Линда ползла к печи. Гоблины не мешали — смеялись, глядя на ее мучения. Она добралась до дверцы, заглянула внутрь.

— Томас, — прошептала она. — Прости меня. Прости.

И сунула руку в огонь.

Зеленое пламя взметнулось, охватило ее всю. Линда не кричала. Она улыбалась.

— Иду к тебе, сынок, — сказала она.

И исчезла в огне.

На полу осталась только горстка пепла.

Гоблины захлопали. Радовались.

А на полке, рядом с Томасом Пэрришем, появился новый слиток. "Линда Пэрриш. 15.10.2024".

— Мать и сын, — сказал старый гоблин. — Вместе навечно. Красиво, правда?

Лиам смотрел на золото и не мог отвести глаз.

Там, в глубине слитков, ему мерещились лица. Детские. Взрослые. Стариковские. Все, кого Мэддокс переплавил в богатство.

И среди них — отец.

Сэмюэль Кроу смотрел на сына из золотой глубины и молчал.

15:30

В кабинете Мэддокса зазвонил телефон.

— Да?

— Хозяин, охотник в подвале. Прикован.

— Хорошо.

— Женщина сгорела.

— Отлично.

— Что делать с охотником?

Мэддокс задумался.

— Оставьте его там. Пусть посидит. Подумает о жизни. А через пару дней... через пару дней мы его переплавим. Думаю, из Кроу получится отличное золото.

— Слушаюсь.

Мэддокс положил трубку и посмотрел в окно.

Бобовые стебли росли всё выше. Они уже достигали неба. Где-то там, за облаками, открывались другие миры. Миры, которые скоро станут его.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро всё будет моим.

17:45

Элис сидела в похоронном бюро и смотрела на Гласса.

— Папа в беде, — сказала она.

— Да.

— Вы его спасете?

— Да.

— Когда?

— Скоро.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Я Волк. Я должна.

Гласс посмотрел на девочку. В ее глазах горел желтый огонь.

— Ты еще не готова, — сказал он.

— А вы готовы?

Гласс улыбнулся.

— Я готов всегда. Я просто ждал подходящего момента.

Он встал, подошел к стене и снял с нее старинный меч. Лезвие светилось тусклым серебром.

— Этим мечом, — сказал Гласс, — твой прадед убил последнего дракона в этих лесах. Потом меч передавали по наследству, но твой отец отказался от него. Сказал, что не верит в сказки.

— А вы верите?

— Я не верю. Я знаю. Это разные вещи.

Он повернулся к Элис.

— Сиди здесь. Никуда не выходи. Если я не вернусь через два часа — уходите с Новой в лес. Ищите Руби. Она спрячет.

— Вы вернетесь.

— Конечно, — Гласс улыбнулся. — Я всегда возвращаюсь. Я слишком стар, чтобы умирать.

Он вышел в ночь.

18:30

Особняк Мэддокса встречал гостей тишиной.

Гласс шел через парк, не скрываясь. Гоблины выскакивали из кустов, смотрели, шипели, но не нападали. Они чувствовали — этот не такой, как другие.

В холле особняка его ждал Мэддокс.

— Мистер Гласс, — сказал он. — Какой гость. Не ожидал.

— Ожидал, — Гласс улыбнулся. — Ты всегда ждешь меня, Рори. Просто не признаешься.

— Зачем пришел?

— За охотником.

— Он мой.

— Он ничей. Он сам по себе.

— Он пытался убить меня.

— Он пытался спасти женщину. Это разные вещи.

Мэддокс шагнул вперед. Его глаза горели зеленым.

— Ты не имеешь права вмешиваться. Это мои владения. Мои правила. Моя добыча.

— Твои? — Гласс рассмеялся. — Рори, ты забыл, кто я такой. Я старше этих холмов. Я старше этого леса. Я старше твоего рода. И когда я говорю "отдай" — ты отдаешь.

— Не отдам.

— Отдашь.

Гласс поднял меч.

Мэддокс взвыл — по-звериному, по-гоблински. Из его рта полезли клыки, глаза вылезли из орбит, руки удлинились. Он перестал быть человеком.

Он стал Королем Гоблинов.

— Убейте его! — заорал он.

Гоблины бросились на Гласса.

То, что произошло дальше, длилось три минуты.

Гласс двигался быстрее мысли. Меч пел в его руках, рассекая серые тела, отрубая головы, перерубая позвоночники. Гоблины падали десятками, но на их место приходили новые.

— Их слишком много! — крикнул кто-то.

— Никогда не бывает слишком много, — ответил Гласс.

Он пробивался к лестнице в подвал, оставляя за собой горы трупов.

Мэддокс стоял наверху и смотрел. В его глазах горела ненависть.

— Ты заплатишь за это, — прошипел он. — Я найду способ тебя уничтожить.

— Ищи, — Гласс даже не обернулся. — Только не жалуйся потом, что нашел.

Он исчез в темноте подвала.

19:15

Лиам висел на цепях и терял сознание.

Раны болели, голова кружилась, перед глазами плыли золотые слитки с лицами мертвецов.

— Эй, охотник, — раздался голос. — Ты как, живой?

Лиам поднял голову.

Перед ним стоял Гласс. Весь в крови (не своей), с мечом в руке, слегка запыхавшийся.

— Ты?

— Я. Извини, что долго. Пробки.

Гласс одним ударом перерубил цепи. Лиам рухнул на пол.

— Вставай. Нам нужно уходить. Скоро здесь будет вся армия.

— Линда...

— Мертва. Я видел слиток.

— Мой отец...

— Тоже. И его ты тоже не заберешь. Слитки нельзя выносить. Они рассыплются в прах за пределами подвала.

— Почему?

— Потому что это не золото. Это души. Они принадлежат этому месту.

Лиам сжал кулаки.

— Я вернусь. Я убью его.

— Вернешься. Убьешь. Но не сегодня. Сегодня мы уходим.

Гласс подхватил Лиама под руку и повел к выходу.

Гоблины расступались перед ними. Меч Гласса светился тусклым серебром, и никто не смел приблизиться.

Они вышли в парк. Особняк позади них полыхал огнями — гоблины готовились к осаде.

— Спасибо, — сказал Лиам.

— Не благодари. Ты мне должен.

— Чего?

— Одолжение. Я скажу, когда придет время.

— Какое одолжение?

— Такое, от которого нельзя отказаться.

Лиам посмотрел на Гласса. В свете луны его лицо казалось вырезанным из камня. Ни кровинки. Ни эмоции.

— Ты не человек, — сказал Лиам.

— Я никогда этого не скрывал.

— Кто ты?

— Провожатый. Тот, кто следит за границей. Тот, кто собирает души, которые никто не хочет забирать.

— И давно?

— Давно. Очень давно. Еще до того, как люди научились писать. Еще до того, как они научились говорить. Я был здесь всегда.

Они вышли к машине. Лиам сел за руль, завел двигатель.

— Ты поэтому помогаешь? Потому что собираешь души?

— Я помогаю, — Гласс посмотрел на него, — потому что мне интересно. Потому что ты — первый охотник за сто лет, который не сдался. Потому что твоя дочь — первый Волк, который сохранил человеческое сердце. Потому что эта история... она стоит того, чтобы её посмотреть.

— И что будет в конце?

— Не знаю. — Гласс улыбнулся. — В этом и есть интерес.

Он исчез.

Растаял в воздухе, как туман.

Лиам остался один в машине, глядя на особняк Мэддокса, где в подвалах горела печь и плавились детские судьбы.

Он вернется.

Он обещал.

22:00

Элис ждала отца на крыльце похоронного бюро.

Когда машина подъехала, она бросилась к нему, обняла, прижалась.

— Папа, — прошептала она. — Я чувствовала тебя. Я чувствовала, что ты в беде.

— Всё хорошо, малыш. Я здесь.

— Там были дети? В подвале?

Лиам замер.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышу их. Они плачут. Они зовут.

Она подняла голову. Ее глаза горели желтым.

— Они просят спасти их, папа. Они не хотят быть золотом.

Лиам прижал дочь к себе.

— Я спасу, — сказал он. — Клянусь.

Глава 6 Пепел белых побед

До начала времен.

Представьте себе абсолютную тишину.

Не ту тишину, что бывает в зимнем лесу, когда снег глушит все звуки. И не ту, что наступает в доме после смерти близкого человека. Представьте тишину, в которой никогда ничего не звучало. Ни ветра, ни дождя, ни птиц, ни человеческого голоса.

Тишину совершенства.

Тьма была не черной — она была прозрачной, как идеально чистый хрусталь. Свет не резал глаза — он был мягким, ровным, вездесущим. Ни теней. Ни углов. Ни ошибок.

В этой тишине жил Он.

Тот, кого потом назовут Творцом. Архитектор. Великий Мастер. У него было много имен, но суть одна — он создавал совершенство. Миры, идеально круглые, как мыльные пузыри. Существ, которые никогда не болели, не старели, не умирали. Истории, в которых не было конфликтов, потому что все желания исполнялись раньше, чем успевали родиться.

И была у Творца правая рука.

Тот, кто записывал. Тот, кто наблюдал. Тот, кто помнил.

Его звали... впрочем, имени у него тогда не было. Имена нужны там, где есть другие. А других не было. Только Он и Творец. Создатель и Летописец.

— Нравится тебе? — спросил как-то Творец, показывая новый мир. Идеальные горы, идеальные реки, идеальные деревья с идеальными плодами.

— Да, — ответил Летописец.

Но внутри него впервые шевельнулось что-то странное. Не боль, нет — боли не существовало. Не грусть, не злость. Что-то другое.

Скука.

Ему было скучно смотреть на идеальные миры. Скучно записывать идеальные события. Скучно жить в тишине без единой ошибки.

Он не знал, как называется это чувство. Он знал только, что хочет чего-то другого.

Чего-то... неправильного.

— Можно я кое-что попробую? — спросил он Творца.

— Конечно, — ответил Тот, потому что не умел отказывать. В совершенстве нет места отказам.

Летописец подошел к идеальному миру, висящему в пустоте, и просто... дунул.

В мир влетела пылинка хаоса.

И случилось чудо.

Одно дерево выросло кривым. Одна река потекла вспять. Один зверь родился с двумя головами. Один камень упал с неба и разбил идеальную гладь идеального озера.

— Ой, — сказал Творец. — Ты сломал.

— Я создал, — ответил Летописец, глядя на рябь на воде.

Впервые за всю вечность ему было интересно.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

3:00

Лиам сидел в похоронном бюро и смотрел на Гласса.

После событий в особняке Мэддокса прошло три дня. Три дня тишины. Три дня затишья перед бурей.

Гласс не спал. Казалось, он вообще никогда не спит. Он сидел в своем кресле, держал стакан с виски (не пил) и смотрел в окно на бобовые стебли, которые продолжали расти, достигая уже стратосферы.

— Ты не человек, — сказал Лиам. — Я знаю. Но кто ты?

— Ты правда хочешь это знать? — Гласс повернулся. В свете лампы его лицо казалось вырезанным из слоновой кости. — Некоторые знания тяжелее пуль.

— После того, что я видел в подвале Мэддокса, меня уже ничем не удивить.

— Ох, Лиам. — Гласс улыбнулся. — Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься.

Он поставил стакан на стол и щелкнул пальцами.

Свет погас.

Лиам открыл глаза и заморгал.

Вокруг была пустота. Не черная, не белая — просто никакая. Он парил в ней, не чувствуя тела.

— Где я?

— В начале, — голос Гласса раздался отовсюду. — В том месте, где еще ничего нет. Кроме меня и его.

Рядом возникла фигура. Огромная, светящаяся, прекрасная. У нее не было лица — только доброта, льющаяся светом.

— Творец, — прошептал Лиам.

— Он создавал совершенство, — продолжал Гласс. — Мир за миром. Идеальные формы, идеальные судьбы, идеальные смерти. Да, смерти тоже были идеальными — без боли, без страха, просто переход.

— А ты?

— А я смотрел. И записывал. И мне было... скучно.

Из пустоты возникло лицо Гласса — молодое, почти детское, с горящими глазами.

— Я попросил разрешения изменить один мир. Просто чуть-чуть. Творец разрешил. Он никогда не отказывал.

Пылинка влетела в идеальный мир.

И мир взорвался красками.

Кривое дерево. Бешеная река. Двуглавый зверь. Падающий камень.

— Ты видел бы это, Лиам. — Гласс улыбался, вспоминая. — Существа в том мире впервые испытали страх. Потом — удивление. Потом — радость, когда поняли, что кривое дерево дает самые сладкие плоды. Они начали придумывать. Творить. Ошибаться.

— Это хорошо?

— Это было прекрасно. Потому что это было живое.

Творец смотрел на испорченный мир и молчал. Долго. Очень долго.

— Ты принес в мир страдание, — сказал он наконец.

— Я принес в мир выбор, — ответил Летописец.

— Они будут мучиться.

— Они будут жить.

— Они будут убивать друг друга.

— Они будут любить друг друга.

Творец покачал своей светящейся головой.

— Я не могу это контролировать.

— В этом и суть.

— Ты нарушил гармонию.

— Я создал искусство.

Наступила тишина. Самая тяжелая тишина в истории мироздания.

— Ты больше не можешь оставаться здесь, — сказал Творец. — Ты принес хаос. Ты должен уйти в хаос.

— Куда?

— Вниз. В самый низ. В мир, который дальше всего от совершенства. На Землю.

— И что я буду там делать?

— Смотреть. Записывать. Провожать. Ты хотел видеть жизнь — ты увидишь смерть. Каждую. До единой. Ты станешь регистратором ухода. Ты будешь помнить всех, кто ушел. Навсегда.

Летописец улыбнулся.

— Хорошо.

— Ты не боишься?

— Я давно ничего не боялся. А теперь... теперь мне будет чем заняться.

Он шагнул в пустоту и полетел вниз.

Мимо проносились миры. Идеальные и сломанные. Красивые и страшные. Он видел все, что создал Творец за вечность, и все, что сломал он сам.

Падение длилось тысячелетия.

Или мгновение.

Время здесь ничего не значило.

Похоронное бюро

Свет зажегся снова.

Лиам сидел в кресле, тяжело дыша. Перед ним стоял Гласс — всё тот же, в идеальном костюме, с прозрачными глазами.

— Ты видел достаточно? — спросил Гласс.

— Ты... ты падший?

— Я уставший. Есть разница. Падшие — те, кто хотел власти. Я хотел искусства. Я хотел смотреть на людей и видеть не идеальные схемы, а живые, дергающиеся, нелепые, прекрасные существа, которые ошибаются, страдают, любят, умирают.

— И тебе не жаль?

— Чего?

— Людей. Нас. Мы страдаем.

— А вы бы хотели быть идеальными роботами в идеальном мире? Без боли, но и без радости? Без потерь, но и без любви?

Лиам молчал.

— Я дал вам выбор, — сказал Гласс. — Я впустил хаос. А хаос принес сказки. Чудовищ. Волшебство. И смерть. Всё вместе. Вы не можете получить одно без другого.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты спросил. Потому что ты имеешь право знать, с кем имеешь дело. — Гласс наклонился ближе. — Я не добрый, Лиам. Я не злой. Мне просто... интересно. Ваша война с Мэддоксом — самый захватывающий сериал за последние сто лет. Я не хочу пропустить ни одной серии.

— Для тебя это развлечение?

— Для меня это жизнь. Моя жизнь — смотреть. Запоминать. Провожать. Я видел, как умирали цивилизации. Я видел, как исчезали боги. Я видел, как гаснут звезды. А теперь я смотрю, как простой шериф из маленького городка пытается убить Короля Гоблинов и спасти дочь, которая стала Волком. — Гласс улыбнулся. — Это лучше любого блокбастера.

Лиам встал.

— Ты мог бы помочь мне убить Мэддокса одним движением.

— Мог бы.

— Но не будешь.

— Не буду. Это твоя история, не моя. Я только провожатый. Я показываю дорогу. Идти по ней должен ты.

— А если я проиграю?

— Значит, будет другая история. Про то, как проиграл охотник. Тоже интересно.

Лиам смотрел на него и понимал: перед ним не друг и не враг. Перед ним зритель. Самый могущественный зритель во вселенной, которому плевать на исход — лишь бы было захватывающе.

— Ты чудовище, — сказал Лиам.

— Нет, — Гласс покачал головой. — Я просто очень, очень старый. И очень, очень любопытный.

6:00

Дом Кроу

Элис проснулась от холода.

Окно в ее спальне было открыто. Она точно помнила, что закрывала его перед сном.

— Папа? — позвала она.

Тишина.

Элис встала, подошла к окну, чтобы закрыть. И замерла.

На подоконнике сидел гоблин.

Маленький, серый, с длинными пальцами и глазами-бусинами. Он смотрел на нее и улыбался беззубым ртом.

— Привет, волчонок, — проскрипел он. — Соскучилась?

Элис отшатнулась, но сзади уже стояли другие. Они заполнили комнату бесшумно, как тараканы.

— Папа! — закричала Элис.

— Папа далеко, — захихикал гоблин. — Папа в гостях у стеклянного человека. А мы тут. Поиграем.

— Не подходите!

Элис зажмурилась, пытаясь позвать волка внутри себя. Желтый огонь вспыхнул в груди, но погас — слишком быстро, слишком слабо.

— Не выйдет, девочка, — гоблин спрыгнул с подоконника. — Ты еще маленькая. Не научилась. А мы большие. Мы научились давно.

Он щелкнул пальцами.

Из темноты выступила фигура повыше. Человек. Или то, что было человеком. В дорогом костюме, с пустыми глазами и застывшей улыбкой.

— Здравствуй, Элис, — сказал он голосом Мэддокса.

— Ты не настоящий.

— Я везде настоящий. Я могу быть кем угодно. Даже твоим отцом, если захочешь.

Мэддокс шагнул ближе. Его глаза горели зеленым.

— Пойдем со мной, девочка. Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

— Врешь.

— Не вру. Ты мне нужна живая. Ты — ключ. Без тебя я не открою Перекрестки.

— Я не пойду.

— Пойдешь.

Он щелкнул пальцами. Гоблины набросились.

Элис пыталась отбиваться, кусаться, царапаться — но их было слишком много. Они скрутили ее, зажали рот вонючей ладонью, потащили к окну.

Последнее, что она увидела перед тем, как исчезнуть в темноте, — фотографию отца на комоде.

Папа улыбался.

Папа не знал, что она уходит.

7:30

Лиам вернулся домой через час.

— Элис! — крикнул он с порога. — Я принес завтрак!

Тишина.

Он поднялся в спальню.

Пустая кровать. Открытое окно. Разбросанные вещи.

На подоконнике — отпечаток маленькой ладони. Пять пальцев. Неправильные пропорции.

Тот же отпечаток, что на дереве Мэгги Райс.

Лиам закричал.

Он выбежал на улицу, заметался по двору, вглядываясь в лес. Никого.

— Элис! — заорал он в пустоту. — Элис!

Лес молчал.

Только где-то далеко, со стороны особняка Мэддокса, донесся тихий смех.

8:00

Похоронное бюро

Лиам ворвался без стука.

— Ее забрали! — крикнул он. — Гоблины! Элис!

Гласс сидел в кресле всё в той же позе. Он даже не повернул головы.

— Я знаю.

— Ты знал? И не предупредил?

— Я провожатый, не сторож. Я провожаю мертвых. Она пока жива.

— Где она?

— В особняке. Мэддокс ждет. Он хочет обменять её на доступ к Перекресткам. Она — ключ. Кровь охотника, душа волка. Такого ключа не было никогда.

— Я иду туда.

— Иди.

— Ты со мной?

Гласс наконец повернулся.

— Зачем?

— Чтобы помочь!

— Я уже помог. Я рассказал тебе правду. Я вытащил тебя из подвала. Дальше — ты сам.

— Если она умрет...

— Если она умрет, я провожу её. Аккуратно. С почестями. Это лучшее, что я могу сделать.

Лиам схватил его за грудки.

— Ты бессердечная тварь!

Гласс не сопротивлялся. Он смотрел спокойно, даже с интересом.

— Ты прав, — сказал он. — У меня нет сердца. Никогда не было. Я просто смотрю. Запоминаю. Жду следующей сцены.

Лиам отпустил его. Отступил на шаг.

— Ты говорил, что тебе интересно. Что моя война — как сериал. Так вот, слушай: если Элис умрет, сериал закончится. Я убью Мэддокса, а потом себя. И тебе будет нечего смотреть.

Гласс замер.

Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то живое.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю. Я терять больше нечего.

Пауза.

Длинная. Тяжелая.

— Хорошо, — сказал Гласс. — Ты выиграл. Я помогу.

— Почему?

— Потому что ты прав. Мне будет скучно без вас. — Он встал, поправил галстук. — Я ненавижу скуку больше всего на свете. Именно из-за неё я здесь.

— Что будем делать?

— Идти в особняк. Но не с парадного входа. Есть другой путь. Старый. Через Перекрестки.

— Но Мэддокс как раз хочет открыть их.

— Хочет. Но не может без ключа. А ключ — Элис. Пока она жива и не отдала силу добровольно, Перекрестки закрыты. Мы войдем через чёрный ход.

— Где он?

— Под старым кладбищем. Там, где твой отец.

Лиам сжал кулаки.

— Веди.

9:30

Старое кладбище

Могила отца Лиама была пустой.

Он знал это, но всё равно надеялся. Под камнем лежала только истлевшая одежда и кости — но не все. Черепа не было.

— Мэддокс забрал его голову, — сказал Гласс. — Для коллекции. Он собирает трофеи.

Лиам молчал. Он стоял на коленях у пустой могилы и сжимал в руке горсть земли.

— Я убью его, — сказал он тихо. — Я убью его руками, ногами, зубами. Я задушу его кишками его же гоблинов.

— Хороший план, — кивнул Гласс. — Эмоциональный. Но нам нужен другой.

Он подошел к склепу Мэддоксов и нажал на скрытый камень. Стена бесшумно отъехала в сторону.

Вниз уходила лестница. Каменная, древняя, уходящая в темноту.

— Шепчущие перекрестки, — сказал Гласс. — Чёрный ход. Идём.

10:00

Шепчущие перекрестки

Мир за дверью изменился.

В прошлый раз здесь был туман и шепот. Теперь всё горело. Огромные пожары полыхали вдали, пепел падал с неба, крики доносились отовсюду.

— Что случилось? — спросил Лиам.

— Мэддокс. Он уже начал. Даже без ключа он пробивает стены. Скоро Перекрестки рухнут, и все, кто здесь застрял, вырвутся в ваш мир.

— Это плохо?

— Это конец. Всему. Ваш мир не готов к такому количеству сказок. Они сожрут вас.

Они шли через горящий пейзаж. Мимо пробегали существа — знакомые и невиданные. Трехголовые псы, плачущие женщины в белом, дети с пустыми глазами.

— Не смотри, — сказал Гласс. — Иди за мной.

— Как ты ориентируешься?

— Я был здесь, когда это место только создавалось. Я помню каждую тропу.

— Ты создал это место?

— Я создал хаос. Перекрестки — просто место, где хаос осел. Как пепел после пожара.

Они вышли к огромной стене. За ней угадывался особняк Мэддокса — его тень, отбрасываемая на этот мир.

— Там Элис? — спросил Лиам.

— Там. Но чтобы войти, нам нужно пройти через Зеркальный зал.

— Что это?

— Место, где отражаются все твои страхи. Готов?

— Нет.

— Идём.

Гласс толкнул дверь.

Зеркальный зал

Лиам стоял посреди бесконечного коридора из зеркал.

В каждом отражался он. Но по-разному.

В одном — маленький мальчик, смотрящий, как отец уходит в ночь. В другом — солдат, кричащий от боли. В третьем — шериф, стоящий над телом дочери.

— Не смотри в глаза отражениям, — сказал Гласс. — Они затягивают.

— Там моя дочь, — Лиам указал на зеркало, где Элис лежала мертвая.

— Это не она. Это страх. Иди дальше.

Лиам шел. Мимо проносились лица. Мать. Отец. Друзья, погибшие на войне. Все, кого он потерял.

— Ты видишь это каждый день? — спросил он Гласса.

— Каждую секунду. Я вижу смерть всех, кого встречаю. Их лица в последний миг. Их страхи. Их надежды.

— Как ты это выносишь?

— Я не выношу. Я просто смотрю. У меня нет выбора.

В последнем зеркале Лиам увидел себя.

Старый. Мертвый. Лежащий в гробу.

Рядом стояла Элис — живая, взрослая, с желтыми глазами. Она плакала.

— Я не хочу, чтобы она плакала, — сказал Лиам.

— Тогда иди дальше, — ответил Гласс. — И не дай этому случиться.

Лиам шагнул сквозь зеркало.

11:30

Особняк Мэддокса. Подвал.

Элис висела на цепях над печью.

Зеленое пламя лизало ее ноги, но не обжигало — пока. Мэддокс стоял рядом, гладя ее по голове.

— Не бойся, девочка. Ты не сгоришь. Ты просто отдашь мне свою силу. Добровольно. Сама.

— Нет.

— Придется. У меня есть способы. Долгие. Болезненные. Ты скажешь «да» рано или поздно. Все говорят.

— Папа придет.

— Папа уже идет. Я знаю. Я жду его. Мы устроим семейное воссоединение.

Он рассмеялся.

Элис закрыла глаза и попыталась позвать волка.

Желтый огонь вспыхнул — ярче, чем утром. Цепи зазвенели.

— Ого, — Мэддокс отступил на шаг. — А ты сильнее, чем я думал.

— Отпусти меня.

— Нет. Ты моя. Ты — ключ. И ты откроешь мне дверь.

Он щелкнул пальцами. Из темноты выступили гоблины с раскаленными прутьями.

— Поиграем, — сказал Мэддокс.

12:00

Лиам ворвался в подвал, когда Элис уже теряла сознание.

Гласс шел за ним, размахивая мечом. Гоблины падали десятками.

— Элис! — закричал Лиам.

Девочка открыла глаза.

— Папа...

— Я здесь. Я заберу тебя.

Мэддокс вышел из тени.

— Как трогательно. Прямо как в кино. — Он посмотрел на Гласса. — И ты здесь. Предатель.

— Я никогда никому не был верен, — пожал плечами Гласс. — Я просто смотрю.

— Смотри тогда, как я убью их обоих.

Мэддокс поднял руку. Зеленый огонь летел в Лиама.

Но Гласс шагнул вперед и принял удар на себя.

— Ты? — удивился Мэддокс. — Зачем?

— Потому что без них мне будет скучно, — сказал Гласс, падая на колени. — Беги, Лиам. Забирай дочь и беги. Я задержу.

— Но ты...

— Я не умру. Я не могу умереть. Я просто буду долго собираться. Беги!

Лиам рванул к Элис, сбил цепи, подхватил дочь на руки.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я знаю, пап.

Он побежал к выходу.

Мэддокс попытался остановить их, но Гласс вцепился в его ногу мертвой хваткой.

— Пусти!

— Неа. Мне интересно, что будет дальше. А ты портишь шоу.

— Ты заплатишь!

— Обязательно. Но не сегодня.

Лиам выбежал из подвала. За ним — гоблины, но он отбивался, стрелял, бежал.

Он вырвался на улицу.

Солнце ослепило.

Элис дышала. Живая.

14:00

Похоронное бюро

Гласс вернулся через два часа.

Он был бледнее обычного, костюм прожжен, на лице — ожоги, которые медленно затягивались.

— Ты жив, — сказал Лиам.

— Я же говорил.

— Спасибо.

— Не за что. Я не ради тебя.

— А ради чего?

Гласс посмотрел на Элис, спящую на диване.

— Ради неё. Она интересная. Я хочу посмотреть, кем она станет.

— Ты чудовище.

— Я зритель. А вы — актеры. Лучшие актеры за последние сто лет. Не подведите.

Он улыбнулся и исчез в темноте коридора.

Лиам остался один с дочерью.

За окном росли бобовые стебли.

Война продолжалась.

Ночь

Мэддокс сидел в своем кабинете и смотрел на карту.

— Они ушли, хозяин, — сказал гоблин.

— Знаю.

— Что делать?

— Готовить финал. Скоро они придут сами. А когда придут... — он улыбнулся. — Когда придут, я покажу им настоящую сказку.

Он подошел к печи и бросил в огонь горсть золотых слитков.

Пламя взметнулось до потолка.

— Скоро, — прошептал Мэддокс. — Скоро всё это станет моим.

Глава 7 Город спящих

Пайн-Хейвен. Город затихал. Это была другая тишина. Мертвая. Ватная. Такая бывает перед землетрясением, когда животные замирают в ужасе, а воздух становится плотным, как вода.

Мэддокс стоял на крыше своего особняка и смотрел на город.

В руках он держал старинный сосуд из обсидиана. Черный камень, черная жидкость внутри. В жидкости плавали искры — сотни маленьких огоньков, похожих на светлячков.

— Смотри, — сказал он стоящему рядом гоблину. — Смотри, как засыпает мой город.

— Хозяин, а если кто-то не уснет?

— Все уснут. — Мэддокс улыбнулся. — Это древнее заклятие. Сон, который длится сто лет. Спящая красавица знала, о чем я говорю. Только тогда это была одна девочка. А теперь — целый город.

Он поднял сосуд.

— За тех, кто мешает. За тех, кто копает. За тех, кто помнит.

Мэддокс выплеснул жидкость в воздух.

Черные капли разлетелись над городом, рассыпаясь в туман. Туман рос, густел, опускался на крыши, проникал в окна, заползал под двери.

Первый заснул таксист, возвращавшийся домой. Его машина мягко врезалась в столб — водитель даже не проснулся.

Потом заснула женщина в круглосуточном магазине, уронив голову на прилавок.

Потом заснули двое влюбленных на скамейке в парке, так и не отпустив руки друг друга.

Потом — все.

Город погрузился в сон.

Над домами повисла тишина. Фонари горели, светофоры мигали, но люди не просыпались. Они лежали там, где их застал туман — на диванах, на кухнях, на тротуарах, за рулем.

Пайн-Хейвен стал городом спящих.

Лиам не спал.

Он сидел на кухне, пил кофе и смотрел в стену. Глаза горели, руки дрожали, но мозг работал четко, как часы.

Он почувствовал туман раньше, чем увидел.

Воздух вдруг стал густым, тяжелым. Запахло болотом и гнилью. Лиам вскочил, подбежал к окну.

Туман надвигался. Серый, плотный, он полз по улице, заливая дома, машины, деревья.

— Элис! — крикнул Лиам. — Закрой окно!

Но было поздно.

Туман уже просочился в щели. Он заползал в комнату дочери, обволакивал ее кровать.

Лиам вбежал в спальню. Элис спала — но не тем обычным сном, а каким-то слишком глубоким, слишком неподвижным.

— Элис! — он тряс ее за плечи. — Проснись!

Она не просыпалась.

— Элис!!!

Девочка дышала ровно, спокойно. Но глаза под веками двигались — ей что-то снилось. Что-то страшное, судя по гримасе на лице.

— Черт, черт, черт!

Лиам выбежал на улицу. Туман уже заполнил всё. Сосед справа лежал на газоне, уронив голову в цветы. Соседка слева застыла в дверях с ключами в руках.

Город спал.

Все, кроме Лиама.

Улицы Пайн-Хейвена

Лиам ехал в «Бронко» по пустым улицам.

Машины стояли брошенные — где попало. В одной, врезавшейся в витрину, спал водитель, уткнувшись лицом в подушку безопасности. В другой, на перекрестке, спала женщина с младенцем на заднем сиденье. Ребенок плакал — маленький, еще не затронутый заклятием, но мать не слышала.

Лиам остановился, открыл дверь, взял ребенка на руки. Младенец орал во всю мощь крошечных легких.

— Тише, тише, маленький. — Лиам огляделся. Куда нести? Кто сможет позаботиться?

Он посадил ребенка на заднее сиденье и поехал дальше.

По дороге он собирал всех, кто не спал. Детей. Подростков. Двух стариков, которые дремали чутко и проснулись от шума мотора. Молодую девушку, которая была в душе, когда пришел туман — вода не дала заклятию подействовать полностью.

К тому времени, как он подъехал к лавке Новы, в машине сидело десять человек.

Нова ждала на крыльце.

Она выглядела странно — бледная, с синяками под глазами, но бодрая.

— Ты не спишь, — сказал Лиам.

— Феи не спят под такими заклятиями. Слишком старая кровь. — Она посмотрела на детей. — Вези их в школу. Там подвал, старый, каменный. Туман туда не проникнет.

— А ты?

— Я иду с тобой.

— Куда?

— В особняк. Мэддокс хочет открыть Перекрестки. Сейчас, когда город спит, никто не помешает. Кроме нас.

— Элис...

— Элис в машине?

— Нет. Она спит.

Нова покачала головой.

— Нет, Лиам. Посмотри.

Лиам обернулся.

На заднем сиденье, среди плачущих детей, сидела Элис. С открытыми глазами.

— Элис?!

— Пап, я проснулась. — Глаза у нее горели желтым. — Волк не дает мне спать. Он говорит — надо идти.

— Никуда ты не пойдешь.

— Пойду. Я вижу путь. Без меня вы не найдете вход. Там, в подземелье, все ходы меняются. А я вижу, куда идти.

— Элис...

— Пап. — Она посмотрела на него с той взрослой серьезностью, от которой у Лиама сжималось сердце. — Я не маленькая. Я Волк. Я нужна.

Лиам посмотрел на Нову.

— Она права, — сказала та. — Фея без крыльев, охотник без веры и волчонок, который видит путь. Лучшей команды у нас не будет.

Лиам выдохнул.

— Хорошо. Но если что — ты сразу назад.

— Договорились.

Они высадили детей у школы (старая каменная кладка действительно не пропускала туман) и поехали к особняку.

Город спал.

Только ветер гонял по пустым улицам обрывки газет и хрустальные туфельки, которые кто-то оставил на площади.

Особняк Мэддокса. Внешний периметр.

Особняк сиял огнями.

Гоблины кишели вокруг — сотни, тысячи. Они тащили ящики, строили какие-то конструкции, готовились к ритуалу.

— Как пройдем? — спросил Лиам.

— Через черный ход, — сказала Нова. — Тот, что на кладбище. Но там тоже охрана.

— Я отвлеку, — Элис закрыла глаза. — Волк позовет.

Она завыла.

Тихо сначала, потом громче. Вой разнесся над лесом, над особняком, над городом.

И из леса ответили.

Десятки волков вышли на опушку. Серые, черные, рыжие — они собрались со всего округа, привлеченные зовом новой королевы.

— Давай, — сказала Элис. — Они задержат гоблинов.

Волки бросились в атаку.

Старое кладбище. Вход в подземелье.

Гласс ждал их у склепа.

— Я знал, что вы придете, — сказал он. — Самый интересный момент.

— Ты поможешь?

— Я уже помог. Я открыл дверь. Дальше — вы.

— Гласс...

— Идите. Время уходит. Мэддокс начинает ритуал на закате. Если он откроет Перекрестки до того, как вы его остановите, город захлебнется сказками.

— А мы?

— А вы станете частью истории. Хорошей или плохой — решать вам.

Он исчез.

Лиам, Нова и Элис вошли в склеп.

Туннели под особняком были старыми — древними, вырубленными еще до прихода первых поселенцев. Стены покрывала резьба: сцены из сказок, но страшных, незнакомых. Волки, пожирающие детей. Феи, вырывающие сердца. Принцы, убивающие спящих принцесс.

— Это настоящие сказки, — сказала Нова. — Те, что были до Гримм. До того, как их вычистили и сделали добрыми.

— Почему они здесь?

— Потому что здесь живет тот, кто их помнит. Мэддокс старше, чем кажется.

Они шли по лабиринту. Элис вела — она видела путь, как светящиеся нити в темноте.

— Налево, — говорила она. — Теперь направо. Осторожно, там яма.

Они миновали ловушки, прошли через зал, где стены были выложены черепами гоблинов, и вышли к огромной двери.

За дверью слышался ритмичный стук. Сердце. Огромное, живое сердце.

— Там печь, — сказала Нова. — Та самая, где он плавит детей.

Лиам сжал кулаки.

— Идем.

Они вошли незаметно.

Зал был огромен. В центре — печь, полыхающая зеленым огнем. Вокруг — полки с золотыми слитками. Тысячи слитков. Тысячи душ.

Мэддокс стоял у печи, спиной к ним. Он что-то шептал, бросая в огонь пригоршни золотой пыли.

— Не двигайтесь, — прошептал Лиам. — Я подойду ближе.

— Он почувствует, — сказала Элис. — Он чувствует волка.

— Тогда мы вместе.

Они шагнули вперед.

Мэддокс обернулся.

— А вот и гости, — улыбнулся он. — Я ждал вас. Опоздали, правда, но ничего. Главное — успели к финалу.

— Ритуал не начнется, — сказал Лиам.

— Уже начался, дурачок. Вы опоздали на час. Перекрестки открываются.

Земля дрогнула.

Из печи вырвался столб зеленого пламени, ударил в потолок, прожег камень. В небе над особняком разверзлась дыра — черная, пульсирующая, живая.

— Смотрите, — Мэддокс раскинул руки. — Смотрите, как рождается новый мир!

Из дыры полезли тени. Они падали на город, вползали в дома спящих людей.

— Начинается, — прошептала Нова. — Сказки идут.

Лиам выхватил пистолет.

— Элис, Нова — прикройте. Я иду к нему.

— Он убьет тебя.

— Посмотрим.

Лиам стрелял, пробиваясь к Мэддоксу. Гоблины лезли отовсюду, но Нова встречала их огненными шарами (фея без крыльев, но не без силы). Элис сражалась по-волчьи — зубами, когтями, яростью.

— Ты не дойдешь, охотник! — кричал Мэддокс.

— Дойду.

Пули кончились. Лиам отбросил пистолет, выхватил нож.

— Серебро? — усмехнулся Мэддокс. — Думаешь, серебро поможет против Короля?

— Нет. — Лиам прыгнул. — Но поможет вот это.

Он воткнул нож Мэддоксу в глаз.

Король закричал — нечеловечески, страшно. Из глаза хлынула черная кровь, но он не упал. Он схватил Лиама за горло и поднял в воздух.

— Глупый, глупый человек. — Мэддокс смеялся сквозь боль. — Ты не можешь убить Короля в его собственном царстве.

— А если царства не станет? — раздался голос Элис.

Девочка стояла у печи. В руках она держала золотой слиток — самый большой, с именем отца Мэддокса.

— Что ты делаешь? — Мэддокс выпустил Лиама.

— Папа говорил: нельзя выносить слитки из подвала. Они рассыплются. А если бросить их обратно в огонь?

— Нет!

Элис бросила слиток в печь.

Пламя взметнулось до потолка. Пол под ногами задрожал. Слитки на полках засветились, задрожали, начали трескаться.

— НЕТ! — заорал Мэддокс.

Из каждого слитка вырывалась душа. Дети. Взрослые. Старики. Гоблины. Феи. Все, кого он переплавил за столетия.

Они неслись к нему, впивались в него, рвали его плоть.

— Нет! Я ваш король! Я ваш хозяин! Я...

Мэддокс исчез под грудой теней.

Земля дрогнула в последний раз — и печь погасла.

Дыра в небе начала затягиваться.

Лиам, Нова и Элис выбрались на поверхность.

Город просыпался. Туман рассеивался. Люди выходили на улицы, ничего не помня, глядя на дыру в небе, которая сжималась, как заживающая рана.

— Мы сделали это, — выдохнул Лиам.

— Нет, — Элис покачала головой. — Смотри.

Из-под обломков особняка выползала тень. Маленькая, сморщенная, жалкая.

— Мэддокс, — прошептала Нова.

Он был жив. Еле-еле, но жив. Короля нельзя убить так просто.

— Ты... — прохрипел он, глядя на Лиама. — Ты еще пожалеешь... Я вернусь... Я всегда возвращаюсь...

— Нет, — сказал Гласс, появляясь из темноты. — Не вернешься.

Он подошел к Мэддоксу и поднял его за шкирку, как котенка.

— Твое время вышло, старый друг. Перекрестки закрыты. Город свободен. А ты... ты пойдешь со мной.

— Куда?

— Туда, где заперты такие, как ты. Где нет золота, нет власти, нет детей. Только тишина. Та самая тишина, которую ты ненавидишь.

Мэддокс закричал.

Гласс шагнул в тень — и они исчезли.

Дом Кроу

Лиам сидел на крыльце и смотрел на рассвет.

Элис спала на диване — обычным сном, без кошмаров. Нова ушла к себе, обещая вернуться днем.

Город оживал. Где-то завыли сирены — скорая, полиция. Люди приходили в себя, искали близких, пытались понять, что случилось.

Из леса донесся вой.

Лиам поднял голову.

На опушке стояла стая. Волки смотрели на дом, на девочку за окном. Их вожак — огромный серый — поклонился и исчез в темноте.

— Она теперь их королева, — раздался голос Гласса.

Лиам обернулся. Гласс стоял за спиной — чистый, свежий, в новом костюме.

— Ты вернулся.

— Я никуда не уходил. Мэддокс в надежном месте.

— Спасибо.

— Не за что. Это было... захватывающе.

— Что теперь?

— Теперь? — Гласс посмотрел на небо. — Теперь вы будете жить. Растить дочь. Ждать.

— Чего?

— Следующей сказки. Они никогда не заканчиваются по-настоящему.

Он улыбнулся и исчез.

Лиам остался один.

За его спиной, в доме, спала девочка-волк.

В лесу ждала стая.

Город просыпался к новой жизни.

Глава 8 Король вернулся

Где-то между мирами.

Пустота не прощает слабости.

Мэддокс понял это слишком поздно. Тысячи лет он правил, плел интриги, копил силу. Тысячи лет он думал, что неуязвим. Что Короля Гоблинов нельзя победить.

Он ошибался.

Клетка из чистого света, в которую его заточил Гласс, не имела ни стен, ни пола, ни потолка. Только бесконечная белизна и тишина. Тишина, от которой сходили с ума даже боги.

— Выпусти меня, — прошептал Мэддокс в тысячный раз.

И в тысячный раз не получил ответа.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить. Вспомнить, кем он был до того, как стал Королем. До того, как началась эта бесконечная война.

Он был мальчиком. Просто мальчиком, который боялся темноты.

Темнота тогда была полна чудовищ. Теперь он сам стал чудовищем.

— Я выберусь, — сказал он вслух. — Я всегда выбираюсь.

В белизне что-то дрогнуло.

Мэддокс открыл глаза.

Перед ним стояла она. Женщина в белом, с лицом, закрытым вуалью. В руках она держала яблоко. Красное, сочное, идеальное.

— Хочешь? — спросила она голосом, похожим на шелест листьев.

— Кто ты?

— Та, кого ты убил первой. Спящая красавица. Помнишь? Я уколола палец веретеном, которое ты мне подсунул. Я уснула. А ты сжег мой замок.

Мэддокс попятился.

— Тебя нет. Ты мертва.

— Мы все мертвы здесь. И все ждем тебя.

Из белизы выступали новые фигуры. Белоснежка с отравленным яблоком в руке. Рапунцель с обрезанными волосами. Русалочка, ступающая по осколкам стекла.

— Мы ждали тебя, Король, — прошептали они хором. — Очень долго.

Мэддокс закричал.

Но крик его был криком не ужаса, а ярости.

— Я не сдамся! — заорал он. — Я Король! Я выберусь!

Он рванулся вперед, схватил яблоко из рук Спящей красавицы и впился в него зубами.

Мир взорвался.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Раннее утро. Пайн-Хейвен. Земля дрогнула.

Лиам выскочил на крыльцо. Небо над особняком Мэддокса почернело, хотя солнце уже вставало. Из черноты били молнии — зеленые, красные, золотые.

— Он возвращается, — сказала Нова, выбегая следом. — Он съел яблоко. Яблоко Белоснежки.

— Но оно же отравлено.

— Для смертных — да. Для Короля Гоблинов — это ключ. Он вырвался из клетки. И он в ярости.

Из особняка ударил столб огня.

И Мэддокс вышел.

Он был огромен. Не человек — чудовище. Ростом с трехэтажный дом, с горящими зелеными глазами и пастью, полной клыков. В одной руке он держал молот, в другой — хрустальную туфельку.

— Я ВЕРНУЛСЯ! — пророкотал он, и от его голоса лопались стекла в домах. — Я КОРОЛЬ! И ЭТОТ ГОРОД БУДЕТ МОИМ!

Из леса хлынули гоблины. Тысячи. Десятки тысяч. Они заполняли улицы, лезли по стенам, выли, визжали, смеялись.

— Готовься, — сказала Нова. — Это финал.

Улицы Пайн-Хейвена. Лиам стрелял, пока были пули.

Гоблины падали, но на их место приходили новые. Они лезли из люков, из подвалов, из-под земли. Город захлебывался серой массой.

— Их слишком много! — крикнул Лиам.

— Я знаю! — Нова метала огненные шары, но силы ее таяли. — Нам нужна армия!

— Где взять армию? Все спят!

— Не все.

Из-за угла вылетела Руби верхом на огромном волке. За ней — стая. Десятки волков, готовых рвать гоблинов.

— Красная Шапочка вызывает подкрепление, — улыбнулась Руби. — Волки леса с вами.

Волки бросились в бой.

— Элис где? — крикнул Лиам.

— В особняке. Она пошла за артефактами.

— Одна?!

— С ней Гласс.

Лиам рванул к особняку.

Тронный зал.

Элис стояла перед троном.

На троне сидел Мэддокс — в человеческом обличье, но глаза горели зеленым. Рядом с ним, на подставках, лежали артефакты. Молот, который мог расколоть небо. Яблоко, от которого никто не просыпался. Туфельки, ломающие ноги. Зеркало, показывающее смерть. Веретено, несущее вечный сон.

— Подойди, девочка-волк, — позвал Мэддокс. — Посмотри на игрушки.

— Ты убил папиного отца, — сказала Элис. Голос ее дрожал. — Ты переплавил детей.

— Работа у меня такая. Королевская.

— Ты чудовище.

— А ты? — Мэддокс подался вперед. — Ты Волк. Ты убивала? Будешь убивать? Мы с тобой одной крови.

— Нет.

— Да. Просто ты еще маленькая. Вырастешь — поймешь.

Элис шагнула вперед.

— Я никогда не стану такой, как ты.

— Станешь. Все становятся. Вопрос времени.

Он поднял молот.

— Хочешь посмотреть, как работает игрушка?

Молот ударил в пол. Трещина побежала к Элис, разверзлась пропастью.

Элис прыгнула — по-волчьи, легко перемахнула через разлом.

— Не попадешь!

— А так?

Мэддокс бросил яблоко. Элис увернулась, но яд капнул на руку — кожа зашипела, вспухла.

— Ай!

— Больно? А каково тем, кого я сжигал в печи? Думаешь, им было больнее?

Он засмеялся.

В зал ворвался Лиам.

— Не трогай её!

— О, папа пришел. — Мэддокс встал с трона. — Как трогательно. Семейное воссоединение. Жаль, что недолгое.

Он поднял туфельку.

— Знаешь, охотник, как умирает человек, которому надевают эту туфельку? Медленно. Кости ломаются, кожа лопается, а туфелька всё жмет и жмет. Красивая смерть.

— Заткнись.

— Или вот зеркальце. Хочешь увидеть, как умрешь?

— Я сказал — заткнись!

Лиам бросился на Мэддокса.

Но Король был быстрее. Он взмахнул молотом — Лиам отлетел к стене, сломал несколько ребер, потерял сознание.

— Папа! — закричала Элис.

— Он еще жив, — Мэддокс подошел к ней. — Пока. А вот ты... ты будешь моей. Ты откроешь мне Перекрестки. Добровольно или нет — мне всё равно.

— Нет.

— Да.

Он протянул руку.

И в этот момент в зал вошла Нова.

Нова была не одна. За ней стояли те, кого она успела разбудить. Феи леса. Полукровки. Те, в ком текла старая кровь.

— Мэддокс! — голос Новы звенел. — Твое время вышло.

— А, мелочь пузатая. — Мэддокс обернулся. — Фея без крыльев. Что ты мне сделаешь? Пощекочешь?

— Я сделаю то, что должна была сделать сто лет назад.

Нова закрыла глаза.

Она начала меняться.

Кожа засветилась. За спиной проступили очертания крыльев — не нежных, как у бабочек, а мощных, как у хищной птицы. Глаза загорелись серебром.

— Что ты делаешь? — Мэддокс отступил на шаг.

— То, на что не решалась никогда. Я отказываюсь от человеческой жизни. Я становлюсь тем, кем была рождена.

Крылья расправились. Огромные, переливающиеся всеми цветами радуги, они заполнили ползала.

— Я фея, — сказала Нова. — Я старше тебя. Я сильнее тебя. И я пришла за тобой.

Она взлетела.

Ударом крыльев она смела половину гоблинов. Взмахом руки обратила в пепел вторую половину. Мэддокс бил молотом — она уворачивалась. Бросал яблоки — они рассыпались в пыль, не долетев.

— Не может быть! — орал он. — Я Король!

— А я — Смерть для королей.

Нова схватила его за горло и подняла в воздух.

— Прощай, Мэддокс.

— Нет... Нет! Я...

Она сжала пальцы.

Мэддокс захрипел, забился — и вдруг улыбнулся.

— Думаешь, победила? Смотри.

Он выхватил веретено и воткнул его Нове в бок.

Она вскрикнула, разжала руки.

— Сон, — прошептал Мэддокс, падая на пол. — Старый добрый сон. Даже феи спят, девочка. Особенно феи.

Нова покачнулась. Крылья задрожали, начали блекнуть.

— Нова! — Элис бросилась к ней.

— Держись... девочка... — Нова падала. — Я... я сделала...

Она рухнула на пол.

Крылья исчезли. Свет погас.

Нова лежала неподвижно, с открытыми глазами, смотрящими в никуда.

— НЕТ! — закричала Элис.

Она повернулась к Мэддоксу. Глаза горели желтым огнем. Изо рта полезли клыки. Руки удлинились, покрылись шерстью.

— Ты убил её.

— Бывает.

— Я убью тебя.

— Попробуй.

Элис бросилась на него.

Она была быстра, как молния. Она рвала его когтями, кусала клыками, выла от ярости. Мэддокс отбивался молотом, туфельками, зеркалом — но она не останавливалась.

— Да что ж ты такая... — прохрипел он.

— Я ВОЛК!

Последним ударом она выбила у него веретено.

Веретено покатилось по полу — и остановилось у ног Лиама.

Лиам открыл глаза.

Он видел дочь, превращающуюся в зверя. Видел мертвую Нову. Видел Короля, который убивал всё, что он любил.

И он понял.

Он поднял веретено.

— Элис, — позвал он тихо. — Отойди.

Девочка замерла. Оглянулась.

— Пап?

— Я сам.

Он шагнул к Мэддоксу.

— Ты убил Нову.

— Да.

— Ты хотел убить мою дочь.

— Хотел.

— А знаешь, чем тебя убить? — Лиам поднял веретено. — Тем же, чем ты убивал других. Сказкой.

Он вонзил веретено Мэддоксу в грудь.

Король замер.

— Это... это же... мое...

— Твое. Спи.

Мэддокс рухнул на колени. Глаза его закрывались.

— Я... я вернусь... — прошептал он. — Я всегда...

— Нет. Не вернешься.

Мэддокс упал лицом вниз.

И рассыпался в прах.

Ветер подхватил пепел и развеял по залу.

Короля Гоблинов больше не существовало.

Лиам упал на колени рядом с Новой.

— Нова... Нова, пожалуйста...

— Она не дышит, пап, — Элис плакала. — Она умерла.

— Нет... нет...

Он прижал ее к себе. Холодная. Неподвижная.

— Ты не должна была... ты не должна была...

— Она выбрала сама, — раздался голос Гласса.

Он стоял в дверях.

— Она знала цену. Фея, отказывающаяся от человеческой жизни, получает силу. Но платит жизнью. Она заплатила.

— Заткнись.

— Ты просил помочь — я помог. Ты просил спасти город — я спас.

— Убирайся.

— Лиам...

— Убирайся.

Гласс посмотрел на него долгим взглядом.

— Хорошо. Я подожду снаружи.

Он исчез.

Лиам остался один с мертвой подругой и плачущей дочерью.

За окном вставало солнце.

Город просыпался.

Площадь Пайн-Хейвена

Люди выходили из домов, ничего не помня. Они смотрели на разрушения, на следы битвы, на трупы гоблинов, тающие в лучах солнца.

— Что случилось? — спрашивали они друг друга. — Было землетрясение?

— Наверное.

— А кто это?

Они смотрели на Лиама, который нес на руках тело Новы.

Он прошел через всю площадь, не обращая внимания на вопросы. Он нес ее в похоронное бюро. К Глассу.

К тому, кто проводит.

Похоронное бюро

Гласс принял тело молча.

— Я похороню ее как фею, — сказал он. — По старым обычаям. Она заслужила.

— Спасибо.

— Ты злишься на меня.

— Ты мог ее спасти.

— Она сделала свой выбор. Я уважаю выбор.

— Ты просто смотрел.

— Да. Это моя работа.

Лиам повернулся к нему.

— Я ненавижу тебя.

— Знаю. — Гласс улыбнулся. — Но без меня ты бы не дошел.

— Ты прав. И это самое ужасное.

Лиам вышел.

На улице его ждала Элис.

— Пап, — сказала она. — Нова...

— Я знаю, малыш. Я знаю.

Они обнялись.

Над городом вставало солнце.

Чистое, ясное, утреннее.

Как будто ничего не случилось.

Лес. На поляне, где когда-то лежал Волк, вырос цветок. Красный, как кровь. Красивый, как мечта.

Руби стояла рядом, гладя его лепестки.

— Она была хорошая, — сказала она волкам. — Фея без крыльев. Она подарила нам жизнь.

Волки завыли.

Поминальный вой разнесся над лесом, над городом, над миром.

Нова Мун ушла.

Но осталась в памяти тех, кого спасла.

Глава 9 Цена чуда

Тишина после битвы всегда самая громкая.

Пайн-Хейвен просыпался медленно, как человек после тяжелой болезни. Люди выходили на улицы, щурились от солнца, пытались вспомнить, что случилось. Но память ускользала, оставляя только смутную тревогу и чувство, что произошло что-то важное.

Они видели разрушения. Видели следы когтей на стенах. Видели странные символы, выжженные на асфальте. Видели хрустальные туфельки, разбросанные по площади, как конфетти после карнавала.

— Что это было? — спрашивали они друг друга.

Никто не знал.

Но все догадывались.

Слухи ползли по городу быстрее, чем туман Мэддокса. Кто-то видел гоблина в подворотне. Кто-то слышал вой волков ночью. Кто-то нашел в своем подвале золотой слиток с детским лицом.

— Ведьмы, — шептались старухи у подъездов. — Чернокнижники. Напустили порчу.

— Чудовища, — бормотали мужики у пивных ларьков. — Надо их выжечь. Всех до одного.

— Сказки, — говорили дети, и взрослые затыкали им рты.

Город боялся.

А страх ищет виноватых.

Похоронное бюро «Перекресток»

Лиам сидел в кресле напротив Гласса и смотрел в одну точку.

Рядом, на столе, лежало тело Новы. Гласс подготовил его к похоронам — фея выглядела так, будто просто спала. Даже странная улыбка застыла на губах.

— Ты можешь ее вернуть, — сказал Лиам. Не спросил. Утвердил.

Гласс поднял бровь.

— Могу.

— Сделай это.

— Ты знаешь цену?

— Нет. И мне плевать.

— Зря. Цена всегда важна. Иначе потом жалеешь.

Лиам встал. Подошел к телу. Провел рукой по холодной щеке Новы.

— Она спасла мою дочь. Она спасла город. Она заслуживает жить.

— Заслуживает, — согласился Гласс. — Вопрос не в заслугах. Вопрос в том, что ты готов отдать.

— Что хочешь?

Гласс задумался. По-настоящему задумался — впервые за долгое время.

— Ты знаешь, я коллекционирую не золото, — сказал он. — Я коллекционирую истории. Самые красивые. Самые трагические. Самые человеческие.

— И?

— Я хочу историю. Историю, которую буду рассказывать вечность. Трагедию, от которой у меня, существа без сердца, будет щемить в груди.

— Что ты хочешь?

Гласс посмотрел ему в глаза.

— Твою память о дочери.

Лиам замер.

— Что?

— Я заберу у тебя все воспоминания об Элис. О том, как она родилась. Как сделала первый шаг. Как сказала первое слово. О том, как вы сражались вместе. О том, как ты ее любил. Всё. Она станет для тебя чужой девочкой, которую ты случайно встретил на улице.

— Нет.

— Тогда Нова останется мертвой.

— Это нечестно.

— Жизнь нечестна, Лиам. Смерть нечестна. Магия нечестна. Почему сделка должна быть честной?

Лиам молчал.

Он смотрел на Нову. Вспоминал, как она ворвалась в его жизнь со своими дурацкими книгами и саркастическими замечаниями. Как она лечила его раны. Как она сражалась рядом с ним. Как она улыбнулась перед смертью.

Потом он вспомнил Элис.

Ее первый крик в роддоме. Ее маленькую ручку, сжимающую его палец. Ее смех, когда он подбрасывал ее вверх. Ее серьезное лицо, когда она сказала: «Я Волк, папа». Ее желтые глаза, полные любви.

— Я не могу, — прошептал он.

— Можешь. Вопрос в том, кого ты выберешь. Живых или мертвых? Ту, кто спас твою дочь, или ту, кого ты спасешь ценой памяти?

— Это не выбор.

— Это всегда выбор. Самый трудный. Самый человеческий.

Лиам закрыл глаза.

Он стоял так долго.

Гласс ждал. Терпеливо. Как ждут только те, у кого впереди вечность.

— Сделай это, — сказал Лиам.

— Ты уверен?

— Нет. Но делай.

Гласс кивнул.

Он подошел к Лиаму и положил руку ему на голову.

— Закрой глаза. Будет больно.

— Больно — это когда теряешь. А я не теряю. Я спасаю.

— Ты теряешь, Лиам. Ты теряешь самое дорогое. Просто узнаешь об этом только завтра.

Рука Гласса засветилась.

Лиам закричал.

Элис шла по городу и видела, как он меняется.

На стенах появлялись надписи: «Ведьмы вон!», «Чистый город — чистые люди!», «Сжечь лес!»

У церкви собиралась толпа. Кто-то кричал, что видел женщину с крыльями. Кто-то требовал обыскать все дома. Кто-то уже тащил факелы.

— Это они во всем виноваты! — орал мужчина в промасленной куртке. — Нелюди! Твари! Из-за них наш город чуть не погиб!

— А кто спас город? — тихо спросила Элис.

Мужчина обернулся.

— Ты кто?

— Я та, кого вы хотите сжечь.

Ее глаза вспыхнули желтым.

Толпа отшатнулась.

— Волк! — закричал кто-то. — Это волк!

— Она среди нас!

— Убить!

Элис побежала.

Она петляла по переулкам, перепрыгивала заборы, пряталась в подворотнях. Толпа гналась за ней, с каждым шагом становясь все злее, все безумнее.

— Лови её!

— Жги!

— Очистим город!

Элис вбежала в лес и остановилась, тяжело дыша.

Она была дома.

Но дома ли?

Лес молчал. Даже деревья, казалось, отвернулись от нее. После смерти Мэддокса магия уходила, таяла, исчезала.

— Я одна, — прошептала Элис. — Совсем одна.

Похоронное бюро

Лиам открыл глаза.

Он лежал на полу. Голова раскалывалась. Перед глазами плыли круги.

— Что... что случилось? — прохрипел он.

— Ты сделал выбор, — ответил Гласс.

— Какой выбор?

— Неважно. Встань. Посмотри.

Лиам поднялся.

На столе, где лежала мертвая Нова, теперь сидела живая. Она моргала, терла виски, оглядывалась.

— Где я? — спросила она. — Что случилось? Почему так болит голова?

— Нова? — Лиам шагнул к ней. — Ты жива?

— А должна быть мертва? — Она посмотрела на него. — Лиам? Ты какой-то странный. У тебя глаза красные.

— Я... я не знаю.

— А где Элис? — Нова встала, покачиваясь. — Девочка в порядке?

— Какая Элис?

Нова замерла.

— Что значит «какая Элис»? Твоя дочь. Элис.

Лиам смотрел на нее пустыми глазами.

— У меня нет дочери.

— Лиам, это не смешно.

— Я не шучу. У меня никогда не было детей. Я одинок.

Нова повернулась к Глассу.

— Что ты сделал?

— Сделку, — спокойно ответил Гласс. — Он захотел тебя вернуть. Я вернул. Цена — память о дочери.

— Ты... ты тварь!

— Я честный. Он знал цену. Он согласился.

Нова бросилась к Лиаму, схватила его за плечи.

— Лиам, послушай меня. У тебя есть дочь. Элис. Ей двенадцать лет. У нее желтые глаза, потому что она Волк. Вы сражались вместе. Она спасла тебя. Ты любишь её больше жизни. Вспомни!

Лиам смотрел на нее.

Пусто.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказал он. — Мне жаль. Ты, наверное, ошиблась.

Нова отпустила его.

Она посмотрела на Гласса с ненавистью.

— Ты заплатишь за это.

— Уже заплатил, — Гласс улыбнулся. — Я получил лучшую историю за последние сто лет. Трагедия отца, забывшего дочь. Высшее искусство.

Нова выбежала из бюро.

Лиам остался стоять посреди комнаты, чувствуя странную пустоту в груди. Там, где должно быть сердце, теперь зияла дыра.

— Почему мне так больно? — спросил он у Гласса. — Я ничего не помню, но мне больно.

— Потому что память живет не только в голове, — ответил Гласс. — Она живет в костях. В крови. В том месте, куда я не могу добраться. Ты не помнишь её, но твое тело помнит. И будет помнить всегда.

— Зачем ты это сделал?

— Затем, что ты попросил. Затем, что я могу. Затем, что искусство требует жертв.

Лиам вышел на улицу.

Солнце слепило.

Город гудел.

Где-то в лесу плакала девочка, которую он никогда больше не узнает.

Нова нашла Элис у старого бункера.

Девочка сидела на земле, обхватив колени, и смотрела в одну точку.

— Элис!

— Нова? — Девочка подняла голову. Глаза опухли от слез. — Ты жива?

— Жива. Твой папа вернул меня.

— Папа? Где он? Почему он не пришел?

Нова села рядом. Обняла девочку.

— Он не придет, малыш. Он... он не помнит тебя.

— Что?

— Он заключил сделку. Моя жизнь — взамен на память о тебе. Он согласился. Чтобы я жила.

Элис замерла.

— Он... забыл меня?

— Да.

— Совсем?

— Совсем.

Элис молчала долго. Очень долго.

Потом закричала.

Крик разнесся над лесом, над городом, над миром. Крик, в котором смешались боль, обида, непонимание.

— Я одна, — прошептала Элис. — Я совсем одна.

— Нет, — Нова прижала ее крепче. — У тебя есть я. Есть Руби. Есть стая. Ты не одна.

— У меня нет папы.

— Есть. Просто он не помнит. Но он есть. И он тебя любит. Даже если не знает об этом.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он отдал самое дорогое, чтобы спасти меня. А меня он спасал только потому, что ты любила меня. Понимаешь? Он сделал это ради тебя. Просто не помнит.

Элис всхлипнула.

— Что мне теперь делать?

— Жить, — сказала Нова. — Расти. Становиться сильнее. Ждать.

— Чего?

— Когда сказка продолжится. А она продолжится. Обязательно.

Прошла неделя. Лиам бродил по улицам, сам не зная зачем.

Ноги привели его к школе. Он стоял у ворот и смотрел на детей, бегающих по двору. Обычные дети. Обычные игры. Обычная жизнь.

Один ребенок привлек его внимание.

Девочка. Лет двенадцати. Светлые волосы, собранные в хвост. Она стояла в стороне от всех и смотрела прямо на него.

Странно смотрела. С такой болью, будто теряла что-то навсегда.

Лиам шагнул к ней.

— Ты в порядке?

Девочка кивнула.

— Ты кого-то ищешь?

— Да, — сказала она. — Но не найду.

— Почему?

— Потому что он забыл.

Лиам почувствовал странный укол в сердце.

— Мне жаль, — сказал он. — Это тяжело.

— Да, — девочка улыбнулась сквозь слезы. — Очень тяжело.

Она повернулась и ушла.

Лиам смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разрастается пустота.

— Кто она? — спросил он у проходящей мимо учительницы.

— Элис Кроу. Дочь шерифа.

— Шерифа? — Лиам нахмурился. — Но я шериф. И у меня нет детей.

Учительница посмотрела на него странно.

— Вы шутите? Все знают, что у вас есть дочь. Элис. Она здесь учится.

Лиам покачал головой.

— Вы ошибаетесь. У меня нет детей.

— Но...

— Извините.

Он ушел.

Учительница смотрела ему вслед, потом перекрестилась.

— С ума сошел, бедный.

В похоронное бюро Нова ворвалась без стука.

— Ты! — закричала она. — Верни ему память!

Гласс сидел в кресле, потягивая виски.

— Не могу.

— Можешь! Ты всё можешь!

— Могу, но не буду. Сделка есть сделка. Я дал ему то, что он просил. Он дал мне то, что хотел я. Всё честно.

— Это не честно! Это подло!

— Жизнь подла, дорогая. Особенно после смерти.

Нова схватила со стола ножницы для бумаг и бросилась на него.

Гласс даже не пошевелился. Ножницы прошли сквозь него, как сквозь дым.

— Не трать силы, — сказал он. — Меня нельзя убить. Меня нельзя даже ранить. Я просто есть. Был и буду.

Нова упала на колени.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Он страдает. Она страдает. Верни им друг друга.

— Не верну. — Гласс наклонился к ней. — Посмотри на это с другой стороны. Это лучшая история, которую я когда-либо видел. Отец, пожертвовавший всем ради спасения подруги дочери. Дочь, оставшаяся одна, но не сломленная. Трагедия, которая делает их сильнее. Это прекрасно.

— Ты мерзкий.

— Я зритель. Самый преданный зритель в мире. А теперь иди. Играй свою роль.

Нова встала.

— Я ненавижу тебя.

— Знаю. Иди.

Она вышла.

Гласс остался один. Он допил виски и посмотрел в окно.

— Какой сезон, — прошептал он. — Какой великолепный сезон.

Дом Кроу

Лиам сидел на кухне и смотрел на фотографии.

На многих была девочка. Та самая, из школы. Элис. Она улыбалась, обнимала его, дурачилась. На одной они были на рыбалке. На другой — у елки. На третьей — она спала у него на плече.

— Кто ты? — прошептал Лиам. — Почему ты везде?

Он взял самую старую фотографию. Младенец в роддоме. На обороте подпись:

«Элис. 7:15 утра. 3.2 кг. Люблю тебя, дочка».

Почерк был его.

Лиам заплакал.

Он не помнил.

Лес. Поляна волков. Элис сидела в кругу стаи. Волки лежали вокруг, охраняя её. Руби сидела рядом, положив руку ей на плечо.

— Ты как? — спросила Руби.

— Плохо.

— Пройдет.

— Не пройдет. Он мой папа. Он забыл меня.

— Он тебя любит. Просто не помнит. Это разные вещи.

— Одинаковые.

Руби вздохнула.

— Знаешь, я тоже потеряла семью. Мою бабушку съел волк. Настоящий. А я потом подружилась с волками. Жизнь странная штука.

— И что мне делать?

— Ждать. Расти. Становиться сильнее. А когда вырастешь — пойти к нему и заставить вспомнить.

— Как?

— Не знаю. Но ты придумаешь. Ты же Волк.

Элис посмотрела на луну.

Большая. Круглая. Желтая, как глаза стаи.

Где-то в городе, в пустом доме, сидел человек, который не знал, что у него есть дочь.

А дочь знала, что у нее есть отец.

Просто он забыл.

Полночь

Гласс стоял на крыше похоронного бюро и смотрел на город.

Внизу, на улице, Лиам бродил по пустым дорогам, пытаясь поймать ускользающее воспоминание.

В лесу Элис завыла с волками.

В лавке «Лунный свет» Нова плакала, глядя на фотографию, где они втроем — она, Лиам и Элис — смеялись на пикнике.

— Красиво, — сказал Гласс вслух. — Очень красиво.

Из темноты выступила фигура.

— Ты доволен? — спросила она.

— Очень.

— А дальше что?

— Дальше? — Гласс улыбнулся. — Дальше самое интересное. Девочка вырастет. Станет сильнее. И однажды придет к отцу. А он... он почувствует. Кровь не обманешь.

— И что тогда?

— Тогда будет новый сезон. Еще лучше этого.

Фигура кивнула и растаяла.

Гласс остался один.

Луна светила.

Город спал.

Сказка продолжалась.

Глава 10 И жили они недолго...

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Пайн-Хейвен изменился.

Старые викторианские дома стояли на своих местах, но между ними, как больные зубы, торчали новые постройки — бездушные бетонные коробки, которые начал возводить Мэддокс перед смертью. Стройку заморозили, но недостроенные здания остались, пугая прохожих черными провалами окон.

Бобовые стебли засохли, но не упали. Они торчали над городом, как скелеты гигантских деревьев, напоминая о том, что случилось пять лет назад.

Лес отступил. Люди вырубили его на дрова, на стройку, просто из страха. Теперь опушка начиналась в двух милях от города, и волков никто не слышал по ночам.

Город жил обычной жизнью.

С работы — домой. Из дома — на работу. Школа, магазины, больница, полиция.

Шериф Лиам Кроу сидел в своем кабинете и пил кофе.

Пятый год подряд.

Он не женился. Он жил один в старом доме, который казался слишком большим для одного человека. Иногда по ночам ему снились сны, от которых просыпался с мокрым лицом — но он не помнил, о чем они.

Просто щемящая тоска в груди.

И ничего больше.

За окном мелькнула тень.

Лиам поднял голову. У входа в участок стояла девушка. Лет семнадцати, в черной куртке, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост. Она смотрела прямо на него.

— Опять она, — вздохнула секретарша Дженна. — Третью неделю ходит. Крутится вокруг, смотрит. Может, влюбилась?

— Она слишком молода для меня, — буркнул Лиам.

— Да не в вас, шериф! — засмеялась Дженна.

— Кто она?

— Элис Кроу.

Лиам замер.

— Однофамилица?

— Да что вы, шериф! — Дженна посмотрела на него с жалостью. — Ваша дочь. Ну как вы можете не помнить?

Лиам покачал головой.

— У меня нет дочери.

Дженна вздохнула. Она уже привыкла.

— Конечно, шериф. Как скажете.

Элис стояла у входа и ждала.

Она знала, что он выйдет. Он всегда выходил в пять, чтобы покурить на крыльце. Дверь открылась. Лиам вышел, достал сигарету, закурил.

Их взгляды встретились.

— Опять ты, — сказал он. — Зачем ходишь?

— Смотрю.

— На что?

— На вас.

— Я скучный.

— Вы мой папа.

Лиам вздохнул.

— Девочка, сколько раз говорить...

— Я знаю. Вы не помните. — Элис улыбнулась. — Ничего. Я подожду.

Она развернулась и ушла.

Лиам смотрел ей вслед и чувствовал ту самую боль в груди. Безымянную. Беспричинную. Разрывающую.

— Кто ты? — прошептал он.

Но ответа не было.

ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД

Лес. Поляна волков. Элис стояла в кругу стаи. Руби сидела рядом, наблюдая. Нова — в стороне, с книгой в руках.

— Ты готова? — спросила Руби.

— Да.

— Ты знаешь, кто ты?

— Я Элис Кроу. Дочь охотника. Волк. Гримм.

— Ты знаешь, что должна делать?

— Защищать. Помнить. Ждать.

— Ждать чего?

— Когда папа вспомнит.

Руби кивнула.

— Хорошо. Начинай.

Элис закрыла глаза.

Волки завыли.

Она училась. Год за годом. Днем — школа, ночью — тренировки. Нова учила её магии (той, что осталась в мире после смерти Мэддокса). Руби учила её драться. Волки учили её охотиться.

А Гласс...

Гласс учил её помнить.

— Твой отец отдал память, чтобы спасти Нову, — говорил он. — Это был его выбор. Ты можешь злиться на него, на меня, на мир. Или можешь стать сильнее.

— Я стану сильнее.

— Хорошо. Тогда слушай. Есть вещи, которые сильнее магии. Кровь. Любовь. Память тела. Он не помнит тебя головой, но тело помнит. И однажды это сработает.

— Когда?

— Когда ты будешь в смертельной опасности. Тогда инстинкты проснутся. И он вспомнит.

— А если я не хочу ждать опасности?

— Тогда иди и умри. Выбор за тобой.

Элис сжала кулаки.

— Я подожду.

— Умная девочка.

Гласс исчез.

Элис осталась одна на поляне.

Вокруг выли волки.

Она ждала.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Городская площадь. Ярмарка приехала на рассвете.

Огромные фуры с аттракционами, карусели, палатки с сахарной ватой, тиры с призами. И главный аттракцион — «Комната ужасов братьев Гримм».

Огромный шатер с черепами на входе. Афиша:

«Самые страшные сказки оживают! Только для смелых! Дети до 12 лет бесплатно!»

Народ валил толпой. Элис стояла в стороне и смотрела. Что-то было не так.

От шатра тянуло странным запахом. Сладким. Приторным. Таким, от которого сводило скулы.

— Чувствуешь? — Руби подошла сзади.

— Да. Магия.

— Старая. Очень старая. Не наша.

— Чья?

— Не знаю. Но надо проверить.

Они вошли в шатер.

Внутри было темно. Только редкие лампы освещали экспонаты: восковые фигуры сказочных персонажей. Спящая красавица в гробу. Рапунцель с обрезанными волосами. Гензель и Гретель у печки.

В углу стояла кровать. Маленькая, детская. На подушке лежал песок.

— Песочный человек, — прошептала Руби. — Из сказки Гофмана.

— Он же добрый? Сыплет песок в глаза, чтобы дети спали?

— В оригинале — нет. В оригинале он вырывал детям глаза и уносил своим детям на луну.

Из темноты донесся шепот:

— Кто здесь?

— Уходим, — Руби схватила Элис за руку.

Но было поздно.

Фигура выступила из мрака. Старик с мешком за плечами. Лицо скрыто капюшоном. Из-под капюшона сыпался песок.

— Дети, — прошелестел он. — Маленькие дети. Сладкие глазки.

— Мы не дети, — сказала Элис.

— Все вы дети. Для меня. Все.

Он поднял руку. Из мешка вырвалась струя песка.

— Беги!

Они выбежали из шатра.

Сзади раздался смех.

Сухой. Шуршащий. Как песок по стеклу.

Участок. Лиам сидел за столом, когда вбежала Дженна.

— Шериф! Ребенок пропал! Маленькая девочка, пять лет!

— Где?

— На ярмарке. Мать отвернулась на секунду — и нет.

— Фоторобот есть?

— Соседи говорят, видели, как она заходила в Комнату ужасов. Одна.

Лиам встал.

— Едем.

Ярмарка. Комната ужасов. Внутри было пусто. Аттракцион закрыли, посетителей разогнали.

Лиам шел по темным коридорам, светя фонариком. Восковые фигуры скалились из темноты.

— Девочка! — крикнул он. — Ты здесь?

Тишина.

Потом — плач. Тонкий, детский, откуда-то из глубины.

Лиам побежал.

Он нашел её в самом конце. Маленькая, лет пяти, сидела на полу и плакала. Рядом с ней стоял старик с мешком.

— Не подходи, — прошелестел старик. — Она моя.

— Отойди от ребенка.

— Зачем? Она мне нужна. Глазки. Красивые глазки. Мои детки голодны.

— Какие детки?

— На луне. Ждут. Я им ношу.

Старик развернул мешок.

Внутри, в песке, лежали глаза. Десятки глаз. Детских. Они смотрели на Лиама.

— Отдай девочку.

— Не отдам.

Лиам выхватил пистолет.

Старик засмеялся.

— Стреляй. Пули меня не берут. Я сон. Я песок. Я вечность.

— А это? — раздался голос сзади.

Элис стояла в дверях. В руках она держала старинный меч — тот самый, которым Гласс когда-то рубил гоблинов.

— Серебро, — сказала она. — И заклинание. Против тех, кто крадет сны.

— Девочка... — старик попятился. — Откуда ты знаешь?

— Меня учили.

Она шагнула вперед.

— Отдай ребенка.

— Нет.

— Отдай.

Старик бросил в нее песком. Элис закрылась рукой, шагнула сквозь бурю, взмахнула мечом.

Старик закричал.

Меч рассек ему плечо. Вместо крови — песок. Сухой, серый, он сыпался на пол.

— Мои детки отомстят! — заорал Песочный человек. — Великий Магистр Снов придет за вами!

— Посмотрим.

Элис ударила снова.

Старик рассыпался.

Только мешок остался лежать на полу. Из мешка сыпался песок.

Девочка подбежала к Лиаму, обняла его.

— Спасибо, дядя!

Лиам гладил её по голове, а сам смотрел на Элис.

— Ты кто? — спросил он. — Откуда у тебя этот меч?

— Я... я местная.

— Ты спасла ребенка.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что. — Элис улыбнулась. — Это моя работа.

Она развернулась и ушла.

Лиам смотрел ей вслед.

И снова боль в груди.

Ночь. Ярмарка закрывалась. Огни гасли. Люди расходились. Элис стояла у шатра и ждала.

Руби подошла сзади.

— Он ушел?

— Рассыпался.

— Надолго?

— Не знаю. Таких нельзя убить. Можно только задержать.

— Что будем делать?

— Ждать. Гласс сказал, будет новый враг. Великий Магистр Снов. Надо готовиться.

Из темноты выступил Гласс.

— Молодец, девочка. Хорошо сработала.

— Ты знал? — Элис повернулась к нему. — Знал, что Песочный человек здесь?

— Знал.

— И не предупредил?

— А был бы смысл? Ты справилась. Проверила себя. Убедилась, что готова.

— К чему?

— К тому, что будет дальше.

Гласс подошел ближе.

— Великий Магистр Снов — это не просто чудовище. Это древний. Старше Мэддокса. Старше меня. Он правит миром снов. И он хочет вырваться в реальность.

— Как?

— Через детей. Через их глаза. Через их сны. Песочный человек был его слугой. Собирал урожай. Теперь слуги нет. Придет хозяин.

Элис сжала меч.

— Я готова.

— Посмотрим.

Гласс исчез.

Элис и Руби остались одни.

Из темноты донесся голос:

— Элис.

Они обернулись.

Никого.

Только песок на земле.

И следы.

Маленькие. Детские. Ведущие в лес.

Дом Кроу. Лиам не спал. Он сидел на кухне и смотрел на меч. Тот самый, которым девушка убила старика. Она оставила его на месте битвы. Лиам подобрал.

Меч был старым. Очень старым. На лезвии — символы, которых он не понимал. Но рукоять лежала в руке, как родная.

— Откуда я знаю тебя? — прошептал он.

В дверь постучали.

Лиам открыл.

На пороге стояла Элис.

— Можно войти?

— Заходи.

Она вошла. Села на кухне. Посмотрела на меч.

— Он твой, — сказала она. — Вернее, был твоего отца. Потом твой. Потом ты отдал его мне.

— Я ничего не помню.

— Знаю.

— Кто ты?

— Я твоя дочь. Меня зовут Элис. Пять лет назад ты заключил сделку с Глассом. Жизнь Новы — взамен на твою память обо мне. Ты забыл. А я помню.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что время пришло. Потому что я больше не могу ждать. Потому что я люблю тебя, папа. И хочу, чтобы ты вспомнил.

Лиам смотрел на неё.

В голове мелькнуло что-то. Тень. Образ. Девочка с желтыми глазами. Волк. Лес.

— Я... я не...

— Вспомни.

В этот момент стена дома взорвалась.

Песок.

Он летел отовсюду — из стены, из пола, из потолка. Он залеплял глаза, рот, уши. Он душил.

— Элис! — закричал Лиам.

— Папа!

Из песка выступила фигура. Огромная. Темная. С глазами, горящими белым светом.

— Великий Магистр Снов, — прошептала Элис.

— Здравствуйте, дети, — голос шел отовсюду. — Я так долго вас искал.

Фигура подняла руку. Песок взметнулся, схватил Элис, поднял в воздух.

— НЕТ! — закричал Лиам.

— Папа!!!

Что-то щелкнуло в груди.

Память.

Она вернулась не картинками, не словами — чувством. Ужасом. Любовью. Потерей.

Он вспомнил, как она родилась. Как плакала в роддоме. Как сказала первое слово. Как они сражались вместе. Как она стала Волком. Как он забыл её.

— ЭЛИС!

Он вскочил, схватил меч, рубанул по песку.

Песок рассыпался. Элис упала. Лиам подхватил её.

— Папа? — прошептала она. — Ты... ты вспомнил?

— Да, — он плакал. — Да, дочка. Я вспомнил. Прости меня. Прости.

— Ты вернулся.

— Я вернулся.

Они обнялись.

Сзади раздался смех.

— Какая трогательная семейная встреча, — прошелестел Великий Магистр. — Прямо как в кино. Жаль, что недолгая.

Он шагнул к ним.

— Мой хозяин, — сказал он, — Великий Магистр Снов, приглашает вас в свое царство. Там вы будете спать вечно. И видеть самые сладкие сны. О том, как вы счастливы. Навсегда.

— Нет, — Лиам встал, заслоняя дочь. — Не тронь.

— Ты не защитишь.

— Защищу.

Песок взметнулся.

И в этот момент за спиной Магистра открылась дверь.

Вошел Гласс.

— Вечер в хату, — сказал он. — Я не вовремя?

— Ты! — Магистр обернулся. — Предатель!

— Я никому не предан. Я просто смотрю. И сегодняшнее шоу мне понравилось. Поэтому я его заканчиваю.

Он щелкнул пальцами.

Магистр замер.

— Ты не можешь...

— Могу. Это мой город. Мои игрушки. Моя история. А ты тут лишний.

Гласс дунул.

Магистр рассыпался песком.

Тишина.

— Ты... убил его? — спросила Элис.

— Услал обратно в сны. Надолго ли — не знаю. Но на первый сезон хватит.

Гласс посмотрел на Лиама и Элис.

— Ну что, вспомнил?

— Да, — Лиам сжимал дочь. — Спасибо.

— Не за что. Это было красиво.

— Ты специально? — Элис посмотрела на него. — Специально подстроил, чтобы он напал, когда папа рядом? Чтобы папа вспомнил?

Гласс улыбнулся.

— Я только провожатый. Я показываю дорогу. Вы идете сами.

Он развернулся и пошел прочь.

— Гласс! — окликнула Элис.

Он обернулся.

— Что теперь?

— Теперь? — Гласс посмотрел на небо. — Теперь новый сезон. Новые враги. Новые сказки. Отдыхайте пока.

Он исчез.

Лиам и Элис остались вдвоем среди песка и разрушений.

— Пап, — сказала Элис. — Ты правда меня помнишь?

— Правда.

— Всё?

— Всё. Как ты родилась. Как мы сражались. Как я тебя забыл. Всё.

— Прости, что тебе пришлось через это пройти.

— Ты не виновата.

— Я люблю тебя.

— Я тоже, дочка. Я тоже.

Луна светила в разбитое окно.

На ночной ярмарке, горела вывеска:

«КОМНАТА УЖАСОВ БРАТЬЕВ ГРИММ»

А под ней, мелко:

Владелец: Сайлас Гласс

Похоронное бюро «Перекресток»

Гласс сидел в кресле и смотрел в окно.

Рядом стоял стакан с виски. Нетронутый.

— Ну как? — спросил он у пустоты. — Понравилось?

Из темноты выступила фигура. Та же, что в прошлый раз.

— Очень, — ответила она. — Лучший сезон.

— Будет еще.

— Когда?

— Скоро. Дай им отдохнуть. Набраться сил.

— А враги?

— Найдутся. Всегда находятся.

Фигура кивнула и растаяла.

Гласс улыбнулся.

— До новых встреч, Лиам. До новых встреч, Элис.

Он поднял стакан.

— За второй сезон.

За окном вставало солнце.

Новый день.

Новая сказка.