Когда Солнце стало врагом

Глава 1 “Афелий”

День № 1

Жарко. Очень жарко. Такое чувство, будто кто-то открыл дверь прямиком в ад. Я проснулся в мокрой от пота постели.

Пожар? Вроде нет, гарью не пахнет.

Тогда в чём причина?

Я бросил взгляд на часы — 7 утра, через час на работу. Посмотрел на кондиционер: тот был мёртв, но показывал температуру внутри квартиры. +28 градусов?! Сейчас же утро! Да и вчера в это же время было всего градусов 20, не больше.

Это лето полно сюрпризов. Вообще 20XX год выдался крайне странным. Конец апреля — снег шёл почти без передышки. А потом он растаял буквально пару дней назад, будто и не было вовсе.

А у заговорщиков и теоретиков, как всегда, случилось весеннее обострение. Из каждой микроволновки кричали о том, что правительство задумало играться с законами и порядками природы, пытаясь подчинить их себе. И о том, что на этот год по предсказанию великого пророка Фигнейстрадамуса выпал очередной Армагеддон. Кара божья! А нам только и остаётся, что молиться и дрожать от страха.

Но вот мы — живы и здоровы. Хотя насчёт последнего не могу быть уверен: от жары голова неприятно гудит.

Мне эта массовая истерия так надоела, что я продал свой телевизор, лишь бы не слышать весь этот бред, и купил радио. На моё удивление, на нём шло всё что угодно — кроме разговоров о теориях. Сам же я никогда в них не верил, по жизни я реалист: смотрю на сухие факты, а не гадаю, когда мне наконец придёт зарплата, разглядывая, где же на небе Юпитер?

Кстати, о зарплате — мне же на работу надо…

Сходил в душ. Одеваясь и попутно варя себе кофе, я обнаружил, что из крана вода течёт тоненькой струйкой. Странно, вроде об отключении ничего не писали.

По традиции хотел сесть выпить кружку кофе на балконе. Только открыв дверь, я ощутил себя рабочим возле доменной печи — сухой воздух и сильный жар. Аж кофе пить перехотелось, честное слово.

Закрыл дверь и выглянул в окно. Автомобили облепили каждую возможную тень — от редких деревьев до косых фонарных столбов. А те несчастные, что остались на свету, получили авторский тюнинг — у тех начал плыть пластик.

Хмыкнул. Представил негодующие лица их горе-владельцев, которым погода подложила такую подлянку. По улице ходили редкие прохожие — те коротко перебегали от тени к тени. Похоже, что под лучами солнца было ещё хуже.

Раз на балконе мне не рады, то придётся выпить кружку, сидя за радио. Сев за стол, я включил своё портативное радио. Помехи. Помехи. О!

— …теперь давайте передадим слово нашему коллеге, он расскажет нам о погоде.

— Спасибо. Сегодня в нашем регионе зафиксирована аномальная жара. Температура в данный сезон не поднималась до таких значений целых 30 лет. Утром, местами, ожидается +32 градуса, днём она будет ещё выше — до +37 градусов Цельсия. Вечером же температура будет быстро спадать вплоть до +26 градусов. Осадки не наблюдаются. Такая тенденция продлится около недели и будет набирать обороты, но ближе к воскресенью градусы начнут спадать и вернутся к средним годовым показателям.

— Благодарю! А теперь к новостям спо…

Ага, а эта неделя выдастся жаркой! Я даже не припомню, когда в последний раз испытывал такое пекло. Может, что-то подобное было только в тот раз, когда я полетел по работе к морю. Хоть я там и был по работе, всё же один раз удалось найти часок, чтобы поплавать в тёплой и солёной водице. Вода была прекрасна, коктейли вкусны, а лёгкий бриз обдавал тело свежестью. Сейчас же придётся довольствоваться холодным душем и простым «пенным и прохладительным». Запасы которого у меня недавно кончились. Зайду после работы в магазин.

Ну, что там ещё интересного.

Помехи. Попса. Интервью с очередным "популярным" сетевым тренером. Ненавижу их: живут за счёт тех людей, кто отчаялся и несёт им свои последние крохи ради толики надежды на улучшение своего состояния. Повторяют одно и то же, раз за разом, в надежде на изменение. Тоже мне безумцы. А вот и сигнал.

"Доброе утро, дамы и господа! Вас приветствует утренняя радиопрограмма «О науке — просто!» За микрофоном ваш верный слуга: заслуженный диктор Д. И сегодня у нас в гостях: самопровозглашённый доктор в сфере климата и атмосферы, выпускник университета астро- и тарологии, а также эксперт в области географии — доктор С. У.!

— Да, приветствую вас всех и скажу заранее: нет, я не самопровозглашённый, у меня вообще-то и корочка есть.

— Красная, надеюсь?

— Да, я закончил университет с красным дипломом.

— А-а-а, эм… спасибо за уточнение. Вот. Вы же слышали прогноз погоды на следующую неделю, так? Какие комментарии вы можете дать по этой ситуации? Я считаю, что это потому, что в нашей области строят много заводов и производств. Расскажите нам об этом, пожалуйста.

— Да, я слышал о текущем положении с погодой. Данная ситуация возникла из-за совокупности нескольких факторов. В нашем регионе и вправду есть проблема с выбросами двуокиси углерода: местные заводы выбрасывают исключительное количество газа в атмосферу. Из-за этого наш местный климат стремительно меняется в худшую сторону. Я бы посоветовал ставить фильтры на трубы — это же элементарно! Также к нам с юга пришёл циклон, принеся с собой аномально жаркий воздух. Опять же, как только он пройдёт — погода улучшится, а нам станет жить лучше!

— Хотите сказать, что все проблемы из-за циклонов с юга?

— Нет, что вы. Я же говорил, что наш местный климат изменился, а если остановить заводы, то…"

Выключил радио, даже не дав досказать этому учёному-верчёному ещё одну порцию бреда. Даже мне, человеку без высшего образования и троечнику по географии, понятно, что за столь короткий период климат не смог бы так сильно измениться. Если смотреть на этот год, то он ничем не отличался от предыдущих: тёплое и своевременное лето и холодная, но не долгая зима. Не похоже это на изменение климата. Да ещё и диктор этот, говорить не умеющий. Хотя чего тут думать? Подумаешь, жара неделю постоит — нет здесь ничего удивительного. Пора уже и на работу идти, на дорогу осталось всего 30 минут. Благо она в 10 минутах ходьбы от меня.

Допил кофе. Оделся, обулся. Взял телефон. Ключи. Ключи были тёплые. Кошелёк. Проверил газ. Вроде всё. Выхожу.

Глава 2 "Улица"

Глава 2 “Улица”

Закрыл за собой дверь. В подъезде воздух оказался ещё хуже. Поморщился. К привычному "аромату" подъезда примешался ещё один, новый, такой тягучий и неприятный: будто где-то неподалёку жгли пластиковые пакеты, обмазанные краской. Захотелось побыстрее выбраться наружу.

Подошёл к лифту. На дверях болталась бумажка: "Внимание, жильцы дома: лифт не работает!"

Ну вот, только этого не хватало. Живу на предпоследнем этаже, а образ жизни у меня скорее сидячий, чем спортивный. Но деваться некуда — работа ведь не ждёт.

Спускаясь по лестнице, почувствовал, как с меня сошло три пота. Хотя, если подумать, даже будь лифт исправен, в нём сейчас было бы не лучше. Словно в железной бочке, раскалённой солнцем. Коим он по сути и является.

Возле подъезда увидел соседку — бабку М. Сидела на своей древней лавке, будто вросла в неё, готовая к любому проходящему прицепиться. Та ещё птица-говорун: стоит только кивнуть — и всё, считай, на два часа пропал.

— Здравствуйте, теть М.! — быстро проговорил я, встречаясь взглядом с соседкой. Если не поздороваться, то будет потом с подружками кости мне перемывать. Но с другой стороны, после приветствия она может завести свой душный монолог, а если прервать её или уйти — результат будет тот же, что и если бы не поздоровался вовсе. Патовая ситуация. Но почему-то я решил поздороваться.

— Здравствуй, — протянула она в старческой ехидно-презрительной манере. — Что делается-то? Жара така стоит, что обои слазют. Это всё ваши заводы виноваты! Да начальники. Сидят як цари у себя, а народ честной травят своими выхлопами! А вы, молодые, все в тряпочку молчите. Некогда вам! Не до того вам!

Ну началось, — только успел подумать я. Если она разговорилась — её только камни с неба остановят, и то ненадолго: после этого она их будет обсуждать. Мол, не так упали — все клумбы помяли.

— Да не от нас это зависит-то, — ответил я. — Как мы помочь-то можем?

— А вот так! Подняли бы забастовку: мол, работать не будем, доколе не поменяете! — съязвила она. — Коли бы вы хотели, то исправили бы! Сейчас молодёжь такая. Вчера кутила с пятого под окнами курыл. Я ему: "Прекрати, гадёныш!" А он меня трёхэтажным послал и дальше стоит, папироску смолит. Совсем совесть потеряли!

— Да не все же такие, как он, — сказал я, попутно пытаясь отходить от неё.

Когда же она заткнётся? Я, офисный микроб, чем могу повлиять на кого-то свыше? Заводы ей закрыть. Сейчас закроем — и что потом? Она же первая завоет: "Где моё мыло? Где моя тушёнка?!" Да и кого она молодёжью называет? Мне уже четвертый десяток пошёл!

— Вот раньше люди были! Раньше была и сплочённость, и ответственность! Всегда на своём стояли! — никак не унималась бабка.

— Ладно, теть М., пойду я, работать надо.

Ну да, конечно, «раньше на своём стояли»… зато вы сейчас всегда на своей лавке сидите, — последнюю фразу я неосознанно произнёс вслух.

— Чего-о? Хамло!

Чёрт. Похоже, я всё-таки навлёк на себя журьбу от бабок. Икота на весь день мне обеспечена.

Наконец вырвавшись из цепких лап приставучей сплетницы, я ускорил шаг. Только этого мне не хватало — опоздать на работу. Придёшь на одну минуту позже — и вот тебе объяснительная с выговором. Оно мне надо?

Подъездный смрад и бабкино ворчание остались позади, но сильно лучше не стало. Стоило выйти из тени панельки — и солнце тут же вцепилось в кожу. Минут через пять она нагрелась и зачесалась. Ничего смертельного, но перспектива лежать на диване, вымазанный сметаной, меня не очень-то радовала.

Приходилось перебежками скрываться в тенях, и я сразу вспомнил тех прохожих. Стало смешно — сам оказался на их месте.

Пришлось торопиться. Из-за неё на путь осталось всего 20 минут. А идти ещё несколько кварталов.

Впрочем, я никогда не любил наших соседей.

Вот взять бабку М. — живёт в этом доме, наверное, ещё с времён закладки фундамента. И сколько бы жильцов ни сменилось, всем она находит изъян: то один слишком шумит, то другой «на бандита похож».

Хотя сама для начала бы своих тараканов в голове успокоила.

Жаловалась мне как-то, что сыновья уже три месяца не навещают, хотя сама кошмарит их каждый раз, как они приезжают. Неудивительно, что съезжали от неё по поступлении в университет. Видимо, жить с мышами спокойнее, чем с собственной матерью.

А дядька В. с верхнего этажа? Было у него всё — жена-красавица, дети, работа, машина. Но вдруг он от чего-то решил, что счастье на дне бутылки прячется. И так долго и упорно искал по всем местным ларькам, что его пнули с работы. Жена терпела два года, на третий подала на развод — забрала машину, половину накоплений и детей. А сосед до сих пор заливает за воротник почти каждый вечер. И ничего ему в жизни не надо.

Вот я уже заворачиваю за угол, до работы осталась финишная прямая. В целом повезло мне с жильём — живу на окраине, зато по ночам тут тихо, и до офиса рукой подать. Купил квартиру ещё 10 лет назад, на накопившиеся за годы подработок. Небольшая двушка, но мне хватает.

В колледже последний раз была девушка. После того как разошёлся с ней, так больше никого и не было. Может, внешне изменился, а может, я и не искал никого вовсе — тут самому бы хорошо жилось.

С одной стороны, хорошо, когда один. Никому ты ничем не обязан, можешь гулять до скольки и с кем хочешь, делай что тебе хочется. Можешь оставить всё и стартануть куда душа пожелает. Живёшь, в общем, в своё удовольствие.

А если взглянуть на другую сторону медали — ты во всём мире один.

Приходишь домой с работы — и тебя никто не встречает, не говорит, что скучал по тебе, на столе не стоит вкусный, приготовленный с любовью ужин, и засыпаешь ты тоже один.

На старости лет никто не ворвётся в квартиру с радостным криком: «Дедушка, дедушка! Мы пришли!». И на смертном одре окружать тебя никто не будет. И после смерти проведывать тебя будет некому.

Но всё же я выбрал быть одним.

Ладно, хватит о грустном.

Вот и ворота работы. Вроде не опаздываю.

А вот небо… всё никак не даёт мне покоя. Сегодня оно какое-то больно светлое — будто неумелый художник развёл краски слишком жидко и тщетно пытается вернуть ему глубину. Нет привычной синевы и глубины.

Солнце висит прямо над головой и светит так ярко, будто на сварку пялюсь.

Воздух над асфальтом неприятно дрожал.

Тени были слишком тёмными, будто кто-то выкрутил контраст до предела.

Воздух был горячим и сухим и пахло странно — будто горячим железом и пылью.

Или, может, это я отвык от тепла за зиму и такое происходит каждый год?

Прохожу «контрольку», машинально здороваюсь с охранником. Тот выглянул на меня устало из своей будки. От этого вида я непроизвольно усмехнулся. Он коротко кивнул мне и нажал кнопку.

Ворота с протяжным скрипом отодвинулись в сторону. Прошёл на территорию. Калитка захлопнулась за спиной, будто ставя точку в моём походе.

Глава 3 "Работа"

Воздух в офисе стоял душный, "невкусный".

Кондиционер гудел под потолком, только толку от него не было. Он гонял тот же воздух, что и снаружи.

Сам офис представлял собой длинное помещение с двумя рядами столов по обеим сторонам. Свет падал слева направо. На столах стояли старые мониторы, стопки бумаг и кружки с кофе. За столами — серые лица моих «любимых» коллег. Кто-то уже трудился в поте лица, кто-то зевал, листая журналы, а кто-то всё ныл о жаре.

Я прошёл мимо, чувствуя, что рубашка уже липнет к спине.

Моё место — в углу возле шкафа, где хоть немного держится тень.

На моём столе стоял допотопного вида монитор, такой же системник под столом. Вчерашняя кружка из-под кофе. Принтер. Неразобранные за вчера бумаги. Всё как у всех.

Сел, включил компьютер. Кнопка моргнула, системник захрипел и замолк. Попробовал нажать ещё раз. И ещё. Тишина.

— Замечательно, — выдохнул я. — Значит, по старинке.

А это значит — плюс пара часов к рабочему дню.

— С утра уже 29 градусов! Обалдеть можно! — сокрушался К. с соседнего столика, обращаясь ко мне. — Скажи же?

— Да, вообще ненормально, — кивнув, коротко ответил я, надеясь, что тот отстанет.

Но К. не отставал. Он никогда не отставал.

— Кондиционер опять дохлый! Я же говорил, фильтр пора поменять!

— Угу. Только фильтр у нас не на кондиционере, а на бюджете, — буркнул я себе под нос, не отрывая взгляда от вчерашних бумаг.

— Ха, смешно, смешно. Ты хоть знаешь, что половину техотдела распустили "за ненадобностью"?

— Серьёзно?

— Ага. Теперь в штате всего шесть человек. Четверо из которых в отпуске.

— Как назло, мой компьютер сдох.

— Ха-ха! Вот ты, конечно… — с довольной ухмылкой произнёс К., одновременно по-дружески и с ноткой насмешки.

Вот за это я его и недолюбливаю. Вроде при общении всё ещё приемлемо. Но стоит тебе хоть на грамм проколоться — как он сразу начинает угарать над тобой, будто ты не кофе на себя пролил, а провалился в открытый люк отстойника.

— Помнишь, прошлым летом хоть дожди шли? — спросил он будто между прочим. — А сейчас три недели сухо.

— Может, и к лучшему. Меньше шансов потонуть в своих же проблемах.

— Может. Зато сгореть на работе — шанс сто процентов.

Он сказал это вроде в шутку, но почему-то оба замолчали.

В комнате тарахтели вентиляторы, шуршали бумаги, а с соседнего столика продолжался монолог, отвечать на который у меня уже не было никакого желания.

Покончив с вчерашними делами, я встал из-за стола. Пошёл в сторону лестницы, наверх. Спустя пару минут уже стоял в архиве. Тут было прохладнее. Видимо, отсутствие окон делало своё дело. А может, и стены толще.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и металлом полок.

На них же стояли сотни файлов и папок — все одинаковые, только даты и буквы разные.

— Куда эти ставить? — спросил я у рыжей молодой девушки-архивистки, что сидела за столом у входа.

— Вторая полка, справа место есть, увидишь, — отозвалась она и тут же спряталась обратно за компьютер, словно боялась, что начну расспрашивать и клеиться к ней, как половина наших коллег-холостяков.

Положил старые документы. Взял кипу новых папок. Каждая тяжелее предыдущей.

Прихватил не глядя ещё одну папку — кажется, она лежала здесь уже давно.

От жары ладошки вспотели, и картон неприятно лип к пальцам.

Вернулся на место, уронил всё это добро на стол. Стол скрипнул, словно тоже не желал работать.

Отправился в обеденную зону, налил полную кружку свежего кофе. Всё-таки без него не могу нормально функционировать. Лучше бы я завязывал с ним. Говорят, что сердце сажает, и мозги. Хотя говорят "кур доят" — фиг им, а не мой отказ от чёрного золота.

Вернулся. Сел, потянул спину, включил вентилятор — тот уже доживал свой век. Крутился только на максимальном положении, и то слабо.

— Ну, пора работать, — шепотом произнёс я.

Подписывал, ставил печати, исправлял ошибки и неточности.

В общем, занимался рутинным делом.

После двух папок кружка кофе опустела, пришлось идти ещё за одной.

Через несколько минут я уже машинально ставил свою фамилию в графе, даже особо не вчитываясь в содержимое документа.

Может, однажды я сам того не замечая подпишу себя в рабство в какую-нибудь контору. Но мне не привыкать.

Моя работа от того ничем не отличалась.

На четвёртой папке я не выдержал.

— Эти бараны вообще писать не умеют, — пробормотал я себе под нос, глядя на кривые цифры и пустые поля. — Ладно, я сделаю это сам. Опять.

Поставил подпись за кого-то, вписал номер поставки, дату. Всё шло по обычному.

И тут взгляд зацепился за что-то странное.

Не то чтобы я специально искал — просто глаз натренировался за годы подмечать необычное.

Папка выглядела как все остальные: картонная, серо-жёлтая, потрёпанная, с наклейкой в углу.

Только на наклейке вместо уже знакомых логотипов компаний была совершенно новая. Которую я раньше никогда не видел.

Символ — тонкий круг, перечёркнутый сверху вниз тремя линиями. Сами линии были волнистыми, будто ребёнка попросили изобразить лучи солнца. Внутри круга была… поверхность? Создавался эффект глубины, как на картинке пейзажа.

Под кругом — синяя надпись: "АрктикРесершион".

А также внутри самого документа была "ляпка" — "Срочно, только доверенные лица".

Я нахмурился. Не слышал такого названия ни в списке подрядчиков, ни в отчётах, ни где-либо ещё.

Поначалу хотел просто заполнить, не вчитываясь в детали. Но любопытство взяло верх.

Я раскрыл первую страницу аккуратно, как археолог над древним манускриптом, словно она могла рассыпаться в прах от одного неловкого движения.

Документы выглядели как обычная техническая отчётность — таблицы, графики, печати. Только вот названия странные.

В глаза бросилось:

"Поставка оборудования... Наименование: Детектор Распознавания Изменений Стихии и Небесных Явлений."

Хмыкнул. Звучит как очередная игрушка для метеорологов.

Ниже прилагалась фотография этого устройства.

Похоже на что-то среднее между древней стиральной машиной и радиолокатором. Металлический корпус состоял из плотно сваренных между собой листов серого матового металла. По бокам торчали два толстых кабеля, уходящих в антенну сверху конструкции.

На передней панели — куча переключателей, датчиков, тумблеров и крутилок. Ещё ниже был ЭЛТ-мониторчик.

Весь прибор стоял на треноге.

Дальше в документе шло описание — длинное и сухое, с кучей терминов. Внимание зацепили следующие пару строк:

"Устройство предназначено для измерения спектральной ионизации в стратосфере и регистрации изменений в составе верхних слоёв атмосферы."

Наукообразная чушь, вроде бы. Но…

Почему-то сочетание слов "изменения в составе атмосферы" застряло в голове.

Читаю дальше: "Д.Р.И.С.Н.Я-7. Полевая калибровка".

Невольно вырывается смешок. Интересная аббревиатурка.

«Детектор Распознавания Изменений Стихии и Небесных Явлений. Разработка лаборатории № 16. Внимание: расхождение между показателями Д.Р.И.С.Н.Я-6 и спутниковыми данными превышает допустимые нормы.»

Я пролистнул страницу.

Внизу, поверх текста, кто-то красной ручкой вывел короткую приписку. Почерк еле читаем. Будто писали в последний момент перед отправкой.

"Рекомендовано к немедленному использованию. Аномалия могла распространиться."

Я застыл.

Потом машинально провёл пальцами по надписи. Словно проверяя, настоящая ли она.

Буквы остались на месте.

Аномалия?

Слово прозвучало как что-то из дешёвой статейки, но… в груди почему-то кольнуло.

Я закрыл папку, но внутри всё осталось по-прежнему.

Голова стала странно лёгкой, будто мысли из неё улетучились, забрав с собой пару килограмм.

Сначала я подумал, что это просто давление поднялось. Но потом — как будто кто-то схватил изнутри грудную клетку и начал сжимать.

Сердце застучало быстрее, ладони вспотели ещё сильнее.

Уже ничего не было слышно, кроме сердцебиения.

Перед глазами поплыло. Не мог сфокусировать зрение.

Попытался отдышаться. Горло сжало. Воздух был спёртым и тёплым. Совсем не помогал делу.

Через пару минут наваждение стало отступать. Я пару раз моргнул — и всё пришло в норму.

Но руки мои всё ещё мелко дрожали.

— Эй, с тобой всё в порядке? — спросил кто-то из соседей.

— А? Да… давление, наверное, поднялось. Душно тут, — ответил я, пытаясь улыбнуться и держа ту злосчастную папку в голове.

— Тебе бы воды выпить. Скорая не нужна?

— Нет, нет, всё уже прошло. Спасибо!

Кивнув и поднявшись, я, пошатываясь, побрёл к кулеру с водой.

Наполнив стаканчик — выпил его залпом. За ним ещё три.

От всего этого страшно пересохло в горле, и я пил, не замечая, что вода была тёплой, противной. Но всё же помогла. Хоть немного.

Вернулся на своё место. В этот момент дверь в офис распахнулась.

На пороге стоял наш начальник. Пухлый мужичок лет пятидесяти. С залысиной и усами. Типичный начальник.

Он сканировал взглядом каждого из нас. Наконец заметив меня, он с удивительной для себя проворностью подошёл.

— Что ты делаешь с этой папкой? — голос у него дрогнул.

— Да я просто… нашёл неоформленный документ… хотел внести…

— Отдай, — тихо, но с таким нажимом, что я непроизвольно подчинился.

Шагнул ближе, забрал папку из моих рук, будто боялся, что я успею прочитать лишнее.

— За ошибку в такой бумаге можно головой поплатиться! Ты меня понял? С такими документами — только через меня! — будто пытаясь придумать оправдание, он закончил фразу и стал удаляться из офиса.

Я кивнул ему вслед. Тот вышел, плотно закрыв дверь.

Я остался один, глядя на стол, где только что была эта папка.

Он пытался поскорее забрать её.

Но я уже успел прочесть то, чего не должен был.

Глава 4 "Обычный вечер"

Остаток рабочего дня прошёл без происшествий или событий. Температура воздуха в офисе постепенно уменьшалась одновременно с заходом солнца. С обычной работой было покончено, а про наваждение в начале дня я уже начал забывать.

Когда я вышел на улицу, от утренней жары осталась лишь небольшая частица. Хотя от асфальта и бетона всё ещё шло тепло.

Люди шли по улицам с работы или на работу. Шли быстро, почти бежали, словно боялись, что солнце может передумать, повернуть вспять и начать печь с новой силой.

Я шёл через парк. В это время обычно он кишит гуляющими компаниями, влюблёнными или бегунами. Сегодня — пустота. Только бездомный сидел на лавочке в тени дерева и что-то ел прямо из пакета.

Этот парк мне напомнил мои студенческие годы. Когда я был в компании с друзьями и одногруппниками. Частенько после пар мы шли сюда, покупали самые дешёвые алкогольные напитки в жестяных банках, садились на лавку и сидели так, пока не кончится последняя. После мы либо расходились по домам, либо шли гулять по городу.

Но я не скажу, что был по-настоящему радостен в этой компании. Я ощущал себя массовкой, "лишним" в группе. Я не был популярным человеком. А был тем, кого можно было позвать, но если его не будет — никто и не заметит его отсутствия.

Выйдя из парка, я направился по направлению к магазину. Нужно было пополнить запасы провизии и купить способ расслабиться на вечер.

На углу у магазина толпилась очередь. Больше, чем обычно. Пройдя внутрь, меня обдало спасительным холодком работающих исправно кондиционеров. В самом помещении люди носились туда-сюда, как муравьи в муравейнике, когда ткнёшь в него палкой.

Кто-то брал воду, кто-то приобретал вентиляторы и веера. А кто-то скупал крупы и консервы целыми тележками. Неужели опять наслушались бредней и чудят?

Стоял и смотрел на эту картину минут пять, пока не очнулся от того, что у мужика из очереди упала на пол банка с квасом. Та лопнула и начала крутиться вокруг своей оси, забрызгивая пеной кассу и ноги рядом стоящих бедолаг.

Вспомнил, зачем вообще пришёл, взял тележку и отправился по уже знакомому за шесть лет маршруту. Всё-таки хорошо, что магазин открыли почти у дома, нет нужды ехать за три версты.

Взял продукты, что уходят быстрее всего. Сосиски, макароны, пару пачек гречи, три упаковки кофе, хлеб и ещё по мелочи. Захватил и то, зачем вообще изначально хотел забежать в магазин.

Пиво стояло в дальнем углу магазина. Взял одну пачку на шесть бутылок. На пару недель хватит. Не особый я фанат алкоголя. Знаю, какой вред он несёт. У самого друг спился. Да так, что печень отсохла. Но расслабиться в конце тяжёлого дня всё-таки хочется. После дня, проведённого в аду из бумаг и пота, холодное пиво казалось почти духовным исцелением.

Пока стоял в очереди, заметил через витрину, как у дома напротив мигала скорая. Фельдшеры в синем выносили кого-то из подъезда. Носилки были накрыты белой тканью. Рядом стояла женщина, прижав руки к лицу. Мужчина лет сорока стоял чуть дальше этого действа и говорил по телефону. Голос его не был слышен. Но я умел читать по губам.

"Давление… инсульт… не дышит…"

Я отвернулся. На душе стало ещё тошнее. Стало жаль ту пару. Возможно, супруги лишились одного из родителей, возможно, ребёнок лишился матери. Из-за того, что женщина стояла полу-боком, нельзя было дать ей какой-либо возраст.

Пока выкладывал продукты, в голове всплыла фраза, прочитанная утром на том листе:

"Аномалия могла распространиться".

Отчего-то именно слово "распространиться" застряло в голове и не желало покидать меня.

Я даже не понял, почему оно вызывает тревогу — вроде просто документ, чёрт его дери, очередная бумага из тысячи. И какого бреда я только не вычитывал за время работы. Но только эта оставила такой след в памяти. Вполне вероятно, что я забуду об этом. Может, через месяц?

— Мужчина, вы здесь? Платить собираемся? Очередь не задерживаем! — громко сказала кассирша, и я вздрогнул, будто очнулся.

— Да-да… простите, задумался. Наличными, пожалуйста!

Я расплатился, забрал полный пакет и вышел на улицу. На миг мне показалось, что свет моргнул на всей улице.

Сердце пропустило удар.

По возможности нужно заскочить к врачу. Что-то я себя плохо чувствую.

Дом встретил меня духотой и тишиной. Воздух стоял, как в парнике. Бросил сумку у двери, разделся. Открыл окно — лёгкие дуновения прохладного ветра проникли в квартиру. Температура наконец-то снизилась. Только пахло странно — будто разряженным.

Во дворе гавкала дворовая псина, и звук был таким вялым, будто она занималась этим целый день.

Может, вынести ей попить?… Завтра.

Пакеты с покупками отнёс на кухню, пиво положил в холодильник. Из него же достал пару яиц, молоко, сосиски и банку кильки в томате. Стал готовить нехитрый ужин. Сковорода зашипела, по кухне разошёлся приятный аромат — впервые за день.

Никаких изысков: омлет с сосисками, пару ломтей хлеба и килька. После тяжёлого дня это сочетание продуктов должно вернуть меня к жизни.

Сел за стол, ел молча, глядя через балкон на улицу.

На стене тикали часы — половина седьмого.

После еды я пошёл в душ. Вода шла пока что прохладная, под конец прибавила пару градусов. Слышал на работе, что из-за перегрузки сети не справляются насосы.

В зеркале — вялое лицо: с щетиной, с кругами под глазами, с уставшим взглядом. Кожа чуть обгорела после дороги на работу.

— Красавчик, — пробормотал я. — С такой мордой — только бомжей распугивать.

Рубашку бросил в стирку, ещё чуть-чуть — и та стала бы биологической угрозой.

Переоделся в домашнее, пошёл на кухню. Посмотрел на своё старенькое радио — серо-чёрное, с трещиной в корпусе у ручки громкости. Купил его на барахолке у чудаковатого дедка. Тот всё время косился на меня и повторял одно и то же:

— Ты готов? Ты готов?

Тогда не стал уточнять — к чему.

Я повернул ручку — треск, щелчки и белый шум. Между частот прорезался голос диктора:

— …ближайшие дни синоптики обещают очередной температурный рекорд. По данным метеослужб, температура может превысить сорок градусов в некоторых регионах. Врачи советуют избегать прямых солнечных лучей…

Я усмехнулся. "Советуют…" — повторил про себя. Интересно, а как на работу ходить?

Кручу дальше.

— …в нескольких областях наблюдаются кратковременные сбои в энергосистемах. Энергетики утверждают, что ситуация находится под контролем…

Ага, так мы и поверили.

Подошёл к холодильнику, достал уже холодную бутылку. Открыл, налил полную кружку с рисунком медведя. Сел у окна. Ветер едва шевелил занавеску. Соседи по двору двигались быстрее обычного: кто-то тащил пакеты, кто-то ругался с водителем такси у подъезда. Какая-то женщина ругалась с кем-то по телефону.

Я сделал глоток — и сразу почувствовал, как холод спускается по горлу, смывая весь дневной жар.

— Я снова стал человеком! — выдохнул я.

— …по данным научных центров, наблюдается рост солнечной активности. Зафиксированы незначительные изменения в верхних слоях атмосферы. Это типичная реакция на…

Радио зашипело, будто задыхаясь. Голос диктора оборвался, но в шуме я будто услышал ещё одно предложение — неуверенное, глухое, словно через слой воды. А сам звук шёл будто отовсюду:

— …аномалия распространяется…

Я замер. В груди защемило, дыхание стало коротким. Воздуха не хватало, будто весь кислород из комнаты улетучился за секунду.

Схватился за край стола — руки дрожали. Сердце колотилось, в голове звенело.

Да что же это такое??? Что со мной?? В мозгу чувство напряжения…

Минут через пять отпустило. Пот стекал со лба, пальцы не слушались. Я выключил радио, но мысленно всё ещё слышал тот голос.

На кухне будто потемнело. Допил бутылку. Пошёл в спальню.

Лёг на кровать, глядел в потолок, не мог уснуть. Обычно после работы я ещё несколько часов чем-то занимаюсь. Но сегодня сил не осталось, а сон всё никак не шёл.

За окном теплился белёсый свет — не от фонаря, не от луны. Как будто небо решило светиться само по себе.

Перевернулся на бок, лицом от окна. Укрываться не стал — и так тепло.

Последняя мысль перед сном — "завтра опять на работу".

После — я отправился в сонное царство.

Глава 5 "Новый день"

День № 2

Снилось что-то странное.

Будто я стоял на остановке, а вокруг — ни одного человека. Только асфальт плавился под ногами, и я слышал, как трещали деревья от засухи.

Автобус не приходил. Расписание вспыхивало и сгорало дотла, как только я подходил. Я отходил — и всё возвращалось на место.

На горизонте — солнце, огромное, оранжево-белое, как с картинки. Я пытался отвернуться, но свет будто преследовал меня, обжигая кожу и одежду.

Я зажал глаза руками, но свет пробивался через ладони и веки. Прямиком в мозг.

Пахло чем-то горелым, терпким, будто карамелью, сожжённой до черноты.

И кто-то очень тихо сказал в самое ухо:

— Не беги. Оно ведь расширяется.

Я захотел обернуться — и понял, что стою не на остановке, а посреди офиса. Коллеги сидят за своими столами, уткнувшись в экраны. Свет на секунду погас, и все до одного повернули головы в мою сторону. Даже те, кто сидел ко мне спиной, сейчас пялились на меня свёрнутой головой.

На их лицах не было глаз — только пустые впадины, из которых капала чёрная жидкость.

А на потолке висел начальник. Он ногами и руками цеплялся за плитку, как паук. Его голова была перевёрнута вверх дном и тоже смотрела прямо на меня.

Я открыл рот, чтобы закричать — но вместо крика вырвался сухой кашель. Горло сжало, воздух закончился.

И тут опять прошептали, уже в самой голове:

— Аномалия распространяется…

Я резко обернулся и открыл глаза.

Я сидел в мокрой постели, тяжело дыша.

На часах — 06:47 утра.

За окном — белёсое утро. Слишком светлое.

Собрался на работу. До неё всегда добирался на метро.

Сидя на лавочке в метро, я заметил одну интересную деталь.

Все вокруг были мертвы.

Люди сидели вокруг меня на лавках, как на выставке трупов.

Их лица — обгоревшие, до кости. Но они улыбались во весь рот. От уха до уха.

Один даже помахал мне обгоревшей рукой и задорно сказал:

— Опоздал! Ничего уже не вернуть! Всё уже горит!

А за его спиной действительно пламя. Но оно не светило, а наоборот, ело свет. Пламя тьмы!

Пахло жжёной бумагой. Может, документы? Чьи? Мои или их?

Я вскочил и побежал в тоннель.

Только через сотню метров я понял, что он из себя представлял длинную, кровавую кишку. А я не сдвинулся ни на метр. Словно и не бежал никуда.

Пол вдруг стал дышать. Прямо под ногами!

Он пульсировал, как артерия, или дышал, как грудная клетка.

И из-за стенок доносился стук сердца.

Я стоял посреди живого организма.

И оно зашептало мне:

— Ты — тот, кто пришёл выключить свет.

Голос детский, но с сильным хрипом. Будто из ребёнка говорил древний старик.

Я посмотрел вниз — и пол треснул. Из щели показалась конечность, что-то вроде руки. Но без кожи, одни красные мышцы и жилы, натянутые как тросы. Она тянулась ко мне, дёргалась. Я пытался сопротивляться, но не смог.

Рука схватила меня за ногу и утянула под землю.

Мгновение — и я уже в комнате, окутанной серым полумраком.

Позади — шаги. Медленные. Тяжёлые.

Я обернулся — и увидел себя. Точнее, то, что когда-то было мной.

Плоть обгорела, в руках — нож. И глаза без век. Я таращился на себя же не моргающим взглядом и не понимал, кто есть настоящий я. Я… Или он? Думал ли он так же?

И улыбка. Та самая, до ушей.

— Всё в порядке, — сказал я… то есть он? — Пока что. У нас ещё есть ВРЕМЯ… — демоническим голосом, как будто говорили сразу тысячи людей, продолжил он.

После последнего слова он одним моментом оказался за моей спиной.

Я хотел закрыть глаза — но было уже нечем.

Он содрал с меня кожу — с головы до пят.

Я заорал, но вместо крика был шум радиопомех. Сотни слов, ни одного человеческого.

И вот я проснулся.

На этот раз — в реальности.

На часах 7:02.

Потолок тот же, шкаф тоже. Солнце светит через окно.

Только вот окно… было ещё вчера закрыто. А теперь — настежь.

И на подоконнике сидит ворона. Глядит прямо на меня. Нагло, в оба глаза.

Я встал, отругал её, махнул рукой. Она не улетела. Только издала звук:

— Ка-а…

И всё. Села, поправила перья и снова уставилась.

Я постоял, потом рассмеялся.

— Ну и ладно, — сказал я. — Сиди, если хочешь. Как там говорится? Не ты выбираешь ворону, а ворона выбирает тебя?

Сел обратно.

Солнце било в окно.

В комнате стоял запах жжёного.

Дотянулся до бутылки на тумбочке. Стал пить воду, та была тёплой, застоявшейся.

И когда поднял глаза, заметил — в зеркале за своим отражением ещё кого-то.

Там стоял Он.

Обугленный. Без век.

Молча.

Смотрит.

И скалится.

И тихо шепчет:

— Ты умрёшь…

Вот же ж!

Я подскочил на кровати и сразу же бросился к зеркалу.

Отражение было в порядке, за мной никого не было. На меня с той стороны зеркала смотрело только моё побитое отражение. Кажется, стало ещё более помятым, чем до сна.

Если его можно было так назвать.

Надеюсь, это пробуждение — настоящее!

Ещё пару минут в комнате чудился запах жжёного. Но это были лишь отголоски моего кошмара, что транслировало моё загруженное серое вещество.

Обул тапки, натянул майку — зря. Она со вчера была сырой от пота. Прошлёпал в ванну. Открыл кран, почистил зубы и умылся. Вода стояла на "холодной", но шла едва тёплой. Ладно. Заодно ещё и ополоснусь в душе.

Вышел из ванны освежившись. Направился обратно в комнату, чтобы переодеться в рабочую форму. Брюки, чистая майка и рубашка. И так уже столько лет.

В чём смысл рабочего дресс-кода? Неужели он поддерживает так чтимый нашими руководителями "порядок и трудолюбие"?

На кухне я поставил турку с кофе. По кухне разошёлся приятный, терпкий запах. Кофе я молол и варил самостоятельно. Любимый формат этого напитка. Кофе из аппаратов я любил меньше, но вне дома всё-таки пил. А вот растворимый я вообще пить не мог. Исключением было самое дорогое, но я его не пил — по понятной причине.

На закусь к кофе я пожарил сосисок и положил на хлеб. Приготовившись к трапезе, я уселся за стол и щёлкнул радио.

Сквозь помехи и шипение прорезался бодрый женский голос — с той самой натянутой радостью и улыбкой, с которой вас встречают на регистратуре любого заведения, скрывая внутреннюю злобу и отвращение.

— Доброе утро, слушатели! На часах двадцать минут восьмого, а за окном уже +30. Да-да, всего на пару градусов больше, чем вчера, но зато каких! Хотя синоптики обнадёживают, это ненадолго! Впрочем, специалисты отмечают: индекс ультрафиолета на этой неделе превысит норму в несколько раз. Поэтому не забывайте пользоваться кремами, головными уборами и… счастьем к жизни! — притворно хихикнула дикторша. — В эфире программа "Светило дня!". После короткой паузы — небольшая музыкальная минутка!

Зашипели короткие помехи, потом заиграла старая культовая песня про Солнце. Какая-то из тех, что звучали на всех школьных дискотеках пару десятков лет назад.

Из динамика лился низкий, немного хриплый голос — усталый, но упрямый, будто человек на другом конце давно всё понял про этот мир и всё равно продолжал идти вперёд, потому что просто не умел останавливаться.

Отпил из кружки. Кофе оказался горче, чем обычно. На зубах оставался тот самый привкус.

Я, откусив хлеб, жуя, слушал.

Песня закончилась, снова заговорили дикторы. Теперь мужчина. Более серьёзный, новостной обозреватель.

— Эксперты продолжают обсуждать возможные причины возникновения текущей погодной ситуации. По одной из версий, это обычный цикл, по другой — последствия промышленных выбросов и изменения в составе атмосферы. Более авторитетные эксперты утверждают, что ничего необычного здесь нет.

— Да уж, "по одной из версий"… Я бы им посоветовал перестать пудрить мозги людям и просто использовать технологию, а не гадание.

— Представители МЧС советуют жителям избегать длительного нахождения под прямыми солнечными лучами во избежание солнечных ударов.

— Да ладно! А я хотел лечь на лавку и лежать так весь день! Обломали мне все планы!

Радио зашипело громче. Сигнал будто дрогнул, и на секунду мне почудился странный шепот, словно кто-то хрипел прямо в динамик. Или через помехи пробивался чей-то чужой сигнал.

— Его уже меньше…

Я повертел колесо сигнала. Помехи исчезли.

С минуту сидел молча, пытаясь понять, что это было, глядя на свою кружку, в которой отражалось моё лицо.

Огляделся вокруг. Всё в комнате было слишком ярким, как пересвеченная фотография. Я отчётливо видел даже слой пыли на шкафах.

Блин. Надо бы убраться.

Я выдохнул, допил кофе и доел бутерброд. Выключил радио.

— Ну-с, пора бы и собираться на работу, — пробормотал я, встав и пойдя собираться.

На лестничной клетке стоял сосед с собакой — старая овчарка очень быстро дышала, высунув свой длинный язык. Они одновременно обернулись на меня. Собака начала недоверчиво на меня коситься, а сосед, наоборот, улыбнулся мне.

— Здарова! — бодро сказал сосед и протянул руку.

— Ну, привет, — ответил я. Его рука была влажной от пота. Захотелось вымыть свои руки.

— Как жизнь? — спросил он и, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Я вот собаку выгуливаю, а то она совсем дома истосковалась. Скучно ей, любит бегать по парку. Но сегодня быстро выдохлась. Видимо, старая уже стала, пёс со мной почти с детства. Батя привёз с работы, на мой выпускной со школы.

Сосед, видимо, и не думал прекращать свою тираду, но я его перебил.

— А мне не разрешали держать животных, однажды был хомяк, да тот помер, когда на него опрокинулся дубовый стул, — прекратив его монолог, произнёс я. — Ладно, пойду я, на работу пора. Ты же всё так же "в поиске", да?

Сосед попытался ответить на мою колкость, но не сумел придумать оправдания на свой счёт. Я зашагал вниз, самодовольно улыбаясь, оставив позади озадаченного соседа и его собаку.

Аккуратно выглянул из-за двери, проверил концентрацию бабок на одну прямоугольную лавку.

Содержание бабок на лавке не обнаружено: можно выходить, не боясь быть проклятым.

Выйдя из подъезда, мне захотелось вдохнуть полной грудью. После кошмара почти не осталось и следа, только одни воспоминания отдавались тяжестью в лёгких. Всё-таки идея посещения врача имела право на жизнь.

Исполнив своё желание, я ощутил, что воздух был горячим и вроде как разряженным, будто чего-то не хватало.

Огляделся вокруг. Двор был пуст, если не считать пары детей под "грибочком". Обычно в это время стоял визг и крики, а сегодня ничего подобного не было. То ли они сами не хотят играть на жаре, то ли родители запретили.

Наш двор — самый обычный: четыре панельки вокруг площадки, у каждого подъезда свой мусорный бак. Я вообще не понимаю, зачем их столько — можно же было поставить всё в одном месте? Из-за этого во дворе вечно тусуются голуби и крысы.

Помню, однажды вечером, вынося мусор, я кинул пакет в бак, а оттуда — прямо мне в лицо — с писком вылетела здоровенная крыса. В тот день, кажется, на моей голове добавились новые седые волоски. Крысу я, конечно, обматерил и пнул, так что она отлетела в фонарный столб. Мы оба остались недовольны.

Что же касается детской площадки — то она имела своё расписание: по утрам здесь играли дети, после обеда им на смену приходили подростки: они были даже шумнее вечерних пьяниц, что любили выпивать, сидя прямо в беседке.

Пару раз вообще приезжала полиция — "бухарики" пытались бежать врассыпную, но, поскольку были в доску, половина при попытке бегства развалилась по клумбам, а остальные не смогли даже шага сделать — свалились прямо там.

Тем временем я проходил мимо газетного ларька с надписью "Пресса". Только никаких газет там не продавали уже как года три, вместо них там теперь были сушёные кальмары, дешёвое пойло и одноразовые вейпы.

А я ведь раньше любил сюда заходить. Мне нравилось читать новости города, пусть даже добрая четверть из них была либо фикцией, либо работой жёлтой прессы.

Сейчас же это место облюбовали всё те же школьники с местным "интеллектуальным" сообществом. Сидят теперь и спорят каждый о своём.

Прошёл следующие несколько перекрёстков. Справа на меня смотрел своими глазами-окнами местный аналог ТЦ.

Простой рынок, на котором пенсионеры продавали ненужные им вещи, тётки орали про свои ХБ-шки, а также фрукты-овощи продавались приезжими.

Один раз можно и арбуз купить, но я больше доверял сетевым магазинам, в которых хотя бы был шанс найти сертификат качества.

Помню, мне рассказывали, что это здание сгорело дотла во времена, когда банды и группировки имели почти повсеместный характер. Тут вроде даже перестрелка с ранеными была.

Около следующих подъездов стояла скорая. Вспомнилась вчерашняя картина.

Но в этот раз вроде всё обошлось — пациент сидел в машине, его осматривала фельдшер.

Две скорые за 2 дня — многовато для нашего тихого района. Обычно увидеть одну в неделю — уже событие.

Даже несмотря на то, что в основном тут жили по большей степени старики, маргиналы и люди, которым либо просто не повезло в жизни, либо кому нравится тишина окраин.

Дальше, за шиномонтажной, поднимались трубы завода — того самого, где делают шины, резиновые сапоги и прочую чёрную дрянь.

Когда-то он был гордостью района. Теперь — источником вечного запаха резины. Даже не работает, всё равно воняет. Наверное, пропитало землю, стены и людей.

Я раньше думал, что запах исчезнет, если закрыть цеха. Ага, щас. Теперь просто пахнет тише.

Говорят, хотели сделать тут технопарк. Или жилой комплекс. Как обычно — сделали баннер с улыбающимися семьями, и на этом энтузиазм закончился. Теперь баннер висит перекошенный, а у мужика на фото облезло лицо, остались одни зубы. Символично, в целом.

Иногда у проходной всё ещё стоят старые работяги. Курят, плюют, рассказывают друг другу, как раньше "в три смены пахали". Один как-то сказал:

— Эх, зато дым стоял — а значит, работа была.

Ну да. Только сейчас дыма нет, а солнце всё то же — только светит как прожектор.

А моя работа, как ни странно, стояла на своём месте. В прямом смысле — за высоким забором с колючей проволокой, будто там хранили не товарные накладные, а государственную тайну. Хотя, если подумать, были у нас доставки и от государственных компаний. Впрочем — на территории был не только один офис.

Офис был старым облупленным зданием высотой в четыре этажа. Обычные тонкие стёкла. Стеклопакеты — только на последнем этаже, там где сидел начальник и находилась бухгалтерия. У них же были и новые кондиционеры. У нас и стёкла не спасали от жары, и кондёры работают абы как.

Проходя через пост, я передал охраннику свои документы, тот со скучающим и печальным видом их проверил, открыл ворота.

За забором помимо нашего офиса стояли ещё с тройку-другую зданий: длинные складские ангары, старый автопарк — десяток старых оранжевых тягачей и грузовиков с самыми разными прицепами: начиная от тентованного, заканчивая прицепом с тралом. Была и фура, но та не заводилась уже который месяц.

Стояли бытовки, где отдыхали водители погрузчиков, дальнобойщики, а также работники склада. В основном, конечно, грузы привозили сами заказчики, но были и разные контракты. Ими уже занимались мы, офисные.

Я шёл к зданию, где и располагался наш отдел — маленький оазис, в котором хотя бы на пару градусов было прохладнее, чем снаружи.

Офис стоял рядом со складами, серый, как моя жизнь. Из-за острого недостатка ремонта, а также вечной тряски грузовиками и погрузчиками — он стоял весь потрескавшийся. На проходной сидел ещё один вахтёр, уж не знаю, на кой ляд он тут сидит, одного мало, что ли? Он лениво взглянул на мой пропуск, кивнул, даже не пытаясь разглядеть мою бумажку. Над ним лениво крутился вентилятор — они, казалось, только и делали вид, что выполняют свою работу.

Иду дальше, поднимаюсь по лестнице, открываю дверь к "своим". Комната встретила меня прохладой… ну ладно, не прохладой — чуть менее горячим воздухом.

Но и за это спасибо кондиционеру, который гудел так, будто работает последний день и на остатках фреона.

Внутри пахло… старым офисом. Этим специфическим ароматом: смесь горячей бумаги, пыли, дешёвого пластика и ещё чем-то кислым.

И всё это усилено жарой.

Все коллеги были уже за работой. Я, как всегда, прихожу последним. Только толку от них, если они почти не работали. Все сидели развалившись, только самые крепкие продолжали выполнять свои обязанности.

Кто-то жадно пил из бутылки.

Другой лениво передвигал ручкой, заполняя бумагу.

А третий решил поговорить со мной.

— О, живой, — буркнул К. с соседнего столика. — Я думал, что сегодня вообще никого не будет, ан нет.

— Я тоже так думал, — ответил я, кидая сумку под стол. — Вроде всего второй день жарко, а мы уже поплыли.

— К тебе тут, кстати, из техотдела приходили. Твою рухлядь починили. Вот буквально только что закончил он. Сказал, что там чё-то погорело.

— О, кто бы говорил, "рухлядь"! — усаживаясь, проговорил я. — У нас вообще-то одинаковая комплектация, забыл?

— Ну, у меня техника почему-то ещё ни разу не ломалась. Как же ты ею пользуешься?

— Да пошёл ты, — отрезал я. — Ты лучше делом займись, "работничек". Ты ещё ни разу не сдал бумагу вовремя.

Обычно я не ввязываюсь в перепалки. Привык к его стилю общения. Но в этот раз отчего-то вывел меня из себя.

Он уже было открыл рот для новой словесной нападки. Но я его перебил.

— Всё, хорош! Давай лучше делом займёмся. А то если не успеем — нас начальник потом нами так займётся, что забудем мы про понятие отгула с премией.

С последней фразой я потянулся вниз и нажал на кнопку включения. На секунду потемнело в глазах. Что-то я постарел.

Компьютер подумал с минуту, попыхтел, издал страшный писк и только потом соизволил загрузиться. Первым делом я всегда проверял почту. Но вместо привычных десятков писем у меня в ящике лежала лишь одна реклама какого-то "чудо-средства" для мужчин. Кхм-кхм, рано вы мне такое присылаете. Колени у меня ещё не болят.

Но одно оставалось неизменным — малое количество писем. Обычно она завалена вопросами и заявками.

Да, помимо заполнения бумаг, на меня ещё взвалили принимать заявки. Почему бы не отдать это той же архивистке? Она весь день только, наверное, и делает, что раскладывает пасьянс!

Даже в рабочей переписке никто не общался, а это уже совсем странно.

Ну, как бы это меня ни смущало — своё дело надо делать. Я принялся сверять даты и заносить их в журнал.

Про вчерашний документ я и правда забыл.

Про странные приступы — тоже.

Жара стирала память хуже палёной водки.

Да и дел было невпроворот.

Тишину середины дня разорвал резкий хлопок с улицы. Некоторые коллеги подскочили и подбежали к окнам. Я был в их числе.

Во дворе, посередине ворот, стоял грузовик. Из-под его древнего капота густым облаком вырывались чёрные клубы дыма и пара. Из него выскочил перепуганный мужик и стал носиться вокруг с огнетушителем. К нему на помощь из бытовок повыскакивали рабочие с тушителями и вёдрами наперевес.

Видать, техника тоже изнывает от жары, а может, и просто старая.

Через пять минут, когда мини-возгорание уже было локализовано, подъехали пожарные. Они залили уже потухшую машину по инструкции.

Уже через десять минут они собрали свои шланги.

Одновременно с этим к нам в комнату зашёл начальник. Вид у него был одновременно и озадаченным, и натянуто весёлым.

— Коллеги, — начал он, оглядев всех в комнате. — В связи… эээ… с технической необходимостью и распоряжением свыше, я… мы… решили сократить сегодняшний день. Я вас всех отпускаю домой — этот день зачтётся как рабочий. Можете идти.

В комнате сразу началась суета. Некоторые переглянулись, остальные сразу же засобирали свои вещи и пошли к выходу. Отдельные личности так и оставили недоделанное на столе.

Только один я завис и пару минут тупо сидел за столом. "Распоряжение свыше"? В наш маленький филиал, с его-то значимостью? А кому мы нужны-то, собственно говоря? Или это у всех так? Да и что за техническая необходимость? Неужели испугались, что наши данные погорят так же, как сделал это грузовик некоторое время назад?

— До завтра? — спросила девушка у окна.

— До дальнейших указаний, — ответил начальник, почесав лысеющий затылок. — Жара может повлиять на… оборудование.

Всё-таки я был прав насчёт этого. Но всё же: неужели нужно разгонять весь офис… чтобы компы не поплавились? Или про какое оборудование идёт речь? То есть на нас им всё равно. Лишь бы материалы целы были?

Меня это зацепило, но я, как и все, стал собираться. Лишь заметил, что начальник стоял возле стационарного телефона и говорил что-то — шёпотом, торопливо, будто отдавал отчёт.

Пора домой.

Глава 6 "Свободные деньки"

Жара на улице усилилась. В помещении было получше — здесь же воздух держал меня за горло. Было слишком сухо. Во рту пересохло. Может, зайти в магазин?

С этими мыслями я подходил к воротам. У ворот я задержался, глядя, как грузовик, ещё вчера отремонтированный, теперь стоял в луже чёрной копоти и масла, будто мёртвый жук-носорог. Рабочие стояли около него и матерились, а пожарные записывали что-то своё.

Отойдя от небольшого транса, я продолжил свой путь домой. Первые кварталы я прошёл довольно быстро, но по спине уже бежали струйки пота. Хотелось побыстрее добраться домой.

Из головы всё никак не выходили мысли: "приказ сверху", "до дальнейших указаний", "техническая необходимость". Зная своих руководителей, такие мысли обычно в голову не приходили — даже в самые жаркие и самые холодные дни мы работали. Нас ведь не отпускали даже тогда, когда по городу шла волна нового вируса, подкосившего добрую половину людей. Сейчас же нас отпустили… Просто из-за жары? Не верится.

Вот ведь блин. Че я себя загоняю раньше времени. Солнце буянит всего второй день, а я уже начинаю превращаться в очередного теоретика. Ищу подозрительное там, где его нет. Ничего же экзотического не произошло?

Мысль мелькнула как молния, вспомнились переживания того вечера. В голове, как из тёмного омута, выплыло одно слово — аномалия. Сердце пропустило такт, потом стало биться невпопад. То ускоряясь, то совершая гулкие и громкие удары в груди. Казалось, его было слышно даже прохожим на улице.

Голова стала лёгкой. Закружилась. Выкинула всё лишнее, оставив только уже осточертевшее слово.

Руки принялись мелко дрожать.

Я ощутил сильный прилив тревоги. Мой взгляд испуганно забегал по улице.

Мимо проходящая девушка даже отшатнулась, встретившись со мной взглядом.

Через минуту "приступ" закончился. И ко мне возвращалась ясность ума.

До магазина я дошёл почти машинально. Внутри было многолюдно. Даже слишком для текущего часа.

Прошёлся между полок. Взял пару бутылок минералки, готовые салаты, немного овощей: сегодня хочу сварить нормальной еды, а то холостяцкие перекусы уже отдавали в желудок.

Оплата на кассе и путь домой прошли без происшествий. Только у соседнего двора неистово дрались два бомжа. Похоже, не поделили бутылку.

Около подъезда опять никого не было. Как только я открыл дверь в квартиру, меня встретил тот самый плотный дух перегретой квартиры, с утра имевший только зачаток. Сейчас же он уже созрел и продолжал расти.

Шторы уже не спасали — они были больше для морального успокоения. Первым делом я включил вентилятор, этого героя тыла, и он, вздохнув, начал разгонять горячий воздух, чуть его охлаждая.

Я скинул рубашку, прошёл в ванну, умылся и надел чистое. На кухне закинул минералку в холодильник (которому завтра будет уже 30 лет), из него же достал холодного пива. Парой глотков осушил первую банку.

Разложил оставшиеся покупки. Взглянул на набор овощей: две картошки, одна морковка, лук средней величины, маленький кочан капусты. Судя по составу, вырисовывается картина с супом.

Ну, суп так суп.

Поставил кастрюлю на плиту, зажёг газ. Пламя на секунду взвилось выше обычного — как будто тоже ошалело от жары — и рука инстинктивно отдёрнулась.

Пока вода грелась — картошка чистилась. Она была молодая, не то что я, и её шкурка легко слетала под ножом. Уже почищенную нарезал… ромбиком? Как назвать полученные мною кусочки, я не знал. Морковку тоже почистил и натёр на тёрке. Чищенный лук порезал полукольцами. Закинул их всех в воду.

С капустой повторил всё то же самое, что и с морковкой. Через 10 минут капуста отправилась к остальным. Перемешал, добавил приправу и перец. Ещё через 10 минут посолил, добавил лаврушку, отключил газ: достал из холодильника замороженную зелень и кинул в кастрюлю.

Пока суп варился — я успел пять раз вспотеть, но старания окупились. По всему дому витал приятный аромат свежей еды. Хоть я и не успел сильно проголодаться, но от такого потекли слюнки.

Когда варево дошло, я налил себе тарелку, сел за стол и включил радио — и слушал, как дикторша пока ещё бодрым голосом рассказывала про "усиление ультрафиолетовой активности, высокие показатели тепла".

Я ел, чувствуя, как горячий бульон проходит по горлу. Супчик получился приемлемый. Даже вкусный. А магазинные салаты дополняли этот домашний уют. Но всё же он не вернул мне спокойствия, личинки тревоги копошились в подкорке сознания, но мне не хотелось обращать на них внимания.

За едой выпил ещё одну банку светлого. И ещё.

Едва хмельной поднялся из-за стола и поставил пустую тарелку в раковину.

Ай, потом помою.

Только потянулся к радио — оно треснуло, и на секунду раздался короткий, будто сорвавшийся женский смешок — так и не понял, что это было: помеха или подпитанное воображение. Потом дикторша продолжила, как ни в чём не бывало.

Подошёл к окну, выглянул. Во дворе, у помоек, тёрся наш дворник вместе со своей дворнягой. Та сидела неподвижно, как статуя, только высунутый язык и частое дыхание выдавало в ней живое существо.

Постоял так пару минут. И почему-то подумал: завтра станет хуже.

Хотя сам не знал, откуда взялась такая уверенность.

Глава 7 "Последний нормальный вечер"

Уже лёжа на кровати после душа, я размышлял о сегодняшнем дне. Утренняя перепалка с тем идиотом, поломка грузовика, приказ начальства и уже изрядно надоевшая жара. Эта смесь мыслей заполонила уже свинцовую от дремоты голову.

Хотелось навести порядок в сознании, оторваться от всех бед и забот. Чтобы мир забыл о моём существовании. Желал обрести наконец смысл своего существования. Сегодня вся моя жизнь — это "дом-работа-дом". И так ещё ближайшие 25 лет!

Целых 25, сука, лет нужно будет искать оправдания: почему ты сейчас живёшь так, а не как мечтал, когда был юным и горячим на волю и фантазию. Что привело тебя к жизни офисного болванчика? Кто виноват, что ты не получил лучшее образование и не вступил на высокий пост хоть где-нибудь!? Хотя если смотреть правде в глаза — даже с красным дипломом в этом мире ты никто! Всё уже давно решается через связи и деньги. А простым смертным стоит либо молиться на госпожу удачу, что сжалится и подарит снисхождение начальника.

Либо глотать слюни, слушая очередные курортные рассказы.

Я же остался вообще в яме работы. Деньги вроде не такая уж и сильная проблема, но отказаться от работы хотя бы на месяц будет огромной проблемой.

Позади 10 лет серого существования на периферии мира. Пусть первые лет пять я ещё думал о карьерном росте: но когда такое было, чтобы твои труды окупались? Да никогда!

Ай. Сердце!

Мир вокруг закружился даже с закрытыми глазами.

В ушах появился странный шум.

Я дрожал всем телом.

Грудь стянуло.

Взгляд метался по комнате.

Дыхание стало прерывистым. Воздуха критически не хватало.

В глазах темнело.

Так! Дыши, дыши. Успокойся. Да что же это?! С чего вдруг?! Арх! Было же всё нормально!

Фух-фух. Вроде отпускает. Дыхание стало ровным, дрожь ушла вместе с шумом в ушах.

Какого, спрашивается, фига происходит? Это уже какой по счёту "приступ"? Ладно, это было один раз, можно было бы списать на давление. Но сейчас это переходит все границы.

Нет, всё решено. Завтра же иду в больницу. С этим надо что-то делать. Может, у меня развивается психическая болезнь. А может, это возраст? Может, я уже постарел? А как понять, что ты постарел? Под давлением жизни ты не замечаешь перемен в себе. Они становятся явными только тогда, когда первый раз бьют всерьёз.

К чёрту, пойду выпью ещё баночку. Но я не удержался и выпил всю оставшуюся пачку. Ох, а это скорее всего я зря сделал. Завтра на работу, а я буду с похмелья.

Но был и один плюс — из головы испарились все переживания за сегодня.

Не найдя себе занятие, я пошёл обратно в кровать. Открыл окно и лёг.

Я не помню момента, когда провалился в сон. Будто кто-то выключил рубильник в голове — раз, и я уже не здесь.

Я стоял на автобусной остановке. Обычной. До боли знакомой, с облупившейся синей скамейкой и доской объявлений сбоку. Но что-то в ней было не так.

Нечто очень маленькое, чтобы его можно было увидеть, но слишком громкое, чтобы его можно было не почувствовать.

Людей рядом почти не было — только силуэты. Смазанные, будто их размазали масляными красками по холсту улицы. Они сидели, стояли, что-то говорили… но слов не было. Видны были только движения губами.

Автобуса тоже не было, хотя я слышал приближающийся гул мотора — будто он подъезжает. Но дорога была пустая. Чёрная, с кипящим асфальтом.

И самое странное — солнце. Тот же диск, что и всегда, только… слишком белый. Без намёка на желтизну. Висел над головой, как лампа хирурга над умирающим телом пациента. И от него не было теней — всё вокруг равномерно освещалось со всех сторон. Мир казался плоским.

Я поднял руку, чтобы заслонить глаза, и — странно — не увидел своей тени.

На остановке появилась женщина с сумкой, и вдруг она вполголоса сказала:

— Ты бы пошёл домой. Тук-тук.

Чего? Тук… тук?

Что-то выдернуло меня из сна.

Я разлепил заспанные глаза. Огляделся. Комната была синевато-тёмной. Взглянул на часы — 3 часа ночи.

Моя голова болела, в горле пересохло. Дотянулся до бутылки воды на тумбочке и стал жадно пить. Пусть времени прошло уже достаточно, но хмель в сознании ещё циркулировал.

Напившись и перевернув подушку, я опять завалился спать.

И вот почти уснув — меня отвлёк какой-то стук. Тук-тук.

Тук-тук. Тук-тук.

А? Кто стучит?

Поднявшись на кровати, я прислушался. Вроде… ничего. Приснилось, что ли? Ну, хорошо, опять лягу. Но вот опять постучали, уже сильнее и настойчивее.

Да чё за дятел стучит? Третий час ночи, а тут стучат! Может, кому по лбу постучать?

Я уже сидел на кровати и слушал. Но только мой слух настроился на нужную частоту — всё становилось тихим, как мышь.

Кстати, может, реально дятел какой? Окно ведь открыто, а там дерево около подъезда. Открытое окно, конечно, спасает от жары, но под стук дятлов засыпать ещё хуже. Встал, закрыл, лёг обратно.

Выдохнул, можно теперь поспать.

Резкий и громкий звук дверного звонка разорвал сонную тишину глубокой ночи.

Так… Всё это время стучали в мою дверь?! Кого это принесло?!

И что мне делать? Попытаться уснуть? Но как можно уснуть — когда у тебя под дверью стоит какой-то полудурок?!

Как можно аккуратнее я, на цыпочках, прокрался через прихожую к двери. Свет не решился включить. Да и незачем показывать то, что я проснулся или вообще дома.

Пока шёл к двери, звонок успел прозвонить ещё один раз. Кому же там не терпится?

Подойдя к двери, я прильнул к глазку. Там, за округлой линзой, стоял человек.

Очень высокий. Худой. Неподвижный.

Словно восковая фигура.

По пояс голый человек.

Он стоял лицом к двери, скрестив руки перед собой.

Его лицо не освещалось подъездной лампочкой. Но привыкший к темноте глаз сумел выудить из полумрака черты его лица.

Лицо его — бледное. Нет, не бледное. Будто обескровленное, будто цвет вытравили подчистую. Губы растянуты в полуулыбке.

Он смотрел прямо в глазок.

От этой жуткой картины я отпрянул от двери. Что это за чертила стоит у двери? Я не собирался заводить с ним диалог, да даже не хотел выдавать своё присутствие у двери.

Но он заговорил так, будто давно знал, что я не сплю и стою, дрожа, под дверью.

— Доброй ночи. Хорошая у тебя дверь, — голос его был спокойным, ровным, чужим.

Я снова заглянул в глазок.

Он не шевелился. Просто стоял и пялился через глазок прямиком в душу. Будто видел через дверь насквозь.

— Кто ты? Чего надо? — спросил дрожащим голосом я.

— О, ты боишься, я чувствую твой страх. Но не переживай — страх нормальное явление для всех людей, — ответил он, будто услышал только тон моего голоса, а не сам вопрос.

— Я спрашиваю, кто ты?! — уже с нажимом продолжил я. — Ты сам-то человек?

Он слегка помолчал.

— А это так важно?

— Конечно важно! Чего тебе? Время видел?

— Мне нет дела до времени. Я обхожусь и без него. Зачем мне время? Зачем знать, сколько времени, если мир скоро рухнет? — сказав это, его рот растянулся в улыбке ещё сильнее.

— Как рухнет? Зачем рухнет?

— Потому что вы, люди, сами довели его.

— Да… Кто… ЧЕГО ТЕБЕ НАДО!? — уже заорал я через дверь.

— Не кричи. Криком делу не поможешь. А зачем я здесь? Я хочу кое-что узнать.

— Узнать что?!

Пауза, он молчал секунд тридцать.

— Слушай, — сказал он внезапно, почти по-дружески. — А ты дома один?

И вот тогда он заулыбался во весь рот. Губы разомкнулись сильнее, обнажая ряд ровных, ослепительно белых даже во тьме зубов. Бледный улыбался слишком широко, даже не по-человечески.

— Это важно, — добавил он тихо.

Мне стало трудно дышать, сердце забилось гулко и часто.

— Я… н-не о-один, — слишком очевидно соврал я.

— Врёшь. Я чувствую, что ты один во всём мире, не то что в квартире. Один, единственный, кто… — проговорил он, но в конце замялся.

— Уходи, пожалуйста, — с сильной дрожью в голосе сказал я. — Я сейчас полицию вызову!

Он наклонил голову.

— Ты не успеешь. Тебе никто уже не поможет, — закончив фразу, он медленно потянулся к ручке двери.

Я оторвался от глазка и посмотрел на замки. Они были открыты! Всё это время он мог запросто открыть дверь и войти! Он мог забраться в дом даже когда я спал!

Рывком закрылся на засов и стал судорожно закрываться на все возможные замки. Первый. Потом второй. Даже цепочку надел.

Сразу после этого ручка медленно опустилась вниз, и дверь пошла от меня, но замки не дали этого сделать полностью.

Еле успел!

С той стороны раздался лёгкий стук. Тук-тук. Так же, как и в первый раз.

Не кулаком.

Пальцами.

Тук.

Тук.

— Если я захочу — меня не остановят двери, — сказал он спокойно. — Просто жди меня. А пока, прощай! Возможно, я ещё зайду.

Затем — тишина.

Я стоял, не шевелясь.

Прошла минута. Две.

Я снова заглянул в глазок.

Площадка была пустой.

Будто на ней и не было никого никогда.

Я сполз по двери на пол и только тогда понял, что весь мокрый от пота.

Побрёл обратно к кровати. Завалился и моментально уснул.

Глава 8 "Желания исполняются"

Утром я очнулся, лёжа у края кровати. Голова трещала, будто в неё стучали молотками всю ночь.

Горло — пустыня. Возле кровати — лужа, что вышла из моего желудка, пока я спал. Меня стошнило на пол во время сна.

Пока мне снился тот сон, мне было очень плохо.

Но только было ли это сном?

На часах, тем временем, было полвосьмого.

Я медленно поднялся и побрёл в ванну, растирая заспанные глаза. Умылся, взял ведро и тряпку, вытер пол у себя в комнате.

Не знаю зачем, но я выглянул в глазок. Там, как и ожидалось, никого не было.

Похоже — всё-таки кошмар.

Воздух нагрелся пуще прежнего. Сон растаял в голове, но оставил после себя неприятное послевкусие, как после несвежей еды.

Пошёл одеваться в рабочую форму. Сегодня пожалуй обойдусь без кофе. Если уж сильно захочу — то попью на работе. От радио тоже откажусь: сейчас хотелось хотя бы полчаса побыть в относительной тишине.

Как выходил из дома и добирался до офиса, я не помню. Просто провал в памяти. Ходил на автомате, по выработанному за 10 лет маршруту.

Подходя к офису, я заметил кое-что странное. На парковке у ворот не было ни единой машины. Хотя, на секундочку, время уже было как раз рабочее. Пешком, что ли, все пришли?

Подойдя к контрольной будке, я привычно ожидал, что на меня взглянет охранник.

И он, как ни странно, это сделал. Только вместо приветственного кивка он сказал:

— О, здорова. А тебе не сообщили, что ли? Вас отпускают — сказали: "Вам даётся отпуск на неделю, он будет оплачен". Вот ведь кровососы, а меня почему не отпустили? А я что, железный, что ли?

— Как это отпуск, почему? Оплачиваемый? — с удивлением спросил я.

— Дык. А мне откуда известно, что у них там на уме? Мне сказали разворачивать сотрудников офиса домой, я и разворачиваю. Я вон по рации созвонился, так мне охрана склада сказала, что складовщиков тоже отпустили, оставив только охрану на объекте.

— Ладно, хорошо. Пойду я.

И это что получается — у меня теперь отпуск? — подумал я, уже сидя дома.

Передо мной стояла полная кружка свежего кофе. Клубы пара поднимались и развевались вентилятором прямо мне в лицо. На лице же выступила испарина, и было жарко, но я не обращал на это внимание. Все свои мысли я направил на обдумывание всей ситуации. Отпуск, значит? Впервые за столько лет. Только тогда, когда поднялась эта жара. После того как я обнаружил "тот самый" документ. Невзирая на прошлые неприятные условия. Сразу после приказа свыше?

Так, так, так. Пум-пурум.

Странно, конечно, но… Но. Отпустили ли других людей с работ? Или это мы такие особенные?

Сделал глоток. Провёл пальцем по краю кружки.

Хм. Ну, ладно. С этим можно будет позже разобраться. А сейчас-то что мне делать? Чем дома буду заниматься?

Впервые за долгое время у меня появились полностью вольные дни. За работой я даже и не замечал, чем занимал себя в свободное время.

Книг я не читаю, друзей не вожу, даже телевизора нет.

Реально, а чем я занимался всё это время до этого? Утром уходил на работу, вечером возвращался, а потом… Сидел дома и слушал радио? И всё?

Неужели меня всё устраивало? Или сама работа меня отвлекала от жизни?

Допил кофе. Помыл кружку. Прошёл в зал. Сел и сидел. Долго думал.

Может, пойти погулять? Ну, а почему бы и нет?

Эта мысль пришла так легко, что я сам удивился, как раньше не догадывался. Я не любитель дневных, да и вечерних прогулок, но сейчас — хотелось выйти наружу, "проветриться", так сказать.

Я быстро сменил футболку, обулся и вышел на лестничную клетку.

Глава 9 "Прогулка"

Во дворе пахло горячим битумом и кислятиной от переполненных помоек. Воздух давил своей духотой, но сидение дома мне показалось страшнее жары. Я проходил мимо детской площадки — качели стояли неподвижно, сегодня даже ветра не было.

У магазина стояли люди. Немного, человек семь, но все — какие-то… пожухлые. Тёмные круги под глазами, одежда прилипает к телу, лица красные, будто у раков.

Они обсуждали что-то о новостях с севера, но я не стал их слушать. Проблем и так много, а после новостей к проблемам добавятся ещё и раздумья.

Захотелось зайти в магазин — взять кваса, может, мороженого. В самом магазине тоже было душновато.

Холодильники гудели, будто собирались вот-вот взорваться. Я прошёл мимо полок с мороженым. Половина из них, кстати, была выключена. Вот ведь блин. Моё любимое эскимо находилось в отключенной морозилке! А другие я особо не ем. Значит, купим кваса.

В отделе напитков был настоящий ажиотаж. Между ними суетились множество людей. Даже пройти негде было. Пришлось ждать добрые пять минут, просто чтобы купить попить.

На кассе женщина в фирменной форме обмахивалась газетой и довольно громко сокрушалась.

Я вышел из магазина и пошёл в сторону центра. Был уже четвёртый час, но солнце, проклятое, не торопилось садиться. На горизонте виднелось марево. Асфальт дышал жарой, будто сам её производил.

Дальше, в парке, играл музыкант. Он сидел в тени дерева и напевал медленную и заунывную песню. Дёргал за струны очень медленно. Очень медленно. Будто бы сами струны поплавились и повисли под собственным весом.

Я остановился — просто послушать. Но звуки стали расплываться и приглушаться. Не музыка, а тягучие ноты. И в этот момент внутри меня опять что-то кольнуло.

Точно так же, как и все разы до этого.

Резкая стяжка дыхания.

Мозг будто на секунду потерял ориентацию в пространстве.

Сквер качнулся.

Люди — поплыли.

Воздуха стало не хватать.

И этот раздражающий звук музыки растянулся ещё сильнее.

Я моргнул, сделал пару глубоких вдохов — и всё встало на место. Только сердце стучало очень гулко и часто, будто пошло в разнос.

Опять это произошло. Этот… приступ!

Мне не было больно. Но мне было страшно. Страшно за своё здоровье. Ведь раньше такого не было ни разу. Страшно было ещё потому, что я больше всего на свете не хотел получить какой-нибудь страшный диагноз. Ведь если мне ещё раз в жизни не повезёт — может произойти что-то неисправимое.

Я с детства боялся получить травму, после которой мой разум будет отделён от тела. До жути пробирала мысль, что я могу остаться на многие и мучительно долгие годы — «овощем». Что мой разум останется ясным, а тело перестанет слушаться. И только и останется, что смотреть в потолок и грустить, без возможности пошевелить даже пальцем.

Мне было плохо на душе, когда я видел таких людей. Каждый раз, когда я видел их, внутри я плакал от осознания того, что сам, рано или поздно, могу стать таким. От осознания того, что, к примеру: был счастливый подросток, жил спокойной и весёлой жизнью — случилось несчастье: он оказался парализованным, без возможности на восстановление.

Его поместили в больницу, затем перевели на дом. И тогда к нему придёт понимание всей ситуации. Он останется лежать на кровати, а его друзья перейдут в следующий класс, закончат школу.

Поступят в университет и сдадут выпускные экзамены. Найдут много новых друзей, любимых, у них появятся дети.

Они будут путешествовать по миру, открывать новое, учиться и развиваться.

А он так и останется на бесконечно долгие годы — прикованным к кровати, с болью на сердце: вспоминать тот роковой день.

И ему чудесно, как бы это страшно ни звучало, повезёт, если самосознание покинет его, оставив только неосмысленную оболочку.

Вот и сейчас мне было страшно, что если эти приступы связаны с давлением или сердцем: кровоизлияние в мозг может оборвать мои дни или, чего ещё хуже, — воплотить мой страх в реальность.

За те секунды, что эти мысли крутились в голове, я сел на лавку. И сидел так ещё добрых минут десять, пока дыхание не стало ровнее, а пульс не успокоился. Смотрел на лица прохожих — они были какими-то… отрешёнными, что ли?

Ладно, хватит гулять. Надо к врачу.

Поднялся, попил, вытер пот с лица и направился к поликлинике за пару кварталов отсюда. Она работала до шести, может, успею хотя бы записаться или в лучшем случае попасть сразу на осмотр, спросить, что со мной творится.

Двигался довольно быстро, ведь не хотел откладывать это дело, да и ходить по многу раз желания не было тоже. Когда сворачивал к ней, солнце наконец начало падать за горизонт, но сильно легче не стало — окружение только сейчас стало отдавать избытки тепла. Наконец поднялся лёгкий ветерок.

Подошёл к дверям больнички, взялся за ручку, и в этот момент внутри снова кольнуло — коротко, будто ударили током.

Твою мать. Точно нужно провериться.

Открыл дверь, и зашел внутрь

Глава 10 "Больничка"

Внутри пахло хлоркой, потом и человеческой усталостью. Кондиционер, удивительно, что он вообще был, работал на полудохлой мощности — вроде чуть прохладнее, но всё равно хотелось снять футболку.

В коридоре сидело человек двадцать, не меньше.

И выглядели они… помято.

У кого-то были красные уши и шея, будто их только что ошпарили.

У кого-то глаза налились красным.

Несколько человек, откинувшись на спинку, держались за виски, будто им в голову стучали молотки.

Врачи сновали туда-сюда. Но они не суетились, скорее просто не понимали, что им делать. Скорее всего понимали, что ситуацию не вытянуть, но всё равно делали вид, что всё идёт по плану.

Я подошёл к стойке регистрации. Обратился к женщине за ней.

— Мне бы… ну, давление померить. И вообще. В последнее время что-то странное со мной происходит. Временами бывают приступы паники и затруднённого дыхания.

Женщина за стеклом кивнула, даже на меня не взглянув.

— Сейчас позову медсестру, осмотрит вас. Ожидайте очереди и присаживайтесь… если есть куда, — сказала она, глянув на переполненный коридор.

Я нашёл свободный уголок и встал в него. Рядом сидел пожилой мужчина с красным лицом, дышал тяжело, как в бане.

— Тоже давление, мужик? — спросил он у меня.

— Скорее всего, да.

— Да-х, сейчас у всех давление, — сказал он, махнув рукой. — С утра к нам соседка приходила, сказала, у неё в ушах шумит. А у внучки её вся кожа красная и чешется: всего пару часов на солнышке погуляла. Никогда ведь такого не было. Солнце какое-то… ненормальное пошло.

Я хотел что-то ответить, но коридор прошила резкая вспышка — лампа над головой издала короткий визг и начала мигать.

Я вздрогнул.

И тут же — щёлк — знакомое чувство внутри, как и пару минут ранее.

Мир опять стал будто гуще.

Только на короткую секунду.

Но этого хватило, чтобы ладони покрыл холодный пот.

Выдохнул, пытаясь успокоиться. Старик рядом тоже стал дышать чаще.

— Тебе плохо? — по-настоящему обеспокоенно спросил он.

— Да… давление шалит, — соврал я, хотя в груди стоял неприятный ком.

Дверь кабинета отворилась, вышла девушка лет двадцати пяти. Она осмотрела присутствующих около кабинета. Подошла к стойке и о чём-то тихо переговаривалась с регистраторшей. Хоть в коридоре и было шумно, но я стоял довольно близко: часть диалога всё равно услышал.

— …второй за сегодня с перегревом.

— Ты видела, какой у них вид?

— Да, сейчас почти все так выглядят. От жары давление скачет.

— Это понятно, но в семь утра уже +30! Я ни разу в жизни такого не ощущала.

Они заметили, что я слушаю, и сразу перешли на нейтральные темы.

— Номер 52, в кабинет номер 11!

Когда наконец дошла моя очередь, меня завели внутрь. Кабинет был тесный, с дребезжащим вентилятором на столе у терапевта. Стол белого цвета стоял у окна, лицом к двери. Возле стола стояли пару стульев, и я занял один из них.

— Ну-с, месье, на что жалобы? — спросил у меня мужчина с сединой в висках.

— Голова плывёт периодически. Сегодня в очереди уже два раза было, — ответил я, смотря, как он достаёт тонометр и надевает мне на руку.

— Сейчас так у многих. Жара такая… За ночь организм не успевает остывать. Вам я пока посоветую пить больше воды и стараться оставаться в тени. И поменьше нервов, ведь от них идёт большинство болезней!

Через двадцать секунд тонометр ослабил свою хватку. И доктор сказал:

— Ну вот. Давление у вас в норме. Только пульс частый.

— Частый — это насколько?

— Для такого дня — в пределах нормы, — туманно ответил он, снимая манжету. — Ничего страшного. Но если станет хуже — вызывайте скорую или приходите завтра ещё раз, будем решать.

Сказал — и сам выглянул в окно, будто опасался, что солнце подслушивает.

Мне выписали таблетку "от головы", какую-то стандартную штуку, которая спасает от любой болячки на свете.

Я поблагодарил и вышел.

Коридор ещё сильнее пропах потом и дешёвыми одеколонами.

На улице уже темнело, и воздух понемногу становился прохладнее. Я, вдохнув полной грудью, зашагал в сторону дома.

Пусть мы и не выяснили, что со мной, но на душе почему-то стало легче.

Глава 11 "Домой"

Когда я вышел из поликлиники, небо уже начало синеть — но не по-вечернему, по тёплому, как обычно, а какое-то глухо-синее, будто краску намешали слишком жидко. На горизонте тлел закат, но он был ослепительным, белым, как сварка.

Люди шли по улице, пригнув головы — будто стыдились, но на самом деле смотреть на солнце было трудно: даже перед своим уходом оно ухитрялось резать глаза.

Асфальт под кроссовками был тёплым.

Машины ехали медленно, водители боялись перегреть двигатель.

У кафешек почти не было людей, хотя после работы все шли перекусить именно в центр.

Я поймал себя на том, что держу одну руку на виске. Нет, приступа не было — голова гудела просто так, будто трансформатор. Хм. Может, всё-таки дело в кофе?

Сколько уже лет подряд я пью его литрами в неделю? Неужто пора менять свои привычки? Ну, попробую сегодня выпить чай. Даже забыл, когда вообще последний раз его пил.

Войдя в магазин, я почувствовал удар горячего воздуха — внутри было душнее, чем снаружи. Кондеи сдохли окончательно, холодильники, судя по всему, были следующие на очереди.

Я хотел взять обычный набор: минералки, хлеб, сыр, чай в пакетике и печенье к нему.

В глаза мне бросилось вот что: полки с напитками были наполовину пустые.

Мою любимую минеральную воду уже разобрали, осталась только самая дешёвая и невкусная.

У кассы болтала с кассиром.

— Да говорю вам, я за два дня уже три раза почти в обморок упала! Это не жара! Это что-то… — она замялась, посмотрела на окна, потупила глаза и продолжила. — …это что-то другое.

Кассирша только пробила ей товар и отвернулась… Видно было — сама понимала это.

Оплатив покупки, я вышел, заметил одну странную вещь: в воздухе будто что-то дрожало, или он сам плыл. Это не было дымкой или маревом — под описание подходила бы лёгкая пульсация, тонкая, почти незаметная.

Проморгался, вроде ничего нет.

Пойдём-ка лучше домой.

По пути я видел общую суету в городе. Когда солнце окончательно скрылось за линией горизонта, отовсюду повываливались люди. Кто-то спешил, кто-то же, наоборот, медленно шёл, озираясь по сторонам. Скорее всего не меня одного это беспокоит.

Когда подходил к своему району, уже окончательно стемнело. Поднялся холодный ветерок, я ощутил себя снова живым.

Уже в своём дворе мне показалось шевеление в кустах.

В них будто сидел кто-то и специально качал ветки, создавая шум.

Лучше обойти это явление стороной.

Но когда я проходил мимо них — из зарослей на меня уставилась широкая пара глаз.

Мои же глаза ещё не привыкли к темноте, а фонарь не доставал до туда, так что я видел только чужой взгляд.

Странная смесь страха и любопытства заставила меня остановиться и внимательно приглядеться.

Я пытался выудить из темноты кустарника, кто же это такой?

Я сделал шаг вперёд.

И затем я увидел улыбку.

Ту самую, ночного гостя.

Я постоял пару секунд, и в голову врезалось осознание.

Эта козлина поджидала меня у моего же дома!

Я отшатнулся, ища в карманах ключи.

Эта сволочь захихикала и стала выбираться из своего укрытия.

Я сделал ещё шаг назад.

И тогда он побежал!

Резко. Быстро, и совершенно без разгона. Мчался на меня с неадекватной скоростью.

Просто сорвался с места — и помчался через песочницы и беседки.

Я развернулся и тоже побежал.

Смех снова возник у меня за спиной. Он не приближался. Не отставал. Этот полуголый недоумок бежал за мной на одинаковом расстоянии. Он понимал, что если захочет — поймает меня без труда.

Как же мне домой вернуться? Мой подъезд давно остался позади!

Придётся делать круг по району, а потом за пару секунд открыть дверь и захлопнуть за собой. Нет же у него ключей?

Мы пробегали между гаражей, я спотыкался о оставленные доски, слышал, как хрипит моё дыхание, чувствовал, как по лицу ручьём течёт пот.

А он смеялся.

Смеялся не прекращая.

Смеялся от понимания того, что сейчас я его жертва, а он хищник.

Я не знал, что он будет делать, если меня поймает, но проверять это хотелось меньше всего.

Смеялся странно. На выдохе.

Иногда мне казалось, что вот-вот, и его руки мёртвой хваткой вцепятся в меня и больше не отпустят.

Да почему же на улице никого нет?! Были же вот люди. Почему никто не видит, как за мной этот чёрт верёвочный!

В лёгких уже был вкус крови, я никогда в жизни так быстро не бегал. Да и не бегал почти никогда. Но я бежал, ведь он не отставал от меня.

Вот уже показался мой подъезд. Осталось совсем чуть-чуть.

Перепрыгивая лавку, я налету вытянул руку с ключами, моментально открывая дверь.

Буквально залетев внутрь, я дёрнул что есть сил дверь на себя. Эта улыбашка успела просунуть палец внутрь. Но массивная металлическая дверь не увидела причин на остановку.

Дверь громко бахнула, эхо понеслось по этажам. Палец, что был полностью между дверью и косяком, с противным хрустом отделившись от ладони — полетел на пол.

Снаружи послышался страшный рёв этого быдла. Он орал так громко, что на секунду показалось, что затряслись стёкла.

Чёрная и густая кровь капнула на порог. А отбитый палец…

Твою мать!

Отделённый палец ещё шевелился!

Он извивался и сжимался, как гусеница.

Да разве так бывает?!

Да и пофигу! Сейчас главное — вернуться в квартиру.

Перепрыгивая сразу несколько ступенек, я за считанные секунды оказался на своей площадке. Нашарив трясущимися руками ключи, открыл входную дверь и фактически ввалился внутрь. Захлопнул дверь и закрылся на все замки.

Уже в квартире я прислонился к стене и сполз на землю.

По глазам бежали круги, в них было темнее ночи.

Воздуха сильно не хватало.

В ушах громкими ударами стучало сердце. Стучало так быстро, что создавалось ощущение: ещё пару секунд — и оно пробьёт грудную клетку и выпадет на пол.

Сидел так минут десять, пока дыхание и пульс не пришли в норму.

Футболка вся была мокрая. То же самое касалось всей моей одежды. Меня будто водой окатили.

Прошёл в ванную. Заполз в ванну и включил душ. Сейчас всё, что я хотел, — это просто помыться.

Вода уже была тёплой, но мне сейчас нужно было смыть грязь и страх за сегодняшний день. Почти целый час я откисал, лёжа в ванной.

Я помылся! Эта мысль почему-то вызвала радость на душе.

Вылез из ванны и пошёл в комнату. Впервые за долгие годы надел свой старый бамбуковый халат.

На кухне воздух был спёртым. Включил чайник и на автомате щёлкнул радио.

Я сел за стол и уставился в одну точку. Сидел так, пока вода в чайнике полностью не выкипела, а эмаль на нём стала трещать.

Вот ёмаё! Чуть чайник не сгорел, а вместе с ним и квартира.

Пришлось наливать воду заново, а также надеть свисток на носик, чтобы ещё раз не прошляпить момент.

Оказывается, всё это время радио истошно кричало помехами. В состоянии некоего забвения я даже не настроил волну.

Поймал какую-то станцию — диктор говорил уставшим голосом.

— …температура в ночное время снова не опустится ниже тридцати градусов. Представитель Минздрава обратился с речью, в которой призывал по возможности оставаться дома, пить больше жидкости…

— Да-да, — буркнул я себе под нос, — спасибо, Кэп.

Поставил минералку в холодильник — хотя он тоже уже еле тянул. Открыл окно: прохладный ветерок, пусть и при такой жаре на улице, всё-таки впустил немного кислорода в комнату.

Выглянул во двор — там уже никого не было. Только от двери подъезда до поворота тянулся след из тёмных капель на асфальте.

Я долго стоял у окна и думал: что же происходит с моей жизнью в последнее время? Меньше чем за неделю случилось больше, чем за всё предыдущее полугодие.

Мой мозг, отвыкший от перемен, уже изрядно устал от происходящего.

Всё, чего мне хотелось на этот вечер, — выпить чай и лечь спать. Подумать можно и завтра.

Чайник вскипел через пять минут. Открыл пачку и налил… ромашкового чая? Похоже, я не смотрел на этикетку, когда покупал.

Ну что ж, спать легче буду — один плюс.

Приятный аромат наполнил кухню. Горячий пар висел над столом. Я добавил пару кубиков сахара и отпил немного.

Что можно сказать… необычно пить что-то горячее, кроме кофе, но было вкусно.

Пока пил чай — съел полпачки печенья.

Радио так и не ловило стабильный сигнал.

Единственное, что пробилось сквозь ливень помех:

— …сообщения с северными… не могут… Не удаётся связаться с… Спокойствие…

Сил вдумываться в смысл уже не было, и тогда я не понял контекста передачи. Сонливость накатывала сильнейшей волной. Не знаю, сказалась общая усталость или ромашковый чай так подействовал, но я допил кружку и побрёл в спальню.

Даже не раздеваясь, завалился поперёк кровати. Мысли перемешались, закружились, путая сознание. Я уснул сразу, как только лёг. Даже не заметил, в какой момент выключился.

Мне снилось, что я стою посреди своей комнаты.

Та же мебель. Тот же стол. То же окно.

Только всё истлевшее и сгоревшее.

Выжженное дотла.

Обои вздулись пузырями, почернели и местами облезли.

Пол был в саже и наполовину провалился.

Воздух неподвижный, тяжёлый, в нём витала пыль.

Я сделал шаг к двери — и услышал хруст под ногами.

Посмотрел вниз.

Это были чьи-то кости.

— Поздно ты, — сказал голос.

Я обернулся.

У стены стоял человек.

Он был полностью сгоревшим.

Кожи не осталось. Плоть почернела и расслоилась, местами обнажая кости.

Лицо — сплошная улыбка до ушей.

Глаз не было.

Только чёрные провалы.

Опять он. "Я"

Он улыбался. Широко. Неправильно.

— Не узнаёшь? — спросил он.

Я хотел ответить, но горло забило горячим воздухом. Я не мог вдохнуть.

Сгоревший "я" сделал шаг ко мне. От него пахло дымом и чем-то сладковато-кислым.

— Я задал себе один вопрос, — продолжил он спокойно. — И ты тоже должен на него ответить.

Он наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому.

— Что умирает первым: тело, разум… или надежда?

Я понял, что не знаю ответа. Он словно прочитал мои мысли.

— Плохо, — сказал он. — Значит, ты пошёл не тем путём.

Он оказался рядом мгновенно.

Я даже не успел отшатнуться.

Его ладонь легла мне на грудь.

Стало страшно больно и адски жарко.

Я почувствовал, как внутри что-то лопается.

Как будто сердце вскипело.

Воздух в лёгких превратился в огонь.

Я открыл рот, чтобы заорать от боли, — и выдохнул столб пламени.

Сгоревший "я" наклонился к самому моему лицу и прошептал:

— Подумай пока над вопросом, а я пойду. Всё равно ещё увидимся.

Я проснулся с криком.

Комната была цела.

Окно открыто.

Воздух — горячий, но чистый.

А сердце всё ещё билось так, будто старалось вырваться наружу.

Глава 12 "Лихо"

По лицу текли капли пота.

Комната была как печка — солнце уже вовсю светило в окно, хотя часы показывали только девять утра.

Термометр на стене зашкаливал за +38 внутри квартиры.

Я сел на кровати, пытаясь отогнать остатки сна.

Тот сгоревший "я" с его вопросом всё ещё стоял перед глазами: "Что умирает первым?"

Чушь какая-то, но она цеплялась, как репей.

Встал, пошёл в ванную.

Вода из крана текла еле тёплой — видимо, нагрелась в трубах за ночь.

Умылся, почистил зубы, глядя в зеркало на своё красное лицо.

Глаза покраснели, как после бессонной ночи, хотя я спал крепко. Может, от жары? Или от вчерашней погони?

Вспомнил оторванный палец, хруст под дверью, крик во дворе. Кто это был? Просто сумасшедший? Или кто-то, кого жара доконала?

За три дня мир перевернулся: от обычной офисной рутины к этому… аду.

И почему нас всех отправили в отпуск? Начальник сказал "приказ свыше", но это звучит как отмазка. Может, на работе что-то случилось? Или это глобально?

Новости молчат о причинах, только советы: "пейте воду, не выходите днём".

А отпуск оплачиваемый — это вообще подозрительно. Как будто знают, что это надолго.

Пошёл на кухню.

Холодильник гудел, но внутри было тепло — еда начала портиться.

Достал яйца, хлеб, немного колбасы.

Решил приготовить омлет — простая еда, но хоть что-то нормальное в этом бардаке.

Разбил два яйца в миску, взболтал вилкой, добавил соли.

Сковорода нагрелась мгновенно, даже без сильного огня — газовая плита работала, но пламя казалось вялым. Налил масло, оно зашипело. Вылил яйца, нарезал колбасу кубиками, бросил сверху.

Аромат разнёсся по кухне, но аппетита не было — жара давила на желудок. Перевернул омлет, поджарил с другой стороны. Положил на тарелку с куском хлеба.

Сел за стол, уставившись в окно. Во дворе никого — все попрятались. Только асфальт дрожал от марева.

Пока ел, включил радио. Сначала помехи, потом поймал волну:

— …в связи с аномальной жарой зафиксированы массовые перебои в водоснабжении в Центральном и Южном… Электроэнергия подаётся с перебоями в нескольких регионах. Рекомендуем запастись водой и батарейками. Также сообщается о первых случаях смерти от теплового удара в городах — жертвы в основном пожилые люди и дети. Температура в тени достигает +45, на солнце — до +52 градусов. МЧС призывает…

Я выключил.

+52 на солнце?! Это же как в пустыне! Люди уже гибнут от этой жары.

Сердце пропустило удар. Но в этот раз без приступа.

Три дня назад всё было нормально, а теперь люди умирают.

Почему никто не объясняет причины? Глобальное потепление? Или что-то рукотворное? Вчера по радио мелькнуло про северные регионы — "не удаётся связаться".

Может, там что-то случилось?

А мы здесь жаримся заживо. Отпуск… может, чтобы не было паники на работе? Или работа встала из-за жары? Голова шла кругом от вопросов.

После завтрака попытался заняться делами по дому.

Постирал бельё в тазике — хотел в стиралке, но после включения начали моргать лампочки.

Развесил вещи на балконе, и ткань высохла за полчаса.

Убрался в квартире: протёр пыль, которая оседала везде из-за сухого воздуха.

Вентилятор крутился на максимуме, но только разгонял горячий воздух.

Лёг на диван с книгой — старый детектив, который лежал без дела. Прочитал пару страниц, но буквы расплывались.

Жара выжимала все соки: пот лил ручьём, голова гудела.

Встал, намочил полотенце холодной водой (хотя она была тёплой), обтёрся. Помогло на пять минут.

К середине дня, около часа, сидел у окна и пил воду из бутылки — тёплую, почти как чай.

И вдруг услышал это.

Сначала подумал — галлюцинация.

Глухой, низкий гул, как труба или рёв далёкого поезда, но из ниоткуда.

Он шёл с неба, вибрировал в воздухе, в костях. "Небесные трубы", как потом назвали в новостях.

Длилось секунд тридцать, потом затихло.

Сердце колотилось. Что это? Землетрясение? Самолёты? Или атмосфера трещит от жары?

Вышел на балкон — небо чистое, но солнце слепило, как лампа в лицо.

Вернулся внутрь, лёг. Размышлял: если это продолжится, то что дальше? Сколько мы выдержим?

Под вечер, часов в шесть, услышал сирену. Выглянул — скорая у подъезда.

Соседка, бабка М., лежала на носилках.

Лицо красное, глаза закрыты, дышит тяжело.

Соседи шептались: "Тепловой удар, бедная".

Её увезли.

Я спустился в подъезд — жара там была как в сауне.

Спросил у тётки с третьего.

— Что с ней?

— Не знаю, но выглядит плохо.

Позже, через час, я услышал разговор женщин на площадке: бабка М. умерла в больнице.

Первая смерть в нашем доме.

От жары.

Я сидел на кухне, уставившись в стену.

Обычная бабка, которая всегда ругалась на всех во дворе. А теперь — нет её.

Вечер провёл в полудрёме. Сварил макароны на ужин — воды хватило, но они разварились от жары. Съел с кетчупом, запил минералкой.

Лёг спать рано, но сон не шёл.

Жара не спадала, мысли крутились: почему всё это?

И сколько ещё?

Глава 13 "Перелом"

Вечер я проводил в состоянии сомнамбулы. Лежал на диване, прилипнув к нему мокрой футболкой. Жара не спадала даже после заката — градусник показывал +36. Вентилятор гонял горячий воздух, как строительный фен.

Я пил тёплую воду мелкими глотками и думал о бабке М. Еще вчера она поливала грязью всех прохожих, а уже завтра: ей на гроб посыпется земля. Туда ей и дорога…

Стоп! Что за ужасные у меня мысли? Да, она была вредной, но не желать же ей смерти! Что за фигня? Почему я так подумал? Неужели пекло сказывается?

Голова вообще не варит. Часы тянулись бесконечно долго. По моим ощущениям должно было быть уже часов одиннадцать . На часах же — всего семь вечера. Горизонт за окном только сейчас начинал темнеть.

Я сидел на кухне. Радио на столе шипело и почти не ловило сигнал. Из него доносились лишь обрывки фраз. Лишь один раз оно поймало сигнал. “… по предварительным данным, количество случаев теплового удара превысило двадцати тысяч только в… Врачи рекомендуют не покидать помещения и…”

…в этот момент у меня в квартире погас свет. Перед этим он пару раз моргнул, и всё. Тьма.

Мне померещилось на секунду, что кто-то сидит за столом напротив меня.

Я сидел за столом в темноте, вспоминая куда положил оставшиеся свечи. Они лежали в правом шкафу над газом. Пошел по памяти, вытянув руки перед собой как зомби. Пока шел — споткнулся и перелетел через табурет, громко матерясь.

Держась за ушибленное место, я всё таки нашел свечи и поджег их. Кухню осветил слабый огонёк парафиновой свечи. Держа её как факел — я подошел к окну и выглянул: света не было по всему району.

Похоже, что дневные моргания света были предвестниками темноты.

Тем временем в подъезде захлопали двери квартир. Сразу несколько соседей начали спускаться вниз, обсуждая происходящее. Я же не хотел к ним присоединяться. Из всех моих более менее знакомых никто не вышел.

На улице уже собралась целая толпа, поделились по группам и говорят о чём-то. Говорили те негромко, да и я находился высоко: ничего не слышал. Но и без этого понятно что обсуждают жару и отключение света.

Пам-пам-пам. А мне чё делать?

Со светом хотя-бы радио можно было слушать. На улицу желания нет выходить. Новомодного телефона у меня тоже нет. Реально, а что делать без электричества?

Сейчас человек живет почти в полной зависимости от наличия напряжения в розетке, или батарейки в устройстве. Пусть все и отрицают это, говоря, что смогут прожить и без них: на самом же деле — приборы, созданные нам помогать, захватили почти все сферы нашей жизни. И держат так крепко, что отбери у человека все его гаджеты — тот будет сидеть как дурак, раззявив рот и смотреть в стенку, не зная чем заняться и как дальше жить.

Пусть это и относится в основном к молодому поколению, что выросло на них: это также распространяется и на более старших. Совсем пенсионеры или люди вроде меня, прожившие почти всю жизнь без их использования, могут существовать без этого.

Да, без удобств и возможностей, которые предоставляют гаджеты. Без мгновенных новостей, без музыки по щелчку пальца, без возможности говорить под рукой. Мы умеем ждать, умеем слушать, умеем просто сидеть. Я не говорю что гаджеты это зло — нет, даже наоборот, мне очень нравится, что прогресс не стоит на месте и без того тяжелая жизнь — упрощается. У меня у самого раньше был телефон, но после его поломки — он так и лежит в ящике стола.

А сейчас… сейчас даже мысли у людей стали ленивыми. Без экрана они не приходят. Их мозг отказывается вырабатывать что-то своё, уникальное и новое. Без шума в ушах тишина давит. Я сижу здесь, в своей квартире, и понимаю: электричество ушло, и вместе с ним ушла вся эта иллюзия контроля и власти. Холодильник замолчал, вентилятор остановился, лампочка не горит. Остались только я, пот, жара и эта гробовая тишина.

И всё-таки я не паникую. Не как те, кто выходит на улицу с испуганными глазами. Я просто сижу и жду. Потому что знаю: когда всё это кончится - если кончится - я всё равно буду знать, как жить дальше. А вот они… многие из них — нет.

Только вот вопрос из сна опять лезет в голову: что умирает первым? Надежда, разум или тело? Может быть тело? Ведь даже самые больные телом люди продолжают мыслить и верить, надеяться на чудо.

Хотя…может у меня неверные представления о людях?

Надежда… Это слово звучало для меня как что-то из старых книг или проповедей. Что-то эфемерное, как дым от сигарет, который рассеивается в воздухе, не оставляя следа, только запах, отдушину. А теперь, в этой духоте, когда воздух сам по себе кажется ядом, я думаю: может, она и правда умирает первой. Не тело, которое ещё цепляется за каждый глоток воды, не разум, который лихорадочно ищет выходы, а именно надежда — эта хрупкая штуковина, что заставляет нас вставать по утрам и верить, что завтра будет лучше.

Вспомню, как раньше: офис, кофе, рутина. Надежда была в мелочах — на премию, на отпуск, на то, что скоро всё кончится. А теперь что? Теперь она тает, как лёд в дохлом холодильнике. Без электричества, без новостей, без этой иллюзии связи с миром — что остаётся? Только ожидание. Но ожидание чего? Чуда? Этого легкомысленного слова? Спасения от кого-то сверху? Будь там кто сверху — не дал бы бабке умереть от жары, остановил бы адское пекло…

Адское пекло…

А что если это все мы виноваты? Мы все. “Обычные люди”. Что если это за наши грехи, нас так жарят? И где-то в мире открылись врата ада: из них веет жаром и смертью, выбегают черти в людском обличии, изводя людей настоящих. А кто сейчас более настоящий?

Я сижу в полутьме и понимаю: надежда умирает, когда перестаёшь верить в людей. В себя. В то, что мы не просто жертвы своей же глупости.

А если она не умирает первой? Может, она просто меняется? Становится не мечтой об удобстве, а упрямством — выжить вопреки. Я вот сижу, потею как свинью, слушаю тишину, и думаю: пока я могу размышлять об этом, пока могу встать и пойти что-то делать, надежда еще жива. Пусть маленькая, потрепанная и никчемная, но она есть.

Но если она угаснет совсем… тогда да, тело и разум просто сдадутся следом. Человек всего лишь волей отличается от твари. Потому что без неё мы — пустые оболочки, ждущие, когда солнце доберётся и до нас. Все эти мысли нагнали жути и неясного ощущения в животе. Опять проголодался?

Вернулся на кухню. Холодильник нагрелся полностью — внутри казалось теплее, чем снаружи. Еда начала портиться. Я достал консервы, свежего огурца, хлеб.

Съел тунца прямо из банки — аппетита не было, но чувство в животе всё никак не уходило. Первая свеча почти сгорела, нужна новая.

Бам! Свет загорелся, нещадно ослепив и без того больные глаза. Радио зашипело волнами помех. Толпа внизу радостно вскрикнула, через открытые балконные двери доносились методичные хлопки подъездных дверей Только сейчас подумал: почему никто не отреагировал на человеческий палец и кровавый след от двери? Может в темноте не было видно? Тогда сейчас, при свете подъездных ламп, они должны заметить мерзкую находку у двери.

Прошло пять минут, десять. Все люди уже давно протопали по своим этажам и закрылись по квартирам. Но никто даже и не вызвал полицию? То есть вам, идиотам, человеческий палец на полу — не повод волноваться?

Не дожидаясь ответа я обув кроссовки, сам пошел вниз. Убрали хотя-бы? Через долгие пролёты этажей, я спустился.

И там на пороге… НИ-ЧЕ-ГО. Абсолютное ничего!

На том месте, где недавно лежала потерянная запчасть от урода: сейчас там было пусто. Даже следов крови нет. Открыл дверь, аккуратно выглянул — никого. Открыл полностью и посмотрел во двор — ничего.

На бетоне не осталось и следа красного. Что такое? Соседи выкинули и вытерли что-ли?

И даже никто не скажет потом ничего? Будто и не было? А было ли! Вот в чем вопрос. Не являлся ли тот урод плодом моего, скорее всего уже больного, сознания?

С этими мыслями я зашагал обратно, домой.

Глава 14 "Всё пошло наперекосяк I"

Я сидел за столом. В голове не укладываются события прошлых дней. То работа, жара, тот дурень, пропавший палец. Дичь, одним словом.

Все мысли занимал один вопрос — “Реально ли то, что со мной происходит?” Я же своими глазами видел как Его палец падал на бетон. Как сочилась кровь, оставляя на полу капли красного. Сейчас же этого ничего нет. Опять же, даже соседи ничего не сказали. Если-бы я увидел такое зрелище то хотя-бы в полицию позвонил, пусть разбирались бы.

Может мне всё это причудилось? Палец… был ли он? Кровь? Или жара уже жрёт мозг, как поедает тело?

Одна радость — свет горел. Видимо, то выключение было переключением нас на другую линию. Радио молчало, лишь сплошная стена помех. Выключил его. Тишина начала давить. Термометр, тем временем, показывал +34 градусов внутри квартиры. Окна думаю открывать не стоит.

Я сидел так еще минут, может, десять. Потом мне это наскучило и я, выключив всё, отправился спать. Я лёг, но сон не шёл. Вспоминал погоню, улыбку в кустах, хруст костей. Может, реально всё привиделось? От сбоев в сердце, приступах. От кофе. От одиночества? Но боль в ногах была реальной. Не убегал же я от пустого места? А почему нет? Сумасшедшие люди искренне верят в то, что они совершенно здоровы, а их видения реальны и могут предоставлять угрозу. Чем я от них отличаюсь?

И ведь никак не опровергнешь этого, без наблюдения кого-то третьего. Да и как доказать что этот наблюдатель тоже не будет плодом твоего больного воображения, созданным сознанием: что бы обмануть себя же, “подтвердив” то, что ты вполне обычный человек.

Как вообще быть уверенным на сто процентов, что весь твой мир реален? Что ты не лежишь где-нибудь в палате дурдома, пуская слюни, и фантазируешь всё то, что сейчас с тобой происходит

От этих мыслей стало хуже на душе. В размышлениях я не заметил, как наконец провалился в сон. В этот раз ничего не приснилось.

Проснулся в начале шестого утра. Спросонья громко спросил в никуда: —А кто меня разбудил?

Термометр показывал +40 внутри квартиры. На улице, скорее всего, было уже за +45, и это только с утра, когда солнце только набирало обороты. Я выглянул в окно — на улице никого.

Только…

Только под окнами соседнего дома лежали сразу несколько тел! Вот так просто лежали! Кто-то с лужей крови под головой. Еще несколько лежали просто так, будто просто спят. Что же это такое?! Что это с ними?! Неужели просто взяли и закончили свои мучения, таким ужасным способом? С крыши что ли? А рядом кто тогда? Их близкие? Не выдержали шока и остались на том же месте?

Сердце пропустило удар…

Что было дальше…я не знаю. Следующие два часа как в тумане.

Не помню ничего. Похоже, что это сродни истерики. Воспоминания всплывали обрывками.

Я, тупо глядевший на эту картину. Крики вышедших из дома женщин, плачь детей, суетливые движения мужчин. Мигалки скорой, носилки, врачи. Мигалки полиции, погоны, опросы.

Возможно стучались и ко мне, хотели опросить. Но я тогда был в неадекватном состоянии. Может шок сыграл свою роль. А может и мозг уже не выдерживал. Я уже не знаю, на что грешить.

“Пробудился” я, лёжа в ванной, в позе эмбриона. Вода лилась на меня сильным потоком. Она была уже горячая, и в комнате плотной стеной стоял пар. Аааай, горячо! Голова гудела, будто колокол монастыря. В отражении зеркала — моя красная, как рак, морда. Я был мокрый полностью. Температура тела была около 38 градусов.

Я выключил воду. Пар ещё висел в воздухе, как густой туман, и в нём моё отражение казалось чужим — красное, опухшее лицо, глаза налились кровью, вода струиться с головы и тела.

Я сидел на краю ванны, голый, мокрый, и просто смотрел на себя. Кто это? Неужели этот человек в отражении — это я? Я, который еще неделю назад даже и не думал, что такое может быть на белом свете. Теперь сижу здесь, когда на улице твориться такое.

Вода из крана капала — кап-кап-кап — и каждый звук отдавался в голове, как удар молотка. Я встал, ноги дрожали. Вытерся полотенцем — но оно не помогло. Влажность в квартире была запредельная, тут даже вспотеть сложно, охладиться. Просто жарко и всё.

Надо окна открыть, выпустить влагу наружу. По квартире не стал ходить голым, оделся в то, что первое под руку попалось: затёртые джинсовые шорты, футболку и картинкой динозавра и кружками пива. Горячий воздух ворвался в квартиру. Уж пусть лучше будет жарко, чем жарко и влажно.

Вышел в зал. Щёлкнул лампу. Ничего. Света не было — интересно, когда его выключили? Солнце уже высоко, и через закрытые шторы пробивался яркий, белый свет — слепящий, даже сквозь ткань. Градусы внутри квартиры — +43 цельсия. На улице, наверное, все +50, а то и больше.

Я раздраженно выдохнул и сел на диван. Голова гудела. В ушах звенело. Вспоминал тела под окнами — те, что лежали как тряпки. Кто-то с разбитой головой, кто-то просто свернулся, будто уснул и не проснулся. Скорая приезжала, но что они могли? Тепловой удар? Перегрев? Так сейчас везде жара! Неоткуда помощи ждать.

Достал бутылку из последних запасов — она была тёплой. Отпил глоток. Вода прошла по горлу, но жажда не ушла. Она сидела глубже — внутри, в костях.

Сидел так час, может два. Не двигался. Просто смотрел в стену. Мысли приходили медленно, вязко, как в смоле.

Всё пошло наперекосяк. Не просто комфорт — всё. Работа, дом, соседи, даже я сам. Палец тот, едрить его туда-сюда, все еще стоял картиной перед глазами. Был ли он? Или я уже сошел с ума? Может, и жара эта — бред? Может, я лежу в больнице, в бреду, и всё это — понарошку?

Но нет. Боль реальна. Пот реален. Жара реальна. Тела под окнами — тоже реальны.

Сейчас, смотря в окно, я вижу следы от пятен крови на асфальте. Люди до сих пор торчали там, на улице, в тени дома. Что же им не сидится? А впрочем: что еще делать? Сидеть как я дома? И ждать… чего? Спасения? Изменения? Чуда? Нееет. Я давно уже знаю, что чудес в мире нет. Есть только горькая правда и взаимосвязанные факты!

Всё в мире имеет причину. Кто-бы что не говорил. Одно событие перетекает в другое, а другое в свою очередь: образует третье. Значит, надо найти изначальное событие, что вызвало весь этот ужас?

Ха! Проще простого!

Как же я раньше не догадался?! Вот дурак, сижу тут, кукую, а сам давно уже мог пойти куда-нибудь, что-то делать! Да. Даа! ДА!

Собираемся, пойдем сейчас… куда пойдём? А, не важно. Сейчас главное это…

Это…

Да что с тобой! Очнись давай! Приди в себя! Куда ты катишься? Куда ты собрался, идиотина!

Эти мысли вывели меня из помешательства. Я очутился на полу своей спальни. Ползал на карачках, собирал случайные вещи в сумку. Стало очень стыдно за себя. Я сидел посередине комнаты и отчитывал сам себя: —Посмотри на себя! Ты же дурак! Настоящий дурак! Всего пару дней жарко, а ему мерещится уже всякое! Вся жизнь твоя скучная и серая: мозг сам решил себе развлечений подкинуть! Я уверен в этом! Какой-же ты жалкий… головку напекло, мозги поплыли? Очнись, всё нормально! Были же ведь уже случаи в мире, когда люди мрут от жары как мухи, и ничего: всё вернулось позже на круги своя. А у этого тут уже драма, крыша поехала! По тебе психушка плачет. Добро пожаловать в дурку урод! Да? Нет, с тобой же всё нормально. Просто жарко пару дней — пройдёт! Всё будет хорошо, я это знаю.

Знаю…

Глава 15 "Всё пошло наперекосяк II"

Я сидел на кухне. Голова гудела.

Завтрак? Холодильник молчал, внутри — вонь тухлятины. Достал последнюю банку кильки в томате, черствый хлеб. Съел, жуя механически. Вкуса не почувствовал. Только ком в горле. Вода кончалась — осталось полбутылки, тёплая, как суп.

Пить с-под крана я не решусь.

Сидел, смотрел в стену. Мысли лезли обрывками. Тела под окнами — кто они? Почему так? Может, от жары просто вырубились, а потом… не встали. Или сами? Не выдержали. Я вот выдерживаю. Пока. Но зачем? Ради чего?

Встал.

Ноги не дрожали больше. Нужно в магазин. Всё кончилось — вода, еда, даже батарейки. И если это не кончится, пригодится что-то полезное.

Радио на батарейках — чтобы слушать, когда свет вырубит окончательно. Консервы. Нож походный. Фонарик. Остального для выживания.

Выживания?

Слово резануло. Как будто это не мой город, а джунгли.

Вышел из квартиры. Подъезд — как баня, стены горячие на ощупь. Спускался чуть ли не бегом, держась за перила. На первом этаже дверь открыта, ветерок — но он был горячим, как из духовки.

На улице ударило сразу. +48, может +50.

Асфальт дрожал от марева, воздух плыл.

Никого.

Тела — те, что видел утром, их давно уже не было.

Теперь появилось одно новое.

Один мужчина лежал лицом вниз у лавки, руки раскинуты, бутылка рядом. Женщина с ребёнком, наверное его семья, сидели рядом и горько плакали.

Скорая не приехала.

Или приезжала, но не забрала всех.

Я отвернулся.

Шёл быстро, но ноги наливались свинцом. Магазин в двух кварталах.

По пути — брошенные машины, двери открыты, вещи разбросаны. Кто-то ограбил? Или просто бросили?

У магазина — толпа. Не большая, но нервная. Люди в мокрых тряпках на голове, с бутылками. Внутри — хаос. Полки пустые наполовину.

Воды нет, хлеба нет.

Я взял, что осталось: консервы тунца, фасоли, тушёнки. Пару завалившихся под полку бутылок сока. Пачку батареек, фонарик с ручным зарядом, нож складной, пачку спичек. Радио на батарейках — последнюю схватил.

Касса не работает — свет вырублен.

Я вообще удивлён, что кассиры были сегодня на смене.

Люди платят наличкой, а кто-то просто берёт и уходит. Никто не останавливает.

Кассирша — молодая, красная, как помидор — бормотала:

— Это конец… у меня на севере родственники есть… они не отвечают… мама, как ты там? Там хотя бы прохладнее, чем здесь.

Я не ответил. Просто заплатил и ушёл.

По улице я передвигался бегом. Солнце жарило так, что если бы я шёл медленно — получил бы ожоги за пару минут. Перебегал от тени к тени.

По пути назад увидел их. Протесты.

У площади — толпа, сотня человек.

Кричали:

— Правительство скрывает! Это не жара, это катастрофа!

Кто-то с плакатом: "Почему вы ничего не делаете!? Жара нас убьёт!"

Забастовка?

Полиция стояла в стороне, не вмешивалась — им самим жарко. Вдруг вспыхнула драка — двое схватились из-за спора. Толпа заволновалась, кто-то упал.

Прозвучал оглушительный выстрел в воздух. Люди разбежались, но не все.

Ещё остались тела на асфальте, затоптанные толпой и убитые в потасовке.

Я обошёл стороной. Не мой цирк.

Вернулся домой под вечер. Ноги гудели, рюкзак оттягивал плечи.

Жара не спадала — +45 внутри. Разложил покупки.

Радио работало — батарейки свежие.

Голос из эфира:

— …протесты в городах… смерти от перегрева… сохраняйте… оставайтесь дома…

Сел на пол.

Всё пошло наперекосяк.

Мир, люди, я.

Что дальше? Где от солнца прятаться?

Но выбора нет.

Жду ночи.

Ведь только ночью можно хотя бы ЖИТЬ.

Вечер тянулся крайне долго. Я буквально проживал каждую минуту. Каждую секунду мозг обрабатывал информацию и не мог успокоиться, отвлечься хотя бы на пять минут. Боль в ногах была очень сильная. От головной боли я кое-как избавился, наглотавшись сильного обезболивающего.

Кофе пить не хотелось, чай тоже.

Пошёл на кухню. Холодильник молчал — всё внутри уже протухло.

Достал банку тушёнки, открыл. Съел ложкой прямо так. Вкуса не почувствовал. Просто жевал, чтобы желудок не крутило.

Потом сел у окна, но штору не открыл. Слушал улицу.

Крики доносились — далёкие, приглушённые. Кто-то ругался, кто-то плакал.

Машины не ездили. Только сирены иногда — скорая, полиция.

Время тянулось бесконечно. Я лежал на полу — там было чуть прохладнее — и слушал, как за окном кричат люди. Протесты начались ближе к обеду: толпа собралась у администрации, жгла покрышки, хотя дым только усиливал жару. Полиция не вмешивалась — им самим было не до того.

К ночи стало чуть легче — +38, может, и солнце уже не жгло даже через стены.

Я пил яблочный сок мелкими глотками, растягивая бутылку.

Радио поймал сигнал — аварийный канал. Голос хриплый, уставший:

— …температура в центральных регионах превысила значение в +54 градуса. Зафиксированы массовые случаи смерти от теплового удара. Протесты в городах. Слухи о причинах катастрофы не подтверждены. Гражданам рекомендуется оставаться в помещениях…

Потом — пауза, и главное:

— …в связи с ухудшением ситуации объявляется эвакуация населения в подземные убежища. Сбор у станций метро с 23:00. Возьмите минимум вещей: документы, воду, еду на сутки. Повторяю…

Я выключил радио. Сидел в тишине.

Эвакуация под землю.

От солнца.

Собрался механически. Рюкзак: две бутылки попить, консервы, нож, фонарик, документы, аптечка. Одел лёгкую кофту, штаны — пусть будет жарко, зато от солнца спасёт днём. Намочил футболку — вода из крана уже горячая — на голову.

Я сидел в темноте, ждал ночи. Радио бормотало об эвакуации — повторяло одно и то же, как заевшая пластинка:

— Сбор с 23:00. Возьмите минимум вещей. Подземные убежища — ваша безопасность.

Безопасность. Слово звучало смешно. От солнца прятаться под землю — как в могилу заранее.

Вышел из квартиры в начале одиннадцатого ночи. В подъезде было темно — свет отключился окончательно. По лестнице спускались люди: кто-то с детьми, кто-то с сумками, кто-то просто в одиночку. Никто не разговаривал. Только шаги и тяжёлое дыхание

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖДИТЕ ПОСЛЕ 13.01.26

Глава 16 "Под землю"

Ночь пятого дня была не тёмной — она была багровой. Горели покрышки на перекрёстках, горели машины, брошенные посреди дороги. Отблески пожаров ползали по стёклам домов, и казалось, весь город медленно тлеет, будто снятый на плёнку с дымным фильтром. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный гарью и сладковатым запахом плавящегося асфальта. +38 градусов — почти прохлада после дневных +54, но дышать всё равно было невозможно, словно лёгкие набили раскалённым песком.

Я пробирался по тротуару, рюкзак оттягивал плечи. Вода в бутылках нагрелась до температуры тела. Вокруг — немое шествие. Тысячи людей. Кто-то волок чемоданы, кто-то нёс на руках детей, кто-то шёл налегке, с пустыми, невидящими глазами. Никто не говорил громко. Только шарканье подошв, скрип колёс, редкий плач и приглушённые крики где-то вдалеке.

Улицы были забиты насмерть. Машины стояли с открытыми дверями, как металлические гробы. В одной — тело за рулём, голова на баранке. Никто не останавливался. Люди обходили их, как препятствия. У обочин и на тротуарах лежали другие: мужчины, женщины, старики — лицом в асфальт, прислонившись к стенам. Мимо шли, не глядя. Не от жестокости — от бессилия. Помочь всем было нельзя. Да и инстинкт шептал: спасай себя. В первую очередь.

До станции — километр.

Метро встретило очередью. Бесконечной змеёй, упиравшейся в поворот. Люди стояли вдоль всей улицы, прижатые к ограждениям. Военные в промокшей форме, с автоматами, проверяли документы и пропускали по одному. Кто-то попытался прорваться — резкий крик, удар прикладом, сдавленный стон. Толпа дрогнула, но не расступилась. Куда бежать?

Часа через два я добрался до входа. Ноги онемели, пот ручьями стекал по спине.

Я спустился по мёртвому эскалатору последним в своей группе — ноги не слушались, рюкзак тянул к земле, будто был набит булыжниками, а не жалкими остатками провизии. С каждым шагом вниз, в полумрак, невыносимая жара ослабевала. Всё меньше, меньше, меньше... Люди вокруг вздыхали — тихо, шёпотом, будто боялись спугнуть эту прохладу. После поверхности, где воздух выжигал лёгкие, это было как глоток воды в пустыне.

Но рая здесь не оказалось. Только бетон, сырость и давка.

Платформа была забита под завязку. Тысячи людей: сидели на полу, лежали на картонках, стояли, прислонившись к стенам. Запах ударил в ноздри — едкая смесь пота, мочи и страха. Аварийные лампы горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Фонарики мигали в руках у самых предусмотрительных. Военные расставляли барьеры, волонтёры в светоотражающих жилетах раздавали воду — по стакану на человека. "Экономьте, — приговаривали они. — Неизвестно, сколько просидим".

Я нашёл местечко у колонны, в углу, где было чуть просторнее. Сел, прижав рюкзак к ногам. Спина ныла, но жаловаться было некому. Напротив устроилась семья: мать и двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше. Женщина обнимала их, что-то беззвучно шепча. Мальчик уставился на меня пустым взглядом. — Дядя, а когда нас выпустят? — тихо спросил он. Я пожал плечами: "Скоро". Солгал, конечно. Кто знал?

Подумалось: мы спустились под землю, как черви. Бежим от солнца, которое раньше было нам другом. Теперь оно — смертельный враг, и мы прячемся в норах. Цивилизация, техника, прогресс — всё это осталось наверху, под лучами, что сожгут последние остатки былого.

Но здесь, внизу, мы ещё дышим. Пока что. Надежда не умерла. Она просто стала другой — маленькой, тёмной, подземной. Как луч фонарика в этой бесконечной ночи.

Первая ночь прошла в полудрёме. Я лёг на бетон, подложив рюкзак под голову. Холод от пола пронизывал, но после адской жары это было блаженством. В темноте ползли шёпоты: "Говорят, наверху уже за шестьдесят, люди сгорают заживо..." "Это военные что-то напортачили, ядерные испытания..." Сплетни расползались, как дым. Я слушал краем сознания, но не встревал. Какой смысл? Мы здесь, они там. Все в западне.

Утром — если это можно было назвать утром без смены света — меня разбудил шум. Волонтёры раздавали еду: по сухарю и полстакана воды. Выстроилась длинная очередь, люди начали толкаться. "И это всё?! — кричал кто-то срывающимся голосом. — Мы тут сдохнем с голоду!" Военный рявкнул, но ропот уже разливался по толпе. Я встал в хвост очереди, получил свою порцию. Сухарь был твёрдым, вода тёплой. Съел медленно, растягивая.

День прошёл в тягучем ожидании. Люди делились страшным. Старик рядом бормотал: "Видел, как мужик упал — и кожа с него слезла, как перчатка..." Женщина напротив тихо плакала: "Муж остался, сказал, ерунда, прорвёмся..." Слухи множились и обрастали деталями: "Солнце теперь и ночью слепит..." "Божья кара за грехи наши..." ,"Правительство знало, но молчало..." Никто не знал правды, но все в неё верили. Атмосфера сгущалась — мрачная ирония в подземелье.

К вечеру воду стали раздавать по глотку. Толпа заволновалась. Из-за места вспыхнула драка: молчаливые тычки, хриплые крики. Военные быстро разняли, но на бетоне остались тёмные пятна — капли, которые никто не стал убирать. В воздухе повис металлический запах крови, смешавшийся с потом.

Только что отгремела потасовка — военные разогнали дерущихся, но кровь на полу ещё не успела впитаться. Рядом женщина делила сухарь на троих детей, отламывая себе крошки. В другом углу мужчина прятал бутылку за пазухой, отворачиваясь от соседей.

И я подумал: человек устроен так, чтобы спасать себя в первую очередь. Это закон. Инстинкт. Когда ресурсы на нуле, все маски летят прочь. Вчерашние соседи, с которыми здоровался в лифте, сегодня готовы перегрызть глотку за стакан воды.

Я сам — не лучше. Сижу, прижимаю рюкзак к груди, пересчитываю свои консервы и думаю: Моё. Не отдам. Даже если рядом ребёнок кашляет сухо, будто старик.

Мы все такие. В офисе — улыбаемся, пьём вместе кофе, но если на кону премия — подставим без раздумий. В пробке — сигналим, лезем вперёд, злимся, когда не пропускают. В магазине — выхватываем последний батон из чужих рук. Жадность, страх, эгоизм — это не порок, а природа. Человек — животное, научившееся говорить "пожалуйста" и "спасибо", но в глубине души всегда думающее: "Сначала я. А вы — потом, если что-то останется".

Но есть исключения. Редкие, как вода сейчас. Как та женщина с сухарём — отдаёт детям, себе крошку. Или волонтёр, раздающий воду, хотя у самого губы в кровь потрескались. Или вчерашний старик — отдал свою порцию пацану со словами: "Мне уже меньше надо". Эти исключения — они и держат нас в рамках человеческого. Пока они есть — есть шанс, что мы не окончательно превратились в тварей. Что в нас осталось что-то помимо голого инстинкта выживания. Но в аду, подобном этому, исключения тают быстро. Сначала делятся, потом прячут, потом отбирают силой.

Я посмотрел на свой рюкзак. Открыл, достал банку фасоли. Рядом сидела та самая женщина с детьми. Мальчик смотрел на банку голодными глазами, но молчал. Я протянул её. — Возьмите. — А вы? — она с недоумением посмотрела на меня. Я пожал плечами: — У меня ещё есть.

Лгал, конечно. Она была последней. Но в тот момент я почувствовал — если не отдам, то окончательно превращусь в ту самую тварь. Безвозвратно. Она взяла. Тихо сказала: "Спасибо". Дети улыбнулись — впервые за всё это время. Я откинулся к холодной стене. Исключение? Возможно, и я. Пока что.

Но надолго ли?

Вторая ночь была хуже. Сон не шёл. Лежал, слушал тяжёлое дыхание сотен людей. Ребёнок рядом надрывно кашлял — сухо, беззвучно. Мать шептала: 'Потерпи, солнышко, уже скоро..." Но ничего не кончалось. Я встал и сел, прислонившись к колонне. Наблюдал. Большинство спало, кто как мог. И тут я увидел его.

Парнишка, светловолосый, лет тринадцати, бесшумно поднялся с места. Он двигался на цыпочках, ловко петляя между спящими телами. Его глаза блестели в полумраке. Он крался к складу — туда, где под присмотром уставшего солдата стояли коробки с провизией. Мальчишка замер, выждал момент, когда часовой отвернулся... Рывок. Одна пачка сухарей за пазуху. Вторая. Я видел, как его руки мелко дрожали — наверное, не ел с утра. Солдат повернулся резко, словно почуял движение. — Эй! Стоять! Мальчишка замолотил на месте. Толпа зашевелилась — послышались шёпот, вздохи. Военный схватил его за руку, грубо дёрнул. — Ты что, украсть вздумал, щегол? Чей будешь? Мальчишка поднял голову. Глаза — огромные, полные животного ужаса. — Мои родители... наверху остались. Их не пустили. Я... е-eсть хочу... Военный на секунду замер. Окинул взглядом проснувшуюся толпу. Затем кивнул напарнику. — Веди. Его увели в боковой коридор, за барьер. Мальчишка не сопротивлялся, лишь раз обернулся — его взгляд скользнул по толпе, по мне. В глазах стояли слёзы. Больше его никто не видел. Утром шёпотом передавали: "Расстреляли... В карцере... Или того хуже...". Никто не знал наверняка. Только слухи.

Третий день. Вроде третий... я уже начал терять чувство времени, начался с раздачи. Волонтёры ходили с вёдрами — по глотку мутной, отдающей хлоркой воды на человека. Еды не было — "Экономим". Толпа зароптала громче: "Сколько ещё?! Воды нет!" Военные стояли молча, руки на автоматах, лица каменные. Я получил свой глоток, проглотил, вернулся на место. Жевал вчерашний огрызок сухаря.

Люди снова обменивались страшными новостями. Старик: "Наверху — сущий ад. Падают и выгорают за часы". Женщина с детьми: "Муж сумел дозвониться — говорит, полгорода в огне, от солнца кожа трескается". Слухи уплотнялись, обрастая "фактами": "Военные всё знали заранее. Теперь держат нас тут, как скот на убой".

Глава 17 "Под землёй"

К обеду вспыхнула по-настоящему серьёзная драка. Из-за чего? Конечно, из-за личного комфорта. Люди грызлись за место у единственного испарительного охладителя — старой штуки, которую военные притащили откуда-то из подсобки. Он гудел слабо, выпуская прохладный пар, и вокруг него толпились, как у оазиса в пустыне. Двое схватились как звери — один, здоровый парень в рваной рубашке, и другой, постарше, с седыми волосами.

"Это моё место!" — заорал молодой. "Уйди, гад!" — ответил старый. Кулаки полетели, ноги пинали, крики эхом разнеслись по платформе. Они махались недолго, секунд тридцать, но жестоко — кровь брызнула из носа, зубы хрустнули. Толпа смотрела, не вмешивалась, только подбадривала шепотом.

Военный подбежал, ударил того, кто сверху прикладом — хрясь по горбу! Оттащил его, как мешок. Но другой так и остался лежать на полу — нос всмятку, череп, судя по всему, пробит. Кровь растекалась лужей по бетону станции, тёмная, вязкая. Запах стоял металлический, липкий, как в мясной лавке. Тело унесли в боковой туннель, а кровь накрыли листом картона — и всё. Как будто ничего не было.

Сегодняшний день оказался пыткой без названия. Воды — по глотку на рот. Не на человека, а на рот. Унижение физическое стало тотальным. Казалось бы, куда меньше? Ан нет, всегда есть куда.

Толпа закипала, как вода в забытом на плите чайнике, и шипение злобы ползло от колонны к колонне: “Долго так не протянем... Скоро рванёт...”.

Я сидел, стараясь не быть. Не высовываться — это было теперь моей высшей мудростью. Но мысли лезли в голову, тяжёлые и безнадёжные. Мы уже под землёй, считай — братская могила, а люди всё равно рвут друг другу глотки. За место, за глоток, за иллюзию комфорта. Фактически — живые мертвецы, которые только ещё не знают даты своего официального конца.

Но вместо того чтобы тихо ждать, мы рвём друг другу глотки за право быть чуть ближе к жалкой струйке прохлады. За иллюзию, что это что-то изменит. Будто там, наверху, не идёт точно такой же бой, только противником там выступает само солнце, безжалостное и равнодушное. Там — за тень, за каплю в луже, за место под выгоревшим козырьком.

Мы не изменились. Мы просто сменили арену.

И тогда пришёл запах. Сначала едва уловимый, потом явный — удушливый, сладковатый запах гари. Он просачивался сквозь все шлюзы и фильтры, через вентиляцию, да будто сам воздух станции стал пеплом! Дышать стало невозможно вдвойне. И без этого, каждая пара из сотен пар лёгких в этом склепе работала как насос, выцеживая последние молекулы кислорода, стараясь израсходовать как можно больше самому, а теперь в них стал оседать пепел сгоревшего мира. Значит, город действительно горит, как уже говорили раньше. «Каменные джунгли», заполыхали как сухая трава в саванне.

Ирония стала законченной.

В этой вони мне вспомнились настоящие джунгли, лиственные. Не из книг, а из старого документального фильма. Обезьяны. Их жизнь — алгоритм гениальной простоты: проснулся, поел, почистил шерсть, нашёл пару, уснул. Всё. Нет “карьерного роста”, нет ипотеки на дерево, нет зависти к соседу, у которого банан побольше. Они берут у мира ровно столько, сколько нужно для продолжения дня и рода. И мир позволяет им это. В этом — абсолютная гармония. Они — часть системы, а не её раковая опухоль.

А человеку — этой лысой, “самой умной” обезьяне — захотелось большего. Однажды, обезьяновек заявил: Отныне, всё до чего я могу достать — моё!

Не просто взять банан, а объявить все банановые заросли своими. Не просто занять удобную пещеру, а сровнять с землёй целый холм, чтобы построить дворец и тут же начать тосковать по следующему, побольше.

Наш главный инстинкт переродился в проклятие: потреблять и присваивать. Больше еды, больше территории, больше вещей, больше власти, больше жизни. Всегда на градус больше, чем сейчас.

Мы бездумно рыли свою планету, как черви, выкачивали её соки, которые копились миллионы лет, и объявили себя царями. Царями-паразитами. Царями, которых никто не короновал и в которых природа не нуждалась — она лишь терпела, пока могла.

Я ещё застал отголоски другого мира. Мира без этой всепоглощающей жажды “больше”. Мир был медленнее, тише, предметнее. Но мы с радостью влились в гонку. А молодые? Они родились прямо на беговой дорожке, встроенной в карусель потребления. Для них “больше” — не цель, а воздух, которым они дышат. Смысл существования.

Но мы все забыли простейшее правило: любого царя, нарушившего баланс, рано или поздно свергают. Экосистема восстаёт против опухоли.

И вот мы наблюдаем акт возмездия в прямом эфире. Мы прячемся в норах, а наши “каменные джунгли” горят, как настоящие.

И не из-за ностальгии по истокам мы их строили. Совсем нет. Это был монументальный памятник нашей жадности. Бесконечный приступ “потребления и расширения”.

Мы вырубали леса — легкие планеты, чтобы построить торговые центры. Мы выгрызали горы — её кости, чтобы создать украшения. Мы травили реки — её кровь, чтобы зарядить очередную бесполезную игрушку.

Всё ради одной священной цели: произвести больше, чтобы потом потреблять ещё больше.

Технологии, призванные облегчить жизнь, стали лишь сверхэффективными инструментами для пожирания. Человечество размножается с мощью бактерий в питательной среде, не замечая, что среда вот-вот закончится. Ресурсов хватит на всех, только если “всех” будет в разы меньше. Но эта мысль — табу. Мы продолжаем плодиться и строить, ведя себя как полоумный, подсвечивающий путь горящей спичкой на складе с динамитом, уверенный, что взрыва не будет, потому что ему так удобно.

Земля не склад. Она — живой организм. И она включила иммунный ответ. Лихорадка.

Жар, который выжигает инфекцию.

Может, в этом и есть высшая справедливость? Мы так хотели тепла, комфорта, энергии — и получили их в очищающем, испепеляющем виде. Мы жаждали “больше” — и вот у нас “ничего”.

Апофеоз нашей цивилизации — сидеть в зловонной норе и грызться за глоток тёплой воды, думая, что это победа. Это не победа. Это предсмертная агония вида, который забыл, как быть частью целого.

От этих мыслей дышать стало нечем. Надежда? Она умерла тихо и незаметно, ещё на поверхности, с первым криком “Спасайся кто может!”.

Тело ещё дёргается на автомате, разум скрипуче ищет лазейки — это называется “упрямство”, “инстинкт”.

Но надежды нет. Её вакуум заполняет только один вопрос, тупой и тяжелый, как булыжник: Зачем? Ради чего цепляться? Чтобы увидеть, как последний из нас, обезумев от жажды, начнёт пить эту самую кровь с бетона?

Чтобы стать свидетелем финального акта, где хищником и жертвой будем мы сами? Жить, несмотря ни на что — это славный девиз. Но жить ради чего, когда “чего” больше не существует?

Вечером крики сверху прорвались сквозь бетон. Сначала — лишь отдалённый гул, похожий на шум в вентиляции или на наваждение. Но потом они ворвались ясно и резко, будто сорвали крышку с люка и закричали прямо в лицо. — Помогите! Мы здесь! Голоса — хриплые, надорванные, будто горло ржавело без воды. Мужской бас, женский визг, детский плач — всё сплелось в один сплошной, отчаянный вой. Кто-то остался снаружи. Не смог, не поверил, опоздал. Теперь они бились о створки, о стальные решётки, о бетон, который не дрогнул бы и от взрыва. Стук. Бам. Бам-бам-бам. Ритмичный, неистовый, как сердце, отказавшееся останавливаться. — Впустите! Мы задыхаемся! — Тут дети! Пожалуйста! — Не бросайте… прошу… Я сидел, вжавшись в колонну, и слушал. Не мог не слушать. Каждый удар отдавался в моей грудной клетке — будто это меня вытолкнули за дверь. Толпа замерла. Даже те, кто минуту назад шипел и ругался, теперь замолкли. Кто-то закрыл уши ладонями. Кто-то уткнулся лицом в стену. Мать с девочкой сдавила ребёнка так, что та пискнула от боли. Но никто не встал. Никто не двинулся к выходу. Мы все понимали: открыть — нельзя. Там — смерть. Здесь — её отсрочка. Стук не прекращался часами. Бам. Бам. Бам-бам. Потом — реже. Слабее. Один голос — женский, уже почти беззвучный: — Не бросайте… мы ещё здесь… И — тишина. Тишина оказалась хуже криков. Она навалилась на всех, как влажный бетон. Тяжёлая, липкая, окончательная. Запах крови на платформе смешался с новой вонью — будто сверху шла резня. Металлический привкус на языке, сладковатый дым в ноздрях. Вентиляция тянула его вниз, и он оседал в лёгких, въедался в волосы и одежду. Дышать стало невозможно. Каждый вдох — глоток пепла. Я чувствовал, как он копится внутри, слой за слоем: будто весь город наверху уже обратился в прах, а мы дышим его останками. Угасание. Я не спал. Сидел и смотрел в темноту. Фонарик умер — батарейки сели. Остался лишь тусклый жёлтый свет аварийных ламп, едва пробивавшийся сквозь толпу. Люди вокруг дышали тяжело, хрипло; кто-то кашлял, и в кашле слышалось хрипы. Кто-то тихо плакал. Кто-то бормотал молитвы — без веры, по привычке. Надежда таяла. Не ярко, не драматично. Просто уходила, как вода сквозь треснувший стакан. Капля за каплей. Сначала испарилось ожидание помощи. Потом — вера, что это ненадолго. Потом — сама мысль, что кто-то придёт. Остался лишь голый инстинкт: дышать. Ждать. Не сдаваться. Но даже это начало казаться бессмысленной игрой. Мы под землёй — но всё равно умираем. Не от солнца. Не от жары. От самих себя. Я смотрел в темноту и думал: вот он, конец. Не взрыв и не пламя, а медленное, тихое угасание в норе, которую мы вырыли себе сами. Мы пытались спрятаться от врага — и заперлись с ним в одном помещении. Со своей жадностью. Со своей глупостью. Со своим неумением остановиться. Крики сверху давно стихли. Но эхо продолжало звучать у меня в черепе. — Не бросайте… Я закрыл глаза. И впервые за всё это время почувствовал: не хочу открывать их снова.

Четвёртый день был короче и тяжелее всех предыдущих. Время сжалось, стало тягучим и липким, как пот на коже. Раздача воды теперь измерялась каплями. Буквально. Волонтёр стоял с пластиковой бутылкой, наклонял её над кружкой — и из горлышка отделялась одна-единственная капля. Иногда две. «Следующий». Люди вставали в очередь, едва волоча ноги; многие опирались на стены или на плечи впереди стоящих. Кто-то оседал на колени ещё до начала — не от слабости, а от полного истощения сил. Никто не помогал подняться. Все уже привыкли.

Кашель перешёл в предсмертные хрипы — глубокие, влажные, с клокотанием в груди. Ночью умер старик у стены напротив. Утром его просто завернули в чью-то рваную куртку и потащили в боковой туннель. Никто не спросил имени. Никто не проронил ни звука. Все просто смотрели, как двое солдат волокут тело за руки и ноги, как тряпичную куклу. Туннель проглотил его — и всё. Будто его и не было.

Слухи теперь не ползли шёпотом — они гудели, как рой ос. — Военные расстреливают всех, кто подходит к входам. — У них там склад с водой. Только для своих. — Говорят, запасов на месяц, а мы тут сдохнем за неделю. — Это не убежище. Это концлагерь.

Я сидел, прижавшись спиной к холодному бетону, и слушал. Не спорил. Не верил. Не пытался отрицать. Просто сидел. Потому что всё это уже не имело никакого значения. Вода кончалась. Воздух кончался. Надежда кончилась давно. Осталась только эта нора, эта бесконечная очередь за каплей и эти хрипы, набухающие в темноте.

К вечеру кашель одного из детей перешёл в непрерывный, монотонный стон. Мать прижимала его к себе, качала, шептала что-то бессвязное. Ребёнок уже не отвечал. Только хрипел. А потом — затих. Мать не закричала. Она просто сидела, обнимая бездыханное тельце, и смотрела в пустоту. Никто не подошёл. Никто не знал, что сказать. Мы все уже понимали. Я отвернулся. В горле встал ком. Не от жажды. От чего-то другого — чего-то, для чего у меня больше не находилось слов.

Пятый день начался с приговора. Его вынесли утром, ровно в семь, тем же безжизненным голосом, что и предыдущие объявления, но на этот раз в нём не было даже намёка на ритуал.

"Воды больше нет. Ждите помощи."

Два коротких предложения, произнесённых без интонации, как строки из протокола. Наступила абсолютная тишина. Та секунда, когда сознание отказывается принимать смысл слов, цепляясь за последние обрывки иллюзии.

А потом тишину разорвало.

Толпа взревела. Это был не крик отчаяния, не плач — это был рёв. Глубокий, животный, идущий из самых тёмных глубин глотки. Рёв зверя, который не просто понял, что попал в ловушку, а увидел того, кто эту ловушку захлопнул. Сотни голосов слились в один оглушительный, бессвязный вой: "Уроды!" "Вы нас убили!" "Отдайте воду, твари!" Люди, ещё вчера похожие на тени, вскочили, как будто по ним ударили током. Пустая пластиковая бутылка, брошенная с силой отчаяния, глухо стукнула о металлический барьер. Кто-то, срываясь на визг, вопил: "Они всё забрали! Они нас травят!" Кто-то просто рычал, скаля зубы, — звук, лишённый всякой человечности. И вся эта масса, эта живая, дышащая ненавистью лавина, хлынула к единственной точке: к складу за баррикадой. Там вчера ещё стояли ящики.

Барьеры из стальных решёток, казавшиеся несокрушимыми, затрещали и прогнулись под единым напором сотен тел. Шестеро военных встали стеной — бледные, с перекошенными лицами. Их просто смяли, снесла эта человеческая волна. Кто-то прорвался первым — и тогда в воздух взлетели первые пластиковые бутылки. Они падали, разливались, и драгоценная, мутная жидкость выливалась на бетон, мгновенно впитываясь в грязь и смешиваясь с пылью. Этот вид — зря пропавшая вода — стал последней искрой.

Драка вспыхнула не как поединок, а как эпилептический припадок у всей толпы сразу. Это уже не была схватка. Это был акт взаимного уничтожения. Люди вцеплялись друг в друга не для того чтобы победить, а чтобы оторвать кусок. Кто-то душил соседа, навалившись всем весом. Кто-то пинал лежащее тело, и глухой стон тонул в общем гуле. Локти, летящие в лица, чтобы расчистить путь не к воде, а к самой возможности дышать в этой давке. Ногти, рвущие кожу до крови. Зубы, впивающиеся в чужую руку не в ярости, а в слепом инстинкте оттянуть, отодвинуть, отнять. И кровь. Она появилась почти сразу — яркие, алые брызги на серых стенах, тёмные потёки на одежде. Её запах — свежий, металлический, сладковато-липкий — ворвался в нос, перебивая смрад пота и страха. Запах скотобойни.

Военные открыли огонь. Сначала — в свод. БАХ! БАХ! БАХ! Грохот в замкнутом пространстве оглушил, ударил по барабанным перепонкам, заставил всех на миг замереть. А потом — в толпу. Рёв перешёл в пронзительный, нечеловеческий визг. Люди падали. Одних срезали пули — они оседали на колени и замирали. Других сбивала с ног сама волна паники. Давка стала механизмом для убийства. Тех, кто падал, уже не поднимали — по ним шли, их топтали. Хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки — рёбра. Мокрый, чавкающий звук под каблуком. Кто-то поскользнулся в растекающейся луже крови и воды, исчез под набегающими телами. И тогда раздался голос. Тонкий, чистый, прорезавший весь этот адский шум: "Мама!" Тот самый мальчик. Тот, что спрашивал "когда". Его крик был как лезвие. Мать, будто раненная, закричала в ответ, пытаясь протиснуться к нему сквозь стену спин, но её снесло, унесло, поглотило. Её голос растворился, был поглощён всеобщим рёвом — будто его и не было.

Кровь. Её было много. Она текла уже не каплями, а ручьями, находила трещины в бетоне, собиралась в тёмные, блестящие под жёлтым светом ламп озёрца. Запах стал густым, осязаемым — медь, железо, выделения страха. Воздух стал им.

А я сидел у своей колонны, вжавшись в неё, прижимая к груди рюкзак, будто он мог стать щитом. Волна толпы хлестнула мимо — меня отшвырнуло к стене, кто-то тяжёлым ботинком наступил на кисть. Боль, острая и ясная, пронзила руку до локтя. Но я не закричал. Боль была чем-то настоящим, точкой отсчёта в этом хаосе. Я отполз, как раненый зверь, цепляясь одной рукой за выступ в стене. И увидел её — узкую, неприметную дверь технического выхода. Приоткрытую. Щель в иной мир.

Я рванулся к ней, отталкиваясь ногами от пола, не разбирая дороги. Кто-то схватил за лямку рюкзака — я, не оборачиваясь, рванулся вперёд со всей силой, чувствуя, как ткань рвётся. Локоть сам по себе отлетел назад, ударив во что-то мягкое. Ещё рывок — и я вывалился в узкий, поглощающий темноту коридор. Холодный, пахнущий плесенью и маслом воздух ударил в лицо. За спиной остался ад. Его звуковая картина сложилась в один непрерывный, оглушительный грохот: выстрелы, теперь уже короткими, экономными очередями, дробный топот сотен ног, тот самый мокрый хруст, крики, которые уже не были словами. Я не оглядывался. Я побежал. Вверх.

Лестница была бесконечной и крутой. С каждым пролётом, с каждым шагом вверх со мной происходило странное превращение: жара, как живой, тяжёлый зверь, выползала из стен и ложилась на плечи. +35… +40… +45… Дыхание стало обжигать горло. Но я бежал, потому что позади был кошмар, а впереди — лишь смерть, с которой можно было встретиться один на один. Последняя дверь. Тяжёлая, металлическая, с ржавой ручкой. Я упёрся в неё плечом, оттолкнул — и она с скрежетом поддалась.

Ночь. Но не та, багровая, в которую я спускался. Эта была алой. Весь горизонт полыхал. Город горел не отдельными зданиями — он горел как целое, как гигантский погребальный костёр. Столбы чёрного дыма, подсвеченные снизу алым заревом, поднимались к небу, сливаясь в сплошной, удушливый саван. Воздух дрожал от жара, и в нём плясали миллионы искр — пепел былого мира. Я стоял на пороге, глотая этот раскалённый, едкий воздух. Ад под землёй остался позади. А впереди простирался ад, в котором он родился.

Глава 18 "На поверхность!"

Я вышел на улицу. Тишина ударила по ушам физически, как после взрыва. Глубокая, плотная, абсолютная. Ни гула машин, ни перебранок из окон, ни лязга трамвая на повороте — даже птиц не было. Только ветер. Сухой, горячий, злой ветер, который нёсся по пустым проспектам, гоняя перед собой скелеты прошлой жизни: пустые пластиковые бутылки, обрывки газет с несостоявшимися новостями, одинокий детский тапочек. Он свистел в разбитых витринах, будто насвистывая последний марш.

Тела были повсюду. Они не лежали — они остались. У подъездов, на лавочках, прямо на "зебре", в машинах с открытыми дверями, будто люди за секунду до конца решили выйти и не успели. Одни выглядели обугленными, словно их медленно пекли на невидимом вертеле: кожа лоснилась чёрно-багровым, потрескавшаяся, как глиняная пустыня. Другие — просто уснули. Сидели, облокотившись на руль или на плечо случайного соседа, с лицами не искажёнными мукой, а странно умиротворёнными. Некоторые даже улыбались — лёгкой, почти детской улыбкой, будто в последний миг им открылась простая истина, снимающая все тяготы.

Я прошёл мимо женщины. Лет сорока, в простой синей куртке. Она сидела, прислонившись спиной к стене бывшего продуктового, колени подтянуты к груди, голова опущена на них. Светлые волосы растрепались и прилипли к потному лицу. Рядом валялась тележка-кравчучка, из которой торчали пачки макарон и банка тушёнки — самая дешёвая, с блеклой этикеткой, на которой ещё угадывался герб ушедшей страны. Она так и не дошла. Замерла в двухстах метрах от своего дома, сберегая последние силы для последнего рывка, который так и не совершила.

Я не решился красть у покойника.

Мой район. Улицы, по которым я гулял, тротуары, где ходили счастливые люди, скамейка, на которой сидели те самые бабушки... Теперь это была готовая декорация к фильму о конце света, откуда ушли не только актёры, но и съёмочная группа. Остался только один зритель. Я.

Витрины магазинов зияли чёрными, беззубыми ртами. В одни врезались машины, другие методично выбили ещё в первые часы хаоса. Двери квартир стояли нараспашку — не от взлома, а скорее всего от бегства. Казалось, сами дома выдохнули своих обитателей и замерли в немом вопросе. В старенькой "девятке" цвета мокрого асфальта сидела семья. Отец за рулём, мать рядом, ребёнок лет семи на заднем сиденье, в автокресле с мультяшными наклейками. Все трое смотрели вперёд, будто всё ещё ждали, когда загорится зелёный и можно будет ехать — в магазин, на дачу, в будущее. Стёкла были подняты. Внутри, за этими стеклами, за несколько часов температура должна была подняться далеко за семьдесят. Они не сгорели. Они сварились. Тихо и медленно, как консервы в автоклаве.

И вот наконец — дом.

Я шёл медленно, будто пробирался по дну высохшего моря. Ноги были ватными, шаги неуверенными — тело забыло простую механику ходьбы без цели. В голове не было ни паники, ни ужаса, ни даже горя. Только белый, гулкий шум. И одна мысль, тикающая, как метроном на руинах: "Дойти до дома. Просто дойти. Увидеть. И тогда, может быть, это окажется сном".

Мой двор встретил меня знакомым с детства запахом — нагретого за день асфальта, тополиного пуха и сладковатой пыли. Только теперь его перекрывал другой, тяжёлый и приторный — запах тления, которое уже начинало свою неспешную работу. Качели замерли. На одной висела забытая розовая скакалка, её ручка раскачивалась от ветра, постукивая по металлической стойке. Песочница превратилась в плиту из спекшейся глины. У подъезда лежал мужчина в пиджаке. Лицом в асфальт, руки раскинуты в стороны — поза падения или полёта. Под ним растекалось тёмное пятно, уже не красное, а почти чёрное, густое, как смола.

Дверь в подъезд была вывернута с корнем и лежала поперёк входа, как надгробная плита. Лестница тонула в полумраке. С каждым этажом запах менялся: гарь с верхних этажей. На втором капала вода из лопнувшей трубы, образуя на полу грязную лужу. На площадке третьего — перевёрнутая пустая коляска, колеса кверху. Хорошо, что пустая. Иначе я бы не выдержал.

Моя дверь. Её не просто взломали — с ней расправились. Сначала пытались аккуратно, монтировкой, видно по следам у замка, потом просто вышибли ногами, вырвав замок вместе с куском косяка. Она висела на одной нижней петле, скрипя при любом движении воздуха.

Внутри царил хаос, методичный, деловой погром. Всё, что имело хоть какую-то ценность в новом, упрощённом мире, было изъято. Холодильник зиял пустой, хоть и брать в нём было нечего, тёмной пастью, с каплями конденсата на полках. Шкафы выпотрошены. Даже старый кухонный нож с обмоткой из изоленты на рукояти — тот самый, что пережил три переезда, — исчез. Оставили только память. Она валялась на полу в виде осколков семейного сервиза, рассыпанной гречки и фотографии, выпавшей из альбома: я, лет десяти, с отцом на рыбалке. Стекло треснуло мне поперёк лица.

Я сел прямо на пол, в эту крупу и пыль. Прислонился спиной к холодной стене. И смотрел. Напротив висел отрывной календарь. На картинке — идиллическое озеро в сосновом бору, закат, лодка. В этой тишине, среди этого разорения, это картина было самым страшным, что я видел.

Всё кончено. Кончен не этот дом. Кончена та логика, в которой он имел смысл. Кончен мир, где календарь с красивым видом висел на стене и помогал людям, а не был сатирой в пыли.

Я был один. Сверху, сквозь щели, тянуло гарью. Снизу, из подвала, тоже. И ещё чем-то сладким и тяжёлым — запахом, который не хочешь распознавать. Я был жив. Это осознание не принесло облегчения. Оно принесло тяжесть, ответственность за каждый следующий вдох в мире, где дышать уже не для чего.

Ветер за окном усилился, завыл в раструбах вентиляционных шахт. Он принёс с собой коктейль из запахов горящего пластика, расплавленной изоляции и… жареного мяса. Не хотелось думать, чьего.

На востоке, за рваным силуэтом крыш, небо начинало светлеть. Но не привычным розоватым отсветом, а холодным, слепящим, металлическим белилом. Как будто там, за горизонтом, не звезда, подарившая жизнь, а разозлённый до бешенства гигант готовился выкатиться на орбиту. Солнце вставало. Оно вставало каждое утро, неумолимое: закон физики. И каждое утро теперь было казнью.

Я поднялся. Суставы скрипели, спина ныла. В углу валялся мой старый походный рюкзак, пустой, с порванной лямкой. Я накинул его на плечи. Не для вещей. Для того чтобы руки не болтались плетьми. Чтобы было за что держаться, когда держаться будет уже не за что.

Вышел. Ночь ещё цеплялась клочьями за глубокие подворотни, но её время ушло. Свет лился на улицы, безжалостный и чистый, смывая последние тени. Он делал руины отчётливыми, гиперреальными. Я пошёл. Не было цели. Было только направление — прочь. Подальше от этого подъезда, ставшего мавзолеем. Подальше от метро, в котором все передрались за последние капли и задохнулись в собственной ярости. Подальше от людей — живых, мёртвых, умирающих. Подальше от самого себя, от того человека, кто узнал о приближении конца самым первым.

Я был один. В мёртвом городе, который ещё вчера дышал, шумел, жил. Который был моим. А солнце, выползая из-за крыш, поднималось всё выше. И я знал, что сегодня, как и вчера, оно будет невероятно, абсолютно, божественно щедрым. Оно щедро дарило свой свет камням, стеклу, металлу, неподвижным телам на асфальте. Оно было щедро ко всему, что уже не могло чувствовать боли. Щедро всем, всем кроме живых. Для нас у него был припасён только огонь.

Глава 19 "Поверхность"

Я шёл по мёртвому городу всё утро. Солнце встало не как светило, а как орудие. Оно не поднялось — оно выкатилось на небосвод белым, ослепляющим шаром, прямо над крышами. Жара накрыла мгновенно, плотной, почти осязаемой пеленой. Она обжигала не кожу, а лёгкие при первом же вдохе. Термометр на стене аптеки показывал +48, потом цифры задрожали и поплыли, превратившись в сиреневые пятна на расплавленном экране.

Асфальт под ногами стал вязким. Каждый шаг сопровождался тихим, чавкающим звуком и ощущением, будто подошва на миг прирастает к дороге. Воздух колыхался, искажая силуэты зданий — они плыли, как миражи, готовые в любой момент испариться. Я прижимался к стенам, нырял в подворотни, но тени были обманчивы: они не спасали, а лишь оттеняли пекло, превращаясь в душные, раскалённые камеры. Пот не стекал, а лился непрерывным солёным потоком, мгновенно высыхая на коже белесыми разводами соли.

Город молчал. Но его молчание было громче любого шума. Оно состояло из запахов. Сладковато-приторный, густой запах разложения, уже вступающий в химическую фазу. Едкая гарь, въевшаяся в кирпич и бетон. И над всем этим — запах раскалённого металла, пыли и тотальной пустоты. Ветер, горячий, как из духовки, приносил с юго-запада новые порции дыма. Значит, огонь ещё не насытился. Он пожирал то, что мы когда-то называли цивилизацией, методично и безостановочно. Мёртвые лежали там, где их застал конец. У дверей магазинов с протянутыми руками, в машинах с закрытыми лицами, на лавочках в позах вечного отдыха. Самые страшные — те, кто принял на себя первый, яростный удар. Они напоминали не людей, а чёрные, обугленные статуи с оскаленными зубами — последняя гримаса, застывший вопль в ад.

Я не знал, куда иду. Целью было простое движение — прочь. Прочь от братской могилы в метро, прочь от призраков собственных воспоминаний, прочь от самого себя, который ещё верил, что всё это можно пережить, оставаясь человеком. Горло горело огнём, язык превратился в сухой комок глины. Вода кончилась навеки в тот момент, когда я сделал последний глоток, стоя над руинами своей прошлой жизни. Почти пустой рюкзак болтался на спине, его лямки врезались в плечи, напоминая о бесполезности этой ноши.

К полудню я добрался до старого парка. Деревья стояли голые и серые, как скелеты, выбеленные временем. Листья, сожжённые за пару дней, хрустели под ногами пеплом. Но переплетение голых ветвей всё же бросало на землю подобие тени — рваное, ажурное укрытие. Я рухнул под огромный, когда-то могучий дуб, прислонившись к его шершавой, горячей коре. Достал нож. Единственное, что осталось от того мира, где у вещей были названия и назначения. Лезвие было матовым, с тусклым отблеском. И я смотрел на него. Может десять минут. Возможно, час. Время потеряло смысл. Мысль была одна, простая и ясная, как лезвие: "Всё можно закончить. Сейчас. Да будет больно. Одним точным движением — и шум в ушах исчезнет, белизна, тишина. Навсегда".

Но рука не двигалась. Пальцы сжимали рукоять, но не поворачивали её. Нет, так нельзя. Ни в коем случае нельзя. Просто так сдаться? Инстинкт, глупый, слепой, биологический инстинкт, оказался сильнее уставшего разума. Тело отказывалось выполнять последний приказ. Я встал. Колени подкосились. Словно предатель, собственное тело заставило меня сделать ещё один шаг. Потом ещё.

К вечеру я вышел к огромному супермаркету на самой границе города — тому самому, где я когда-то выбирал йогурт и спорил "Почему мороженное дороже вышло, чем на ценнике?". Теперь он зиял, как рана. Стёкла витрин лежали алмазной россыпью на асфальте. Внутри царил полумрак, пропитанный тяжёлым, сложным запахом: кислое молоко, гниющее мясо, сладковатая вонь испортившихся фруктов и под всем этим — запах страха, въевшийся в стены. Полки были разграблены, но хаотично. Паника оставила после себя щели. В спешке люди хватали самое очевидное, проходя мимо того, что могло спасти жизнь завтра. Моя добыча, найденная в разгромленном отделе консервов и среди упавших полок, казалась невероятным богатством: Две банки фасоли в томате, этикетки вздулись от жары. Три жестяных плоских коробочки со шпротами — масло просочилось сквозь швы, пахло... съедобно в крайнем случае. Две бутылки "холодного" чая. Пластик был мягким, тёплым, почти живым на ощупь. Коробка батареек, чудом уцелевшая под грудой мусора.

Я аккуратно, с почти религиозным трепетом, укладывал это в рюкзак. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью — даже не от страха, а от абсурдной, животной радости находки. И тогда я услышал шорох.

В проходе между опустошёнными стеллажами стоял мужчина. Лет сорока. Лицо — маска из грязи, пота и пепла, в которой горели два воспалённых, лихорадочных уголька. В его руке был нож. Длинный, с широким лезвием, кухонный тесак. Он посмотрел на мой рюкзак. Взгляд скользнул по оттопырившемуся боку, где угадывались бутылки. Потом поднялся на меня. В его глазах не было ненависти. Только голод. Голод и холодный, простой расчёт. Он улыбнулся. Уголки потрескавшихся глот поднялись, обнажив потемневшие зубы. — Отдай, — выдавил он хриплым, высохшим голосом. — Всё отдай, и уйду. Я отступил на шаг, спина упёрлась в витрину морозильной камеры. — У меня… почти ничего, — прошептал я, и мой собственный голос показался мне чужим, слабым. Он не стал говорить. Он просто шагнул вперёд — резко, решительно. Нож в его руке превратился из угрозы в продолжение руки, в остриё, летящее к моей груди.

Я не думал. Мышцы сработали сами, спазмируясь от ужаса. Моя рука с ножом взметнулась не в атаку, а в отчаянный, панический блок. И встретила не лезвие, а его руку, потом в его шею — открытую, уязвимую.

Тупой, мягкий толчок. И — сопротивление, которое вдруг исчезло.

Лезвие вошло легко, слишком легко, будто входило не в плоть, а в нагретый воск. Горячее, жидкое тепло хлестнуло мне на кисть, на запястье, брызнуло на подбородок. Он всхрипнул — крик, короткий, удивлённый выдох, будто споткнулся.

Нож выпал из его руки, звякнув о кафель. Его пальцы вцепились в горло, пытаясь заткнуть фонтан, бьющий между них. Глаза округлились, в них мелькнула боль, а потом чистое недоумение. "Как так?"— словно говорили они. Потом колени подогнулись, и он осел на пол, тяжёлый и внезапно безвольный. Взгляд затуманился, накрылся плёнкой. Всё.

Я стоял над ним. Время замедлилось, звуки приглушились. Я слышал только собственное сердце, колотящееся где-то в висках. Смотрел на свои руки. На нож, всё ещё зажатый в кулаке. На тёмную, почти чёрную кровь, которая густой волной растекалась по светлой плитке, огибая мои ноги.

Я убил человека.

Констатация была холодной и чёткой, как скальпель. Не монстра, не зверя. Человека. Который, возможно, так же, как и я, шёл сюда за банкой еды, возможно даже для своего ребёнка. Который так же боялся и хотел жить.

Я отступил. Споткнулся о перевёрнутую тележку. Рухнул на колени, и меня вывернуло наизнанку — сухими, мучительными спазмами, из которых вырвались только слёзы. Горячие, солёные, бессильные. — Что я сделал… — бормотал я, глядя на отражение в луже крови — бледное, искажённое лицо незнакомца. — Боже, что я сделал…

Но почти сразу, из самых тёмных глубин сознания, поднялся другой голос. Тихий, спокойный, безэмоциональный: "Ты защищался. Он напал. Он бы убил тебя за твою воду. Это закон джунглей. Единственный закон, который теперь имеет силу. Ты хотел жить. И ты жив".

Два голоса спорили во мне, разрывая на части. Один — последний отголосок совести, морали, всего, во что я верил. Другой — голый, безжалостный инстинкт вида, который я так презирал в подземелье. Я не знал, кому верить. Оба были правы. Оба были мной.

Я встал. Вытер окровавленные руки о джинсы — они оставили тёмно-бордовые размазанные полосы, новый узор на ткани. Поднял рюкзак — он стал невыносимо тяжёлым. Не от количества консервов. А от осознания случившегося.

Ночь упала внезапно, как тяжёлый занавес. Я шёл, почти не видя дороги. Один. С ножом, спрятанным в карман, но ощутимым, как часть тела. С кровью, въевшейся в поры кожи. С ощущением, что внутри что-то переломилось, откололось и безвозвратно утеряно. Не невиновность. Что-то более важное — самоопределение. Город был мёртв. Люди в нём были мертвы. А я шёл, и каждый шаг отдавался эхом в новообразовавшейся пустоте внутри. Я был жив. Но человек, которым я был ещё утром, — умер здесь, на скользком кафельном полу, рядом с телом незнакомца.

В подвале заброшенного здания в промзоне я просидел до рассвета. Я тогда еще не понял, что двигаться лучше ночью. Сидел в полной темноте, на холодном бетоне, и смотрел на свои руки. Кровь засохла, превратив кожу в бугристый, чёрный лак.

Мысли, уставшие от спора, замолкли. Осталось только осознание. Не чувство вины, не оправдание. Справедливое осознание. Я — тот, кто может убить. Я — тот, кто убил. Это факт, такой же неотъемлемый, как рюкзак плечах и нож в кармане. Я плакал. Тихими, беззвучными слезами. Не по нему. Не по себе. По тому призрачному барьеру, который только что исчез, открыв пропасть, в которой теперь предстояло существовать. Но когда первые лучи нового дня, такие же безжалостные, как и вчерашние, пробились сквозь пыльное оконце, я встал. Накинул рюкзак. Плечи приняли его вес, привыкнув. Вышел. Куда — всё ещё не знал. Не было карты, не было цели. Было только движение. Инстинкт. И страшная, неоспоримая ясность: Я буду жить. Пока могу. Хоть я уже и не совсем понимал, что это теперь значит — "жить".

Глава 20 "Скитания"

Я шёл по мёртвому городу весь следующий день после той ночи в магазине. Солнце застыло в зените — не светило, а пытало. Белое, безжалостное, ослепляющее пятно, которое выжигало всё цветное из мира, оставляя только оттенки пепла и перегретого металла. Температура перевалила за +50. Термометры, те немногие, что ещё целы, заклинило на максимуме или они просто лопнули, не выдержав лжи, которую им приходилось показывать. Асфальт терял форму, превращаясь в чёрную, липкую пасту. Каждый шаг сопровождался отвратительным чавкающим звуком; подошвы прилипали, отрывались с лёгким хлюпом, передавая жар сквозь толстую резину прямо в кости ступней.

Я двигался от тени к тени, как краб по раскалённому песку. Прижимался к стенам, нырял под ничтожные козырьки. Но в этот час тени были не убежищем, а лишь более тёмной версией ада — душными, неподвижными карманами, где жар, лишённый ветерка, казалось, концентрировался. Он проникал повсюду. Не только под кожу — внутрь, в костный мозг, в каждую клетку, выпаривая из неё последние соки жизни.

Пот был моим последним свидетельством того, что тело ещё работает. Он стекал непрерывными солёными ручьями, заливал глаза, щипал свежие ожоги на лице и шее — ярко-алые, с пузырящимися белыми волдырями. Футболка стала тяжёлым, мокрым саваном. Каждый вдох обжигал гортань, в носовой полости оседала тонкая, едкая пыль, пахнущая сгоревшей изоляцией и тоской. Горло болело так, будто я наглотался битого стекла.

Город был мёртв окончательно и бесповоротно. Тишина была не просто отсутствием звука — это была субстанция, плотная, гулкая, давящая. Мои шаги — глухие, одинокие удары по вязкой массе — казались кощунством, нарушением великого покоя разложения. Дома стояли с выбитыми глазами-окнами, двери зияли пустыми ртами. Машины, брошенные посреди магистралей, превратились в металлические саркофаги, из которых на асфальт вывалились последние свидетельства былой жизни: плюшевый медвежонок, деловой портфель с рассыпавшимися бумагами, фотоальбом с лицами, которым больше не на ком улыбаться. Тела стали частью пейзажа, как фонарные столбы или бордюры.

Я выработал ритуал: увидеть периферией зрения, слегка изменить траекторию, не фокусироваться. Но иногда сбой. Однажды я увидел маленький скелет, в детской коляске... Я остановился и смотрел на эту картину, пока в глазах не поплыли круги. В горле встал уже не ком, а нечто иное — холодный, тяжёлый шар понимания. Понимания полной, абсолютной бесполезности.

Зачем... Почему? За что?! Солнце, остынь, мне не нужен твой жар!

Вопрос, лишённый вопросительной интонации. Констатация абсурда. Надежда? Та умерла тихо, ещё в подземелье, не героически, а просто истекла, как вода из треснувшей фляги. Что двигало мной теперь? Инерция. Тупой, животный импульс нервной системы, который заставлял мышцы сокращаться, лёгкие — втягивать раскалённый воздух. Страх остановки. Остановиться — значит подвести черту, признать конец. А инстинкт боролся с этим признанием.

Воды оставалось на несколько жалких глотков. Я растягивал их, как скупердяй, перекатывая каждую каплю во рту, пытаясь обмануть рецепторы. Консервы лежали мёртвым грузом — тело отвергало мысль о еде, требуя только невозможного: прохлады и покоя.

Нож в боковом кармане рюкзака был холодным пятном, которое я чувствовал кожей. Я отскоблил чужую кровь с рук в грязной луже, но она въелась — в микротрещины, под ногти, стала частью отпечатков пальцев. И его глаза… Они всплывали в темноте под веками: сначала — азартный, хищный блеск, потом — шок, а в конце… пустота. Не смерть даже, а ничто. Исчезновение личности в момент.

"Он напал первым. Это был он или ты. Закон. Единственный закон", — бубнил один внутренний голос, голос магазина, голос выживальщика.

А другой, тихий и уставший, парировал: "И что теперь? Ты выиграл право дышать этим пеплом? Смотреть на этого мёртвого ребёнка? Это и есть твой приз? Сомнительная награда". Спорить с ним было бесполезно. Он не требовал ответа. Он просто констатировал, как врач неизлечимую болезнь.

К вечеру, когда белый шар солнца, наконец, покатился к горизонту, окрашивая дымную мглу в грязно-багровые тона, я наткнулся на то, что искал, не зная, что ищу: старый технический вход в метро. Заброшенная грузовая ветка, о которой когда-то ходили легенды среди диггеров. Ржавая, кривая дверь с облупившейся краской висела на одной петле, приоткрыв чёрную щель.

Я протиснулся внутрь. И погрузился в благодать.

Крутая металлическая лестница уводила вниз, в царство прохлады. С каждым пролётом жар спадал, как температура у тяжелобольного после кризиса. С +50 до +40, до +30… Воздух становился тяжелее, влажнее, пахнул вековой пылью, ржавчиной и тишиной — но это был запах спасения после дневной духовки.

Коридоры были низкими, тесными, оплетёнными толстыми трубами и пучками давно обесточенных кабелей. Тусклый, жёлтый свет редких аварийных ламп выхватывал из тьмы участки серого бетона, создавая ощущение, будто я иду по артериям спящего гиганта.

Я нашёл маленькую комнатку — бывшую диспетчерскую. Металлическая дверь, шаткий стол, пара пластиковых стульев, ящики с паутиной. На полу — вековая пыль и следы давно ушедших людей: обрывок газеты, пустая пачка сигарет, сломанный карандаш.

Я запер дверь. Подпер её рюкзаком — ненужный жест, больше психологический, чем практический. Сел на холодный пол, прислонившись спиной к стене.

Открыл банку фасоли. Ел холодную массу жестяной ложкой, найденной в ящике. Она не имела вкуса. Имела текстуру и калории. Это было достаточно.

Выпил полбутылки воды, заставляя себя делать крошечные, экономные глотки. Потом лёг, подложив рюкзак под голову. Бетон холодил спину через тонкую ткань футболки — это было почти больно, непривычно после постоянного жара.

И наступила тишина.

Не та, что наверху — гнетущая, полная незвучащих криков. А глубокая, плотная, минеральная тишина подземелья. Лишь изредка её нарушало далёкое эхо: капля воды, упавшая в какой-то дальней шахте, скрип металла, остывающего после дневного пекла.

Я лежал и смотрел в потолок. На серый, потрескавшийся бетон. И на надпись, выведенную чьей-то рукой маркером, вероятно, много лет назад: "Всё будет хорошо".

Сейчас эти слова не казались ни ложью, ни надеждой. Они казались артефактом. Памятником исчезнувшему виду — Хомо сапиенс, человеку разумному. Мы, кто остался, были уже другим видом. Хомо... хомо... да хрен с ним, с этим хомо. Теперь мы Человек-переживший.

Я закрыл глаза. Сон не шёл. Но в этой темноте, в этой прохладе, впервые за много дней мысли перестали метаться, как загнанные крысы, в поисках выхода. Они замедлились. Стали тягучими, как тот самый асфальт наверху. И я подумал не о том, как найти еду завтра. Не о том, как избежать встречи с другим таким же, как я ,или как он из магазина.

Я подумал о времени. Сколько таких дней, таких переходов от раскалённого ада наверху к тихому, холодному аду внизу, я смогу вынести? Десять? Сто? Год?

Что будет, когда кончатся консервы? Когда воду придётся пить из луж, кишащих смертью? И главное — что будет, когда захочется перестать?

Когда взгляд на семью в машине или на "пустую" коляску перестанет вызывать тот тяжёлый шар в горле, а станет лишь констатацией факта? А потом и вовсе — не вызовет ничего. Когда равнодушие станет единственным способом не сойти с ума. И тогда — какой будет разница между мной, лежащим здесь на холодном бетоне, и тем, кто лежит наверху на раскалённом асфальте?

Только в температуре.

И в том, что мои глаза пока ещё закрыты. Но когда они откроются завтра, чтобы встретить новое белое, безразличное солнце — будут ли они уже такими же пустыми, как у всех остальных?

Глава 21 "Бессмысленность"

Сон не наступал — лишь короткие обмороки сознания. Я проваливался в них на двадцать-тридцать минут, словно в чёрную, маслянистую воду, и тут же, содрогаясь, выныривал обратно. Сны были одинаковыми, будто проигрывалась одна плёнка на зацикленной ленте: огромное белое солнце, не дающее света, а испускающее слепящий, режущий луч. Я стою на абсолютно пустой улице. А передо мной — палец. Чужой, уже почерневший, со скрюченным ногтем. Он медленно, с сухим хрустом, сгибается в суставе, разгибается. Зовёт. Безмолвно, но неумолимо. Я просыпался с криком, который застревал в пересохшем горле, превращаясь в хриплый выдох.

Меня окончательно разбудила жажда. Не мысль о ней, а само чувство: язык, прилипший к нёбу, словно кусок старой кожи; трещины на губах, которые открывались при любом движении. По наручным часам — утро. Но в подземелье время суток определялось только личным хронометражем. Здесь царила полная, беспроглядная тьма, тяжёлая, как свинец.

Я щёлкнул фонариком. Тонкий луч, похожий на скальпель, рассек мрак, выхватив из небытия знакомые очертания: бетонные стены, покрытые серой шахтной пылью, свисающие клочья паутины, похожей на седые бороды. В луче света, как на сцене, лежала пустая банка из-под фасоли. Я смотрел на неё несколько секунд, пытаясь вспомнить её вкус, дату, когда это было. Память отказывалась. Осталось лишь знание: это было вчера. И до этого — тоже вчера. Все дни слились в одно бесконечное "вчера".

Очередная вылазка. Город встретил меня днём, превратившимся в инфернальную топку. Солнце висело в зените — не светило, а истязало. Даже сквозь тряпку, обмотанную вокруг головы наподобие арафатки, свет бил в глаза, агрессивный и острый, как осколки хрусталя. Я двигался тактикой коротких, отчаянных перебежек: от одной укрытия к другому, от тени подъезда к тени грузовика. Каждый выход на открытое пространство был актом самосожжения: жар обрушивался волной, обжигал лёгкие, заставлял кожу немедленно покрываться новым слоем липкого пота.

Первая цель была выбрана по остаточному принципу — аптека на углу. Надежды было мало, но иного выбора не было. Внутри царил погром. Полки сметены, стекла от витрин хрустели под ногами алмазной пылью. Но паника — плохой помощник в систематическом грабеже. В дальнем углу, за опрокинутым стеллажом, я нашёл нетронутую коробку. Сокровище: несколько стерильных пачек бинтов, пузырёк йода с неповреждённой пробкой, упаковка аспирина ,просрочен конечно он на два года, но теперь срок годности определялся не цифрой на коробке, а силой желания, и — чудо — тюбик противоожоговой мази, наполовину полный. Я сунул всё в рюкзак с чувством, будто нашёл золотой слиток.

Следующей точкой стал убитый магазин электроники. От былого изобилия остался хлам: корпуса телевизоров с вырванными матрицами, пульты без батареек, горы битого пластика. Но на заднем складе, под грудой упаковочного пенопласта, я нащупал что-то тяжёлое и угловатое.

Вытащил. Старое радио, "Сжинола", с потрескавшимся коричневым корпусом и выщербленной шкалой волн. Само по себе — бесполезный хлам. Но рядом, в картонной коробке, лежала россыпь батареек: пальчиковые, мизинчиковые, и даже четыре толстых кроны. Я взял всё. Информация теперь была ценнее пищи. Хотя, кто сейчас будет общаться? Все сейчас заняты самосохранением и выживанием.

Консервы — две банки тушёнки и одна с кукурузой — я добыл в крошечном продуктовом, уже выпотрошенном, как рыба. Они валялись под прилавком, будто их выронили в спешке. Последние. Полки зияли пустотой.

Возвращался привычным маршрутом через дворы-колодцы, когда услышал их. Не эхо своих шаг. Чужие. Тяжёлые, мерные, не скрываемые. Несколько пар ног. Сердце ёкнуло и забилось глухой, частой дробью где-то в горле. Я метнулся за остов перевёрнутого микроавтобуса, вжался в его ржавый бок, стараясь слиться с тенью.

Их было трое.

Они вышли из-за угла, движущиеся тени на раскалённом асфальте. Грязные, бородатые, лица скрыты под слоем копоти и засохшего пота. Одежда — лоскутья, испачканные въевшейся грязью и бурыми пятнами. На поясах у каждого — нож в самодельных ножнах. У одного, самого крупного, через плечо был перекинут короткий, увесистый лом. Их рюкзаки были туго набиты, оттягивали плечи.

Они не скрывались. Они работали.

Шли вдоль ряда брошенных машин, методично проверяя тела. Один, с худым, хищным лицом, присел над женщиной в ярком, теперь выцветшем платье. Быстрым, отточенным движением стянул с её пальца золотое кольцо. Следующее не поддалось. Он дёрнул сильнее — палец, уже раздувшийся, лишь неестественно выгнулся. Тогда он без раздумий выхватил нож. Быстрый, точный рез. Хрусткнуло. Он поднял отрезанный палец, стряхнул с него капли тёмной жидкости и снял кольцо, прежде чем бросить свою "добычу" обратно на асфальт.

— Здесь пусто, — пнул ногой тело в деловом костюме второй, его голос был хриплым и усталым. — Обчистили до нас. Третий, с ломом, лишь сплюнул, оставив на сером бетоне тёмное пятно слюны. — Идём. Здесь тухлятина уже третьи сутки. На запах нечего ловить.

Они прошли так близко, что я услышал скрип их рюкзаков и почувствовал исходящий от них тяжёлый, звериный запах. Я замер, перестав дышать, превратившись в часть металла.

Только когда их шаги окончательно растворились в гулкой тишине, я позволил себе выдохнуть. Дрожь началась глубоко внутри, в солнечном сплетении, и разлилась по всему телу. Колени подкосились. Я, спотыкаясь, побежал обратно к своему логову, пригибаясь, петляя, как затравленный зверь, чувствуя их взгляды в своей спине, даже зная, что их уже нет.

Дни после этого слились в монотонную, серую полосу выживания. Утро — короткая, нервная вылазка, охота за остатками. День — сидение в подземной темноте. Приём пищи превратился в ритуал: холодная тушёнка прямо из банки, тёплая, плоская на вкус жидкость, любая, которая была найдена мной. Главное правило — не думать. Подавлять мысли, как подавляешь рвотный рефлекс. Вечер — проигрыш. Мысли, как крысы, пробирались сквозь щели в обороне. Они грызли изнутри. Ночь — те же урывки забытья и навязчивый, кошмарный палец в снах. Город продолжал умирать, переходя в следующую фазу.

Тела, которых было так много, давно начали активное разложение. Запах стал не просто невыносимым — он стал физической силой. Сладковато-приторная, густая вонь проникала повсюду: в одежду, в волосы, сквозь щели в убежище. Она была вкусом на языке и привкусом во вдыхаемом воздухе. Появились мухи. Огромные, жирные, с зелёным брюшком. Они тучами вились над трупами, их гул стал новым звуковым фоном города. Пожары почти угасли, но дым остался — он висел в воздухе вечной грязной пеленой, сквозь которую солнце било слепящими лучами. Ветер теперь нёс не прохладу, а колючую, едкую пыль. Она скрипела на зубах, забивала нос, оседала в лёгких тяжёлым грузом.

Однажды, ближе к вечеру, когда жара чуть ослабевала, я наткнулся на сцену, которая врезалась в память острее любого кошмара. Военный грузовик стоял посреди улицы, перегородив её, как баррикада. Кузов был открыт, тент сорван. Вокруг — тела. Десять, может, двенадцать солдат. Все в полной, но уже не внушающей ужас форме. С них сняли всё: оружие, бронежилеты, каски, даже сапоги. Гильзы от автоматных очередей усеяли асфальт вокруг, блестя на солнце, как жёлтые лепестки. Картина боя читалась ясно: простреленные борта грузовика, разбитое вдребезги лобовое стекло, чёрные, засохшие озёрца крови на бетоне.

Солдаты лежали в неестественных позах, лица багровые, раздутые от жары, кожа покрыта свежими волдырями. Большинство — с огнестрельными ранами. Один, с сержантскими нашивками, лежал на спине, широко раскрыв глаза, глядя в белое небо. На его груди — аккуратная, почти круглая дырка. Скорее всего работа снайпера.

И ещё одно тело. В стороне. В гражданском: поношенные джинсы, тёмная футболка. Мужчина лет тридцати пяти. Он лежал лицом вниз, руки раскинуты, будто в попытке дотянуться до грузовика. На его спине — три тёмных, слившихся в одно пятна. Он стрелял в солдат? Или солдаты стреляли в него, когда он приближался? Или, что страшнее всего, и то, и другое было правдой одновременно?

Я стоял неподвижно, в десяти метрах от этой немой сцены. Не мог отвести взгляд. Это был не просто очередной труп. Это была битва. Первое свидетельство того, что хаос обрёл структуру. Что жертвы перестали быть просто жертвами. И что палачи — перестали быть неуязвимыми.

Я развернулся и почти побежал обратно, в спасительную тьму технического тоннеля. За спиной остался грузовик, мёртвые солдаты и один гражданский, который в последние минуты своей, вероятно, короткой и яростной жизни, решил, что хватит.

Хватит прятаться. Хватит умирать по одному. Хватит быть статистом в собственном апокалипсисе. Я спустился по знакомой, скрипящей лестнице.

Закрыл тяжёлую, ржавую дверь, будто пытаясь закрыть ею и увиденное. Сел на холодный, пыльный пол, прислонившись спиной к стене.

И впервые за много дней подумал не о тактике, не о том, как протянуть ещё один день в этом аду. Я подумал о стратегии.

Сколько их ещё осталось в этом мёртвом городе? Тех, кто, как и я, сидит в своих норах, прислушиваясь к чужим шагам. Тех, кто, как тот гражданский у грузовика, уже перешагнул черту. Тех, кто, как трое мародёров, нашёл в этом хаосе свой жестокий, но ясный промысел.

И что будет, когда наши тропы неизбежно пересекутся? Не как жертвы и хищники. А как равные силы в войне всех против всех, где единственным законом станет сила, а последним ресурсом — воля к тому, чтобы назвать эту груду камней и пепла — своей.

Глава 22 "Осмысленность"

Я нашёл его — или он меня — на пятый день моего одинокого существования в убежище. Возвращался с вечерней вылазки, когда солнце, кроваво-красное и опухшее, уже катилось к горизонту. Жара, однако, не отступала; она висела в воздухе густой, удушающей массой, словно сам город выдыхал своё последнее, раскалённое дыхание. Рюкзак, набитый жалкой добычей : две пачки вяленой говядины, помятая бутылка с тёплой водой, медикаменты из разорённой поликлиники, тяжёлым якорем впивался в плечи. Шаги мои гулко отдавались в бетонном чреве тоннеля — размеренный, одинокий стук, отсчитывающий время до следующего такого же дня.

И тут я увидел: дверь в мою каморку была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Но в моём мире, где каждая щель могла означать смерть, это было равноценно распахнутым настежь вратам. Вся кровь отхлынула от лица, мгновенно сменившись ледяным, бодрящим адреналином. Я замер, слившись с тенью у стены. Внутри, сквозь узкую щель, мерцал незнакомый свет — не жёлтый и резкий от моего фонарика, а приглушённый, дрожащий, как от свечи. Нож сам оказался в моей руке, холодная рукоять плотно легла в ладонь, став продолжением воли к жизни. Я толкнул дверь плечом — медленно, беззвучно, готовый к броску, к удару, к чему угодно.

На полу, прислонившись спиной к сырой бетонной стене, сидел человек. Мужчина лет пятидесяти, может, ближе к шестидесяти. Худой до крайности, так что кости чётко проступали под серой, обвисшей кожей. Седая, спутанная борода была пропитана грязью и запёкшимися тёмными пятнами — кровь или копоть, было не разобрать. Его рубашка была разорвана на боку, и под самодельной повязкой из грязной ткани угадывалась тёмная, зловещая выпуклость. Он поднял голову. В запавших глазницах горели два уголька — воспалённые, полные боли, но при этом поразительно ясные и осознанные. — Ты… всё-таки вернулся, — прошептал он. Голос был похож на скрип ржавой петли, на трение камня о камень. — Думал… уже никого не встречу. Я опустил нож. Не убрал — инстинкт не позволял, — но опустил остриё к полу. — Кто ты? Как ты нашёл это место? Он коротко, сухо кашлянул, и на его потрескавшихся губах выступила алая пена. — Научный сотрудник. Кандидат наук… Физико-математических. Работал… в "АрктикРесерче". Группа… нет, не группа. Лаборатория. Геотермических… и климатических интервенций. Я присел напротив, на пустой металлический ящик из-под оборудования, не сводя с него глаз. Поставил свой фонарик между нами, создав нейтральную полосу света. — Ты ранен. Серьёзно. Он кивнул, и это простое движение отозвалось гримасой боли на его лице. — Пуля. Вчера… или позавчера. Уже плохо помню. Не солдатская… из охотничьего ружья, кажется. Думал, конец… но ноги сами принесли сюда. Видимо… инстинкт. Крысе — в нору. Я молча снял рюкзак, достал свою скудную аптечку. Он не сопротивлялся, лишь смотрел куда-то поверх моего плеча, пока я аккуратно, с усилием отдирал прилипшую к ране тряпку. То, что открылось, заставило меня сглотнуть ком в горле. Рана была глубокая, рваная, края её почернели и уже начали отдавать тем сладковато-гнилостным запахом, который я научился узнавать за километр. Вокруг — воспалённая, горячая на ощупь кожа. Сепсис. Уже вовсю. Я промыл всё, что смог, последними каплями перекиси, наложил свежий, почти стерильный бинт, туго перевязал. Потом поднёс к его губам бутылку с водой. Он пил крошечными, бережными глотками, словно боялся расплескать не воду, а саму жизнь. — Спасибо… — выдохнул он, откинув голову на стену. — Ты… почему не добил меня? Или не убежал? — Боюсь, — ответил я честно, глядя на свои окровавленные после перевязки пальцы. — Но деваться некуда. А добивать… зачем? Ты и так почти мёртв. Он попытался улыбнуться. Получился жалкий, кривой оскал. — Прямолинейно. По делу. Страх… знаешь, он у меня тоже был. Горел внутри всё время. А потом… будто выгорел дотла. Осталась только… ясность. И тяжесть. Он замолчал, собираясь с силами. Воздух в комнате стал густым от несказанного. Потом он заговорил снова — тихо, но каждое слово было отчеканено, будто он носил эту речь в себе, оттачивая её, как лезвие, все эти ужасные дни. — "АрктикРесерч"… это был не просто промышленный проект. Это был авангард. Прорыв. Так нам говорили. Задача… звучала красиво: "точечная активация ресурсного потенциала Арктики". На деле… мы должны были растапливать вечную мерзлоту в строго заданных координатах. Чтобы добраться до месторождений, до которых раньше нельзя было дотянуться. Быстрее. Дешевле. Мы использовали… комплекс. Инфракрасные излучатели-светильники, которые грели грунт на глубину. И… инъекции. Специальные реагенты-катализаторы. Чтобы ускорить таяние в тысячи раз. Реагенты были… фторорганическими соединениями. Очень стойкими. Очень летучими. Не совсем как фреоны из старых холодильников… но братья. Только гораздо более агрессивные к стратосфере. Он снова закашлялся, и на этот раз кровь потекла из уголка рта тонкой струйкой. Он вытер её окровавленным рукавом. — Мы знали. Знания были. Модели показывали возможный ущерб для озонового слоя. Но в отчётах стояла формулировка… "в пределах статистической погрешности". "На фоне естественных вариаций". Риск… признали приемлемым. Приемлемым для экономики в триллионы. — Он замолчал, и в его глазах вспыхнула старая, глубокая ярость учёного, которого обманули его же цифрами. — Мы ошиблись. Не модель. Мы. Люди, которые эти риски приемлемыми назвали. Я слушал, и холодная пустота внутри начала заполняться чем-то новым — не страхом, а леденящим, бездонным пониманием. — А потом… энергетический блок. Автономный, малогабаритный ядерный реактор. Для питания всей установки. Был сбой… каскадный. Система охлаждения отказала. Реактор… не взорвался. Он перегрелся. Выдал тепловой импульс такой мощности, что растопил не только целевой участок… Он запустил цепную реакцию таяния. Лёд превращался в воду, вода обнажала органику тысячелетней давности… и пошёл метан. Гидраты метана. Тысячи кубометров в секунду. Ты знаешь, что такое метан? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была почти что педагогическая интонация. — В краткосрочной перспективе… его парниковый эффект во много десятков раз сильнее CO2. А озоновый слой над Арктикой… наш щит… к тому моменту уже был похож на решето. Ультрафиолетовый поток… он вырос в разы. Не постепенно. Резко. Солнце… оно перестало быть звездой. Оно стало… скальпелем. Палачом. Орудием казни для биосферы. Он замолчал, выдох весь воздух из своих больных лёгких и уставился в потолок, будто видел сквозь бетон то самое солнце-палача. — Это не природа восстала. Это мы… своим умом, своей жадностью, своей уверенностью, что всегда успеем "исправить", выдернули чеку. Из гранаты под названием "хрупкий баланс". И наблюдаем теперь… осколки. Молчание повисло между нами тяжёлым, невыносимым грузом. Что можно было сказать? "Жаль"? Это было бы кощунством.

Он с трудом пошевелился, и дрожащей, исхудавшей рукой полез во внутренний карман своей рваной куртки. Достал и положил передо мной на пол, как раскладывают карты в пасьянсе: Револьвер. Старый, с потёртой воронёной голубизной, но ухоженный. Барабан на шесть патронов, пять из них на месте. Карта. Топографическая, заламинированная, сильно потрёпанная по сгибам. На ней у посёлка со стёршимся названием была жирно обведена красным ручкой точка. Рядом — условные обозначения: "СС-4", "БЗО", "РХБЗ" .Ключ-карта. Чипованная, чёрная пластиковая пластинка с потускневшим золотым шильдиком "АрктикРесерч". Уровень доступа: ОМЕГА». Фотография. Маленькая, потрёпанная по краям. На ней — молодая девушка с беззаботной улыбкой, волосы развеваются на ветру, в глазах — целый мир, которого больше нет. — Дочь, — произнёс он тише шепота. — Анна. Если… если ты когда-нибудь… чудом… встретишь её… просто скажи… что я её любил. Больше всего на свете. И прости… что не сберёг для неё этот свет.

Потом он перевёл взгляд на карту и ключ, и голос его окреп, в нём зазвучали стальные нотки последней воли. — Там… на аэродроме "Северный-2". В сорока километрах. В заброшенном ангаре… стоит контейнер. Военный, с маркировкой. В нём… тактический ядерный заряд. Малый. Для подрыва льдов. Он был частью… другого сценария. Безумного. Ключ от него — этот. — Он ткнул пальцем в пластиковую карту. — Если… если ты сможешь до него добраться. Активировать… и доставить к главному реактору комплекса "Полярная Звезда"… Там, в эпицентре… каскадную реакцию можно попытаться заглушить. Взорвать в сердцевине, создать зону локального коллапса… Может… это остановит цепь. Может… даст планете шанс на восстановление. Через сто лет. Через двести. — Он снова кашлянул, и на этот раз кашель был долгим, хриплым, клокочущим. Когда он отнял ладонь ото рта, она была вся в алой пене. — Это… крайняя миссия. Почти наверняка опасная. Но это… единственный шанс. Не для нас. Мы уже мертвы. Для… тех, кто, может быть, прячется где-то в глубине. Или родится после.

Он поднял на меня свой горящий, последним огнём, взгляд. — Ты… последний, кого я встретил. И, наверное, последний, кому… я могу это доверить. Не прошу. Просто… сообщаю. Твой выбор.

Потом он откинулся и просто закрыл глаза. Дыхание стало редким, прерывистым, свистящим.

Я не ушёл. Я сел рядом, спиной к той же холодной стене, и стал ждать. Ждать, как ждут у постели. Мы были незнакомцами, но в эти последние минуты нас связывало больше, чем могла бы связать долгая дружба — знание конца и страшной правды о его начале.

Он умер тихо. Просто в какой-то момент тихий свист в его груди прекратился, и лицо, искажённое болью, внезапно разгладилось, обретя то самое странное умиротворение, которое я видел на лицах на улицах. Я просидел ещё долго. Смотрел на это измождённое лицо, на фотографию, выпавшую из его ослабевшей руки. Потом, медленно, будто совершая ритуал, я собрал его наследство. Револьвер — тяжёлый, холодный, полный немого обещания силы — засунул за пояс с правой стороны. Карта — с её роковой меткой — была аккуратно сложена и спрятана в карман на штанах. Ключ-карта — этот кусок пластика, стоивший, возможно, миллионов жизней, — я положил в нагрудный карман, чтобы чувствовать его у сердца. Фотографию Анны я взял в руки, посмотрел на смеющуюся девушку, и тоже убрал в карман, рядом с ключом. Не как обещание. Как напоминание. О том, за что и против чего. Я закрыл ему глаза. Пальцами, осторожно, как закрывают глаза ребёнку. Потом встал. Ноги были ватными, но спина — прямой. Наверху ждал мёртвый город, пекло и пепел. Где-то на севере, за сорок километров адского пути, ждал аэродром и ангар с последней ошибкой человечества, которая, возможно, могла стать его искуплением.

Я вышел из убежища. И пошёл.

Не к спасению. Спасения для меня не было. Я пошёл к цели. Впервые за все эти дни бессмысленного прозябания у меня появилось направление. Пусть оно вело к верной гибели. Но это была моя дорога, а не дорога загнанного зверя.

И это меняло всё.

Глава 23 "Поиск"

И я бродил по улицам, пока не понял: а что мне делать? Куда идти? Цель-то есть, но как мне до неё добраться? Надо… надо хоть план какой сделать!

С этими мыслями я отправился к ближайшей открытой двери — двери кафе. Внутри были разбросаны столы и стулья, растения в горшках засохли и почернели, а витрина была разбита полностью. Под ногами хрустело стекло. Может, в подсобку зайти?

Подсобка была заперта… на удивление. Пусть мой рюкзак и наполняли находки с прошлых вылазок, а некоторые вещи вообще были куплены мной ещё до эвакуации — мне всё же хотелось набрать провианта побольше: в дороге придётся много есть и пить.

Снял рюкзак с плеч, кинул его возле барной стойки и обыскал её — пусто. Даже зубочистки утащили, бобры сраные! Понятно дело, когда еду или полезное что-то, но зубочистки? И зачем они утащили их? А кто они? Такие же отчаянные люди, как и я. Только судя по всему — их ситуация была еще хуже.

Но да ладно, хватит об этом думать, я не за этим здесь.

Закрытость двери подсобки держалась на хлипеньком замочке, на деревянном косяке. И как его до меня не взломали? Чем бы его открыть..? О, железная ножка столика, отломаем-ка её!

Спустя пару минут потуг — трофей оказался у меня, им же я и лупанул по замку так, что он отвалился с одного удара.

Один удар металла по металлу, а также звяк его же по кафелю прозвучал очень громко в мёртвой тишине улицы. От этого я непроизвольно замер и прислушался к звукам снаружи. Вроде тихо.

Уже стараясь не шуметь, я тихонько отворил дверь, аккуратно двигая носком ботинка разломанный замок.

Внутри подсобки было темно. Хоть на улице вовсю горело солнце, тут ничего не было видно. Окон в ней не было, а само кафе стояло с теневой стороны. Здесь пахло чем-то прогорклым и старым, маслом и ещё сладковатым, неприятным.

Я нащупал выключатель — щёлк. Ничего. Как и ожидалось, света в городе давно уже не было.

Пришлось доставать фонарик, вставлять батарейки, что нашел ранее. Может ещё работают? Узкий конус света выхватил полки вдоль стен. Картонные коробки на стеллажах, они были все в пыли, стояли неплотным рядом. Не густо, но и не пусто.

Я выдохнул. Температура была здесь чуть прохладнее.

Начал поиск методично — слева от двери и направо. Нашел парочку консерв: ананасы в собственном соку, тушенка, сайра в томатном соусе. Сроки… да и плевать уже на сроки. Я и до “конца” редко когда смотрел на годность, а сейчас и думать нечего. Не воняет кислым? Съедобно! Воняет кислым? Нос зажать, и съедобно!

За последние дни я знатно похудел, одежда на мне висела тут и там мешками, хотя раньше она была в пору.

Может, стоить сменить себе одежду? Старая уже совсем провонялась и была неудобна. Да, всё же стоит зайти в спортивный магазин. Заодно и снаряжение может какое найду.

Так, что ещё в кладовке есть?

Вода, о живительная вода! Целых две двух литровки минералки.

Далее у нас есть точильный камень? А что он тут делает? Ладно тоже пойдет.

Пачка сахара, соли, не знаю зачем но всё равно возьму.

Рюкзак быстро потяжелел. Руки действовали автоматически, а голова наконец начала работать чуть холоднее.

Так. Провиант — есть. Но на одних консервах далеко не уедешь. Нужен автомобиль. Бензин. Инструменты. Карта — нормальная и подробная, а не та, что у меня сейчас: ободранная и в мелком масштабе.

И оружие. Как бы я ни боялся этого слова, но всё же оружие важно. Я до сих пор вспоминаю глаза того мужика с магазина. Периодически его лицо всплывает в памяти и во сне.

Револьвер тут не подойдёт — стрелять я не умею, да и патронов мало. Буду беречь его как последний аргумент. Что-то попроще. Хотя бы монтировка или бейсбольная бита.

Я выключил фонарик и на секунду просто остановился, прислушиваясь. Снаружи было тихо. Слишком тихо. Тишину нарушало только собственное дыхание.

За дверью что-то скрипнуло.

Я замер полностью, задержав дыхание.

Скрип повторился. Это не было похоже на шаги — скорее, металл тёрся об металл. Где-то на улице, в кафе было тихо. Может, ветер шатает трубу. Может вывеска скрипит. А может кто-то такой же, как я, шарит по развалинам былого спокойствия.

Поймал себя на том, что считаю удары сердца. Раз, два. Раз, два. Раз, два.

Я был благодарен своему организму за то, что приступы паники больше не повторялись. Или повторялись, и я просто забыл? В последнее время и вправду у меня были небольшие беды с башкой. Кто там умирает первым?

Ладно. Хватит дёргаться. Если каждый звук принимать за чужое присутствие — долго не протянешь, хотя быть начеку никогда не повредит.

Я аккуратно прикрыл дверь подсобки, и вернулся в зал. Рюкзак снова на плечи — лямки больно впились в ключицы. Ничего, потерпим.

Перед выходом я еще раз оглядел кафе. Когда-то здесь, наверное, было уютно. Люди сидели у окна, пили кофе, ругались из-за мелочей, строили планы на выходные. Сейчас же — пустая коробка с выбитыми зубами витрины.

— Ну что ж, — тихо сказал я сам себе. — Первый пункт плана, временно, выполнен.

Шагнул наружу.

В тени зданий было жарко. Кожа моя давно уже походила на панцирь сваренного рака. Она вся была обгоревшая, довольно сильно болела и в некоторых местах были откровенные ожоги, которые я кое-как заклеил и замазал чем было.

Солнце било безжалостно, мертвенно белое, смертельно опасное. Асфальт дрожал. В городе была тишина, в которой иногда прорывались редкие, короткие звуки — хлопок, далёкий гул пожаров, изредка кричали люди, будто город ещё не до конца умер, а просто лежит в лихорадке.

Пошёл дальше по улице, уже прикидывая маршрут: сначала машину. Гаражи, потом пойду в автосервис, если в гаражах будет пусто. Если и там ничего не осталось — придётся лезть в частный сектор.

Осматривать машины на улице я и не думал, сто процентов всё вытащили и выдернули, задолго до меня.

И почему-то, сам не зная зачем, я всё время оглядывался назад и в окна сгоревших домов.

Я шёл вдоль улицы, стараясь держаться ближе к стенам. В момент, когда я перебегал в следующую тень — мои ботинки прилипли к горячему асфальту, и я упал плашмя лицом вниз, поздно выставив перед собой руки.

Боль не была сильной, но я сильно разозлился.

— Солнце, остынь! Мне не нужен твой жар! — закричал я глядя в небо. Глазеть прямо на наше светило означало бы потерять зрение.

Гаражи начинались за перекрёстком. Длинный ряд ржавых металлических коробок, некоторые с выломанными воротами, другие — просто открыты. На земле валялись пустые канистры, тряпки, неизвестные куски металла. Запах бензина и масла здесь держался до сих пор, слабый, но отчетливый.

Если так подумать, то в текущих реалиях я потерял одно из чувств — чувство обоняния.

Горячий воздух с ультрафиолетом на пару выжигал все запахи. А даже если бы они и были — нормально вдохнуть было очень трудно. Опять же, жара стояла далеко за 50 градусов. Сухой воздух резал дыхание.

Я замедлил шаг.

Такие места — ловушка для искателей. Слишком много укрытий. Слишком много мест, откуда можно резко выскочить. Или выползти.

Первый гараж был пуст. Во втором — разобранный остов неизвестной машины. В третьем я нашёл старый домкрат и монтировку. Та лежала в углу под грудой масляного тряпья. Взял её сразу, не раздумывая зацепил за рюкзак. Тяжёлая, надёжная, и такая неестественно холодная монтировка будет отличным спутником в моём путешествии.

На закромах сознания стало чуть спокойнее.

Четвёртый гараж я почувствовал заранее.

Он встретил меня на подходе трупным запахом.

Пришлось остановиться, не доходя пары шагов. Запах не был резким, отвратным — скорее сладковато, приторным. Такой, который я уже встречал по всему городу.

Такой, от которого начинает першить в горле.

Внутрь я всё же заглянул.

Там лежало тело, в активной стадии разложения. Судя по состоянию — он умер примерно неделю назад. Хотя из-за жары определить точную дату было трудно. Да и смысла в этом было ноль.

В трупе угадывался мужчина, лет… не меньше пятидесяти, может больше. Он лежал, завалившись у стенки. Голова под неестественным углом. Рядом с ним — кусок трубы, с засохшим красным на ней.

Дрался, перед смертью? Или добили?

Я не стал подходить ближе. Просто тихо прикрыл ворота и пошёл дальше. В голове крутилась одна мысль: ещё не так давно всё было в порядке… а уже столько погибших?

Как там дела у соседних стран? С соседними регионами и так всё ясно. Была бы там жизнь — пришли бы на помощь. Я в этом… почти… уверен

Так ходил я по гаражному кооперативу примерно еще час-другой. Потом плюнул на это дело и пошёл оттуда.

Глава 24 "Осознание?"

Дорога до автосервиса заняла бы полчаса. По пути я успел съесть одну из консерв, залпом осушив половину бутылки воды.

Пока подкреплялся понял одну вещь: машина должна быть правильная. Легковушки, конечно были экономнее, но заблокированные улицы, ужасное состояние дороги и возможное её полное отсутствие играли против них. Нужен был внедорожник. И не абы какой, а рабочий вариант.

Я шёл.

Это было осознанное, взвешенное движение. Уже это радовало. Ноги несли меня всё дальше от метро-могилы, от запаха гари и крови, что въелся в стены и пол навсегда. От моей квартиры, где я провёл серые годы своей скучной жизни. Захотел изменений и веселья? Получай сполна! Лучше бы и дальше ходил себе в офис, молча, и не жаловался.

Но ноги переставлялись сами по себе, почти против моей воли.

Я шёл по мёртвой улице — одной из тех, что раньше звались проспектами. Широкая, прямая как стрела, с магазинчиками на углах, с яркими вывесками на стенах, с чистыми стёклами, отражавшими голубое небо и спешившие лица. Раньше здесь всегда было шумно: гул машин, смех счастливчиков, запах выпечки и… жизни?

Теперь это была просто полоса расплавленного асфальта, испещренного трещинами, как старая кожаная обивка.

Солнце висело высоко — белое, выжженное, безжалостное. Хотя… оно ведь в этом невиновно! Звезда всего-лишь выполняет своё назначение — светит. Это мы сами всё испоганили, а теперь дохнем тут, как муравьи под лупой.

За это время я научился более-менее понимать температуру. Сейчас было… градуса 52… может, больше.

Термометры давно сдались, стекло в них лопнуло, а ртуть вытекла, как будто даже они не захотели измерять это безумие.

Тени от чёрных коробок домов были короткими и злыми, острыми по краям, будто сам свет не желал вести себя естественно.

Люди, точнее то, что от них осталось, лежали повсюду.

Кто-то обнимал сумку так, словно в ней была вся его жизнь. Может и правда.

Кто-то так и остался с телефоном в руке. Его аккумулятор лопнул под жарой и лучами, забрав с собой пару пальцев.

Лица их были перекошены, рты приоткрыты, глаза — угольные. В плохом смысле

Запах жжёной плоти висел в воздухе густым полотном. Раньше меня выворачивало наизнанку от этого — сейчас же я попривык. Как бы это ужасно не звучало.

Он преследовал меня повсюду. Въедался в одежду, волосы, кожу. Даже не находясь около тел, я ощущал постоянную вонь, которая уже не уходила.

Только сейчас до меня дошло осознание: почему все эти люди лежат на улице? Почему их так много? Не могли же они все умереть от жары и лучей света! Остальные же как-то выжили.

Да, от жары и под солнцем можно отдать богу душу, я это прекрасно осознаю: но что бы столько жертв?!

Я шёл медленно. Рюкзак тянул плечи вниз, будто хотел прижать меня к земле. Будто хотел сказать “Остановись, ложись и прими смерть!”. Но я не сдавался.

А в голове, назло всему этому, всплывали воспоминания.

Та, прежняя жизнь. Обыденная. Скучная. Надёжная.

Каждое утро — дорога на работу. Офис с бумагами, кофе из автомата с пережжённым вкусом, коллеги, которые изо дня в день жаловались на пробки, на начальство, на погоду. На всё. Кроме себя.

Вечером — редкие походы в бар, либо пиво у себя дома. Разговоры ни о чём: хоккей, политика, планы на отпуск, на который никто никогда не ездил.

Дома — уютная кровать, музыка, не частные звонки от матери.

Ничего героического.

Ничего судьбоносного.

Простая жизнь, в которой солнце грело, а не являлось источником смерти.

А теперь?

Теперь я, последний дурак, идущий в неизвестность. С крайне высоким риском.

Но почему именно я? Почему не другой… любой! Любой подходящий

Тот ученый умер прямо у меня на глазах, и переложил свой груз мне же: оружие, допуск и цель. А я и взял. Почти пообещал выполнение.

Зачем?

Что бы прервать разрушение? Что бы добраться до этого… реактора, и взорвать его к едрене фене, дав миру микроскопический шанс?

Но какому миру?

Весь мой мир сейчас — это горы трупов на улицах моего родного города, и бандиты? Дома, которые стоят, как пустые декорации к спектаклю под названием “Жизнь”, где актёры давно мертвы.

Я остановился у разбитой витрины магазина детских игрушек.

Внутри — кучи пепла, куски расплавленного пластика и остатки мебели. На полу лежала единственная уцелевшая кукла, со сгоревшей половиной.

Аккуратно достал до неё, прямо через стекло. Взял её на руки, повертел. Та произнесла зашитую в программу фразу “Ма-ма!”

Подержал так пару секунд… и не смог держать дальше. С яростью выкинул её в ещё тёплый пепел.

О некоторых вещах лучше не думать вообще.

Я не был героем. Не был солдатом, или оперативником спецслужб.

Простой обычный мужик, который ничего не сумел в жизни. Который деградировал год за годом. Выживал сначала в квартире, потом в метро, потом в тёмном служебном помещении. Потом убил человека за банку… чего там? Фасоли?

Не от злобы, не от голода, а от страха.

Я не хочу играть роль в финальной агонии человечества. Пусть оно помрёт само — без меня.

Зачем тащить этот ядерный ящик, хрен знает куда? Чтобы стать частью большой трагедии? Чтобы потом, в аду или где там еще, сказать: “Ну, я пытался”?

Нет. Я устал.

Ноги гудели, кожа горела ожогами, а в голове была только пустота. Я почти сдался.

Сел на поребрик, уставился на асфальт и подумал:

— Может, просто лечь здесь, как они? Закрыть глаза и ждать, пока солнце сделает своё дело?

Вспомнил кошмары. Те, что приходили почти каждую ночь.

Я вижу себя — сгоревшего. Кожа чёрная, потрескавшаяся, как уголь в костре. Глазницы пустые, но в них чувствовалась жизнь.

Он смотрит прямо на меня, и говорит “Ты — тот, кто пришёл выключить свет.”

Во сне я пытался бежать от себя, но он всегда был впереди. То сдирал кожу обугленными руками, то сжигал заживо изнутри.

Я просыпался в поту — и вокруг та же жара.

Может, это не сны? Может, я и правда уже сгорел, а всё это — просто долгая, затянувшаяся, но МОЯ агония?

И сидел я так долго. Минуты тянулись, как часы.

Ветер принёс пыль — сухую и колючую. Она оседала на поверхностях, скрипела на зубах. Протёр глаза.

И вдруг вспомнил о то фотографии в кармане.

Та самая девушка. Дочь научника.

Она улыбается — живо, открыто, так, словно мир никогда не кончится, никогда не умрёт.

“Cкажи ей, что я любил”. Его слова.

Это были его слова, а не мои. Но после его смерти эти слова принадлежали мне.

Именно я должен был передать их ей.

Почему я?

Потому что больше некому.

Потому что если не я — то кто?

Я согласился не ради геройства.

Просто поддался моменту. Просто… чтобы эта улыбка не была зря. Чтобы хоть где-то, хоть кто-то, возможно, выжил. Спасся.

Хотя бы один человек.

Я встал. Ноги дрожали, но держали меня.

Закинул рюкзак на плечи.

И пошёл дальше.

К своей текущей цели.

Потом уже сдамся, после того как взорву этот чёртов реактор.

И пусть когда приду к своей цели, это уже буду не я.

Но начал этот путь — именно я…

Глава 25 "Частный сектор"

Наконец на горизонте замаячил поворот, за которым должен был быть автосервис. Почему именно автосервис, а не любое другое заведение с машинами? В тот момент я об этом не задумывался. В тот момент логика была примитивной и железной: если там чинят машины - значит есть шанс на целую машину, и ключи от неё.

Оставалось только дойти и крестить пальцы.

Прошёл мимо многоэтажки, её первый этаж был чёрным от копоти. Потом мимо второй — там на балконах висели тряпки, некогда белые, теперь жёлто-серые, похожие на снятую и высушенную кожу.

Вот осталось совсем чуть-чуть, я захожу за угол и…

На месте сервиса не было даже руин. Осталась площадка. Чёрный, оплавленный по краям прямоугольник асфальта, усыпанный грудами искорёженного металла. Ворота лежали рядом, все погнутые. Крыша из профлиста сорвана и отброшена на соседний забор, её волны настыли в кривом, болезненном изгибе. Пахло даже не гарью — к этому я привык. Пахло химией. Едкой, кислой, горел пластик, резина и масло.

Тишина этого зрелища была оглушительной.

А потом во мне что-то сорвалось. Уже не злость, это было слишком одушевлённое чувство. Это был чистый, животный крик ярости.

— ДА КАК ЖЕ ТАК, ТВОЮ-ТО МАТЬ?!

Голос, хриплый и чужой, вырвался из горла, оставив болезненное ощущение. — Почему всё идёт к чёрту наперекосяк?!

Эхо подхватило крик, отшвырнуло его о стены соседних зданий и вернуло обратно, уже насмешливым, угасающим хрипом. Я мгновенно осёкся, закрыл рот руками. Дебил. Кричать в такой ситуации — последнее что стоит делать. Сейчас, когда каждый встречный может убить, или сделать чего хуже, крик был словно колоколом, созывающим голодных зверей.

Прижался к стене, затаил дыхание, глаза метались по окнам, чёрным провалам подъездов. Ждал шороха, шагов или щелчка затвора.

Ничего. Только сухой ветер гонял по полу обугленный кусок пластика.

Хотя под начала было видно и бандитов, и простых выживших. Сейчас же — пусто. Слишком пусто. Как будто за последние дни город провёл последнюю, тотальную зачистку. Я стал не просто выжившим, а последним свидетельством цивилизации здесь, после катастрофы.

С одной стороны — хорошо что я не встретил людей: мало-ли какие у них намерения? С другой — мысль, что я единственный выживший в этом аду, пугала больше.

А что-же произошло с СТО? Чё оно вдруг сгорело? Сто процентов жара виновата. На пожар не похоже. Слишком ровный, слишком сильный выброс энергии. Был взрыв.

Но это не похоже на газовую трубу, или взрывчатку — от него всё разлетелось бы в разные стороны.

И тут меня осенило. Газбалонное оборудование. Эта шарашка же ставила такие системы. Баллон с пропаном, забытым в раскалённом помещении. Неисправный клапан. Температура за +50. Давление растёт, металл не выдерживает… и хлопок.

Огненная вспышка, огромного давления, не оставила и шанса.

Я плюнул сухим плевком на асфальт.

А может хрен с ним, с СТО этим? Раз бахнуло — пора искать другое место.

Ладно…

Я довольно быстро понял последнюю простую мысль: в городе мне машину уже вряд ли найти. Вернее, найти-то можно: на каждой улице их десятки, а то и сотни.

Но они давно уже были мертвы. Всё, что стояло во дворах и у дорог многоэтажек, либо уже разобрали и поставили на машины на ходу, либо выжжено солнцем и временем.

Зато вот дачный посёлок у окраины…

Там могло быть всё иначе.

Он находился на севере города, туда вело мало дорог, мало жильцов. А я почему-то думаю что все люди, кто сваливал из города, ломанулись на юг. А если основной поток людей был на юг, значит-ли это, что в посёлке было мало людей? И если было мало людей, то больше шанс найти то, что мне нужно.

Логично? Почти. Вероятно? Скорее всего, да. Есть ли у меня выбор? Нет.

Правда вся эта логика имела одну большую трещину: а откуда люди знали, что надо бежать на юг? Кто сказал им, что бедствие шло с севера? Может, они просто бежали, куда глаза глядели?

Я свернул с широкой улицы на узкую — асфальтированную кое-как, с трещинами и пучками сухой травы. Здесь дорога не сильна была на неё похоже — скорее, привычным вектором движения, по которому когда-то ездили годами.

Дело уже к тому времени шло к вечеру. Небесное светило катилось к западу. Температура стала медленно, но довольно ощутимо спадать.

Глаза мои уже сильно болели. Нужно будет найти самые “сильные” солнцезащитные очки, если не хочу остаться без глаз. Или сварочная маска…

Ноги болели страшно, но я шёл. Думал — “Дойду и отдохну. Дойду и отдохну…”

Если я сейчас сяду отдыхать, то больше на сегодня не поднимусь. Доделать дело и отдыхать.

Я посмотрел на дорогу впереди. Длинная, прямая, почти без строений. Тени не будет. Совсем. Идти под открытым небом, даже вечером, всё равно что добровольно лечь на сковородку гигантского повара-садиста.

Нужна своя тень. Нужен зонт.

Зашагал теперь не просто вдоль улицы, а ища глазами нужную вывеску. А где вообще зонтики продают? В магазине одежды наверно. Где же ещё?

Но попытки найти зонтик, или хотя бы просто одежду не увенчались успехом. Всё сгорело. Буквально всё. Если в помещении было чему гореть — оно сгорело. Такое чувство, будто кто ходил с канистрой солярки и поджигал всё на своём пути.

“Ладно,— подумал я, глядя на багровеющий горизонт. — Пойду сейчас, под лучами уходящего солнца. Еще один, последний рывок на сегодня.”

Дорога до “частного” заняла бы час пешком. Я пробежал эту дистанцию минут за тридцать. Бежал и не медленно, и не быстро — что бы не упариться в край.

Солнце, только увидев меня вне тени, впила в меня свои щупальца-лучи и стало печь, как треклятая медуза.

И вот впереди, вдали, показались дома.

Первая волна чувств, была чистейшим, леденящим ужасом.

Добрую половину посёлка снесло. Уже не просто сгорело, а именно стёрло с лица Земли. От некогда красивых домиков остались лишь ошмётки стен, торчащие из земли рёбра фундаментов, покорёженные скелеты заборов.

Я пересёк открытую, узкую улицу, рывком, чувствую, как последние косые лучи прожигают шею и спину.

Сердце билось так, будто пыталось вырваться через рёбра. Укрывшись в тени первого уцелевшего дома — массивной двухэтажной коробки из красного кирпича — я опёрся о стену, прикрыл глаза и просто дышал, вдыхая запах сгоревших надежд и горячего камня.

Посидел так минут пять. Рывком вырвал воду из рюкзака, жадно пил пока не кончилась. Есть желания нет.

— Господи, если ты есть, пожалуйста, молю тебя, дай мне удачи сделать это. — произнёс и тут же заткнулся. Если бы и были вышние силы — они бы не позволили произойти тому ужасу, что творился сейчас в моём родном регионе. Да и вообще не позволили произойти такому в любом месте нашего, гнилого и мрачного, но нашего мира.

Но никто и не говорил, что это именно божества ниспослали на нас этот кошмар.

Передохнув, я осмотрел окружение. Первый дом. Гараж есть, кирпичный с металлическими, крутящимися воротами. Первый признак надежды.

Я подошёл, попытался приподнять, потянул за ручку. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Заперто. Аккуратно перелез через кирпичный забор. Окна дома были целы, и внутри виднелась глухая и несвойственная темнота. Передняя дверь была массивной и металлической. Тоже закрыто. Обошёл дом. Задняя веранда со стеклянными раздвижными дверьми. Стекло было покрыто… пылью? Чем-то вроде пепла. Одно окно так вообще: было выбито. Внутри на полу был веер из осколков. Будто давление было сразу на всю поверхностью разом.

Перелез через подоконник, подставив найденный стул, и стараясь не порезаться. Внутри пахло затхлым, пылью и… смертью. Мой нос уже прекрасно знал этот запах. Судя по всему, давно. Она была здесь уже давно.

Зал, с большим диваном и ковром на стене. Мебель стояла на местах, на полках были семейные фотки и сувенирчики из разных городов.

Но весь пол был усыпан осколками хрустальной люстры, упавшей с потолка. И на том диване… лежали двое. Пожилая пара. Чей-то дед и бабушка, держались за руку. Они уже начали мумифицироваться. Остатки лиц не показывали мук. Они ушли спокойно и почти одновременно. На низком столе перед диваном стояли два потемневших бокала, пузырёк из под лекарств и аккуратно сложенная записка. Я не решился её прочитать. Смысл был понятен и без слов. Они предпочли выбор. В мире, где выбор отняли у всех.

Прошёл мимо, подавляя ком в горле. Кухня была разграблена — шкафы распахнуты и пусты. Заглянул в каждый угол кухни, на каждый верх. Пусто.

Тут я заметил небольшую дверку у лестницы наверх. Она была покрыта обоями и без ручки. Возможно, там никто не трогал ничего. Нагнулся, поддел край пальцем, открыл. Там были коробочки. Я нашёл крупы, макароны, сыпучие специи в баночках, и , о чудо, литровую бутылку воды в пластиковой бутылки с чёрной крышкой. Я запихнул макароны в рюкзак и открыл бутылку, жадно прильнул к ней.

Я успел сделать три больших глотка, перед тем как понял: нихрена это не вода.

Пха-бха, тьфу-ты. Спирт, это был спирт. Самогон. Рот горел, жар спускался по горлу дальше вниз. Лицо моё исказилось. Только этого не хватало.

Аккуратно выглянул в зал. Понятно, скорее всего дед прятал от своей бабки заначку, хотел потом выпить с друзьями, но я его опередил.

— Что-же ты, дедок, этикетку-то не приклеил, а? — спросил в пустоту.

Ну, хотя-бы антисептик был, на случай чего плохого.

Морщась и вытирая рот, поднялся и пошёл к лестнице. Поднялся. Спальня, санузел, детская. Всё вверх дном. Перерыли буквально каждый комод. В ванной, в шкафчике за зеркалом, нашёл пустую аптечку.

В главной спальне, в распахнутом гардеробе, висела одежда. Прочная, охотничья или походная: крепкие и качественные штаны из армейской ткани, рубашки из дышащего материала, длинная куртка-ветровка с капюшоном, хорошо продувается и защищает от лучей. Достал всё добро и повесил на дверь, ищу дальше. В коробке, на полке, пара лёгких походных ботинок. Я почти заплакал от счастья. Моя обувь уже разваливалась, пропотевшая синтетика натирало тело в кровь. Я тут же, не стыдясь своей суеты и спешки, сменил одежду. Новая ткань, хоть и имела старческий запашок, ощущалась на теле как доспехи. Сменил также и носки на тонкие, и засунул парочку-другую к себе в рюкзак.

Снимая старые вещи, они снимались плохо, прилипли к телу, я понял что очень давно не мылся и вонял похуже собаки.

Нужно будет заняться гигиеной.

Однако ключей от гаража нигде не было. Значит и машины мне не найти.

Спустившись вниз, я не стал уходить тем же путём — вышел через парадную дверь в приподнятом настроении. Там, во в дворике, на что я раньше не обратил внимание, была такая сцена. На чёрной траве газона… лежал плюшевый медвежонок. Вернее сказать сидел на стуле у стола. Стол был накрыт на три персоны, медведю отдельно. На столе стояли чашки, тарелки и кастрюля. Жуткая, молчаливая картина чьего-то последнего, безумного ужина. Это было страшнее трупов. Это говорило о том, что разум уходил отсюда раньше, чем жизнь.

Вышел через калитку. Следующий на пути дом был сгоревшим полностью. От него остался только фундамент, засыпанный серым пеплом и чёрными углями от несущих балок. Ветер шевелил в нём какие-то бумажки. Я обошёл это стороной.

Последующие пять домов шли все сгоревшие, вплоть до поворота улицы.

Первый дом на этой улице — новострой, с панорамным остеклением. Стёкла выбиты, внутри полный хаос. Дверь висела на одной петле. Забор был в мелкую дырочку. И на подъездной дорожке — тело в камуфляже. На военного он не походил. Скорее местный охотник. Возле него и во дворе лежали зелёные ружейные гильзы. Оружия нигде не видно.

Охотник лежал на спине, смотрел в небо пустыми глазницами. Под ним растекалась бурая лужа. Причём она не успела засохнуть, а тело еще не раздулось, как это обычно было. Кто-то недавно его убил. Но как? Будь это дробовик или ружье — в нём была бы лишняя дырка. Видимых ран, по крайней мере на передней части тела, видно не было.

Стараясь контролировать приступы тошноты, подошёл, оглядел его с ног до головы. Больше всего крови было в спины, там где была печень. Я аккуратно перевернул тело на бок. Там и правда было ранение, продолговатое и глубокое.

Я прошёл во двор. Взгляд задержался на доме. Его кто-то обстрелял. Дыра от пули посередине двери. Заходить, каюсь, испугался. Если есть столько гильз, значит были те, в кого стреляли. Пусть у меня уже не было такой реакции на мёртвых, но той картины, которая могла быть в доме, я бы не выдержал.

Краем глаза я увидел его — возле гаража, наконец-то, сидел человек. Ну… как сказать сидел человек.

В своих руках он держал самозарядное ружьё, единственная пустая гильза лежала подле. И что самое отвратное: у него не было головы, только куски костей и ошмётки мозга и клочки волос украшали стену позади него и бетон вокруг.

Меня тут же вырвало чем было. Болезненые спазмы содрогали желудок пару минут.

— Мужик, ну ты тут вообще ни к ста…- осёкся, увидев блеск в его кармане. Объект чем-то напоминал… ключи! Я не стал гадать. Подбежал, с осторожностью и отвращение залес в нагрудный карман. Связка ключей. Один — с автосигнализацией.

Сердце заколотилось с новой силой. Я метнулся к гаражу. Это было большое, отдельное помещение. Дверь была заперта. Открыл и ворвался во внутрь.

И увидел. Сначала не машину. Мотоцикл. Внедорожный, мощный, с большими колёсами, заляпанными грязью. Рядом с мотиком стоял квадроцикл. Обы выглядели исправными. На стене висели инструменты, под ними стояли канистры. Это была лучшая находка. Но мне она не нужна. Моя цель — закрытый кузов, запас хода и защита от солнца. Всё это не подходило, но я подошёл сначала к мотоциклу и попытался завести. Ключ не подошёл… Квадроцикл?! Тоже не подошёл..!

Я сжал кулаки, готов поклясться что услышал хруст. Уже хотел взорваться, но успокоился. Спокойно, есть еще задний двор.

Мысленно молясь и пробежался вокруг дома. У сухих зарослей, стоял старый, невзрачный зелёный внедорожник, неизвестной мне марки. Но я помню: такой же был в одном из старых фильмов, которые я успел посмотреть. Но, на него, до всего этого, будто не обращали внимания. Он был запылённым, но целым. Он стоял в полутени от забора, и это радовало. Колёса спущены, это опечалило, но они не были разрезаны или проколоты, и это опять радовало.

Я подбежал, попробовал дверь. Открыто. Залез на сиденье. Запах бензина, масла и старой кожи. На брелке от ключей, что я нашёл, была маленькая жёлтенькая уточка. Такая же стояла на приборной панели. Она выглядела несуразно текущему миру. Чёрные очки закрывали её глаза, в левом крыле она держала коктейльчик. Внешний вид у неё был… необъяснимо весёлым.

Вставил ключ в замок. Повернул! Ничего. Аккумулятор, надеюсь что всего лишь аккумулятор сдох.

Но у меня теперь были инструменты и, главное, план. Я нашёл в гараже устройство. Оно было в виде колеса с ручкой, на большой подножке с “катушкой” и батарейкой. Динамо-машина? Как удачно! Но сейчас нужно накачать колёса. Нашёл насос, тот лежал в верхней полке. Порядка двадцати минут ушло только на накачку колёс.

Пока возился, подключая крокодилы к аккумулятор, заметил на заднем сиденье свёрнутый в рулон брезент и несколько пустых канистр. На полу валялась карта области, с пометками карандашом. Кто-то ходил в походы, на рыбалку или охоту. На карте был отмечен не только этот посёлок, она была очень подробная, как под заказ. Также виднелась старая лесная дорога, уходящая на северо-запад, в обход основных магистралей. Чуть дальше она выходила к большой дороге, но оно было и к лучшему. Она вела почти к самой зоне аэродрома.

Это знак. Это мой путь!

Я крутил колесо как бешенный, исходя потом. Вернулся за руль и снова повернул ключ.

Стартер издал протяжный, скрежещущий звук. Еще раз. Ну пожалуйста! С третьей попытки двигатель кашлянул, чихнул и пёрнул чёрным дымом и зарокотал. Гул работающего мотора в мёртвой тишине посёлка был настолько сильным и чужеродным, что я инстинктивно нажал на газ. Свой страх в моменте я оправдал: что бы не заглох, но в тоже время по спине бегали мурашки, разнося холодок. Этот звук был маяком для всего, что ещё могло скрываться в руинах.

Я дал двигателю прогреться, потом выключил, и задумался.

Глава 26 "Подготовка"

Рычание двигателя было соблазном, искушением, зовущим немедленно сорваться и умчаться в темнеющие сумерки. Но я заглушил мотор. Бежать сломя голову в любой ситуации было глупостью, а сейчас тем более. У меня теперь было своё убежище, на котором я в любой момент мог свалить куда подальше. И был ресурс, которым я до этого времени почти не пользовался — время ночи.

Я решил заночевать здесь. Последняя ночь перед отправкой, в своём городе. Последний шанс подготовиться не как беженец, а как экспедитор.

Первым делом — вода. И для питья, и для мытья. Еще тогда, когда обходил дом — я увидел пустой бассейн, а в стене рядом торчал кран и шланг к нему. Вернее не пустой. Остатки воды в бассейне были тёмно-зелёными, почти чёрными, покрытые плёнкой из пыли и насекомых. Я проверил, повернул ржавый вентиль. Сначала хлынула оранжевая жижа, а затем — чистая, ледяная, подземная вода. Она текла, как слезы земли. Подставил под неё руки, умыл лицо — и это было ощущением почти что религиозным.

В гараже нашлось ведро, долго черпалась и выливалась грязная вода, пока в бассейне не осталась только влага. Включил кран и кинул его на дно. Напор был довольно сильным, так что долго ждать не пришлось. Оглядевшись, я быстро скинул свою одежду и шагнул в воду. Холод обжёг кожу, заставив вздрогнуть. Но это было даже приятно, после двух недель жары. Я нырнул с головой, скреб ногтями грязь из волос, смывал с кожи пот, сажу и бывший страх. Вода постепенно окрашивалась в серый цвет. Вышел из воды, дрожащий, но чистый.

И чистота была не только физической, но и околодуховной.

Чувство свежести заставило забыться от кошмара, хоть и временно. Я натянул одежду обратно, и почувствовал себя почти человеком.

Голод скрутил живот. Урчание, казалось, было слышно на соседней улице. Консервы уже не лезли, несмотря на ситуацию — мне хотелось настоящей еды.

Может… тут есть погреб? Такие дома часто имеют погреб со входом с улицы. Я нашёл её в другом углу двора — за бурьяном была незаметная, присыпанная землёй дверь. Замок был старым, я сломал его найденной ранее монтировкой. Открыв тяжелую дверь, направил вниз луч фонаря.

Чуть прохладный, густой воздух ударил в лицо. И запах. Не тления и разложения, а запах настоящего погреба. Сухой травы, дерева, земли и овощей. Я спустился по скрипучим ступеням.

Погреб был небольшим, но набит был битком. Это была не заначка, а запасы на зиму для целого семейства! На полках стояли аккуратные ряды: огурцов, помидоров, лечо, кабачковой икры, малинового варенья. Домашняя тушёнка в стеклянных банках, залитая жиром. В углу аккуратно лежали мешки с картошкой, та уже пожухла и проросла, связки чеснока, головки лука. В ящике лежала морковь и свёкла, рядом стоял мешок — открыл — внутри была гречка — странно.

И самое вкусное - большая банка мёда, запечатанная воском.

Сегодня это было богатством! Наконец не выживу — а заживу!

Судорожно схватил пару банок и поволок мешок наверх. Уже почти в полной темноте, я развёл небольшой, аккуратный костёр в старом мангале, стоявшем на террасе. Огонь был риском, светом лампы, что привлекает мошкару, но в глухом, вымершем посёлке риск был минимальным. А вид не смертельного пламени стоил того.

И тогда я устроил пир.

Вывалил, в найденный в том же гараже котелок, тушёнку, добавив в неё поджаренный лук. Запёк картошку. Открыл банку хрустящих солёных огурцов и банку маринованных опят. На крышку котелка, я положил всё это. И ел. Медленно, смакуя каждый кусочек. Кислинка огурцов, жир тушёнки, рассыпчатая картошка, солёный рассол. Это была не просто еда. Это был вкус потерянного мира. Вкус нормальности, воскресного ужина летом на даче. Я даже позволил себе накатить немного дедовского самогона. Просто не устоял.

Всё это вызвало в памяти образы, от которых защемило в груди: смех за столом, звон вилок, песни, запах дыма, весёлые лица. Слёзы текли по моему лицу, по щекам, по подбородку, и я не осмелился смахивать их. Я плакал по тому, что было уничтожено. Плакал и ел. Грустно, но вкусно. Это подпитывало меня не только физически, но и ментально. Память о том, за что, возможно, стоит пытаться бороться.

После еды, в свете догорающих углей, я занялся инвентаризацией. Перепаковал рюкзак. Положил как можно больше еды и вещей. Котелок, спички, банки консервации, плита газовая, туристическая. Собрал все остатки медицины в один пакетик. Мёд положил в отдельный кармашек, ценный запас энергии. Остальное по мелочи.

Перед сном залез на крышу гаража с биноклем, найденным в кофре квадроцикла. Осмотрелся, поглядел на окрестности. Ни огней, ни движения. Только бескрайнее, усыпанное неестественно яркими звёздами небо, и чёрные силуэты сгоревших домов. В тишине, нарушаемой лишь треском остывающих углей, я думал о тех, кто жил здесь. О паре в гостиной, выбравшей тихий уход. О том теле в камуфляже, что лежало на дорожке с дыркой в боку. О безголовом мужчине, что сидел у стенки гаража. Что тут было?

Возможно, тот человек в камуфляже был бандитом, или отчаявшимся. Он пришёл в этот двор с ружьём и открыл огонь. Но по кому? По тем кто сейчас лежал в доме.

Ещё когда я готовил, ненароком заглянул в дом. Там, почти на каждой поверхности, была кровь и ошмётки мяса. В спальне лежало тело женщины. На кухне лежал молодой парнишка, лет двадцати. Даже собака лежала возле лестницы.

А тот у гаража? Возможно отец семейства. Был в гараже, когда началась стрельба? Но почему он не выбежал сразу, и как он отобрал оружие?

А может всё вообще было не так. Может, это человек в камуфляже был жертвой?

Но думать я об этом больше не желал.

Их судьба уже решена, они сделали все свои выборы, карты сыграны. Мой выбор был в том, чтобы действовать. Даже если это действие — невыполнимая авантюра, самоубийственная миссия с путешествием хрен пойми куда. Это был шанс на будущее. Хоть что-то.

Возможно, если я доберусь до цели, обо мне будут слагать легенды. Люди станут относиться ко мне с уважением. Но цель моя была не в этом.

Я спал в машине, на заднем сидении. Открыл все окна и положил рядом револьвер, на всякий. Спал глубоко, без снов или пробуждений ночью, впервые за много дней. А утром, на рассвете, когда небо на востоке только начало светлеть тем же безжалостным белым светом, я совершил последние приготовления.

Залил полный бак, взял с собой канистру бензина. В еще одну канистру доверху налил чистой воды. Проверил масло, давление колёс. Разложил карту на переднем сиденье.

Вышел из гаража, вдохнул воздух нового дня. Он был уже тёплым и едким. Бросил взгляд на свой ночной лагерь: пепел от костра, пустые банки, открытая дверь погреба. На моём лица расплылась лёгкая полуулыбка. Сел за руль и завёл двигатель. Его шум теперь не устрашал, а успокаивал, давая небольшую надежду. Неужели, спустя столько времени, меня ждёт настоящий успех?

Выжал сцепление, включил первую передачу, начал плавно сбрасывать сцепление. Машина сама рванулась вперед и я отпустил сцепление полностью, врубил вторую и выехал в заранее открытые задние ворота.

Глава 27 "До аэродрома I"

Руки и ноги вспоминали всё быстро. А откуда я вообще знаю, как управлять машиной? Ну, это просто.

Просто в молодости я частенько “брал покататься” машину отца. Порой бывало что в четыре утра вставал. На цыпочках пробирался в спальню, к отцовской барсетке, открывал замочек, забирал ключи и также аккуратно выбирался наружу. Уже во дворе я открывал машину и отталкивал её чуть дальше по двору: заводить такую машину под окнами — получше всякого будильника, для всего двора…

Помню, как каждый раз билось сердце, а руки мелко тряслись. Я понимал, если поймают гаишники — получу и от них, и что самое страшное, от отца. Хоть он и не был строгим, даже позволял больше мамы, но к таким вещам от относился очень строго. Он не боялся того, что я попаду в аварию, он сам научил меня водить в детстве, но понимал что таким образом, рано или поздно, я могу попасть в неприятности. А в силу своего возраста шанс на это был довольно высок.

Вообще я считаю, что мои родители справились на “отлично” с моим воспитанием.

Ни разу меня не приводили люди в погонах, и меня не забирали с участка. Домой я не приходил пьяным, а даже если и приходил то не замечали. Или замечали, но ничего не говорили. Скорее понимали что я сейчас “в той самой фазе взросления”.

Да и насчет машины — скорее всего папа знал, что я беру машину, но верил в мои навыки и… удачу?

Интересно, как там сейчас?

Я выезжал из посёлка медленно, осторожно объезжая брошенные велосипеды и обломки заборов, которые теперь валялись на дороге. Пару раз замечал тела, уже полностью чёрные. Но мне было далеко не до них.

Сейчас мои мысли заняло одно. Рассказ мёртвого учёного.

Он говорил что из-за локального каскада, как я понял, случился импульс который запустил порочный круг таяния-высвобождения-таяния. Метан стал вырываться из недр земли. Метан — парниковый газ, и он в свою очередь задерживает тепло.

Как, задерживающий тепло метан, вызвал такое?!

Или я чего то не знаю в географии? Ну, вообще-то да, по ней у меня стояла железобетонная тройка.

Но всё равно что-то тут не так!

У меня есть подозрение, что он мне не всё рассказал. Да и что это за реактор такой, что столько бед принёс? Мне хочется знать, почему я сейчас несу на себе такой груз ответственности?! И из-за кого!?

То, что я видел в городе похоже на то, что органы власти хотели спасти как можно больше людей. Только вот получилось это у них — через одно место. Может у них самих проблемы? Я ещё не видел фактов, указывающих на обратное. Хотя, та ситуация в метро… когда солдаты открыли огонь по толпе с женщинами и детьми…

В тоже время — они сами ринулись на вооруженных солдат под присягой и приказом. Но это не оправдывает все те смерти! Ещё бы пара дней и мы все там погибли от жажды или голода. У них не было выбора. А что ещё оставалось? Сидеть и ждать, пока за тобой придёт смерть с косой?

Я уже ничего не понимаю. Раньше хоть и были какие-то мысли, то сейчас я начал путаться во всём. Пусть и не часто, но порой бывает путаю то, что я раньше знал прекрасно.

С головой моей, скорее всего, не всё в порядке. Сразу вспомнились те приступы первых дней, когда всё вокруг вертелось и сильно билось сердце. Что-же это могло быть? Скачущее давление от непривычной жары?

Кровь билась в висках, голова кружилась, а значит высокое давление в черепе. Мог ли у меня повредиться головной мозг?!! Только этого не хватало!

Может, стоит завести личный дневник? Что бы помнить. Что бы не сойти с ума раньше времени. А не плохая идея. Если найду блокнотик — то буду записывать туда то, что точно стоит помнить.

Двигатель внедорожника звучал ровно, лишь изредка подкашливая. Звучал он почти как умиротворяющая музыка, в бесконечной какофонии ада.

Но каждый раз, когда колёса наезжали на яму или кочку, машина тряслась, напоминая, что мир сегодня не предназначен для таких поездок. Дома оставались позади — узкие улочки с некогда красивыми домиками, где ещё пару недель назад жили люди с обычными заботами. Говорил ли я об этом?

Кто ходил и поливал огород, чинил крышу, собирался в поход, следил за хозяйством. Теперь это был просто лабиринт теней и пыли. В зеркале заднего вида мелькнуло одной из домов и… мне показалось, или там кто-то стоял?!

Высокая, тощая фигура, с белой полосой на лице… нет. Нет-нет-нет! Неужели это та самая чувырла?!

Я ударил по тормозам, чуть не заехав носом по рулю. Открыв дверь я сделал шаг наружу и выглянул.

Нет. Это был не он.

Это было пугало. Обычное, но обосраться какое страшное пугало! Игра света и тени заставила меня испугаться не на шутку.

Выдохнул, почувствовал как сердце билось в груди, как бешенный зверь в клетке.

Поехал дальше.

Машина повернула на более широкую улицу, ведущую к выезду. Дорога здесь была шире, но завалена мусором: пластиковый бутылки и упаковки, обрывки ткани, даже перевёрнутая тележка из супермаркета. Я прибавил газу, чувствуя, как ветер через приоткрытое окно врывается в салон — горячий, сухой, с привкусом гари. Это было почти как свобода: после дней пеших переходов, когда каждый шаг казался пыткой, автомобиль нёс меня вперёд, словно я мог обогнать конец света. Но иллюзия длилась недолго. Впереди показалось шоссе — длинная серая лента, уходящая к горизонту, где небо сливалось с землёй в белом мареве утра.

Переход на шоссе оказался очень резким: асфальт… появился! Стал ровнее, но сразу же начались препятствия. Первым, что я засёк, была колонна брошенных машин, стоящих почти друг за другом. Хотя колонна — громко сказано. С дюжину машин были расставлены по всему полотну дороги, то слева то справа, с расстоянием не меньше двадцати метров.

Двери открыты, багажники нараспашку, вещи разбросаны по обочинам.

Я объезжал их на малой скорости, глядя в окна: одна машина сгорела полностью, оставив после себя только черноту на асфальте и горелый остов.

Спереди сидел скелет, вцепившись костями рук в ручку двери…страшная смерть.

Этот человек наверняка пытался уехать из города. Но жара догнала. Машина загорелась, двигатель вскипел, а двери заблокировались. Почему он не выбил окна? Ответ на этот вопрос никто уже никогда не узнает.

Мысль кольнула “А если бы я сейчас был не один? Ехал с семьёй? Друзьями? Не пришлось бы ехать одному” Но нет! Туда, куда я ехал, я бы не взял никого из своих немногочисленных близких. И я ехал один. Всегда было так, что мало с кем говорил. Никто не ждал меня дома. Никто уже не звонил. Может, это и к лучшему.

Дальше дорога стала пустее, но тишина обманывала. Ветер только усилился, жара тоже. В открытые окна врывался запах дыма — где-то слева горел лес, или поля, или ближайшие деревни.

Через несколько километров: чёрный столб дыма, поднимающийся в небо, и обугленные деревья по обочинам. Несколько машин стояли в эпицентре огня.

А также несколько тел лежали прям на дороге — ещё “свежие”, в позах, будто они бежали от огня. Один, с раскинутыми руками, как летел.

Я сбавил скорость, но не остановился.

— И зачем я тут задерживаюсь?— спросил сам у себя.— Похоронить? Нет, такого я никогда не делал и не буду — не хватит и всего времени что у меня осталось.

Чувства смешались: жалость, нотка отвращения, а под ними — холодное облегчение. Я жив. Пока жив. Но каждый такой вид напоминал о кошмаре: сгоревший я, говорящий невесть что. Я сжал руль крепче, чтобы руки не дрожали.

Еще через пару километров, когда солнце уже полностью встало, я увидел еще одно.

Авария, две машины лоб в лоб, металл смят, стёкла валялись по всей дороге.

В них было пусто. На удивление.

Вспомнился тот мужик в магазине, мой нож в его шее, его кровь на моих руках.

Я убийца? Выживший? Или просто часть агонии? Сомнения нахлынули снова: зачем на север? Учёный сказал “прервать реакцию”, но что если это просто ещё один способ умереть? Я не герой. Хотелось развернуться, ехать как можно дальше от этого севера, а когда кончится бензин — идти пока не отпадут ноги. Потом найти подвал и сидеть, в надежде на лучшее. Но фото в кармане жгло, чувство долга жгло, жгло осознание — возможно, я один, кто еще способен что-то изменить.

Но ведь еще остались люди в главе страны? Неужели они не могут помочь текущей ситуации? Хотя почему я уверен, что они же не помогают тем, кто нуждается больше? Что если есть те, кому еще хуже чем нам тут.

Улыбка. “Скажи, что я любил”. Не для меня. Для неё. Может, она ещё жива. Может, есть те, кто сейчас страдает от этого больше чем я, и я этого не желал.

Не желал знать того, что возможно я единственный , кто сможет помочь, еду тут и нюни распускаю, а кто-то ничего не может поделать, и у него нет выбора. У него нет выбора и возможности. Нет знания и средств, что бы помочь себе.

Я метался от одного мнения к другому. Сознание почти раздвоилось. Одна часть кричала, что сейчас мне самому нужна помощь, что люди справятся сами, что никому я ничем не обязан. Другая же наоборот — говорила о моём не сказанном, но мысленном обещании постараться, сделать всё возможное, что ещё в моих силах.

Дорога петляла, поднимаясь на холм. Сверху открылся вид: внизу — заброшенный пост дорожной полиции, с разбитыми окнами и выдернутыми знаками. Рядом — большая стая облезлых собак, роющихся в чём-то, что когда-то было человеком. Они подняли перепачканные морда, когда я проехал, но не погнались — наелись уже, наверное.

Неясно откуда взявшееся чувство одиночества накрыло волной: “Никто не видит. Никто не знает. Я еду в никуда”.

Наконец я заметил поворот налево, в сторону леса.

Судя по карте — мне туда. Карта была мелкомасштабная, охватывала весь регион. И отмети были крошечными точками, к которым вели тоненькие пунктиры маршрута.

Первые полчаса были битвой с природой. Это была не дорога, а её призрак, угадываемый по колеям, наезженными в прошлом вездеходами, и по прерывистым просекам между сосен. Машина кренилась, подпрыгивала на корнях, скребла днище по скрытым в сухой траве камням. Я ехал на первой передачи, вцепившись в баранку, чувствую, как каждый удар отзывается в позвоночнике и тазу. Но это был путь в объезд, напрямик через лес. Обход длинного крюка вокруг, обход возможных пробок и застав. И возможный обход от чужих глаз.

Здесь был только я, машина и лес.

Лес был мёртв. Но мёртв не так как город. Город умер от огня и насилия. Лес умер тихо. Сосны и ели стояли серые, без хвои, словно гигантские щётки, обожжённые снизу доверху. Листья с редких берёз и осин осыпались, образовав на земле сухой, хрустящий ковёр цвета ржавчины. Ни птиц, ни насекомых. Только ветер, гулявший меж голых стволов, издавал низкий, печальный свист, будто играла костяная флейта.

Воздух, однако, был чище. Патологическая жара здесь, под сенью погибших великанов, чувствовалась иначе — не как ударная волна от раскалённого бетона, а как ровное, давящее тепло от гигантской печи за горизонтом.

Я ехал с открытыми окнами, и хоть солнце пробивалось сквозь почерневшие кроны, дышать здесь было чуть легче. Даже слабый прохладный ветерок обволакивал моё красное лицо.

В горле не стоял тот едкий привкус гари и разложения. Здесь пахло смертью, но только природной — сухой смолой, горячим… деревом? И чем-то горьким, вроде полыни.

Мысли текли медленно, синхронно с покачиванием машины.

Я думал о том, куда еду. Это не был просто ящик. Это была смерть. То, что ещё пару десятилетий назад могло убить весь мир за считанные минуты. И я повезу его туда, в самое сердце новой опасности, попытаться прижечь источник огня. Абсурд, который должен как-то помочь.

Я думал так и о тех, кого оставили в городе. О женщине с детьми в метро. Выжили ли они? Скорее всего, нет. Это знание было тупым и тяжёлым, как глыба льда в груди. Скорбеть было некогда. Скорбь — роскошь выжившего, у которого есть будущего. У меня его могло и не быть. Сейчас была только миссия, заглушающая всё.

Глава 28 "До аэродрома II"

Временами дорога ныряла в низины, где ещё сохранялись островки болотца. Там в стоячей воде плавали мёртвые лягушки брюхом кверху, а над водой видели последние выжившие тучи комаров. Как вообще они ещё живы?

К полудню с съехал в более глубокую лощину, где тень была почти полной. Тут я и остановился. Место выглядело относительно комфортным и безопасным. Тишина навалилась мгновенно — только стук остывающего мотора и далёкий треск сухих веток. Ноги затекли, спина ныла. Воздух был горячим, но уже не таким убийственным.

Вроде и поел на ночь плотно, но уже жрать хотелось. Разложил на капоте “пикник”: тушёнку, пачку галет, бутылку воды и походный котелок. Тушёнку греть не стал, поел так. На горелке, тем временем, уже кипятилась вода. Вода для кофе.

Запах молотого кофе в этом мёртвом лесу был настолько нереальным, что казался галлюцинацией. Я пил его медленно, сидя на бампере и глядя на серые стволы. Это был момент крайней сюрреальности. Природное бедствие невиданных масштабов, мёртвый лес, нереальная цель — и чашка свежего кофе в руке. Я засмеялся тихим, надрывным смехом, который граничил с истерикой. Потом смех перешёл в тихие слёзы. Я и их не сдерживал. Ведь они не были слезами горя, а острого, невыносимого контраста между тем, что было, и тем, что есть. Между умением варить кофе и необходимостью буквально грызть глотки за свою жизнь.

Дальше путь пошёл быстрее. Дорога вышла на старую лесовозную трассу. Я смог поднять скорость. Внедорожник летел по серпантину меж мёртвый великанов, и на душе стало странно легко. Это была свобода. Пусть и свобода среди разрухи. Никаких стен и никаких пытливых взглядов, только дорога и понятная цель. В эти часы я почти не думал. Я просто был. Это было медитативно и страшно спокойно.

Дорога через лес заняла два часа.

Ближе к вечеру лес стал редеть. По карте я примерно был у края вырубки. Я остановился на последнем пригорке, откуда открывался вид. Передо м ной лежало огромное, ровное пространство, даже не поле, а выжженная пустошь. Трава и молодняк сгорели дотла, обнажив чёрную, потрескавшуюся землю. И вдалеке, на самом горизонте, угадывались низкие, плоские силуэты ангаров и высокая тень вышки. Аэродром, вот он близко.

Я не поехал сразу, а остался на привал до ночи. Поел и сделал всё нужное: проверил револьвер, засунул за ремень, спрятал под одежду нож, выложил лишние вещи на заднее сидение: может найду чего полезного?

Осталось только найти занятие до захода солнца.

Глава 29 "Ещё один..."

Я смотрел на появившиеся звёзды. Они сверкали с пугающей, ледяной чёткостью. Вся вселенная казалась ближе и враждебней. Там, в этой черноте, не было ответов, только равнодушие.

За пятьдесят метров от забора с колючей проволокой я оставил свою машину. До этого я всё внимательно осмотрел с бинокля, просидел час. Ни огней, ни движений. В свете луны, холодной и невероятно яркой, руины отбрасывали чёткие тени. На заасфальтированной площади перед воротами лежали несколько тел.

Время. Я подождал, пока луна скроется за редкими клочковатыми облаками и выскользнул из-за машины. Воздух на удивление был прохладным. Может, от волнения кажется? Тёмные вещи скрывали меня в тени, а револьвер за поясом придавал уверенности. Перебегал короткими рывками от тени к тени, сливаясь с рельефом.

Тела были уже высохшими как мумии. Асфальт под ногами ещё отдавал дневным теплом. Воняло старой кровью, машинным маслом и нотками сухой травы.

Внутри аэродром представлял из себя взлётную полосу и здания по бокам от него. Взгляд упал на ближайшее здание — длинный ангар с массивными воротами. Одна створка была приоткрыта ровно настолько, чтобы в неё мог пролезть человек. Оттуда тянуло ещё более сильным запахом, но не гнилью. Подойдя ближе к щели в воротах, я замер и прислушался. Тишина. Но не абсолютная — из глубины доносилось тихое, едва уловимое жужжание. Как от работающего трансформатора… или вентиляторов? Сердце ёкнуло. Значит, что-то ещё живо здесь, питается от резервных генераторов или чего там у них.

Я протиснулся внутрь.

Тьма ангара была абсолютной, густой, как смола. Я включил фонарик, направив луч в пол, что бы не отсвечивать. Луч выхватил из мрака ровные очертания: в центре стоял контейнер. Моя цель? Сейчас узнаем. Стальной прямоугольник на колёсном шасси, покрытый слоем пыли, но с аккуратной, чёткой маркировкой “СС-4. ТЯЗ. 1 КТ”. Предупреждающие знаки радиации и надпись “ГРУЗ 1708” тускло отсвечивали в свете.

Вот оно, то к чему я шёл. Моя цель, моя задача.

Более ничего в ангаре не было. Я подошёл, смахнул пыль с герметичного окошка на торце контейнера. Внутри, в синем свете светодиодов, угадывался прямоугольник поменьше. Видимо, сам заряд. Также на самом контейнере лежал маленький блокнот.

Жужжание доносилось именно от ящика. Я обошёл его и увидел аккумулятор, внушительного размера, подключенный толстым кабелем. Он и поддерживал питание. Значит ли это, что здесь всё ещё был порядок? Хрупкий, автономный, но порядок.

Работа предстояла тяжелая. Мне нужно было отключить питание, отсоединить контейнер от креплений и выкатить его к своей тачке. К счастью, в ангаре нашёлся набор ключей, брошенный в углу. Я начал с главного — внимательно прочитал записи в блокноте. Среди служебных заметок, на последней странице, была нужная мне информация — “Код инициализации — 1-7-0”, а также небольшая инструкция использования.

Перевёл боеголовку из режима “ХРАНЕНИЕ” в режим “ПЕРЕВОЗКА”. На маленьком экранчике замигал зелёный индикатор. Всё. Теперь можно и тащить. Теперь — это моё. Отключение генератора было похоже на убийство — жужжание стихло, и ангар поглотила полная, давящая тишина, нарушаемая только моим дыханием. На лбу выступил пот. Волнительно, однако.

Стальной ящик весом под сотню кило не хотел покидать насиженное место. Я обливался уже не жарким, а холодным потом, мышцы горели, каждый скрип металла отдавался в тишине как выстрел. Да ну его!

Хотя... может не стоит?

Я подошёл и внимательно оглядел контейнер на возможность открытия. В самом центре крышки был значок: пластиковая карта и ключ на ней. Может… БИИП. Подошло!

Моя чёрная ключ-карта открыла этот ящик Пандоры. Из открытой крышки вышло немного холодного пара. Там, внутри, лежал… чемодан. Чёрная коробка из крепкого пластика, или похожего материала, с приделанными по краям ручками и циферблатом под откидной прозрачной крышкой. Я ощутил благоговение вперемешку со страхом и некоего рода облегчением. Не придётся тащить за собой тяжеленую тележку.

Ну-ка, взяли. Я попытался вытащить ядерный чемодан, как я его уже успел назвать. Эта падла оказалась весом под сорок килограмм! Пока вытаскивал, думал спину сорву. И, после того как вытащил, я потащил его в выходу.

Оказавшись под открытым небом, я на секунду остановился, поставил чемодан на землю, чтобы перевести дух. Небо потихоньку начало наливаться светом. И в этот момент услышал скрип гравия…

Я замер, выключил фонарь, но было уже поздно. Из-за угла соседнего здания, похожего на казарму, вышел человек. Он шёл некрадучась, его шаги был тяжелыми, уверенными. Лунный свет упал на его лицо — молодое, но уже осунувшееся, в потрёпанной военной форме без шевронов. Он что-то бормотал себе под нос, идя прямо в мою сторону. В руках он тащил автомат. Солдат подошёл к машине у ворот и пошарил там, что-то достал — пачку сухарей или конфет —и, повернувшись, наконец увидел меня. Чёрт…

Его глаза расширились. Он вздрогнул, автомат дёрнулся в руках, ствол качнулся в мою сторону.

— Стоять! — голос прозвучал хрипло, но очень громко в ночной тишине. — Ты кто такой, мурло?! Н-назад от груза! На колени! Руки в-верх! Я считаю до трёх! Раз…

Для убедительности он дёрнул затвор.

Я сделал как он сказал: отошёл и поднял руки на уровень головы. Спорить и противиться тут было бесполезно. Ледяная волна адреналина окатила меня, время замедлилось до густоты мёда. В его глазах я рассмотрел не агрессию, а страх. Скорее всего, он тоже был загнан в угол, как и я. Но куда опаснее меня.

— Оружие, есть?! На землю!

— Н-нет, нету.

— Чего тут делаешь?!

— Я по приказу, — еле выдавил я, делая шаг в сторону, что бы оказаться чуть за зарядом.

— Какой ещё приказ?! Документы!— крик дрожал, его палец нервно дёргался у спускового крючка.

— Д-документы в машине, она за забором.

— Иди, прине..— его слова прервал громкий звук. Выстрел?! Нет.

С вышки сорвалась и полетела вниз одна из антенн. Она приземлилась на жестяную крышу, создавая оглушительный звук.

На секунду взгляд солдата отвлёкся в темноту справа-сзади от него, ствол пошёл в сторону.

Эта секунда.

Моя рука уже легла на рукоять револьвера. Я не думал. Древний инстинкт выживания снова делал всё за меня. Я просто выхватил его, и выстрелил. Не целясь. На такой дистанции прицеливаться не было смысла.

Гром разорвал тишину вновь, вспышка на миг осветила его лицо, искажённое чистым изумлением и вопросом. Он схватился за грудь и рухнул на колени, а потом на бок. Автомат с глухим стуком упал на асфальт. Рана на груди быстро почернела, кровь вырывалась толчками его угасающего сердца.

4 в барабане.

Я стоял, не дыша, прислушиваясь к эху и глухим хрипам поверженного паренька. Я сделал шаг вперёд. Ещё один. Колени стали ватными.

Он был молодым. Слишком молодым для всего этого. Вблизи это стало очевидно.

Солдат ещё был жив, дышал пузырями. Его глаза, ярко голубого цвета, смотрели на меня, теряя живой блеск с каждой секундой. В них не было ненависти. Только вопрос. Всего лишь один вопрос.

— За… что?…— прошептал он, и из уголка рта вытекла тёмная струйка.

Я открыл рот и ничего не вышло. У меня не было ответа ни для него, ни для себя.

— Прости… пожалуйста...— но мою фразу уже никто не мог услышать. Судьба в небосводе глаз оборвалась. Жизнь угасла, как искра в ночи.

Руки дрожали, сердце колотилось, как отбойный молоток. Моё сознание… да не было у меня в тот момент сознания! Оно было где-то далеко, за гранью реальности.

Я убил его потому, что он отвлёкся. Не потому что иначе было нельзя, а потому что я успел первым. От этой мысли в груди что-то треснуло. Тишина вернулась, но она уже была другой. Тяжёлой. Осуждающей. В моих руках ещё лежало орудие, они не дрожали, пока стреляли. Не сомневались и не спрашивали. Они сделали выбор раньше, чем я.

Где-то за спиной стоял чемодан. Моя миссия, моя работа. Надежда на будущее. Возможные миллионы жизней.

А у моих ног лежало настоящее.

И я впервые по-настоящему испугался не смерти, а себя.

Четыре патрона.

И, кажется, всего одна четвёртая от души.

Выбора не было. Не было.

Я повторил это про себя несколько раз, как пароль, как код доступа к собственной совести.

Если бы я не выстрелил — выстрелил бы он. Если бы выстрелил он — всё закончилось бы здесь.

Контейнер остался бы в ангаре. Генераторы продолжали бы жужжать. А север продолжал бы гореть.

Один человек против миллионов. Математика простая. Настолько простая, что в неё хочется верить.

Я сел прямо на асфальт и уставился в темнеющее небо. Там всё было по-прежнему равнодушно. Звёзды не гаснут от одного выстрела. Планета не вздрагивает от одного тела.

Один — это мало. Но для него это было всё. Я сжал виски ладонями.

Чёрт. Я же не бандит. Не убийца по призванию. Я не пришёл сюда грабить, не искал крови.

Я пришёл украсть оружие, чтобы выполнить возложенное на меня поручение. Звучит почти благородно. Почти.

Если я доберусь до цели и уничтожу её — жара спадёт. Города перестанут задыхаться. Люди вернутся. Дети снова выйдут на улицы. Разве это не стоит… этого?

Разве не ради этого и существуют жертвы? Войны всегда так оправдывали. История так оправдывала. Государства так оправдывают. Теперь я тоже?

Мысль ударила неприятно. Я ведь всегда ненавидел тех, кто говорит: “Это необходимая потеря”. Всегда думал, что за этими словами прячется трусость. А теперь повторяю их сам.

Необходимая потеря. Я посмотрел на свои ладони. На них не было крови.

Если я остановлюсь сейчас — его смерть действительно будет напрасной. Если я дойду до конца — возможно, она станет частью чего-то большего.

Возможно. Слишком много “возможно” для человека с пистолетом.

Я закрыл глаза. Мне нужен был враг. Монстр. Система. Безликая машина, против которой я иду.

Но каждый раз вместо неё оказывается чьё-то лицо. Я не герой. Я просто человек, который решил, что его цель важнее чужой жизни.

И самое страшное — я всё ещё считаю, что иначе нельзя. Я встал. Поднял чемодан. Он показался тяжелее прежнего.

И, кажется, теперь я должен дойти до конца. Не ради человечества. А чтобы доказать самому себе, что всё это было не зря. Иначе я просто убийца.

Ладно… надо двигаться дальше.

Нельзя задерживаться, на счету часы, если не минуты

Глава 30 "Продолжаем путь"

— Прости, — повторял я. Никому. Ему. Себе. Медленно выползающему на горизонте солнцу, которое равнодушно заливало бетон бледным светом.

Слово звучало глухо. Пусто. Оно ничего не меняло.

Я постоял ещё пару минут, глядя то на револьвер в руке, то на тело перед собой. Металл казался чужим, тяжёлым. Не оружие — инструмент, который только что принял решение за меня.

Потом я подошёл к автомату. Поднял его. Проверил магазин.

Пустой.

Он вышел ко мне с пустым автоматом. Может, патроны кончились. Может, он уже стрелял до этого. Может… не хотел убивать.

Эта мысль вошла тихо, но застряла.

Если он не хотел стрелять — то кто из нас был опаснее?

Я сглотнул. Поздно.

Тело так и осталось лежать у входа в ангар — тёмный, бесформенный комок на фоне ещё более тёмного асфальта. Я не смотрел. Смотреть — значит видеть. Видеть — значит помнить. А помнить всё то, что уже произошло, мне не хотелось. Впереди предстояло помнить ещё больше.

Я заставил себя действовать.

Контейнер.

Я подтащил его к машине, спотыкаясь о собственную тень, отбрасываемую последним светом луны. Металл был ледяным. Даже сквозь рукава куртки холод пробирался под кожу — не температурой, а смыслом.

Вес оказался чудовищным. Нелепым для таких размеров. Он волочился по рёбрам пола с глухим, зловещим скрежетом, словно сопротивлялся, словно не хотел покидать это место.

Когда кейс наконец дошёл до багажника, я прислонился к борту внедорожника — и меня накрыло.

Тело затряслось мелкой, частой дрожью. Не от страха. Страх был раньше. Сейчас — пустота.

Будто я выстрелом выплеснул из себя всё — адреналин, злость, цель — и внутри остался вакуум. Он свистел где-то под рёбрами, холодный и беззвучный.

Выбора не было.

Я повторил это снова.

Выбора. Не. Было.

Я же не знал, что у него пусто в рожке!

Если бы я не выстрелил — он бы мог выстрелить. Если бы он выстрелил — заряд остался бы здесь. Если заряд остался бы здесь — никто бы уже не смог выполнить мою работу.

Один человек.

Против миллионов.

Математика проста. Почти школьная.

Только почему она так плохо складывается в голове?

Я затащил ящик в багажник. Машина осела под тяжестью, пружины жалобно скрипнули. Закрепил его тросами и цепями — тщательно, почти педантично, будто аккуратность могла вернуть мне моральное равновесие.

Перед тем как сесть за руль, я оглянулся.

Вышка. Тела. Тёмный провал ангара.

Это место стало могилой. Могилой приказов, дисциплины и людей, которые продолжали исполнять их до конца. Он тоже исполнял приказ. Или просто цеплялся за смысл.

А я?

Я завёл двигатель. Рокот показался оглушительным. Фары прорезали тьму, упёршись в ржавый забор и дорогу, уходящую в лес.

Я развернулся и поехал прочь. Не оглядываясь.

В зеркале заднего вида осталась лишь груда теней.

Впереди была ночь. Лесная дорога. И цель — доехать до центра катастрофы и уничтожить его.

Если уничтожение вообще способно что-то спасти.

Ехать, по моим расчётам, предстояло бы не одни сутки. Значит — мне нужно больше припасов. Бензин. Укрытия. План.

Ночь была моим союзником.

И моей ширмой.

Я ехал, может, полчаса, может, час — время расплылось. Постепенно дрожь ушла, но вместо неё в груди улёгся тяжёлый, горячий камень.

Не раскаяние.

Не страх.

Цена.

Я свернул в первую же промоину, заглушил двигатель и выключил свет.

Тишина.

Не городская, со скрипами и гулом. А настоящая. Живая. Звенящая.

Треск сучка. Шорох в траве. Далёкое уханье полуживой совы.

И запах.

Гарь, да. Но и тление. И что-то кислое, будто сама земля начала преть под этим небом.

Мне нужно было увидеть.

Убедиться, ради чего я сделал это.

Я взял фонарик, вышел. Воздух был тёплым. Небо светлело. Я даже не знал, который час.

Открыл заднюю дверь.

Луч света упал на ящик.

Это был не «ядерный чемоданчик» из фильмов. Не гладкий дипломат с кодовым замком. Это был грубый, тяжёлый ящик. Индустриальный. Созданный не для символов, а для дела.

Литая сталь, толстая пузырящаяся краска серо-чёрного цвета. Ручки-скобы по бокам. Замки. Кнопки для ввода кода.

Я провёл пальцами по предупреждающим надписям. Краска шершаво царапнула кожу. На одном углу — бурое пятно.

Не ржавчина.

Я резко убрал руку.

И вот тогда понял.

Не головой — телом.

В этом ящике лежала не просто взрывчатка. Не просто устройство. В нём лежала Пустота. Та, что способна стереть города. Испарить улицы. Превратить людей в тень на стене.

Абсолют.

И она была со мной.

Я вёз её.

Я решил, что имею право решать, когда её выпустить.

От этой мысли стало холодно.

Если я дойду до конца — миллионы спасутся.

Если ошибусь — миллионы исчезнут.

А между этими двумя вариантами стою я. Человек, который уже сегодня выстрелил первым.

Я захлопнул дверь. Звук получился окончательным. Как щелчок затвора.

Вернувшись за руль, я долго сидел, глядя в темноту за лобовым стеклом. В кармане лежала карта. Пластиковая ключ-карта. Фотографию я так и не доставал.

Боялся, что если посмотрю — не смогу продолжить.

Я завёл мотор. Фары снова ударили в ночь, высветив стволы деревьев — чёрные, как рёбра гигантского скелета.

Машина тронулась.

И с каждым ударом подвески из кузова доносился глухой металлический стук.

Тук. Тук. Тук.

Как сердце.

Не моё.

И я вдруг подумал — если оно остановится, вместе с ним остановится и всё остальное.

И тогда смерть уже двух человек действительно окажется напрасной.

А если нет — я просто стал тем, кто решает, кому жить.

И это пугало сильнее всего.

Я ехал всю ночь.

Утро началось не с рассвета — с жары.

Асфальтовая дорога постепенно превратилась в грунтовку, а потом и вовсе в две колеи в высокой, побуревшей от зноя траве. Лес временами отступал, открывая чёрные, выжженные поля с покорёженными каркасами совхозов. Иногда в стороне мелькали сгоревшие деревни — остовы домов, как обугленные детские кубики. И тот самый запах. Сладковато-приторный, липкий запах горелой органики, въевшийся в землю так глубоко, что, казалось, уже никогда не исчезнет.

К рассвету я нашёл место для днёвки — полуразрушенный кирпичный гараж на отшибе какой-то заброшенной станции.

Загнал машину внутрь, прикрыл ворота обломком доски. Светало стремительно. Небо на востоке становилось кроваво-красным, словно его кто-то медленно заливал густой краской. Через щели в крыше пробивались первые лучи — не золотые, как раньше, а ядовито-белые, плотные, будто сироп.

Воздух в гараже за несколько минут стал горячим и спёртым, словно в духовке.

Я уснул почти сразу.

Спал урывками, в странном забытьи, где сны смешивались со звуками реальности. Где-то хлопала жестянка. Скрипели балки. Один раз мне показалось, что кто-то ходит вокруг машины, но когда я резко открыл глаза — в гараже была только пыль, лучи света и мёртвая тишина.

Иногда мне снились глаза.

Я не открывал их во сне до конца.

Я двинулся снова, как только последний красный луч солнца скользнул по полу гаража и погас.

Ночь теперь была моим царством.

Её относительная прохлада казалась благословением. Дышать становилось легче, мысли возвращались в порядок. Я ехал по карте, сверяясь с компасом при свете фонаря, зажатого в зубах. Дорога, конечно, была не ахти. Машину трясло, подвеска глухо стонала на каждой яме.

Но она ехала.

А значит — и я.

На вторую ночь пути фара выхватила из темноты дорожный указатель. Покосившийся, покрытый трещинами, но всё ещё читаемый:

"Лётный клуб. 5 км"

Стрелка указывала на едва заметный поворот в лес.

Интересная мысль мелькнула у меня в голове.

Я вспомнил, как когда-то, от нечего делать, прочитал пару инструкций по управлению легкомоторными самолётами. Если верить написанному там, то управлять одним таким — не намного сложнее, чем машиной.

Я усмехнулся.

— Совсем дурак, что ли… — пробормотал я вслух.

На самолёте летать собрался.

Даже если он там и стоит — поднимусь ли? А если поднимусь… то как сяду? Скорее всего, разобьюсь, не успев даже подняться.

Но вдруг там есть что-то полезное?

Я свернул.

Дорога оказалась старой грунтовкой, поросшей по краям молодым иван-чаем, будто ею не пользовались уже много лет. Лес стоял стеной по обе стороны. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев — длинные, чёрные, как колонны.

И вдруг — просвет.

Забор. Облупившаяся табличка. Открытые ворота.

Я медленно въехал внутрь.

Это оказалось совсем не тем, что я представлял.

Не военный аэродром с ангарами и бетонной полосой. Просто большая укатанная поляна. На краю стояли несколько покосившихся ангаров-сараев из профлиста.

А посреди поляны, под открытым небом, стоял самолёт.

Маленький. Белый, с синими полосами. Почти игрушечный.

Высокий хвост, два мотора на крыльях.

Окна кабины отражали звёзды — чёрные и слепые.

Крылья и фюзеляж были покрыты пыльцой, пылью, птичьим помётом. Он выглядел не столько брошенным, сколько забытым. Как будто хозяин просто поставил его здесь перед тем, как мир закончился, и больше не вернулся.

Я заглушил двигатель и вышел из машины.

Тишина аэродрома была другой.

Глубже.

Воздух пах сухой травой, пылью и слабым, едким запахом авиационного топлива.

Я подошёл к самолёту и обошёл его кругом. Шасси утопали в траве. На одном из колёс — дырка размером с монету. В стекле кабины — паутина трещин.

Я потянул ручку двери.

Она не поддалась.

Я направил фонарь внутрь. Пилотские кресла, штурвал, панель приборов, покрытая толстым слоем пыли. Ключа в замке зажигания не было.

Конечно.

Только тогда я заметил ещё одно здание — невысокое, из светлого кирпича. Стояло чуть в стороне.

Наверное, администрация. Или диспетчерская. Не знаю, как это правильно называется.

Дверь была открыта и медленно покачивалась от ветра.

Я пошёл внутрь.

Внутри царила настоящая разруха.

Стулья, столы, шкафы и даже пыльный диван лежали вверх дном. Бумаги валялись по всему полу, вперемешку с мусором и грязью. Создавалось ощущение, будто здесь что-то отчаянно искали.

И неизвестно — нашли ли.

В дальнем углу была ещё одна дверь. Закрытая, на вид — крепкая.

Я попробовал опустить ручку. Не двигалась.

Попробовал поддеть монтировкой. Пнул замок.

Ничего.

И окон в это помещение тоже не было.

Я направился к ближайшему ангару.

Ворота не были заперты — просто тяжёлый ролик заржавел на рельсе. Мне пришлось вложить в толчок весь вес тела. Металл заскрипел, взвыл, но медленно поддался.

Запах ударил в нос.

Масло. Пыль. Старая краска.

И что-то ещё.

Сладковато-гнилостное.

Я замер на пороге, рука сама легла на рукоять револьвера. Но в глубине царила только тишина и густой, неподвижный воздух.

Фонарь выхватил из мрака призраков прежней жизни.

Пустые стеллажи. Канистры, покрытые плесенью. Скелет мотоцикла, с которого сняли всё, что можно было снять.

И в углу — тело.

Вернее, то, что от него осталось.

Сгнившая кожа и кости в робе механика. На полу рядом с рукой валялась пустая бутылка.

Я обошёл его стороной, стараясь даже не дышать.

Но кое-что полезное всё-таки нашёл.

У дальней стены стоял зарядный агрегат. А на нём — два автомобильных аккумулятора. Покрытые белым налётом, но целые.

Рядом, на самодельном стеллаже из досок, стояли ряды канистр.

Я щёлкнул крышку ближайшей.

Резкий запах ударил в голову. Не обычный бензин — более острый, с химической горечью.

Авиационное топливо.

Для меня — бесполезно.

Что ж.

Пора ехать дальше.

Я огляделся в последний раз и вернулся к машине.

Сел за руль.

Повернул ключ.

Стартер крутил.

Но двигатель не цеплял.

— Только этого не хватало… — пробормотал я.

Из-под капота тонкой струйкой пополз серый дымок.

Я уставился на него несколько секунд.

— Твою мать…

Глава 31 "Отчаянный отрыв"

— Твою мать…

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Дымок всё ещё тянулся из-под капота — тонкий, сизый, почти незаметный в темноте, но в свете приборной панели его было видно отчётливо. Я смотрел на него, и в голове было пусто. Ни мата, ни отчаяния, ни даже удивления. Просто пустота. Будто кто-то взял и выключил во мне всё, что могло чувствовать.

Ну вот и всё.

Мысль пришла откуда-то из вне, чужая и холодная. Я даже не сразу понял, что это моя собственная.

Я вышел из машины. Ноги слушались плохо, словно были налиты свинцом. Открыл капот. В свете фонаря внутренности внедорожника выглядели как кишки больного зверя — маслянистые, чёрные, в каких-то подтёках и нагаре. Я почти ничего не понимал в двигателях. Для меня это был просто набор металлических деталей, которые должны были крутиться и ехать. А теперь не крутились.

Я стоял и смотрел. Минуту. Две. Пять.

Где-то в лесу ухнула птица, или не птица, я уже не различал этих звуков.

Я стоял у открытого капота, глядя, как тонкая струйка серого дыма лениво поднимается вверх и растворяется в ночном воздухе. Фонарик в руке дрожал от усталости. Двигатель молчал, стартер крутил бодро, но дальше — ничего. Ни вспышки, ни толчка, ни даже кашля.

— Ну и отлично, — сказал я вслух, просто чтобы услышать человеческий голос. — Просто отлично.

Я выключил фонарь, чтобы не жечь батарейку зря, и сел прямо на землю рядом с машиной. Спина упёрлась в колесо. Ночь была тёплой, почти душной, но уже не жгучей — +28, наверное. Звёзды над головой казались слишком близкими и слишком равнодушными.

Знаешь, я ведь не просил этого всего. Никто не просил. Но почему-то именно мне досталась эта роль — тащить в багажнике ядерный заряд через мёртвую страну, чтобы, может быть, взорвать какой-то реактор на краю света. Я даже не уверен, что он вообще существует. Может, учёный бредил перед смертью. Может, это была просто последняя попытка оправдаться. А я поверил. Взял карту, ключ, фото и поехал. Как дурак.

Недели две назад я был обычным человеком. У меня был холодильник с пивом, желанный выходные, работа, на которую я ходил без особого энтузиазма, но и без ненависти. У меня были планы — мелкие, глупые, но свои. Купить новую куртку осенью, съездить на выходные к морю. А теперь? Теперь у меня ядерный заряд в багажнике, револьвер в кармане и машина, которая отказалась ехать в самый неподходящий момент.

И знаешь что самое смешное? Я не злюсь. Не на судьбу, не на научника, не на этот чёртов мир. Я просто… устал. Устал от жары. От запаха смерти. От того, что каждое утро просыпаюсь и думаю: „Сегодня я могу умереть“. Устал быть тем, кто выживает. Потому что выживать — это не жить. Это просто откладывать неизбежное.

Я мог бы остаться в метро. Вытащить тело, отмыть кровь, лежать там, пить воду по глотку в день, есть консервы и ждать, пока всё кончится. Многие так и сделали. Просто легли и не встали. А я встал. Почему? Потому что увидел фото? Потому что услышал „ты последний шанс“? Или потому что внутри меня ещё живёт какая-то дурацкая, упрямая надежда, что если я дотяну до комплекса и нажму кнопку — что-то изменится? Хоть чуть-чуть. Хоть для кого-то.

Но вот сейчас машина сломалась. И я сижу здесь, в ночи, рядом с самолётом, который выглядит так, будто его забыли ещё в прошлом веке. И думаю: а вдруг это знак? Вдруг Вселенная говорит мне: „Хватит. Остановись. Ложись и жди”.

Может, пора послушаться?

Я достал фото из кармана. В свете луны улыбка девушки казалась почти живой. Я провёл пальцем по лицу на снимке.

— Прости, — сказал я тихо. — Я старался. Но, кажется, я не тот человек, которого ты ждёшь.

Я посидел ещё минут десять, просто глядя в темноту. Потом встал. Открыл капот снова. Осветил фонарём двигатель.

Проблема была серьёзной и явной даже для меня, человека, который даже машины не имел.

И что теперь?

Вопрос повис в воздухе, как тот самый дымок из-под капота. Тонкий, беспомощный, обречённый.

Я вернулся в кабину, сел, положил руки на руль. Кожаный чехол был тёплым и липким от пота. Запах в кабине — бензин, пыль, я сам — въелся во всё, включая лёгкие. Казалось, я уже никогда не отмоюсь от этого запаха.

И что теперь?!

Вопрос повторился, на этот раз громче. Я посмотрел на приборную панель. Стрелки замерли на нуле. В багажнике, пристёгнутый ремнями, лежал кейс. Сорок кило металла и смерти.

Тащить его на себе?

Я представил эту картину. Километры разбитых дорог, лес, поля, болота. Сорок килограммов за спиной, четыре патрона в револьвере и никакой цели, кроме смутного “на север, по карте”. Смешно. До слёз смешно.

Я засмеялся. Коротко, хрипло, сам не ожидая от себя этого звука. Он прозвучал как карканье вороны в пустом лесу. И оборвался так же внезапно, как начался.

Почему я это делаю?

Вот он: главный вопрос. Тот, который я гнал от себя все эти дни, затыкая его суетой, движением, страхом. А теперь суета кончилась. Двигатель сдох. Остались только я, ночь и мёртвый аэродром.

Почему?

Я не спаситель мира и даже не солдат. Я — офисный работник, который умел считать и заполнять. Моим главным навыком было сидеть на стуле и не отсвечивать. А теперь я тащу ядерную бомбу чёрт знает куда, чтобы чёрт знает что с ней сделать.

Зачем?

Ответа не было. Только тишина, густая и липкая, как патока.

Я вспомнил тех, кого встретил в метро. Толпы людей, которые ещё надеялись. Которые верили, что где-то есть убежище, спасение, выход. Они умерли. Все. Или не все — я не знал. Но те, кто выжил, вряд ли сильно отличались от меня. Просто брели в темноте, потому что остановиться значило умереть.

Может, я тоже просто бреду?

Мысль была горькой, но в ней чувствовалась какая-то освобождающая простота. Не надо искать высоких смыслов. Не надо оправдывать себя миссией или долгом. Я просто не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь — придётся признать, что всё это было зря. Что смерть того солдата, что эти километры, что эта боль — просто бессмысленный набор страданий.

А я не хочу, чтобы это было зря.

Я хочу, чтобы у всего этого был смысл. Пусть придуманный. Пусть иллюзорный. Но был.

Я поднял голову и посмотрел в лобовое стекло. Там, за разбитой полосой аэродрома, стоял самолёт. Белый, с синими полосами, похожий на забытую игрушку.

Самолёт.

Я снова засмеялся. На этот раз тише, но дольше.

Конечно, раз машина сломалась — значит, надо лететь. Логика человека, у которого больше нет вариантов.

Я вышел из машины, подошёл к кузову, открыл багажник. Кейс лежал на месте, тускло поблёскивая металлом в свете звёзд. Я потрогал его холодную поверхность. Тяжелые килограммы. Тащить это на себе до самолёта — уже испытание. Но если я смогу его поднять… если я смогу его туда дотащить… если самолёт вообще окажется рабочим…

Слишком много “если”.

Я убрал руку.

Но других вариантов не было.

А этот вариант — чистое безумие, отчаявшеговся человека

Я начал таскать канистры. По две за раз, волоча по бетону, который скрипел под ногами от песка и окаменевшей грязи. Каждая канистра – по двадцать литров. Каждый литр – как шаг в пропасть. Я не думал о взлете. Я думал о процессе. Найти шланг. Найти воронку. Притащить аккумуляторы. Это были простые, ясные задачи. Они не требовали веры, только упрямства.

Вторая дверь, справа, оказалась не заперта. Я втиснулся внутрь. Тесная кабина обняла меня запахом стареющей кожи, пластика и пыли. Я сел на левое кресло, откинул голову. Штурвал упирался в колени. Приборная панель была загадочным городом из стекла, стрелок и непонятных надписей. Я провел пальцем по пыли на главном выключателе. “OFF”.

Ладно, – сказал я снова, на этот раз уже точно самому себе.

Работа заняла час. Я нашел ручной насос и шланги в соседнем ангаре, среди ржавого инструмента. Герметиком кое-как залатал дыру в колесе. Подкатывал канистры, вставлял шланг в горловину бака, качал. Монотонный скрип насоса стал единственным звуком во вселенной. Жидкость булькала, переливаясь в недра самолета. Уходящие звезды над головой сместились, пока я возился. Я подключал аккумуляторы, сверяясь с едва видимой в темноте схемой из руководства по эксплуатации, что нашел в бардачке. Руки пахли бензином и окислами металла. Под ногтями въелась черная грязь.

Когда все было готово, я просто сидел в кресле, глядя перед собой. Теоретически, я знал последовательность. Батареи – ON. Топливные насосы – ON. Зажигание – START. В теории, двигатели должны были зарычать.

Я не заводил их. Не сейчас. Рассвет был уже близко, полоска серого света на востоке стала отчетливой, как ножевой порез. Лететь днем – смерть. Самолет превратился бы в духовку, а я – в тушку внутри нее.

Я вернулся к машине, заглянул в кузов. Заряд лежал там, молчаливый и тяжелый. Я потрогал холодный металл, будто проверяя, на месте ли он. Затем я принес из ангара тросс, обмотал кейс, сделал импровизированные салазки из куска фанеры и брезента. Не для того, чтобы грузить сейчас. Чтобы быть готовым. Чтобы когда придет время – а оно придет с следующей ночью – я мог бы сделать это быстро.

Я забрался в кабину , придвинул кресло поудобнее. Спать не хотелось. Я смотрел на стрелки приборов, на рычаги управления, и в голове прокручивал слова, услышанные когда-то из фильма: “Скорость отрыва – восемьдесят узлов. Не тяни штурвал резко. Следи за искусственным горизонтом. Педали – это руль направления, не путай”.

Не знаю, насколько этот фильмы был правдив и честен, но большого выбора у меня нет.

Слова висели в воздухе, пустые и беспомощные, как высушенные насекомые. За стеклом небо светлело. Враг просыпался. А я сидел в коконе из алюминия и страха, держась за штурвал, который вел в никуда.

Рассвет настиг меня в кресле пилота. Не постепенная, ласковая заря, а резкая, ядовитая вспышка за лесом. Оранжевый свет хлестнул по лобовому стеклу, залив кабину густым, сиропообразным сиянием. Я зажмурился, но сквозь веки все равно видел этот багровый отсвет. Воздух за окном начал колебаться от жары еще до того, как само солнце показалось из-за горизонта.

Я выбрался из кабины, и жара обрушилась на плечи, как тяжелый, мокрый плащ. Не просто тепло – плотное, удушающее пекло, выжимающее пот из пор за секунды. Я почти бегом добрался до гаража. Внутри было не лучше, лишь не было этого слепящего света. Я затворил за собой дверь, сел на голый бетон, прислонившись спиной к стене. Даже здесь, в полумраке, воздух быстро стал спертым и горячим, как в парилке.

Я не спал. Я просто существовал в полудреме, слушая, как тикает мое сердце и как снаружи, на раскаленной земле, трещат какие-то насекомые, оглушенные зноем. Иногда доносился далекий гул – где-то рухнуло дерево, не выдержавшее иссушения. Иногда – тот самый кислый, болотный запах, теперь с примесью сероводорода. Земля дышала смертью.

Я вытащил из рюкзака пачку сухарей, зачерствевших, как камень, и банку тушенки. Вскрыл. Запах жира и мяса ударил в нос, вызывая одновременно тошноту и волчий голод. Я ел с ножа, медленно, чувствуя, как каждый кусок ложится в пустой желудок тяжелым грузом. Запивал тепловатой, пахнущей пластиком водой из фляги. Это был ритуал. Поддержание машины тела. Больше ничего.

Потом я пару раз залез в банку мёда. Вкусно.

Затем я достал карту. Она была мягкой, края обтрепались. Линия моего маршрута, начертанная карандашом, упиралась в точку "Аэродром". Дальше – пустота. Только условные знаки лесов, редких деревень и, на самом севере, за сеткой координат, маленький, аккуратный квадратик, подписанный как "2-05. ДВБ". Без дорог, ведущих к нему. Просто точка в белом пространстве.

И ключ-карта. Пластиковая, холодная даже сейчас. На ней не было надписей, только магнитная полоса и логотип какой-то забытой корпорации. Я вертел ее в пальцах, чувствуя острые грани. Пропуск в мир, который, возможно, уже мертв. Или в ловушку.

Я положил карты обратно, прилег на бетон, уставившись в паутину на потолке. Мысли были тяжелыми и вязкими, как смола. Зачем? Самый главный вопрос. Не в смысле "зачем спасать мир" — это было слишком грандиозно, слишком нереально. А в смысле — зачем тащить этот чертов ящик через весь ад? Зачем пытаться взлететь на машине, которой я не умею управлять, к месту, которое, скорее всего, станет моей могилой?

Ответа не было. Только упрямство. Глухое, животное упрямство. Бросить заряд – значило признать, что все, что я сделал до этого – смерть солдата, смерть мародёра, ночные переходы, кража машины, весь этот ужас – было бессмысленным. А я не мог этого допустить. Не мог позволить миру оказаться настолько абсурдным. Я должен был донести. Даже если никому не нужно. Даже если некому будет сказать "спасибо". Это был последний, жалкий акт порядка, который я мог противопоставить хаосу.

Я хотел порядка???

Солнце прошло по небу невидимой, палящей дугой. В гараже стало невыносимо душно. Я снял куртку, потом футболку. Пот сел ручьями. Я сидел в одних штанах, обмахиваясь картой, и ждал. Ждал, когда красный свет в щелях потускнеет, сменится синевой сумерек.

Когда тени окончательно сгустились, я вылез наружу. Воздух все еще был горячим, но уже не обжигающим. Ночь давала передышку, но не прощение.

Я подошел к самолёту. Она стояла там, где она и была до этого, белый призрак на фоне темнеющего леса. Теперь она выглядела иначе. Не игрушкой, а инструментом. Опасным, непредсказуемым, но единственным.

Я потратил еще час на проверку. Снова обошел вокруг, пнул колеса — спущенное держало, заглянул в баки. Потом вернулся к внедорожнику и начал самое сложное.

Чемодан не хотел покидать кузов. Я тащил его по самодельным саням, кряхтя и спотыкаясь о каждую кочку. Сорок , а то и больше, килограммов мертвого металла. Наконец, я впихнул его в узкий дверной проем, на заднее сиденье. Он занял все место, упираясь в потолок. Я пристегнул его ремнями, насколько это было возможно, обмотал тросом за скобы. Получилось уродливо, ненадежно, но он был внутри.

Я сел на пилотское кресло, положил руки на штурвал. Ладони были мокрыми. Я вытер их о штаны.

Так, – прошептал я в тишину кабины. – Батареи…

Я нашел тумблер. Щелчок был громким в тишине. На приборной панели замигали несколько тусклых огоньков. Сердце ёкнуло. Что-то живое. Не до конца мертвое.

Я сделал глубокий вдох. Запах бензина, пыли и собственного страха.

Топливный насос…

Еще один щелчок. Где-то в глубинах самолета зажужжал моторчик. Звук был слабым, но уверенным.

Я посмотрел на рычаг управления двигателями. На маленькую, ничем не примечательную кнопку стартера.

Левая рука легла на рычаг. Правая – на зажигание.

Поехали, – сказал я пустой кабине и повернул ключ.

Мир взревел.

Это был не просто звук двигателя. Это был рёв, который разорвал ночную тишину аэродрома, как ткань. Он затопил кабину, вдавил меня в кресло не физически, а самой своей дикой, механической яростью. Левая турбина, та, что ближе к мне, завыла первой – высоко, пронзительно, с визгом стартера, который перешел в густой, рокочущий гул. Правая подхватила через секунду, её звук был чуть глуше, с лёгкой, тревожной дребезжащей нотой.

Я отпрянул от штурвала, инстинктивно прижавшись к спинке. Приборная панель ожила. Стрелки дрогнули и поползли вверх: обороты, температура, давление. Зеленые и желтые огоньки замигали, словно глаза проснувшегося зверя. Самолёт содрогался всем телом, вибрация передавалась через сиденье в позвоночник, заставляла дребезжать зубы.

Это был не триумф. Это был ужас. Чистый, животный ужас. Я сидел в пасти металлического монстра, которого сам же и разбудил.

Руки вспотели моментально. Я вытер их о брюки, снова ухватился за штурвал. Он вибрировал, как живой. Передо мной, за пыльным стеклом, ночь колыхалась от горячего воздуха, вырывающегося из-под крыльев. Трава пригибалась.

Так, – сказал я себе, и мой голос был неслышен в грохоте. – Так. Рычаг газа… плавно.

Я тронул рычаги управления двигателями. Рёв усилился. Самолёт рванулся вперёд, сначала неуверенно, подпрыгивая на кочках, а потом всё быстрее. Я не управлял им. Я был пассажиром на дикой скачке. Поляна, освещённая жёлтыми огнями на крыльях, неслась навстречу, превращаясь в размытую полосу.

Искусственный горизонт передо мной показывал ровную линию. Это было единственное, что ещё напоминало о порядке. Я сжал штурвал, пытаясь удержать машину на воображаемой прямой. Колёса отчаянно стучали по неровностям. Сзади, на своём месте, ящик «Прометей» глухо ударился о перегородку.

Скорость. Я перевёл взгляд на индикатор. Стрелка ползла. Шестьдесят километров в час. Семьдесят. Земля за окном превратилась в тёмную реку.

Отрыв. В мануалах писали – почувствуешь. Самолёт захочет лететь. И он захотел. Внезапно удары снизу стали реже, мягче. Шум колёс стих, сменившись чистым воем воздуха и рокотом моторов. И земля… земля ушла из-под меня.

Меня бросило в кресло. Не сильно. Просто вес тела стал другим. Я смотрел вниз, в черноту, где ещё секунду назад была трава, а теперь зияла бездна. Огни шасси мелькнули в темноте и скрылись из вида. Мы были в воздухе.

Первое ощущение – не эйфория. А головокружение. Абсолютная дезориентация. Ночь вокруг была одинаково чёрной снизу и сверху. Только звёзды, но они не помогали. Искусственный горизонт показывал, что я задираю нос. Я машинально потянул штурвал на себя, потом испугался, что слишком сильно, и отдал от себя. Самолёт дернулся, как плохо объезженная лошадь.

Спокойно. Просто держи… держи горизонт.

Я уставился на ту самую маленькую коричневую линию на приборе, как будто от неё зависела жизнь. Она дрожала, уползала вверх, я её ловил. Дышал ртом, коротко, часто. Руки на штурвле коченели от напряжения.

Потом я рискнул посмотреть в боковое окно. Внизу, далеко внизу, проплывали тёмные пятна лесов, чёрные ленты дорог, мёртвые квадраты полей. Одинокий огонёк – возможно, горящее дерево – полз, как светлячок. Мир сжался до карты, которую я не мог разглядеть.

Я взял курс на север, серево-запад, сверяясь с компасом. Магнитная стрелка показывала уверенно. Я не знал, куда точно лечу. Я знал лишь направление. Этого должно было хватить. Должно было.

Шум в кабине был постоянным, всёзаполняющим. Он вытеснял мысли, оставляя только базовые инстинкты: следи за горизонтом, следи за оборотами, не дай упасть. Я летел. Это было чудо. И это было самое страшное, что случалось со мной за все эти недели.

Я украл самолёт. И теперь он нёс меня и мою смертоносную ношу в самое сердце тьмы.

Глава 32 "Словно птица в небесах"

Время в воздухе потеряло привычный ход. Оно измерялось не минутами, а постоянным, выматывающим напряжением мышц спины и шеи, сухим привкусом страха во рту и монотонным гулом, который стал фоном моего существования. Я не летел - я висел в черной пустоте, привязанный к дрожащему штурвалу, а внизу медленно проплывала гигантская, беззвучная панорама смерти.

Через некоторое время мои глаза привыкли в темноте снаружи и внутри. Я стал выхватывать очертания того, что было на пути моего полёта. Сначала были леса. Казалось, что они тянулись бесконечно, но они не были сплошными, просто много деревьев. И эти деревья прорезали огромные черные шрамы пожарищ. Громадные территории леса были выжжены с лица Земли. Вместо них теперь была темнота, чернее ночи. Иногда среди деревьев вспыхивало оранжевое зарево: рассредоточенные очаги огня, широкие, тлеющие пятна, как расскалённые угли в пепле. Оттуда, наверное, и доносился тот едкий запах гари, что пробивался даже сквозь запах бензина и напряжения в кабине.

Потом леса стали редеть, сменяясь белёсыми пятнами сгоревших лугов и странными, темными, почти чёрными озерами. Вода в них почти не отражала сияние звёзд — она поглощала свет, будто была нефтью. Или даже жидкой ночью.

Я сверялся с компасом, делая мелкие и робкие поправки курса. Спина затекла и, от чего-то, на веки навалилась адская тяжесть. Глаза слипались, а голова то и дело хотело опуститься на грудь, оставив бессознательное тело лететь к земле уже в металлическом гробу. Остаток моего сознания пытался избавится от наваждения.

Я всё также летел в темноте, и веки тяжелели всё сильнее с каждой секундой, словно к ним привязали пудовые гири. Я встряхивал голову и это помогало на минуту, две, три. Потом всё повторялось. Уж не знаю, справлюсь ли с этим.

А ещё я не умел сажать самолёт. Взлететь-то легче — потянул на скорости и полетел, покуда горючки хватит. Что-то я об этом не подумал. Теперь, когда уже поздно что-то выдумать, я стал прикусывать губу думая: а как я сяду? Похоже, что адреналин ударил в голову очистив её от груза сна, но занеся в неё беспокойные мысли. Как же там было? Вроде скинуть скорость и плавно отталкивать от себя штурвал. Или нет?

Что же делать?

Что делать, что делать? Самолёту парашют приделать!

Уж придётся как ни будь садится, не летать же, пока топливо не кончится?

Раз получилось взлететь — получится приземлится. Приземлится, слово растяжимое…

Хотя, любой, кто взлетал, рано или поздно оказывался на земле, а там уж как повезёт.

Странно. Раньше эти мысли меня бы напугали, а сейчас? Разве я не боюсь упасть?

Боюсь, конечно. Наверное, усталость сказывается. Бодрость, как пришла резко, также резко и ушла.

— Не спи, — шептал я вслух. — Даже не смей.

Гул двигателей убаюкивал. Ровный, монотонный, как инопланетная колыбельная.

Я закрыл глаза. Всего на секунду.

И провалился.

Офис.

Серый свет от мониторов. Жужжание кондиционера. Запах кофе и дешевого пластика. Я сижу за своим столом, смотрю в таблицу. Цифры плывут перед глазами ровными рядами, как солдаты на параде неизвестно кому. Соседний стол — пуст. Точнее, не пуст. Там сидит он. К.

— Ну чё, как оно? — спрашивает он, не отрываясь от своего экрана.

— Нормально.

Пауза. Минута, две.

— Слышь, там в курилке слух пошёл, что нам опять финансирование сократили. Мол, теперь на оборудование вдвое меньше выдаётся.

— Ага, слышал.

— Ну и хрен с ним, да? Главное, чтоб зарплату давали.

Я оторвал усталый взгляд от пустой таблицы, посмотрел на него, поправил рукава и протёр глаза.

— Да ты же всё равно весь день пасьянс раскладываешь: тебе то что терять? Или я неправ?

— Да не, ты чё. Работаю я!, — ответил он, быстро закрывая окно игры резким движением.

Он больше ничего не говорит. Я тоже. Мы сидим так часами, каждый в своей клетке из бумаги и картона. Иногда мне кажется, что если я исчезну, он заметит это только через неделю. Когда мусорка перестанет наполняться пустыми стаканчиками из-под кофе.

Кухня. Ночь.

На столе стояли три бутылки пива и вялая шаурма из местного ларька. Напротив — двое. Я даже не вспомню их имён. Так, какие-то знакомые знакомых друзей. Мы собирались под предлогом “чисто посидеть” или “давно не виделись”, хотя, каждый из нас знал, что он делает это чисто… Даже не знаю из-за чего. Может, традиция такая? Толком знакомы даже не были, пару раз были на совместных мероприятиях и всё.

Разговор течёт вяло, как клей со старого бутылька. Работа. Погода. Новости. Кто-то шутит, все смеются из вежливости. И я смеюсь из вежливости, но улыбка не доходит и до середины, а глаза вообще — оставались холодными.

— А у тебя как?— спрашивают меня.

— Да держусь, вроде.

Он делает жадный глоток, вытирает рот рукавом и смотрит на меня с интересом.

— Слу-у-шай, а ты вообще с кем-то встречаешься? Жена? Любовница, может?

— Не-а, вообще никого нету. Даже не приметил никого.

— Ну ты даёшь! Тебе скоро тридцатник, а ты всё один.

Я пожал плечами, типа: чего поделать?

— Видать не судьба... А мне и одному хорошо.

Они переглядываются, и разговор утекает в другое русло. Через час мы прощаемся. “Давай, на созвоне.” Мы не созванивались. Никогда.

Сколько-же лет утекло с тех пор? Пять? Семь? А может и вовсе десять.

Подъезд. Утро понедельника.

Лифт пахнет сыростью и чужим духом, чужой жизнью. Я стою, прислонившись к стенке, и смотрю на мелькающие огоньки этажей. Рядом — женщина с коляской. Ребёнок что-то говорит, на своём, тянет руки. Она улыбается ему. Поправляет одеяльце.

Я отвожу взгляд.

На выходе из лифта она роняет соску. Я поднимаю, протягиваю.

— Спасибо, — говорит она и улыбается. Обычная вежливая улыбка.

Я киваю и иду к выходу.

Почему-то этот эпизод вспоминается чаще других.

Толчок.

Самолёт тряхнуло, и я вынырнул из воспоминаний, как из ледяной воды.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки на штурвале дрожали. Я судорожно вдохнул, оглядывая приборы. Всё было в норме. Просто воздушная яма. Или порыв ветра. Или просто самолёт решил напомнить, что я здесь не один.

— Чёрт... — выдохнул я.

Сон отступил. Но ненадолго. Я чувствовал, как усталость снова подкрадывается, мягкая, вкрадчивая, как зверь к добыче.

Чтобы не уснуть, я начал перебирать воспоминания. Цепляться за них, как за спасательный круг.

Смешные. Тёплые. Человеческие.

Их было мало.

Очень мало.

Я вспомнил, как однажды, ещё в школе, мы с классом поехали в лес. Жгли костёр, пели песни под гитару. Кто-то упал в речку, все смеялись. Мне тоже было весело. Кажется.

Я вспомнил, как первый раз сел за руль. Страх, восторг, чувство свободы. Отец сидел рядом и говорил: “Сцепление — не бросай…”

Отца уже нет.

Я вспомнил запах маминых пирожков. С яблоком и корицей. По выходным. Она пекла их, даже когда я говорил, что не хочу. “Всё равно съешь, — говорила она. — Всё равно захочешь, рано или поздно..

И их захотелось. Сейчас я отдал бы всё за один такой пирожок.

Но мамы, скорее всего, тоже уже нет.

Я открыл глаза и посмотрел на приборы.

Стрелки плясали. Время “шло”. Самолёт летел.

А я сидел в этой железной коробке, высоко над мёртвой землёй, и понимал, что все мои воспоминания можно уместить в несколько коротких эпизодов. Вся жизнь — в несколько минут перемотки.

И только сейчас, в этом полёте, глядя в глаза смерти, я чувствовал, что действительно живу.

Не потому что вокруг ад. А потому что наконец-то есть зачем просыпаться по утрам.

Есть куда нести этот чёртов ящик.

Я заставил себя улыбнуться. Криво, одними уголками губ — мышцы лица уже почти не слушались, как будто кожа за ночь окаменела. — Ну что, — сказал я пустой кабине, и голос прозвучал хрипло, чуждо, — летим дальше?

Самолёт не ответил. Но гул двигателей стал чуть ровнее, чуть увереннее. Или мне показалось. Я сам не знал, где кончается реальность и начинается галлюцинация. Может, это просто мозг пытался меня утешить — последний акт милосердия перед тем, как всё окончательно сломается.

Я посмотрел в ночь за стеклом. До рассвета оставалось часа три, может, два с половиной. Надо было дотянуть. Надо было не уснуть. Надо было… вспоминать дальше. Но вспоминать было больше нечего. Всё, что имело значение, уже случилось. Остались только обрывки: запах кофе в офисе, смех друзей, который я уже не мог воспроизвести в памяти, голос матери на последнем звонке — “Не забывай кушать нормально, сынок”. Всё это теперь казалось чужим, как чужая жизнь, прочитанная в книге.

Я перестал различать, где заканчивается бодрствование и начинается забытье. Глаза открыты — я смотрю на приборы: зелёные цифры высоты, оборотов, температуры масла. Глаза закрыты — я всё ещё вижу эти тусклые цифры, плывущие перед внутренним взором, как призраки. Гул двигателей стал не звуком, а частью тишины. Частью тела. Кровью, текущей по жилам. Сердцебиением. Дыханием. Я уже не летел — я был самолётом. Или самолёт был мной. Разницы не осталось.

Иногда я проваливался в чёрную яму сна на секунду, на две, на минуту — и выныривал с бешено колотящимся сердцем, не помня, кто я и где нахожусь. Потом память возвращалась толчками, как удары: самолёт, заряд на заднем кресле, бункер на севере, фото девушки, которая улыбается, как будто мир ещё жив. И снова — ровный гул, стрелка компаса, тьма впереди.

Где-то на грани реальности возникла линия огней. Они не горели, не мигали. Просто были. Отчётливо видимые в темноте.

Я не сразу понял, что это. Просто очередное видение уставшего мозга. Но видение не исчезало. Оно тянулось бесконечной чередой, уходя за горизонт в обе стороны — ровная, идеальная линия, словно кто-то провёл её по линейке. Машины. Много машин. Огромные, квадратные, с поднятыми в небо антеннами и решётчатыми конструкциями. Они стояли вдоль одной прямой, одна за другой, шестьдесят, семьдесят метров между ними. Бесконечный караван, застывший в ночи. Станции РЭБ. Я видел такие когда-то в новостях — глушилки, способные оставить без связи целые регионы.

Но что они глушили здесь, в этой мёртвой пустоте? Сигналы бедствия? Сообщения о том, что мир кончился? Или просто всё, что могло бы дойти дабше и сказать: “Мы ещё живы”?

Я смотрел на эту мёртвую процессию, и где-то в глубине сознания ворочалась тяжёлая, тоскливая мысль: “Они не пускали правду наружу. Они хотели, чтобы никто не узнал. Чтобы конец пришёл тихо, без свидетелей. А я — один из последних свидетелей. И я лечу прямо над их барьером”. Но сил думать не было. Я просто проводил их взглядом, и они остались позади — очередной призрак мёртвого мира, проплывший внизу.

Рассвет я проспал. Не заметил, как чёрное небо за стеклом начало сереть. Не заметил, как первые лучи тронули горизонт. Не заметил, как в кабине стало теплее. Потом жарче. Потом невыносимо душно.

Я очнулся от толчка. Резкого, грубого, будто кто-то ударил самолёт снизу огромной кувалдой. Глаза распахнулись — и мир ворвался в них рывком: слепящий свет за стеклом, вой двигателей, визг приборов, захлёбывающихся в красных зонах. Температура масла зашкаливала. Давление падало. Правый двигатель закашлял, выплюнул клуб чёрного дыма и захлебнулся. Левый ещё работал, но с перебоями, с хрипом, с визгом, от которого закладывало уши.

Самолёт валился вправо. Я рванул штурвал на себя, пытаясь выровнять. Бесполезно. Слишком мало высоты. Слишком поздно. Почва, которую я лишь отчасти видел всю ночь, вдруг оказалась прямо перед глазами. Лес. Чёрный, плотный, бескрайний. Он нёсся на меня со скоростью, от которой перехватывало дыхание.

— Нет-нет-нет… — шептал я, дёргая штурвал в последней, отчаянной попытке.— Я не хочу… Вершины деревьев ударили по фюзеляжу с оглушительным треском. Мир раскололся на тысячи осколков: ветки, листья, металл, боль. Самолёт рвало, крутило, швыряло. Что-то острое впилось в бок. Что-то горячее обожгло лицо. Стекло разлетелось мелкой крошкой, в кабину ворвался запах хвои, кислятины, дыма и собственной крови.

Потом — удар. Последний. Тишина.

Глава 33 "И камнем вниз..."

Пробуждение было не возвращением, а рождением в агонию.

Сначала — звук, в голове. Высокий, тонкий, бесконечный звон в ушах, словно кто-то ударил по камертону и вставил его прямо в мозг. Он заполнял всё, был единственной реальностью. Потом к нему добавился ритм — тяжёлый стук моего сердца. Оно билось где-то в горле, отдаваясь болью в висках.

Потом пришла боль. Она была волной, холодной и липкой. Голова кружилась и болела сильнее всего. Она раскалывалась. Боль была конкретной, тянущей, будто череп был треснут и обломки впивались в серое вещество. Правая сторона лица горела, словно её ошпарили. Я попытался открыть глаза: открылся только левый. Правый был залит чем-то тёплым и липким.

Кровь.

Я лежал не на земле. Я был зажат внутри останков самолёта. Кабины не было. Вернее сказать, она была, но смята, как бумажный стаканчик. Штурвал упирался мне в грудь, прижимая к сиденью. Стекло исчезло, вместо него торчали зубчатые края осколков и щётка хвои. Воздух пах не лесом. Он пах химией: едкий запах горящей изоляции, разлитого авиационного топлива, запах чего-то прелого и гнилостного.

Я попробовал пошевелиться. Резкая, белая вспышка боли в рёбрах заставила меня захрипеть. Сломал, точно сломал. Дышать было больно, каждый вдох — словно колючая проволока скребла по мясу.

Звон в ушах начал отступать, уступая место другим звукам. Треск. Тихий, угрожающий треск где-то рядом. Треск огня и шипение. Что-то горячее касалось воды. И ещё… бульканье. Мерзкое, пузырящееся бульканье подо мной. Я медленно, с чудовищным усилием, повернул голову.

Всё было завалено на бок. Пол кабины стал стеной. Вся левая сторона кабины зияла дырой, и через неё была видна… вода. Чёрная, маслянистая, покрытая радужной плёнкой вода. Мы упали в болото. Самолёт медленно, но верно погружался в неё носом. Из разорванных крыльев сочился бензин, расплываясь радужными разводами.

И тогда я вспомнил.

Паника ударила, как ток, заглушив на секунду боль. Я рванулся, оттолкнувшись от штурвала. Рёбра скрипнули, мир поплыл, но я вывернулся, упав на бок в тесном пространстве.

Заряд. Где заряд?

Я отчаянно оглядел смятую кабину. Полупрозрачный дым от тлеющей проводки стлался под потолком. И там, в дальнем углу, под сплющенной перегородкой, я увидел его.

Ядерный чемодан. Он был сброшен с сиденья, будто я и не пристёгивал его, но не улетел. Его зажало между искорёженной рамой и стенкой. Металл был в вмятинах, краска ободрана до блестящего основания, но сам корпус казался целым. Защёлки держали.

Сумасшедшее, нелепое облегчение пронзило меня острее боли. Он цел. Моя цель. Моё проклятие. Он выжил.

Треск огня усилился. Где-то за моей спиной, снаружи, заполыхал оранжевый свет. Сухие ветки вспыхнули.

Мне нужно было выбираться. Сейчас. Я отполз от кейса, к дыре в борту. Края металла были острыми, как бритва. Я просунул голову наружу. Воздух был прохладнее, но густым от болотного смрада — сероводорода, гниения и той самой химической сладости. Болото обнимало самолёт. До твёрдой земли — метров пять, не меньше. И то это была не земля, а кочка, поросшая чахлой травой.

Я перевернулся на живот, чувствуя, как осколки стекла и пластика впиваются в руки, и стал вытягиваться из дыры. Каждый сантиметр давался пыткой. Я упал в воду. Она оказалась неглубокой, по пояс, но ледяной и густой, как кисель. Дно было мягким, вязким, нога сразу утонула в трясине и стала медленно затягиваться.

Твою мать…

Я в панике забился, нащупал ногой что-то твёрдое — возможно, корягу или ещё что — оттолкнулся и поплыл до кочки. Как сказать, “поплыл”. Слово “пополз” тут будет правильнее. Вполз на неё, отплёвываясь чёрной, вонючей жижей. Остановился, лёжа на спине, глотая воздух, который жёг лёгкие. Рассвело. Небо над болотом было грязно-серым.

А потом я услышал громкий, влажный хлюп и скрежет. Я приподнялся.

Труп самолёта окончательно прощался с миром. Нос, забитый грязью, с гулом уходил под воду, заваливая остаток корпуса набок, ломая ветки. Пламя лизало правый двигатель. Как бы не рвануло тут. И прямо перед тем, как корпус почти скрылся в чёрной пучине, я увидел, как через ту самую дыру в борту выскользнул и тяжело плюхнулся в воду мой металлический спутник.

Чемодан лежал на мелководье, наполовину погруженный в трясину, в двух метрах от тонущего остова самолёта. Он выглядел нелепо и торжествующе. Выжил. Снова.

Я закрыл единственный рабочий глаз. Боль, холод, вонь и этот звон, всё ещё звенящий где-то глубоко в черепе. И я начал смеяться. Тихим, надтреснутым, истеричным смехом, который тут же превратился в приступ кашля.

Я был в аду. Разбитый, окровавленный, на краю трясины. Но миссия не была провалена. Она просто снова, как и всегда, усложнилась.

Смех захлебнулся кашлем, и в горле остался вкус крови и болотной жижи. Звон в ушах начал спадать, уступая место более четким звукам: шипению гаснущего в воде огня, бульканью трясины и собственному хриплому дыханию. Боль была везде. Правая сторона лица горела, ребро ныло с каждым вдохом, а левая рука от локтя до пальцев была покрыта ссадинами и порезами от битого стекла.

Но главное — холод. Вода, пропитавшая одежду, была ледяной. Я дрожал, мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь.

Вот уж не думал, что во время нереальной жары — замёрзну!

Встать. Нужно встать.

Я уперся локтями в скользкий мох кочки и поднялся на четвереньки. Мир закачался, в единственном работающем глазу поплыли черные пятна. Я замер, опустив голову, пока головокружение не отступило. Потом перекатился на спину, сел.

Передо мной была картина полного поражения. От самолёта торчал из воды лишь обгорелый хвост, давая последние пузыри. Вокруг — бескрайнее болото, покрытое мерзкой водой, кочками и чахлыми, кривыми сосенками. Воздух был густым от смрада. И в двух шагах, на краю воды, лежал он. Чемодан. Вода омывала его металлические бока, делая их черными и маслянистыми.

Бросить его. Оставить и уйти.

Мысль была такой ясной, такой соблазнительной. Просто развернуться и попытаться выжить одному. К черту все страдания и текущие и будущие. Просто спасти себя: ведь все так и поступили, а я чем хуже? Или… лучше?

Но выжить для чего? Что-бы каждый день рвать глотки тем немногим, кому тоже повезло, ради ещё одного, такого же дня? Ради всей боли что я испытаю? И сколько я так протяну? Неделю? Месяц? Год? Судя по происходящему — у планеты нет и полутора месяцев, не то что года. Всё произошло… за пару недель, вроде. И если судить по ситуации — такое не у нас одних. Если бы только мы страдали от этого — разве не приехала хоть какая-нибудь помощь? А если нас бросили? Бросили вариться в этом котле из жары и смерти, наблюдая за нашими потугами выжить, прожить лишний день, сверху вниз.

Слишком много вопросов, на которые и хочешь знать ответ, но в тоже время - не хочешь.

Я посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но я заставил их сжаться в кулаки.

Нет. Не брошу. Не потому, что я надеюсь. Не потому, что я хочу стать спасителем мира. А потому что если брошу, то всё — станет просто бессмысленным страданием дурака. А я не хотел быть дураком. Я хотел быть тем, кто дошёл. Даже если идти некуда.

Сначала нужно было достать его. Я снял куртку — мокрую, тяжёлую. Потом снял штаны, оставшись в мокром белье, тяжелых ботинках и футболке. Холод ударил с новой силой, заставляя кожу покрываться мурашками. Я пополз к краю кочки, стараясь распределить вес, чтобы не провалиться. Трясина под ногами была коварной, живой. Аккуратно забрался в чёрную воду и пополз к чемодану. Уж не знаю как, но я его обязательно достану. Минуты через три я уже стоял возле него, пытаясь подталкивать его к земле на том берегу. Нет, так не пойдёт. Только я попытаюсь его поднять — и меня засосёт и его вместе со мной, а с этим — шанс, на шанс, на выздоровление климата.

Я вытащил револьвер с картой из карманов. Револьвер кинул на берег, а карту зажал в зубах. Снятую ранее одежду я перевязал между собой и за ручку ящика. Поплыл к берегу, держа в руках импровизированную веревку.

Тянуть было невыносимо тяжело. Каждый сантиметр давался ценой дикой боли в рёбрах и спине. Я тянул, упираясь ногами в “землю”, чувствуя, как она плывёт подо мной. Чемодан сопротивлялся, засасываемый трясиной. Наконец, с громким хлюпом, он оторвался и пополз по воде, медленно погружаясь. Ещё несколько отчаянных рывков — и я втащил его. Он оказался рядом, холодный и мокрый, как мёртвый ядерный сом.

Теперь я сам, раздетый и окровавленный, и мой сорокакилограммовый металлический “спутник-попутчик” лежали на островке посреди болота.

Следующий шаг был очевиден и безумен. Нужно было двигаться. Но как нести его? Я снова взялся за куртку-верёвку. Потом я перевернул кейс на бок, чтобы уменьшить сопротивление, и в очередной раз опустился в леденящую воду, поплыл до более менее крупной кочки, всё также держась за куртку.

Так я и двигался. От кочки к кочке. Каждый переход — это ледяная ванна, борьба с трясиной, страх провалиться насовсем. Каждый раз, втаскивая кейс на новый клочок суши, я падал рядом, давясь воздухом и сдерживая рвотные спазмы. Руки онемели от холода и напряжения. Голова горела, тело ломило.

Временами я терял направление. Болото казалось бесконечным. Солнце, поднявшееся выше, не грело — оно слепило мой единственный глаз и нагревало воздух до парной, удушливой духоты, контрастирующей с ледяной водой.

Я не думал о севере. Не думал о цели. Я думал о следующей кочке. Только о ней. Потом о следующей. Это был мой мир. Болото, боль, холод и железная тяжесть на верёвке.

И так, метр за метром, час за часом, я полз, падал, тонул и снова полз. Пока, наконец, передо мной не показался не просто скопление кочек, а твёрдая, песчаная отмель, а за ней — начинался лес. Настоящий, сухой лес.

Последний рывок был самым трудным. Я выкатился на песок, волоча за собой кейс, и лёг на спину, глядя в серое, высокое небо. Я дрожал всем телом, как в лихорадке. Не было сил даже подняться. Но я был на твёрдой земле.

Я лежал и слушал, как бьётся моё сердце — глухо, медленно, как барабан под толщей воды. Я был жив. И заряд был со мной.

Я сделал это, я выбрался. Но теперь предстоял ещё много долгих часов пути.

Хоть куда-то.

Глава 34 "Под кронами леса"

Твердая земля под спиной была величайшей роскошью, которую я только мог представить. Я лежал на песке, и время текло сквозь меня, как вода сквозь решето.

Не знаю, сколько прошло — минута, час, вечность. Небо над головой было ярким, плоским, безжалостным. Где-то там, за этим пологом, висело солнце — то самое, что постепенно выжигало мир. Сейчас оно только слепило единственный глаз, не грело, а просто присутствовало, как надзиратель.

Дрожь не проходила. Тело трясло мелкой, противной дрожью, которую не мог остановить ни отдых, ни усилие воли. Зубы выбивали дробь, хотя воздух уже наливался дневной жарой. Контраст был чудовищным: сверху парило, снизу леденило, и между этими двумя полюсами билось моё сердце.

Сначала нужно было оценить ущерб. Я сел, превозмогая боль в ребрах. Снял мокрую футболку, выжал из нее вонючую воду. Осмотр при свете мёртвого дня был безрадостным. Правая сторона лица, от виска до подбородка, была покрыта ссадиной, с запекшейся кровью и прилипшим мхом. Правый глаз заплыл и не открывался. Ребро — да, определенно сломано или треснуло, каждый вдох отзывался тупой болью. Но кость не торчала, значит, можно двигаться. Руки и ноги были в царапинах, синяках, но целы.

Надо было вставать.

Подняться было нереально. Я перекатился на бок, к кейсу, и обнял его скользкий, мокрый бок, как единственную опору в рушащемся мире. Контакт с металлом заземлил меня, вернул к реальности. Жив. Оба живы. Его металлические края уже начали нагреваться под солнцем, и от него шёл слабый пар. Я смотрел на него и не мог понять — ненавижу я его или уже сроднился.

Пальцы сами потянулись, коснулись вмятины на крышке. Лишь бы механизм уцелел. А если и уцелел — пусть не взорвётся раньше времени. Будет… смешно, если так получится…

— Живы будем — не помрём, — прохрипел я вслух. Голос прозвучал чуждо, надтреснуто, как у старика.

Я сел.

Мир качнулся, поплыл, но удержался на краю. Я подождал, пока головокружение отпустит, и огляделся.

Болото осталось за спиной. Чёрная вода, кочки, чахлые сосенки — всё это было там, в двух шагах, но уже казалось другим миром. Впереди начинался лес. Настоящий, сухой, сосновый. Он стоял стеной, тёмный и равнодушный, и где-то там, за ним, должна была быть дорога, которая выведет меня куда нужно.

Я попытался встать.

Первый рывок — и я тут же осел обратно, так было больно.

Больно было не только в боку или в голове — болело всё тело, без исключений. А затем я почувствовал её.

Рану на боку.

Она была небольшой — может, с ладонь длиной да сантиметр-другой в ширину. Рваная, с неровными краями, оставленная осколком металла или стекла. Я не знал, когда получил её. В момент удара? Когда выдирался из кабины? Когда тащил чемодан по трясине? Адреналин ушёл — и она заявила о себе. Жгучая, саднящая боль, от которой перехватывало дыхание.

Я осторожно потрогал края. Пальцы нащупали рваную плоть, и я отдёрнул руку, зашипев от боли.

— Твою мать...

Это было плохо. В такой жаре, в такой грязи — рана загниёт за сутки. Максимум трое. Антибиотиков нет. Бинтов нет. Даже воды, чтобы промыть, — нет.

Рюкзак.

Я огляделся, хотя уже знал ответ. Рюкзака не было. Остался там, в самолёте, вместе с последними припасами, аптечкой и водой. У меня остались только револьвер, чёрная ключ-карта, и этот чёртов чемодан.

И лес впереди.

Выбора не было.

Я поднялся.

Медленно, цепляясь за воздух, за собственные кости, за тонкую нить упрямства, которая всё ещё держала меня в вертикальном положении. Мир качался, плыл, но я стоял. Ноги дрожали, но стояли.

Заряд.

Я подошёл к нему, наклонился, ухватился за штанину. Тяжесть привычно впилась в ладони, потянула назад. Я выпрямился, перехватил поудобнее и сделал первый шаг.

К лесу.

Лес принял меня равнодушно.

Сосны стояли высокие, прямые, с рыжими иголками, в которых запутались лучи солнца. Под ногами — мягкая подушка из хвои, мха и сухих веток. Тишина. Настоящая, лесная тишина, в которой каждый шаг звучал как выстрел.

Уже в лесу я понял — так далеко не уйдёшь. Остановился, присел на край чемодана и уставился в землю. Голова гудела, в глазах двоилось. Что сделать? Волокушу. Что-то вроде саней. Чтобы тащить проще было, а не по земле тянуть.

Ну, а выбора-то больше и нет.

Я побрёл по лесу, спотыкаясь о корни и камни — проклятый глаз всё ещё не давал нормально оценивать расстояние. Нашёл две длинные, крепкие ветки. Сухие, но толстые. Приволок их к чемодану.

Связал концы шнурками крест-накрест. Конструкция вышла хлипкой — ветки норовили разъехаться в стороны. Пришлось добавить поперечную палку, примотать её остатками шнурков. Получилось уродливо, но держалось.

Куртку натянул между ветками — получилось подобие ложа. Поставил сверху чемодан. Он продавил ткань почти до земли, но не касался грунта. Ненадолго, конечно. Куртка скоро протрётся. Но, опять же, выбора нет.

Штаны привязал штанинами к переднему краю волокуши. Теперь можно тянуть.

Дёрнул. Волокуша скрипнула, но поехала. Медленно, цепляясь за корни, но поехала.

— Ну, хоть так, — выдохнул я и шагнул вперёд.

Сначала я обрадовался. Волокуша шла легче, почти в половину. Я даже прибавил шаг.

Но через полчаса — началось. Корни, камни, ямы — она цеплялась за всё, норовила перевернуться, застрять между деревьями. Я останавливался каждые пять минут, дёргал, поправлял, матерясь сквозь зубы.

Куртка уже начала протираться в том месте, где лежал чемодан. Ещё пару километров — и порвётся. Тогда придётся всё переделывать заново.

Легче? Да, легче. Но не настолько, чтобы назвать это спасением. Просто теперь я устаю по-другому.

Я шёл и считал шаги. Сто. Двести. Потом сбивался и начинал заново. Считать было легче, чем думать. Легче, чем чувствовать боль, которая теперь жила во мне постоянно, ровным гулом, как те самые двигатели, что сдохли на рассвете.

Бок саднил. С каждым шагом рана напоминала о себе — то жжением, то острой вспышкой, когда я неудачно поворачивался. Я старался не думать о ней. Не думать о том, что внутри, под грязной футболкой, уже, наверное, ползёт зараза.

Глаз не открывался, и по лицу то и дело прокатывались небольшие капли. То ли пот, то ли кровь, я не проверял, а просто аккуратно смахивал их. Всё равно перемотать нечем.

Рёбра болели. Каждый вдох — как удар тупым ножом. Я дышал мелко, поверхностно, стараясь не шевелить грудную клетку.

Первая волокуша развалилась через час. Куртка протёрлась, узлы ослабли, ветки разъехались. Я выматерился, сел на землю и уставился на чемодан.

Надо делать нормально.

Я нашёл три длинные, толстые ветки — почти брёвнышка. Сухие, но крепкие. Положил их параллельно, на расстоянии чуть шире чемодана. Связал всё шнурками, потом добавил лоскуты ткани, оторванные от куртки. Получились почти настоящие сани. Кривые, грубые, но жёсткие. Что-же я сразу не додумался?

Поставил сверху чемодан. Он лёг на ветки, не касаясь земли. Я надавил — держит.

К переднему краю привязал штаны — одну штанину слева, другую справа. Дёрнул. Сани поехали. Медленно, с треском сухих веток под ними, но поехали. Не проваливались, не цеплялись — просто скользили по сухому мху и хвое.

Я выдохнул.

— Ну, хоть теперь.

И пошёл.

Лес не кончался.

Он тянулся бесконечно, однообразный, как сон больного. Сосны, сосны, сосны. Иногда — берёзы, белые, как скелеты. Иногда — валежник, который приходилось обходить, петляя, теряя время и силы.

Я проваливался в забытьё на ходу.

Глаза закрывались сами, ноги продолжали идти, а сознание уплывало куда-то в тёплую, вязкую темноту. Потом я спотыкался, падал на колени, и боль возвращала меня обратно.

Вставал. Шёл дальше.

В какой-то момент я перестал чувствовать рану. Это было плохо — я понял, что это не к добру. Но где-то внутри уже не осталось сил, чтобы бояться. Боязнь требует энергии, а энергия кончилась на том берегу болота.

Я просто нёс свою ношу. Шаг за шагом. Вдох за вдохом.

Что же умирает первым?

Вечер наступил незаметно.

Тени стали длиннее, воздух — чуть прохладнее, хотя прохлада эта была обманчивой, как обещание смерти. Я остановился у огромного валуна, поросшего мхом, и отпустил штанины на землю.

Ноги подкосились. Я сел, прислонившись спиной к камню, и закрыл единственный глаз.

Тишина.

В лесу было тихо. Ни птиц, ни зверей, ни даже ветра. Только где-то далеко, за горизонтом, снова гудело — то ли пожар, то ли земля, то ли моя собственная кровь в ушах.

Я достал револьвер. Четыре патрона. Четыре. Поможет, в случае чего. Даже в случае смертельного заражения… Нет, я не собираюсь сдаваться. Нельзя.

Убрал обратно.

Достал карту. Повертел в руках. . В сумерках было плохо видно, но я и не надеялся разглядеть детали. Ничего примечательного. А вот где моя карта с целью-точкой я не знал. Вообще представления не имею

Я убрал ключ и закрыл глаз. Спать было нельзя. В лесу спать нельзя. Но тело уже не спрашивало разрешения.

Я провалился в темноту.

Разбудил меня холод. И голод.

Утро. Рассвет. Белый свет сочился сквозь сосны, и воздух был сырым, почти как на болоте. Я сжимался, стуча зубами, и не сразу понял, что дрожу не от холода.

Жар.

Во мне был жар. Сухой, колючий, высасывающий силы. Я потрогал лоб — горячий. Потрогал бок — и отдёрнул руку. Рана вздулась, кожа вокруг стала твёрдой и горячей.

— Зараза... — прохрипел я. — Твою мать, зараза...

Началось. То, чего я боялся. Заражение. В таких условиях, без лекарств — смертный приговор.

Я засмеялся. Коротко, хрипло, почти беззвучно.

— Ну конечно. Потому что мало было...

Чемодан лежал рядом, покрытый пылью. Я посмотрел на него, и вдруг захотелось пнуть его, зашвырнуть в лес, бросить к чёртовой матери. Ведь из-за него всё. Из-за этой железяки я здесь, с заразной раной, с одним глазом, с температурой, которая сожжёт меня за пару дней.

Я поднялся.

Пнул чемодан.

Он даже не шелохнулся. Только глухо стукнул металлом.

— Вот же... — выдохнул я. — Ну что, попёрлись?

Чемодан молчал.

Я схватился по новой и пошёл дальше.

Второй день был хуже первого.

Жар нарастал. Мир плыл, двоился, терял очертания. Я шёл, спотыкаясь на ровном месте, падал, вставал, снова шёл. Чемодан стал невесомым — или я перестал чувствовать вес. Всё слилось в одну сплошную, тягучую боль, в центре которой билось моё сердце и звучал голос: “Иди. Просто иди”.

Я не знал, куда иду. Я просто шёл вперёд, потому что назад было нельзя. Потому что если я остановлюсь — лягу и не встану. Потому что этот чёртов ящик нужно было дотащить. До конца.

Иногда я разговаривал с ним.

— Слышь, ты... — хрипел я. — Тяжёлый, падла. Не мог полегче быть?

Чемодан молчал.

— Ладно, молчи. Я тоже молчать умею.

Тишина.

Ноги уже отваливались, а лес и не думал заканчиваться. Тайга, одним словом. Пусть и не такая большая, как дальше на севере. Не знаю уже. Дойду, не дойду? Еды нет, воды нет, воспаление и жар. Походу — нет. Тут мой путь и кончится. Хотя-бы есть средство от мучительной смерти… радикальное.

Дороги не было. Я шел по ощущениям, продираясь сквозь подлесок, перелезая через буреломы. Чемодан цеплялся за каждую ветку, каждый пень, превращая каждый метр в борьбу. Но теперь это была привычная борьба. Моя стихия. Моя задача. А как без неё.

Я то и дело сбивался с намеченного пути, один раз даже сделал огромный круг. С той минуты теперь ставлю метки, ударяя камнем по сухой коре.

К полудню я набрел на следы. Не животные, их давно не видно — человеческие. Старая, разбитая лесовозная дорога, поросшая травой, но еще различимая. Она вела примерно на север. Это был подарок судьбы.

Я пошел по дороге, и шаги стали чуть легче. Мысль о том, что кто-то еще мог пройти здесь, заставляла меня быть настороже, но дорога была пустынной. Только ветер шелестел в вершинах сосен, да где-то далеко справа, за горизонтом, стоял низкий, непрерывный гул. Скорее всего — горела тайга.

Я шел. Просто шел. Разбитый, слепой на один глаз, с горящим ребром и ядерным чемоданом за спиной. Шел в одной футболке, ботинках да трусах. Каждый шаг был подтверждением простой истины: я еще не сдался.

А пока я не сдался, миссия, какой бы безумной она ни была, продолжалась.

Глава 35 "Спасение или..."

Я не заметил, когда начались поля.

Просто вдруг лес кончился, и я вышел на открытое пространство. Выжженная трава, чахлые кусты, и где-то вдалеке — тёмные пятна домов.

Деревня.

Я остановился, вглядываясь одним глазом. Жилая? Мёртвая? Дым был?

Дыма не было. Но что-то другое — тонкая струйка, поднимающаяся над крайней избой. Пар? Или...

Ноги подкосились. Я опустился на колени, всё ещё держась за ткань.

— Ну... — выдохнул я. — Почти.

До деревни оставалось метров триста. Триста метров. Меньше чем полкилометра. Смешное расстояние.

Я встал и пошёл.

Я не помню, как дошёл.

Память вырезала этот кусок, оставив только обрывки: забор, калитка, чья-то тень на крыльце. Чьи-то руки, подхватившие меня, когда я упал.

И голос. Старческий, глухой, но удивительно спокойный.

— Ну, здравствуй, что ли. Давно тут никого не было.

Я попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хрип.

— Молчи уж, — сказал голос. — Вижу, что не с добром пришёл, но и не со злом. Тащи давай свою железяку в дом. Помогу.

Я поднял голову и увидел его.

Старик. Седая борода, стёганая безрукавка, сухие, но крепкие ручонки. Он смотрел на меня без страха, без жалости, просто — как смотрят на усталого путника.

— Заходи, — сказал он. — Чайку вскипячу.

Я перешагнул порог.

Чемодан остался снаружи, в сенях, под охраной темноты и тишины.

Я был внутри. В тепле. У людей.

Впервые за много дней.

В избе пахло хлебом, сушёными травами и ещё чем-то забытым — тем, что называется «дом». Старик усадил меня на лавку, развёл огонь в печи и, не задавая вопросов, достал чистую рубаху, штаны из грубой ткани, старый йод и бинты.

Я сидел и смотрел на огонь. И молчал.

Потому что сказать было нечего.

Старик, копошась у печки, сказал.

— Будь как дома, путник. Я чем смогу, тем помогу

— Спасибо.

Старик кивнул.

— Успеешь ещё наблагодариться. Вижу, что голоден ты, как волк. Давай, перекусим, что-ль...

Я сидел за столом, и мир всё ещё плыл перед глазами.

Изба была тёплой, прокуренной, пахла деревом и травами. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Я смотрел на эти тени и никак не мог поймать фокус — они расползались, двоились, превращались в чёрные щупальца, тянущиеся ко мне из углов.

Дед возился у печи.

Я видел его спину, сгорбленную, но сильную, уже без безрукавки. Он что-то делал там, звякал посудой, шуршал тряпками. Потом обернулся, и в руках у него была миска.

— Ешь, — сказал он просто и поставил передо мной.

Мясо.

Кусок тёмного, варёного мяса, от которого шёл пар и тяжёлый, наваристый запах. Рядом — ломоть хлеба, плотного, ржаного, с тёмной корочкой. Пару варёных картофелин да солонка соли.

Я сглотнул. Желудок свело судорогой — от голода, от запаха, от неожиданности. Я не видел свежего мяса... сколько? Недели? Месяц?

— Откуда? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, сипло.

— Коза была, — ответил дед, садясь напротив. — Старая, молоко давно не давала. И кормить её всё равно бесполезно, а самому жрать-то надо! Вот и... — Он развёл руками. — Не пропадать же добру.

Я кивнул и отломил кусок хлеба.

Хлеб был суховат, но настоящий, живой. Я жевал медленно, боясь, что это сон, что сейчас проснусь на той кочке в болоте. Мясо оказалось жёстким, но сытным. Я рвал его зубами и глотал, почти не жуя, и дед смотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Давно не ел, видать.

— Давно, — согласился я, не переставая жевать.

Дед поднялся, подошёл к печи, поставил чайник.

Я оглядел избу.

Всё было просто, грубо, по-деревенски. Стол, лавки, печь, в углу — икона с тёмным ликом, почти неразличимым в полутьме. На стене — полка с горшками и кружками. Рядом — топор, воткнутый в пенёк. Колун, с широким, тяжёлым обухом. На лезвии — тёмные пятна. Ржавчина?

Я сглотнул. Мясо вдруг встало поперёк горла.

Коза. Конечно, коза.

Я перевёл взгляд на деда. Он стоял ко мне спиной, заваривал чай, и лопатки под рубахой двигались спокойно, размеренно. Никакого напряжения. Никакой спешки.

— А вы... один тут? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Один, — ответил дед, не оборачиваясь. — Были люди, да разбежались. Кто в город подался, кто на север. А я старый, мне и тут хорошо.

— И... трупов нет? — спросил я прямо.

Дед обернулся. В руках у него были две кружки, пар поднимался к потолку.

— Похоронил, — сказал он просто. — Всех, кого нашёл. Тут недалеко, за огородами. Крестов, правда, не ставил — не из чего, да и старый я уже. Так, холмики торчат.

Я вспомнил. Когда я шёл к деревне, краем глаза заметил что-то за крайними избами. Ровные ряды бугорков. Не обратил внимания — сил не было.

— А собаки, — продолжал дед, ставя кружки на стол. — Тут псов много было. Деревенских. Они тоже... того. Кого пришлось самому, кого так нашёл. Там, за огородами, и они лежат.

Он сел напротив и пододвинул ко мне кружку.

— Чай. Иван-чай, сам сушил. Пей давай. Сил придаст.

Я взял кружку. Руки дрожали — от слабости, от жара, от всего сразу.

— Спокойный вы очень, — сказал я, глядя в чай. — Для такого мира.

Дед усмехнулся в бороду.

— А чего мне, бегать что-ль? Я тут всю жизнь. Лес знаю, травы знаю, зверьё знаю, правда нет его уже. Мир изменился, а лес — он лес и есть. Помогать надо друг другу, а не бегать. Бегут те, кому помочь некому. Жарко, да, тут спора нет. Но я знаю как выкручиваться. Правда, не знаю, долго ли продержусь? Еды с каждым днём все меньше и меньше.

Он отхлебнул из своей кружки.

— Ты пей, пей. Вижу, что при смерти почти. Жар у тебя, наверное, рана гниёт. Я тебя травами отпою, глядишь, и выкарабкаешься.

Я пил.

Чай был терпкий, кисловато-сладким, травяной, тёплый. Он разливался внутри, согревал, успокаивал. Глаза слипались сами собой. Я боролся, цеплялся за сознание, но оно утекало сквозь пальцы, как вода.

Чай. С ним что-то не так.

Мысль пришла откуда-то из глубины, холодная и ясная.

Я поднял глаза на деда. Он сидел напротив, спокойный, с кружкой в руках, и смотрел на меня. Просто смотрел. Ждал.

Топор. Бурые пятна. Мясо. Никого вокруг. Спокойствие. Чай.

Пазл сложился.

— Ты... — выдохнул я.

Губы не слушались. Язык стал ватным, неповоротливым.

— Тсс, — сказал дед тихо. — Всё хорошо. Спи.

Я рванулся встать — и не смог. Ноги не держали и я шлёпнулся на пол. Мир качался, поплыл, развалился на куски. Последнее, что я увидел — лицо деда, склонившееся надо мной. Оно было спокойным. Почти ласковым.

Людоед. Точно людоед. Сейчас он меня...

Тьма.

Глава 36 "Несладкий сон"

Сон навалился сразу, тяжелый и плотный, как земляная насыпь. Я не засыпал — я ввалился в царство сна. Чёртов дед...

И очнулся я не в избе. Я стоял на пепелище. Под ногами — хрустящий, серый пепел и обгоревшие, остекленевшие осколки того, что когда-то было асфальтом. Воздух был неподвижным, густым и пах гарью — не лесной, а городской, с примесью пластика и плоти. И было тихо. Так тихо, что звенело в ушах.

А потом я увидел его.

Он стоял в двадцати шагах, спиной ко мне, смотря на почерневший остов высотки. Он был моего роста, моего сложения. Но на нем была моя старая, офисная рубашка, только обугленная, и брюки, спекшиеся в лохмотья на ногах. Кожа на его руках и шее, виднеющаяся из-под ткани, была покрыта страшными, блестящими, как лакированная бумага, рубцами — следами ожогов, выше чем третьей степени. Волос не было, лишь чёрная, потрескавшаяся корка на черепе.

Он медленно повернулся.

Лицо… его нет. Как и в те разы. Губы, вернее, то, что от них осталось, были неимоверно растянуты в неподвижной, жуткой гримасе, похожей на оскалившуюся улыбку.

Животный, первобытный ужас сковал меня. Я хотел закричать, но голос застрял в горле комом пепла. Хотел бежать — ноги вросли в шлак.

— Привет… себе, — произнес Он. Голос был моим, но пропущенным через мясорубку и сигаретный пепел. Хриплым, шипящим, лишенным каких-либо интонаций. — Устроился неплохо. У дедушки. Чайку попил.

— Кто… что ты? — выдохнул я, сам не зная зачем.

— Я — то, что могло бы быть. То, что осталось в городе. Там, где ты сгорел бы, если бы не побежал, как крыса, в метро. — Он сделал шаг ко мне. Его ноги не оставляли следов в пепле. — Я — твой пепел. Твоя расплата, которая идёт за тобой по пятам.

— Я не сбегал! — крикнул я, и в голосе прозвучала ярость, рождённая страхом. — Я выживал! Все так делали!

— Все, — согласился сгоревший Я, и его неподвижный оскал стала шире. — И все сгорели. А ты — нет. И теперь тащишь свою игрушку. Смешно. Ты думаешь, это придаёт тебе вес? Значимость? Ты — посыльный с гранатой. Курьер апокалипсиса.

— Я не… я пытаюсь что-то сделать! — мои слова звучали жалко даже в моих ушах.

— Что? — Он встал прямо передо мной. От него исходил слабый, сладковатый запах горелого мяса. — Устроить ещё один фейерверк? Оглянись вокруг. Доволен видом? — Он махнул обугленной рукой вокруг. — Это везде теперь. Только в лесу это прикрыто деревьями. А здесь — честно.

Я отступил, споткнувшись.

— Ты просто кошмар. Галлюцинация от усталости.

— Возможно, — пожал Я плечами, и кожа на них потрескалась с сухим, как упавшая штукатурка, звуком. — Но я задаю правильные вопросы. Помнишь?

Он приблизил своё страшное лицо.

— Что умирает первым? Тело, разум или надежда?

— Надежда! — выпалил я, вспоминая тот давний, мучивший меня сон. — Конечно, надежда! Когда её не остаётся, всё остальное рушится!

— О-па, — прошипел сгоревший с театральным разочарованием. — И снова мимо. Как же ты туп, выживший. Как предсказуем.

Он повернулся и пошёл прочь, к руинам.

— Подсказка: ты сейчас видишь мир моими глазами. Точнее, тем, что от них осталось. Что ты видишь?

Я посмотрел вокруг. Пепел. Руины. Мёртвое небо.

— Ничего. Смерть.

— Ближе, — Его голос донёсся уже издалека. — Ты видишь тень. Отсутствие. Дыру. То, что было, и чего больше нет. Первым умирает не надежда. Первым умирает будущее. Сама его возможность. Потом рушится разум, не находящий точки опоры. И только потом, медленно и скучно, дохнет тело. Ты тащишь своё полуживое тело к мёртвому будущему. Забавная затея.

Я бросился за ним, по пеплу, злой и униженный.

— А что мне делать?! Кричать и сидеть на жопе, как ты?!

Он обернулся так резко, что я отпрянул.

— Я не плачу. Я — свидетель. И судья. Что же ты, хочешь быть героем? Мстителем? Ладно. Вот тебе новая загадка, на дорожку. — Он поднял обугленный палец. — Что тяжелее: грех совершённый, или грех несовершённый, но задуманный? Подумай над этим, пока тащишь свой груз. Может, поймёшь, что везешь на самом деле.

Он повернулся, чтобы уйти окончательно.

— Подожди! — закричал я. — Что ждёт меня там? В бункере? Ты знаешь?!

Сгоревший остановился, не оборачиваясь.

— Я-то нет. Но наверняка то, чего ты боишься больше всего. Не смерть. Не боль. Пустота. Осознание, что в конце пути — никого. И не для кого было нести. И незачем было стараться. Приятных снов, выживший.

Он растворился в пепельной дымке, словно его и не было.

А я остался один. И с ужасом осознал, что пепел под ногами начал шевелиться. Из него полезли чёрные, обгорелые руки. Десятки, сотни рук. Они схватили меня за лодыжки, стали тянуть вниз, в тёплую, сыпучую глубину. Я закричал, отбиваясь, но пепел забивал рот, нос, глаза…

Я проснулся с диким, беззвучным криком, выгибаясь на полатях. В горле стоял ком. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть через сломанное ребро. Я обхватив голову руками, и несколько минут просто дышал, вдыхая знакомые запахи избы: дым, кожу, травы.

Что тяжелее: грех совершённый, или грех несовершённый, но задуманный?

Я повторил это про себя. Ответа не было. Только боль в боку и тихое похрапывание деда

Я сел рывком — и зашипел от боли. Рана на боку отозвалась тупым, тянущим спазмом. Но... она была перевязана. Чистой, белой тряпкой, поверх которой темнели пятна какой-то мази.

Я огляделся.

В избе было светло. Утро. Солнце пробивалось сквозь маленькое оконце, освещая стол, лавки, икону в углу. На лавке, у стены, спал дед.

Он лежал на спине, укрытый тулупом, и тихо похрапывал. Лицо у него было обычное — старое, морщинистое, без всякого зла. Рука свесилась с лавки, пальцы касались пола.

Рядом, на столе, стояла миска с остатками вчерашнего мяса. И кружки. Две.

Чай.

Я потрогал повязку. Она была сухой, свежей. Значит, он перевязывал меня, пока я спал. Значит...

— Твою мать, — выдохнул я.

Дед пошевелился, открыл глаза. Увидел меня, уже не спящего, и улыбнулся.

— О, очухался? Ну и славно. Я уж думал, сутки проспишь.

Я смотрел на него и не мог ничего сказать.

Топор висел на том же месте. Бурые пятна на лезвии — ржавчина. Обычная ржавчина, перемешанная с засохшей древесной смолой. В утреннем свете это было видно отчётливо.

Мясо. Коза. Старая, забитая, потому что кормить незачем.

Никого вокруг. Похоронил. За огородами холмики.

Чай. Иван-чай. Усталость, болезнь, температура — вот что свалило меня, а не снотворное.

Пазл сложился заново. И на этот раз он складывался в лицо обычного старого человека, который просто делал то, что должно: накормил, напоил, перевязал.

— Извините, — сказал я хрипло.

Дед крякнул, сел на лавке, почесал бороду.

— За что?

— Я подумал... — Я замолчал, не зная, как сказать.

Дед усмехнулся. Коротко, без обиды.

— Думать — оно полезно. Только не всегда правильно. Ты вон какой. Израненный, злой, один. Конечно, подумаешь. Я б на твоём месте тоже подумал.

Он встал, потянулся, хрустнув костями.

— Ладно. Чай будешь? Настоящий, не тот, что вчера? А то я вчерашний уже выпил, пока ты дрых.

Я кивнул.

— Буду.

Дед подошёл к печи, звякнул заслонкой. А я сидел на тёплой лежанке, смотрел на его сгорбленную спину и чувствовал, как внутри отпускает что-то, что было сжато в тугой узел все эти дни.

Не людоед.

Просто дед.

Просто человек.

Последний человек в этом мире, который оказался... человеком.

Глава 37 "Последний отдых"

— Лежи, лежи, — сказал дед. — Не дёргайся. Я тебя вчера едма уложил туда. Ты уж полдня дрыхнешь.

— Полдня? — Голос прозвучал хрипло, чуждо.

— Ага. Я уж думал, не проснёшься.

Дед подошёл к печи, протянул мне кружку.

— Пей. Вода. Чай потом, сначала вода.

Я пил жадно, обжигая горло, хотя вода была чуть тёплой. Дед ждал, потом забрал кружку и сел на лавку напротив.

— Смотреть буду, — сказал он просто. — Давай, показывай, что там у тебя.

Я кое-как спустился, сел, морщась от боли в боку. Дед откинул повязку, осмотрел рану, пощупал края. Я смотрел на его морщинистые руки, на тёмные пятна на коже, и ждал приговора.

— Грязно, — сказал он наконец. — Глубоко грязь зашла. Я чистил, как мог, но там внутри уже... того. Заражение, парень. Слышал про такое?

Я кивнул.

— Слышал.

— Ну вот. Оно там. Пока не сильно разошлось, но пойдёт дальше. Температура у тебя была, сейчас спала, но вернётся. Если ничего не делать — дня через три-четыре помрёшь. Вот и сказочке конец...

Он говорил спокойно, без страха, без жалости. Как говорят о погоде или о том, что дрова кончаются.

— А если делать? — спросил я.

Дед усмехнулся в бороду.

— А если делать — то же самое, только позже. Я тебе рану почистил, йодом залил, зашил кое-как — это снаружи. Внутрь — вот.

Он достал с полки маленький пузырёк, пожелтевший от времени, и протянул мне.

— Тетрациклин. Старый, ещё с тех самых времён. Половина уже того... рассыпалась. Но остатки есть. Будешь пить по одной утром и вечером, пока не кончатся. Это даст тебе... ну, может, недельку. Может, чуть больше. А там — как повезёт.

Я взял пузырёк. Он был лёгким, почти пустым.

— Это всё?

— Всё, — кивнул дед. — Лекарств тут нет, больницы сгорели, аптеки разграбили. Что было — то моё. Я старый, мне много не надо. А тебе — может, хватит. Хотя, вот, держи ещё, обезболивающее хорошее. — он положил блистер на стол.

Он помолчал, потом кивнул на моё лицо.

— А глаз покажи.

Я осторожно потрогал повязку. Она присохла к коже.

— Сними, — велел дед.

Я снял. Медленно, осторожно, стараясь не дёргать. Когда повязка отклеилась, я зажмурил здоровый глаз — боялся увидеть пустоту.

— Открой, — сказал дед.

Я открыл.

Правым глазом я видел. Но видел странно — будто сквозь мутное, грязное стекло. Очертания расплывались, цвета смешались в одно бурое пятно. Я видел свет, видел тени, но не мог различить детали.

— Живой, — сказал дед. — Роговица посечена. Стекло, видать, или песок. До конца дней своих теперь будешь щуриться и приглядываться. Но видеть — будешь. Спасибо скажи, что вообще остался.

Я снова закрыл глаз. Потом открыл. Всё та же мутная пелена.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — отозвался дед. — Я тут ни при чём. Это ты сам выжил, дурак. Я только подлатал немного.

Два дня у деда пролетели как один миг.

Я спал, просыпался, пил воду, пил отвары, ел, снова спал. Дед поил меня чаем с чагой — горьким, терпким, пахнущим лесом, но вроде помогающим снять воспаление, придержать болезнь. Кормил тем самым мясом, и я уже не думал о топоре, о пятнах, о подозрениях. Я просто ел.

Он рассказывал про деревню. Про то, как уходили люди. Про то, как он хоронил соседей, собак, случайных прохожих, которых находил в полях.

— Много их было? — спросил я однажды.

— Хватало, — ответил дед. — Кто шёл, кто полз. Я всех брал. Кого отходил — шли дальше. Кого нет — за огородом лежат. Там теперь целое кладбище. Без крестов, но с памятью.

Я молчал.

— Ты не первый, — добавил он. — И, поди, не последний. Хотя... кто теперь придёт? Всё меньше народу. Может, ты последний и есть.

На второй день я впервые вышел во двор.

Солнце палило немилосердно, но я стоял в тени навеса и смотрел на огороды, на покосившиеся избы, на лес вдалеке. Где-то там, за этим лесом, ждала «Полярная Звезда». Где-то там — моя цель.

Я вернулся в избу.

— Дед, — сказал я. — Мне уже идти пора, время поджимает.

Дед кивнул, будто ждал этих слов.

— Знаю. Не держу. Только вот что...

Он протянул мне свёрток. Внутри был кусок вяленого мяса, шмат хлеба, сушеные лисички и баночка мёда... Дал ещё в дорогу литра полтора воды в большой фляге, а ещё небольшую фляжку — самогон.

Я посмотрел на него удивленно, понимая: отдаёт из своих и без того скромных запасов. Мне захотелось отказаться, я замотал головой но он прямо всучил его в руки, как бы говоря: он не примет отказа.

Потом дед подошёл к столу, развернул карту — почти такую же, как была и у меня. Примерное расположение на карте я, вроде, запомнил. Карту же он мне и отдал позже.

— Я тут посмотрел. Судя по всему — дорога у тебя дальняя. Если пойдёшь по этой дороге — то дня три, если быстро идти. Четыре, если как сейчас. Таблеток у тебя — на пять дней, если по утром и вечером пить. Значит, должен успеть. Если не свалишься раньше.

— А если свалюсь?

Дедок посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом.

— Тогда и будешь лежать, пока кто-нибудь не подберёт. Или пока смерть с косой не найдёт. Тут уж я не помощник.

Он помолчал, потом достал из-за печи что-то, завёрнутое в тряпицу.

— Вот. С собой возьмёшь. Чага сушёная — заваривать и пить вместо воды. Тряпки чистые — перевязываться. Спички. И вот это...

Он протянул мне маленький, засаленный листок.

— Рецепт. Тут написано, какие травы от чего. Вдруг пригодится. Я всю жизнь по ним жил. И ты живи, если сможешь.

Я взял листок. Бумага была старой, исписанной корявым, почти детским почерком.

— Спасибо, — сказал я. И почувствовал, как в горле встал ком.

— Иди уже, — махнул рукой дед. — Нечего тут разводить сырость. Иди, пока солнце не так сильно шпарит. К ночи до леса дойдёшь, так и проще идти будет.

Я вышел во двор. Чемодан стоял там же, где я его оставил — в сенях, прислонённый к стене. Я уже собирался его тащить как раньше, как тут дед передо мной поставил старую тачку и мы вместе загрузили чемодан внутрь.

Дед стоял на пороге, сложив руки на груди.

— Эй, — окликнул он.

Я обернулся.

— Давай, удачи там.

Я замялся.

— Вам тоже не хворать. Если жара спадёт — то знайте: я дошёл.

— Хорошо, помолюсь за тебя, — кивнул дед. — Ну, иди. Дай бог тебе дойти.

Я пошёл.

У калитки обернулся. Дед всё стоял на крыльце, маленький, сгорбленный, в своей неизменной безрукавке. Он не махал. Просто смотрел.

Я поднял руку. Он коротко кивнул.

И я шагнул в лес, унося с собой боль, оставшуюся слабость и горсть старых таблеток.

Я почти забыл, как оно звучит: пожелание удачи.

Глава 38 "Направление - на север I"

С подарком от деда путь шёл гораздо легче, и я ему был очень благодарен. Он мне, по сути, жизнь спас: накормил, подлечил, дал отлежаться и чуть прийти в себя. Даже не знаю, не встреть я эту деревню — выжил бы? Скорее всего, нет.

Идти было и вправду легче: колёса тачки хоть и попадались на корни и камни, но не нужно было ходит да дёргать их каждый раз, как это было с санями — просто навались и они переедут препятствие.

Вышел я под вечер, когда солнце уже почти коснулось линии горизонта, лишь немного стреляя своими лучами по моим… моему глазу. И без этого зрение не ахти было, а теперь иду, как слепец старый, спотыкаюсь. Дед, вроде, говорил, что глаз восстановится, но не полностью. Ссадины и царапины на правой стороне лица и руках уже покрылись коркой и стали постепенно заживать. Сломанное ребро было зафиксировано туго затянутой тряпкой, а рваный бок так и продолжал побаливать.

Воспаление чуть спало, видимо чай помогал, но не спасал. Через пару часов, думаю, выпью первую таблетку тетры.

Хвойный лес стоял сухой, дорога вела чуть в горку. Болота остались далеко позади, в низинах, и это радовало. Деревья тут стояли коричнево-жёлтые, иголки сыпались на меня сверху как дождь, когда я случайно задевал ствол. Некоторые ели были повалены, преграждая путь — приходилось искать проход и обходить. После очередного такого препятствия, я остановился попить и перевести дыхание.

Пока пил — вспоминал всё с самого начала. Всё началось как обычный, жаркий день. Потом тот документ про поставку устройства и слово “аномалия”. На слове "аномалия" я замер, ожидая что снова начнется тот самый приступ, но его не случилось. Его, к счастью, конечно, давно уже не было. Ну и хорошо.

Потом нас поотпускали домой. В отпуск. Всех, разом, без объяснений. Тоже странно — с чего вдруг? Никогда до этого наше начальство не заботилось о том, чтобы мы отдыхали. Мы работали, пока глаза не слипались, и это считалось нормой.

А тут — нате вам! Идите, гуляйте, дышите воздухом, пока он ещё есть. Я тогда не придал сильного значения. Решил — странно, но нам просто повезло. Что кто-то наверху решил проявить доброту. Вот же дурак. Хотя знать я не мог.

Теперь я думаю иначе. Неужели моя работа была как-то связана с этим? Неужели я своими руками, своими отчётами, своими подписями помогал тому, чтобы всё это случилось? Или нашему начальнику постучали “свыше”? Мол, отпускай давай своих клерков, а то потом поздно будет. А то панику разведут, когда начнётся.

То, что я косвенно связан с этим, было… понятно? А какое ещё может быть устройство для обнаружения таких аномалий, как сейчас? Не для заводских же неполадок его заказывали. Не для проверки труб на прочность. Его готовили для этого. Для того, что бы предотварить всё это. Или для того, чтобы видеть, как умирает мир. И я, сам того не зная, помогал это готовить.

Я отхлебнул ещё.

Потом случилось то, что случилось. Невероятно быстрое поднятие температуры. Люди умирали от жары в своих квартирах. Люди падали прямо на улице — шли и падали, как подкошенные. Солнце, лучи которого больше не сдерживались озоновым слоем, выжигало жизнь. Не постепенно, не за месяцы — за дни. А за часы. Всего несколько дней разделило жизнь на “до” и “после”.

Я помню те первые дни. Суматоха. Беготня по магазинам. Странно спокойные голоса дикторов по радио, которые сначала говорили “сохраняйте спокойствие”, а потом просто исчезли из эфира. Помню, как мы с другими прятались в метро, изнемогали от жажды да голода, и ждали, когда можно будет выйти.

А потом — рассказ того учёного. В техническом помещении, при свете одного фонаря. Он говорил, и каждое слово врезалось в память, как раскалённое клеймо. Говорил, что это люди виноваты. Что они знали. Что эксперимент на севере, жажда ресурсов, желание выжать из земли последнее — всё это привело к тому, что защитный слой атмосферы просто… стал исчезать на глазах.

В голове до сих пор не укладывается: как так? Неужели жажда наживы до такой степени затуманила головы тех, кто принимал решения, что они пошли на такие риски? Что они допустили всё ЭТО?

Я стоял у тачки, смотрел на серое небо и пытался представить себе лицо человека, который подписал тот последний приказ. Который посмотрел на цифры, на прогнозы, на модели, показывающие необратимость, и сказал: “Риск приемлемый”.

Почему-то, пройдя через всё это, пройдя через метро, через аэродром, через падение, через болото, через деда, через этого мародёра в городе — пройдя через всё и сейчас стоя здесь, в этом проклятом лесу, я всё ещё не могу в это поверить до конца.

Может, я просто не хочу верить. Верить в то, что столько людей погибло. Что столько боли было испытано. Что столько судеб оборвалось в один миг — из-за группы людей, которые сидели в своих кабинетах, смотрели на графики и считали жертвы “допустимыми”.

Ну просто не может быть так!

Я сжал фляжку так, что пальцы побелели.

Я всё был ещё уверен: в каждом человеке есть его самое важное, самое отличительное качество — человечность. То, что заставляет остановиться, когда можно пройти мимо. То, что велит помочь, даже если не просят. То, что не даёт спать по ночам, если ты сделал что-то плохое.

Она должна быть. У всех. Даже у тех, кто сидел “там”. Даже у тех, кто подписывал те бумаги. Иначе — зачем всё это? Зачем я тащу этот чёртов чемодан? Зачем мне бункер? Зачем мне взрывать там что-то, если в конце не останется ни одного человека, способного посмотреть на мир и сказать: “Мы были неправы”?

Человечность.

Последнее, что у нас осталось. И, наверное, единственное, что имеет смысл спасать.

Я напился, поставил фляжку на место и посмотрел вдаль. Там, за стеной леса, меня ждали долгие ночи пути. Ждала последняя работа, цель. И я уже не до конца уверен — а зачем мне идти к ней?

Но сначала — дойти. Ночь, в которую можно идти.

Я подхватил тачку и продолжил путь.

Вечер уже перешёл в ночь. Но полной темноты, как таковой, больше не наступило. Даже в отсутствие солнца — небо было светлым, а луна отражала больше света, чем делала это раньше. Жара наконец-то отпустила — впервые за много дней было почти именно прохладно, градусов двадцать пять, не больше. Воздух казался живым. Я дышал глубоко, жадно, будто пытался запастись этим ощущением на все оставшиеся дни.

Тачка скрипела. Каждые десять метров — противный, жалобный звук, будто она жаловалась на свою судьбу. Чемодан внутри покачивался, хоть и был закреплён, и я постоянно поправлял его, будто боялся, что он выпадет и взорвётся прямо здесь. Руки уже нормально так устали. Бок, там, где была рана, начал пульсировать в такт шагам. Но я шёл.

Лес вокруг был мёртвым и одновременно живым по-своему. Деревья стояли какие-то блёклые, но в тоже время тёмные, иголки сыпались снегопадом, кора потрескалась и местами отслаивалась большими кусками. Под ногами хрустела сухая хвоя. Иногда попадались просеки, где когда-то ездили лесовозы — теперь там лежали ржавые остовы машин, утонувшие в сухом мху. Один раз я увидел лося. Он лежал прямо посреди дороги, огромный, с ветвистыми рогами. Я замер. Лось не шевелился. Чёрт...

Я медленно и стараясь не шуметь подошёл ближе — и понял, что он уже давно мёртв. Неудивительно. Шкура на нём слезла, обнажая гниющее мясо белые, гладкие кости. Судя по всему — умер он не так уж и давно... Значит, могут тут ещё животные быть? Может, просто в тени лежал? Тут, вроде, низина какая-то… Ладно, проехали. Я обошёл его стороной, толкая тачку. Колесо задело копыто — раздался глухой стук.

— Прости, сохатый, — прошептал я. — Но тебе уже всё равно.

Дальше мысли полезли сами, как всегда в тишине. Почему я всё ещё иду? Ученый сказал, что я последний, кого он встретил, и я последний, кого он может попросить об этом. А что я должен? Я даже не оперативник какой. Я просто курьер конца света. Несу смерть в чемодане, чтобы, может быть, остановить другие смерти. Звучит как бред, или начало очень несмешного анекдота. Может, я просто боюсь остановиться. Потому что если остановлюсь — придётся признать, что всё это зря. Что ученый зря умер. Что я зря убил тех двоих. Что весь этот путь — просто способ не лечь и не умереть там, где упал.

Тачка зацепилась колесом за корень. Я выругался, налёг всем телом. Скрип стал ещё громче. А может, я иду потому, что в каждом человеке всё-таки есть это… человечность. Даже в старике том. Он мог меня убить. Мог. Мясо, топор, чай… всё сходилось. Но это я ошибся, а дед… он всего лишь обычный пенсионер, коих, скорее всего, уже мало на нашем свете осталось. Но не убил. Дал тачку. Дал таблеток. Сказал “удачи”. Значит, ещё не всё сгнило внутри нас. Значит, ещё есть те, кто не считает чужую жизнь „допустимыми потерями“.

Я достал из кармана фото девушки. В лунном свете она улыбалась особенно ярко. Я остановился, прислонил тачку к дереву и долго смотрел на неё.

— Ты там? — спросил я шёпотом, сам не помня: где фото было всё это время? — Ты жива? Или я просто несу эту штуку, потому что мысленно обещал мёртвому дяде, которого даже толком не знал? Ответа, конечно, не было. Только еле уловимый ветер прошелестел в сухих ветках.

Я убрал фото и снова взялся за ручки тачки.

Дорога пошла немного в гору. Дышать стало тяжелее. Пот снова полился новым ручьём. В какой-то момент я услышал звук — далёкий, но офигеть какой отчётливый. Вой. И вой не волчий, а самый что ни на есть — человеческий. Или почти человеческий. Долгий, тоскливый, полный боли стон. Я замер. Звук повторился — теперь он стал чуть ближе. Потом оборвался.

Я переложил револьвер поудобнее за пояс. На всякий случай. Неужели — тут ещё есть живые? Я не… я не знаю — хорошо ли это, или плохо? Радоваться мне, или насторожиться? Сейчас лучшим решением будет — не лезть и не рисковать. От счастья, люди — или кто-бы там ни был — не воют. А раз воют, то это значит, что их дела ещё хуже моих. Я замедлил шаг, стараясь не издавать никаких звуков. Потом вообще остановился и решил выпить первую таблетку. Открутив крышку фляги и закинувшись таблеткой — я прислушался. Кроме неясного фонового гула, где-то из-за горизонта, ничего слышно не было. Ни шагов ни новых стонов. Переведу дух да пойду дальше. Путь стоял неблизкий.

Ещё через час лес начал редеть. Корни всё реже попадались под колёса, а ветки елей всё меньше исподтишка кололи в спину и бока. Появились столбы ЛЭП — провода все оборванные, чуть наклонённые, как пьяные. Лесная тропинка постепенно превращалась в настоящую, хоть и полевую, а потом уже в асфальтированную, дорогу. По обочинам развалились остовы сгоревших машин с скелетами-водителями. Осматривать такое — только время терять. Да и таких зрелищ я уже в городе нагляделся — и это уже не вызывало таких эмоций, как в первые дни.

Ещё через полчаса на горизонте замаячил старый указатель, висящий на одном честном слове: 3 км. Краска облупилась, да так, что названия видно не было, но расстояние было всё ещё различимо. А ещё была стрелка вправо. Значит — пойдём направо.

Сердце забилось чаще. Толи от радости: по асфальту идти легче, толи от тревоги: там могут быть ещё люди. А люди сейчас — пострашнее любой жары будут. Неизвестно — что там твориться у изголодавшегося, жаждущего и измученного от жары в голове? Может, под маской дружбы скрывается что-то страшное. Один раз мне повезло со стариком, а вот во второй раз такого может и не произойти. Убьют, за пол глотка воды, даже имя не спросят.

Я вышел на открытое место — бывшее поле, теперь чернеющее сухой травой. Впереди, в низине, лежал посёлок. Тёмный. Почти полностью чёрный. Ни одного огонька. Только силуэты пятиэтажек, покосившиеся бараки, трубы котельной. И не ясно — не осталось ли живого?

Я остановился. Тачка скрипнула в последний раз и затихла. Я стоял и смотрел на мёртвый посёлок, который всё-таки казался совсем мёртвым. Руки дрожали на ручках тачки. В боку пульсировала боль. Нет, тут, на севере, никого живого уже нет. Им первым прилетело, а значит — они дольше всего под ударом.

Я толкнул тачку вперёд. Колесо снова скрипнуло — уже тише, как будто тоже устало. Ночь вокруг была густой и тёплой. Где-то далеко, на сзади, где я был всего минут сорок назад, снова раздался тот странный вой — короткий, оборванный и очень страшный. Я крепче сжал ручки тачки и пошёл вниз, к первым домам.

Чемодан тихо покачивался в тележке, как пассажир, который уже давно устал ждать.

А я всё ещё шёл.

Но что-то меня здесь настораживало. Пахнет тут как-то… странно…

Глава 39 "Направление - на север II"

Я стоял на краю посёлка и смотрел вниз.

Дорога уходила под уклон, плавно, очень незаметно, но я чувствовал это каждой клеткой — ноги сами напряглись, тормозя спуск. Впереди, в низине, лежали пятиэтажки. Тёмные, слепые, с пустыми глазницами окон. Ни одного огонька. Ни проблеска. Даже лунный свет не отражался ни от чего.

Воздух здесь был другим. Плотнее. Я втянул носом — и не понял запаха. Не гарь, не гниль, не болото. Что-то новое. Химическое, сладковатое, с металлическим привкусом, который оседал на языке.

Я вспомнил деда. Мы с ним много о чём поговорили за те два дня.

“Тяжёлые газы в низинах скапливаются. Сероводород, метан. Метан — он наверх, под потолок, а сероводород — вниз, по земле стелется. Вдохнёшь — и рухнешь, даже не поймёшь”.

Я посмотрел под ноги. Над землёй, у самой травы, висела едва заметная дымка. Не туман и не пар, а что-то другое. Она стелилась по улице, обтекая дома, задерживаясь в подворотнях, и растворялась где-то в глубинах посёлка.

Дымка не пахла. Она просто была.

Я достал зажигалку. Подумал секунду. Если здесь метан — огонь вспыхнет ярче. Если сероводород — я его просто не увижу. А если смесь? А если взорвусь?!

Но я чиркнул.

Маленький огонёк дрогнул, качнулся, но не вспыхнул сильнее. Воздух был чист. Пока что... чист.

Я сунул зажигалку в карман и сделал первый шаги вниз.

Тачка скрипнула. И этот звук был на неожиданность резким, непривычно громким в этой тишине. Я огляделся — посёлок стоял глухой, мёртвый. Никто не выглянул из окон, никто не окликнул. Ни-ко-го…

Я пошёл быстрее.

Воздух сгущался с каждым шагом. Я чувствовал это лёгкими — они работали тяжелее, будто я нырял в воду. Дышал ртом, медленно, стараясь не набирать полную грудь. Голова слегка кружилась. Или от усталости. Или от газа…

На подъезде, у первого дома, лежало тело.

Мужчина. В стёганой куртке, с пакетом сбоку от себя. Он лежал на боку, поджав колени к груди — поза спящего. Но спал он вечным, непробудным сном. Вокруг не было ни крови, ни ран, ни следов борьбы. Просто лёг и умер.

Я обошёл его, стараясь не дышать глубже. Если он упал здесь — значит, газ был. Или есть до сих пор.

Тачка зацепилась колесом за выбоину. Я дёрнул, выругался сквозь зубы. Колесо подскочило, чемодан внутри тяжело бухнул. Звук разошёлся по пустым улицам, ударился в стены домов и затих.

Я замер. Прислушался к окружению.

Тишина.

Не та лесная тишина, ещё вроде-как живая. Эта — была мёртва, глуха и давила на уши. В ней даже собственное сердце билось слишком громко.

Я пошёл дальше.

Улица вела к площади. Когда-то здесь был рынок или автобусная остановка — сейчас я видел только каркасы павильонов, перевёрнутые скамейки, груды мусора. В центре площади стоял автобус. Двери открыты, стёкла выбиты.

Рядом с автобусом лежали люди.

Много людей.

Они были разбросаны по асфальту — кто-то в позе, словно бежал, кто-то сидя, прислонившись к колесу, кто-то на животе, лицом вниз. Я насчитал шесть тел, потом сбился. Все в обычной одежде — кофты, джинсы, ботинки. Никто не пытался спастись. Никто не укрывался. Никто ничего ещё не знал…

Они просто шли — и упали.

Газы. Чёртовы газы…

Я стоял на краю площади и смотрел на это кладбище под открытым небом. Живот почему-то скрутило — то ли от голода, то ли от понимания. Я заставил себя двинуться дальше, не глядя по сторонам.

Тачка скрипела. Каждый звук казался кощунством, выбивался из новой реальности.

За площадью дорога снова пошла вниз, а через пару сотен метров опять вверх. Я чувствовал это — воздух становился плотнее, дышать тяжелее. Дымка над землёй сгустилась, теперь она липла к колёсам, к ногам, заставляла ступать осторожно, будто я шёл по болоту.

В какой-то момент я заметил огоньки.

Они плясали над трещинами в асфальте — синие, холодные, неживые. Метан выходил из земли и горел ровным, бесшумным пламенем. Огонь не грел, не освещал, а просто был. Как дыхание умирающего мира, который делал это медленно и мучительно.

Я обходил их, стараясь не дышать. Казалось, что воздух стал гуще, что он обволакивает, проникает в лёгкие, вытесняет кислород. Я не знал, правда это или паника. Я просто шёл.

Быстрее.

Ещё быстрее!

Дома кончились очень внезапно. Я вышел на окраину — и дорога пошла сильно вверх. Ноги сами ускорили шаг. Тачка громыхала по битому асфальту, чемодан подпрыгивал, но я не останавливался.

Я почти бежал, насколько позволяла ситуация.

Воздух становился легче с каждым метром. Я дышал жадно, глубоко, как после долгого погружения под воды. В лёгких защипало, голова кружилась, но я чувствовал — опасность осталась позади.

Только на вершине холма я остановился. Перевёл дух. Оглянулся.

Посёлок лежал внизу, тёмный, слепой, с синими огоньками, пляшущими над его улицами. Он казался маленьким, игрушечным, нестрашным. Но я знал, что там, внизу, лежат люди. Шесть человек у автобуса. Один на подъезде. И сколько ещё — в домах, в подвалах, в машинах?

Я вытер лицо рукавом. Руки дрожали — от усталости, от страха, от облегчения.

Тачка молчала. Чемодан в ней затих.

Я посмотрел вперёд. Дорога уходила в лес, прямая, серая, пустая. Где-то там, далеко за лесом, был бункер. Где-то там — конец пути.

Я взялся за ручки.

— Пошли, — сказал я чемодану.

Тачка скрипнула, будто вздохнула, и мы покатилась дальше.

Дорога вела меня прямо, иногда встречал повороты и я сверялся по карте, пытаясь понять — куда дальше? Потом она лес вокруг внезапно, как будто кто-то резко отдёрнул занавес, закончился. Одна минута — ещё тёмные стволы, сухая хвоя под ногами, скрип тачки по редким шишкам. Следующая — открытое пространство, бесконечная серая лента асфальта, уходящая в белёсую дымку горизонта. Ни деревьев, ни кустов, только выжженная трава по обочинам, да столбы ЛЭП — покосившиеся, с оборванными проводами, которые теперь висели, как мёртвые змеи.

Я шёл уже час. Может, два. Время потеряло ход, уже в который раз — оно растягивалось, как старая резина, и каждый новый шаг был похож на предыдущий до тошноты. Те же трещины в асфальте, забитые бурой травой. Те же ржавые гильзы, иногда попадавшиеся под колесо тачки. Те же холмы на горизонте, которые не приближались и не отдалялись, будто кто-то держал их на невидимой верёвке и тянул вместе со мной. Всё походило на декорации к стрёмному фильму, в котором я стал невольным актёром.

Думать уже было не о чем, и мысли крутились об одном и том же.

Казалось, что я стою на месте, а дорога течёт под ногами, как лента конвейера, уносящая меня в никуда. Каждые тридцать шагов — противный, жалобный звук, от которого сводило скулы. Я пробовал идти быстрее — скрип становился чаще, резче, как стон. Пробовал медленнее — он растягивался, превращаясь в затяжной, тоскливый вой, ещё хуже того, что я слышал до этого. В конце концов я перестал обращать на него внимание. Скрип стал частью бытия, как собственное дыхание или биение сердца.

Иногда мне казалось, что это не тачка скрипит, а я сам — где-то внутри, в груди или в костях. Воздух был неподвижным. Жара начала возвращаться, а небо на горизонте стало белеть. Я дышал носом, но в горле пересохло так, что каждый вдох отдавался болью, как будто глотал колючий ком песка. Воды оставалось — чуть больше половины фляги. Я не пил — берёг. Буду пить тогда, когда буду пить таблетки. Я знал, что следующий глоток может быть последним до завтрашнего утра.

Пот испарялся на лице, смешался с пылью, превратился в грязную корку. Я чувствовал, как она трескается, когда я морщу лоб или щурюсь, пытаясь разглядеть что-то в отступающей тьме. Бок пульсировал — ровно, мерно, в такт шагам. Рана под повязкой снова начала мокнуть — я чувствовал, как повязка прилипла к коже, как ткань стала тяжёлой. По возможности — надо зашить…

Я перестал считать шаги. Перестал считать километры. Просто шёл.

Солнце начало вставать на горизонте.

Через некоторое время, на горизонте появилась она — заправка. Сначала я увидел вывеску — синюю, выцветшую, с оторванным листом с ценами. Буквы едва читались: АЗС-17. Потом — сами колонки, два потемневших столба с оборванными шлангами, кто-то вырвал их с мясом. Здание за ними было маленькое, кирпичное, с разбитыми окнами и сорванной дверью. Стёкла хрустели под ногами, когда я подкатил тачку ближе.

Внутри было пусто. Пол в мелком битом стекле, стены в чёрных подтёках копоти, штукатурка обвалилась в углу, обнажив кирпичную кладку. Касса взломана — ящик выдвинут, пустой. Стеллажи голые, даже мусора почти не осталось — кто-то прошёлся здесь основательно, выгреб всё, что можно было унести. Даже кофе в пакетиках, и то его утащили. В подсобке стоял старый холодильник, дверца открыта, внутри — заплесневелые остатки чего-то, что когда-то было едой. Рядом с ним — пустые ящики, рваные мешки, груда тряпья, пропитанного машинным маслом.

Ни воды. Ни еды. Ни тем более лекарств.

Я вышел на улицу, прислонился спиной к тёплой кирпичной стене и посмотрел на дорогу. Она тянулась дальше — ровная, серая, бесконечная. Солнце уже показалось из-за горизонта, тени столбов стали длинными и чёрными. — Ну и ладно, — сказал я вслух. — Ещё не всё.

Тачка молчала. Чемодан в ней лежал неподвижно, как пассажир, поезд которого уж слишком долго задерживается. Да и я тоже уже хотел, чтобы это побыстрее кончилось. Уж слишком долго и нудно это продолжается. Хочу отдохнуть…

Мост я нашёл через полчаса. Он перекинулся через сухой овраг — здесь раньше, наверное, текла река. А сейчас эта была лужа ещё не застывшей грязи. Я бы сейчас искупался.

Под мостом была насыпь — метра два, но достаточно, чтобы укрыться от солнца. Аккуратно спустившись по крутому склону, я втащил тачку под мост, прислонил к опоре, стянул с себя одежду. Воздух здесь был чуть прохладнее, тяжелее, пахло бетонной пылью и сыростью.

Я сел на камень, прислонившись спиной к ещё холодной стене. Вытянул ноги. Закрыл глаза… глаз. Тишина. Под мостом она была другой — глухой, плотной, как вода. Сверху не доносилось ни звука. Только ветер иногда пролетал меж трещин.

Потом достал таблетки. Штук девять, вроде. На дне пузырька. Я высыпал их на ладонь, посмотрел “на свет”. Маленькие, круглые, скорее всего просроченные. Но других не было.

Я сунул пузырёк обратно в карман и немного перекусил.

Впереди было ещё хрен знает сколько времени пути. Может, три дня, а может и меньше.

Я должен был бояться. Должен был паниковать, искать выход, цепляться за жизнь. Но внутри была только пустота. Но не та громкая, которая заставляет метаться и кричать. А тихая, спокойная, которая принимает. Как та дорога, что тянулась за горизонт. Как этот мост, под которым я сидел. Как мир, который умер и даже не вздохнул на прощание.

Я вспомнил слова сгоревшего двойника из кошмаров: “Ты тащишь своё полуживое тело к мёртвому будущему”. Может, он был прав. Может, весь этот путь — просто способ не лечь и не умереть там, где упал. Может, я иду, потому что боюсь остановиться. Потому что если остановлюсь — придётся признать, что всё это зря.

Учёный зря умер. Те двое — зря. Дед зря отдал свои пожитки и тачку. А я зря тащу этот чёртов чемодан через полстраны, теряя глаз, теряя кровь, теряя себя.

Я открыл глаз. Посмотрел на тачку. Чемодан лежал в ней. Он ждал. А куда он денется? Я закрыл глаз снова. Скоро встанет солнце. Скоро снова будет адски жарко, и я ничего не смогу с этим поделать А пока — тишина. Пыль. Бетонное небо над головой.

И я.

Я не знаю, дойду ли. Не знаю, поможет ли. Но пока я ещё дышал — я шёл. И это было единственное, что ещё имело значение. Да и потому что выбора не было…

Солнце уже клонилось к закату, когда я выполз из-под моста. Воздух снаружи был тяжёлым, нагретым за день, но уже не тем убийственным пеклом, что стояло в полдень. Тени вытянулись, стали длинными и чёрными. Я постоял, щурясь на горизонт, потом поднялся за тачкой.

— Пошли, — сказал я. Тачка скрипнула, выбираясь наверх. Дорога была… пуста. Не было машин. Не по чем мерить пройденное расстояние. Сколько я уже иду? Сорок километров? Пятьдесят?

Я шёл, и тени тянулись за мной, перетекали с обочины на обочину, обгоняли, снова отставали. Солнце садилось медленно, нехотя, будто не хотело уступать место ночи. Небо на западе горело багровым, потом лиловым, потом начало темнеть.

Карта, обрисованная дедом, подсказывала - есть старый объездной путь. Если выйти на него, можно сократить дорогу к бункеру почти на день. Я свернул с трассы на грунтовку, и тачка послушно заскрипела по укатанной земле. Лес снова обступил меня, но этот лес был другим. Высокие, мёртвые но всё ещё красивые ели остались поздаи. Здесь деревья были ниже, какие-то корявые и с обломанными ветками, будто кто-то прошёлся по ним огромной косой. Стволы покрыты лишайником — серым, мёртвым, свисающим клочьями. Под ногами — не хвоя, а какая-то труха которая поднималась пылью при каждом шаге.

Я шёл, и тишина вокруг становилась плотнее. Даже тачка, казалось, скрипела тише, осторожнее, будто боялась разбудить то, что спало в этом лесу.

Потом я увидел столб.

Он стоял на обочине.

Надпись, выцарапанная гвоздём, уже почти неразличимая. Я присмотрелся. “Здесь был ад. Я уж…” Дальше — обрыв. Я стоял и смотрел на эти слова, и почему-то они царапнули сильнее, чем тот вой в ночи. Кто-то был здесь. Кто-то дошёл. Кто-то написал это и ушёл. Или не ушёл.

Я тронулся дальше.

Деревня показалсь среди деревь… я только что понял, что иду по сгоревшему лесу. Деревья стояли чёрные и покорёженные, а зола и обломки лежали ковром.

“Лес” расступился, и я вышел на небольшое поле. А в низине, у бывшего ручья, лежало пепелище. Когда-то здесь было десятка два домов — я насчитал по фундаментам, по торчащим трубам, по почерневшим печным кладкам. Деревня сгорела. Огонь прошёлся здесь основательно, вылизал всё, что могло сгореть. Дерево превратилось в угли, крыши рухнули внутрь, стёкла подплавились, оставив на стенах чёрные подтёки.

Я остановился на краю, вглядываясь.

Уже нет дыма. Нет огня. Нет ни единого звука. Только ветер шуршал в пепле, поднимая серые вихри. Я толкнул тачку вниз, к первому дому.

Здесь было жарче. От самой земли поднимался жар. Она ещё хранила тепло пожара, хотя огонь, судя по всему, случился давно. Пару недель, может, около месяца назад. Я чувствовал это через подошвы — глухое, ровное тепло, будто шёл по ещё тёплому телу. Я обошёл несколько домов. Везде одно и то же: обугленные брёвна, провалившиеся крыши, чёрные пятна на кирпичных трубах. В одном из остовов я увидел железную кровать, спиралью пружин торчащую из пепла. Рядом — обгоревший детский велосипед.

Я отвернулся и пошёл дальше. Колодец стоял в центре деревни.

Он, что странно, уцелел — сруб обгорел, но не рухнул. Я подошёл, заглянул внутрь. Темно. Воды не видно. Я опустил ведро, которое валялось рядом, прокрутил ворот. Ведро ухнуло вниз, плеснуло. Через несколько оборотов я вытащил его — на дне была мутная, с плавающими угольками, вода.

Я поднёс к губам, понюхал. Пахло гарью. Попробовал с пальца. Горькая, тёплая, с привкусом пепла. Я вылил остатки, оторвав ведро и положил его к себе. Пить из колодца мёртвой деревни я не стал. Я прислонился к обгоревшей стене и посмотрел на деревню.

В ней было что-то... неправильное. Что-то, что выбивалось из картины нынешнего мира. Я не сразу понял что. А потом дошло — здесь не было тел.

Ни в домах, ни на улице, ни у колодца. Нигде. Пепелище было чистым. Будто кто-то собрал всех, или они сами ушли. Или их не было здесь, когда пришёл огонь. Я прошёлся ещё раз, заглядывая в каждый остов. Пусто. Только вещи — железная посуда, куски кирпича да прочие железки. Но не людей. Ни костей, ни комка пепла, в котором угадывался бы человек. Ничего.

Я стоял посреди мёртвой деревни и чувствовал, как внутри нарастает странное, тоскливое чувство. Здесь кто-то жил. Кто-то растил детей, сажал огороды, встречал рассветы. А потом пришёл огонь. Или солнце. Или люди. И они ушли. Или их унесли. Или они просто встали и пошли, оставив всё.

Я вспомнил деда. Его избу, его огород, его могилы. Он остался. Его деревня стоит, пусть и пустая. А эта — нет. Я подхватил тачку и пошёл дальше.

Дорога за деревней снова уходила в лес. Я шёл, и мысли не шли из головы. Может, здесь выжили. Может, они ушли сами. Может, у них была машина, и они просто загрузились и уехали. Может, они сейчас где-то там, за горизонтом, сидят и ждут рассвета. Как я, только наоборот.

Только дела у меня не улучшаются: запасы воды почти закончились, а без воды и еда не нужна. Рана продолжала больно саднить.

Лес закончился через час. Я вышел к трассе — старой, разбитой, но всё ещё дороге. Она уходила дальше, прямая, серая, пустая. Ни машин, ни столбов, ни указателей. Только асфальт и тьма.

Я постоял, перевёл дух, и толкнул свой груз вперёд.

Глава 40 "Направление - на север III"

Шёл я долго, до того как увидел чернеющий круг чуть дальше в поле. Впереди, метрах в тридцати, чернела вода.

Озера здесь не было. Вернее, не должно было быть. Я проверял карту каждый час, хоть от этого сильного смысла и не было — никаких водоёмов, только низины да болотца, которые давно должны были испариться. Но оно было. Лежало в неглубокой впадине, ровное, круглое и такое чёрное, что казалось — кто-то вырезал кусок ночи и положил на землю.

Я подошёл ближе. Спустился с дороги на грунтовку, оставив тачку позади.

Вода была неподвижной. Абсолютно. Ни ряби, ни всплеска, ни даже той мелкой дрожи, что бывает на самом глухом озере от ветра или подводного ключа. Она лежала, как стекло. Как зеркало.

Я наклонился, вглядываясь.

И не увидел себя.

В чёрной глади не было отражения. Ни моего лица, ни даже звёздного неба. Только темнота, густая, плотная, уходящая куда-то вглубь, в бесконечность. Я смотрел в неё, и мне казалось, что она смотрит в ответ.

Потом я заметил край.

Он был слишком ровным. Слишком правильным. Будто кто-то вырезал этот в земле, оставив аккуратные, почти отвесные берега. Ни тростника, ни осоки, ни той зелёной ряски, что любит стоячую воду. Только чёрная гладь и серый, выжженный грунт по краям.

Я опустился на корточки, протянул руку.

Пальцы коснулись воды.

Она была холодной. Не едва тёплой, как ночная вода после жаркого дня, и не ледяной как родник. Она была холодной — той тяжелой, глубинной стужей, которая бывает только в местах, куда никогда не заглядывает солнце. Я отдёрнул руку. На пальцах осталась маслянистая плёнка.

Химия.

Я вытер пальцы о штаны, поднялся. Воды тут не было.

Я обошёл озеро по краю, держась подальше от воды. Озеро было небольшим — метров двадцать в поперечнике. Я обогнул его за пару минут.

И остановился.

Там, где я только что был, у самого берега, на песке лежал камень. Обычный плоский камень. Я запомнил его, потому что чуть не споткнулся об него. Но сейчас он был на другом берегу. Там, где я не был.

Я перевёл взгляд на воду. Она была неподвижна. Абсолютно.

— Показалось, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, будто я говорил в подушку.

Я пошёл дальше.

Озеро осталось за спиной. Оставалось пройти до дороги, подняться на склон, и...

Я опять замер.

Впереди, прямо на моём пути, лежал камень. Тот самый — плоский и серый. Он лежал на грунтовой дорожке, аккуратно, будто кто положил его специально.

Я оглянулся. Озеро было позади, метрах в тридцати. Я не мог его обойти — я бы заметил. Я бы запомнил. Да и тачка моя — вон стоит!

— Нет, — сказал я. — Это просто камень. Их тут много.

Я перешагнул и пошёл дальше.

Дорога встретила меня теплом асфалта, и я почти забыл об озере. Почти. Но в голове всё время крутилась мысль, липкая, назойливая: «Ты не видел себя в воде. Ты не видел себя в воде».

Я не видел. Потому что там нечего было видеть. Потому что вода была мёртвая. Потому что химия. Потому что...

Я остановился.

Опять он. Опять там лежал камень. Я смотрел на него, и мне казалось, что он смотрит в ответ.

Я поднял его. Тяжёлый. Обычный. Ни царапины, ни отметины, ни намёка на то, что он был частью чего-то большего.

Я замахнулся, чтобы швырнуть его в лес, но рука не поднялась. Не потому что я испугался. Просто... не поднялась.

Я опустил камень в карман. Пусть будет.

Ближе к вечеру я вышел к реке.

К настоящей и живой реке, с водой, которая текла, с берегами, поросшими ивняком, с запахом тины и сырости. Раньше воды тут было много, я понял это по корням, торчащим из высохших берегов русла. Я сел на песок, поставил тачку рядом, долго смотрел на воду. В ней отражалось небо — серое, низкое, с проблесками надвигающегося восхода. И моё лицо.

Я смотрел на себя и не мог понять — то ли это я, то ли кто-то другой. Похудевший, грязный, заросший, с раной на глазу, с впалыми щеками и потрескавшимися губами. Я смотрел и не узнавал. Лучше бы и я правда не отражался в воде. Стало жутко от своего-же вида.

Я набрал воды во флягу. Она была мутноватой, но пахла рекой, а не химией. Я сделал глоток. Холодная, с привкусом песка и ила. Но она была живая. Умылся.

Я достал камень из кармана. Подержал на ладони. Просто камень. Да и пошёл он! Выкинул его в воду.

Днём мне снилось озеро. Я стоял на его берегу и смотрел в чёрную гладь, а оттуда, из глубины, на меня смотрели тысячи глаз. Или не глаза — просто свет, который горел где-то там, на дне, куда не проникало солнце. Я хотел уйти, но ноги не слушались. А вода поднималась, подступала к краю, лизала мои ботинки, и в ней, в этом чёрном стекле, я наконец увидел своё отражение.

Оно улыбалось.

Я проснулся с криком. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, спина была мокрой. А бок продолжал нарывать. Сегодня он начал сочится, видно — дела мои скоро станут совсем плохи. Я не хочу так умирать. Тут осталось всего-то пройти денёк! Кто-бы там ни был наверху — дай мне сил! Таблеток осталось всего на день, на два если растянуть. Попробовал запарить грибной отвар — получилась какая-то горькая бурда, не такая как у деда, но выхода не было. Запасы тоже скоро кончатся — осталась только баночка мёда, и та наполовину, и сушёные грибы.

— Чёрт с тобой, — прошептал я. — Чёрт с тобой.

К вечеру я проснулся поздно. Солнце уже давно село, и воздух начал остывать. Я наспех собрался, толкнул тачку. К полудню я вышел к настоящей трассе. Дорога была в несколько полос и подозрительно хорошая, для этих мест. Она была пустой, разбитой, уходящей примерно в нужную сторону. Я остановился, посмотрел на карту. До бункера оставался день, если идти без остановок. Может, меньше.

Тачка скрипнула, и я двинулся дальше.

Дорога была пуста. Луна поднималась выше. Я шёл, и где-то глубоко внутри, там, где ещё оставалось место в душе, я знал: скоро это закончится. И я надеюсь, что я успею выполнить данное мной обещание.

К утру следующего дня дорога вывела меня к городку.

Он лежал в низине, аккуратный, будто игрушечный. Двух- и трёхэтажные дома с шиферными крышами, шпиль церкви, некогда зелёные квадраты сквера и ни одного разбитого окна. Ни одной провалившейся крыши. Даже заборы стояли ровно, не покосившись.

Я остановился на въезде, вглядываясь. Ни дыма, ни огней, ни звука. Даже без значимых разрушений, к которым я привык, не было. Городок выглядел... нетронутым. Будто время обошло его стороной. Словно само Солнце не замечало наличие этого посёлка.

— Странно, — сказал вслух.

Тачка скрипнула, когда я толкнул её вниз, к первым домам. Звук показался кощунственным в этой тишине. Я шёл, и каждый шаг отдавался в голове глухим, давящим эхом. Ноги болели не так сильно, что я не могу сказать про спину и руки с плечами — они отваливались. Мозоли на ладонях стали протираться до мяса, но я не обращал должного на это внимания.

Улица была пуста. Машины стояли вдоль обочин — местами краска оползла, а покрышки казались оплавленными, но чисто внешне они были целые. Ни одной разбитой. Ни одной с открытыми дверями. Будто хозяева вышли и должны были вот-вот вернуться.

Я заглянул в одну. На заднем сиденье лежал детский рюкзак, розовый, с зайцем. Рядом — пакет с продуктами, уже протухшими, превратившимися в тёмную массу. Ходил и заглядывал в каждую машину — ключей не было. Я бросил это занятие спустя машин сорок — всё равно, даже с ключами, на такой уже никуда не уедешь.

Дома стояли закрытые — не заколоченные досками, а просто закрытые. Я прошёл мимо пяти, шести, десятка. Ни одной открытой двери. Ни одного выбитого окна.

В одном доме дверь, наконец, была приоткрыта.

Я остановился. Посмотрел на тёмную щель. Пахнуло старостью и... чем-то ещё. Не гнилью и не гарью. Просто… запахом жилья, который выветривается, когда дом пустеет. Здесь он ещё оставался.

Я толкнул дверь. Она отворилась почти бесшумно и легко, будто со смазанными до блеска петлями. Внутри было темно. Привыкший к полумраку глаз выхватил прихожую, вешалку с куртками, обувь на коврике — мужскую, женскую, детские ботиночки. Рядом висел зонт.

Я прошёл на кухню, попутно ища чем бы поживиться. Всё было на своём месте. Стол, стулья, сервант с посудой. На столе тарелка с остатками еды, чашка, ложка. Рядом газета, развёрнутая на странице с кроссвордом. Ручка лежала рядом, будто человек встал на минуту и должен был вернуться. В зале висели фотографии. Много фотографий. На них была семья: мужчина, женщина, двое детей. Все улыбаются. На заднем фоне этот-же дом, тот-же двор. Я смотрел на их лица, и мне казалось, что они смотрят на меня.

— Есть кто? — спросил я. Тишина. Только где-то в глубине дома что-то скрипнуло.

В спальне на кровати лежала… раскрытая книга. Я подошёл, посмотрел на обложку. В нём угадывался какой-то женский детектив, вышедший лет десять назад. На странице закладка. Я закрыл книгу и положил её на место. К детской я не пошёл. Остановился у порога, посмотрел на игрушки аккуратно расставленные на полке. Мишки, куклы, машинки.

Всё на своих местах.

Я вышел на улицу. Сел на крыльцо, закрыл лицо руками. Тишина давила. Слишком правильная. Слишком мирная… Я обошёл ещё несколько домов. Везде одно и то же : порядок, чистота, вещи на местах. Будто люди встали и ушли, но не взяли ничего. Ни документов, ни денег, ни важных вещей. Просто встали и вышли.

В одном доме, На столе стоял старенький приёмник, зелёный и с круглой ручкой. Я, от не фиг делать, включил его, особо не на что не надеясь. Но оно вдруг включилось! Видать, батарейки чудом выжили.

Я замер прислушиваясь. Шипение, треск, иногда — обрывки музыки, далёкой, чужой. Горел красный глазок — батарейки ещё держались, но скоро сдохнут.

Я покрутил ручку. Шипение, треск, голоса и ничего не разобрать. Потом, на одной волне, стало тише. И мужской, повторяющий одно и то же: — ...всем, кто меня слышит... ...всем, кто меня слышит...

Я вцепился в ручку, пытаясь поймать волну чище. Голос тонул в треске, выплывал снова:

— ...эвакуация... ...не ждите... ...всему... …пи… …ец…

Потом обрушилась тишина. Только шипение осталось серым фоном. Я выключил приёмник. Сел на стул, глядя на чёрный глазок, который медленно гас. “Всем, кто меня слышит.” Кто это был? Военный? Учёный? Сумасшедший? Или просто запись человека, который пытался предупредить, а его никто не услышал?

— Ну уж точно, полный пипец…

Я вышел на улицу, стоял посреди спящего городка и чувствовал, как внутри нарастает странное, давящее беспокойство. Здесь было слишком правильно. Слишком мирно. Слишком... нетронуто для мира, где всё сгорело, сгнило и рассыпалось в прах.

Я вспомнил слова деда: «Бывают такие места, парень. Где время застыло. И лучше в них не задерживаться». Я подхватил тачку и пошёл дальше не оглядываясь.

На выезде я остановился. На въезде, у самого края городка, стоял рекламный щит. На нём было предупреждение “Не отвлекайтесь во время дороги! Берегите жизнь” Я смотрел на него, и мне казалось, что кто-то специально поставил его именно мне . Не назло, не насмешливо, а просто как напутствие. Будто городок знал, что я пройду здесь. Будто он ждал. Я двинул дальше.

Дорога уходила в темноту. Городок остался за спиной — тихий, целый и умиротворенно спящий. Я шёл, и где-то на границе сознания теплилась мысль, которую я не решался додумать: может, он спал не потому, что умер. Может, он ждал, когда кто-то вернётся. Может, я был первым за долгое время.

И может, не последним.

Позади вдруг почудился тот-самый вой в ночи.

Показалось!? Или нет?

Глава 41 "Направление - на север IV"

Я не стал проверять — был ли реален тот вопль или нет — я просто ускорился так, как это позволяла текущая ситуация.

Бок начал усиленно ныть, и нити боли стали расползаться от раны по телу. Общее самочувствие — на нуле. Тело… перестаёт слушаться. Ноги — словно на них повесили пудовые гири, а дыхание последний час стало слишком частым. Я старался дышать носом, но его не хватало для утоления жажды кислорода — дышал ртом так, что в горле стало суше пустыни. А ещё… дня два назад на моём теле появилась странная сыпь: сначала она была на предплечье — заметил, пока вытирал пот — а потом она разрослась на всю руку. И я уверен, что такая же сыпь сейчас вокруг раны.

Осталось… всего чуть-чуть. Ещё чуточку, и всё.

Дорога уходила вперёд, пыль поднималась из-под ботинок. Я шёл, и каждый шаг давался с трудом — ноги еле двигались, ботинки натирали, оставляя красные следы на ногах. Справа и слева началась топь. Бесконечная и плоская, с редкими кочками и чахлой, кривой травой, которая торчала из грязи, как чьи-то волосы.

Я не знал, сколько прошёл. Часа три. Может, четыре. Может, полночи. Время потеряло смысл, растворилось в этой серой, неподвижной мгле. Небо было низким, тяжёлым, без намёка на солнце. Пришёл туман — липкий и обволакивающий, как саван. Я дышал им, и каждый вдох отдавался в груди тупой, ноющей болью.

Тачка нудно скрипела. Чемодан покачивался, и этот мерный, ритмичный звук стал единственным, что ещё напоминало о движении. Я перестал считать шаги. Перестал думать о карте, о дороге, о том, сколько осталось позади. Я просто шёл.

Голод накатил волной. Сначала было даже незаметно, так как аппетита не было, а потом — слабость, которая разливалась по телу, делала ноги ватными, а руки наоборот — тяжёлыми. Я остановился, достал из рюкзака последний кусок хлеба. Он был чёрствым, крошился в пальцах и пах старым. Я отломил половину, сунул в рот, жевал быстро, стараясь не замедляться.

Я пошёл дальше. Хлеб кончился. Остался только этот мёд в банке. И пустота внутри, которая росла с каждым шагом.

Жар внутри не утихал. Он стал моим постоянным спутником, как тачка, как чемодан, как эта бесконечная дорога. Он пульсировал в боку, в груди, в голове, заставляя мир плыть и двоиться. Я смотрел на свои руки — они дрожали. Мелкая, противная дрожь, которую не могла остановить буквально ничего. Хотя, у меня же есть самогон. Вспомним об этом — я буквально кинулся ко фляжке. Может, хоть он немного поможет? Открутив крышку, я задержал дыхание и прильнул к горлышку, выпив половину за раз. Горло обожгла волна горечи. Голова закружилась сильнее, а самочувствие ещё сильнее ухудшилось. Нельзя же мешать алкоголь с таблетками. Идиот..

Я остановился, прислонился к тачке. Рана под повязкой загорелась сильнее. Я не смотрел на неё — боялся увидеть то, что уже чувствовал. Чёрное, гниющее и непобедимое. Я чувствовал, как внутри, глубоко под тканью, в такт сердцу, пульсирует воспаление, как оно разливается по телу, выжигая последние силы.

Меня стошнило. Губы обсохли и из трещин пошла капелька крови. Как-же хочется пить.

Топь вокруг не давала воды. Она была мёртвой, и пить из неё было нельзя. Да даже просто неоткуда. Но сейчас, глядя на эту чёрную, неподвижную грязь, я понимал: ещё немного — и я начну выжимать воду из неё. Потому что жажда сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее всего.

Я пошёл дальше, покачиваясь из стороны в сторону.

Туман сгущался. Он стал почти осязаемым. Я шёл, и мне казалось, что я двигаюсь сквозь вату. Звуки приглушались, мир становился плоским, нереальным. Только моё дыхание — хриплое, прерывистое и частое — напоминало, что я ещё жив. Надолго ли?

Иногда из тумана вырастали деревья. Они стояли, как часовые, провожая меня взглядами пустых, истлевших глазниц. Я проходил мимо, и они оставались позади, исчезая в белесой мгле. Некоторые из них напоминали людей. Я знал, что это иллюзия, но каждый раз сердце пропускало удар.

Потом я увидел его.

Человек стоял на дороге, метрах в двадцати. Он был одет в тёмные одеяния, сгорбленный и опирающийся на палку. Я остановился, вглядываясь. Сердце забилось чаще. Человек не двигался. Он просто стоял, глядя в мою сторону, и ждал.

— Эй! — крикнул я.

Человек не ответил.

Я сделал шаг. Потом другой. Человек стоял. Я подошёл ближе — и увидел. Даже и не знаю, обрадовало-ли меня то, что я увидел. Это было не человек. Это был ствол дерева, обгоревший, с веткой, торчащей из земли.

Я засмеялся. Коротко, хрипло, и тут же закашлялся. Кашель был сухим, надрывным, он сотрясал всё тело, заставлял рану пульсировать с новой силой. Я согнулся, упёршись руками в колени, и долго не мог выпрямиться.

— Дурак, — сказал я себе.

И пошёл дальше.

Жар усиливался. Я чувствовал, как он поднимается изнутри, как пламя, которое не может вырваться наружу. Голова кружилась, перед глазом плыли чёрные пятна. Я спотыкался, падал, вставал, снова шёл. Груз стал невыносимо тяжёлым. Я тащил его, и каждый метр давался ценой нечеловеческих усилий.

В какой-то момент я упал, вильнув в сторону и переворачивая тачку, и не смог встать.

Я лежал на дороге, лицом в грязи, перевернулся, и чувствовал, как жижа просачивается под одежду, как она липнет к коже, к ране, к губам. Я закрыл глаз, и мир исчез.

Тишина. Только сердце билось где-то в голове, глухо, неровно. Я лежал и слушал его. Оно билось всё медленнее, будто считало последние секунды.

Вставай.

Голос был моим, но чужим. Он пришёл откуда-то изнутри, из той части сознания, которая ещё не сдалась.

Вставай, кому говорят.

Я открыл глаз. Мир качнулся, поплыл, но я видел дорогу. Серую, скользкую, бесконечную. Я видел тачку, перевёрнутую на бок. Чемодан выпал, лежал в грязи, наполовину погрузившись в чёрную грязь.

Я подполз к нему. Руки не слушались, пальцы скользили по металлу. Я обхватил чемодан, прижал к груди. Он был на удивление холодным. Таким холодным, что жар внутри казался ещё невыносимее.

— Пошли, — прошептал я. — Пошли.

Я встал, не знаю как: просто — встал. Поставил чемодан на место, перевернул телегу, взялся за ручки. Сделал шаг. Потом другой.

Я шёл.

Туман начал редеть. Дорога стала уходить вниз. Я чувствовал это — каждый шаг давался легче, хотя сил почти не осталось. Где-то впереди, за пеленой тумана, угадывалось… что-то. Я шёл туда, и где-то глубоко внутри, там, где ещё оставалась надежда, теплилась мысль: может, там, за этой дорогой, есть вода. Может, есть люди. Может, есть шанс.

Я шёл, и туман расступался передо мной, как занавес. Он таял, обнажая серое, низкое небо, и вдруг я увидел. Впереди, на горизонте, угадывались очертания построек. Дома, трубы, вышки. Город. Или то, что от него осталось.

Я остановился, перевёл дух. Руки дрожали, ноги подкашивались. Жар внутри не утихал, но я смотрел на эти силуэты, и мне казалось, что я вижу их впервые. Или в последний раз.

Я достал банку с мёдом. Открыл. Мёд был густым, тёмным, с кристалликами сахара. Я макнул палец, слизнул. Сладко. Так сладко, что захотелось плакать. Я закрыл банку, сунул обратно в рюкзак. Нет, не стоит, а то ещё сильнее пить захочется.

Потом подхватил тачку и пошёл дальше.

Дорога пошла сильнее вниз, а потом чуть наверх. Топь осталась позади.

Я шёл, и каждый шаг давался легче, хотя сил почти не осталось. Я чувствовал, как жар немного отступает, как пульсация в боку становится ровнее. Или мне казалось. Или я просто привык.

Впереди, на въезде в город, стоял указатель. Я подошёл ближе, прочитал название. Оно ничего не говорило. Просто название. Ещё один город, ещё одно место, где когда-то жили люди. Какой-то спецгородок, наверное. Я прошёл мимо.

Город был мёртвым. Дома стояли с пустыми глазницами окон, стёкла выбиты, двери сорваны. На улицах — ни души, одни сгнившие люди и их скелеты. Я уже не обращал на них внимания. Я шёл по главной улице, и мне казалось, что я здесь единственный живой.

Но я чувствовал. Город ждал. Он лежал на моём пути, безмолвный, и в его молчании было что-то, что заставляло сердце биться чаще. Я шёл, и где-то на границе сознания теплилась мысль: может, там, за этими домами, есть вода. Может, есть еда. Может, есть то, что поможет мне дойти до конца.

Я шёл, и город провожал меня пустыми взглядами.

Впереди был бункер. Я знал это. Карта подсказывала — буквально за городом, и я буду у цели. Я шёл, и каждый шаг приближал меня к тому, ради чего я пересёк полстраны. Я не знал, что найду там. Я не знал, успею ли. Я знал только, что должен.

Должен.

А всё остальное — потом.

Я толкнул тачку вперёд и шагнул в тень первого дома. Прячась от первых лучей утреннего солнца.

Глава 42 "СЕВЕР"

Городок приткнулся у подножия холма, на самой границе топи и выжженной пустоши. Несколько пятиэтажек, поставленных ещё в те времена, стояли неровной шеренгой, будто их бросили посреди дороги и забыли. Пара магазинов с давно выбитыми витринами, облупившаяся вывеска ДК, за которой угадывались когда-то гордые колонны и широкие ступени, ведущие к парадному входу. Всё серое, обветшалое, покрытое пылью и копотью старых пожаров, но не сгоревшее дотла. Не разграбленное до основания. Просто — брошенное. Как будто люди однажды утром вышли из домов и больше не вернулись.

Я стоял на въезде, вглядываясь в пустые глазницы окон. До бункера оставалось, по прикидкам, километра два. Может, три. Карта, которую я выучил наизусть, показывала дорогу прямо через этот городок — короткий путь, без долгих обходов по болотам или оврагам. Я посмотрел на небо. Солнце уже выкатилось из-за горизонта, окрашивая всё в ослепительно белый цвет. Тени укорачивались, походили на слабые мазки серой краски. День можно было переждать здесь, в относительной тишине, а под вечер — финальный рывок.

Тачка скрипнула, когда я пошёл дальше в тени домов. Звук разнёсся по пустым улицам, ударился в стены, и затих где-то в переулках. Я шёл медленно, оглядываясь по сторонам. Вроде тихо. Вроде пусто. Только лёгкий ветер шуршал сухой травой у обочин да где-то далеко, в лесу, громко ухнуло упавшее дерево.

Но каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными, тело не слушалось, будто оно уже решило, что хватит. Я чувствовал, как жар снова поднимается изнутри — сухой, колючий и выжигающий остатки сил. Он начинался где-то в районе раны, расходился по венам, словно жидкий огонь. Руки дрожали. Мелкая, противная дрожь, которую не могли остановить ни усилие воли, ни последние таблетки.

Я посмотрел на свои пальцы. Кожа была бледной, почти серой, с синеватым оттенком под ногтями. Я сжал кулак — пальцы слушались плохо, будто были чужими, будто принадлежали кому-то другому, уже мёртвому.

— Дойду, — сказал я себе тихо, почти беззвучно. — Дойду. Ещё немного.

Тогда я заметил её — вывеску аптеки. Последняя надежда. Последнее сокровище.

Она стояла на углу, почти у самого въезда. Вывеска сохранилась почти целиком — белая, с зелёным крестом, хотя краска местами облупилась и потрескалась. Стекла, на удивление, были целы, дверь закрыта, но не заперта. Я толкнул её — она открылась с тихим, жалобным скрипом, словно жаловалась на то, что её потревожили после долгого сна.

Внутри пахло пылью, старой лекарственной горечью и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным, как будто где-то в углу давно разлагалось что-то маленькое и забытое. Я прищурил глаз — света всё ещё не хватало. Взгляд выхватил пустые стеллажи, сорванные замки, на полу — ворох бумаг, пустых коробок и раздавленных блистеров. Кто-то побывал здесь раньше. И не один раз. Я уже хотел выходить, но внимание зацепилось за угол, за грудой обломков — серый пластиковый ящик с красной надписью от руки: “Ветеринарная аптечка”.

Я подошёл, отодвинул несколько досок и открыл его. Внутри лежали ампулы. Штук десять, аккуратно уложенных в пенопластовые ячейки. На коробке — знакомое название. Я вытащил одну, поднёс к лицу. Жидкость внутри была мутной, с мелкими хлопьями, плавающими, как снежинки в грязной воде. Просроченная. Сильно просроченная.

Я сжал ампулу в пальцах.

— Дед говорил, — прошептал я. — Для скота сгодится. А я… я теперь скот?

Я засмеялся. Коротко, хрипло, и тут же закашлялся. Кашель был сухим, надрывным, он сотрясал всё тело, заставлял рану на боку пульсировать с новой, острой силой. Я согнулся, упёршись руками в колени, и долго не мог выпрямиться. Каждый толчок кашля отдавался болью в груди, в голове, в глазах. Когда он наконец стих, я поднял голову и увидел своё отражение в тёмном стекле витрины. Бледное, измождённое лицо, впалые щёки, повязка на глазу. Губы были синюшными, потрескавшимися, на лбу блестела холодная, липкая испарина.

— Красавец, — сказал я своему отражению. — Прямо красавец. С такой рожей — только бомжей распугивать.

Я выпрямился, подхватил тачку и вышел на улицу. Воздух снаружи показался чуть свежее, но легче не стало.

В подъезде ближайшей пятиэтажки было темно и пыльно. Я втащил груз внутрь, оставил у входа, подальше от двери. Чемодан снял с телеги, пристроил рядом, чтобы был под рукой. Лестница уходила вверх, в чёрную, непроглядную тьму. Пахло сыростью, мышами, старой мочой и чем-то кислым, будто кто-то здесь давно и надолго обосновался.

Выхода нет: надо колоть, а то не дойду.

Я достал шприц, он был в той же аптечке, набрал из ампулы. Жидкость была тяжёлой, маслянистой, с мелкими пузырьками, которые лениво поднимались вверх. Я нашёл вену на сгибе локтя — она выступила бледной, едва заметной нитью под полупрозрачной, почти синей кожей. Воткнул иглу.

Больно.

И сразу — жар, разливающийся по руке, по плечу, по груди. Голова закружилась так резко, что я прислонился к стене, зажмурился. Сердце колотилось где-то в горле — часто, неровно, с пропусками. Перед глазом плыли чёрные круги, потом — тошнота, резкая, выворачивающая наизнанку. Я согнулся, выдохнул сквозь зубы, пытаясь унять рвотный спазм.

— Дрянь… — прошептал я, вытирая лицо рукавом. — Совсем дрянь.

Я подождал ещё минуту, другую. Жар не уходил, но и не усиливался. Просто стал фоном, как постоянный гул в ушах. Я выпрямился, сделал шаг. Ноги держали. Голова кружилась, но не падала.

— Нормально, — сказал я себе. — Нормально. Ещё чуть-чуть.

Я поднялся на второй этаж. Двери квартир были закрыты, только одна — приоткрыта. Я заглянул внутрь. Пусто. Выбитое окно, на полу — осколки стекла, перевёрнутый стул и старая детская игрушка — плюшевый медведь без одного глаза. Ничего полезного. Ничего, что могло бы пригодиться.

На площадке между вторым и третьим этажом я остановился перевести дух. Стены давили. Потолок нависал, и мне казалось, что он медленно опускается, что бетонная плита сейчас раздавит меня, расплющит, как невнимательный путник, жука под подошвой. Я закрыл глаз, прижался спиной к стенке подъезда, чувствуя, как шершавая штукатурка царапает затылок.

— Это не по-настоящему, — прошептал я. — Это жар. Это всё жар. Просто глюки.

Я открыл глаз. Потолок был на месте. Просто старый, потрескавшийся, с жёлтыми разводами от протечек.

Я пошёл дальше.

На третьем этаже я услышал дыхание.

Хриплое, прерывистое, как у зверя, который давно не ел и не пил. Потом — шаг. Тяжёлый, волокущийся, будто человек тащил за собой парализованную ногу. Я замер. Рука сама легла на револьвер. Сердце ухнуло вниз, забилось ещё чаще, ещё неровнее, пропуская удары.

Из темноты выступила фигура.

Он был огромным. Или просто казался таким в этом узком, давящем пространстве лестничной клетки. Рваная футболка, грязные штаны, лицо в язвах и струпьях, глаза — бешеные, выпученные, с красными прожилками. В руке — кусок арматуры, ржавый, с зазубренным концом, который когда-то, наверное, был частью балкона.

— Ы-ы-ы… — выдохнул он, и изо рта потянулась длинная нитка слюны. — А-а-а…

— Стой! — крикнул я, выхватывая револьвер.

Он не остановился. Он рванулся вперёд с неожиданной для такого тела скоростью, и я нажал на спуск.

Щелчок.

В голове — пустота. Я забыл про патрон. Забыл, что он холостой. Забыл, что надо было перезарядиться ещё тогда. Я хотел нажать на курок ещё раз — но тогда безумец ударил арматурой по руке с револьвером, и тот вылетел из потных пальцев, звякнул о ступеньки и полетел вниз по пролётам.

— Твою мать…

Он уже был рядом. Арматура свистнула в воздухе. Я отшатнулся, ударился спиной о стену. Удар пришёлся в перила, выбил сноп искр. Я нырнул вниз, споткнулся и перекатился через ступеньку, чувствуя, как боль простреливает рану. Он навис надо мной, занося арматуру для нового удара.

Я ударил первым.

Ногой в живот. Он выдохнул — хрипло, влажно, качнулся назад. Я вцепился в его руку, ту, что с арматурой, потянул остатками сил на себя. Мы покатились вниз, по ступенькам, в темноту. Я чувствовал его запах — гниль, старый пот, немытое тело и что-то ещё, сладковато-кислое, как разложение. Чувствовал, как его пальцы сжимают моё запястье, как они норовят добраться до горла.

Я ударил ещё раз. Коленом в пах, а локтем — в лицо. Мы грызлись как голодные собаки. Удары летели по всему моему телу, а я в ответ тоже бил, не глядя куда. Он наконец захрипел, отпустил своё орудие. Арматура выпала, звякнула о бетон. Я, схватив её, поднялся на ноги.

Он лежал на площадке, пытаясь встать, опираясь на дрожащие руки. Глаза его — бешеные, пустые — смотрели сквозь меня. Он не видел. Он не понимал. Он просто хотел убить. Или просто хотел, чтобы всё закончилось.

— Не-е-е-ы — протянул безумец.

Я ударил.

Арматура вошла в висок с глухим и влажным звуком. Удар, ещё раз, и ещё, пока тот не перестал пытаться встать. Он дёрнулся раз, другой, а потом замер. Из проломленной головы полилась тёмная, густая кровь, смешиваясь с пылью на ступеньках, и принося в воздух новых запах.

Я стоял над ним, тяжело дыша, сжимая арматуру в потной, дрожащей руке. Кровь капала с конца на пол.

Потом я сел на ступеньку, закрыл лицо руками.

Я не знаю, сколько просидел. Может минуту, а может и час. Время снова потеряло своё значение, растворилось в этой давящей, бетонной тишине. Я смотрел на тело, на лужу крови, которая уже утекла вниз по ступенькам, на арматуру в своей руке.

Кровь была везде. На руках, на одежде, на лице. Я посмотрел на свои пальцы — они были красными и липкими. Я вытер их о штаны, но кровь осталась. Въелась в кожу, в трещины, под ногти.

Я поднялся. Спустился вниз. Нашёл револьвер. Перезарядил. Сунул за пояс.

Тачка стояла на месте. Чемодан — рядом.

Я вытащил из кармана вторую ампулу, посмотрел на неё. Я не знаю — помогло, или нет? Но лучше уж так. Лучше уж иметь надежду на шанс на улучшение. Как-же так? Сначала повезло, а теперь — это…

Вышел на улицу.

Утро уже вовсю хозяйничало на улице. Городок, который ещё… скорее всего месяц назад должен был проснуться — спал — мёртвым, тяжёлым сном. Я шёл по пустым улицам, толкая перед собой “пассажира”, и каждый шаг давался с трудом. Жар внутри не утихал, голова кружилась, в ушах стоял тихий звон, но я шёл.

Я должен был дойти.

На окраине, у последнего дома, я остановился. Впереди, у далёких холмов, угадывались очертания чего-то. Огороженная территория, невзрачные постройки. Их стены — серые, бетонные, вросшие в землю, как старый, забытый могильный камень. Я смотрел на них, и где-то глубоко внутри, там, где ещё оставалось место для чувств, прорастало что-то. Не радость. Не надежда. Просто — конец. Конец пути.

Я поднял руку, посмотрел на неё при свете дня. Кожа была бледной, почти прозрачной, с синеватым отливом. Под ногтями — чёрные полумесяцы. На предплечье, там, где рукав задрался, я увидел сыпь. Мелкие красные точки, которые не бледнели при нажатии.

— Всё, — сказал я вслух. — Надежды нет...

Слова прозвучали глухо, чужими, будто говорил не я.

Я знал, что это значит. Дед говорил. Таблетки только отсрочивали, но не лечили. Рана гноилась внутри, и она уже победила. Всё, что я делал последнюю неделю — просто отодвигал неизбежное. Отодвигал день, когда тело наконец сдастся.

Но я не мог остановиться. Не здесь. Не сейчас. Не у самого финиша.

Я подхватил тачку и пошёл вверх, на холм.

Дорога была крутой. Груз тянула назад, выскальзывала из рук. Я налёг всем телом, толкая её вперёд. Колесо зацепилось за камень — я чуть не упал, удержался на краю баланса. Чемодан покачнулся, но не упал.

Я шёл, и каждый вдох давался с трудом. Лёгкие горели, в груди хрипело. Сердце колотилось где-то в горле — часто, неровно, с долгими пугающими паузами. Я чувствовал, как оно пропускает удары, как замирает на секунду, потом снова бьётся, как загнанный зверь в клетке.

В какой-то момент я упал.

Не споткнулся — просто ноги перестали держать. Я рухнул на колени, потом на бок, в сухую, колючую траву. Тачка остановилась и завалилась на бок, чемодан замер рядом.

Я лежал на земле и смотрел в светлеющее небо. Солнечные лучи вцепились в единственный уцелевший глаз — я машинально закрыл его рукой.

— Вставай. Вставай, кому говорят. Ну-же!

Тело не слушалось.

Я закрыл глаз. Тьма была тёплой, мягкой, она обволакивала, обещала покой. Я хотел остаться здесь. Лежать и не думать. Не чувствовать. Не бояться. Просто раствориться в этой тишине.

Вставай.

Голос был моим, но чужим. Он пришёл откуда-то из глубины, из той части сознания, которая ещё не сдалась.

Ты не для того сюда шёл, чтобы сдохнуть у порога!

Я открыл глаз. Встал. Не знаю как. Просто — встал. Ноги дрожали, но держали.

Подхватил телегу. Сделал шаг. Потом другой.

Я шёл.

Я не помню, как оказался по ту сторону забора — просто раз, и я уже на месте.

Ворота бункера были закрыты.

Я стоял перед ними, тяжело дыша, и смотрел на серую, бетонную стену. Она была высокой, гладкой, без единой трещины. Никаких следов взлома, никаких попыток проникнуть. Только выцветшая табличка с номером объекта и предупреждение, которое уже не имело никакого смысла.

Я провёл рукой по металлу толстенных ворот. Он был ещё холодным. Таким холодным, что жар внутри казался ещё невыносимее, будто два мира столкнулись в одном теле.

Я обошёл бункер по периметру, вернулся к воротам. Вход был только один, и тот закрыт намертво.

Я подошёл ближе. Рядом с массивными воротами, в углублении, я заметил небольшую панель — металлическую, с прорезью и тусклой, давно не горевшей лампочкой. Считыватель?

Я достал ключ-карту.

Она была потёртой, черной, и с едва заметными узорами, что я не замечал раньше. Я держал её в руке и смотрел на неё, как на единственный билет. Карта учёного. Карта того, кто знал. Карта того, кто не смог дойти.

— Ну, — сказал я. — Сработай.

Я приложил карту к считывателю.

Ничего. Тишина. Только ветер гулял по пустому плацу, гоняя пыль и сухие листья.

Я хотел уже убрать карту, когда что-то щёлкнуло. Глухо, с металлическим эхом, будто внутри стены проснулся огромный, древний механизм. Лампочка на панели мигнула — раз, другой — и загорелась тусклым, синим светом.

Ворота не открылись. Но справа, в стене, с тихим шипением отъехала в сторону небольшая дверь. Табличка над ней гласила: “СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД. ДОПУСК ТОЛЬКО ПО СПЕЦПРОПУСКАМ”.

Я посмотрел на карту в своей руке. Потом на дверь.

— Спасибо, — сказал я учёному. — Ты не зря надеялся.

Внутри было темно, только свет аварийных ламп тускло разливался по углам.

Ну, что? Финальный рывок!

Я подхватил тачку и шагнул внутрь.

Глава 43 "Перигелий"

Бункер встретил меня тишиной: мёртвой. Абсолютной. Стерильной. Будто кто-то выключил звук навсегда, отрезал все связи с миром и оставил только бетон, металл и эхо собственных шагов.

Я стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и пытался отдышаться. Воздух был тяжёлым, неподвижным, с лёгким привкусом озона и старой пыли. Тачку я оставил у входа — дальше тащить её не имело смысла. Не прошла бы... Чемодан нёс на плече, кое-как перемотав его верёвками, и каждый шаг давался с трудом. В голове засел плотный туман, что отрезал восприятие, и оставил только заученные движение: шаг, вдох, шаг...

Я смотрел на свои руки. Они были почти серыми, с уже синими ногтями. На всём теле красовалась всё та же мелкая красная сыпь, только её стало в разы больше. Она покрывала кожу неровными пятнами, как будто кто-то рассыпал по мне горсть раскалённых иголок. Я провёл пальцем по коже — она была холодной, липкой, покрытой испариной, хотя внутри всё горело.

— Дошёл. Я дошёл! — сказал я вслух. Голос прозвучал неожиданно живо в этой мёртвой тишине. Он отразился от стен и вернулся ко мне чужим, будто говорил кто-то другой.

Я сделал шаг. Потом другой. Винтовая лестница вела вниз: этажей десять, а может, и больше. Ступени были узкими, металлическими, покрытыми тонким слоем пыли. Каждый спуск отзывался болью в коленях и в боку. Я цеплялся за перила, чувствуя, как холод металла пробирается сквозь ладонь. Внизу воздух стал ещё тяжелее, плотнее, будто бункер давил на грудь, не желая пускать дальше.

Коридор уходил вперёд, прямой, как стрела, освещённый тусклыми аварийными лампами, которые чудом ещё работали. Стены были голыми, бетонными, с редкими табличками и потускневшими указателями: «Отсек 1», «Лаборатория 3», «Н.П.У 13». Я шёл, и шаги отдавались глухим, давящим эхом. Казалось, что звук не затихает, а множится, перетекает из одного коридора в другой, словно бункер был живым и прислушивался ко мне. Оно заполняло всё пространство, и порой казалось, что кто-то идёт прямо за моей спиной... Но, там никого не было.

Потом я увидел его…

Скелета, что лежал у стены, прислонившись к непонятному устройству — большому металлическому шкафу с потухшими индикаторами. На нём была форма — белый халат, с нашивками « С.М.У №17», на удивление — почти не тронутый временем. Кости были чисто белыми, даже без следов гнили или плоти, будто смерть здесь забрала всё живое. Руки сложены на груди, а ноги были вытянуты. Поза спящего, или молящегося.

Я остановился, посмотрел на него. Череп был повёрнут в сторону, пустые глазницы смотрели в стену, а челюсть слегка отвалилась, будто он хотел сказать что-то напоследок, но не успел. Я наклонился как можно ближе, щуря глаз, пытаясь разглядеть нашивку.

— Ты тоже знал? — спросил я тихо. — Ты тоже подписал? Или просто выполнял приказ?

Он не ответил. Конечно. Только тишина и белые кости. Я пошёл дальше.

Скелеты попадались всё чаще. У дверей, посередине пути, на лестничных пролётах, что вели в технические помещения. В позах самых разных: просто застывших, ожидающих, обнимающихся, а один даже после смерти не упал. Некоторые сидели, прислонившись к стене, некоторые лежали на полу, свернувшись калачиком, словно пытались согреться в последние минуты. Один застыл на коленях, уткнувшись лицом в сложенные руки. Ещё один лежал лицом вниз, рука вытянута вперёд, будто пытался доползти до выхода.

Я шёл мимо них, и где-то внутри нарастала пустота. Не та, громкая, которая кричит и рвёт на части. А тихая и спокойная, которая принимает всё как должное. Они приняли. Как принимают неизбежное. Как осужденный принимает смертный приговор, который уже не отменить. Они легли и ждали, пока тяжесть содеянного ими не сделает свою работу. Я не хотел принимать.

В одном из кабинетов я нашёл рабочий компьютер. Он горел — тускло, с помехами, но горел. Время работы устройство показывало — около 552 часов. Значит, они погибли за-а … 20 дней до моего пришествия? Значит — они были тут, пока в городе творилось невесть что?! Жалкие, бункерные крысы…

Или… их не выпустили? Я не знал. Не знал, на ком выместить всю ту боль, и душевную, и физическую, что я получил за этот короткий срок… Я уже не знал ничего, да и это не имело смысла. Чую, что долго я всё равно не проживу, уж как тут не крутись, а заражение забирает своё.

На экране была карта. Знакомая карта региона. На ней были отмечены зоны поражения, с отметками, с линиями, которые уходили на север, к этой самой точке. Я сел в старое офисное кресло, которое скрипнуло подо мной, кинул чемодан рядом на пол. Руки дрожали, когда я протянул их к клавиатуре. Пальцы плохо слушались, скользили по клавишам. — Давай, — сказал я. — Расскажи мне. Расскажи, как вы всё угробили.

Файл 7-42/К. Отчёт о распространении реагента S-44D.

“Выброс произошёл в 06:42 по местному времени. Скорость распространения в стратосфере — 107 км/ч. Ожидаемое время достижения критической концентрации в прилегающих районах — 4–6 часов. Моделирование показывает необратимое разрушение озонового слоя в радиусе 500 км от эпицентра в течение 48 часов. Ожидаемый выход за пределы расчётных значений — 98,7%.”

Я листал дальше. Сухие цифры, графики и диаграммы. Отчёты о работе установки, о температуре, о концентрации. И вдруг — письмо. Внутреннее, на бланке объекта.

“Директору отдела, Л. Д. В связи с полученными данными о необратимом воздействии на озоновый слой прошу рассмотреть вопрос о прекращении эксперимента. Риски для населения прилегающих территорий превышают допустимые значения в 14 раз. Дальнейшее продолжение работ приведёт к неконтролируемым последствиям!”.

Резолюция, наложенная поверх жирным красным: “Отказать. Продолжить работы согласно графику. Вопросы экологической безопасности находятся в компетенции профильных ведомств. Наша задача — выполнение плана”.

Я смотрел на эти строки, и где-то внутри, там, где ещё оставалась способность чувствовать, прорастало что-то тяжёлое, чёрное, как смола. Они знали. Знали задолго до всего того пи… писеца, что случился с нашим миром! Знали, что риски “превышают допустимые значения в 14 раз”. И продолжали… сволочи… План. Они выполняли план. Как будто жизнь миллионов, а возможно — уже и сотен миллионов, можно было вписать в графу “допустимые потери”.

Я листал дальше. Ещё письма, ещё отчёты. Кто-то возражал, кто-то требовал остановить. Кто-то писал жене: “М. , прости, не знаю, когда вернусь. Тут такое началось...” Дальше — неразборчиво — я торопился, пальцы дрожали на клавиатуре. Ещё одно письмо — от начальника смены: “Мы не можем больше молчать. Это преступление”.

Потом — я нашел видео.

Изображение было чёрно-белым, с помехами, будто снимали на старый плёночный аппарат. Комната, пульты, люди в белых халатах. В центре — мужчина с усталым, бледным лицом, глубокие тени под глазами. Он говорил, глядя прямо в камеру, голос срывался.

“...моделирование завершено. Прогноз необратим. Мы пытались связаться с центром, но связь прервана. Приказа об эвакуации нет. Протокол «Чистая Скала» активирован автоматически. Через два часа система запустит дезинфекцию. Мы...”

Он замолчал, провёл рукой по лицу, будто пытался стереть усталость. “Мы знали. Знали три месяца назад. Начальство сказало — "риск приемлемый". Приемлемый для кого? Для нас? Для тех, кто будет считать трупы? Их слишком много. Их никто не будет считать”.

Изображение моргнуло и пропало. Я сидел, глядя на чёрный экран. В голове крутились слова. "Риск приемлемый". «Протокол «Чистая Скала»». Они знали. Они знали и ничего не сделали. Просто... приняли. Как принимают убытки в квартальном отчёте. Как списывают брак на производстве.

Я встал, взял чемодан, вышел в коридор. Я шёл и думал.

Думал о тех, кто подписывал эти бумаги. Сидели в своих кабинетах, смотрели на графики, считали проценты риска. «Риск приемлемый». Каково это — считать приемлемой смерть миллионов? Каково это — знать, что люди умрут, и продолжать ставить подпись день за днём?

Я вспомнил слова сгоревшего двойника: Первым умирает... будущее?.

Они убили будущее. Не солнце, и не жару. Не УФ-излучение. Они. Люди в кабинетах! Люди с планами. Люди, для которых жизнь была просто цифрой в отчёте, а смерть — статистикой.

Я думал о деде. О его избе на краю деревни, о чае с грибами, о его советах. Он не знал подробностей. Он просто жил. Раньше — сажал огород, топил печь. А сейчас — хоронил людей, и выживает как может. И когда мир рухнул, он остался. Потому что ему некуда было идти. Потому что его дом был здесь.

А эти — у них были бункеры. Планы. Эвакуация. Только почему-то они не эвакуировались. Лежат теперь в своих серых формах, чистые, белые, стерильные, будто смерть здесь была частью эксперимента.

Я думал о той девушке с фотографии. О её улыбке, о том, как она смотрела в объектив. О том, что я никогда не узнаю, жива ли она. Может, она тоже была цифрой в чьём-то отчёте. "Допустимые потери".

Я думал о себе. О том, каким был в первый день — злым, растерянным, полным ярости. И о том, каким стал — пустым, усталым, но всё ещё идущим.

Реакторный зал был огромным.

Высокий потолок терялся в темноте, стены из матового металла отражали тусклый свет аварийных ламп. В центре — установка. Сложная, чужеродная, похожая на гигантский цветок или на раскрытую грудную клетку какого-то механического бога. Она была мёртвой. Ни гула, ни свечения, только холодный, равнодушный блеск металла.

Я подошёл к основанию, открыл чемодан. Внутри, лежал Он. Тусклый металл, знакомые вмятины от ударов и падений, красная кнопка, прикрытая прозрачным колпачком. Тумблеры и кнопки мерцали в этой полутьме.

Я поднял его. Он был тяжёлым. Тяжёлым, как вся моя жизнь. Как все эти километры. Как все смерти, которые я оставил за спиной. Как вся вина, которую я нёс.

Я вставил его в гнездо, которое нашёл на корпусе установки. Подключил кабели. Всё было просто. Слишком просто для такого конца.

Потом я сел на пол, прислонившись спиной к холодному металлу, и закрыл глаз. — Ты долго шёл. Я открыл глаз.

Он стоял в трёх шагах, прислонившись к пульту. Мой рост, моё лицо, моя одежда. Только волосы были чистыми, не тронутыми гарью и пылью, и на левой щеке алел свежий, ещё не заживший ожог. Это же... Я!

— Привет, — сказал он. Голос был моим. Обычным, без хрипоты, без пепла. — Ты изменился, — ответил я. — Раньше ты был... другим. — Я был тем, кем ты мог стать. А теперь — тем, кем ты был. В первый день.

Он посмотрел на чемодан, на установку, на мои руки, сжатые на коленях.

— Ты всё-таки дошёл. — Дошёл. — И что дальше?

Я молчал. Он ждал, не торопя.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Я думал, что буду знать. Когда дойду. Но я не знаю. — Ты думал, это придаст смысл? — Он усмехнулся уголком рта. — Весь этот путь. Смерти. Боль. И этот чемодан. Ты думал, что если дойдёшь — всё станет понятно. — А разве нет? — Нет. — Он подошёл ближе, сел рядом на холодный пол. — Смысла нет. Был. До того, как они нажали кнопку. До того, как приняли решение. А теперь — только последствия. И ты — одно из них. — Зачем же тогда я шёл? — Чтобы доказать. Себе. Что ты не такой. Что ты не из тех, кто сидит и смотрит. Что ты можешь. — Могу что? — Можешь идти. Даже когда некуда. Даже когда незачем. Просто — идти.

Я молчал. В голове крутились слова. «Идти, даже когда некуда». Может, в этом и был смысл. Не в бункере. Не в заряде. Не в спасении мира. А в том, чтобы не остановиться. Не сдаться. Не лечь и не умереть там, где упал.

— Ты убил троих, — сказал он тихо. — Солдата. Выжившего. Того, в подъезде. Ты нёс смерть в чемодане. И ты думаешь, что это можно оправдать? — Я хотел... — Ты хотел, чтобы всё было не зря. — Он закончил за меня. — Я знаю. Я — это ты. Но это не оправдание. Это просто причина. А причина не отменяет последствий. — Что мне теперь делать? — То, что должен. То, ради чего шёл. — А если я не хочу? — Ты уже не выбираешь. Ты выбрал, когда взял этот чемодан. Когда убил первого. Когда не бросил по дороге. Теперь осталось только одно. — Умереть? — Закончить. Умереть — это просто. Закончить — сложнее.

Он встал, посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты знаешь, что там, в отчётах? Что они писали друг другу в последние часы?

Я покачал головой.

— Они просили прощения. У жён, у детей, у тех, кого убили. Они знали. Они понимали. Но они не могли остановиться. Система работала. Приказы шли сверху. А они просто исполняли. Как ты. — Я не такой. — Такой. Ты тоже исполняешь. Приказ мёртвого учёного. Миссию, которую никто не давал. Ты такой же винтик. Просто в другом механизме. — Тогда зачем всё это? — Чтобы понять. Что ты не винтик. Что ты можешь выбрать. Даже если выбор — только один.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Подожди, — сказал я. — Ты... ты придёшь ещё?

Он обернулся. На лице его была улыбка — грустная, тёплая, человеческая.

— Нет. Теперь ты один. И это — твой выбор.

И исчез. Я сидел, глядя на пустое место, где он только что был.

Потом поднялся, подошёл к пульту. Экран горел, показывая таймер. Я выставил время — час. Час на то, что бы убраться отсюда, и валить как можно дальше. Потом убрал руку, посмотрел на чемодан. Зелёный огонёк мигал ровно, спокойно.

Я достал из кармана фотографию девушки. Посмотрел на неё. Она улыбалась всё так же ярко, не зная, что я здесь, что я сделал, что я собираюсь сделать.

— Прости, — сказал я тихо. — Я не знаю, жива ли ты. Но если да... может, это поможет. Может, у тебя будет шанс.

Я положил фото на пульт, рядом с таймером.

Потом посмотрел на таймер. Час. У меня был час. Я вышел в коридор.

Скелеты ждали. Белые, чистые, в своих серых формах. Я шёл мимо них, и каждый шаг давался легче. Не потому что сил прибавилось. Просто — я принял.

Они приняли свою смерть. Я принял свою. Я думал о деде. О его словах-напутствиях. Я шёл. До конца. Я думал о той девушке. О её улыбке. О том, что, может, где-то там, наверху, она ещё жива. И у неё будет шанс. Я думал о себе. О том, каким был. И о том, каким стал. Я не жалел. Не о чем. Всё, что случилось — случилось. Я сделал выбор. Каждый раз. И каждый раз — шёл дальше.

Лифты не работали. Я нажал кнопку вызова, подождал. Тишина. Потом нашёл лестницу. Дверь была заварена. Стальная плита, приваренная к косяку, с табличкой: «Аварийный выход заблокирован. Протокол «Чистая Скала»». Я стоял и смотрел на неё.

— Сука... — И ты заблокирована?.

Я повернулся и пошёл обратно в зал.

Я сел на пол, прислонившись к холодному металлу установки. Чемодан мирно помигивал зелёным. Таймер отсчитывал минуту за минутой. Он... выглядел довольным? Как тот-же пассажир, чей поезд наконец достиг точки "Б", и он теперь может спокойно отработать.

Воды не было. Таблеток тоже. Только жар внутри и пустота. Пустота, которая уже не пугала. Она стала частью меня, как чемодан, как эта установка, как этот бункер.

Я закрыл глаз.

Вопрос — был ли смысл?

Я думал об этом. Всю дорогу. Все эти дни. Все эти ночи.

Смысла не было. Был путь. Были выборы. Были смерти. Была боль. А смысла — нет.

Но может, в этом и есть смысл. В том, чтобы идти. Даже когда некуда. Даже когда незачем. Просто — идти.

Я открыл глаз. Посмотрел на таймер.

Оставалось только одно... Выхода нет, а умирать от жажды я не собирался. Да я даже от жажды даже и не умер бы — забрала бы зараза.

Я поднялся, подошёл к пульту. Снял колпачок с кнопки.

— Ну, — сказал я. — Конец.

Я нажал на 10 секунд.

10. Вспомнился первый день.

9. Вспомнились лица родных.

8. Вспомнились студенческие годы.

7. Вспомнились километры пути сюда.

6. Вспомнились детские, несовершенные мечты.

5. Я заплакал.

4. Я устроился поудобнее.

3. Я увидел своё отражение в стекле.

2. Я вспомнил маму.

1. Я потянулся отключить установку.

0... ПИИИП!

Я закрыл глаз и улыбнулся. Сначала — тишина. Потом — гул, низкий, далёкий, нарастающий. Потом — свет. Белый, чистый, всепроникающий. Он залил всё — стены, пульты, скелеты, меня.

Всё. Конец.

Вопрос — был ли смысл?

Ответа не было.

Только свет. И тишина.