Когда шиноби научились думать

Глава 1: Турнирная сетка и стратегический триумф

Амэногакуре

Стадион Конохи гудел как растревоженный улей. Двадцать тысяч зрителей, три Каге в ложе, шпионы пяти великих деревень с блокнотами наготове. Финальный этап Экзамена на Чунина шёл по олимпийской системе: проиграл — вылетел. Никакой романтики.

Коноха выставила «Золотое поколение» и ждала парада. Амэногакуре прислала троих и ждала результата.

Шигуре стоял у перил и спокойно крутил в пальцах сложенный зонт. Он никому не рассказывал, сколько в этом зонте реальных деталей Сасори и сколько электроники, и никто не спрашивал. Отборочные он уже выиграл: Саске Учиха вылетел в первом же бою и теперь мрачно сидел на трибуне, пытаясь понять, в какой момент его просчитали до последней стихии.

— Не расстраивайся, — шепнула Фуу, плюхаясь рядом с капитаном. — В следующий раз он сам тебя просчитает.

— Не «в следующий раз», — ответила Карин, поправляя очки. — Я бы сказала, что его уже просчитали все, кто хотел.

Она говорила тихо, но Шигуре чувствовал: радар в её голове работает на полную, как всегда. «Око Мысли Кагуры» не отключалось никогда. Карин слышала стадион целиком: пульсацию чакры в ложе Хокаге, нервную дрожь Темари, ровный, холодный гул Неджи Хьюги. И, конечно, двоих братьев из Конохи, в чьих каналах пела странная, незнакомая энергия.

— Инь-чакра, — сказала она ещё тише, будто рассуждая сама с собой. — Чистая, без Ян-примеси. Они почти не светятся для сенсоров. Почти.

— Почти? — Шигуре чуть повернул голову.

— У каждого своя частота, как отпечаток пальца. Хочешь, я назову твою?

— Не хочу.

— Вот и умница.

Бой первый: Карин Узумаки против Менмы Намикадзе

Менма вышел на арену без пафоса, как человек, который пришёл работать. Тёмные волосы отца, зелёные глаза матери, лёгкая усмешка и плащ АНБУ-подготовки, который он не носил официально, но носил по привычке. Команда №8 вырастила из него призрака: тихого, скрытного, опасного именно тем, что он не пытался казаться опасным.

Напротив стояла рыжая девчонка с очками и странными парными клинками. Судья махнул рукой.

Менма исчез.

И тут же появился в четырёх местах сразу: шесть, десять, двенадцать теневых клонов растянулись по периметру арены, уходя в тени трибун. Зрители ахнули. Оригинал бесследно растворился среди копий.

Карин даже не повернулась.

— Хорошая иллюзия, — сказала она в пустоту. — Только пустая.

Клоны атаковали со всех сторон. Карин не двигалась, пока ближайший не оказался на расстоянии вытянутой руки, и тогда лишь повела клинком вбок. Клон лопнул дымом. Следующий. Следующий. Она не смотрела на них, потому что в них не было ничего, на что стоило смотреть. Теневые клоны — это чакра пополам, а ей нужна была та, что целая.

И она её нашла: слабое, но неуловимое мерцание Инь-чакры в слепой зоне, в мёртвом углу за её левым плечом.

Менма ударил из тени, и Карин встретила его уже развернувшись. Парные вибро-мечи Сасори лязгнули о его клинок, зазвенела сталь, и Менма понял, что просчитался: она ждала его именно там. Они сцепились в клинче, лицом к лицу.

— Привет, — вежливо сказала Карин.

Её ладонь легла ему на запястье. Замок Тенкецу сработал мягко, без боли, просто в одну секунду каналы чакры в его руке перестали существовать.

Менма попытался выдернуть руку. Не получилось.

— Сдаёшься? — спросила Карин.

— Ага, — выдохнул он. — Кажется, да.

Судья объявил победу Амэногакуре. На трибуне Кушина закусила губу. Минато хмыкнул и записал что-то в блокнот: «Карин. Пассивный радар. Не поддаётся иллюзиям. Узнать подробности».

Бой второй: Наруто Узумаки против Темари

Темари вышла с огромным веером наперевес и с лицом человека, который собирается устроить скандал. Вакуумный веер Суны был оружием, которое могло срезать деревья, но Наруто не собирался подходить близко.

Первые секунды он просто бегал. Вихри ветра рубили землю там, где он только что стоял. Темари била размашисто, с запасом, держа дистанцию, как умеют держать её только ветреники. Но Наруто в этой реальности не был тем шумным мальчишкой из канона. Он вырос с Инь-чакрой Лиса, которая не давала бешеного напора, зато давала идеальный контроль, и с кровью отца в венах.

Он экономил. Каждая капля чакры была на счету.

На девятой секунде Темари замахнулась особенно широко, и Наруто, поймав паузу, швырнул кунай. Не в неё. В сторону, мимо.

Она успела удивиться.

Вспышка жёлтого, и он уже стоял у неё за спиной с Расенганом, вращающимся у самого её бока. Хирайшин, техника отца, сократила дистанцию до нуля за долю мгновения. Темари попыталась развернуться. Расенган ударил в веер, потом в плечо. Её отбросило на три метра по песку.

— Победа за Конохой, — объявил судья.

Наруто стоял над ней и дышал ровно. Он почти не устал. Это было правильно, но на трибуне Шигуре скрестил руки на груди и отметил про себя одно: «Хирайшин всегда срабатывает после броска. Запомнить».

Бой третий: Неджи Хьюга против Шигуре

Неджи вышел на арену, и стадион затих. Хьюга из главной ветви клана, свободный от Печати Птицы в клетке (Минато ещё в первый год правления отменил этот пережиток), он не нёс на себе груза покорности. Он нёс уверенность. Абсолютная защита Вращающегося Небесного Рока делала его неуязвимым на ближней дистанции, и он это знал.

— Начинайте! — крикнул судья.

На небе, будто по команде, собрались тучи. Шигуре даже не поднял голову. Он знал: дождь пойдёт. Он сам его вызвал ещё вчера, когда осматривал арену.

Первые капли упали на горячий песок. Через минуту хлынул настоящий ливень.

Неджи атаковал стремительно. Мягкий кулак, серия точных ударов, и Шигуре отступал, уклоняясь с ленцой человека, который заранее знает траекторию. Зонт крутился в руке, как игрушка.

— Ты слишком спокоен, — бросил Неджи.

— Я просто знаю, куда ты ударишь.

Неджи развернулся и включил Вращение. Купол чакры вспыхнул вокруг него, отшвырнув Шигуре на пять метров. Абсолютная защита. Ничто не пройдёт сквозь неё.

Это была правда. Ничто не пройдёт сквозь неё сверху, сбоку и спереди.

Шигуре опустил ладонь на мокрый песок и прожал одну из самых базовых техник: Вспышку Земли. Ток Райтона ушёл в воду. В ту самую воду, что покрывала арену тонким слоем и текла под ногами Неджи Хьюги. Вращение защищало от прямых ударов, но не от электричества, пришедшего снизу.

Неджи дёрнулся. Купол погас. Ток Какузу пронёсся по его телу, и каналы чакры судорожно сжались. Хьюга упал на колени, не в силах пошевелить ни одним пальцем.

Шигуре подошёл неторопливо. Над его ладонью висела электро-сфера, и из неё медленно вытянулось плазменное жало. Оно остановилось в сантиметре от горла Неджи.

— Сдавайся.

— Я… не…

— Это не просьба.

Неджи сдался. Судья объявил победу Амэногакуре.

Бой четвёртый: Гаара против Фуу

Гаара стоял на арене неподвижно, как каменное изваяние. Песок вокруг него шевелился, словно живой. Абсолютная защита Шукаку, бессонное чудовище внутри, холодные бирюзовые глаза без ресниц.

Фуу вышла с улыбкой.

— Привет! Я Фуу. Ты, наверное, Гаара. Давай подружимся!

Он не ответил. Песок рванул вперёд, обвил её ноги, поднялся выше. «Песчаный гроб». Она увидела, как смыкается купол над головой.

И взорвала его изнутри.

За её спиной раскрылись крылья: сотовые, прозрачные, сотканные из кевлара и чакры. Конан делилась секретами, и Фуу умела это использовать. Она взмыла в воздух, пробив купол, и песок осыпался вниз.

Гаара поднял руку. Волна песка накрыла небо.

Фуу выдохнула. Из её ладоней вырвался сине-зелёный неоновый Райтон, и это была не просто вспышка, а частота. Магнитная частота, настроенная под железистый песок Гаары. Волна ударила в песчаную броню, и абсолютная защита Шукаку рассыпалась в прах, потеряв связь с контролем.

Гаара опустился на колено, ошеломлённый. Песок лежал вокруг него мёртвой кучей.

— Ой, — сказала Фуу. — Я не хотела ломать. Ну, то есть хотела, но не так сильно.

Судья сдержанно кашлянул и объявил её победительницей.

Полуфинал: Наруто Узумаки против Карин Узумаки

К полуфиналу стадион понял, что происходит что-то необычное.

Наруто, Принц Конохи, выходил на бой с рыжей куноичи из Дождя, которая выиграла у Менмы одним прикосновением. Зрители ждали зрелища. Шпионы ждали информации. Карин ждала, пока он сделает первый шаг.

Он сделал. Метнул веер кунаев, и стадион на секунду побелел от вспышки Хирайшина. Наруто исчез.

Карин услышала это ещё до вспышки. Не глазами, а той странной точкой за переносицей, где жил её радар. Вспышка чакры «перед» телепортацией, едва заметная, но достаточная.

— Левый угол, — пробормотала она.

Она не успевала уклониться физически. Хирайшин быстрее любого человека. Но она знала, куда он прыгнет, и этого хватало. Вода на полу арены (остаток ливня, который Шигуре ещё не снял) взметнулась стеной. Водяной Лагерь. Затем Водяной Дракон. Наруто влетел в защиту и отскочил, едва успев перекувырнуться.

Они дрались долго. Карин не нападала, она читала. Каждый мускул, каждый импульс. Клинок букидзюцу в её руке впитывал частоты Инь-чакры Наруто, ментальные триггеры его Хирайшина, привычки замаха. Всё это через куробоки шло в Замок Белой Цапли, где Нагато, сидя над мониторами, записывал данные в бесконечный свиток.

Наруто выиграл на тоненького. Объём его чакры был больше, чем у Карин, и в последнюю минуту он просто продавил её защиту грубой силой. Но когда судья объявил победу Конохи, Карин встала, отряхнула одежду и улыбнулась. Она проиграла бой. Она выиграла войну.

Секрет Хирайшина был взломан.

Полуфинал: Шигуре против Фуу

В тот же день на арену вышли двое из одной деревни.

Шпионы Камня и Облака одновременно подались вперёд. Бой между своими на глазах у соперников обещал вскрыть всё: стили, слабости, секретные техники. Они уже достали блокноты.

Фуу вышла на арену, посмотрела на Шигуре, потом на трибуну, где сидел Минато Намикадзе, и сказала громко, чтобы слышали все: — Я сдаюсь.

Тишина.

— Капитан прошёл дальше, — добавила она с сияющей улыбкой, развернулась и пошла обратно.

Шпионы застыли. Один из Ивы сломал карандаш. Агент Облака уронил блокнот. На их лицах читалась непритворная, почти детская обида.

Фуу всё посчитала ещё на трибуне. Против Инь-контроля Наруто её воздушный штурм был плохим раскладом: он поймает её в гендзюцу, а Амэногакуре сольёт козыри ради тщеславия. Умный боец не тратит ресурсы там, где можно выиграть без боя.

Минато уважительно улыбнулся. Нагато вырастил не просто бойцов. Он вырастил офицеров, думающих о результате, а не о понтах.

Шигуре вышел в финал свежим, нетронутым и абсолютно спокойным. Его арсенал оставался нераскрытым, а противник уже был прочитан Карин до последней частоты.

На трибуне Саске Учиха впервые за день повернулся к Итачи и тихо спросил:

— Они всегда так воюют?

Итачи молчал. Потом сказал:

— Нет. Раньше они воевали хуже. Нагато научил их думать.

В воздухе висел запах мокрого песка и грядущей грозы.

Глава 2: Великий финал и взлом Хирайшина

Бой седьмой: Наруто Узумаки против Шигуре

Перерыв перед финалом длился час. Шигуре потратил его на сон: лёг на скамью в раздевалке, закрыл глаза и проснулся ровно за минуту до вызова. Фуу потом клялась, что он за всё это время не пошевелился и почти не дышал.

Карин сидела рядом с чистым блокнотом на коленях. Всё, что она узнала про Хирайшин, уже лежало в Замке Белой Цапли, и записывать было нечего, нужно было только пересказать.

— От замаха до прыжка у него два удара сердца, — сказала она. — Он швыряет кунай, и телепорт идёт, как только метка встала. Решает он на вдохе.

— На вдохе, — повторил Шигуре.

— И заходит чаще слева. Привычка. У отца такая же.

— Откуда ты знаешь про отца?

— Видела, как Минато-сама чешет левое ухо, когда нервничает.

Шигуре кивнул, как будто это была самая обычная разведывательная сводка. Для Карин она такой и была.

— Фуу, — сказал он, вставая.

— А?

— Скажешь что-нибудь смешное, пока я не ушёл? Для равновесия.

Фуу задумалась на три секунды.

— Ты же не умеешь проигрывать, Шигу. Вот это будет смешно.

Она сказала «Шигу» во второй раз за день, и Карин за её спиной закрыла глаза и тихо застонала от ментального шока. Шигуре не ответил. Но уголок его рта на секунду дрогнул, и этого хватило.

Дождь начался раньше, чем он вышел на арену.

Он шёл уже сорок минут, ровный и тёплый, и лужи на песке слились в единое тонкое зеркало. Шигуре вызвал его заранее Грозовым Раскатом и не снимал: вода была частью оружия, как зонт или сенбоны.

Наруто вышел на противоположный конец арены. Плащ Конохи промок насквозь, жёлтые волосы прилипли ко лбу. На трибуне Кушина сжимала перила так, что побелели костяшки. Минато сидел с каменным лицом. Саске смотрел на Шигуре так, как смотрят на человека, который стёр тебя до того, как ты понял правила.

— Не стесняйся, — сказал Шигуре. — Начинай.

— Ты сам напросился, — ответил Наруто.

Инь-чакра Лиса вспыхнула вокруг него тёмным полупрозрачным покровом, и на секунду стадион затих: ни рёва, ни рыка, ни красного пламени каноничного Кьюби. Только странная, вязкая тишина, от которой закладывало уши. Наруто выхватил пригоршню кунаев и веером швырнул их по арене.

Метки Хирайшина легли в песок, в воду, в воздух, везде. Он был готов к прыжку.

Но Шигуре уже знал тайминг.

Два удара сердца. Это всё, что у него было, и этого хватало. Зонт раскрылся с коротким щелчком, и Рельсотрон выплюнул серию гиперзвуковых игл-сенбонов. Не в Наруто. В кунаи. Иглы шли по траекториям летящих клинков, сбивая их на лету, выбивая из воздуха, а те, что успели воткнуться в песок, получили заряд тока прямо в формулы печатей. Метки дестабилизировались, мигнули и погасли.

Наруто прыгнул.

Это было красиво: вспышка жёлтого, и вот он уже над Шигуре, сверху, с занесённым Расенганом, вращающимся в ладони. Ни одной лишней капли чакры, ни одного лишнего движения. Идеальный удар. Отец бы гордился.

Шигуре даже не поднял голову.

— Слева, — тихо сказал он.

Он ударил обеими ладонями по воде.

Вертикальный фонтан Дикой Водяной Волны встал между ними стеной. Расенган вошёл в воду, и вращение, на которое рассчитывал Наруто, захлебнулось: плотный поток гасил инерцию, как подушка, сворачивая энергию удара в бесполезную пену. Вода сомкнулась вокруг мокрого принца Конохи, превращаясь в шар.

Водяная Тюрьма.

Наруто дёрнулся, пытаясь вырваться. Не получилось. Вода держала плотно, мягко и абсолютно.

— Хирайшин всегда срабатывает после броска, — сказал Шигуре. Голос его был ровным, будто он читал лекцию в Академии. — А значит, любой бросок можно просчитать. Любую метку можно сбить. Вопрос только в том, сколько у тебя есть, чтобы это сделать.

Три парящие сферы Райкью скользнули вниз и зависли вокруг водяного шара. Из каждой потянулось по тонкой спице: молнии, застывшие в форме игл, по тридцать сантиметров длиной. Шигуре разжал пальцы.

Спицы вонзились в шар.

Ток Какузу прошёл сквозь воду, сквозь одежду, сквозь кожу. Инь-покров Лиса вспыхнул и погас, как задутая свеча. Нервная система Наруто закричала сразу вся, и тело, которое минуту назад двигалось быстрее взгляда, обмякло, как мокрая тряпка.

Водяная Тюрьма лопнула. Принц Конохи упал в лужу и остался лежать, не в силах пошевелить даже пальцем.

На трибуне тихо вскрикнула Кушина. Минато не двинулся, но блокнот в его руках смялся.

Шигуре подошёл. Над ладонью он держал последнюю сферу, и из неё вытянулась катана, искрящаяся плазма, тонкая, как луч. Он поднял её и вонзил в плечо Наруто, пригвоздив его к песчаному полу арены.

Каналы чакры в плече закрылись, как захлопнувшаяся дверь.

— Тихо, — сказал Шигуре. — Не двигайся.

Наруто не мог.

Шигуре выпрямился и сложил печать. Дождь, лившийся над стадионом весь день, оборвался, как будто кто-то закрыл кран. Плазменное лезвие растаяло в воздухе. Над ареной повисла странная тишина: ни капель, ни грома, только дым над мокрым песком.

Он повернулся к судье.

— Объявляйте результат. Цель обездвижена.

Судья смотрел на него, потом на Наруто, потом на трибуны. Кашлянул. Объявил:

— Победитель Экзамена на Чунина: Шигуре из Амэногакуре.

Стадион молчал секунды три. Потом ожил: сначала нестройные аплодисменты со стороны Дождя, потом всё громче, и вот уже весь стадион гудел, потрясённый до основания.

Наруто лежал в луже и смотрел в небо. Дождя больше не было, и между разошедшимися тучами проступало бледное, чистое, равнодушное небо.

Он проиграл. Не потому, что был слабее. Потому что его прочитали. Каждый прыжок, каждый бросок, каждый вдох.

Шигуре присел рядом, не касаясь.

— Хирайшин у тебя хороший, — сказал он негромко. — Дело не в нём. Дело в том, что ты прыгаешь туда, куда решил заранее. Попробуй как-нибудь прыгнуть туда, куда ещё не решил.

Наруто хотел ответить. Хотел сказать что-нибудь резкое, достойное принца. Но язык не слушался, а в голове крутилась только одна мысль, простая и обидная:

«Меня просто взяли и посчитали».

Над трибунами Фуу повисла на плече у Карин и орала что-то радостное. Карин улыбалась скупо, одними уголками губ. Где-то высоко над стадионом, в Замке Белой Цапли, Нагато, сидя над мониторами, закрыл один из свитков и впервые за этот день позволил себе короткую, довольную тишину.

Тёмному лоху преподали лучший урок физики и тактики.

Глава 3: Тайная аудиенция и геополитический блеф

Подвалы Резиденции Хокаге не значились ни на одной карте, которую можно было украсть. Это был пахнущий камнем и сухой пылью коридор, три поворота, две печати Узумаки на дверях и комната без окон, где Минато Намикадзе принимал тех, с кем не хотел разговаривать при свидетелях.

Банкет в честь победителя Экзамена уже шёл наверху. Оттуда долетал гул голосов и звон посуды. А здесь было тихо.

Шигуре, Карин и Фуу вошли вместе и остановились на пороге. Шигуре молча оглядел комнату: два выхода, один стол, четыре стула, Хокаге с женой по одну сторону. Привычка.

— Садитесь, — сказал Минато. — Это не допрос.

— Мы знаем, — ответил Шигуре, но сел так, чтобы видеть обе двери.

Кушина Узумаки сидела по правую руку мужа с сосредоточенным лицом человека, который ещё час назад смотрел, как его сына пригвождают к песку плазменным клинком. Она не злилась. Это пугало сильнее. Карин украдкой взглянула на неё и поймала себя на странном, тёплом чувстве: у этой женщины была такая же рыжина в волосах, такая же упрямая линия подбородка. Узумаки узнают друг друга даже молча.

— Карин, — тихо сказала Кушина. — Ты ведь из нашей линии.

— Из побочной, — так же тихо ответила Карин. — Нагато-сама нашёл меня в Траве. Меня держали там как… неважно.

— Теперь важно, — сказала Кушина и впервые за вечер улыбнулась. — Если кто-нибудь когда-нибудь попробует снова, скажи мне. Я найду.

Карин кивнула и ничего не сказала. Фуу, сидевшая рядом, громко шмыгнула носом.

— Я не плачу, — немедленно сообщила она. — Просто тут пыльно.

В углу комнаты, у стены, стоял ещё один стул, и на нём сидел человек, которого никто не заметил при входе.

Нагато выглядел так, как выглядит человек, совершенно здоровый впервые за много лет. Прямая спина, спокойные руки, рыжие волосы до плеч и глаза с концентрическими кругами Риннегана. Он улыбнулся своим ученикам.

Это был Древесный Клон: безупречная копия, неотличимая даже для сенсора. Карин почувствовала его только по едва заметной разнице в плотности чакры, как вкус воды из разных колодцев. Настоящий Нагато сидел в Замке Белой Цапли и смотрел на всё это через клона.

— Поздравляю, — сказал он. — Все трое.

— Это вы нас учили, — ответил Шигуре.

— Не льсти. Я учил вас думать. Побеждать вы научились сами.

Минато кивнул, как бы подтверждая, и открыл ящик стола. Достал три свёрнутых предмета и положил их на столешницу.

— Жилеты чунинов, — сказал он. — Решение единогласное. Экзаменаторы голосовали отдельно, я не вмешивался. Шигуре, Карин, Фуу. За ум и дисциплину, как написано в протоколе. И за то, что вы проиграли ровно столько, сколько хотели проиграть.

Фуу взяла свой жилет и сразу натянула поверх одежды.

— Наруто жилет не получил? — спросила она с искренним любопытством.

Кушина ответила раньше мужа:

— Нет.

В её голосе не было ни обиды, ни сомнения.

— Он проиграл в финале, и это правильно. Он не просто проиграл, его прочитали до дна. Ему нужно понять, что это значит.

— Итачи уже взялся за него, — добавил Минато с чуть заметной усмешкой. — Говорят, что в ближайшие месяцы Наруто будет мыть полы чаще, чем тренироваться.

— Это входит в программу? — вежливо спросил Нагато.

— Это входит в наказание, — сказала Кушина. — Но ты не волнуйся, программа тоже будет.

Когда жилеты разобрали и чай был налит, Минато достал из-под стола тяжёлый чёрный свиток, перевязанный чёрной лентой с печатью Конохи. Он положил его перед Древесным Клоном и придвинул ладонью.

— Не для всех. Только для тебя, Нагато. Прочтёшь у себя. Но суть я скажу сейчас, чтобы ты знал, чего ждать.

Клон не стал брать свиток. Он смотрел на Хокаге и ждал.

— Первое. Орочимару под контролем. Не под полным, но достаточно. Змей продолжит поставлять медицинские трансплантаты клеток Хаширамы для твоих ног. Это гарантировано, под моё слово как Хокаге. Он знает цену нарушения и платит вперёд, поэтому можно не беспокоиться.

— Он никогда ничего не делает просто так, — заметил Нагато.

— Верно. Поэтому он делает это за свою свободу, а не за нашу любовь. Меня такая схема устраивает.

Клон слегка склонил голову: принято.

— Второе. Обито.

В комнате стало тише. Шигуре отметил, что Кушина поправила рукав, а Минато на секунду опустил взгляд на свои ладони.

— Расенган уничтожил Проклятую печать Мадары у него в сердце. Ты помнишь, как это было: я попал точно, а ты в этот момент вытащил из него Чёрного Зетцу. Через Путь Человека. Риннеган высосал его душу, и вместе с ней ты увидел всё: тысячелетия планов, историю Кагуи, того, кто стоял за Мадарой и до него.

— Помню, — сказал Нагато, и впервые за вечер его голос стал глуше. — Помню больше, чем хотел бы.

— Теперь это знаем мы оба, и никто больше. Обито не под арестом. Он в госпитале, и охрана АНБУ стоит там не от него, а ради него. Разум, который столько лет прожил на чужом поводке, сейчас собирается заново. Он спит по четырнадцать часов, просыпается и не сразу узнаёт собственные руки. Итачи сидит у его кровати каждый вечер и говорит, что он возвращается.

— Насколько быстро?

— Достаточно быстро. Он понадобится нам, когда Мадара выйдет из своей норы. Он единственный, кто чувствует эту печать изнутри и сможет поймать след, когда придёт время.

Нагато помолчал. Потом кивнул.

— Третье, — сказал Минато и впервые за весь разговор подался вперёд, положив локти на стол. — Такигакуре. Коноха официально признаёт Союз Небесного Водопада.

Фуу, которая весь разговор рассеянно болтала ногой под столом, вдруг замерла.

— Я правильно слышу? — спросила она.

— Правильно, — сказал Минато. — Если Камень дёрнется в сторону Фуу, а они дёрнутся, потому что хвостатые хотят все, Коноха выступит. Военная помощь, а не слова. Я подпишу, Нагато подпишет, Водопад подпишет. Бумага будет лежать там, где её нельзя украсть.

— Ооноки это не понравится, — сказал Шигуре.

— Ооноки не понравится вообще ничего из того, что делаем мы с Дождём, — ответил Минато. — Но он стар, осторожен, и ему нужен повод. Давать ему повод не нужно. Нужно сделать так, чтобы повод был дороже, чем выгода.

Фуу медленно улыбнулась. Улыбка вышла не детской, а совсем другой: тихой, взрослой.

— Мне никогда никто не говорил, что я чья-то забота, — сказала она.

— Теперь говорят, — сказала Кушина.

Они вышли из подвала вчетвером: Нагато остался внутри, как положено клону, чтобы доиграть разговор в одиночестве. Лестница вела наверх, к свету, к банкету и к шуму, и на последней ступеньке Шигуре остановился.

— Карин.

— Да?

— Дай мне сводку по ходу разговора. Что услышала?

Она уже считала в уме.

— Минато говорил правду по всем трём пунктам. Пульс ровный, чакра не дёргалась. Кушина тоже. Но на втором пункте у Минато была микрозадержка, когда он сказал «понадобится». Одна секунда. Он что-то планирует вокруг Обито.

— Что-то, что нас не касается?

— Пока не касается, — сказала Карин.

Шигуре кивнул и сунул руку в карман, где лежал свежий жилет.

— Фуу, — сказал он, не оборачиваясь. — Хватит светиться. Ты же чунин.

— Ага! — радостно отозвалась она из-за его плеча. — Я теперь могу делать вид, что мне всё это неинтересно!

— Нет, не можешь.

— Ну и ладно!

Наверху ждал банкет, где им предстояло улыбаться, пить чай с делегатами и держать лицо перед шпионами, которые никогда не узнают, что на самом деле решилось этим вечером в подвале без окон.

Дождь за стенами Резиденции давно кончился.

Глава 4: Уничтожение стола Райкаге и метеорит «Ханзо»

Уроки Итачи на Полигоне №3

Наруто и Саске злились. Это было заметно по тому, как они стояли: плечи вперёд, подбородки вверх, взгляды исподлобья. Два гения, один с кровью Намикадзе, другой с кровью Учиха, проиграли Экзамен людям, которые старше их на год и не носят красивых плащей.

Итачи ждал их в центре Полигона №3 с чашкой чая в руке. Он даже не встал.

— Вам нужны месяцы, — сказал он, дождавшись, пока они подойдут. — Чтобы перестроить мозги. Я не буду учить вас новым техникам. Новых техник у вас хватает. Я буду учить вас пользоваться тем, что вы знали ещё в Академии.

— Академия? — Саске скривился. — Хенге? Серьёзно?

— Серьёзно, — сказал Итачи и поставил чашку.

Через секунду Наруто уже лежал на земле, а Итачи сидел на корточках над ним и с интересом разглядывал кунай, который только что был им самим.

— Превращение, — сказал Итачи. — Я стал кунаем. Ты метнул его в мой настоящий силуэт, потому что тот был ближе. Настоящий я зашёл с другой стороны. Ты принц Конохи, а не проверил, нет ли среди вещей на поле вещи, которая тебя слушает.

Наруто открыл рот и закрыл.

Через час Итачи притворялся валуном. Валун лежал на краю поляны, поросший мхом, абсолютно обычный. Саске пробежал мимо него четыре раза, прежде чем из валуна вылетела нога.

Через два часа Саске, взбешённый, ударил Чидори. Итачи стоял перед ним, расслабленный, с пустыми руками. Чидори прошло сквозь него, как нож сквозь бревно. И Саске понял, что это и есть бревно: Каварими. Подмена. К стволу был заранее примотан взрывной капкан, и тот щёлкнул прямо у его лица.

Взрыв был небольшой. Саске отлетел и сел в траву, оглушённый, с закопчённым носом.

— Вы используете замену, чтобы выжить, — сказал Итачи сверху, спокойным учительским голосом. — Регулярная армия использует её, чтобы превратить вашу атаку в вашу могилу. Чувствуешь разницу?

Саске молчал. Нос у него дымился.

К вечеру Итачи показал им Какуремино. Сначала он просто исчез: слился с корой дерева, и это не была иллюзия, а чистая маскировка чакры под фон. Шаринган Саске видел только ствол. Обычный ствол, сучок, лишайник.

Потом из ствола вылетела рука и отвесила Саске звонкий щелбан. Следом второй. Наруто попытался прыгнуть на ствол через Хирайшин, но кунай-метку он метнул только в воздух, а в воздухе между деревьями Итачи заранее натянул стальные нити. Тонкие, невидимые. Кунай ударился о нить, сменил траекторию и воткнулся в землю на пять метров от того места, куда целился хозяин.

Наруто прыгнул туда, куда не собирался, и приземлился в паутину из тех же нитей, как муха.

— Хирайшин ломается о растяжку, — констатировал Итачи, спускаясь с дерева. — Метка стоит не там, где ты хотел. Поздравляю, ты только что телепортировался в ловушку.

Наруто висел вверх ногами, спутанный по рукам и ногам, и мрачно разглядывал землю.

— Я вас ненавижу, — сообщил он.

— Это нормально, — сказал Итачи. — Это значит, что вы начали думать.

В тот же вечер, когда нити срезали, а закопчённый Саске отряхнул одежду, Итачи объявил итоги:

— За косяки вы оба отправляетесь мыть общественные туалеты в Резиденции Хокаге. До конца года. Включая новогоднюю ночь.

— Это шутка? — спросил Наруто.

— Нет.

— Мы же принцы!

— Принцы моют быстрее, — сказал Итачи. — Приступайте.

На следующее утро Саске, стоя на коленях с щёткой, включил Шаринган и принялся вычищать грязь из-под ободка. Итачи объяснил это как упражнение на микроконтроль чакры и зрения. Саске ему не поверил, но тренировался всё равно. Шаринган, как выяснилось, хорошо видит налёт.

Химический взрыв в Кумо

А в это время в Кумогакуре Четвёртый Райкаге Эй получал письмо.

Оно пришло не с птицей и не с гонцом. Оно возникло на его рабочем столе вспышкой жёлтого: Хирайшин, метка, оставленная заранее кем-то из людей Минато. Бумага была плотная, почерк ровный. Эй прочёл вслух, пока не дошёл до подписи:

— «Много(не)уважаемый Райкаге, свернитесь в клубок и выпрыгните в окно своей резиденции, лёжа на своём сломанном столе, и подумайте ещё раз перед тем, как в мою страну отправлять своих шиноби с целью прервать задание одной из моих команд. С (не)уважением, Хокаге Минато».

Тишина в кабинете была абсолютной. Мабуи, стоявшая у двери со стопкой отчётов, медленно отступила на шаг.

— Эй-сама, — осторожно сказала она. — Вы, может быть, не будете…

Эй включил Покров Молнии на максимум.

Рабочий стол, который стоял в его кабинете, был уже четвёртым за год. После прошлых приступов ярости Мабуи собирала их из чего придётся: опилок, залитых клеем ПВА и супер-клеем, потому что на нормальный дубовый бюджет не хватало. Шесть слоёв клея, поверх которых лежал лак. Стол держался на честном слове и на аккуратности хозяина.

Эй обрушил кулаки на столешницу со всей дури.

Райтон-покров нагрел поверхность за долю секунды до температуры, при которой клей ПВА начинает вскипать. Он вскипел мгновенно, и вместе с ним вскипели все слои. Возник объёмный химический взрыв: глухой, влажный, с запахом, от которого у Мабуи заслезились глаза. Стол аннигилировал в ядовитый дым. Горящие опилки посыпались Эю на голову, на плечи, за шиворот.

А боевые браслеты, которые он снял, чтобы руки не мешали писать ответ, остались лежать на остатках супер-клея. Когда Эй попытался подняться, он обнаружил, что браслеты прилипли к чему-то намертво, а он вместе с ними.

— Мабуи, — сказал он очень тихо.

— Да, Райкаге-сама?

— Объяви... сворачивание мобилизации.

— Сворачивание мобилизации, — повторила она, и на её лице ничего не изменилось.

Кумо в панике сворачивало полки, приказы шли по цепочке: возвращаться в казармы, оружие сдать, ждать указаний. Слухи по деревне разошлись за час: Хокаге Конохи предложил Райкаге выпрыгнуть в окно, и Райкаге чуть не выпрыгнул, а потом что-то взорвалось. Версии расходились. Но все сходились в одном: связываться с Конохой сейчас не стоит.

Метеоритный блеф Нагато в Траве

Ива была терпеливее.

Три батальона Камня под командованием Ооноки тайно вошли в демилитаризованную Траву ранней осенью. Тихо, в обход дорог, ночными переходами. Их задачей было проверить, сколько на самом деле стоят Дождь и Лист вместе, и, если возможно, оторвать от Дождя часть территории, пока у того нет армии за спиной.

Армия у Дождя была.

Нагато узнал о вторжении за сорок минут до того, как первые разведчики Камня вышли к Кладбищу Гор. Он сидел в Замке Белой Цапли, смотрел на показания куробоки и тихо вздохнул.

— Ооноки, — сказал он. — Старый друг. Давай покажем тебе кое-что.

Он взял труп. Тело Ханзо Саламандры лежало в подземном хранилище, и он не пытался хранить его особенно бережно. В нём ещё жил отзвук великой силы: плотная, тяжёлая чакра, которая не выветривалась годами. Нагато вшил в него штыри-куробоки, и через них накачал клетки Хаширамы Сенджу, полученные от Орочимару. Он собрал идеальный Путь Пейна: неотличимый по чакре от настоящего, с Риннеганом в пустых глазницах.

Ханзо поднялся.

Первым Ооноки увидел его в небе.

Старик стоял на скале над границей, щурясь на горизонт, когда кто-то из разведчиков тихо сказал:

— Господин Ооноки. Там… кто-то есть.

Над лесом, высоко-высоко, парила фигура. Худая, в плаще, с отброшенными назад волосами. Фигура с глазами, которые светились круговыми линиями. Риннеган.

— Нет, — сказал Ооноки. — Нет-нет-нет. Ханзо? Он давно умер.

Фигура подняла руку.

Небо раскололось. Сквозь облака вывалился колоссальный горящий метеорит, тёмный, раскалённый до белого, и пошёл вниз прямо на ряды Камня. Тэнсэй Тэндзо. Небесное Покорение. Техника, которой не владел никто со времён Рикудо Сеннина.

Первый батальон не успел даже крикнуть. Второй успел, но это ничего не изменило. Метеорит вошёл в землю с гулом, от которого треснули скалы, пропахав в лесу тридцатиметровый кратер. Земля осела, дерево вспыхнуло, воздух наполнился пеплом.

Два из трёх батальонов Камня перестали существовать.

Выжившие метались, пытаясь собрать строй. Щиты Дотона вспыхивали и гасли. И в этот момент из-за деревьев вышел человек с зонтом.

Шигуре шёл не торопясь. Он держал зонт острием вперёд и смотрел на уцелевших солдат с вежливым равнодушием. Три электро-сферы Райкью плыли над его ладонью, медленно вращаясь.

— Простите, — сказал он. — Это закрытая территория.

Сферы взвыли. Они сплющились, вытянулись и превратились в высокочастотные плазменные диски, пилы Райтона. Диски сорвались с ладони и пошли по кривой, с визгом, от которого закладывало уши. Бронированные щиты Дотона, непробиваемые для обычного оружия, они шинковали как масло. Один щит, второй, третий. Выжившие пытались бежать, но диски были быстрее.

А потом земля шевельнулась.

Гигантские корни выросли прямо из-под ног. Мокутон. Рождение Мира Деревьев. Корни Хаширамы, сотканные куклой «Ханзо», обвили оставшихся солдат Камня, сомкнулись и утащили под землю. Люди кричали, но недолго. Через минуту на месте боя остался только кратер, тишина и запах свежей древесины.

Элита Ооноки пошла на удобрение.

Старик смотрел на это с вершины скалы и не двигался.

У него были сильные глаза и сильные нервы. Он пережил две Мировые войны, он знал, как выглядит настоящая сила и как выглядит блеф. Но то, что он видел сейчас, не подходило ни под одну категорию. Риннеган. Мокутон. Тэнсэй Тэндзо. Хаширама и Рикудо в одном лице, да ещё и в теле его старого соперника.

— Безумный дед, — прошептал он. — Ханзо, ты что, на старости лет пробудил глаза Бога?

Фигура в небе не двигалась. Метеорит, горевший в кратере, медленно остывал.

— Отходим, — сказал Ооноки, не оборачиваясь. — Всем. Немедленно. Все войска из Травы.

— Господин Ооноки, но мы…

— Он сбросит на нас луну, — сказал старик, и голос у него впервые за много лет дрогнул. — Я не хочу этого видеть.

Через час в Траве не осталось ни одного шиноби Камня. Из Замка Белой Цапли Нагато смотрел на пустеющие карты и позволил себе тихо, коротко засмеяться. Куклу «Ханзо» он осторожно опустил обратно в хранилище, снял штыри и закрыл крышку.

Старика Ханзо похоронили второй раз. Теперь он принёс своей деревне больше пользы мёртвым, чем живым.

Глава 5: Второе поколение Дождя и новогодний ад

Лесная проверка

Осень в Конохе выдалась красивая: золотая, тихая, с дымком над крышами. Наруто и Саске этого не замечали. Они с утра до вечера драили общественные туалеты в Резиденции Хокаге, а по ночам тренировались так, что к рассвету не чувствовали рук.

Итачи не давал им передышки. В середине ноября он объявил, что пора проверить, чему они научились, и повёл обоих в лес за деревней.

— Против кого? — мрачно спросил Наруто.

— Против команды №8, — ответил Итачи. — И против гостей из Амэногакуре. У них как раз выходной.

Саске остановился.

— Против гостей?

— Они не в обиде. Они даже вызвались сами.

Команда №8 ждала на лесной поляне: Хината, Киба с Акамару и Менма, который после поражения от Карин не выглядел побитым. Он выглядел как человек, который сделал выводы. Рядом, лениво прислонившись к дереву, стояли трое мальчишек в серо-синих куртках Дождя. Лет четырнадцати, не больше. Один жевал травинку, второй ковырял ногтем кору, третий смотрел куда-то в сторону, будто прислушивался к чему-то далёкому.

— Это они? — шепнул Наруто.

— Это они, — подтвердил Саске. — Команда №2.

Бой начался без свистка. Просто через минуту лес перестал быть лесом.

Менма и Хината натянули в кронах сотни стальных нитей: тонких, невидимых, звенящих от малейшего касания. Хината маскировала взрывные печати через Хенге под лесной мох, под плесень, под опавшие листья. Киба с Акамару гнали противников прямо на растяжки. Саске ушёл вправо, споткнулся о нить, и сзади рвануло. Наруто прыгнул через Хирайшин к метке, но вместо метки там была мина, замаскированная под валун. Взорвалось так, что их обоих подбросило на воздух.

Потом из земли поднялась грязь. Не просто лужа: целое болото, густое, липкое, растекшееся от одного прикосновения ладони. Рэнсу, самый широкоплечий из троих, стоял по колено в ней и мирно улыбался.

— Для Хирайшина самое страшное, — объяснил он вслух, словно читал доклад, — когда после прыжка нельзя встать. Инерция гасится. Метка остаётся, а человек нет.

Наруто прыгнул. Приземлился в грязь по пояс. Попытался выбраться, и она потянула вниз, цепкая, как смола.

— Ты что творишь! — заорал он.

— Работаю, — ответил Рэнсу.

К вечеру Наруто и Саске лежали на траве, закопчённые, вымазанные грязью до бровей. Итачи подошёл и посмотрел на них сверху.

— Эго? — спросил он.

— Нет больше, — прохрипел Саске.

— Хорошо, — сказал Итачи. — Значит, начнём с чистого листа.

Живое поколение

Через три дня трое гостей вернулись в Амэногакуре.

Замок Белой Цапли вставал над городом, как гребень скалы: белый, острый, затянутый влажной дымкой. Дождь шёл всегда, и никто не замечал его, как не замечают собственное дыхание. В главном зале, под сводами, стояли троны Акацуки, давно превратившиеся в рабочие кабинеты, и в одном из них, глубоком кресле, выросшем из живого дерева, сидел Нагато.

Мокутон-кресло, чуть шелестящее листвой, было его любимой мебелью. Нагато мог сидеть в нём часами, глядя на мониторы, почти не двигаясь. Но сегодня он не смотрел на мониторы. Он смотрел на дверь.

Дверь распахнулась, и в зал ворвалась команда №2.

— Шигуре-сан! — закричал Микари. — Вы не представляете!

Микари был самым юрким из троих, лохматый, с вечной ухмылкой и острыми, как ножи, локтями. Он, собственно, и был «кротом» отряда: плавал под землёй через Dochū Eigyo, разжижая породу вибрациями чакры. На запястьях у него прятались вибро-клинки Сасори, смазанные Райтоном Какузу, чтобы подрезать жилы одним касанием. Он скакал вокруг капитана и размахивал руками.

— Мы их умыли! Вообще! Наруто по пояс в грязи! По пояс, Шигуре-сан! Он орал так, будто его режут!

— Не «орал», — поправил Рэнсу, который шёл следом и снимал с плеч мокрый плащ. — Он возмущался. Это разные вещи.

Рэнсу был грязевиком: он смешивал воду с землёй и получал липкие болота, гасящие кинетическую энергию. Мастер Хенге-маскировки, он умел прятать взрывные печати «под лесную плесень» так, что и Шаринган не замечал подвоха. Горизонтальную водяную стену он накидывал куполом сверху и затапливал чужие метки.

Позади всех, неторопливо, шла Суи. Она единственная выглядела спокойной.

— Он действительно орал, — тихо добавила она. — Но по ступням я его слышала задолго до того, как он вообще понял, что мы рядом.

Суи была подземным радаром отряда: сенсором, считывавшим шаги по вибрациям земли на километр. Она умела сливаться со скалами так, что Шаринган видел в ней обычный булыжник, и делала каменных клонов-шрапнелей, которые при ударе взрывались гранитными осколками.

Шигуре стоял у колонны, скрестив руки на груди, и слушал. Лицо у него было каменное. Но Нагато из своего кресла видел, как у капитана слегка дёргается левая бровь.

— Отчёт, — сказал Шигуре.

— Что?

— Письменный отчёт. Кто, где, сколько, как. Не крик. Отчёт.

Микари осёкся. Рэнсу и Суи переглянулись.

— Вот так всегда, — шепнул Рэнсу.

— Вот так, — согласилась Суи.

В дверях появилась Фуу.

Она не вошла, а ворвалась: прыгнула с порога, приземлилась на одну ногу, развернулась и остановилась в метре от Шигуре. Глаза у неё сияли.

— О, Шигу вернулся к своим подопечным! — объявила она.

В зале стало очень тихо.

Рэнсу медленно повернул голову. Микари застыл с открытым ртом. Даже Суи вскинула бровь.

— Шигу, — повторила Фуу с наслаждением. — Шигу-Шигу-Шигу. Знаете, это очень мило звучит. Как котёнок. Шигууу!

Из коридора раздался звук, будто кто-то уронил стопку книг.

Это была Карин. Она стояла в дверном проёме, прижав ладонь ко лбу, и смотрела в пол остановившимся взглядом. Очки сползли на кончик носа. Она боролась с собой. Она проигрывала.

— Прекрати, — выдавила она. — Пожалуйста.

— Почему?

— Потому что у меня… ментальный шок.

— У тебя что?

— У меня сейчас голова расколется, — прошептала Карин. — Это слишком… он же капитан. Он стрелял в Неджи плазмой. Он не может быть «Шигу». У меня в голове это не помещается.

— Вот и хорошо, что не помещается! — радостно сказала Фуу. — Значит, место для нового.

— Фуу.

Шигуре произнёс это одним словом, спокойно, без нажима. Но Фуу замерла.

— Ты ещё что-то хочешь сказать?

— Нет, — сказала Фуу. Потом подумала. — Шигу.

Карин сползла по стене на пол.

Нагато сидел в своём Мокутон-кресле и не двигался. Лицо его оставалось спокойным, почти неподвижным, но в уголках глаз появились мелкие складки, которых Карин не заметила, потому что смотрела в пол, а Шигуре не заметил, потому что смотрел на Фуу.

Он давно не слышал в стенах Замка столько шума.

Пятнадцать лет Акацуки были тихим, холодным местом. Планы, схемы, донесения. Он строил это государство как инженер строит мост: на века, без права на ошибку. Он не помнил, когда в последний раз кто-то в этих коридорах просто смеялся.

Он осторожно отвернулся к мониторам, чтобы никто не увидел, как он улыбается.

— Рамэн, — сказал Рэнсу, нарушив паузу. — Предлагаю пойти есть рамэн.

— Согласны, — хором отозвались Микари и Суи.

— Отчёт, — напомнил Шигуре.

— После рамэна!

— Отчёт.

— Шигуре-сан, — вкрадчиво начал Микари. — Мы же победили. Победителям положен рамэн.

Шигуре помолчал. Посмотрел на Фуу, которая в этот момент делала вид, что ничего не говорила. Посмотрел на Карин, сидевшую на полу. Посмотрел на Нагато, который усердно изучал монитор.

— Отчёт завтра, — сказал он наконец. — Рамэн сегодня.

Зал взорвался воплями. Фуу прыгнула Шигуре на спину, и он молча выдержал это, как скала выдерживает чайку.

Новый год в туалете

А в Конохе наступала новогодняя ночь.

Снег падал медленно, крупными хлопьями. На площади горели гирлянды, где-то на крышах взрывали хлопушки. Из Резиденции Хокаге долетал смех и звон бокалов: там собрались друзья семьи, старшие шиноби, дети. Кушина пекла пирожки.

Наруто и Саске сидели в туалете.

Туалет в Резиденции был большой, облицованный белой плиткой, с рядом раковин и зеркалом во всю стену. Он блестел. В нём можно было завтракать. Они проверили это ещё в декабре, когда Итачи в первый раз провёл по плитке пальцем и сказал: «Грязно». Они переделывали тогда три раза.

Теперь Наруто стоял на коленях у стены со щёткой и тряпкой. Саске, рядом, с включённым Шаринганом, выскабливал налёт из-под ободка унитаза.

— Тридцать шестой раз, — сказал Саске. — Я насчитал тридцать шесть раз за день.

— Что тридцать шесть?

— Раз, когда я подумал, что это самое унизительное, что со мной случалось.

— И что?

— И каждый раз выяснялось, что нет.

Наруто вздохнул и отодвинул ведро.

— Знаешь, у меня идея, — сказал он. — Давай сбежим. Просто возьмём и уйдём. Через окно. Хирайшином к метке на крыше. Пусть сами моют.

— Итачи поймает.

— Не поймает.

— Поймает, — сказал Саске. — Он всё предвидит.

Дверь открылась.

Итачи вошёл без шума, в тёмной одежде, с руками за спиной. В свете гирлянд, пробивавшемся сквозь окно, он выглядел почти торжественно. Он осмотрел туалет, медленно, как инспектор: потолок, стены, раковины. Потом достал кунай.

— Чистота, — сказал он, — проверяется острием.

Он провёл кончиком куная по плитке. Лезвие скользнуло по шву между плитками, остановилось, повернулось. Итачи поднёс его к свету и внимательно изучил. Потом провёл по краю раковины. По зеркалу. Под ободком.

Саске затаил дыхание. Наруто перестал дышать вовсе.

— Приемлемо, — наконец сказал Итачи.

— Приемлемо? — Наруто аж подскочил. — Мы три часа драили!

— Приемлемо, — повторил Итачи ровно. — Значит, лучше, чем в прошлый раз. Но не идеально.

Он шагнул к зеркалу, наклонился и, не глядя, провёл рукой за ним. Что-то тихо щёлкнуло.

— Нить, — сказал Итачи. — За зеркалом. Растяжка. Я повесил её ещё вчера. Ни один из вас её не заметил. Если бы ты сегодня сбежал, Наруто, ты бы прыгнул Хирайшином мимо окна и вылетел бы в коридор, прямо на дежурную смену АНБУ. Объяснять им, что ты делал в туалете в новогоднюю ночь с Шаринганом на лице, пришлось бы долго.

— Это нечестно, — выдохнул Наруто.

— Это Хенге, Каварими и Какуремино, — сказал Итачи. — Вы изучали их в Академии. Просто теперь вы знаете, что они значат.

Он выпрямился и посмотрел на обоих. В лице у него что-то изменилось: едва заметно, на долю секунды. Суровость ушла.

— Вы хорошо справились, — сказал он тихо.

Саске моргнул. Наруто открыл рот.

Но Итачи уже достал из рукава что-то завёрнутое в ткань и положил на подоконник.

— Это для вас, — сказал он. — Мама Наруто сделала. Бэнто. Там мандарины.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Итачи-сан, — окликнул его Наруто.

— Да?

— С Новым годом.

Итачи остановился на пороге, не оборачиваясь.

— С Новым годом, — сказал он и закрыл за собой дверь.

Наруто развернул ткань дрожащими руками. Внутри лежали рисовые шарики, жареная курица, аккуратные кусочки тамагояки и пять мандаринов, оранжевых, пахнущих праздником. Бэнто было ещё тёплым. Пахло маминой стряпнёй так, что у Наруто на секунду защипало в носу.

Саске молча взял мандарин и очистил его, как будто это была обычная Академическая тренировка.

— Он всё-таки нормальный, — сказал Саске наконец.

— Кто?

— Мой брат.

Они ели молча, сидя на мокром кафельном полу под гирляндой, отражавшейся в безупречно чистом зеркале. Снег падал за окном. Из зала долетали голоса, смех, музыка.

Это был худший Новый год в их жизни.

И, как ни странно, один из лучших.

Глава 6: Ликвидация Мадары за 3 минуты

Пробуждение

Подземный госпиталь АНБУ не значился ни в одном реестре. Его построили при Втором Хокаге на случай, когда пациента нельзя показывать никому, и с тех пор здесь лежали те, чьи имена в Конохе предпочитали не произносить. Белые стены, мягкий свет, воздух с лёгким запахом антисептика. Ни окон, ни часов.

Обито Учиха проснулся в четыре утра, и первое, что он почувствовал, была тишина.

Не пустота. Не холод. Тишина. Впервые за много лет в его голове никто ничего не говорил. Не было тихого, ровного шёпота, который звучал так давно, что он принимал его за собственные мысли. Не было пульсации в груди, где столько лет сидела чужая воля. Ничего.

Он лежал неподвижно и слушал, как бьётся его собственное сердце.

Потом он увидел потолок. Белый. Гладкий. И в ту же секунду всё, что накопилось в нём за годы, хлынуло наружу разом, как вода из прорванной плотины.

Он помнил Рин.

Помнил её улыбку, её руки, запах трав, которыми она лечила его царапины. Помнил, как смотрел на неё и думал: когда-нибудь я скажу ей. Он был тогда мальчишкой. Ему было тринадцать. Он хотел стать Хокаге и жениться на девочке, которая умела всех чинить.

Он помнил, как её не стало.

И он помнил, что за этим стояло. Не случайность. Не война. Расчёт. Её смерть была шагом на доске, в игре, правила которой он не знал. Её убили, чтобы разбудить его Мангекё. Чтобы он почувствовал то, что нужно было почувствовать. Чтобы глаза открылись. Глаза, которые так нужны были старику в пещере.

Обито закрыл рот ладонью, но звук всё равно вырвался.

Он заплакал. Не так, как плачут взрослые мужчины: сдержанно, сквозь зубы. Он плакал как ребёнок. Громко, взахлёб, с судорожными вдохами, зарывшись лицом в подушку. Тридцатилетнее тело, в котором сидел тринадцатилетний мальчик, запертый столько лет в чужом театре.

Кукольном театре. Каждая нить, каждое слово, каждый шаг. Мадара держал его на поводке, Зетцу шептал ему на ухо, и он, дурак, думал, что делает выбор. Он строил план. Он мстил миру. Он был уверен, что он главный герой.

А он был просто куклой.

— Я убил… — он давился словами. — Я столько людей… Я думал… Это всё было ради… ради…

Он не мог договорить.

Дверь тихо открылась. Обито не поднял головы: он знал, что это не врач и не охрана. Шаги были слишком лёгкими и слишком знакомыми. Шаги, которые он узнал бы в любом месте мира, потому что когда-то бегал за ними на тренировки.

Минато опустился на стул рядом с кроватью. Ничего не сказал. Просто положил ладонь Обито на плечо.

Тёплую, крепкую, настоящую.

— Сенсей, — выдавил Обито. — Простите. Простите, простите, я…

— Тихо, — сказал Минато.

— Я убил столько… я предал вас… я…

— Знаю.

— Рин… Рин умерла из-за меня. Она умерла ради моих глаз.

— Нет, — сказал Минато твёрдо. — Рин умерла из-за Мадары. Из-за человека, который сломал тебя и использовал твою любовь как рычаг. Её смерть на нём. Не на тебе.

— Но я был его руками!

— Руками, да. Но не головой. Головы у тебя в тот момент не было, Обито. Её у тебя забрали.

Обито замолчал. Только плечи всё ещё вздрагивали.

Минато не убирал руки. Он сидел рядом и ждал, как ждал когда-то у постели своих учеников, когда те получали первые серьёзные раны. Он не говорил красивых слов. Он просто был рядом.

— Ты можешь остаться здесь, — тихо сказал он наконец. — Спать, есть, приходить в себя. Столько, сколько нужно. Никто тебя не торопит. Но я хочу, чтобы ты знал одну вещь.

— Какую?

— Ты не марионетка, — сказал Минато. — Ты не был ею с того момента, как я пробил Расенганом ту печать. Теперь ты просто человек, которому предстоит решить, что делать дальше. Это тяжело. Но это твоё. Только твоё.

Обито поднял голову. Лицо у него было мокрое, опухшее, в красных пятнах. Он выглядел как мальчик, которого вытащили из ледяной воды.

— Что делать дальше? — спросил он.

— Закончить, — сказал Минато. — Мадара ещё жив. Он в своей пещере. Он слабеет, но не сдаётся. И только ты знаешь, как он думает, где прячется и что сделает, когда поймёт, что проиграл. Ты единственный, кто может его остановить, не разрушив половину мира.

Обито смотрел на него долго.

— Если я помогу… — начал он.

— Ты поможешь, — сказал Минато. — И это будет первый шаг. А потом будет второй. И третий. Пока однажды ты не проснёшься и не поймёшь, что снова живёшь сам.

Обито кивнул. Медленно, будто это стоило ему огромных усилий.

— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, сенсей.

Минато сжал его плечо чуть крепче. И сидел так до самого рассвета.

Последняя ставка

В пещере под Кладбищем Гор было сыро и тихо.

Мадара Учиха сидел в темноте, привалившись к стене. Он давно перестал считать дни. Когда-то он был величайшим из Учиха, человеком, перед которым преклонялись целые армии. Теперь он был дряхлым стариком в каменной норе, слепым, с иссохшими руками и слабеющим сердцем.

Он почувствовал это ещё утром. Тонкую нить, которая когда-то связывала его с Чёрным Зетцу, оборвало. Не порвало: аккуратно, чисто перерезало. Зетцу мёртв. Не пал в бою, не ушёл. Его душу вырвали. Он знал, кто это сделал: у кого есть Риннеган и достаточно глупости, чтобы им пользоваться.

— Нагато, — прошептал Мадара. — Мальчишка с красной головой.

А потом исчезла вторая нить. Та, что вела к Обито. Печать на сердце, проклятая воля, которую он вживил в мальчишку столько лет назад. Она не просто ослабла. Её разрушили. Расенганом. Намикадзе.

Мадара тихо засмеялся. Смех вышел хриплым, больным.

— Переиграли, — сказал он пустоте. — Всех переиграли. Даже меня.

Он перестал смеяться.

Потом встал, опираясь на стену, и вытянул руку в темноту.

— Ты, — позвал он. — Выходи.

Стена дрогнула. Камень пошёл трещинами, и из них, как из куколки, вылезло нечто белое, мягкое, спиральное: Спиральный Зетцу, Гуругуру. Он висел, пульсируя, и в пустых глазницах его маски не было ничего, кроме готовности.

— Мне нужно твоё тело, — сказал Мадара. — Не как союзника. Как доспех.

Гуругуру раскрылся, как бутон. Белая масса потекла вперёд, обволакивая старика с ног до головы, врастая в кожу, в сухожилия, в позвонки. Мадара не закричал. Он только стиснул зубы, и на лбу у него выступил пот.

Через минуту он стоял на двух ногах. Прямой, сильный, плечистый. Ян-чакра Зетцу запускала его сердце, как мотор, возвращая ему мобильность, которой он не знал пятнадцать лет. Спиральный био-доспех облегал его как вторая кожа, и в нём, как в панцире, дышали тысячи мельчайших клеток.

— Хорошо, — сказал Мадара, разминая пальцы. — Очень хорошо.

Он не стал задерживаться. Нет смысла прятаться, когда прячутся от тебя. Он сложил печать, и земля под ним расступилась. Техника Кагеро: перемещение сквозь нижние пласты коры. Он ушёл на сотню метров, потом на двести, потом на триста, мчась под землёй с бешеной скоростью, с гулом, от которого дрожали кладбищенские холмы.

Цель одна: Коноха. Храм Нака. Ментальный маяк. Радикалы старого поколения, которые помнят Учиха как нацию, а не как клан при Хокаге. Он поднимет их, закричит о предательстве, и деревня сгорит изнутри. Раньше, чем Намикадзе успеет что-то понять.

Раньше, чем кто-то успеет его остановить.

Три минуты

Обито встал с кровати за час до рассвета.

Он выглядел плохо: бледный, осунувшийся, с тенями под глазами. Но глаза были ясные. Мангекё вращался в них медленно, спокойно, без прежней лихорадки. Он стоял у стены и вслушивался в то, что другие не слышали: слабую, тянущуюся нить чакры, которая уходила далеко на север и вниз.

— Он идёт, — сказал Обито. — Глубоко. Метров триста. Скорость высокая. Направление: Коноха.

Минато стоял рядом. За его спиной в кабинете собрались все: Фугаку, Итачи, Шигуре, Карин, Нагато, Древесный Клон которого материализовался в углу.

— Куда он целится? — спросил Минато.

— В Храм Нака, — ответил Обито. — Там маяк. Он хочет поднять радикалов.

— Значит, там мы его не встретим, — сказал Фугаку. — Мы встретим его заранее.

Вышло быстро. Фугаку и Итачи за несколько минут собрали отряд и бесшумно вошли в Храм Нака. Старейшины-радикалы сидели в зале, перешёптываясь, готовые к знаку, который должен был прийти сверху. Они не успели ничего понять: в зал просочился парализующий газ, и в ту же секунду стальные нити Итачи сомкнулись вокруг каждого стула. Карин, стоявшая у двери, прожала Замок Тенкецу на самых упрямых.

Внутренний бунт задушили за две минуты, не пролив ни капли крови.

Но Мадара был уже близко.

Он почувствовал облаву раньше, чем добрался до цели. Там, куда он шёл, не было ничего. Тишина. Пустота. Маяк молчал. Он шёл на ловушку.

Мадара рванулся вправо, резко меняя вектор, и ушёл к гражданскому кварталу Учиха. Не к храму, к людям. Там тысячи его соплеменников, и они поверят старику, если он выйдет из-под земли и закричит им, что Хокаге вяжет их стариков.

Он выпустил себя на поверхность. Не успел.

На крыше жилого здания на площади Квартала Учиха стоял Шигуре.

Он стоял неподвижно, с раскрытым зонтом в руках, и смотрел на землю под собой, как человек смотрит на воду, зная, что в ней что-то плывёт. Рядом, чуть в стороне, застыл Минато с кунаем.

— Триста метров, — сказал Обито, который стоял внизу у фонтана. — Прямо под тобой. Идёт на юго-запад.

Шигуре направил Зонт-Рельсотрон вертикально вниз и выстрелил.

Трёхмиллиметровая Стрела-Молния ушла в землю на гиперзвуке. Она прошла сквозь брусчатку, сквозь грунт, сквозь слои литосферы, оставляя за собой раскалённый канал. На глубине трёхсот метров она взорвалась, и ток Какузу ударил в чакру Мадары, дестабилизируя технику перемещения.

Земля вздрогнула.

— Нагато, — сказал Шигуре в воздух.

Древесный Клон Нагато опустил обе ладони на камень. Мокутон ушёл вглубь коры. Бронированные корни Сенджу, сотканные из клеток Хаширамы, рванулись вниз со скоростью торпед, уходя на триста метров. Они нашли цель, обвили экзоскелет Гуругуру, сомкнулись и потянули.

Площадь вздыбилась. С диким грохотом из-под мостовой вырвался чёрно-белый ком: корни, слизь, спиральный доспех и внутри него старик. Мадара рухнул на камни, и вокруг него встало кольцо Сенджу.

Он поднялся. Не торопясь, упираясь руками в землю.

— Хокаге, — прохрипел он, вертя слепой головой. — Намикадзе. Вы думаете, что…

— Я думаю, что вы закончили, — спокойно сказал Минато со своей крыши.

Мадара вдохнул. Глубоко, во всю грудь.

Он выдал Катон вслепую. Огромный, дикий, без прицела: Великое Огненное Истребление. Круговое море огня встало вокруг него, раскатилось по площади, сожгло державшие его корни в пепел, выжгло камень до стекла. Жар ударил по крышам так, что вспыхнули черепицы.

Потом он вскинул руки, и из его тела ударил хаотичный шторм Мокутон-шипов. Острые деревянные колья, вымахнувшие из плоти, из доспеха, из самой земли, понеслись во все стороны.

Шигуре даже не отступил.

Три сферы Райкью взлетели над его ладонью. Они вытянулись, сплющились и разогнались: плоские, тонкие, с визгом разрезающие воздух. Райтон-циркулярки. Высокочастотные плазменные диски понеслись навстречу шипам.

Деревянные колья ломались, как спички. Диски перерубали их в щепки, один за другим, и визг стоял такой, что у людей на площади закладывало уши. Шум забил сенсорику Мадары полностью: слепой старик больше не слышал ничего, кроме воя пил.

В эту секунду Обито шагнул вперёд.

Он больше не был плачущим мальчиком. Он стоял прямо, с поднятой рукой, и Мангекё вращался в его глазу. Пространство вокруг Мадары свернулось в воронку: Камуи.

Обито вышел из неосязаемости прямо у старика за спиной и одним движением сорвал с его шеи и плеч спиральный био-доспех, вместе с белой маской Гуругуру. Доспех не поддался сразу, но Камуи вгрызся в него, как зубы, и разорвал.

Минато прыгнул.

Хирайшин. Вспышка жёлтого, и он уже стоял у Мадары на спине, вдавливая кунай-метку в оголённый узел чакры в самом центре доспеха. Точка. Единственная уязвимая точка.

— Шигуре! — крикнул он.

Шигуре стоял в двадцати метрах, и в раскрытом зонте уже поблёскивал разряд.

Он выстрелил в упор.

Двухмиллиметровая бронебойная Игла-Молния ушла вперёд и ударила точно в метку Минато. Плазменный снаряд пробил маску Гуругуру насквозь, вошёл в ядро чакры и аннигилировал его.

Доспех замер. Потом пошёл трещинами. Спиральный био-доспех, державший Мадару на ногах, обмяк, потёк и сполз с него белой слизью, как кожа со змеи.

Дряхлый Мадара остался стоять. Один. Старый, маленький, слепой, на расплавленном асфальте посреди горящей площади.

Он повернул голову на звук. Вперёд. На Минато, на Обито, на Шигуре, на Нагато в углу, на людей вокруг, которых не видел.

— Переиграли... — прохрипел он. Колени подогнулись, и он опустился на землю. — Вы воюете не как шиноби... Вы воюете как мясники Генштаба.

Он упал вперёд, лицом в расплавленный камень, и больше не поднялся.

Над площадью повисла тишина.

Огонь догорал. Дым медленно поднимался в рассветное небо. Где-то на крыше упала черепица.

Шигуре стоял, опустив зонт. Он посмотрел на часы, потому что привык смотреть на часы.

— Две минуты сорок секунд, — сказал он. — С момента выхода на поверхность.

Обито стоял над телом Мадары. Он смотрел на него долго. Потом тихо опустился на колени, не касаясь его, и склонил голову. Не в молитве и не в прощении. Просто потому что больше не мог стоять.

Минато подошёл и положил ему руку на плечо.

— Всё, — сказал он.

— Всё, — повторил Обито. Голос у него был пустой, лёгкий, как после долгой болезни.

Величайший монстр прошлого лежал на площади Конохи. Без пафоса, без разрушений, без мировой войны. Его ликвидировали за три минуты силами регулярной армии прагматичного пакта.

Угроза Четвёртой Мировой Войны перестала существовать.

Над городом поднималось солнце.

Глава 7: Помидорный троллинг и фронтовой разгром

Кумо

Огородный архив Орочимару

Обито сдал координаты на следующий день после того, как перестал плакать.

Он сидел в кабинете Хокаге, ещё бледный, ещё с красными глазами, и спокойно, по пунктам, рассказывал всё, что помнил. Подземные склады Мадары, тайники Зетцу, заброшенные лаборатории. И, между прочим, секретный бункер Орочимару на границе Страны Звука, где Змей хранил самые ценные материалы.

— Откуда ты знаешь? — спросил Минато.

— Зетцу следил. Он следил за всеми. — Обито поморщился. — Там что-то важное. Я не знаю что. Но Орочимару охраняет это лучше, чем собственные эксперименты.

Минато задумался на минуту. Потом принял решение, прагматичное, как все его решения в последнее время.

Штурм поручили шестерым.

Команда №7: Наруто, Саске и Сакура. Команда №2 из Амэногакуре: Микари, Рэнсу и Суи. Все шестеро были чунинами: Наруто и Саске получили жилеты в декабре, когда Итачи положил на стол Хокаге отчёт из одной строчки: «Прошли». Минато подписал, не читая.

— Это серьёзно? — спросил Наруто, глядя на жилет.

— Это серьёзно, — сказала Кушина. — Только не вздумай им гордиться.

Он гордился. Но молча.

Бункер Орочимару прятался в скале на юго-востоке, за водопадом, под слоем иллюзий и ловушек. Шестеро вошли в него в предрассветный час, и каждый знал свою роль. Позади они оставили растяжки, Хенге-мох с фуинами Сакуры на случай отхода. Если придётся бежать, то бежать будет куда.

Сакура шла в центре. Она была тихой, собранной, с фуин-кистью в кармане. Она единственная из шестерых умела работать с печатями Узумаки, и это решало.

В центральном зале их ждали змеи.

Тысячи змей. Они свисали с потолка, лежали на полу, ползали по стенам: живые радары Орочимару, чутьё которых не обмануть. Стоило шагнуть, и сигнал уходил хозяину. Тишина здесь была обманом.

— План, — шепнул Рэнсу. — Мой выход.

Он опустил обе ладони на пол. Каменные плиты размякли, потекли, и по залу поползла жидкая грязь: густая, чёрная, пахнущая сыростью. Она заливала пол, обвивала змей, затекала им в пасти. Тысячи рептилий замерли, схваченные намертво.

— Саске, — сказал Рэнсу.

Саске уже вдыхал. Он выдохнул Огненный Шар, Катон, и пламя ударило по грязи. Адский жар за секунду испарил воду, и грязь превратилась в твёрдый слой обожжённой глины. Змеи остались внутри, замурованные, как мухи в янтаре.

Тишина.

— Это было красиво, — признал Рэнсу.

— Знаю, — сказал Саске.

Они пошли дальше.

В конце зала стоял Орочимару.

Он был в своём любимом халате, бледный, с длинными чёрными волосами, и в руках держал деревянный ящик. Тот самый, пафосный, окованный железом, с печатями по краям. Он держал его так, как держат ребёнка.

— О, — сказал он. — Гости.

— Орочимару, — сказал Саске.

— Саске-кун. Как мило. Как неожиданно. Я думал, ты слишком занят мытьём туалетов.

Саске дёрнулся. Наруто сзади сдержал смешок.

Рэнсу и Суи переглянулись и одновременно вбили ладони в пол. Дотон: Великий Тектонический Разрыв.

Каменный пол раскололся пополам.

Орочимару не упал. Он зашипел, взметнул руки, но ящик выскользнул из пальцев и полетел вместе с ним в подземную пропасть. Внизу зияла чёрная трещина.

А потом из стены вылетел Микари.

Он пробил породу своим Dochū Eigyo, как рыба водную гладь, мелькнул в воздухе над пропастью, рубанул Райтон-клинками по креплениям ящика и выхватил его прямо из-под рук Саннина. Приземлился на край трещины, перекатился и вскочил с ящиком в руках.

— Взял! — заорал он.

— Хватит орать! — рявкнула Сакура. — Уходим!

Рэнсу и Суи сомкнули ладони. Скалы с грохотом сошлись обратно, заваливая Змея на глубине сорока метров. Сакура вбила блокирующий фуин в стену. Рэнсу и Суи дали жёсткие вибрационные помехи Дотона по земле, чтобы никто не мог их выследить. Шестеро бежали по коридору, оставляя за собой взрывной мох, и пока они выбирались наружу, за спиной обрушивался весь подвал.

Они вылетели на поверхность, когда бункер сложился внутрь, как карточный домик.

— Он жив, — сказала Суи, считывая землю. — Но он занят. Минут сорок.

— Достаточно, — сказал Саске.

Великое вскрытие

Ящик принесли в Резиденцию Хокаге в тот же вечер.

В кабинете собрались все, кто имел отношение к делу: Минато, Кушина, Обито, Итачи и Сакура, которая должна была снять замки. Ящик поставили на стол. Наруто, Саске и Команда №2 толпились у двери, не смея подойти ближе.

— Печати Узумаки, — сказала Сакура. — Двухступенчатые. Орочимару был осторожен.

Она положила ладони на крышку. Что-то тихо щёлкнуло, потом ещё раз. Замок открылся.

Кушина откинула крышку.

Минуту в кабинете никто не говорил.

Внутри, сверху, лежала стопка документов. Кушина достала её и начала читать. Лицо у неё менялось: сначала сосредоточенное, потом недоуменное, потом застывшее.

— Что там? — спросил Минато.

— Таблицы, — медленно сказала Кушина. — Кислотность почв Страны Звука. И пригодность этих почв к посадке ранних сортов помидоров.

— Чего?

— Помидоров, Минато. — Она перевернула страницу. — С графиками. Навоза. И полива.

В кабинете повисла тишина.

— Это шифр? — тихо спросил Итачи.

— Не думаю, — сказала Кушина. — Тут даже ошибок в расчётах нет.

Она отложила бумаги и сунула руку на дно.

На дне лежали книги.

Десять томов, переплетённых в потёртую кожу, аккуратно, одинаково, как коллекционное издание. На обложке первого значилось: «Рай Ича-Ича». И ниже, чуть мельче: «Неопубликованные черновики».

Кушина открыла первый том. На форзаце красовалась размашистая подпись: «Моему любимому бледному анаконде от автора. Джирайя».

Наруто издал звук, похожий на сдавленный вой.

— Это что?! — заорал он. — Это что?! Мы пол-ночи по бункеру бегали! Мы его обрушили! У Микари чуть клинок не сломался! А там… там…

— Помидоры, — подсказал Рэнсу.

— И порнография!

— Литература, — тихо поправил Минато.

Саске включил Шаринган. Просто так, без повода, от чистой, беспримесной ярости. Вены на висках вздулись, глаза налились красным.

— Тильт, — сказал Микари с уважением.

Кушина закрыла том. Очень медленно.

Волосы у неё медленно поднимались в воздух, как у человека, к которому подводят электричество. Глаза сузились. Всё в ней как будто разом стало острее и тише, и в кабинете сразу похолодало.

— Минато, — сказала она.

— Да, дорогая?

— Сколько томов ты прочитал?

— Ни одного!

— Минато.

— Один. Из любопытства. Для работы. Я готовился к переговорам с Джирайей и…

— Минато, — сказала Кушина с таким спокойствием, от которого у Обито дёрнулся левый глаз.

Она взяла ящик под мышку. Одной рукой. Подошла к камину в углу кабинета, где ещё тлели угли после вечернего чая. Подбросила туда пару поленьев и сложила печать.

Огонь вспыхнул яркий, высокий, злой.

— Кушина, — осторожно начал Минато, поднимаясь. — Давай обсудим. Это же… материалы. Возможно, там коды. Шифры. Нужен экспертный анализ.

— Экспертный анализ, — повторила Кушина, вынимая первый том.

— Именно!

— Хорошо, — сказала она и бросила его в камин.

Том вспыхнул. Страницы скрутились, почернели, и в кабинете запахло палёной бумагой и чем-то совсем неуместным.

— Нет! — выдохнул Минато.

Он не побежал. Побежал бы он обычным способом, она бы поймала. Он сделал единственное, что умел лучше всех в мире.

Вспышка жёлтого.

Минато исчез, и в ту же долю секунды стопка книг у камина стала короче на один том. Остался пустой промежуток. Кушина резко обернулась: на пустое место.

Минато появился у двери. Спиной к стене, с растрёпанными волосами, прижимая к груди потёртый кожаный томик. Первый. Тот самый, с подписью.

— Это первое издание, — быстро сказал он. — С дарственной. Историческая ценность. Мы не можем просто взять и…

— Можем, — сказала Кушина.

Она шагнула к нему.

— Кушина, пожалуйста. Это культурное наследие. Это…

— Отдай.

— Нет.

— Минато.

— Я Хокаге! — выкрикнул он, и тут же понял, что это был худший из возможных аргументов.

Кушина улыбнулась. Ласково, почти нежно. Кабинет похолодел ещё на пять градусов.

— Я Красная Хабанеро, — сказала она. — Отдай, или я сожгу заодно и твою шляпу.

Это сработало. Минато не любил свою шляпу, но уважал её как символ власти. Он тяжело вздохнул и выпустил книгу.

Кушина швырнула в камин и первый том.

Минато закрыл глаза.

Но когда она отвернулась, чтобы подбросить остальные, он быстро, стремительно, одним движением вырвал из переплёта вспыхнувшей книги один лист. Тот, на котором была подпись. И сунул его за пазуху.

— Я всё видела, — сказала Кушина, не оборачиваясь.

Минато застыл.

— Оставь, — добавила она. — Одну страницу. Повесь на стену, раз так нужно. Как напоминание.

— О чём?

— О том, чему ты сегодня научился.

Минато кивнул. Страницу он аккуратно убрал в ящик стола. К чему именно он должен был её приложить, он не знал, но почему-то ему показалось, что она ещё пригодится.

Остальные тома сгорели без остатка. Кушина стояла у камина, пока не догорела последняя страница. Потом отряхнула руки и повернулась к сыну.

— Наруто.

— Да?

— Ты это не видел.

— Я ничего не видел!

— Саске.

— Не видел.

— Умницы, — сказала Кушина.

В Замке Белой Цапли в этот момент сидел Нагато.

Он получал картинку через аудио-куробоки: тихий, шелестящий, чуть искажённый звук. Он слушал, как Кушина требует книгу, как Минато оправдывается, как Наруто орёт, как Рэнсу тихо комментирует. Сначала он слушал серьёзно. Потом уголки его губ дрогнули.

А потом он засмеялся.

Не так, как смеются взрослые. Громко, вслух, на всю пагоду, до слёз. Он откинулся в своём Мокутон-кресле и хохотал, пока не заболели рёбра. За дверью замерли двое стражей. Один шепнул другому: «Первый раз за пятнадцать лет».

Орочимару переиграл всех даже из-под земли, подсунув своей разведке домашнюю библиотеку.

В Ичираку

На следующий день команда №2 сидела в Ичираку Рамэн.

Рэнсу, Микари и Суи расположились у прилавка, и перед каждым стояла огромная миска. Рядом, мрачно глядя в свои порции, сидели Наруто и Саске.

— Ну что, — сказал Рэнсу, лениво помешивая палочками бульон. — Как вам первый бой с Великим огородником-извращенцем?

Наруто не ответил.

— Может, вы покажете нам, как Кушина-сан будет жечь книги на глазах у Хокаге? — продолжил Рэнсу. — Нам, знаете, было бы очень интересно. Нам будет ОЧЕЕНЬ весело!

— Мы там были, — сказал Саске ровным голосом.

— Знаю. Я там тоже был. Но видеть это вживую, а не пересказ…

Саске молчал. На табурете под ним тихо потрескивали искры синего Чидори. Он делал это не специально: просто рука сама собой начинала искрить, когда его доставали. Ножки табурета слегка подплавились.

— Саске, — сказал Наруто. — Табурет.

— Знаю.

— Хозяин будет недоволен.

— Знаю.

Суи, до сих пор молчавшая, подняла голову от миски и задумчиво посмотрела на Саске.

— Знаешь, — сказала она, — у моей бабушки в Траве большой огород. Томаты. Много томатов. Ей нужен кто-то, чтобы их полоть.

— Вы издеваетесь, — сказал Саске.

— Нет, — серьёзно ответила Суи. — Я просто предлагаю тебе применить навыки.

Микари упал лицом в миску, давясь смехом. Рэнсу тихо стучал палочками по прилавку. Даже Наруто, вопреки собственной воле, не выдержал и фыркнул.

Саске посмотрел на всех и вдруг сам невольно усмехнулся.

— Я вас всех ненавижу, — сказал он.

— Мы тебя тоже, — сказала Суи, пододвигая ему свой кусок нарутомаки. — Ешь.

Заградотряд в лесах Травы

Наступил июль.

Четвёртый Райкаге Эй не мог забыть прошлую осень. Он сидел в своём кабинете, глядя на временный стол, который Мабуи собрала взамен взорванного, и думал. Что-то происходило в Траве. Что-то, чего он не понимал. Слишком много слухов, слишком много странных историй. Старик Ханзо на небе. Метеорит. Мокутон. Он не верил в такие совпадения.

Он решил проверить.

Три элитных батальона штурмовиков Райтона ушли из Кумогакуре тихо, ночью, лесными тропами, через границу. Приказ был простой: пройти через Траву, посмотреть, что там, и по возможности уничтожить любое сопротивление.

Нагато узнал о них за час.

Он сидел в Замке Белой Цапли и смотрел на карту, на которой мигали красные точки. Рядом стояла Кушина, специально приехавшая из Конохи. Они переглянулись.

— Мега-комбо? — спросила она.

— Мега-комбо, — согласился он.

Всё было подготовлено заранее. Под Кладбищем Гор, в тайном подземелье, зарыт Древесный Клон Нагато, обвешанный фуин-печатями поглощения чакры. Он не двигался. Он просто сидел и пассивно всасывал энергию прямо из воздуха, из земли, из самих облаков, и передавал её дальше, по тонкой невидимой нити, к кукле Ханзо.

Кукла парила высоко над лесом. Она не делала ничего. Она просто висела. И излучала чакру, нескончаемую, бесконечную, уровня Биджу.

Когда штурмовики Кумо вошли в лес и подняли головы, они увидели его.

Фигуру в небе. Плащ. Распущенные волосы. Круговые линии в глазах. Саламандру. Ожившего бога, который неделями висит над лесом и не уходит.

Они остановились.

— Это он, — прошептал кто-то. — Ханзо. Тот, что сбросил метеорит.

— Он не двигается, — сказал другой.

— Он ждёт.

Они побежали.

Они бежали прямо в засаду.

В лесу ждала шестёрка: Наруто, Саске и Сакура, плюс Команда №2. Но не только они. Рядом с ними, на ветвях, в зарослях, под землёй стояли бойцы Дождя и Травы. Фуки, Караси, Роккаку, Такуми, Хомура, Куджаку, Рюган. Ребята из второго эшелона, те, что не попали в финалы, но тренировались так же сурово.

Первой ударила Фуки. Куноичи Дождя сложила печать, и звуковой барьер Ветра накрыл лес. Все звуки исчезли, ушли в вату. Штурмовики Кумо оглохли и потеряли ориентацию: они бежали вслепую, не слыша ни своих, ни чужих.

Следом они налетели на Райтон-растяжки Караси. Тонкие, почти невидимые нити, наполненные током. Покровы Молнии вспыхивали и гасли: растяжки гасили их на ходу.

Рэнсу опустил ладони, и вся площадь леса превратилась в грязевое болото. Штурмовики вязли, падали, бились. Из-за деревьев выскочил Роккаку и вмиг связал застрявших стальными нитями к стволам.

С флангов ударили Такуми под прикрытием ловушек Хомуры. Куджаку вакуумными мечами Ветра разгонял ураганы, а Рюган запускал сквозь них огненных драконов своего меча Катона. Пламя раздувалось до апокалиптических размеров, сжигая всё, что не успело спрятаться.

Остальных добили Наруто и Саске.

Саске подменял обломки через Каварими на куски дёрна. Каждый кусок был заминирован Хенге-минами Рэнсу, замаскированными под мох. Кумо подрывалось на собственных ногах, изнутри. Наруто в Инь-покрове Кьюби прыгал по скрытым кунаям Хирайшина, экономно, без лишней чакры, и точечно отключал командиров обычным тайдзюцу. Один удар. Один обездвиженный. Следующий.

Батальоны были стёрты всухую за пять минут.

Из шестерых никто не получил серьёзной раны.

Итог

Четвёртый Райкаге Эй сидел в кабинете на табуретке.

Перед ним стоял стол, сооружённый из пластиковых коробок для овощей и куска фанеры. Единственный, который никто не рискнул бы взорвать. Кругом висел ядовитый дым. Окна были заперты, потому что открывать их не было сил.

Эй глушил бренди прямо из горла, из огромной бутыли. Он смотрел на карту, на красные пометки, на пустые строки там, где вчера были три батальона. И полностью сворачивал мобилизацию Кумо, потому что боялся.

Не Конохи. Не Дождя. Парящего вечного деда в небе.

Мабуи стояла в дверях и тихо считала бутылки. Она не вмешивалась. Это был не тот случай.

А в Стране Травы, на лесной поляне, между догорающих костров, сидела шестёрка чунинов.

Наруто, Саске, Сакура, Микари, Рэнсу и Суи. Они были измазаны грязью, копотью и чем-то ещё, о чём лучше не спрашивать. Они были уставшими и счастливыми. Рядом лежало бэнто, то самое, новогоднее, которое Кушина собрала в декабре и которое Итачи тогда оставил им на подоконнике. Они приберегли половину. На самый важный день.

Они делили онигири на шестерых, и каждому досталось по два.

— За навоз, — сказал Микари, поднимая рисовый шарик, как бокал.

— За навоз, — согласился Рэнсу.

— Я вас ненавижу, — сказал Саске.

— Мы тебя любим, — сказал Наруто.

Саске фыркнул, но откусил.

Они смеялись, шутили про помидоры, про бункеры, про Кушину с камином и про табуретку в Ичираку. Они были молоды, они были живы, и в какой-то момент каждый из них вдруг понял: что-то закончилось и что-то началось.

Они стали настоящей, непревзойдённой регулярной армией шиноби нового времени.

Мир официально принадлежал им.

Над лесом всходила луна. Высоко-высоко, между облаками, куклу Ханзо уже опускали вниз. Её работа была сделана.

Глава 8: Два года спустя и тектонический хребет

Мир после метеоритов

Прошло два года.

В Кумогакуре почти ничего не изменилось. Четвёртый Райкаге Эй всё так же сидел в своём кабинете на табуретке и смотрел на стол, сооружённый из пластиковых овощных ящиков и куска фанеры. Стол за два года не взорвался, потому что Мабуи проверяла каждую деталь лично, а сам Эй к нему теперь почти не прикасался. Он пил бренди, смотрел в окно на облака и тихо, методично боялся.

Мобилизацию он так и не возобновил. Каждое утро он спрашивал у Мабуи один и тот же вопрос:

— Он там?

— Там, Райкаге-сама, — отвечала она.

— Всё ещё висит?

— Висит.

— Над Травой?

— Над Травой.

Эй кивал, наливал себе стакан и возвращался к окну. Парящий вечный дед Ханзо с Риннеганом превратился для него в нечто вроде погоды: он не мог на это повлиять, но и перестать думать об этом не мог. Мабуи давно подозревала, что ни один ответ, даже самый честный, его уже не успокоит. Поэтому не пыталась.

В Ивагакуре всё было иначе.

Цучикаге Ооноки не пил и не прятался. Он думал.

Два года назад он стоял на скале над Травой и смотрел, как небо раскалывается и на его батальоны падает метеорит. Тогда он сделал единственный вывод, который мог сделать разумный человек: больше никогда. Никогда не вести людей туда, где его могут уничтожить одним ударом с неба. Никогда не надеяться, что старой силы хватит против новой.

Он вернулся в Иву, закрылся в кабинете и не выходил три дня. На четвёртый вызвал учёных.

Их было сорок. Старые мастера Дотона, инженеры, геологи, те редкие специалисты, которые умели считать давление пород и сопротивление материалов. Он привёл их в глубокую пещеру под скалами и запер вместе с их приборами. Не как заключённых: как людей, которым предстояло решить задачу государственной важности. Еду им носили три раза в день.

Первый год они ссорились. Второй работали.

В конце второго года Ооноки спустился к ним сам.

— Это всё? — спросил он, оглядывая зал.

Зал был огромный, высеченный прямо в базальте, и в его центре стояла модель. Не макет, а настоящий действующий образец: чёрная колонна высотой метров в тридцать, составленная из массивных сегментов, похожих на позвонки гигантского зверя. Каждый сегмент был размером с дом. Между ними мерцали тонкие нити чакры, соединявшие их, как сухожилия.

— Тектонический хребет, — сказал старший из учёных. Его звали Гэндо, и он за два года поседел полностью. — Господин Ооноки, мы не пытались сделать оружие. Мы пытались понять, как устроена сама земля. Как она держит нагрузку. Как она гасит удары. Как она ломает то, что ломать нельзя.

— И?

— Земля не воюет, — сказал Гэндо. — Земля просто деформируется. Любая сила, которая приходит в неё, расходится по всему объёму. Мы научились создавать её искусственный каркас. Не стену, не купол, а хребет.

Он сделал знак рукой. Один из помощников сложил печать.

Колонна дрогнула. Вся целиком. Базальтовые позвонки скользнули друг по другу с низким, глубоким гулом, и хребет изогнулся. Не как твёрдое тело, а как живая плеть: плавно, гибко, пугающе точно. Он описал дугу и ударил в стену зала.

Стена не треснула. Хребет не отскочил. Он принял удар и отдал его обратно по цепочке сегментов, распределив на всю длину, и энергия растворилась в камне, не оставив даже царапины.

— Демпфирование, — сказал Гэндо. — Он гасит любые удары. Без исключения.

— Это защита, — сказал Ооноки. — Мне нужно не только защищаться.

— Конечно, — кивнул учёный. — Посмотрите дальше.

Ему принесли испытательную мишень: толстую стальную балку, закреплённую на станине. Хребет качнулся к ней, обвился вокруг и стал медленно, неумолимо закручиваться. Сталь заскрипела. Потом заскрежетала. Потом сложилась пополам, как проволока, а ещё через минуту скрутилась в такой узел, который не развязать никаким инструментом.

— Давление внутри кольца превышает несколько тысяч атмосфер, — спокойно сообщил Гэндо. — Всё, что в него попадает, сжимается. Сталь, камень, плоть. Любая защита, которая держится на структуре, не выдерживает.

— Включая Сусаноо?

Гэндо помолчал.

— Мы моделировали, — сказал он осторожно. — По расчётам, да. Чакровый доспех не отличается от обычного материала с точки зрения гидростатики. Если мы закрутим его в узел, он сдастся.

Ооноки медленно кивнул. Он стоял в этом зале, старый, сутулый, с вечно поджатыми губами, и впервые за два года позволил себе что-то вроде улыбки.

— Сколько таких хребтов можно поднять?

— Сотни метров на фронт. Сто метров высотой каждый, и столько же в глубину.

— Хорошо, — сказал Ооноки. — Значит, больше не будет магии, будет физика.

Он развернулся и пошёл к выходу. В дверях остановился и добавил, не оглядываясь:

— Больше никаких мистических костей. Мы не Кагуя. Мы Ива. Мы воюем знанием.

Он вышел. Гэндо остался стоять посреди зала с идеальным, абсолютно бесполезным чувством выполненного долга.

Засада на границе Травы

В этот день в лесах Страны Травы шёл мелкий серый дождь.

Он шёл всегда, когда в районе были люди из Амэногакуре: Нагато держал над границей постоянный климатический фон, чтобы глушить акустику и мешать разведке. Лес стоял мокрый, тёмный и тихий. Ни птиц, ни ветра, только шорох капель по листьям.

На небольшой поляне, в зарослях папоротника, сидел человек со штангенциркулем.

Караси был худой, остроносый, лет двадцати, в очках с толстой оправой. Капитан Команды №4, инженеры заграждения. Он сидел на корточках над растяжкой, тонкой стальной нитью, натянутой между двумя деревьями, и измерял угол её наклона. Рядом лежал датчик с экраном, на котором мигали цифры.

— Сорок пять, — пробормотал он. — Сорок пять и две десятых. Нет. Это неправильно.

— Почему? — спросил Хомура.

Хомура сидел в трёх метрах, облокотившись на ствол сосны. Тактик отряда, спокойный, плотный, с лицом человека, который никогда не торопится. Перед ним на земле лежала россыпь маленьких глиняных печатей, и он перебирал их кончиками пальцев, как игральные кости. Катон-западни. Каждая была размещена заранее, на глубине в несколько сантиметров под мхом.

— Потому что нужно ровно сорок пять, — терпеливо объяснил Караси. — Если угол сорок пять, а не сорок шесть, рассеивание частоты упадёт на три процента. Три процента, Хомура. А если угол сорок шесть, капитан Шигуре заставит нас пересчитывать индукцию катушек Сасори вручную.

— Вручную?

— Вручную. С логарифмической линейкой.

Хомура вздохнул.

— Это ужасно.

— Вот именно, — сказал Караси и осторожно подвинул растяжку на два миллиметра.

Позади них молча сидел Роккаку.

Он был здоровяком: плечистым, коренастым, с каменным лицом. Ни слова он не произнёс за последние полтора часа. В руках у него лежали три огромные катушки стальных нитей, каждая размером с тыкву, и он терпеливо перебирал их, проверяя натяжение. Скоростная вязка. Его специальность. Он не любил разговоров, не любил суеты, и любил, когда катушки работали как часы.

Караси на него покосился.

— Роккаку. Всё готово?

Роккаку кивнул один раз.

— Хорошо.

На противоположной стороне поляны, в тени разросшегося кедра, расположилась Команда №3.

Они не прятались так аккуратно, как инженеры. Им было не нужно. У них была Фуки.

Капитан Команды №3 сидела на низкой ветке, скрестив ноги, и смотрела вперёд. Она была небольшого роста, спокойная, с короткими волосами и тонкими пальцами, которыми она непрерывно перебирала что-то невидимое. Звуковой барьер.

Жёсткая акустическая завеса стояла над лесом, как колпак: ни один звук не выходил за её границы. Это была РЭБ-маскировка, радиоэлектронная борьба в том виде, как её представлял себе Генштаб Аме. Ни шагов, ни голосов, ни звона оружия. Мышь могла пробежать в метре от них, и они бы её не услышали.

— Мы даже мыши не услышат, — сообщила Фуки спокойно. — И нас никто не услышит.

— Отлично, — сказала Куджаку.

Куджаку стояла рядом, высокая, тонкая, с идеальной осанкой и холодным лицом человека, который привык, что на него смотрят. В руках у неё были парные мечи Ветра: длинные, узкие, с лезвиями, которые гудели при малейшем движении. Она держала их чуть небрежно, будто они были украшением.

Она перевела взгляд на соседнюю поляну, где Караси возился со своим штангенциркулем, и тонко усмехнулась.

— Эй, инженеры! — крикнула она. — Сворачивайте свои шнурки! Мы с Рюганом разнесём их ещё на подлёте!

Караси поднял голову. Очки блеснули.

— Не кричи! — прошипел он. — Это секретная операция!

— Нас никто не слышит, — сказала Фуки.

— Всё равно!

— Сворачивай шнурки, — повторила Куджаку.

— Это не шнурки! Это Райтон-растяжки калиброванной частоты!

— Они выглядят как шнурки.

— Твой ураган, — сказал Караси, захлёбываясь, — сбивает аэродинамику моих сенбонов! И преломляет акустический вакуум капитана Фуки! Ты знаешь, сколько раз я пересчитывал траектории из-за твоих порывов?!

— Ни разу, потому что ты никогда ничего не пересчитываешь без капитана.

— Я пересчитывал!

— Тихо, — сказал Хомура.

Оба замолчали. Фуки приоткрыла один глаз.

— Это хорошо, что вы ругаетесь, — заметила она спокойно. — Это значит, что вы нервничаете в правильную сторону.

Рюган всё это время стоял молча, опираясь на клинок.

Он был высоким, рыжеватым, с широкими плечами и усталой улыбкой. Меч у него был необычный: длинный, багровый, с узорчатым лезвием, будто выкованным из застывшего пламени. Ганрю. Меч Огня. Он держал его воткнутым в землю остриём вниз и смотрел на Куджаку с таким выражением, с каким смотрят на очень красивую, очень опасную бурю.

— Жду твой поток, — сказал он негромко, не поворачиваясь. — Обещаю не портить геометрию твоего урагана. Почти.

— Почти? — сказала Куджаку.

— Почти.

— Если ты опять раздуешь пламя до размера всего леса…

— То лес будет гореть красиво.

— Идиот, — сказала она, но без злости, и в углу рта у неё мелькнула улыбка.

Хомура тихо рассмеялся.

В ухе у Караси что-то тихо щёлкнуло.

Он замер. На лице у него мгновенно исчезло всё: и раздражение, и ирония, и сарказм. Осталось только холодное, собранное внимание человека, который ждёт сигнала.

Это был аудио-куробоки, крошечный наушник, спрятанный под воротником. Через него по тонкому каналу чакры приходили данные от Киры, дешифратора радиоперехвата, сидевшей в штабе в нескольких километрах отсюда.

— Патруль Ивы, — произнёс голос. Он был спокойный, чуть монотонный, без лишних интонаций. — Двенадцать человек. Идут по восточной тропе. Скорость стандартная. Строй клином. Дистанция до вашей позиции: шестьсот метров. Они уверены, что границу никто не охраняет.

— Принял, — сказал Караси.

Он выпрямился, и вся поляна замерла. Хомура убрал печати в карман. Роккаку поднял катушки. На соседнем дереве Фуки открыла оба глаза. Куджаку выпрямилась и скрестила мечи. Рюган вытащил Ганрю из земли.

— Регламент, — сказал Караси ровно, как человек, зачитывающий приказ. — Роккаку, упаковка на третьей секунде. Команда №3, выжигание площади на пятой. Хомура, западни по сигналу. Потерь ноль. Суеты ноль.

— Принято, — отозвались все.

Дождь продолжал идти. Ни звука не вырывалось за границы барьера Фуки.

Они ждали.

Патруль Ивы шёл по восточной тропе.

Двенадцать человек в серой броне, с короткими копьями и тяжёлыми щитами. Они двигались плотным клином, тихо, привычно, как ходят люди, которым не впервой. Лица у них были спокойные, почти скучающие. Командир, пожилой мужчина с седыми усами, на ходу жевал сухой паёк.

— Тихо тут, — сказал кто-то сзади.

— Да, — согласился командир. — Слишком тихо.

Он замолчал и огляделся. Лес стоял вокруг, мокрый и неподвижный. Ни ветра. Ни птиц. Даже капли, казалось, падали беззвучно.

— Хм, — сказал он.

На третьей секунде земля под ногами ожила.

Роккаку выпустил катушки. Стальные нити вырвались из травы, из-под корней, из-за стволов, сотни тонких, почти невидимых лент, и мгновенно оплели ноги, руки, щиты, копья. Они не рвали, они вязали, быстро, бесшумно, по заранее просчитанным траекториям. Через секунду весь патруль оказался сплетён в единый клубок, подвешенный в метре над землёй.

Командир успел только открыть рот.

На пятой секунде Куджаку взмахнула мечами.

Ураган ударил по поляне. Это был не просто ветер: высокочастотный вихрь, раскалённый вакуумом, выедающий воздух из лёгких. Он разогнал туман, снёс мокрые листья и поднял в небо облако горячего пара.

— Рюган! — крикнула она.

— Вижу.

Ганрю вспыхнул. Багровое лезвие рассекло воздух, и Рюган метнул в вихрь огненного дракона: огромного, ревущего, сотканного из чистого пламени. Ураган подхватил его, раздул, усилил. Пламя расползлось по всей площади, как лава по склону, и сомкнулось над связанными. Хомура в этот же миг активировал Катон-западни: десятки печатей вспыхнули под землёй одновременно, и огненный купол замкнулся.

Тишина.

Потом гул пламени стих. Остался только дым, ровный, тяжёлый, пахнущий палёной землёй.

— Потерь ноль, — сказал Караси в наушник. — Суеты ноль.

— Принято, — ответила Кира.

На поляне Куджаку убрала мечи и посмотрела на Рюгана.

— Ты слишком раздул, — сказала она.

— Лес целый.

— Ещё бы он не был целый! Я его держала!

— Не ты, а капитан Фуки.

— Я тоже держала.

— Тихо, — сказал Хомура.

Фуки соскочила с ветки и мягко приземлилась на мокрую траву.

— Хорошая работа, — сказала она просто. — Все целы?

— Все, — сказал Караси.

Роккаку молча кивнул.

— Тогда сворачиваемся. Кира, подтверди чистоту периметра.

— Чисто, — донеслось из наушника. — Но…

Пауза.

— Что «но»? — спросил Караси.

— У нас новые данные от разведки, — сказала Кира. Голос её стал чуть тише. — Датчики давления в глубине фиксируют аномалию. Далеко, на границе с Ивой. Что-то поднимается из земли.

Все замерли.

Фуки подняла глаза. Далеко на горизонте, за стеной дождя и мокрых деревьев, в сером небе медленно, величественно вырастало что-то тёмное. Чёрное, гладкое, составленное из огромных сегментов. Оно поднималось над лесом, как хребет гигантского зверя, и конец его терялся в облаках.

Сто метров, не меньше.

— Караси, — тихо сказала Фуки.

— Вижу.

— Что это?

Караси молчал. Он смотрел на хребет, и в его глазах, в первый раз за весь день, не было ни насмешки, ни расчёта, только честное, холодное уважение.

— Это, — сказал он наконец, — физика.

Дождь продолжал идти.

Глава 9: Проект «Анти-Поколение»

Бессонница гения

Орочимару не спал уже одиннадцать дней.

Не потому, что не мог. Саннин такого уровня мог не спать месяцами и не заметить. Он не спал потому, что стоило ему закрыть глаза, как в голове начинал звучать один и тот же голос. Молодой, нахальный, с интонацией человека, у которого впереди вся жизнь.

«Может, лично покажете, как Кушина-сан будет жечь книги на глазах у Хокаге? Нам будет ОЧЕЕНЬ весело!»

Потом вступал второй, девичий и ровный: «У моей бабушки в Траве большой огород. Томаты. Ей нужен кто-то, чтобы их полоть».

И наконец третий, самый обидный, потому что он принадлежал Саске Учиха и звучал в полном молчании, в виде одного лишь синего искрения Чидори на табуретке.

Орочимару открыл глаза.

Он лежал на узкой койке в тесной камере под Резиденцией АНБУ, где его держали уже два года, и смотрел в потолок. Потолок был серый, гладкий, ничем не примечательный. Над ним, этажом выше, ходили часовые. Ещё выше шумела Коноха. А где-то сбоку, в толще камня, за тремя слоями печатей и одной фальшивой стеной, тихо работал его главный секрет.

Подуровень.

Два года назад Минато Намикадзе сказал, что Змей останется под надзором АНБУ и будет полезен деревне. Он не уточнил, насколько именно полезен. Орочимару оценил эту деликатность и два года старательно оправдывал доверие: сдавал клетки Хаширамы для ног Нагато, давал консультации по фуин-технике, не пытался сбежать. Он был образцовым узником.

А между делом, при тусклом свете, руками безымянных лаборантов, которых АНБУ считало обычными санитарами, он выстроил под своей камерой целую новую лабораторию. Тихо. Метр за метром. Туннель, шахта вентиляции, герметичная дверь. Они сидели у него на голове, эти надзиратели, и ничего не заметили.

Орочимару сел на койке.

— Хватит, — сказал он вслух.

Он не был мстительным человеком. Ни тем, ни другим. Он был учёным. А учёные не обижаются. Они ставят эксперименты.

— Проект «Анти-Поколение», — произнёс он, пробуя название на вкус. — Холодно. Научно. Без эмоций.

Он улыбнулся. Улыбка получилась чуть более эмоциональной, чем нужно.

Подуровень

Главный зал подуровня был небольшой, круглый, с матовыми стенами, на которых висели схемы, диаграммы и таблицы. За центральным столом, под лампой, сидел Орочимару в белом халате и методично раскладывал перед собой три пробирки.

Рядом стояли лаборанты, двое молчаливых людей в масках, и ждали указаний.

— Начнём с грязи, — сказал Змей. — Пациент первый. Рэнсу.

Один из лаборантов нажал кнопку, и в центр зала на цепях спустили фигуру.

Это был клон. Не обычный: искусственный, выращенный в чане из образцов тканей, добытых при штурме бункера два года назад. Рэнсу не знал, что в тот день, когда он вымазал ладони грязью и заливал пол, его кожа оставила на камне след. Орочимару не пропускал ничего.

Клон вышел на середину зала. Его широкие плечи, добродушное лицо, даже улыбка были копией оригинала. Только глаза пустые.

— Грязь, — сказал Орочимару.

Клон опустил ладони. Пол размяк, потёк, и по залу пополз липкий чёрный слой, ровно такой же, каким Рэнсу залил когда-то подземный зал бункера. Густая, цепкая, чакровая грязь.

— А теперь, — сказал Змей и поднял пробирку, — Реагент-Коагулянт.

Он высыпал в лужу щепотку серого порошка. Порошок упал беззвучно.

Секунду ничего не происходило. Потом грязь дрогнула. Затем побледнела, покрылась мелкими трещинами и принялась сохнуть на глазах. Сначала по краям, потом ближе к центру. Через две секунды на месте липкого болота лежал слой сухого, рассыпчатого песка.

Он не держал ничего. Он просто лежал.

— Соли Страны Железа, — тихо пояснил Орочимару, глядя на песок. — Они связывают воду на молекулярном уровне, не давая чакре поддерживать вязкость. Контроль почвы Аме аннигилирован.

Он сделал пометку в журнале.

— Следующий.

На этот раз вниз спустили другую фигуру: лохматую, юркую, с ухмылкой на лице и вибро-клинками на запястьях. Копия Микари. Лаборант отпустил цепи, и клон сразу дёрнулся вперёд.

Орочимару нажал кнопку, и из стены вылезли змеи.

Они были не такими, как прежде. Орочимару не поменял в них ни чешую, ни яд, ни чутьё. Он поменял только то, что нельзя увидеть. Лимфу.

Клон Микари налетел на первую змею. Клинки ударили в тело, и по залу разнёсся тонкий высокочастотный визг: Райтон, отточенный Какузу, сконцентрированный в вибрациях Сасори, способный резать сталь. Любое обычное существо разошлось бы от такого удара на две половины.

Змея не разошлась.

Вибро-клинки вошли в неё и остановились, как нож в густой каше. Райтон-вибрации ушли внутрь, увязли в вязкой жидкости, затихли. Клон дёрнул руки, пытаясь освободиться, но металлический блеск лимфы сомкнулся вокруг лезвий, и оружие замерло, как в пластилине.

— Амортизирующая Ртуть, — сказал Орочимару с нежностью. — Жидкий полимерный сплав с огромной вязкостью. Он не просто гасит вибрацию, он её съедает. Ни один Райтон-клинок не выдержит.

Клон Микари стоял и бессмысленно смотрел на свои застрявшие запястья. Змея сомкнула на нём пасть, аккуратно, без злобы.

— Прекрасно, — сказал Орочимару. — Последний.

Третье испытание готовилось дольше.

Орочимару не нужен был клон Саске. Ему нужен был только его Шаринган, или, точнее, то, как он работает. Поэтому лаборанты вынесли в зал тяжёлый стеклянный купол, под которым вращался сложный оптический прибор: сфера из кристаллов и линз, имитирующая красную радужку Учиха.

— Не живой, — объяснил Змей самому себе. — Но принцип тот же. Свет входит, обрабатывается, расходится по каналам. Перегрузим один, перегрузим всё.

Он вскрыл ампулу над горелкой.

Это был не Катон. Орочимару не любил очевидных решений. Вместо обычного огня он использовал летучий фосфорный газ, лёгкий, бесцветный, который при поджоге давал вспышку такой специфической частоты, что любой оптический нерв, настроенный на тонкую трассировку траекторий, захлёбывался.

Он чиркнул спичкой.

Вспышка ударила внутри купола. Багровая, плотная, ослепительная. Кристаллы прибора вспыхнули одновременно, потом потемнели, потом по ним пошла рябь, и вся оптическая система превратилась в бесформенный красный шум.

На экране рядом с прибором, где раньше светилась тонкая сетка траекторий, теперь мигали только сплошные белые помехи.

— Нейро-токсин Блеска, — сказал Орочимару. — Он не атакует глаз. Он атакует то, что глаз умеет делать. Шаринган видит всё, пока у него есть что видеть. А если видеть нечего…

Он замолчал и аккуратно закрыл журнал.

Лаборант тихо кашлянул.

— Господин Орочимару. Научный вопрос. Мы просим разрешения купить новые щётки для чистки линз. Те, что есть, царапают стекло.

Орочимару повернул голову.

— Щётки, — сказал он очень медленно.

— Да. Хорошие щётки сложно найти. Нужны с мягкой щетиной, для труднодоступных мест. Под ободком, например.

В зале стало очень тихо.

— Слово «ободок», — произнёс Орочимару, — в этой лаборатории больше не произносится.

— Простите.

— Идите.

Лаборант вышел. Змей постоял, глядя на красную рябь, потом тяжело вздохнул и впервые за одиннадцать дней потёр переносицу.

Хребет на столе Хокаге

В это самое время, этажом выше и в двух километрах к северу, в кабинете Хокаге лежала карта.

Она занимала почти весь стол, и на ней были отмечены границы трёх стран: Огня, Травы, Земли. Минато стоял над ней, склонившись, с красным карандашом в руке. Рядом, на двух стульях, сидели Шигуре и Карин, в дорожной одежде, ещё с пылью на плащах.

Они прибыли утром. Сразу после дороги, сразу в кабинет, без отдыха. Шигуре положил на стол толстую папку с данными разведки и сказал одну фразу: «Это нужно видеть».

Минато смотрел уже полчаса.

— Сто метров, — сказал он наконец. — Сегменты из базальта. Соединение чакрой. Демпфирование любых ударов и закручивание объекта в узел.

— С давлением в несколько тысяч атмосфер, — добавила Карин. — Мы замерили косвенно по вибрации породы. Ива сделала что-то, чего раньше не было. Не техника. Конструкция.

— Против метеорита это не поможет, — заметил Минато.

— Против метеорита поможет что угодно, если его вовремя заметить, — сказал Шигуре. — Ооноки больше не боится метеоритов. Он боится нас. А значит, готовится воевать по-нашему.

Минато выпрямился.

— Уточни.

— Он перестал полагаться на силу. Теперь он полагается на расчёт. Они строят хребты, чтобы гасить, закручивать, ломать. Если Ива пойдёт на Траву такими формациями, наши растяжки и сенбоны ничего не сделают. Они просто не пробьют.

— Что вы предлагаете?

— Пока ничего, — честно сказал Шигуре. — Нужны данные. Нужен Нагато. Нужны замеры. Но я хотел бы заодно проверить кое-что другое.

— Что именно?

Шигуре помедлил.

— Орочимару.

Минато поднял бровь.

— Он под надзором.

— Он слишком тихий, — сказала Карин. — Два года тишины. Для него это ненормально. Любой человек, который два года ничего не делает, на самом деле что-то делает.

Минато задумался. Потом кивнул.

— Хорошо. Возьмите кого-нибудь из Конохи. Для формальности.

— Мы уже придумали кого, — сказал Шигуре. — Саске.

Саске был не в духе.

Он как раз вернулся с тренировки и стоял у порога кабинета с видом человека, которому только что сообщили, что завтра ему выпадет честь сопровождать важных гостей. Он был уже чуть выше, чуть шире в плечах, чем два года назад, и жилет чунина сидел на нём ровно. Он носил его теперь как привычку, а не как трофей.

— Мне поручено, — сказал он.

— Тебе поручено, — подтвердил Минато.

— Я иду с ними в камеру к Орочимару.

— Именно.

Саске посмотрел на Шигуре, потом на Карин. На лице у него отразилась чистая, безупречная, высокомерная уверенность. Он знал, что он чунин регулярной армии. Он знал, что у него Шаринган. Он знал, что Орочимару давно не представляет для него угрозы.

— Пойдёмте, — сказал он. — Это займёт пять минут.

Шигуре и Карин переглянулись.

— Пять минут, — повторила Карин тихо.

— Угу, — отозвался Шигуре.

Чай

Камера Орочимару находилась в нижнем ярусе АНБУ, и путь к ней вёл через четыре поста, три печати и один коридор, в котором не горел свет.

Саске шёл впереди. Он держал спину прямо, голову высоко, руки на поясе. Он вошёл в камеру так, как входят в помещение, принадлежащее тебе по праву.

Орочимару сидел за столом.

Перед ним стоял чайник, три чашки и блюдце с печеньем. Он улыбался, мягко, вежливо, с видом радушного хозяина, который ждал гостей давно и очень рад их видеть.

— Саске-кун, — сказал он. — Как чудесно, что ты зашёл. Присаживайся. Чаю?

— Не нужно, — сказал Саске.

— Обязательно нужно. Жасминовый, с лёгкой нотой бергамота. Мне прислали из Страны Чая. Я сам заварил.

— Я не пью чай с заключёнными.

— Это ты зря, — сказал Орочимару и налил чашку. — Заключённые, как правило, самые вдумчивые собеседники. У них много времени.

Он придвинул чашку к краю стола. Саске не взял. Шигуре и Карин молча остановились в дверях, оценивая комнату: два выхода, один стол, один чайник. Ничего подозрительного. Слишком ничего.

— Как дела? — спросил Саске. — Не жалуешься?

— Ни в коем случае. Условия превосходные. Тишина, покой, регулярное питание. Только вот лаборанты…

— Что с ними?

— Мои лаборанты, — вздохнул Орочимару, — никак не могут купить правильные щётки.

Он сделал паузу, поднёс чашку к губам, отпил и невинно посмотрел на Саске.

— Саске-кун, — сказал он ласково. — Я слышал, Шаринган отлично помогает находить налёт под ободком?

Тишина.

В комнате будто выключили звук. Карин резко посмотрела на Шигуре. Шигуре очень внимательно изучал потолок.

У Саске дёрнулся глаз.

— Не понимаю, о чём ты, — сказал он ровным голосом.

— Разумеется, — согласился Орочимару. — Просто интересуюсь. Мои лаборанты, понимаешь, ищут хороший инструмент. Мягкая щетина, удобная ручка, проходит под ободком. Ты, как специалист…

В пальцах у Саске затрещало.

Не громко, не опасно, всего лишь тонкий синий разряд, маленькое Чидори, величиной с монету. Оно вспыхнуло на кончиках пальцев, как вспышка статики. Саске положил руку на дверную ручку, чтобы выйти, и ручка зашипела.

Металл побежал каплями.

— Ой, — сказал Орочимару. — Казённое имущество.

Саске убрал руку. Ручка осталась висеть на двери оплавленной серой лепёшкой.

— Я подожду снаружи, — выдавил он.

— Конечно, — любезно сказал Орочимару. — Дверь можно открыть и без ручки. Попробуй толкнуть.

Саске вышел, не оборачиваясь. За его спиной тихо, очень тихо, прозвучал смех Карин, который она не успела сдержать.

— Ни слова, — донёсся из коридора голос Саске.

— Ни слова, — подтвердил Шигуре.

Орочимару проводил его взглядом и отхлебнул чай.

— Мальчик быстро учится, — сказал он. — Не тому, чему надо, но быстро.

Шигуре шагнул вперёд и остановился у стола. Он не сел, не взял чашку, не улыбнулся. Он просто смотрел.

— Орочимару, — сказал он. — Вы два года ничего не делали.

— Я сдавал клетки.

— Вы два года ничего не делали, — повторил Шигуре.

— Вы разочаровываете меня, Шигуре-кун. Я сидел и размышлял. Это тоже работа.

— О чём?

— О тактике, — сказал Орочимару. — О том, что регулярная армия, воюющая по уставу, всегда уязвима для человека, который читает этот устав лучше, чем её собственный генерал.

Он поставил чашку на блюдце.

— Но вы, конечно, не собираетесь меня об этом расспрашивать. Вы пришли с официальным визитом. Проверка. Для порядка.

— Для порядка, — сказал Шигуре.

— Тогда проверяйте. Чайник, чашки, печенье. Ищите микрофоны.

Шигуре молча осмотрел комнату. Ничего. Карин в это время стояла, чуть повернув голову, глядя не на стены, а куда-то вниз, сквозь пол. Глаза её были полуприкрыты.

Это было «Око Мысли Кагуры». Врождённый пассивный радар, который работал всегда. Но сейчас, в этой комнате, он выдавал что-то странное.

Она слышала землю.

Не тишину. Не камень. Что-то под ним.

Слабое, едва уловимое мерцание. Три частоты. Первая: низкая, тяжёлая, медленная, как гул воды в трубах. Вторая: тонкая, дрожащая, очень знакомая. Она слышала такой звук много раз, на тренировках, на миссиях, в собственной голове.

Третья частота была красная.

Не в прямом смысле. Она не умела видеть цвета чакры. Но когда она пыталась описать это ощущение, у неё в голове возникало именно это слово: багровое, режущее, слепящее.

— Шигуре, — тихо сказала она.

— Да.

— Под нами.

Шигуре не повернул головы.

— Что именно?

— Я не уверена. Три источника. На глубине метров двадцать. Они активны прямо сейчас.

— Узнаёшь?

Карин прислушалась. Её лицо слегка побледнело.

— Один из них, — сказала она медленно, — это Микари. Я узнаю частоту его вибро-клинков. Другой, это Рэнсу. Его грязь. Я слышала её две недели назад в Траве.

— Третий?

— Третий, — сказала она, — не человек.

Орочимару улыбнулся.

Не хитро, не торжествующе. Мягко, почти ласково, как улыбается человек, у которого в кармане лежит козырь, но он не торопится его показывать.

— Прекрасный слух, Карин-кун, — сказал он. — Мои комплименты. Неужели вас так легко отвлечь запахом жасмина?

Шигуре перевёл взгляд на Змея. Очень медленно. Очень спокойно.

— Вы тестируете что-то на копиях нашей Команды №2, — сказал он.

— Копиях? — удивился Орочимару. — Помилуйте. Я проверяю гипотезы. Вы же знаете, как я люблю науку.

— Против чего?

— Против всего, что я вижу в окне, — сказал Орочимару. — А окна у меня, к сожалению, всегда выходят на одну и ту же улицу.

Шигуре молчал.

Карин молчала.

В комнате стоял слабый запах жасмина и бергамота.

— Пойдём, — сказал наконец Шигуре и направился к двери. У порога остановился и бросил через плечо: — Спасибо за чай.

— Всегда пожалуйста, — отозвался Орочимару. — Заходите ещё. Принесите щётки.

Они вышли в коридор. Саске стоял у стены, скрестив руки на груди, и демонстративно смотрел в другую сторону.

— Ну? — буркнул он.

— Он нас прочитал, — сказал Шигуре.

— Что?

— Змей нас прочитал. Не просто изучил. Построил ответ. — Шигуре посмотрел на Карин. — Сколько у нас времени?

— Не знаю, — сказала она. — Но на двадцати метрах под нами сейчас происходит что-то, к чему мы не готовы.

Саске медленно опустил руки.

— То есть, — сказал он, — он опять…

— Он опять, — подтвердил Шигуре.

Саске молча посмотрел на оплавленную дверную ручку, которая так и висела на двери камеры. Потом на свои пальцы. Потом снова на дверь.

— Мне нужно знать, что у него в подвале, — сказал он тихо.

— Нам всем нужно, — сказала Карин.

В глубине коридора, в тусклом свете одинокой лампы, где-то далеко внизу глухо щёлкнула и закрылась герметичная дверь.

Орочимару вернулся к работе.

Глава 10: Взлом ободка

Ситуационный центр

Замок Белой Цапли никогда не спал, но по ночам в нём становилось тише.

В главном зале горели только голографические проекторы, и в их сине-белом свете медленно вращалась модель. Чёрная, гладкая, составленная из сотен массивных сегментов. Хребет Ивы. Сто метров базальта, поднятого из земли и соединённого невидимыми нитями чакры. Шигуре прислал схемы из Конохи сразу после разговора с Минато, и Нагато уже второй час сидел над ними, не шевелясь.

Он сидел в своём Мокутон-кресле, чуть подавшись вперёд, и смотрел на вращающуюся голограмму так, как шахматист смотрит на позицию, из которой нет красивого выхода. Рядом, у окна, стояла Конан. Она молча складывала из бумаги маленькую птицу.

— Он перестал быть безумным дедом, — сказал Нагато наконец.

— Давно, — отозвалась Конан, не поднимая головы.

— Нет. Раньше он просто боялся. Теперь он думает.

Он протянул руку к проекции и увеличил один из сегментов. Внутри, в сечении, проступили тонкие линии: каналы, по которым ходила чакра, связывая блоки между собой.

— Гидростатика, — произнёс Нагато. — Он нашёл способ заставить базальт вести себя как жидкость. Любой удар, который приходит в один сегмент, расходится по всему хребту. Вся масса работает на защиту.

— И что?

— Если мы ударим плазмой Шигуре, базальт её поглотит. Если пустим вакуум Куджаку, он обтечёт. Любая энергия, которую мы вложим, уйдёт в землю. А потом хребет сомкнётся и закрутит всех, кто стоит рядом, в узел.

— Включая нас?

— Включая нас, — подтвердил Нагато. — Давление в петле достигает тысяч атмосфер. Любой доспех, любой Сусаноо, любая броня просто сложится.

Конан отложила птицу.

— То есть он сделал то, что мы сами любим делать, — сказала она. — Заставил противника проиграть из-за физики.

— Да. И, по-моему, он делает это лучше нас.

— Ты уверен?

— Нет, — ответил Нагато. — Поэтому нам нужен ответ.

Ответ пришёл через полчаса.

Он пришёл не из Замка. Он пришёл из леса на границе Травы, по аудио-куробоки, глухим от помех голосом человека, который не спал вторые сутки и этим гордился.

— Нагато-сама, — сказал Караси. — Разрешите доложить.

— Докладывай.

— Я проанализировал схему. Мы всё делали неправильно.

Конан приподняла бровь. Нагато улыбнулся.

— Продолжай.

— Бить по базальту бессмысленно, — быстро заговорил Караси. — Это то же самое, что бить кулаком по подушке. Хребет не держится на камне. Он держится на связях между камнями. На узлах. Вот здесь.

Голограмма Нагато мигнула, и на схеме загорелись тонкие оранжевые линии: стыки между сегментами, в которых пульсировала чакра.

— Это сухожилия, — сказал Караси. — Если перерезать их, сегменты перестанут быть единым целым. Они станут просто очень тяжёлыми камнями.

— Как? — спросил Нагато.

— Резонансом. Мои Райтон-растяжки калиброваны по частоте. Если подобрать её под демпфирующее поле Ивы, то они не будут проходить сквозь него, а будут в нём раскачиваться. Как качели, которые подталкивают в нужный момент.

— Конкретнее.

— Одного меня мало, — признал Караси. — Нужно комбо. Куджаку делает вакуумными лезвиями разрежение воздуха вокруг швов, и между сегментами образуется щель. Рюган запускает в эту щель драконов Катона. Пламя расширяет зазор термодинамикой, потому что нагретый воздух давит изнутри. А я через Райтон-сенбоны пускаю в открытый шов ток высокой частоты. Он замкнёт сухожилия накоротко.

Он замолчал. В Замке стало совсем тихо.

— Хребет, — сказал Нагато медленно, — рассыплется под собственным весом.

— Да, Нагато-сама.

— Сколько на подготовку?

— Два дня. Мне нужно ещё раз проверить углы.

Конан не выдержала и тихо фыркнула.

— Углы, — повторила она.

— Сорок пять градусов, — серьёзно сказал Караси. — Не сорок шесть.

— Принято, — сказал Нагато. — Работай.

Связь оборвалась. Нагато откинулся в кресле и долго молчал, глядя на вращающийся хребет.

— У меня хорошие ученики, — сказал он наконец.

— У тебя опасные ученики, — поправила Конан.

— Это одно и то же.

Операция «Взлом ободка»

Ночь над Конохой стояла тёмная и безветренная.

В три часа дежурная смена АНБУ менялась на нижних постах. Это длилось ровно семь минут: старая смена уходила, новая заступала, и в промежутке в коридорах никого не было. Шигуре знал это точно, потому что вчера он незаметно отследил смену по шагам, пока шёл в камеру Орочимару.

Они стояли втроём в тёмном переулке за Резиденцией: Шигуре, Карин и Саске.

— Мы не спрашивали разрешения, — тихо сказала Карин.

— Мы докладывали Хокаге, что Змей слишком тихий, — ответил Шигуре. — Хокаге сказал: проверьте. Мы проверяем.

— Он не говорил: ночью.

— Он не говорил: днём.

— Это не аргумент.

— Это юридически безупречный аргумент, — сказал Шигуре.

Саске молчал. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на свою правую руку. На пальцах ещё остались следы копоти от дверной ручки. Он уже не злился. Он был сосредоточен. Так сосредоточен, что даже Карин это почувствовала.

— Для меня это личное, — сказал он наконец.

— Мы знаем, — сказали Шигуре и Карин одновременно.

— Не перебивайте.

— Простите.

Он выпрямился.

— Идём.

Карин вела их.

Она шла впереди, чуть сутулясь, прикрыв глаза, и ступала так, будто знала каждую плиту под ногами. Для неё коридоры АНБУ были не стенами и не лампами, а плотной сетью чакры: датчики, печати, сенсоры, спрятанные в камне. «Око Мысли Кагуры» показывало их все, до последнего. Она двигалась между ними, как между нитями паутины.

— Влево, — шептала она. — Стоп. Теперь вниз. На три шага. Держись стены.

Они шли.

На втором ярусе она остановилась перед гладкой стеной без дверей.

— Здесь, — сказала она. — За ней вход на Подуровень. Но сама дверь не простая. Сигнализация идёт по капиллярам: тонкие провода внутри стены, подключённые к плате. Вскроем замок, сработает тревога.

— Как обойти? — спросил Шигуре.

— Нужно выжечь плату. Тихо, быстро, точечно.

Шигуре посмотрел на Саске.

Саске вздохнул.

— Моя очередь?

— Твоя.

Он поднёс руку к стене и закрыл глаза. Тонкая синяя искра вспыхнула на кончике указательного пальца, размером не больше светлячка. Микро-Чидори. Саске медленно, по миллиметру, повёл палец вдоль шва, следуя линии, которую Карин указывала ему шёпотом.

Камень зашипел. Внутри стены что-то тихо треснуло, потом ещё раз, и по капиллярам побежали искры, коротко замыкая плату за платой. Одна, вторая, третья. Сигнализация умирала бесшумно, одна за другой.

— Готово, — выдохнул Саске.

— Отлично, — сказала Карин. — Теперь вниз.

Шигуре толкнул стену. Она беззвучно отошла в сторону, открывая узкую тёмную лестницу. Запах, который оттуда шёл, был густым и сладковатым: смесь химии, влажного камня и чего-то живого.

— Орочимару, — сказал Шигуре.

— Орочимару, — согласился Саске.

Они спускались долго.

Лестница уходила вглубь, поворачивала, расширялась и наконец вывела их в просторный зал с круглыми стенами и низким потолком. Здесь горел тусклый свет. В центре стояли пустые стойки, несколько столов с приборами, и вдоль одной из стен тянулся ряд массивных стальных дверей.

— Зал тестирования, — прошептала Карин. — Три источника были здесь. Но сейчас они молчат.

— Совсем?

— Почти. Что-то спит.

Шигуре шагнул вперёд. Его зонт был закрыт, но он держал его так, что в любую секунду мог выстрелить.

Пол дрогнул.

Из стен, из потолка, из-под пола, из каждой щели выскользнули змеи.

Их было много. Десятки. Не обычные: толстые, блестящие, с тяжёлой, влажной чешуёй. Они вылезали бесшумно, расползались по залу, и в их движениях было что-то неправильное, слишком плавное, слишком медленное.

— Назад, — сказал Шигуре.

Он вскинул зонт.

Рельсотрон выплюнул серию игл. Сенбоны ударили в первую змею, пронзили чешую и вошли внутрь. Райтон вспыхнул на концах игл, готовый пройти по телу и разорвать его изнутри.

Ничего не произошло.

Иглы вошли в змею и остановились. Электричество, которое должно было пройти по жилам, застряло, как рука в густом сиропе. Синие искры погасли. Серебристая жидкость, которая заменяла змее лимфу, плотно сомкнулась вокруг металла и медленно, безразлично втянула иглы вглубь.

— Поглощение частот, — сказал Шигуре. — Сто процентов.

Он помолчал и добавил сухо:

— Змей не соврал.

— Что?! — Саске отскочил, уворачиваясь от щёлкнувшей пасти. — Он вообще не врёт?!

— Он врёт обо всём, кроме науки.

Змея бросилась на Шигуре. Он отступил, раскрыл зонт и закрылся им, как щитом. Челюсти сомкнулись на ткани, потянули, но зонт выдержал. Шигуре мгновенно перекинул его, выбил змею ударом ладони и отступил ещё на шаг.

— Они все такие?! — крикнул Саске.

— Все, — сказала Карин. — Я слышу их. Ртуть внутри каждой. Вибро-клинки Микари ничего им не сделают.

— А моё Чидори?

— Твоё Чидори, — сказала Карин честно, — сделает им массаж.

Саске выругался.

Они почти пробились к дальней стене, когда за их спинами тихо щёлкнуло.

Это был не механический щелчок. Это был сухой, лёгкий звук чиркнувшей спички. Шигуре обернулся. На потолке, над самым входом, мигнул крошечный огонёк.

— Закрой глаза! — крикнула Карин.

Поздно.

Вспышка ударила по залу. Багровая, густая, ослепительная, она заполнила помещение за долю секунды. Фосфорный газ, который Орочимару заранее пустил по вентиляции, вспыхнул разом, превращая весь зал в красную огненную дымку.

Саске, не думая, включил Шаринган.

Это было ошибкой.

Его глаза вспыхнули красным, тонкие линии трассировки побежали по воздуху, отслеживая траектории змей. И в ту же секунду всё исчезло. Зрительный нерв дёрнулся, будто по нему ударили током, и сплошное багровое марево хлынуло в мозг, затапливая каждую мысль. Не картинка, не образ. Шум.

— А-а-а! — Саске согнулся, схватившись за лицо. — Я ничего не вижу! У меня перед глазами матрица поплыла!

— Какая матрица? — быстро спросил Шигуре.

— Белая! Сплошная! Как будто глаза отформатировали!

— Не включай Шаринган.

— Я уже выключил!

— Тогда стой смирно.

Шигуре, закрыв глаза ладонью, вслепую вскинул зонт и выстрелил в потолок, пытаясь сбить источник света. Иглы ушли в тьму и пропали. Он выругался. Тихо, коротко, на редкость выразительно.

Карин не двигалась.

Она стояла среди красного тумана, спокойная, с полуприкрытыми глазами. Фосфорный блеск был ей не страшен. Её радар работал не через зрение, а через ту странную точку за переносицей, где жил «Око Мысли Кагуры». Она не видела вспышки. Она слышала зал.

Змей. Стены. Двери. Каждую трещину в камне.

— Слушайте меня, — сказала она спокойно. — Оба. Не открывайте глаза. Шигуре, левой рукой хватай Саске за воротник. Саске, держись за Шигуре. Идём вдоль стены. Я веду.

— Ты же не видишь! — сказал Саске.

— Я слышу, — ответила Карин. — Это лучше.

Они пошли.

Карин вела их по залу, как слепая ведёт зрячих. Шаг, поворот, пауза. Змеи ползали вокруг, но они не чувствовали людей: красный туман глушил их собственные сенсоры не хуже, чем людские. Карин огибала их, находила щели между ними, вела группу всё ближе к дальней стене.

— Стоп, — сказала она. — Здесь.

Перед ними стояла дверь.

Не такая, как остальные. Тёмная, массивная, из бронированной стали в полтора пальца толщиной, с пятью замками и печатями по краям. Внутренний сейф Орочимару.

— Взломать не получится, — сказала Карин. — Печати слишком сложные. Будем пилить.

— Чем? — спросил Шигуре.

Карин вытащила клинки.

Парные вибро-клинки Сасори тихо звякнули, выходя из ножен. Она шагнула к двери, поставила лезвия на сталь и сосредоточилась.

— Частота гидро-резки, — прошептала она. — Это не Райтон. Просто вибрация.

Клинки запели. Не громко: так звучит тонкая струна, которую слегка задели. Сталь под ними дрогнула, заискрила и начала разваливаться на куски, ровно, без шума, как масло под горячим ножом. Карин вела клинки по периметру двери, не торопясь, не дёргаясь. Десять секунд. Ровно десять.

Дверь вывалилась внутрь, и Шигуре едва успел её подхватить.

— Беззвучно, — выдохнул он.

— Я же говорила, — сказала Карин.

Внутри сейфа было тесно и тихо.

Крошечная комната со стальными стенами, где на единственной полке лежал один предмет. Свиток. Плотный, перевязанный чёрной лентой, с печатью Орочимару на узле. На обложке тонкой тушью было выведено:

«ПРОЕКТ АНТИ-ПОКОЛЕНИЕ. ФИНАЛ».

Шигуре молча взял его и спрятал за пазуху.

— Всё? — спросил Саске.

— Всё. Уходим.

— Подожди.

— Саске.

— Две секунды.

Красный туман в зале уже начал рассеиваться. Газ выгорал, и оптический нерв Саске постепенно оживал. Он поморгал, потёр глаза, протёр их ладонью. Белая матрица таяла, и вместо неё проступали контуры столов, приборов, стоек.

На ближайшем столе, возле главного монитора, лежал маркер.

Саске посмотрел на него.

Потом на монитор: огромный, тёмный, матовый, с лёгким отблеском в красном свете. На этом мониторе Орочимару, видимо, смотрел результаты. Планировал. Торжествовал.

На лице у Саске медленно, очень медленно появилась улыбка. Не злая. Не высокомерная. Улыбка человека, который два часа назад потерял способность видеть и теперь вернул себе всё.

Он взял маркер.

— Саске, — предупредил Шигуре.

— Секунду.

— Саске!

— Они щётки купить не могут, — прошептал Саске. — А я им покажу, как это делается.

Он шагнул к монитору и, широко взмахнув рукой, вывел на чёрном экране огромными, ровными, жирными буквами одно слово:

«ОБОДОК».

Шигуре закрыл лицо ладонью.

— Ты невозможен, — сказала Карин.

— Я знаю, — сказал Саске. — Уходим.

Они исчезли через вентиляцию.

Узкая шахта в потолке вывела их наверх, в технический коридор, а оттуда в тёмный двор. Карин шла последней, аккуратно закрывая за собой решётку. Шигуре нёс свиток. Саске шёл рядом и тихо, сквозь зубы, напевал что-то под нос.

Ровно через четыре секунды после того, как решётка встала на место, наверху, на втором ярусе, щёлкнула сигнализация, которую никто не заметил, и по коридорам АНБУ загудели шаги. Дежурная смена обнаружила пробой.

Но в подвале было уже пусто.

Утро

Орочимару спустился в лабораторию в семь утра.

Он шёл не торопясь, в халате, с чашкой кофе в руке. Мысли его были заняты чем-то приятным: недавно он придумал новую модификацию для Ртути, которая должна была ещё лучше гасить Райтон. Он думал об этом по дороге, потом открыл дверь зала тестирования и остановился.

Сейф был вскрыт.

Не взломан. Именно распилен: ровно, аккуратно, по периметру, будто кто-то вырезал в стали дверь в стене. Пустые стойки стояли, как после грабежа. Змеи, сонные и вялые, лежали по углам, слегка пахнущие палёным фосфором.

Он медленно повернул голову.

Главный монитор был исписан.

Огромными, жирными, красными буквами на нём красовалось одно слово. Ни подписи. Ни пояснений. Просто слово.

«ОБОДОК».

Орочимару смотрел на него довольно долго.

Потом тяжело вздохнул. Очень тяжело, из самой глубины души, как вздыхает человек, который понял, что противник оказался умнее, чем он предполагал, и злее, чем он надеялся.

Рядом, у стены, тихо переминался с ноги на ногу лаборант в маске.

— Господин Орочимару? — осторожно спросил он.

— Похоже, — сказал Змей, не отрывая взгляда от монитора, — Саске-кун всё-таки нашёл правильную щётку.

— Что прикажете?

Орочимару допил кофе. Аккуратно поставил чашку на стол. Поправил рукав халата.

— Объявляйте мобилизацию моих подземных структур, — сказал он.

Лаборант кивнул и бросился к двери.

А Орочимару остался стоять перед монитором и смотреть на слово, которое теперь будет сниться ему ещё месяц.

Он, разумеется, не спал.

Глава 11: Мега-Голем

Архивы Змея

Свиток раскладывали на столе Хокаге вчетвером.

Это было непросто. Орочимару запечатал его в три слоя: фуин поверх фуина поверх чернильного шифра, и Карин с Нагато (точнее, с его Древесным Клоном, который переместился в Коноху сразу после ночного рейда) провели над ним почти шесть часов. Шигуре сидел рядом и методично переписывал расшифровку в блокнот. Минато стоял за столом и читал.

Читал и хмурился.

— Реагент-Коагулянт, — медленно произнёс он. — Формулы, концентрации, оптимальные температуры. Модификация лимфы змей: состав сплава, коэффициент вязкости, график поглощения Райтон-вибраций. Оптические перегрузки Шарингана: частотные таблицы. Протоколы испытаний на искусственных клонах.

— Всё, что мы видели ночью, — сказала Карин. — Только в письменном виде.

— И ещё кое-что, — заметил Нагато, не отрывая глаз от свитка. — Он вёл дневник тестов. По дням. Он записывал, как именно реагирует каждый клон.

— И что пишет?

— Что Микари слишком спешит с ударом. Что Рэнсу переоценивает прочность своей грязи. Что Саске…

Нагато запнулся.

— Что Саске? — спросил Минато.

— Ничего, — сказал Нагато. — Это слишком личное.

Саске, стоявший у окна, не повернулся.

Минато перевёл взгляд на него и задержал его чуть дольше, чем нужно. Левый глаз у Саске всё ещё чуть заметно подёргивался. Не сильно, раз в минуту, почти по расписанию, как последствие давнишнего стресса. Врач-ирьёнин сказал: пройдёт через неделю.

— Саске-кун, — сказал Минато мягко.

— Да, Хокаге-сама.

— АНБУ доложило, что сегодня утром в Подуровне Орочимару кто-то уничтожил главный монитор.

— Правда? — вежливо спросил Саске.

— Не уничтожил, — уточнил Минато. — Если точнее, написал на нём какое-то слово. Красным маркером. Очень крупно.

Саске не двигался.

— Говорят, — продолжал Минато, — что слово весьма необычное. Странное. Никто из наших не понял, к чему оно относится.

Карин, стоявшая сбоку, начала мелко и беззвучно трястись. Она делала это очень аккуратно, плечами и ключицами, и почти не издавала звука. Почти.

Шигуре смотрел в карту. Он изучал её с таким напряжённым вниманием, будто она вот-вот должна была заговорить.

— Саске-кун, — сказал Минато.

Саске повернулся. Лицо его было каменным. Абсолютно.

— Это был превентивный маркер контрразведки, Хокаге-сама, — произнёс он ровным голосом.

— Превентивный?

— Да.

— Контрразведки?

— Именно.

Карин тихо всхлипнула и закрыла рот ладонью. Минато посмотрел на неё, на Шигуре, на Нагато, на Саске. Кашлянул в кулак. Потом очень серьёзно кивнул.

— Понятно, — сказал он. — Я так и записал.

— Благодарю, — сказал Саске.

Нагато, всё это время сидевший с невозмутимым лицом, дождался паузы и сухо вмешался:

— Если закончили, перейдём к делу.

Все замолчали.

— Змей прочитал Команду №2, — сказал Нагато. — Это факт. Он изучил её тактику, построил ответы, нашёл слабые места. Он проделал большую работу. Хорошую. Но одну вещь он не учёл.

— Какую? — спросил Минато.

— Что у нас тоже есть учёные.

Он поднялся из-за стола и посмотрел на Шигуре.

— Сасори и Какузу закончили наш ответ. Выдвигаемся в доки Аме.

Сектор Реки

Всё началось два года назад, и началось без лишнего шума.

Нагато узнал о том, что такое Хребет Ивы, ещё до того, как Ооноки заложил первый сегмент. Он не знал подробностей. Но он знал Ооноки: старого, упрямого, умного человека, который не позволит себе проиграть дважды. После метеорита он что-то строит. Что именно, пока неизвестно. Но любой ответ потребует времени.

Значит, времени нужно больше.

Он вызвал к себе двоих.

Сасори пришёл первым. Невысокий, рыжий, с усталым лицом человека, которому не нужно ничего доказывать. За ним, тяжело ступая, вошёл Какузу: широкоплечий, в маске, с таким выражением в глазах, будто он только что мысленно пересчитал всё имущество Замка и остался недоволен.

— Мне нужна машина, — сказал Нагато.

— Какая? — спросил Сасори.

— Самая большая, которую можно построить. Она должна выдержать всё, что Ива может сделать с землёй.

Какузу молча кивнул и спросил:

— Бюджет?

— Бюджет Пакта.

— Весь?

— Столько, сколько нужно.

— Это значит «весь», — мрачно сказал Какузу.

Они подписали контракт в тот же вечер.

Строительство шло в закрытом секторе Страны Рек, в нескольких днях пути от любой дороги. Место выбрали с умом: заброшенные каменоломни, глубокие шахты, ни одного шпиона на сотню километров. Там, под землёй, они развернули завод.

Базальт и сверхплотную руду закупали через малые деревни-буферы на западе от Страны Камня: маленькие, сонные, безобидные, никому не нужные. Через них шёл поток металла, камня, чертежей.

Деньги платил Какузу. Он делал это так, будто у него отнимали собственные пальцы.

— Это грабёж, — говорил он, подписывая очередной счёт. — Я мог купить за эти деньги три деревни целиком.

— Тебе нужна деревня? — спрашивал Сасори.

— Нет. Но я мог бы её купить.

— Это не аргумент.

— Это принцип.

Они ссорились каждый день. Сасори хотел красоты: точных линий, идеальных пропорций, вечного искусства. Какузу хотел экономии: каждая лишняя пластина вызывала у него почти физическую боль. Но странным образом именно их спор давал результат. Сасори проектировал, Какузу сокращал, и машина получалась лёгкой, прочной и красивой. Три в одном.

К концу второго года она была готова.

Подземный ангар

Доки Амэногакуре находились на глубине трёхсот метров под основанием города.

Когда Шигуре, Карин и Саске вошли внутрь, они сначала не поняли, где находятся. Огромное пространство уходило вверх и вширь, теряясь в тени. Потолок терялся в тумане. Пол дрожал от низкого, густого гула, который шёл не из воздуха, а из камня, от самой земли. Кругом клубился пар. Висели кабели толщиной в руку. Тянулись трубы, цепи, платформы.

А в центре стоял он.

Титан.

Это было не здание и не скала. Это был исполин. Тёмный, почти чёрный, высеченный из базальта и стали, высотой в сто двадцать метров. Две массивные ноги, широкая грудь, плечи, на которых мог бы разместиться небольшой город. Голова, вернее, то, что заменяло голову, представляла собой грубо отёсанный блок с узкой щелью посередине, из которой пробивался тусклый красный свет.

Саске долго молчал.

— Это, — сказал он наконец, — не то, что я ожидал.

— А что ты ожидал? — спросил Шигуре.

— Не знаю. Что-нибудь поменьше.

— Мы тоже.

К ним уже шли двое.

Сасори шагал первым, спокойный, чуть сутулый, с тонкими руками, которые всё время что-то перебирали. За ним, тяжело, как глыба, двигался Какузу. На его лице, как всегда, было выражение человека, который знает точную цену всему, на что смотрит.

— Шигуре, — кивнул Сасори. — Карин. Саске-кун. Вы вовремя.

— Что это? — спросила Карин, глядя вверх.

— Это, — сказал Сасори с оттенком гордости, — наша работа. Каркас и анатомия.

Он повёл их внутрь, по узкому мостику вдоль гигантской ноги, и по пути рассказывал.

— Начнём с каркаса. Здесь у нас черная углеродная сеть нитей Джионгу, технология Какузу. Она проходит через всё тело, от стоп до плеч. Но сама по себе она недостаточно прочная. Поэтому мы армировали её чакропроводящей рудой Ивы.

— Ивы? — переспросил Саске.

— Ивы, — подтвердил Какузу. — Мы купили её через трёх посредников. Они думают, что делают керамику.

— Керамику? Из сверхплотной руды?

— Очень дорогую керамику, — сказал Какузу. — Я до сих пор не могу простить себе этот счёт.

Сасори продолжал, не обращая на него внимания.

— Нить Джионгу переплетена с Магнитным Железным Песком. Это мои мышцы. Искусственные, точнее. Песок сжимается и расширяется по команде, как живая ткань, только в тысячу раз мощнее. А нити работают как спинной мозг: передают сигналы, распределяют нагрузку, координируют движения.

— Значит, он живой? — спросила Карин.

— Нет, — сказал Сасори. — Он лучше. Он не устаёт и не умирает.

Они вошли в центральный зал.

Это было сердце машины.

Огромная круглая камера в самом центре Титана, диаметром метров в тридцать, со стенами из чёрного базальта, по которым пробегали тонкие светящиеся прожилки. В центре стояло что-то, похожее на колонну. Нет: на дерево. Мощное, переплетённое, с ветвями, уходящими в стены, в пол, в потолок, будто оно росло здесь с самого основания мира.

Из дерева выходил человек.

Нет, не выходил. Он был частью его. Нагато сидел в нише ствола, лицом наружу, с закрытыми глазами, и его тело плавно переходило в древесные корни. Они пронизывали стены, прорастали сквозь камень, расползались по каркасу тонкими бесчисленными нитями.

Это был Древесный Клон. Но не обычный. Он был запечатан здесь навсегда.

— Нагато, — сказала Карин тихо.

— Слышу, — отозвался он, не открывая глаз. — Не мешайте. Я проверяю швы.

Его голос звучал странно: гулко, как эхо в глубоком колодце.

— Что он делает? — прошептал Саске.

— Держит нас, — ответил Сасори.

— То есть?

— Ты видел хребет Ооноки? — сказал Сасори. — Он закручивает всё, что попадает в зону давления. Любой каркас, любую броню, любую конструкцию. Если мы попытаемся противостоять ему чистым металлом, он нас сломает как спичку. Поэтому у нас есть Нагато.

Он коснулся ствола.

— Клетки Хаширамы прорастают сквозь весь каркас. Мокутон и чакра Риннегана работают как главная связующая деталь. Они стягивают базальтовые плиты в единый монолит. Никакое давление хребта не сможет их разделить, потому что они держатся не на крепежах, а на живой ткани. Это сопромат, Саске. Чистый, жёсткий сопромат.

— То есть Нагато у нас… — Саске задумался.

— Скелет, — сказал Нагато, открыв один глаз. — И аварийная подстраховка. Если что-то начнёт разваливаться, я это почувствую раньше, чем оно сломается.

— Приятно знать, — сказал Саске.

— Мне тоже, — сухо ответил Нагато.

Командный мостик находился выше, под самой «головой» Титана.

Небольшая, защищённая комната с широкими окнами, из которых открывался вид на весь ангар. В центре стоял пульт, два кресла, массивный штурвал. Из пульта тянулись кабели в стены. На экранах мерцали данные, схемы, карты.

— Здесь будешь ты, Шигуре, — сказал Сасори. — Тактическое управление. И Карин. Её радар, подключённый к системе, увидит каждую точку давления на сотни метров вперёд.

Шигуре шагнул к пульту и положил ладонь на штурвал. Металл был тёплым и чуть вибрировал.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо? — переспросил Какузу. — Это всё, что ты скажешь? Я потратил на него четыре миллиона.

— Он хорош, — признал Шигуре. — Очень.

Какузу посмотрел на него с каким-то усталым удовлетворением.

— Тогда я не зря плакал.

— Ты не плакал.

— Внутренне.

Ниже мостика, в бронированных отсеках, располагались капсулы для стихийных операторов. Они были закрытыми, массивными, с толстыми стенами и узкими амбразурами. Команда №3 и Команда №4 уже занимали места.

Фуки садилась первой. Она села в кресло, скрестила ноги, положила ладони на подлокотники и закрыла глаза. Вокруг неё воздух чуть дрогнул, и в отсеках Титана воцарилась странная глухая тишина.

— Что это? — спросил Саске, оглядываясь.

— Акустический вакуум, — сказала Фуки, не открывая глаз. — Внутри машины гул рельсотронов такой, что у людей вытекли бы мозги. Я его глушу.

— Вытекли бы?

— Образно.

— Спасибо, — сказал Саске. — Стало легче.

В соседней капсуле Караси уже сидел перед мигающей панелью. Он надел очки, достал блокнот и методично считывал показания.

— Амперы, — бормотал он. — Магнитные мускулы работают на девяносто четыре процента. Нужно девяносто шесть. Роккаку, подтяни левое плечо.

Роккаку молча кивнул из своей капсулы и что-то повернул. Цифры на панели поползли вверх.

— Девяносто шесть, — сказал Караси удовлетворённо. — Хорошо.

Куджаку и Рюган занимали боковые отсеки по краям. Через внешние сопла брони они выведут вакуумные лезвия и Катон, превратив каждую капсулу в живое бортовое орудие.

— Я надеюсь, что ты не испортишь мне ураган, — сказала Куджаку, поправляя ремни.

— Обещаю не портить геометрию, — отозвался Рюган. — Почти.

— Почти?

— Почти.

Куджаку закатила глаза.

Спустя час Титан был готов.

Шигуре стоял на мостике, держа ладонь на штурвале. Рядом, чуть позади, сидела Карин с закрытыми глазами. Радар её был уже подключён к системе: она слышала не только Титана, она слышала всё. Все сто двадцать метров его тела, каждый сегмент, каждую связь.

— Готова? — спросил он.

— Готова.

— Нагато.

— На месте, — донёсся голос из глубин машины.

— Фуки.

— Тишина стабильна.

— Караси.

— Девяносто шесть процентов. Райтон-растяжки калиброваны. Сорок пять градусов.

— Куджаку. Рюган.

— Готовы, — сказали они почти хором.

Шигуре кивнул. Потом нажал рычаг.

Гигантские ворота доков медленно раскрылись, и в зал хлынул дождь.

Титан сделал первый шаг. Земля дрогнула. Пол ангара пошёл трещинами, потолок осыпался каменной пылью, а где-то далеко внизу в трубах загудело и завыло. Сто двадцать метров базальта, стали и живого дерева двинулись вперёд.

На горизонте, там, где Страна Дождя переходила в Страну Травы, небо было серым и низким. Но это был не обычный туман.

Это были плети.

Чёрные, гладкие, составленные из тысяч сегментов, они ползли по холмам, ломая лес, вспахивая землю и вздымая в воздух тучи пыли. Сто метров в высоту каждая. Они двигались медленно, уверенно, как живые существа, и за ними оставались борозды, в которых не росло уже ничего.

Хребты Ооноки.

Ива пошла в наступление.

— Они идут, — сказала Карин. Голос у неё был ровный. — Три плети. Расстояние сорок километров. Скорость пять метров в секунду.

— Восемь тысяч секунд, — прикинул Шигуре.

— Два часа двадцать минут.

— Хватит, чтобы подготовиться.

Он посмотрел на экраны. Потом на дождь за стеклом. Потом на Титана, чьё огромное тело отзывалось на каждое его движение, как собственное.

Каменная физика Ивы шла навстречу.

Регулярная армия Пакта выдвигала свой ультимативный сопромат.

Глава 12: Сопромат против физики

Фаза сближения

Равнина на границе Страны Дождя и Страны Травы никогда не была красивым местом. Это была плоская, мокрая, заросшая низким кустарником земля, по которой веками ходили армии и в которой веками не росло ничего ценного. Сегодня она выглядела так, будто по ней проехал великан.

Она и вправду была разрыта. Две широкие борозды тянулись по равнине с запада, там, где ползли плети Ивы, и огромные следы ног уходили на восток, туда, откуда шёл Титан.

Он шёл сквозь ливень.

Сто двадцать метров базальта, стали и живого дерева двигались по холмам тяжело и неумолимо, как идёт стихия. Каждый шаг отзывался глухим ударом, от которого с лиц окрестных скал сыпалась галька. С плеч стекали потоки воды. Красная щель в голове горела ровно и холодно, как глаз, который ничего не боится.

На командном мостике было тихо.

Шигуре стоял у штурвала, положив ладонь на металл. Карин сидела рядом, закрыв глаза, и считывала землю. Чуть позади, на откидном сиденье вспомогательной палубы, сидел Саске. Ему выделили место наблюдателя: Шаринган, настроенный на тактическую картинку, мог отслеживать траектории снарядов на километры вперёд. К тому же он единственный из всех не имел задания, и ему было скучно.

— Три плети, — сказала Карин. — Центральная впереди, две по флангам. Расстояние: восемь километров. Скорость: пять метров в секунду.

— Они не ускоряются?

— Пока нет.

— Хорошо, — сказал Шигуре. — Фуки?

— Вакуум стабилен, — отозвался в динамиках спокойный женский голос. — Гул рельсотронов внутри отсеков нулевой.

— Караси?

— Девяносто шесть процентов.

— Нагато?

— Держу, — ответил глухой голос из центрального ствола. — Не отвлекайте.

Шигуре кивнул. Потом посмотрел вперёд, туда, где в серой пелене дождя медленно вырисовывалось что-то тёмное, огромное, неправильное.

В тридцати километрах к западу, на командном пункте Ивагакуре, пили чай.

Точнее, пил один человек. Цучикаге Ооноки сидел на низком табурете у карты, сложив руки на коленях, и ждал донесений. Рядом на столике стояла чашка. Чай в ней остывал уже полчаса, но Ооноки всё не мог заставить себя его допить.

Он ждал. Он ждал два года.

В палатку вбежал связной.

— Господин Ооноки! Разведка докладывает: противник выдвинулся!

— Кто?

— Не знаем. Это… — связной запнулся. — Это что-то большое.

— Насколько большое?

— Больше Хребта.

Ооноки поднял голову.

— Покажи.

Связной развернул свиток с донесением. Там была схема: тонкий контур огромной человеческой фигуры, нарисованный наспех чьей-то дрожащей рукой, и рядом цифра: «120 м».

Чашка выскользнула у Ооноки из пальцев и разбилась о земляной пол.

— Они построили марионетку размером со скалу?! — сказал он тихо. А потом, громче, с чем-то средним между яростью и восхищением: — Сасори. Безумный ты мальчишка…

В палатке повисла тишина.

— Господин Ооноки? — осторожно спросил связной.

— Приказ, — сказал Ооноки, поднимаясь. Он стал вдруг выше и страшнее. — Немедленно взять цель в тиски. Центральный Хребет атакует первым, фланговые заходят с боков. Не давать ей двигаться. Не давать ей стрелять. Закручивать.

— Есть!

— И, — добавил он тише, — не жалеть сегменты.

Связной выбежал.

Ооноки остался стоять над осколками чашки. Потом тихо, почти шёпотом, сказал сам себе:

— Мальчишка. Нашёл, чем меня удивить.

Первый удар

Центральный Хребет атаковал на скорости, которой от него никто не ожидал.

Он поднялся над равниной, как гигантская чёрная змея, и в один миг преодолел последние километры. Сто метров сегментированного базальта свистнули в воздухе, описали широкую дугу и ударили вниз.

— Контакт! — крикнула Карин.

Хребет обвился вокруг левой ноги Титана.

Не ударил: обвил. Сегменты щёлкнули, как замки, и мёртвой хваткой сомкнулись вокруг базальтовой лодыжки. Секунду ничего не происходило. Потом хребет начал закручиваться.

Медленно. Страшно. Неумолимо.

Звук пошёл по всему Титану: низкий, протяжный, нарастающий стон камня. Не скрежет, не треск, а скорее глухое, огромное, живое «ааах», которое чувствовалось всем телом. На экранах мостика замигали красные индикаторы.

— Давление! — сказала Карин. — Растёт! Тысяча атмосфер! Две тысячи!

— Нагато! — крикнул Шигуре.

— Знаю, — ответил голос. Напряжённый, сдавленный.

— Три тысячи!

Лодыжка Титана затрещала.

В центральном стволе Нагато открыл оба глаза.

Круги Риннегана сверкнули в темноте, и вокруг его тела вспыхнули прожилки света. Мокутон ожил. Клетки Хаширамы, расползшиеся по всему каркасу Титана, дрогнули, как просыпающиеся мышцы. Тысячи тонких корней, пронизывавших базальтовые плиты, напряглись в один миг.

Он включил всё.

Сто процентов. Без остатка.

Мокутон и чакра Риннегана хлынули по каркасу, как кровь по венам. Базальтовые плиты, которые только что трещали под нагрузкой, вдруг замерли. Корни стянули их, прижали, сплели в единый монолит. Каждая трещина, каждая щель, каждый зазор заполнились живой тканью.

Но давление не падало.

Хребет продолжал закручиваться. Три тысячи атмосфер. Он выжимал из лодыжки Титана последние соки. Любая обычная конструкция уже сложилась бы пополам.

— Держись, — прошептал Нагато. — Держись.

Клетки Хаширамы внутри каркаса заработали как живые сухожилия. Они растягивались, поглощая энергию скручивания. Они сжимались, возвращая её обратно. Крутящий момент, который хребет вкладывал в левую ногу, вдруг начал расходиться по всему телу Титана: от лодыжки к колену, от колена к бедру, от бедра к тазу и дальше, дальше, дальше. Он растекался по ста двадцати метрам камня, как вода по руслу.

Вся энергия удара рассеивалась. Равномерно, плавно, без разрыва.

На мостике Карин, не открывая глаз, вывела на экраны карту нагрузок.

— Критическое напряжение в левом колене, — сказала она ровным голосом. — Девяносто один процент. Бедро: шестьдесят восемь. Таз: сорок два. Распределение стабильное. Он держит.

— Он держит, — повторил Шигуре.

Титан не упал.

Камень стонал. Сталь визжала. Где-то внутри брони посыпались искры. Но стотридцатитонная нога, зажатая в хватке ивовского хребта, держала всю махину в вертикальном положении, и Титан не сдвинулся ни на шаг.

— Первый удар отбит, — сказал Шигуре. — Фуки, как ты там?

— Тихо, — ответила она. — Очень тихо.

— Хорошо.

Бункерный учёт

Из тылового бункера Какузу наблюдал за боем по датчикам.

Он сидел за пультом в тесной бетонной комнатке за сорок километров от поля битвы, перед стеной мерцающих экранов, на которых бежали тысячи строк цифр. В одной руке у него был калькулятор. В другой чашка холодного чая.

В общую сеть он вышел на полусловах, уже на ходу, с интонацией человека, который говорит сам с собой:

— Амортизационная нагрузка на левый коленный сустав, — сказал он монотонно, — сожрала три килограмма Железного Песка.

На мостике все замолчали.

— Три килограмма, — повторил Какузу. — Это две тысячи четыреста рё. Две. Тысячи. Четыреста.

— Какузу, — осторожно начал Шигуре, — мы сейчас…

— Я знаю, что мы сейчас, — перебил Какузу. — Я знаю, что вас скручивают, что у вас три тысячи атмосфер, что Нагато держит каркас. Я вижу все показатели. Но я бухгалтер, Шигуре. Я не могу не видеть цифры.

— Он всегда такой? — прошептал Саске, глядя на динамик.

— Всегда, — сказала Карин.

— Ещё одно, — продолжил Какузу. — Если вы поцарапаете бронеплиту правого плеча, я лично сдам Саске в аренду Орочимару для отработки убытков.

Саске дёрнулся.

— Я вообще-то всё слышу по био-каналу, старик! — сказал он, вскочив с сиденья.

— Знаю, — спокойно отозвался Какузу. — Я для этого и сказал.

— Ты не имеешь права!

— У меня есть право на возмещение ущерба.

— Я ничего не царапаю!

— Пока.

— Шигуре, — сказал Саске, оборачиваясь, — ты слышал?

— Я слышал, — подтвердил Шигуре, не отрывая глаз от экрана. — Не царапай.

— Я не царапаю!

— Хорошо.

Карин на соседнем кресле закусила губу и осторожно отвернулась к стене.

Комбо Караси

— Пора, — сказал Шигуре.

Хребет по-прежнему крепко сжимал ногу Титана. Сегменты его чуть вибрировали, нагруженные собственным напряжением, и между ними, едва заметные, пробегали слабые синие всполохи: демпфирующее поле Ивы. Оно поглощало любое воздействие, любую энергию, любую атаку.

Но у него были стыки.

— Караси, — сказал Шигуре в сеть. — Твой выход.

— Принял, — отозвался голос из соседней капсулы. Спокойный, собранный, лишённый всякой иронии. — Куджаку. Рюган. Работаем по плану. Фаза первая: разрежение.

— Поняла, — сказала Куджаку.

В боковом отсеке Титана она встала, широко расставив ноги, и вытянула руки. Парные мечи Ветра гудели, как натянутая струна. Рядом с ней открылось внешнее сопло брони: узкое, длинное, направленное в сторону хребта.

— Раз, — сказала она. — Два. Три.

Она выдохнула.

Вакуумные лезвия Ветра вырвались из сопла и пошли по воздуху. Не прямо в хребет: вокруг него. Они чертили невидимые линии вокруг каждого стыка, каждого шва, каждой щели между базальтовыми позвонками. Воздух расступался перед ними, разреживался, выбрасывая за собой зону глубокого вакуума.

Вокруг хребта образовалась пустота.

Не пустота в смысле тишины. Пустота в смысле давления. Воздух у швов исчез, и сегменты, которые только что плотно прилегали друг к другу, вдруг почувствовали, как с обеих сторон ослабла сила, прижимавшая их.

— Рюган! — крикнула Куджаку.

— Вижу, — отозвался он.

Багровый клинок Ганрю вспыхнул. Рюган воткнул его в пол отсека, и огненная волна прошла по лезвию, вырвалась из внешнего сопла и ударила вперёд. Не бесформенным пламенем, а десятком узких огненных драконов, каждый из которых мчался прямо в разрежённую зону.

Драконы вошли в зазоры между сегментами.

Они не жгли базальт. Они грели газ. Раскалённый воздух, оказавшийся между камнями, рванулся наружу, расширяясь так, как расширяется любой нагретый газ: сильно, мгновенно и в любую сторону. Давление изнутри раздвинуло позвонки. Микро-щели, которых раньше не было видно, раскрылись на пару сантиметров. Потом на пять. На десять.

— Швы открыты! — крикнула Фуки.

— Караси! — сказал Шигуре.

Караси сидел в своей капсуле неподвижно.

Он смотрел на панель, на которой мигал единственный экран: угловой индикатор. Тонкая зелёная линия. Она дрожала, колебалась, уходила то вправо, то влево, пока он аккуратно, на микроскопических долях, подкручивал рычаг.

Сорок четыре градуса. Сорок четыре и три десятых.

Снаружи грохотало. Хребет скрипел. Нагато стонал где-то в стволе. Но Караси слышал только писк датчика.

— Караси, — сказал Шигуре.

— Секунду.

— Караси!

— Секунду, капитан.

Сорок четыре и восемь. Сорок пять.

Он остановил рычаг.

Сорок пять градусов. Ровно.

— Есть, — выдохнул Караси.

Он нажал кнопку.

Из внешних сопел его капсулы вырвались Райтон-сенбоны. Тонкие, стальные, калиброванные до тысячной доли частоты, каждая из них несла в себе заряд тока высокой частоты. Они не били в камень. Они шли в открытые швы, в самые щели между сегментами, туда, где демпфирующее поле Ивы было тоньше всего.

Первая игла вошла в стык.

Вторая. Третья. Десятая.

Райтон-сенбоны вонзились в «сухожилия чакры»: в тонкие нити, которые связывали базальтовые блоки в единое целое. Ток высокой частоты пошёл по ним, как по проводам. И замкнул их накоротко.

Хребет вздрогнул.

Синие искры пробежали по его телу, вспыхнули в каждом шве, в каждом стыке. Демпфирующее поле, только что гасившее любой удар, вдруг мигнуло и погасло. Не постепенно, а разом, как лампочка, у которой перегорела нить.

— Демпфирование сломано! — крикнула Карин.

— Вижу, — сказал Шигуре.

Хребет Ооноки больше не был единым организмом. Он был просто кучей камней, соединённых невидимыми нитями, которых уже не существовало.

Он начал падать.

Сначала медленно. Верхние сегменты накренились, потянули за собой нижние. Потом быстрее. Позвонки рвались один за другим, как бусины с оборванной нити, сыпались на землю, дробясь о камни.

Сто метров базальта обрушились на равнину с грохотом, который было слышно за тридцать километров.

Над холмами поднялось облако пыли. Оно висело долго, медленно оседая, а когда рассеялось, на месте центрального Хребта лежала груда бесполезного щебня.

Титан стоял на месте.

Левая нога его по-прежнему была сжата остатками сегментов, но они уже не держали. Они просто лежали, как обломки разбитой скульптуры.

— Первая плеть, — сказал Шигуре, — уничтожена.

В динамиках послышалось тихое, сдержанное ликование.

— Сорок пять градусов, — сказал Караси.

— Знаем, — ответила Куджаку.

— Ровно сорок пять.

— Знаем!

— Я просто напоминаю.

Резерв

На командном пункте Ивагакуре стояла гробовая тишина.

Ооноки смотрел на карту. На ней, там, где минуту назад была красная линия, обозначавшая центральный Хребет, теперь не было ничего. Только серое пятно.

— Господин Ооноки, — тихо сказал связной.

— Знаю.

— Хребет потерян.

— Знаю.

— Два оставшихся фланга… мы можем отступить. Сохранить людей.

Ооноки молчал.

Он стоял над картой, большой, сгорбленный, с руками за спиной. Лицо у него было неподвижное, непроницаемое. Только в глазах что-то менялось: медленно, как лёд на реке в начале весны.

Два года он работал над этим. Два года учёные сидели в пещере, ссорились, считали. Два года он ждал. И теперь его лучшее оружие рассыпалось на щебёнку за три минуты.

Он должен был отступить.

Он не отступил.

— Подайте резерв, — сказал Ооноки.

Связной замер.

— Резерв?

— Подключите Хана.

— Пятихвостого?.. Господин Ооноки, но он ещё не…

— Подключите Кокуо, — повторил Ооноки. — К оставшимся двум Хребтам. Пусть запускают нагнетатели.

— Нагнетатели?

— Паровые, — сказал Ооноки. Голос у него был спокойный, почти ласковый. — Те, что мы закопали под склонами. Их давление я рассчитал на самый худший случай. Это он. Это самый худший случай.

Связной побледнел и убежал.

Ооноки остался один. Подошёл к краю палатки и откинул полог. Далеко на востоке, в дожде и тумане, виднелась огромная чёрная фигура. Она стояла неподвижно, как памятник.

— Хороший ход, мальчишка, — сказал он вполголоса. — Но ты забыл, что у физики есть ещё и пар.

Под землёй, на глубине сотни метров, в тесных каменных камерах, что-то загудело.

Это был низкий, медленный звук: не человеческий, не механический. Звук закипающей воды. Звук давления, которое долго копилось и наконец нашло выход.

Из камер поднялся пар.

Белый, плотный, обжигающий. Он шёл по трубам, по тоннелям, по пустотам, расползаясь под склонами холмов, под основаниями двух оставшихся Хребтов. А сверху, над землёй, в грозовом небе над равниной, вдруг вспыхнуло что-то красное, огромное, яростное.

Это была чакра Кокуо.

Не Хана. Не человека. Хвостатого зверя, который шесть лет сидел в клетке, а теперь шёл в бой.

На мостике Титана Карин вздрогнула.

— Шигуре, — сказала она.

— Да.

— Я слышу что-то новое.

— Что?

— Пар, — сказала она. Лицо у неё побелело. — Под землёй. Огромное давление. И… и чакру. Её очень много. Две плети сейчас…

Она не договорила.

Земля под Титаном вздрогнула. А впереди, над холмами, два оставшихся Хребта Ивы медленно, с низким нарастающим воем, начали подниматься над равниной.

Они двигались быстрее. Намного быстрее.

Глава 13: Победа на зубах

Паровой оверлоад

Они ударили одновременно.

Два Хребта Ивы, разогнанные паром под землёй и чакрой Пятихвостого, вылетели из-за холмов не с той скоростью, с какой ползли раньше. Это были уже не плети, а хлысты, и каждый свистел в воздухе, как рвущееся небо. Сто метров базальта, летящего на скорости пули.

— Контакт через четыре секунды! — крикнула Карин.

— Караси! — рявкнул Шигуре.

— Не успеваю!

Караси сидел в своей капсуле, вцепившись в рычаг, и смотрел на датчик. Тонкая зелёная линия, которая раньше послушно замирала на сорока пяти градусах, теперь металась по экрану, не давая себя поймать. Сорок один. Пятьдесят три. Тридцать девять. Угол менялся быстрее, чем он успевал повернуть руку.

— Я не могу поймать штангенциркулем! — крикнул он. — Скорость слишком высокая!

— Фуки!

— Держу!

— Всем в кресла! Пристегнуться!

Удар пришёл слева и справа.

Мир перевернулся.

Это не было похоже на предыдущий захват.

Первый Хребет обвивал Титана медленно, как удав. Эти двое ударили, как кулаки. Они врезались в корпус на уровне талии и плеч, обхватили его с двух сторон и сомкнулись, будто челюсти гигантского зверя.

Давление подскочило мгновенно.

— Четыре тысячи! — закричала Карин. — Пять! Шесть!

Броня Титана застонала. Внешние базальтовые плиты, толщиной в несколько метров, прогнулись внутрь, как банка, на которую наступили сапогом. Раздался оглушительный хруст: левый наплечник лопнул пополам. Кабели вырвало с корнем. Из пробоин брызнул пар.

— Семь тысяч атмосфер! — крикнула Карин. Голос у неё сорвался. — Векторы деформации зашкаливают! Левое бедро: сто процентов! Правое плечо: отказ!

В боковом отсеке что-то с лязгом сорвалось с креплений. Куджаку, которая только что стояла у внешнего сопла, отлетела к стене и ударилась плечом.

— Сопло! — закричала она. — Моё сопло!

Она обернулась. Вместо узкого длинного жерла, из которого она выпускала вакуумные лезвия, торчал только вывернутый кусок металла, скрученный в узел, как тряпка. Рядом, в соседнем отсеке, Рюган лежал на полу и смотрел на то, что осталось от его сопла. Оно было выкручено с корнем.

— Ну, — сказал он негромко. — Это не по регламенту.

— Не шути! — крикнула Куджаку.

— Я не шучу. Я констатирую.

Фуки в своём кресле побледнела. Её акустический вакуум дрогнул: на долю секунды в отсеках Титана вспыхнул оглушительный гул, от которого у всех закололо в висках. Потом тишина вернулась. Из носа у Фуки потекла тонкая красная струйка.

— Держись, капитан, — тихо сказал Караси.

— Держу, — ответила она, не открывая глаз. — Не мешай.

В центральном стволе Нагато принимал удар на себя.

Не весь. Только то, что не мог принять никто другой. Давление в семь тысяч атмосфер не просто сжимало металл и камень, оно проходило по каркасу Титана тонкой, острой, режущей волной, и вся эта волна шла прямо в него. В Древесный Клон, вросший в самое сердце машины.

Клетки Хаширамы внутри каркаса начали рваться.

Не по одной. Миллионами. Каждая клетка была живой тканью, частью единого организма, и каждая из них, не выдержав нагрузки, лопалась с тихим, едва слышным звуком. Корни, пронизывавшие базальтовые плиты, натягивались, тянулись, истончались. Центральный Мокутон-ствол, державший Голема, покрылся продольными трещинами. По коре потекли тонкие тёмные струйки сока, похожего на кровь.

— Нагато! — голос Шигуре прозвучал в динамиках глухо, как из-под воды. — Нагато, ответь!

— Слышу, — выдохнул Нагато.

— Ты держишься?

— Пока.

— Скажи, если…

— Не мешайте.

Он закрыл глаза. Потом снова открыл. Круги Риннегана полыхнули на мгновение, а затем потемнели. Прожилки, пронизывавшие его лицо и шею, начали чернеть, одна за другой, как перегорающие провода.

Что-то внутри Титана с оглушительным треском сломалось.

Это был левый коленный сустав.

Он не сломался: аннигилировался. Давление хребтов, зажавших его с двух сторон, сжало базальтовый шарнир до такой степени, что камень пошёл мелкой пылью. Огромная нога с грохотом лопнула по линии колена, обнажив то, что находилось внутри: оборванные нити Джионгу, свисающие, как кишки, и струю Магнитного Железного Песка, высыпающуюся на землю тяжёлым чёрным потоком.

Какузу в бункере издал звук, который трудно было описать. Что-то среднее между всхлипом и свистом.

Титан рухнул на одно колено.

Земля содрогнулась от удара. Над равниной взметнулась стена пыли. Огромное тело накренилось, верхняя половина пошла вперёд, и на секунду всем показалось, что сейчас оно переломится пополам, как сухая ветка.

— Нагато! — закричала Карин.

Он не ответил. Он сидел в стволе, откинув голову, и из уголка его рта стекала тонкая алая нить. Он закашлялся. Раз, другой. Кровь брызнула ему на ладонь. Круги Риннегана были уже совсем чёрными, как угольки, но он не отпускал.

Силой мысли, силой воли, силой чего-то, что нельзя было измерить ни в атмосферах, ни в килограммах, Нагато удерживал верхнюю половину Титана. Не давал ей разорваться. Не давал сломаться позвоночнику машины, который держался только на нём одном.

Голем бился на грани разрушения.

— Он не выдержит, — тихо сказала Карин. — Ещё минута, и…

— Знаю, — сказал Шигуре.

Он стоял у штурвала, держа обе руки на металле, и смотрел вперёд. Лицо у него было ровное и абсолютно спокойное. Только костяшки побелели.

— Решение, — сказал он.

Предельная команда

— Караси.

— Да, капитан.

— У нас остались аварийные сопла?

— Нижние. Три штуки. Уцелели.

— Реагент-Коагулянт. Сколько у нас?

— Не знаю точно. Остатки. Из запасов, которые мы взяли из свитка Змея. Мы собирались использовать их на тестах.

— Выбрасывай. Всё. В подземные шахты Ивы.

В капсуле повисла пауза.

— Капитан, — медленно сказал Караси. — Это же…

— Я знаю, что это.

— Мы используем оружие Орочимару.

— Мы используем химию, — сказал Шигуре. — Химия работает на любого. Вода связывается одинаково. Пар Кокуо, это тоже вода.

Караси молчал секунду. Потом коротко, резко кивнул.

— Есть.

Он отшвырнул блокнот. Отшвырнул штангенциркуль. Он больше не смотрел на датчики. Ему было нужно только одно: попасть в нужную точку.

Он нажал рычаг.

Из трёх нижних аварийных сопел Титана вырвались тонкие серые струи. Порошок: тот самый Реагент-Коагулянт, созданный Орочимару для уничтожения грязи Рэнсу. Он ушёл вниз, пробивая землю, и нырнул в трещины, которые оставили хребты Ивы, в шахты, по которым под землёй шёл пар.

Какое-то время ничего не происходило.

Потом из-под земли, из-под самых ног Титана, раздался странный звук. Не гул, не шипение, а нечто среднее: тяжёлое, влажное, булькающее.

— Что это? — спросил Саске.

— Реагент работает, — сказала Карин.

Пар Кокуо, кипящая вода, раскалённая до тысячи градусов, мчалась по подземным туннелям под давлением, достаточным, чтобы разгонять сто метров базальта. Но там, где её настиг серый порошок, она больше не была паром.

Она густела.

Соли Страны Железа связывали молекулы воды, превращая кипящее облако в тяжёлое, вязкое, липкое желе. Оно текло, как смола, забивая трубы, тоннели, клапаны. Давление, которое должно было вырваться наружу, упёрлось в собственную массу.

Под склонами холмов, в подземных котельных Ивы, что-то оглушительно взорвалось.

Один взрыв. Второй. Третий. Подземные котлы, не имевшие выхода, лопнули от обратной тяги. Земля вздрогнула. Из трещин поднялись столбы белого пара, но уже не живого, не яростного. Мёртвого.

Хребты замерли.

Два базальтовых хлыста, секунду назад бивших по Титану, застыли в воздухе. Сегменты зависли, не двигаясь, будто в кадре остановленной плёнки. Давление, сжимавшее броню, вдруг упало. Семь тысяч атмосфер. Пять. Три. Одна.

— Давление падает! — закричала Карин. — Падает!

— Караси! — крикнул Шигуре.

— Вижу.

Караси снова сидел перед датчиком.

Тонкая зелёная линия дрожала на экране. Но теперь она больше не металась. Она плавно, почти лениво колебалась, и он подкручивал рычаг, не торопясь, по долям миллиметра.

Сорок четыре. Сорок пять.

— Сорок пять градусов, — сказал он. — Ровно.

— Куджаку! Рюган! — крикнул Шигуре. — Наружу!

— Сопла сломаны! — отозвалась Куджаку.

— Люки целы?

— Левый плечевой!

— Тогда вылезайте и бейте руками!

Куджаку на секунду замерла. Потом на её лице появилась странная улыбка: хищная, сдержанная.

— Рюган, — сказала она. — Слышал?

— Слышал.

— Если ты опять раздуешь пламя на весь лес…

— Обещаю не портить геометрию.

— Почти?

— Почти.

Они выскочили через люк одновременно.

На плече Титана, на искорёженной броне, под ливнем, стояли двое: высокая тонкая куноичи с парными мечами и рыжеватый здоровяк с багровым клинком Ганрю. Ветер трепал их волосы. Внизу, под ногами, лежала разрушенная равнина.

Прямо перед ними застыли два Хребта Ивы.

— Сначала я, — сказала Куджаку.

Она взмахнула мечами.

Вакуумные лезвия Ветра, уже не из сопла, а напрямую, со всей силой её чакры, ударили в воздух перед хребтами. Давление вокруг стыков провалилось. Между базальтовыми позвонками снова раскрылись швы, теперь уже без всякой помощи пара. Сегменты задрожали.

— Теперь ты.

Рюган воткнул меч в броню плеча. Ганрю вспыхнул, и из багрового клинка вырвались три огненных дракона. Они метнулись вперёд, нырнули в швы и взорвались там, где газ был холоднее всего. Раскалённый воздух рванул изнутри, расширяя щели.

— Швы открыты!

— Караси!

Караси уже стоял на нижней палубе, у открытого аварийного люка. В руках у него были не сопла, а пригоршня Райтон-сенбонов, зажатых между пальцами, как веер игл. Он вышел на воздух, под дождь, и посмотрел на хребты.

Сорок пять градусов.

Он метнул.

Иглы пошли по прямой, тонкие, блестящие, каждая несла в себе ток такой частоты, что воздух вокруг них звенел. Они вошли в открытые швы, одна за другой, и каждая находила то, что искала: тонкие нити чакры, соединявшие позвонки.

Ток замкнулся накоротко.

Оба хребта вздрогнули одновременно. По базальту пробежали синие искры, разбегаясь от места попадания по всему телу, по сегментам, по стыкам. Демпфирующее поле Ивы мигнуло и погасло.

Сто метров камня разом потеряли способность держаться вместе.

Сначала сегменты треснули. Потом посыпались. Хребты Ооноки, последние и лучшие, рухнули на равнину с грохотом, который, казалось, раскололся в самом небе. Груды чёрного базальта катились по холмам, давя кустарник, заваливая овраги.

Когда пыль осела, на фронте Страны Травы не осталось ничего.

Ни Хребтов. Ни пара. Ни чакры Пятихвостого. Только дождь, щебень и тишина.

Ива была разгромлена.

Пепелище

Титан стоял на одном колене посреди поля битвы.

Он был похож не на победителя, а на памятник проигравшей армии. Левая нога оторвана ниже колена. Из культи сыпался Железный Песок. Броня на плечах и груди смята, как жестяная банка. Все внешние сопла выкорчеваны с корнем. Из разорванных отсеков вился дым. Красная щель в голове погасла.

Он выглядел как груда монументального, дорогого, высокотехнологичного лома.

Из верхнего люка на мостике, дымясь, выбрался Саске. Он выбрался, покачиваясь, цепляясь за обшивку, весь в копоти, с растрёпанными волосами и перекошенной одеждой. Одна рука у него была в крови: порез от осколка. Он сел на край люка и тяжело, шумно вздохнул.

Живой.

В общую сеть вышел Какузу.

Он вышел с таким голосом, будто ему только что вырезали почку без анестезии. Он говорил тихо, медленно, с трудом, и от каждого слова веяло такой глубокой, бездонной скорбью, что у Карин дёрнулась бровь.

— Уничтожено, — сказал он.

Тишина.

— Всё уничтожено, — повторил он. — Четыре миллиона рё лежат в грязи Страны Травы в виде высокотехнологичного щебня. Четыре. Миллиона.

— Какузу, — осторожно начала Карин.

— Молчи.

— Мы живы.

— Это не оправдание, — сказал Какузу. — Это дополнительный счёт на лечение. Саске Учиха.

Саске поднял голову.

— Что?

— Контракт с Орочимару аннулирован, — произнёс Какузу ровным, зловещим голосом. — Ты продан ему в вечное рабство. Твои дети будут мыть его пробирки. Твои внуки будут полоть его помидоры. Мягкой щёткой, под ободком!

Саске посмотрел на динамик. Потом на небо. Потом снова на динамик.

— Да иди ты к чёрту, дед, — сказал он тяжело, не повышая голоса. — Мы живы, вообще-то.

— Живы, — согласился Какузу. — Но не по смете.

Карин, всё ещё сидевшая за пультом, уткнулась лицом в ладони. Плечи у неё мелко тряслись. Она плакала от смеха. Или от усталости. Или от того и от другого сразу.

В центральном стволе Нагато отпустил хватку.

Он сделал это осторожно, постепенно, как человек, который долго держал тяжёлый груз и теперь боится, что руки не разожмутся. Корни, пронизывавшие Титана, обмякли. Мокутон-ствол перестал светиться. Прожилки на лице Нагато, чёрные, мёртвые, медленно угасли.

Он открыл глаза. Взгляд был усталым, туманным.

— Всё? — спросил он тихо.

— Всё, — сказал Шигуре в динамик. — Ива разбита. Хребты уничтожены.

— Хорошо.

— Ты в порядке?

Нагато усмехнулся.

— Я только что держал на себе сто двадцать метров камня, — сказал он. — Нет. Я не в порядке.

Он закрыл глаза.

Древесный Клон Нагато медленно, мягко осел в нише ствола, лицом вперёд. Корни отпустили его, и тело рассыпалось тонким зелёным пеплом, ушедшим в щели каркаса.

Он был жив. Настоящий Нагато сидел в Замке Белой Цапли, откинувшись в Мокутон-кресле, бледный, с чёрными кругами под глазами, и тяжело дышал. Конан стояла рядом и держала его за плечо. Она ничего не говорила.

Титан признали неработоспособным.

Огромную тушу придётся волоком тащить обратно в доки Аме на многолетний ремонт. Пакт лишился своего главного козыря.

Но Ива была разбита. Это стоило всего.

Шигуре вышел на плечо Титана и остановился.

Над равниной шёл дождь. Серый, ровный, привычный. Внизу, на поле битвы, дымились обломки. Куджаку и Рюган сидели на краю брони, молча, плечом к плечу, и тяжело дышали. Караси раскладывал по карманам оставшиеся иглы. Роккаку сматывал катушки. Фуки, бледная, с засохшей кровью под носом, прислонилась к поручню и закрыла глаза.

Они победили.

Шигуре посмотрел на всё это и впервые за день позволил себе выдохнуть.

— Капитан, — сказала Карин из люка. Голос её был странным.

— Да.

— Мне нужно кое-что сказать.

Он обернулся.

Она стояла на краю люка, держась рукой за раму. Лицо у неё было совсем белым. Глаза закрыты, но зрачки под веками метались, как у человека, которому снится кошмар. «Око Мысли Кагуры» ловило что-то издалека. Что-то, что пришло из дома.

— Ребята, — сказала она. — Это конец.

— Что?

— Орочимару.

Шигуре замер.

— Он пустил Реагент-Коагулянт по водопроводу Амэногакуре, — медленно, почти шёпотом сказала Карин. — Болота Рэнсу. Резервуары чакры. Всё. Я слышу, как оно высыхает. Прямо сейчас. Всё, что держалось на воде, превращается в песок.

— Аме?

— Деревня заблокирована изнутри, — сказала она. — Контроль почвы аннигилирован. А наш Титан, — она открыла глаза и посмотрела на груду камня у них под ногами, — просто недвижимая груда камня посреди Травы.

Над равниной шёл дождь.

А в доках Амэногакуре, глубоко под землёй, там, где ещё вчера стоял гигант, тихо и методично высыхала последняя лужа.

Глава 14: Тотальное унижение Саннина

Контрудар Генштаба

Деревня Скрытого Дождя замерла.

Не от страха: от нехватки воды. Впервые за всю историю Амэногакуре, города, над которым не прекращался ливень, из кранов перестала течь вода. Резервуары на крышах потрескались, как высохшие озёра. Грязевые болота на окраинах, где тренировался Рэнсу, превратились в мёртвые серые пустыри. В подземных чакра-хранилищах оседала мелкая пыль, вдруг ставшая тем, чем была: солью Страны Железа.

Паника продлилась ровно сорок секунд.

Потом на каждом внутреннем узле связи, уцелевшем в стенах, загорелся тусклый зелёный огонёк, и в динамиках зазвучал голос Нагато. Слабый, хриплый, но ровный.

— Это Генштаб, — сказал он. — Слушайте внимательно. Мы под ударом. Но мы не обезврежены.

Он говорил с трудом. Он сидел в Мокутон-кресле, бледный до синевы, с чёрными тенями под глазами, и держал связь через куробоки, вживлённые в стены Замка. Конан стояла за его плечом и подавала воду, но он делал глотки через раз. Настоящая вода в Аме теперь тоже была на счету.

— Орочимару раскрылся, — продолжал Нагато. — Это его ошибка. Пока он прятался, мы не знали, где его искать. Теперь знаем. Он ударил по нашей воде. Значит, он сидит там, где проходят трубы.

— Под городом? — спросила Конан.

— Под городом. В старых коллекторах и дренажах. Змеи прорыли сеть туннелей, о которой никто не знал.

Он поднял голову.

— Мы не будем ждать. Раз он вышел из тени, мы выжигаем его со всех доктрин одновременно. Всем группам: приказ номер один.

В тот же час, на другом конце мира, Минато Намикадзе стоял посреди разрушенной равнины рядом с распластанным на одном колене Титаном и методично перебрасывал людей.

Хирайшин. Вспышка жёлтого. Ещё вспышка. Он работал без остановки, переходя от метки к метке, и каждый раз возвращался с новым пассажиром. Сакура. Какузу, который обнимал калькулятор и отказывался его выпускать. Сасори, спокойный и усталый, с ящиком инструментов. Итачи, который появился в тёмном плаще и молча кивнул Шигуре.

И Кисаме.

— Акула, — сказал Шигуре, не оборачиваясь.

— Привет, капитан, — прогудел Кисаме. — Мне сказали, что нужно кого-то съесть.

— Не кого-то. Что-то.

— Тоже неплохо.

Он был огромный, синеватый, с мощными плечами и вечной хищной улыбкой, обнажавшей острые зубы. За спиной у него торчал Самехада: гигантский клинок, обмотанный бинтами, чуть вздрагивавший, как живое существо.

Минато опустился на колено, переводя дух, и посмотрел на собравшихся.

— Две группы, — сказал он. — Инженерная и штурмовая. Распределяйтесь.

Группа Инженерии и Химии

Сакура, Караси и Сасори расположились в шлюзовой камере на втором ярусе доков Амэногакуре, прямо у главного водовода. Вокруг них громоздились серые застывшие глыбы там, где ещё вчера бежала вода: Реагент-Коагулянт превратил содержимое труб в вязкое, бесформенное желе, забившее каналы наглухо.

У них было три часа. Дальше без воды город начинал умирать.

— Свиток, — сказала Сакура.

Она раскатила на полу формулы Орочимару, те самые, которые три дня назад Шигуре унёс из сейфа. Рядом положила блокнот, карандаш и чашку холодного чая, которую никто не пил.

— Он описал, как реагент связывает воду, — сказала она. — Вот здесь, формулы связывания. Но не описал обратный процесс.

— Конечно, не описал, — буркнул Караси, не отрывая глаз от штангенциркуля, который он зачем-то держал в руке. — Он не планировал, что кто-то захочет вернуть воду.

— Значит, нужно рассчитать самим.

— Реверсивный гидролиз, — сказал Сасори. Он стоял в стороне, задумчиво разглядывая застывшую массу. — Реагент образует связи между молекулами воды и солями. Чтобы разорвать их, нужно добавить катализатор.

— Какой?

— Это мы и должны выяснить.

Сакура начала писать. Быстро, ровно, не отрывая карандаша. Рядом Караси что-то чертил в своём блокноте, шепча под нос цифры. Они работали молча, иногда перебрасываясь одним-двумя словами: «Концентрация?», «Тридцать процентов», «Температура?», «Шестьдесят градусов, не выше».

Через сорок минут Сакура подняла голову.

— Кажется, есть.

— Покажи.

Она протянула блокнот Караси. Тот пробежал глазами строки, потом нахмурился, потом, не говоря ни слова, поменял в формуле одну цифру.

— Здесь, — сказал он. — Угол реакции. Не сорок шесть. Сорок пять.

— Сорок пять, — повторила Сакура и тихо рассмеялась.

— Что смешного?

— Ничего. Просто привыкаю.

Они переписали формулу в чистовик.

— Теперь Сасори, — сказала Сакура.

Сасори шагнул к главному водоводу и положил ладони на стену. Из его рукавов хлынул Магнитный Железный Песок: чёрный, текучий, послушный каждому движению. Он вошёл в трубу, поплыл вдоль стен и принялся чистить.

Он не просто чистил. Он удерживал. Железный Песок образовывал жёсткий каркас внутри забитых труб, не давая застывшему желе сдвинуться с места, пока Сакура вводила в него катализатор. Каждая частица работала как отдельный поршень: выжимала, прочищала, уплотняла.

Желе таяло.

Вода, настоящая, чистая, холодная, медленно потекла по трубам, возвращаясь в город.

— Работает, — сказал Караси.

— Знаю, — ответил Сасори. — Я же сделал это красиво.

Штурмовой авангард

Туннели под Амэногакуре были старше самого города.

Их прорыли ещё при Ханзо, когда Дождь был совсем другим. Узкие, влажные, пахнущие плесенью и ржавчиной, они расходились во все стороны, как жилы под кожей. Сегодня они были заполнены другим запахом: резким, сладковатым, химическим. Реагент.

Группа шла вереницей.

Впереди Кисаме. За ним Итачи, молчаливый, в тёмном плаще, с красными глазами. Дальше Шигуре с зонтом, Фуу, которая шла вприпрыжку, и Саске, угрюмый и сосредоточенный. Замыкали Микари, Рэнсу и Суи.

— Рэнсу, — тихо сказал Микари. — Что у тебя есть?

— Фляжка, — так же тихо ответил Рэнсу.

— Одна?

— Одна.

— И всё?

— Грязи нет. Воды нет. Земля сухая. Мой дзюцу не работает.

— Прекрасно.

— Зато у меня есть фляжка.

Суи, шедшая сзади, вздохнула.

— Я слышу, — прошептала она. — Вибрации. Много. Не один человек. Целая колония.

— Где?

— Впереди. Метров двести. И вниз.

— Готовьтесь, — сказал Итачи, не оборачиваясь.

Они вышли в зал внезапно.

Огромный, круглый, с высоким потолком, он напоминал собор. Вдоль стен тянулись стойки с колбами, между ними сновали люди в белых халатах и масках. Лаборанты. Много. Человек пятьдесят. На возвышении в центре стоял стеклянный купол, под которым вращалась огромная сфера из кристаллов.

А между стойками, в тенях, шевелилось что-то серебристое.

Змеи.

Сотни. Со спины, с потолка, из стен. Тяжёлые, блестящие, с густой ртутной лимфой в жилах. Они ползли ровными рядами, как армия, и их глаза мерцали в полумраке.

— Орочимару не любит сюрпризов, — произнёс чей-то мягкий голос.

Он прозвучал не из зала. Он прозвучал отовсюду.

— Но, пожалуй, ради такого случая можно сделать исключение. Добро пожаловать, дети.

— Дети? — переспросил Саске.

— Мы все для него дети, — спокойно заметил Итачи.

Первый ряд змей двинулся вперёд.

— Я, — сказал Кисаме.

Он шагнул вперёд, и все остальные невольно расступились.

Самехада ожила в его руках. Гигантский клинок задрожал, бинты на нём лопнули, обнажив зубастую, шершавую поверхность лезвия: не металл, а нечто среднее между акульей кожей и стальной пилой. Кисаме поднял его двумя руками, как человек, который собирается поднять сеть с рыбой.

— Ну, — прогудел он. — Давайте.

Змеи бросились на него одновременно.

Они кусали, душили, обвивали. Они впивались зубами в его руки, плечи, шею. Ртутная лимфа, поглощающая любые вибрации, любые Райтон-разряды, любые чакровые техники. Против обычного противника это было идеальное оружие.

Против Акулы это была закуска.

Самехада ударила.

Она не рубила и не пронзала. Она ела. Широкое лезвие прошлось по строю, и то, чего оно касалось, переставало существовать. Не тело, а чакра. Самехада впитывала её жадно, глубоко, с низким, довольным урчанием. Змеи, которые только что рвались вперёд, вдруг вялыми канатами обвисали на земле, лишённые всякой силы. Ртутная лимфа оставалась в жилах, но без чакры она была просто тяжёлой жидкостью.

— Вкусно, — сказал Кисаме, поводя плечами.

Он шёл вперёд. Просто шёл, как живой танк, не уклоняясь и не останавливаясь. Змеи падали вокруг него, как скошенная трава. Коагуляционные барьеры, которые Орочимару расставил на пути, натянутые между стенами тонкие плёнки из реагента, вспыхивали синим и растворялись, стоило Самехаде их коснуться. Вся скрытая защита Змея, всё, что он готовил два года, разлеталось от одного прямого, тупого, нерассуждающего натиска.

— Не так, — раздался мягкий голос. В нём впервые послышалось что-то похожее на раздражение. — Так не должно было быть.

— А как должно? — весело спросил Кисаме.

— Чуть тоньше. Чуть изящнее.

— Тебе не понравилось?

— Мне не понравилось всё, — сказал голос.

Тень на дальней стене шевельнулась.

Из неё вытекла фигура. Длинные чёрные волосы, бледное лицо, золотые глаза с вертикальными зрачками. Он вышел спокойно, как выходят на сцену, держа руки за спиной, и улыбнулся.

— Итачи-кун, — сказал Орочимару. — Давно не виделись.

Итачи поднял глаза.

Они встретились взглядом. Ровно на одну секунду.

Орочимару успел заметить, как в чёрных зрачках Итачи вспыхнули красные тома. Он успел вспомнить всё, что знал о Шарингане, о его способностях, о его пределах. Успел подумать: «Я приготовился. Я…»

Мысль не закончилась.

— Цукуёми, — сказал Итачи тихо.

Мир изменился.

Небо стало красным. Луна стала чёрной. Орочимару стоял в пустоте, пригвождённый к кресту, а вокруг него бесшумно раскручивалась бескрайняя кроваво-красная равнина. Он дёрнулся. Попытался призвать змей. Не вышло. Попытался сменить тело. Не вышло. Попытался даже закричать.

Он не мог шевельнуться.

Против иллюзий Шарингана у Змея не было защиты. Он готовил контрмеры против грязи, против вибрации, против оптической перегрузки. Но против прямого взгляда Итачи, против ментального вмешательства такого уровня, у него не было ничего. Он вышел на бой с Учиха, не имея щита против его главного оружия.

За реальную секунду Итачи выжег всю его менталку начисто.

Снаружи Орочимару просто стоял, замерев на полуслове, с открытым ртом, и в его золотых глазах стояла бесконечная красная пустота. Он покачнулся, как марионетка, у которой перерезали нити, и осел на пол, парализованный.

— Готово, — сказал Итачи.

Он выглядел спокойным. Только на лбу у него выступила тонкая плёнка пота.

— Это было быстро, — сказал Кисаме.

— Это было необходимо, — ответил Итачи.

Лаборанты бросились врассыпную.

Пятьдесят человек в масках побежали к выходам, роняя колбы, переворачивая стойки. Шигуре молча раскрыл зонт.

— Не уходите, — сказал он.

Рельсотрон выстрелил.

Плазменные иглы пошли веером, десятки, сотни, одна за другой. Каждая находила цель с точностью до сантиметра. Они не убивали: они выбивали оружие из рук, пригвождали рукава к стенам, ломали ноги тем, кто бежал слишком быстро. За двенадцать секунд весь зал был усеян лежащими, оглушёнными, обездвиженными людьми.

— Монументальная баллистическая защита, — пробормотал Караси, пробираясь в зал следом за остальными, с блокнотом в руке. — Я вижу, ты не потерял форму.

— Ты слишком много говоришь, — сказал Шигуре.

— Я пишу отчёт.

— Пиши молча.

В этот момент потолок над ними затрещал.

— Фуу, — сказал Шигуре.

— Знаю! — крикнула она.

Фуу взмыла вверх. Крылья из кевлара и чакры раскрылись у неё за спиной, и она ушла под самый потолок, в тёмный купол зала. Вокруг неё вспыхнул сине-зелёный Инь-покров Чомея, плотный, сияющий, как маленькая звезда.

— Эй, Змей! — крикнула она вниз, хотя Орочимару не мог её слышать. — Ты забыл про высоту!

Она сжала кулаки.

Инь-чакра Чомея вспыхнула разом, взорвавшись сферой света и звука. Высотная детонация ударила по потолку, по стенам, по несущим колоннам. Кладка треснула. Колонны покосились. Туннели, которые Орочимару рыл два года, начали складываться внутрь, один за другим, как карточные домики.

Потолок рухнул.

Тонны камня обрушились на пол, на стойки, на змей, на пустые колбы. Лаборатория Змея рассыпалась в пыль.

Отряд успел выскочить наружу. Фуу приземлилась последней, стряхивая пыль с волос.

— Красиво вышло, — сказала она.

— Очень, — согласилась Суи.

Саске посмотрел на груду обломков, потом на Итачи.

— Это было быстро, — сказал он.

— Да, — сказал Итачи.

— Слишком быстро.

Итачи ничего не ответил.

Бухгалтерия

В общей сети прозвучал знакомый голос.

Какузу вернулся на связь. Он сидел в тылу, перед стеной экранов, и методично, строку за строкой, сверял данные датчиков с собственной ведомостью. Каждый разрушенный метр туннеля. Каждый сожжённый кабель. Каждый килограмм Железного Песка.

— Акула, — начал он.

— Что?

— Ты сожрал чакру барьера вместе с кабелями из чакропроводящей руды.

— Они были на пути.

— Это минус сто пятьдесят тысяч рё из бюджета сектора!

— Я старался.

— Ты не старался, ты уничтожал!

— Одно другому не мешает.

— Итачи, — продолжил Какузу, переключившись на другую тему. — Твой Шаринган опять пережёг предохранители в системе наблюдения.

— Это побочный эффект, — сказал Итачи.

— Побочные эффекты тоже стоят денег.

— Хорошо.

— Хорошо?!

— Запиши на меня.

— Я уже записал.

Он замолчал. На экране что-то щёлкнуло, и голос его стал чуть мягче, почти ласковым. Это было хуже всего.

— Саске, — сказал Какузу.

Саске, стоявший у стены и вытиравший копоть с лица рукавом, замер.

— Что?

— Я добавил к твоему долгу стоимость маркера «ОБОДОК». С процентом за инфляцию.

— Какая инфляция?! Это маркер!

— Теперь ты должен мне две тысячи четыреста рё и три мандарина.

— Три мандарина?!

— Это мой личный процент.

Саске молча уставился в динамик. Потом на Итачи. Потом снова на динамик.

— Старик, — сказал он очень тихо. — Я твой калькулятор сейчас Итачи в Аматэрасу скормлю!

— Не смей, — сказал Какузу.

— Брат, — сказал Саске.

— Нет, — отозвался Итачи спокойно.

— Я просто…

— Нет.

Кисаме, стоявший рядом, рассмеялся так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Ловушка

К вечеру вода вернулась.

Она потекла по трубам сначала тонкой струйкой, потом ровным, сильным потоком. На крышах Амэногакуре наполнялись резервуары. Болота на окраинах снова становились болотами. Рэнсу, стоя на коленях у края пустыря, вдруг расплылся в улыбке, ткнул пальцем в липкую чёрную грязь и закричал:

— Живая! Она живая!

— Угомонись, — сказал Микари.

— Она живая!

Реагент нейтрализован. Аме спасена. Проект «Анти-Поколение» растоптан. Орочимару, самый хитрый человек на континенте, лежал под охраной АНБУ с пустыми золотыми глазами, как кукла, у которой кончился завод.

Победа, казалось, была полной.

Карин не чувствовала её.

Она сидела на мостике сломанного Титана, посреди Страны Травы, одна. Остальные давно ушли вместе с Минато. Она осталась, потому что ей нужно было подумать. Потому что что-то мешало ей так, как мешает камешек в обуви.

Она закрыла глаза.

«Око Мысли Кагуры» работало, как всегда, тихо, на пределе дальности. Оно ловило далёкие частоты, как другие люди слышат дальние колокола. Сегодня оно ловило что-то необычное.

Что-то багровое.

Она узнала это не сразу. Но когда узнала, ей стало холодно.

Она открыла глаза.

— Ребята, — тихо сказала она в общую сеть. — Стойте.

— Что случилось? — отозвался Шигуре.

— Орочимару.

— Мы его поймали.

— Нет, — сказала Карин. — Мы поймали не его.

Тишина.

— Что?

— Тот, которого взял Итачи. Он слишком чистый. Слишком лёгкий. Я проверила частоту, пока он лежал. Это Белый Змеиный Клон.

— Клон?

— Настоящий Орочимару просчитал, что Итачи придёт. Он ушёл раньше. Намного раньше.

— Куда?

Карин не ответила сразу. Она смотрела на экран, где мигали датчики давления, расставленные по всей Траве. Они показывали одно и то же: что-то огромное, горячее, багровое пульсировало на западе, там, где взорвались подземные котлы Ооноки.

— Датчики показывают, — сказала она медленно, — что остаточная чакра Пятихвостого, Хана, из взорванных котлов Ивы никуда не делась. Её кто-то откачивает. Тихо, методично, всю.

— Кто?

— Змей.

— Зачем?

— Он создаёт своего собственного био-титана, — сказала Карин. — На энергии Биджу.

В общей сети стало очень тихо.

Над Страной Травы продолжал идти дождь.

А далеко на западе, в темноте, что-то огромное медленно, неторопливо открывало глаза.

Глава 15: Параболы, титан и тильт

Ичираку-Рамен

Наруто Узумаки сидел у стойки Ичираку и чертил в воздухе палочками для еды.

Это было не то чтобы странно: он делал так каждый раз, когда объяснял что-то Теучи, а объяснял он что-то Теучи, по правде говоря, почти каждый день. Но сегодня на нём лежала печать особой, сосредоточенной гордости. Рядом, на салфетке, были нарисованы линии, стрелки и цифры. Под ними, на стойке, лежала логарифмическая линейка, потёртая, с царапинами, одолженная у Шигуре на условиях «вернёшь целой».

— Смотри, дядя Теучи, — сказал Наруто, придвигая салфетку. — Вот траектория куная. Видишь? Это парабола.

— Вижу, — вежливо отозвался Теучи, вытирая миску.

— Идеальная. Я рассчитал её по линейке. Угол вылета, скорость, сопротивление воздуха. Если метнуть кунай под таким углом, он попадёт ровно в цель на расстоянии тридцати метров. Без промаха. Без поправки на ветер.

— Без ветра?

— Без. Ветер я тоже посчитал.

Теучи посмотрел на салфетку, на линейку, на Наруто. На его лице отразилось то странное чувство, которое испытывает человек, видящий, как кто-то, кого он знает с детства, вдруг начинает говорить словами, которых раньше не знал.

— Это Шигуре тебя научил? — осторожно спросил он.

— Итачи. Но линейка Шигуре.

— Понятно, — сказал Теучи. — А кунай ты метнул?

— Ещё нет.

— Хм.

— Но он должен попасть.

— Конечно.

Наруто победно улыбнулся и взялся за палочки. Он уже набрал воздуху для следующей фразы, когда дверь Ичираку распахнулась, и в закусочную ввалилась толпа.

Их было много.

Они вошли шумно, мокрые, пахнущие дымом и дождём, с таким видом, как будто только что вернулись с войны. Что, в общем, было правдой. Впереди шёл Микари, лохматый, с вечной ухмылкой, за ним, по-хозяйски озираясь, Куджаку с парными мечами за спиной. Рядом с ней, точнее, на метр позади, шагал Караси, аккуратно держа под мышкой блокнот и штангенциркуль. За ними тянулись остальные: Рэнсу, Суи, Роккаку, Фуки, Хомура.

Рюгана среди них не было.

— Увольнительная! — радостно объявил Микари на весь зал. — От Какузу! Лично! Он подписал и даже не плакал!

— Плакал, — поправил Рэнсу. — Просто тихо.

— Это не считается.

Они уселись вдоль стойки, заняв сразу восемь мест и два стула у стены. Теучи моргнул. Аяме, его дочь, выглянула из кухни и тоже моргнула.

— Добрый вечер, — осторожно сказал Теучи. — Чем могу?..

— Сорок порций, — сказала Куджаку.

— Сорок?

— Лапши. Свинина, острое, двойная.

— Всем по пять?

— Нет. Сорок на всех.

— Это… — Теучи прикинул в уме. — Это по четыре на человека.

— Мы с фронта, — сказала Куджаку. — Нам мало.

— Понял.

Он скрылся на кухне. Из-за стены послышался грохот кастрюль. Наруто, всё ещё сжимая палочки, развернулся к новоприбывшим.

— Привет, — сказал он. — А вы что тут?..

— Привет, Наруто, — сказал Микари и присел рядом на соседний стул. — Слышали, ты расчёты рисуешь. Параболы.

— Ну… да.

— Это хорошо. Параболы полезны. — Микари задумчиво взял его салфетку и посмотрел на линии. — Правда, на передовой мы обошлись без них.

— Без парабол?

— Без.

— А как?

— Вручную.

Рассказ начался с Орочимару.

Не с победы над ним, а с того, что было до. Микари рассказывал так, как рассказывают байки у костра: с остановками, с жестами, с паузами в нужных местах. Он выставлял руки, показывал размеры, закатывал глаза.

— Ты знаешь, что у Орочимару змеи теперь с ртутью? — сказал он. — Не с ядом. С ртутью. Вместо лимфы. Жидкий металл, вязкий, как мёд.

— Ртуть? — переспросил Наруто.

— Амортизирующая. Она гасит вибрации. Я бью вибро-клинком Сасори, Райтон идёт по лезвию, всё как положено. А змея просто… — Микари изобразил рукой что-то вроде мягкого проглатывания, — принимает. И клинок стоит. Как нож в пластилине. Представляешь?

— Ужас.

— Хуже. Я пять минут стоял, пытаясь вытащить руку. А змея смотрела на меня.

— Просто смотрела?

— Укоризненно.

Наруто невольно улыбнулся. Потом заметил, что улыбается один.

— А ещё, — сказала Куджаку, подключаясь, — Хребты Ивы. Знаешь, что это такое?

— Слышал. Сто метров базальта.

— Сто метров, которые закручивают тебя в узел. Семь тысяч атмосфер давления. Это когда на каждый квадратный сантиметр тела давит семь тонн.

— Семь тонн?

— Семь тысяч килограммов, — уточнил Караси, не отрываясь от салфетки, на которой он что-то чертил. — Если точнее, семь целых и две десятых тысячи, потому что у плети была перегрузка от пара.

— Зачем ты уточняешь? — спросила Куджаку.

— Для точности.

— Никому не нужна твоя точность.

— Нужна, — возразил Караси. — Без неё мы бы тут не сидели.

Наруто смотрел на них, и лицо его постепенно меняло выражение. Улыбка гасла. Брови ползли вверх.

— И что ты делал, пока вас давило? — спросил он у Караси.

— Я? — Караси поправил очки. — Я вымерял угол.

— Какой угол?

— Сорок пять градусов. Штангенциркулем.

— На чём?

— На падающем големе.

— На… падающем… големе?

— Он падал на колено, да, — кивнул Караси. — Сто двадцать метров, вибрация, пар, гул. А я стоял на нижней палубе, держал штангенциркуль и ловил угол. Ровно сорок пять. Не сорок шесть.

— Он поймал, — сказала Куджаку. — Не знаю как, но поймал.

— Я не знаю как, — признался Караси. — Просто очень хотел.

В закусочной стало тихо.

Рэнсу, сидевший чуть дальше, вдруг полез в карман, достал небольшую металлическую фляжку и поставил её на стойку.

— А это, — сказал он тоном человека, готовящегося показать фокус, — Реагент-Коагулянт.

— Что?

— Вот смотри.

Он отвинтил крышку. Внутри фляжки плескалась густая чёрная жижа: мокрая, вязкая грязь, цепкая и тяжёлая. Рэнсу кивнул Суи, и та, не говоря ни слова, высыпала в неё щепотку серого порошка.

Грязь замерла.

Потом по ней пробежали трещины. Потом она посветлела, подсохла, и на глазах у всех превратилась в мелкий хрупкий песок, который с лёгким шуршанием осел на дно.

— Две секунды, — сказал Рэнсу. — Это то, что сделали с моей грязью.

— Две секунды?

— Хочешь, повторю?

— Не надо! — выкрикнул Наруто.

Он сидел совершенно неподвижно, глядя на фляжку.

Мысли у него бежали одна за другой, быстрые, неприятные, как мыши по подвалу. Ртуть. Давление. Падающий голем. Сорок пять градусов. Реагент. Он, Наруто Узумаки, принц Конохи, обладатель Инь-чакры Лиса и сына Четвёртого Хокаге, три дня назад гордо выводил параболу куная на салфетке.

— Ты в порядке? — осторожно спросил Микари.

— Да, — сказал Наруто. Голос у него был странный.

— Точно?

— Да.

— Ты побледнел.

— Это от рамена.

— Ты ещё не ел.

— Это от… ожидания.

Куджаку наклонилась к нему и тихо, с оттенком лёгкого сочувствия, спросила:

— Хочешь, расскажем про Какузу?

— Нет.

— Тогда про Шигуре?

— Нет!

— Про то, как Нагато держал сто двадцать метров камня?

— Нет, нет, нет.

— Хорошо, — сказала Куджаку. — Тогда не будем.

— Спасибо.

Караси наклонился вперёд.

— Только…

— Караси! — рявкнула Куджаку.

— Молчу.

Наруто закрыл лицо ладонями. Рядом с ним на стойке лежала салфетка с аккуратной, красивой, идеальной параболой.

— Я просто хотел попасть в цель, — глухо сказал он.

— Мы знаем, — сказал Микари. — Это очень благородно.

— Заткнись.

— Молчу.

На кухне загремела посуда. Первые миски понесли к стойке, и запах свинины, перца и бульона заполнил зал. Аяме вышла с подносом, ловко расставляя порции перед гостями. Фуки, молчавшая всё это время, вдруг тихо произнесла:

— Хороший рамен.

— Единственный в деревне, — отозвался Теучи из кухни.

— Это видно.

Когда последняя миска опустела, Теучи вынес счёт.

Он принёс его на маленьком подносе, сложенный пополам, и положил на край стойки так аккуратно, как кладут что-то взрывоопасное. Бумага была плотная, с печатью. Тонкая, чёткая подпись внизу. И цифры, которые Теучи прочитал дважды, прежде чем решил, что всё-таки не ошибся.

— Простите, — сказал он тихо. — Кто платит?

— Какузу, — сказала Куджаку. — Как положено.

— Он… просил передать.

Теучи развернул счёт и показал Караси. Тот пробежал строки глазами и медленно поднял бровь.

— Он вычел часть из чьей-то доли, — сказал он.

— Из чьей?

— Из доли Саске.

— За что?

Караси перевернул листок и прочитал мелкую приписку на обороте:

— «За маркер „ОБОДОК“. Проценты за инфляцию. Дополнительно: сорок порций рамена, оплаченных за счёт должника».

Он замолчал.

Теучи, стоявший рядом, вдруг почувствовал, как у него дёрнулся левый глаз. Он провёл рукой по волосам и с удивлением обнаружил, что на ладони остался седой волос. Потом ещё один.

— Я стар, — прошептал он.

— Ты не стар, — сказала Куджаку.

— Я только что поседел.

— Это бывает.

Наруто поднял голову от ладоней. Лицо у него было красное, глаза пустые, а в голосе звучала такая непритворная усталость, что Аяме на секунду пожалела его.

— Это по-настоящему? — спросил он. — Про ободок?

— По-настоящему, — подтвердил Микари.

— Какузу правда вычел рамен у Саске?

— Правда.

— Он что, совсем…

— Он бухгалтер, — сказал Караси. — Для него это естественно.

Наруто медленно опустил голову на стойку.

— Я хочу вернуться в туалет, — сказал он в дерево. — Там хотя бы тихо.

Полигон АНБУ

На полигоне АНБУ было тихо и пусто.

Это было место, куда не пускали посторонних: большая огороженная площадка на окраине Конохи, с мишенями, макетами и грубыми деревянными конструкциями, изображавшими укрепления врага. Над площадкой висело низкое серое небо. Земля была влажная, утоптанная, пахла железом.

Саске стоял в центре.

Он дышал глубоко и ровно, сжимая в правой руке пучок синих искр. Чидори. Выученное, отточенное, вложенное в него годами. Его главная гордость. Его козырь.

В нескольких метрах от него на деревянном ящике, лениво прислонившись спиной к столбу, сидел Какаши Хатаке.

Он читал.

Не «Рай Ича-Ича»: эту книгу Кушина давно предала огню вместе со всем остальным. Какаши читал что-то тонкое, в потрёпанной серой обложке, с мелким шрифтом и диаграммами. «Справочник по электротехнике». Он держал его так, как раньше держал знаменитое оранжевое издание, и на лице у него было то же выражение глубокой, сосредоточенной скуки.

— Ну? — сказал Саске. — Ты собираешься смотреть?

— Я уже смотрю, — отозвался Какаши, не поднимая глаз от страницы.

— Тогда смотри.

Саске шагнул вперёд и ударил по мишени.

Синий разряд вспыхнул, прошёл по воздуху, ударил в деревянный щит и расщепил его пополам. Мишень рухнула. Щепки разлетелись в стороны.

— Красиво, — сказал Какаши.

— Знаю.

— Бессмысленно.

Саске обернулся.

— Что?

Какаши наконец поднял глаза. Ленивые, полуприкрытые, как всегда.

— Чидори, — сказал он, — жалкая техника.

— Что?!

— Не вся. В целом. Для этого этапа.

Он закрыл справочник и отложил его на ящик.

— Объясняю. Мастер Дотона тебя закопает, Учиха. Закопает, как хомяка в песок. Твой Райтон просто уйдёт в заземление почвы. Ты бьёшь по нему, а он бьёт по земле. Земля большая, ей всё равно. Нужен другой расчёт.

— Какой?

— Если б я знал, — сказал Какаши, — я бы тебе уже сказал. Но у меня другая работа. Показать тебе кое-кого.

Он кивнул в сторону ворот.

Он вошёл так, что полигон на секунду затих.

Рюган шёл медленно, тяжело, с той уверенностью, с которой ходят люди, носящие на себе килограммы металла. Он был облачён в массивный, глухой пластинчатый доспех в стиле Сенгоку: наплечники, нагрудник, набедренники, наручи, всё покрыто сплошным слоем густой, насыщенной, красно-фиолетовой краски. Не лакированной: металлической. Цвет мерцал на свету, переходя из багрового в сиреневый, как цвет остывающего угля. Шею и плечи окутывал тяжёлый меховой воротник, рыже-серый, в котором тонули подбородок и шея.

На правом плече, прислонённый к металлу, покоился багровый Меч Огня. Ганрю.

— Привет, — сказал Рюган.

Голос звучал глухо из-под нагрудника, чуть устало, чуть насмешливо.

Саске молча уставился на него.

— Это что?

— Доспех, — сказал Рюган.

— Я вижу, что доспех.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Что это за металл?

Какаши ответил за Рюгана, не вставая с ящика.

— Титан.

— Что?

— Металл называется титан, — повторил Какаши. — После того как наш голем сломался, учёные Пакта вскрыли аномальные сверхглубокие пласты породы под местом боя. Тоннели, шахты, всё как положено. И нашли там нечто, чего не было ни в одном справочнике. Лёгкий, прочный, парамагнитный. Они назвали его титаном.

— В честь голема?

— В честь голема.

— И Сасори сковал из него доспех?

— Первый экспериментальный гусоку, — сказал Какаши. — Рюган сегодня тестирует.

Рюган повёл плечами. Доспех не звякнул, не скрипнул: он двигался на удивление мягко, как вторая кожа.

— Легче, чем выглядит, — заметил он.

— Подожди, — сказал Какаши. — Теперь самое интересное. Цвет.

Саске нахмурился.

— Что цвет?

— Он не случайный.

Какаши встал, потянулся и подошёл ближе, засунув руки в карманы.

— Титан во влажной среде, — объяснил он ленивым, ровным голосом, — при воздействии тока меняет цвет. Образуется оксидная плёнка. Тонкий слой на поверхности: он может быть жёлтым, синим, зелёным, каким угодно. Это неудобно: противник видит по цвету, где ты используешь ток.

— И?

— Сасори это просчитал. Заранее. Он прогнал доспех через анодирование током высокой плотности. Плёнка выросла сразу, нужной толщины. Красно-фиолетовый спектр. Теперь цвет не меняется. Ничего не показывает. Он стабильный, как скала.

— А это что, броня?

— Это барьер, — поправил Какаши. — Мелкий по мощности Райтон он даже не поцарапает.

— Мелкий?

— Мелкий, — подтвердил Какаши. — Не обижайся.

Саске сжал кулак.

— Какой ещё «мелкий»?

— Лёгкая броня, — продолжал Какаши, не обращая внимания. — Держит колоссальный Катон Ганрю, это проверено. Парамагнитна: Железный Песок на неё не реагирует. Ни притянуть, ни оттолкнуть. Для Сасори это было принципиально.

— Почему?

— Потому что он не хотел, чтобы его собственные куклы тащили броню на себя.

Рюган чуть усмехнулся под воротником.

— Красиво, правда?

— Не очень, — буркнул Саске.

— Это ты просто ещё не пробовал.

— Бей, — сказал Какаши.

— Что?

— Бей. Чидори. Прямо в нагрудник.

Саске замер.

— Я не…

— Бей, Учиха. Ты же хочешь проверить.

Он хотел. Это было видно по тому, как сузились его глаза, как напряглись пальцы, как вокруг ладони вдруг вспыхнули синие искры. Он стоял, глядя на Рюгана: на высокую фигуру в багровом металле, на меховой воротник, на меч на плече. На человека, который два года назад смеялся над ним на тренировках в Траве.

Он ударил.

Это было Чидори в полную силу. Тысяча птиц, свист, рёв, синий яркий разряд. Саске вложил в него всё: злость, обиду, усталость от проигранного финала, тильт от слова «ободок». Он ударил в нагрудник, ровно посередине, туда, где металл был самым толстым.

Синий свет вспыхнул, ослепив всех.

Потом он погас.

Саске стоял, вытянув руку, с изумлением глядя на нагрудник. Тот не изменился. Ни трещины, ни царапины, ни вмятины. Молния, ударив в красно-фиолетовую поверхность, не вошла в металл. Она растеклась по нему тончайшей сетью, по каждой пластине, по каждому шву, вдоль наплечников, вдоль бёдер, и ушла вниз, в землю, по ногам Рюгана, по ботинкам, в мокрую почву. Вся энергия удара рассеялась за долю секунды.

Доспех даже цвет не поменял.

— Клетка Фарадея, — спокойно сказал Какаши.

— Что? — выдохнул Саске.

— Титан работает как идеальная Клетка Фарадея. Электричество растекается по внешней оболочке и уходит в землю, не проникая внутрь. Рюган внутри даже ничего не почувствовал.

— Ничего, — подтвердил Рюган. — Тепло немного.

— Тепло?

— Лёгкое щекотание.

— Щекотание?!

Рюган медленно потянулся рукой к лицу. Маска-мэнгу, закреплённая на воротнике, сдвинулась в сторону, открывая усталые серые глаза и лёгкую, слегка ироничную улыбку.

— Учиха, — сказал он. — Твоя молния слишком жидкая.

Саске молчал.

— Мадара сто лет назад выжигал доспехи чистой чакрой, — продолжал Рюган. — Ты пытаешься пробить электрохимический барьер регулярной армии током. Это всё равно что бить волну кулаком. Иди учи индукцию сред. И калибруй частоту под Кирин.

— Кирин?

— Кирин, — подтвердил Какаши. — Удар молнии с неба. Не ток по земле. Электромагнитный импульс на другой частоте. Твоё Чидори слишком близко к поверхности.

— Но…

— Иди, — сказал Рюган мягко. — Читай.

Саске долго стоял неподвижно.

Потом он закрыл глаза. Открыл. Зрачки полыхнули красным, три томоэ закрутились, как у человека, которому отказал последний довод. Он развернулся и, не говоря ни слова, пошёл к лавке у ограды. Там, под навесом, лежала горка потёртых свитков, которые принёс Какаши.

«Электропроводность металлов». «Физика индукции». «Заземление и диэлектрики».

Он сел. Развернул первый свиток. Шаринган остался включённым: три томоэ методично, строка за строкой, считывали формулы, пока Саске беззвучно шевелил губами.

— Он правда будет читать? — шёпотом спросил Рюган.

— Будет, — сказал Какаши.

— Всю ночь?

— До утра.

— Жестоко.

— Это называется образованием.

Рюган вздохнул, возвращая маску на место.

— Мне его почти жаль.

— Мне тоже, — сказал Какаши и достал из кармана свой серый справочник. — Но у него впереди много электротехники.

Он раскрыл книгу.

Саске, не отрываясь от свитка, процедил сквозь зубы:

— Моё Чидори помножено на ноль.

— Не на ноль, — не поднимая глаз, отозвался Какаши. — На сопротивление.

— Это одно и то же.

— Нет. Но можешь так думать, если легче.

Саске промолчал.

Он читал. Шаринган крутился. Где-то далеко, в Ичираку, Наруто опустил голову на стойку. А над Конохой медленно, спокойно, как всегда, опускался вечер.

Глава 16: Рождение Кирина

Рассвет над свитками

Над полигоном АНБУ вставало серое, мокрое, ничем не примечательное утро.

Саске не заметил, как оно наступило. Он сидел на той же лавке под навесом, на том же месте, в той же позе, в которой просидел всю ночь. Перед ним лежали свитки: двадцать три штуки, развёрнутые веером, исписанные мелким шрифтом, с диаграммами на полях. «Индукция сред». «Диэлектрическая проницаемость». «Заземление и пробой». «Электромагнитные импульсы в атмосфере».

Шаринган у него так и не выключался.

Три томоэ крутились в красных, воспалённых глазах медленно, механически, как у человека, который давно разучился моргать. Вокруг глазниц залегли тёмные тени. Руки были в чернильных пятнах. На коленях лежала раскрытая тетрадь, исписанная формулами, а на полях, крупно, обведённая тремя линиями, стояла одна строка.

Он провёл по ней пальцем.

— Вертикальный удар, — пробормотал он. — С неба.

Рядом, на ящике, лениво читая свой серый справочник, сидел Какаши. Он не спал. Он вообще, казалось, никогда не спал: просто сидел, переворачивал страницы и время от времени поглядывал на ученика поверх книги.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл.

— Рассказывай.

Саске выпрямился. Голос у него был хриплый, но ровный.

— Чидори контрится заземлением, — сказал он. — Это мы поняли. Любой ток, идущий вдоль поверхности, уходит в почву, в мокрый камень, в металл. Мастер Дотона, титановый доспех, всё что угодно. Потому что ток ищет путь с минимальным сопротивлением.

— Правильно.

— Значит, нужно бить не вдоль. Нужно бить сверху. Вертикально. Чтобы разряд пришёл не по пути, а сквозь него. И на другой частоте.

— Зачем на другой?

— Чтобы создать электромагнитный импульс. ЭМИ. Он не просто бьёт, он наводит ток внутри объекта. Через индукцию. Любой проводник, любой датчик, любая схема. Даже если снаружи стоит Клетка Фарадея.

Какаши опустил книгу.

— Кирин, — сказал он.

— Кирин, — подтвердил Саске. — Молния с неба.

— Интересно, — сказал Какаши.

Он сказал это лениво, без выражения, но Саске заметил, что глаз у него на мгновение прищурился.

— Только есть проблема, — добавил Какаши.

— Какая?

— Природную молнию нельзя контролировать просто чакрой Райтона. Воздух слишком хаотичен. Ты поднимаешь тучу, она разрастается, как хочет. Её сносит ветром, закручивает, разбрасывает. Ты не знаешь, куда она ударит. Ты вообще не знаешь, ударит ли она.

— Я знаю.

— Откуда?

Саске ухмыльнулся. Устало, криво, но так, что Какаши на секунду подумал: он снова выглядит как Учиха.

— Воздух хаотичен, — сказал Саске, — если не знать его аэродинамику. Но мой Шаринган записал всё.

Шаг первый: раскат

Полигон был пуст.

Саске вышел в самый центр: на утоптанную мокрую землю, где ещё вчера стояли мишени. Дождь моросил мелкий, ровный, конохский, тот самый, что идёт всегда, когда никто его не ждёт. Капли стекали по лицу, по плечам, по рукавам. Он не обращал внимания.

В пятидесяти метрах от него, на деревянной стойке, стояла мишень.

Это был не обычный манекен. Это была половина титанового доспеха, красно-фиолетового, того самого, что вчера носил Рюган, пустая, без владельца, собранная на раму. Внутри неё, в нагруднике и под наплечниками, Сасори вмонтировал датчики: тонкие, хрупкие, чувствительные. Они мигали зелёными огоньками, как глаза в темноте.

Рюган стоял чуть дальше, у ограды, скрестив руки на груди. Он смотрел без особого интереса, но глаза его следили за каждым движением.

— Готов? — спросил Какаши.

— Да.

— Помни, если что-то пойдёт не так, мы тебя отсюда вытащим.

— Не надо.

— Это не просьба.

Саске не ответил. Он закрыл глаза, медленно выдохнул, потом открыл. Шаринган вспыхнул, и всё вокруг вдруг стало медленным, прозрачным, наполненным тонкими линиями: траектории капель, завихрения воздуха, давление.

Он начал складывать печати.

Он знал их наизусть. Не потому, что учил, а потому, что видел. Два года назад, на арене, под ливнем, Шигуре стоял напротив него и методично, без спешки, шаг за шагом проделывал то же самое. Грозовой Раскат. Вертикальный, концентрированный удар Райтона прямо в зенит. Саске тогда ничего не понял. Он понял только, что проиграл.

Теперь он повторял.

Рука вверх. Ладонь раскрыта. Чакра Райтона потекла по пальцам, по запястью, по предплечью и собралась в узкий, плотный, тугой пучок синего света.

Он выпустил его в небо.

Раскат ударил в облака с гулом, от которого задрожала земля. Не молния, а именно раскат: тяжёлый, долгий, раскатистый, как далёкий гром. Серое небо над полигоном вздрогнуло, потемнело, и тучи, до этого лежавшие ровным слоем, медленно, неохотно начали стягиваться к центру.

— Один, — сказал Саске.

Он ударил второй раз.

Раскат был сильнее. Тучи закрутились, сплетаясь в спираль. Они темнели, густели, набухали тяжестью, и над самым полигоном, на высоте нескольких сотен метров, начала расти воронка. Чёрная, плотная, с бледно-серыми краями. Суперъячейка.

Какаши медленно опустил справочник.

— Смотри-ка, — сказал он.

— Что?

— Он делает всё как Шигуре.

— Копирует, — сказал Рюган.

— Не копирует, — поправил Какаши. — Воспроизводит.

— Какая разница?

— Огромная. Копировать может любой. Воспроизвести можно только то, что понял.

Шаг второй: ветер

Туча росла быстро.

Слишком быстро. Она раздувалась, как лёгкое, вбирая в себя воздух, влагу, электричество. Гул нарастал. Воздух вокруг Саске густел, наполнялся запахом озона, с каждой секундой становясь всё тяжелее.

А потом туча дрогнула и поползла.

В сторону.

Не вверх, не вниз, а вбок, лениво, неумолимо, как ползёт тяжёлая баржа по течению. Она двигалась к северу, прочь от полигона. Туда, где над крышами города стояло серое здание с тёмной черепицей.

Резиденция Хокаге.

— Саске, — сказал Какаши, и в голосе у него впервые за утро появилась лёгкая тревога.

— Вижу.

— Ты её теряешь.

— Знаю.

— Если она уйдёт на Резиденцию, там Кушина.

— Я знаю!

Он стиснул зубы. Шаринган пылал, и в сетке траекторий он видел всё: как тучу сносит западным ветром, как нарастает давление на её левом фланге, как она начинает скручиваться неправильно, не по оси, а вбок. Хаос. Чистый атмосферный хаос, о котором предупреждал Какаши.

Но у него был ещё один ответ.

Он вспомнил.

Не картинку. Движение. Лёгкое, точное, элегантное, как взмах руки дирижёра. Две недели назад, в Стране Травы, в туманном лесу, высокая куноичи с парными мечами стояла на ветке и рассекала воздух. Куджаку. Вакуумные лезвия Футона, которые не рубили, а подрезали: края шторма, вихри, потоки. Она гасила ураган, не разрушая его, амортизировала, давала ему форму. Саске тогда следил за ней Шаринганом, потому что следил за всем. Просто потому что мог.

Теперь это пригодилось.

Он убрал руку от Чидори и сложил печать Ветра. Одну. Вторую. Третью. Чакра пошла по другому руслу: не резкая, не яркая, а тонкая, острая, режущая. Он выбросил обе руки вперёд.

Из его ладоней вырвался Футон.

Это не был ураган. Это был ровный, узкий, точно рассчитанный поток ветра, который он направил не в тучу, а в её край. В левый фланг. Туда, где она сносилась. Поток входил в воздух, как лезвие в тонкую ткань, и создавал за собой зону разрежения. Именно ту, которую когда-то создавала Куджаку.

Туча дрогнула.

Её левый край втянулся, выровнялся. Давление уравновесилось. Спираль, которая только что крутилась вкривь, вдруг пошла ровно, по оси. Она перестала ползти к Резиденции. Остановилась. Помедлила, будто не веря. И встала ровно над полигоном, над титановой мишенью Рюгана, как приклеенная.

Ветер стабилизировал тучу.

— Что… — выдохнул Рюган.

— Вакуумные лезвия, — тихо сказал Какаши. — Футон Куджаку. Он их воспроизвёл.

— С первого раза?

— С первого.

— Она будет в бешенстве.

— Она не узнает.

— Я ей скажу.

— Ты не скажешь.

— Я ей скажу, — повторил Рюган и улыбнулся.

Шаг третий: пуск

Наступила тишина.

Не настоящая: гул в небе не прекращался. Но он вдруг стал ровным, сосредоточенным, гулом работающей машины. Туча над полигоном висела неподвижно, огромная, чёрная, дышащая. В её глубине что-то светилось. Тонкие золотистые нити, пробегавшие от края к краю, как пульс.

Атмосфера была настроена как часы.

Саске стоял в центре, расставив ноги, с поднятой правой рукой. Он смотрел не на тучу. Он смотрел сквозь неё. Шаринган ловил то, чего не видел никто другой: разность потенциалов между землёй и облаком, нарастающую, натянутую, как тетива. Каждая секунда добавляла напряжения. Каждый вдох делал воздух тоньше.

— Ещё, — прошептал он. — Ещё чуть-чуть.

Рюган инстинктивно сделал шаг назад. Какаши, не меняя позы, незаметно поднял руку к повязке на левом глазу.

— Сейчас, — сказал Саске.

Он сжал кулак.

Воздух раскололся.

Из тучи вниз, прямо на титановую мишень, рванулось нечто огромное. Не молния. Не удар. Зверь. Гигантский, сотканный из синего и белого света, с широкой пастью и гривой из искр, он падал с неба вертикально, как падает метеорит, ревя на весь полигон. Кирин. Гром был таким, что у людей заложило уши, а ограда вокруг полигона вздрогнула и задребезжала.

Он ударил.

Мишень не успела даже мигнуть.

Вспышка была ослепительной. Потом пришла волна: горячая, густая, пахнущая озоном и палёным металлом. Она прокатилась по полигону, смела с земли дождевую влагу и швырнула пригоршню песка в лица зрителям. Потом исчезла.

Остался дым. И тишина.

Титановая мишень стояла там, где стояла. Не расплавленная, не разорванная, не треснувшая. Красно-фиолетовая броня даже не потемнела. Но внутри её, в нагруднике, под наплечниками, там, где мерцали зелёные огоньки, всё погасло.

Датчики Сасори выгорели.

Каждый. Все до единого. Выгорели под самый ободок.

ЭМИ-импульс, который создал Кирин, пробил оксидный барьер не лбом, а индукцией. Он не пытался пройти сквозь титан. Он прошёл вокруг. Он создал в каждом проводнике внутри мишени такой наведённый ток, от которого микросхемы плавились, как воск на огне.

Клетка Фарадея не спасла. Оксидный барьер был взломан.

Саске опустил руку. Он стоял в дыму, покачиваясь, весь в копоти, с растрёпанными волосами и слегка обожжёнными пальцами. Шаринган, по-прежнему включённый, медленно угасал. Губы у него дрогнули. А потом растянулись в улыбке.

Победной. Дикой. Усталой.

— Ха, — сказал он. — Ха-ха.

— Поздравляю, — сказал Рюган. Голос у него был тихий и честный. — Ты меня заставил уважать молнию.

— Я знаю, — хрипло ответил Саске.

— Но Сасори тебя убьёт.

— Не убьёт.

— Датчики стоили дорого.

— Какузу всё равно выставит мне счёт.

— Это правда.

Какаши молча подошёл к мишени, постучал костяшкой по броне и прислушался. Потом сказал, как бы между прочим:

— Не плохо, Учиха.

Это было самое большое одобрение, которое Саске когда-либо слышал от него.

Комедийный тайм-аут

Со стороны забора послышался вопль.

Он был таким яростным, таким возмущённым, что даже Какаши вздрогнул. Все обернулись. На заборе, свесив ноги, сидел Наруто Узумаки. В руках он держал логарифмическую линейку Шигуре, ту самую, которую с утра не выпускал из рук. Лицо у него было красное. Волосы всклокочены. Шаровары в грязи.

— Учиха! — заорал он. — Ты мне всю геометрию воздуха перекосил!

Саске обернулся.

— Что?

— Всю! Геометрию! Воздуха!

— Ты о чём?

— Из-за твоего Футона, — сказал Наруто, спрыгивая с забора и размахивая линейкой, — у меня парабола куная сместилась на три сантиметра влево! На три! Расчёты сломались!

— Ты вообще здесь что делаешь?

— Я проверял траекторию!

— Ты проверял траекторию на моём полигоне?

— На общем!

— Это полигон АНБУ.

— Это общественное пространство!

— Это закрытая территория.

— Зато у меня расчёты!

Саске моргнул. Потом медленно, как человек, у которого не осталось сил на эмоции, сказал:

— Наруто. Я только что вызвал Кирин.

— Знаю! Я видел! Оно красивое!

— Спасибо.

— Но оно ломает расчёты!

Рюган отвернулся, чтобы никто не видел, как у него дёргаются плечи. Какаши достал из кармана свой серый справочник и сделал вид, что очень внимательно изучает оглавление.

В этот момент из рации, висевшей у Какаши на поясе, раздался знакомый голос.

Монотонный. Низкий. Бесстрастный, как гул трансформатора.

— Создание шторма над Конохой, — сказал Какузу, — изменило влажность воздуха.

Все замолчали.

— Сушка пороха на складах АНБУ замедлилась, — продолжил он. — Время просушки выросло на четырнадцать процентов. Это убытки. Штраф за климатический оверлоад: полторы тысячи рё.

— Какузу, — начал Какаши.

— Записываю на счёт Саске Учиха.

— Что?! — Саске подскочил. — Я даже…

— Ты вызвал шторм.

— Это была техника!

— Техника без разрешения на изменение климата.

— Да замолчи ты, дед! — выкрикнул Саске в сторону рации. — Я дозвуковую индукцию проверяю!

— Дозвуковую? — переспросил Какузу.

— Да!

— Кирин идёт на сверхзвуковых скоростях.

— Это… это в другом смысле!

— Запишу как «неточные оправдания», — сказал Какузу. — Ещё сто рё.

— Дед!

— Итого полторы тысячи сто.

— Я тебе… я тебе…

— Не угрожай. Это ещё сто.

Наруто сполз по забору на землю и тихо захихикал, зажав рот ладонью. Рюган наконец не выдержал и рассмеялся в голос. Какаши, не поднимая глаз от книги, произнёс:

— Он быстро учится.

— Кто? Саске? — спросил Рюган.

— Какузу.

Жёлтая вспышка

Он появился без предупреждения.

Просто посреди полигона, в нескольких шагах от Саске, мигнула жёлтая искра, и воздух затрепетал, как над раскалённым камнем. Хирайшин. Через секунду на утоптанной земле стоял человек в белом плаще и шляпе Хокаге.

Минато Намикадзе.

Лицо у него было мрачным. Не сердитым, не встревоженным, а именно мрачным: сосредоточенным, закрытым, как у человека, который только что прочёл донесение, которое хотел бы не читать. Он обвёл взглядом полигон: обугленную мишень, тучу над головой, Саске с обожжёнными руками, Наруто на земле, Рюгана, Какаши. Задержался на секунду на дымящейся титановой броне.

— Красиво, — сказал он негромко.

— Спасибо, Хокаге-сама, — сказал Саске.

— Но это потом.

Он поднял руку.

— Саске. Какаши. Отставить индукцию.

— Что случилось? — спросил Какаши.

— Разведка запеленговала тепловую аномалию, — сказал Минато. — Большую. Очень большую.

Все молчали.

— Орочимару запустил реактор, — продолжил он. — На чакре Пятихвостого, Хана. В соляных шахтах на границе Суны. Мы получили данные час назад: излучение в сотни раз выше фона, температура растёт. Он собирает своего био-титана. И он почти закончил.

— Реактор на Биджу, — медленно повторил Какаши.

— Да.

— Это…

— Это значит, что если мы не остановим его сейчас, потом будет поздно, — сказал Минато. — Команды Пакта выступают через пять минут.

— Куда?

— К шахтам.

Он обвёл всех взглядом: Саске с красными глазами, Какаши с тихим, ленивым лицом, Рюгана в титановом доспехе, Наруто, который вскочил с земли и стоял, вытянувшись, с зажатой линейкой.

— Мы идём выжигать Змея, — сказал Минато.

Над полигоном висела тишина. Туча, огромная и чёрная, медленно расходилась. Где-то далеко, за стеной города, пробили колокола.

Саске молча выпрямился, стряхнул с рукавов копоть и поднял на Минато спокойные, твёрдые глаза.

— Я готов, — сказал он.

— Знаю, — ответил Хокаге.

Через пять минут полигон опустел.

Остались только мокрая земля, дымящаяся мишень и логарифмическая линейка Шигуре, забытая на заборе.

Глава 17: Победа науки над магией мёртвых

Марш-бросок

Нагато не мог встать.

Он лежал в Замке Белой Цапли на узкой койке, под тремя капельницами, и смотрел в потолок. Лицо у него было серое, как пергамент. Каналы чакры, сгоревшие в центральном стволе Титана, пока он держал на себе сто двадцать метров камня, всё ещё медленно заживали. Врачи Аме говорили: недели три. Минимум.

Конан сидела рядом и молча меняла компрессы.

— Они выступили? — спросил он, не поворачивая головы.

— Двадцать минут назад.

— Кто?

— Шигуре, Карин, Фуу. Коноха присоединилась по дороге. Хирайшин Минато закинул их на границу Суны за три прыжка.

— Голем?

— Лежит на равнине, — тихо сказала Конан. — Ты знаешь.

Нагато закрыл глаза. Голем стоял на одном колене посреди Страны Травы, без ноги, без сопел, без управления. Даже если бы кто-то и решил его оживить, не хватило бы того единственного человека, который держал его скелет живым. Без Нагато это была гора камня.

— Значит, без меня, — сказал он.

— Без тебя.

— Они справятся?

— Они учились у тебя, — сказала Конан.

Он промолчал. Но уголок его рта чуть дрогнул.

А тем временем по пустыне бежали люди.

Граница Страны Ветра встречала их горячим, сухим, шершавым воздухом. Последние перелески остались позади. Впереди тянулись бескрайние жёлтые пески, переходящие в красноватые барханы, и над всем этим стояло белое, раскалённое небо. Они шли быстро, цепочкой, не сбавляя темпа.

Впереди, сжимая зубы, бежал Саске.

Пальцы у него были забинтованы. Он сжимал и разжимал кулак, проверяя, слушаются ли они, и каждый раз морщился. Ожоги после Кирина заживали медленно: молния оставила на его коже тонкие красные узоры, похожие на ветви. Они чесались и жгли, но он не сбавлял шаг.

Рядом, перескакивая с камня на камень, летел Наруто.

— Это всё из-за тебя! — орал он на бегу.

— Из-за чего?

— Из-за твоего шторма!

— Я не…

— Шторм Кирина изменил влажность, — продолжал Наруто, размахивая линейкой, — и сбил траекторию куная влево на три сантиметра! Геометрия воздуха нарушена! Все расчёты параболы сломались!

— Они сломались, потому что ты их неправильно считаешь.

— Я считаю правильно!

— По линейке Шигуре?

— Да!

— Которую ты забыл на заборе?

— Я забыл?!

Он остановился на секунду, ощупал карманы, побледнел и тихо, очень тихо выдохнул:

— Я её взял.

— Ты её взял, — подтвердил Саске. — Она у тебя за ремнём.

Наруто быстро вытащил линейку и сунул её поглубже.

Чуть в стороне, лениво перебирая ногами, бежал Какаши. Он читал на ходу. Серый справочник по электротехнике был раскрыт на странице с формулами, и Какаши, не поднимая глаз, одним пальцем переворачивал листы, а другой рукой придерживал страницу от ветра. Он не споткнулся ни разу.

— Какаши-сенсей, — сказал Наруто. — Вы можете хоть на секунду…

— Не могу, — сказал Какаши. — Тут интересное про диэлектрики.

— Они же сейчас…

— Именно поэтому.

Замыкающим бежал Ямато.

Он был самым молчаливым из всех. Высокий, тёмноволосый, с серьёзным, усталым лицом человека, привыкшего к ответственности. Он бежал ровно, ритмично, без суеты, и на каждом шагу думал об одном и том же. Из всех, кто здесь шёл, только у него был Мокутон. Только он мог на равных стоять против корней Хаширамы. Если Орочимару действительно собрал то, о чём докладывала разведка, то он, Ямато, был единственным тактическим щитом этой миссии.

Он не жаловался. Он просто смотрел вперёд.

— Ямато, — позвал Какаши, не оборачиваясь.

— Да, сенпай.

— Не напрягайся раньше времени.

— Я не напрягаюсь.

— Ты бежишь так, будто несёшь на плечах гору.

Ямато помолчал.

— Возможно, так и есть, — сказал он тихо.

Соляные шахты

Они увидели его издалека.

Над горизонтом, там, где пустыня переходила в солончаки, вставали белые холмы. Не песчаные, а твёрдые, острые, блестящие на солнце, как кристаллы. Соляные шахты Суны, огромный государственный резерв, сотни лет питавший половину континента. Сейчас над ними висело что-то тёмное, мутное, похожее на дым.

А потом холмы раскололись.

Земля вздрогнула. Белый пласт, лежавший на поверхности, вздулся, как пузырь, и разлетелся мелкими осколками. Из провала, из чёрной дыры в самой глубине шахты, поднималась фигура.

Он вставал медленно. Неторопливо, как встаёт человек, который уверен, что ему никто не помешает.

Био-Титан Орочимару.

Сто пятьдесят метров. Скелет из чёрного углеродного волокна, переплетённого в сложные, живые, постоянно двигавшиеся узлы. Броня из закалённой ртути: серебряная, жидкая, переливающаяся, будто сделанная из застывшего лунного света. Она стекала по рёбрам и плечам тяжёлыми каплями и тут же возвращалась на место, как живая. Каждая пластина поглощала любые Райтон-вибрации на сто процентов.

Голова у него была маленькая, почти человеческая, как у змеи. Из пасти вырывались белые клубы перегретого пара.

— Футтон, — тихо сказала Карин. — Стихия Пара. Это чакра Хана. Он использует её как нагнетатель мышц.

Она стояла рядом с Шигуре на склоне барханов. С ними были Фуу и Сакура, подоспевшие с остальными. Все смотрели вверх.

— Это не всё, — добавила Карин.

— Что ещё?

— В ядре.

Она замолчала. Лицо у неё стало белым.

— Там кто-то есть.

Она слышала его с трудом.

«Око Мысли Кагуры» ловило чакру, которая не была похожа ни на что. Тёплую. Густую. Живую. Как корни древнего дерева, уходящие в бесконечную глубину. Она слышала её каждый раз, когда Нагато использовал Мокутон, но в тысячу раз сильнее. В миллион.

— Хаширама, — прошептала Карин.

— Что? — переспросил Шигуре.

— Эдо Тенсей. Он призвал Первого Хокаге.

Все замолчали.

— Не для боя, — быстро добавила она. — Он не сражается. Он сидит в ядре.

— Как?

— Как генератор. Орочимару имел неограниченный доступ к свободным клеткам Сенджу. Это базовое правило Эдо Тенсей: вызываешь, кого хочешь, если есть материал. Он вызвал Хашираму. Но не как воина. Запер его в центре машины.

— Зачем?

— Бесконечный пул энергии, — сказала Карин. — Эдо Тенсей не расходует чакру. Хаширама там, как живой источник. Он питает броню. Мокутон-регенерация, мгновенная. Ртутный корпус залечивает любую рану за секунду. И ускоряет Титана до сверхзвука.

— Сверхзвука?

— Смотри.

Био-Титан сделал шаг.

Он ступил одной ногой на соль, и земля раскололась на километры вокруг. Второй шаг. Он двигался с такой скоростью, что глаза не успевали за ним. Только что он стоял в провале, и вот он уже в двух километрах, в сотне метров от бархана, на котором они стояли. Пыль взметнулась стеной. Ветер ударил им в лицо, как кулак.

— Караси бы сказал: «Угол сорок пять», — тихо заметил Какаши, закрывая справочник.

— Его здесь нет, — сказал Шигуре.

— Это к лучшему. Здесь это бесполезно.

— Саске, — сказал Шигуре. — Можешь прочитать траекторию?

Саске не ответил.

Он стоял, расширив глаза, с включённым Шаринганом, и пытался. Три томоэ крутились, пытаясь поймать угол, вектор, ускорение. Но данные не успевали ложиться. Каждый раз, когда он пытался зафиксировать движение, Био-Титан был уже в другой точке.

— Не успеваю, — выдавил он. — Он слишком быстрый. Я не могу закодировать сверхзвуковые углы.

— Тогда не читай, — сказал Шигуре. — Бей по небу.

Электромагнитный удар

Они собрались в тридцати метрах от гребня, под прикрытием бархана.

Минуты на разговор не было. Био-Титан стоял в километре, поворачивая маленькую змеиную голову, и из его пасти вырывался пар. Он искал их. Он знал, что они здесь.

— Обычный точечный Райтон бессилен, — быстро сказал Шигуре. — Не только из-за ртути. Смотрите.

Он показал рукой на землю. Под ногами лежала сухая белая соль, хрустевшая под подошвами.

— Сухая соль, — сказал он, — диэлектрик. Не проводит ток. Но если смешать её с паром из реактора, она превращается в электролит. Влажная соль проводит. Хорошо проводит. Ток, который мы пустим по Титану, не пойдёт внутрь. Он растечётся по ртутной броне и уйдёт в заземление почвы. Мы ничего не повредим.

— Значит, бить по Титану не нужно, — сказал Какаши.

— Нужно бить мимо.

— По воздуху?

— По небу, — сказал Шигуре. — По верхним слоям атмосферы.

Он отступил на шаг, развернул зонт и вскинул его вертикально вверх.

— Саске, — сказал он. — Трёхшаговая формула. Ты помнишь.

— Помню, — сказал Саске.

— Мне нужно, чтобы ты работал параллельно. Не вместе со мной, а рядом. Две независимые схемы, один результат.

— Понял.

— Время?

— Девяносто секунд.

— Хватит, — сказал Шигуре.

Первым ударил Шигуре.

Он стоял неподвижно, с зонтом, направленным в зенит, и в раскалённом небе над пустыней вдруг стало темнее. Рельсотрон выстрелил: не иглой, не сенбоном, а чистым, узким, концентрированным лучом Райтона, ударившим вертикально вверх. Грозовой Раскат. Тот самый, которым он когда-то вызывал ливень на арене, только теперь вертикальный, как копьё.

Он прошил атмосферу.

Луч пробил слой за слоем: приземный воздух, пыль, жару, разреженный воздух выше. Он ионизировал всё на своём пути, превращая воздух в плазму. Тонкую, горячую, светящуюся нить, соединившую землю с небом. Плазменный проводник.

— Первый, — сказал Шигуре.

Нить уходила вверх. Туда, где на высоте нескольких километров, над пустыней, начинали собираться облака. Невесомые, перистые, почти невидимые. Нить проткнула их насквозь.

Небо превратилось в конденсатор.

Шигуре держал зонт, и в его руках что-то менялось. Рельсотрон гудел всё выше, всё напряжённее. Накопленный заряд рос, как давление в закупоренной бутылке. Он не стрелял. Он ждал.

— Саске, — сказал он.

— Иду.

Саске стоял в двадцати метрах правее.

Он больше не выглядел уставшим. Он стоял прямо, ровно, с вытянутой рукой, и в красных глазах не было ни тени сомнения. Он знал формулу. Он вывел её сам, ночью, под лампой, в тетради. Он знал её лучше, чем собственное имя.

Шаг первый.

Он выпустил в небо Грозовой Раскат: один, второй. Тучи, которые стягивались над пустыней, потемнели, закрутились, и в вышине, быстро, злобно, стала расти суперъячейка. Спираль. Воронка.

Шаг второй.

Он повернул ладонь и бросил в тучу узкую струю Футона. Ту самую, точно рассчитанную, воспроизведённую у Куджаку. Она вошла в левый край облака, прижала его, выровняла. Туча остановилась прямо над Био-Титаном, над его головой, как гигантская крышка над кастрюлей.

Шаг третий.

Он сжал кулак.

— Пуск, — сказал Саске.

В этот момент Шигуре переключил полярность.

Это было быстро, почти незаметно: щелчок в рукояти зонта, лёгкая дрожь в пальцах. Но результат был таким, что даже воздух на мгновение замер. Накопленный потенциал, огромный, чудовищный, копившийся в плазменной нити, развернулся и ударил обратно. Вниз.

Вдоль плазменного шнура, по ионизированному каналу, сверху вниз прошёл разряд.

Не молния. Нечто больше. Огненный столб, ослепительно белый, толщиной в дом, ударил в голову Био-Титана за одну сотую секунды.

И сразу следом, из тучи Саске, рванулся Кирин.

Грозовой зверь с рёвом упал рядом, и два удара слились в один: белый столб Шигуре и синий зверь Саске. Двойной электромагнитный разряд, сверху, без заземления, без шанса.

Пустыня вспыхнула.

Когда свет погас, наступила тишина.

Био-Титан стоял на месте. Ни одна его пластина не дрогнула, ртутная броня сияла по-прежнему. Снаружи он выглядел нетронутым. Но внутри что-то происходило.

Двойной ЭМИ-удар создал чудовищную наведённую индукцию. Токи шли не по поверхности, а сквозь среду, через каждую жилу, каждый проводник, каждую нить. Паразитные токи метались внутри машины, как мыши в закрытой комнате, и находили всё: металл, провода, талисманы.

Они нашли чёрные штыри-куробоки.

Те, что Орочимару вживил в голову Эдо-Хаширамы. Те, что управляли им, держали его, не давали вспомнить, кто он такой. Штыри вспыхнули изнутри, как свечи, и погасли. Один за другим. Все до единого. Выгорели под самый ободок.

С ними погасли и управляющие талисманы: бумажные, исписанные, прикреплённые к мышцам Титана. Они сгорели беззвучно, превратившись в чёрную пыль.

Орочимару, сидевший где-то далеко, в подземном бункере, перед стеной мониторов, дёрнул рукой.

Экраны мигнули. Потом погасли.

Связь оборвалась.

Био-Титан на секунду замер. Затем его огромная голова медленно качнулась. Из пасти вырвалась последняя струя пара. Интерфейс упал, и машина, потерявшая управление, сделала то, что делают все сломанные механизмы: открыла вентиляционные клапаны.

Из шахт, из рёбер, из сочленений вырвался белый перегретый пар. Он ревел, свистел, рвался наружу тысячью струй, окутывая корпус облаками. Ртутная броня потекла, потеряв форму. Титан стоял, окутанный паром, как огромный чайник, у которого сорвало крышку.

— Есть, — выдохнул Саске.

— Получилось, — сказал Какаши. — Хотя не вполне.

— Что значит «не вполне»?

— Он ещё жив.

Соляной тромб

— Наруто, — сказала Сакура.

Она стояла на корточках за барханом и торопливо раскладывала что-то на земле. Небольшие, плотные, перевязанные чёрной лентой кассеты, каждая размером с кулак. На каждой тонкой кистью были нарисованы печати Узумаки, сложные, замкнутые, с формулами по кругу.

— Они готовы? — спросил Наруто.

— Три штуки. Каждая содержит по пятьсот граммов Реагента-Коагулянта. Той самой смеси Орочимару. Я перенастроила формулу под перегретый пар.

— Куда?

— Внутрь, — сказала Сакура. — В нагнетатели. В котлы. В систему охлаждения. Туда, где он держит пар Хана.

— Они же закрыты!

— Они открыли клапаны. Это шанс.

Наруто молча взял кассеты, засунул их за пояс и выпрямился. На лице у него не было ни тени сомнения.

— Метки есть? — спросила Сакура.

— Есть.

— Где?

— Я поставил, пока он ещё стоял в шахте.

Сакура посмотрела на него.

— Когда?

— Когда вы все считали углы.

Наруто ухмыльнулся.

Вспышка жёлтого.

Он исчез.

Он появился внутри Био-Титана.

Внутри было жарко, как в печи. Белый пар клубился со всех сторон, обжигая лёгкие. Стены, живые, пульсирующие, покрытые тонкими венами, дрожали. Где-то глубоко гудели насосы, ревели нагнетатели, билось что-то огромное, как сердце. Наруто стоял на узкой стальной решётке в трёх метрах от главного котла.

Он метнул.

Первую кассету в котёл. Вторую в нагнетатель. Третью в систему охлаждения.

Каждая вспыхнула в воздухе тонкой синей печатью, замкнувшись на цели. Крышки лопнули. Серый порошок высыпался в кипящий пар.

Наруто вспыхнул жёлтым и исчез.

То, что произошло дальше, было не взрывом.

Это было превращением.

Перегретый пар Хана, бивший по трубам Био-Титана, коснулся Реагента. Соли Страны Железа тут же вступили в реакцию: они связывали воду на молекулярном уровне, как связали её в трубах Амэногакуре. Но здесь вода кипела. Здесь был не холодный водопровод, а раскалённый пар, давление которого достигало десятков атмосфер.

Он не просто превратился в желе. Он превратился в соль.

Мгновенно, на всём протяжении системы. В каждой трубе, в каждом клапане, в каждом сочленении. Пар исчезал, оставляя после себя тонкий, белый, рыхлый налёт. Хлорид натрия. Обычная каменная соль. Только в количествах, достаточных, чтобы забить нагнетатели наглухо.

Био-Титан зашатался.

Белые клубы пара, вырывавшиеся из него, стали таять. Из пасти вырвался последний слабый свист, и всё стихло. Огромное тело замерло, не в силах пошевелиться: мышцы, питаемые паром, больше не получали давления.

А следом начала рассыпаться регенерация.

Клетки Эдо-Хаширамы, питавшие ртутный корпус, перестали получать энергию. Мокутон, который только что мгновенно залечивал любую рану, вдруг лишился воды. Живые ткани деревьев, пронизывавшие скелет, высыхали на глазах. Клетки Мокутона, сочные, зелёные, полные жизни, на глазах превращались в хрупкий жёлтый песок.

Корпус пошёл трещинами.

Внутри что-то глухо ухнуло. Потом ещё раз, сильнее. Котлы, лишённые выхода, взорвались от обратной тяги. Раз, другой, третий. Из рёбер и плеч Титана полетели обломки. Белые столбы дыма поднялись в небо.

Био-Титан Орочимару, сто пятьдесят метров ртутной брони, углеродной арматуры и украденной чакры Биджу, застыл посреди солончаков, как гигантская каменная статуя. Намертво.

Но не умер.

Заземление

— Он утекает, — сказала Карин.

— Что? — резко спросил Шигуре.

— Энергия. Избыток. Она сифонит из пробоин.

Она показала рукой. Из трещин в корпусе Титана, из пробитых котлов, из сочленений, из каждой щели вырывалось что-то странное. Не пар, не дым. Свет. Густой, тёплый, золотисто-красный, как закат. Он тянулся вверх тонкими струйками, и от него в воздухе дрожал и гудел воздух.

Избыток биджу-чакры. Остаточная энергия Хана, которая не успела уйти. И что-то ещё: ровное, мощное, нескончаемое сияние, идущее из ядра. Бесконечный пул энергии Эдо Тенсей. Хаширама, запертый в центре, продолжал излучать, не получая приказа остановиться.

— Если он не прекратит, — сказала Карин медленно, — вся пустыня сгорит.

— Ямато, — сказал Какаши.

— Знаю, — отозвался Ямато.

Он уже шагнул вперёд.

Ямато не торопился. Он вышел на гребень бархана, медленно, спокойно, как человек, который делает привычную работу. Лицо у него было серьёзное и очень спокойное. Он посмотрел на Био-Титана, на пробоины, на золотистое свечение, на соляную корку, покрывавшую огромный корпус.

Он вытянул руки.

Потом подошёл к Титану вплотную, присел на корточки и вбил обе ладони в соляную корку.

— Мокутон, — сказал он негромко. — Заземление.

Земля под ним дрогнула.

Из его ладоней в корку вросли тонкие, гибкие побеги. Они вонзились в соль, прошли сквозь неё, нашли трещины и пошли глубже, в самое тело Титана. Но это были не обычные корни. Это были тонкие деревянные шпильки, чакропроводящие, гладкие, как карандаши, и на каждой тёмной краской были выведены фуин-формулы Узумаки.

Ямато действовал как электрик.

Он находил трещины в корпусе и вбивал в них шпильки одну за другой, ровно, аккуратно, не пропуская ни одного шва. Он вёл их глубже, к ядру, к корням Хаширамы, и корни, живые, древние, чужие, вдруг почувствовали его присутствие. Почувствовали и узнали.

Мокутон отвечает Мокутону.

Ямато перехватил управление.

Он не боролся с корнями Хаширамы. Он договаривался с ними. Тонко, мягко, как человек, который приручает испуганного зверя. Корни дрогнули, замерли и, будто признав в нём равного, подчинились.

— Теперь, — сказал Ямато.

Он вбил последнюю шпильку.

И принудительно заземлил весь бесконечный пул энергии в почву Суны.

Это было похоже на то, как будто кто-то открыл огромный шлюз. Золотистый свет, струившийся из пробоин, развернулся и хлынул вниз, в шпильки, в соль, в землю. Он уходил в почву с низким нарастающим гулом, как вода в воронку. Реактор, питавший Био-Титана, опустошался на глазах. Секунда за секундой. Минута за минутой.

Ямато тяжело дышал. Руки у него дрожали. По лбу тёк пот, стекая на ресницы. Он держал заземление, не отпуская, пока последний золотистый отблеск не исчез в песке.

Всё стихло.

Из ядра Титана поднялся тонкий белый дым. Он принял форму человеческой фигуры: высокой, широкоплечей, с длинными тёмными волосами. На мгновение она обернулась, посмотрела на Ямато. Глаза у неё были тёплые, спокойные, усталые. Потом она рассыпалась на лёгкие пылинки и исчезла в сухом воздухе.

Гроб Эдо Тенсей развеялся.

Орочимару сидел в подземном бункере и смотрел на потухшие экраны.

Он не двигался минуту. Потом две. Потом тяжело, глубоко, с чувством, вздохнул и потянулся к чашке кофе, стоявшей на краю стола. Кофе давно остыл. Он допил его одним глотком и поставил пустую чашку на блюдце.

— Науку, — сказал он вслух в тишину, — нужно было делать на год раньше.

Никто не ответил.

Он остался сидеть в темноте, глядя на чёрные мониторы.

Аудит

Над соляными шахтами Суны стояла тишина.

Огромная груда, бывшая Био-Титаном, лежала на боку, как поверженный исполин. Из неё ещё поднимался лёгкий дымок. Вокруг, на километры, тянулись трещины, провалы, завалы белой соли. Пустыня была похожа на раненую землю.

Саске стоял в копоти. Лицо у него было чёрным, волосы стояли дыбом, на плечах белела соль. Он смотрел на то, что осталось от Титана, и молчал. Наруто, пристроившись рядом, быстро, незаметно прятал логарифмическую линейку за пояс. Он думал, что никто не видит.

— Я видел, — сказал Саске.

— Ничего ты не видел.

— Линейка.

— Это… это инструмент разведки.

— Какой?

— Ну… общего назначения.

Ямато стоял на коленях, опершись ладонями о песок, и тяжело дышал. Он выглядел как человек, которого выжали, как мокрую тряпку.

— Ты как? — спросил Какаши.

— Живой.

— Хорошо.

— Мокутона больше нет, — сказал Ямато. — Весь ушёл.

— Он вернётся.

— Через неделю.

— Через неделю, — согласился Какаши. — Отдыхай.

Рация на поясе Какаши щёлкнула. В эфир вышел знакомый, монотонный бас. Низкий, ровный, лишённый всякой интонации, как у человека, читающего приговор.

— Я подвёл итоги, — сказал Какузу.

— Какузу, — устало начал Какаши.

— Взрыв государственной соли Суны, — продолжил он. — Это стратегический запас. Девятьсот тысяч рё. Климатический оверлоад в пустыне: ещё триста тысяч. Несанкционированное использование Мокутона вне сметы: расход древесных клеток Тэнзо.

— Меня зовут Ямато, — тихо сказал Ямато.

— Для бухгалтерии ты Тэнзо.

— Почему?

— Так записано в ведомости.

— Это…

— Не перебивай. — Какузу сделал паузу. — Всё вычитаю из доли Саске Учиха.

— Что?! — Саске подскочил.

— За маркер «ОБОДОК», проценты за инфляцию, порчу ландшафта и прочие убытки.

— Я не портил ландшафт!

— Ты вызывал Кирин.

— Над Суной?

— В пустыне. Над государственной территорией.

— Я…

— Итого.

— Не надо итого! — заорал Саске. — Иди к чёрту, дед!

— Это ещё сто рё, — спокойно сказал Какузу.

Саске захлебнулся от ярости. Наруто сполз на песок и принялся смеяться, держась за живот. Какаши молча раскрыл свой справочник на нужной странице и сделал вид, что читает.

А Сакура, стоявшая в стороне, тихо улыбнулась и достала из сумки блокнот. Она записала три слова. Потом подчеркнула их дважды.

«Наука работает. Всегда».

Над Страной Ветра садилось солнце.

Регулярная армия Пакта победила чистую магию мёртвых.

Победила за счёт науки.

Глава 18: Ручной Кирин

Ведомость

Утро на полигоне АНБУ началось с крика.

Саске стоял посреди пустой площадки с листом бумаги в руках и смотрел на него так, будто на листе было написано что-то личное и очень обидное. Бумага была длинная, плотная, исписанная мелким убористым почерком. Внизу стояла печать Амэногакуре, а рядом с ней, жирной чёрной тушью, подпись: «Какузу, бухгалтерия Генштаба».

Ведомость пришла ночью. Её принёс курьер на куробоки-птице, и птица, оставив бумагу на подоконнике, брезгливо отряхнула перья и улетела.

Саске прочитал её три раза.

На первой странице значилось: «Личные расходы Тэнзо (Ямато) на использование Мокутона вне сметы». Рядом стояла сумма. Дед умудрился официально внести Ямато в бухгалтерские книги под этим именем, и теперь все документы Пакта называли его только так. Саске знал об этом: он слышал это в рации. Но он не знал, что в ведомости будет ещё пять страниц.

На второй странице стоял счёт за порчу ландшафта.

На третьей за климатический оверлоад в пустыне.

На четвёртой за утилизацию ртути в соляных шахтах Суны. Эта строка была выделена красным.

На пятой стояла сумма, при взгляде на которую у Саске на секунду потемнело в глазах. Не Шаринган, а просто потемнело, как в обморок.

— Старик, — прошептал он.

— Он старше тебя, — раздался сверху ленивый голос.

Саске поднял голову. На высоком деревянном столбе, держась за него одной ногой, сидел Итачи. Он сидел там, видимо, уже давно, спокойно, без интереса, как сидят вороны на кладбищенских оградах. В руках у него была чашка чая. Откуда он взял чай на столбе, Саске предпочитал не думать.

— Что ты там делаешь? — спросил он.

— Наблюдаю.

— За чем?

— За тобой. Ты кричишь не по расписанию.

— Я не кричу!

— Ты кричишь, — спокойно возразил Итачи. — Просто тихо и внутри.

Саске сжал бумагу так, что она хрустнула. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул, потом ещё раз вдохнул. Когда он заговорил, голос у него был ровный, но с каким-то странным, нехорошим блеском.

— Я знаю, что мне нужно.

— Кирин в кулаке, — сказал Итачи.

— Откуда ты знаешь?

— Ты вчера бормотал это во сне.

— Я не…

— Бормотал.

Саске промолчал.

Проект «Ручной Кирин»

Идея пришла к нему ночью.

Нет, не пришла: он её вывел. Сидя на лавке, среди свитков по индукции сред, он вдруг осознал простую вещь. Кирин, его главный козырь, бил с неба. Он был красивый, мощный, впечатляющий. Но он требовал тучи, шторма, времени. На Кирин нужны были секунды, иногда минуты. А ещё нужно было открытое пространство.

А что, если собрать его не в небе, а в руке?

Не как молнию, а как принцип. Создать компактный, портативный ЭМИ-генератор высокой частоты. Шторм, сжатый до размеров кулака. Удар для замкнутых пространств, где небо недоступно, а тучи не соберёшь.

Он думал об этом всё утро. И чем больше думал, тем яснее видел картину.

Каморка бухгалтерии Амэногакуре. Тесная, душная, пахнущая бумагой и чернилами. Узкий стол, заваленный ведомостями. Лампа под зелёным абажуром. И за столом, ссутулившись над счётами, сидит дед. Какузу, в маске, с этим своим вечным выражением человека, которого заставляют платить за воздух.

Саске заходит. Тихо. Без стука.

Кладёт руку на стол.

Один короткий импульс.

И все нити Джионгу, все чёрные углеродные жилы, которыми Какузу так гордится, вспыхивают одновременно и выгорают. Под самый ободок. Прямо у него за столом.

Саске улыбнулся.

— Он улыбается, — сообщил Итачи кому-то невидимому. — Это плохой знак.

Тренировка началась с микроконтроля.

Саске сел на землю в центре полигона, скрестив ноги, и закрыл глаза. Потом открыл. Шаринган вспыхнул, и всё вокруг снова превратилось в тонкую сетку линий, но теперь он смотрел не наружу, а внутрь.

Он видел свои собственные каналы чакры.

Это было неприятное зрелище: тонкие светящиеся нити, переплетённые, как корни дерева, пульсирующие в такт сердцу. Он смотрел на них так, как смотрят на карту незнакомого города. Потом начал считывать. Электромагнитное поле внутри каналов, слабое, дрожащее, почти неуловимое. Именно оно создавало Чидори. Именно оно, усиленное, превращало чакру в молнию.

— Микро-индукция, — пробормотал он.

Он стал медленно, по долям секунды, менять частоту. Не силу, а именно частоту. Чакра пошла по каналам волнами: вверх, вниз, вверх. Поле начало закручиваться, как вода в воронке. Вокруг правой руки, от плеча до кончиков пальцев, воздух задрожал, потёк, засветился тусклым голубым.

Рука превращалась в катушку.

Катушку Тесла. Он вспомнил это слово из свитка: так называли устройство, создающее высокочастотные разряды. Не молнию, а нечто тоньше, опаснее, неуловимее. Его пальцы вспыхивали тонкими нитями света, которые тут же гасли, оставляя после себя запах озона.

Он почувствовал боль.

Не острую: тупую, горячую, как от ожога. Он открыл глаза и посмотрел на руку. Кожа покрылась мелкими красными пятнами, похожими на брызги кипятка. Микро-ожоги. Много. Они уже проступали пузырьками, а на кончиках пальцев появились чёрные точки.

— Хм, — сказал он.

Он взял бинт, лежавший рядом, и тщательно замотал руку от запястья до пальцев. Потом снова закрыл глаза и продолжил.

Прошёл час. Потом второй. Бинты на руке менялись трижды. Лицо его стало серым, губы потрескались, но он не останавливался.

— Саске, — сказал Итачи с вершины столба.

— Что?

— Если ты отстрелишь себе кисть, Какузу вычтет стоимость протеза из твоей доли.

— Я не отстрелю.

— Это просто напоминание.

— Спасибо.

— Он выставит счёт с процентами.

— Я знаю.

— И сверху комиссию за неудобство.

Саске медленно открыл один глаз.

— Ты нарочно? — спросил он.

— Что?

— Поддеваешь.

— Я не поддеваю, — сказал Итачи с невинным лицом. — Я просвещаю. Это разные вещи.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Итачи. — Но если хочешь, могу помочь.

Саске замер.

— Как?

— Ради эксперимента.

Итачи поставил чашку на столб. Потом достал из рукава что-то маленькое и плоское и бросил вниз. Предмет описал в воздухе дугу и упал в траву в метре от Саске. Тот поднял его.

Это был калькулятор.

Старый, потёртый, с облупившейся краской на клавишах. Корпус был треснут в трёх местах, на экране виднелись разводы, а в углу, нацарапанные тонким пером, стояли две буквы: «К. Д.» Он был сломан давно, но в нём всё ещё чувствовалось что-то знакомое, тяжёлое, скупое.

— Это что? — спросил Саске.

— Калькулятор.

— Чей?

— Деда.

— Какузу?

— Он выбросил его в прошлом году. Сказал, что не стоит ремонта. Я подобрал.

— Зачем?

— На всякий случай, — сказал Итачи. — Теперь, видимо, понадобился.

Саске посмотрел на калькулятор. Потом на Итачи. Потом снова на калькулятор.

На лице у него появилось медленное, густое, почти хищное выражение.

— Хорошо, — сказал он.

Он положил калькулятор на землю.

Встал над ним. Разжал кулак. Рука, забинтованная до самых пальцев, медленно поднялась и зависла в двадцати сантиметрах над потёртым корпусом.

Он закрыл глаза.

Шаринган прокручивал всё, что он видел за последние сутки: линии полей, волны частот, закручивающуюся индукцию. Он собирал их, как человек собирает конструктор. Деталь за деталью. Частота. Амплитуда. Направление. Он не вызывал молнию. Он строил поле.

Воздух вокруг руки задрожал.

Тихий, высокий, едва слышный звон, как от стеклянной струны. Бинты на руке чуть вздулись, и под ними вспыхнули тонкие голубые прожилки. Саске держал. Секунда. Две. Три. Лоб покрылся каплями пота, дыхание сбилось.

Он сжал кулак.

Ничего не произошло.

Калькулятор лежал на земле. Не вспыхнул, не взорвался, не треснул. Просто лежал, тихий и неподвижный, как ни в чём не бывало.

— Не получилось, — сказал Итачи.

— Подожди.

— Я просто констатирую.

Саске наклонился и поднял калькулятор. Перевернул. Нажал клавишу «1». Ничего. Нажал «Вкл». Тоже ничего. Тогда он нахмурился, поддел ногтем заднюю крышку и снял её.

Внутри всё было в порядке. Провода целы, батарейки на месте, корпус не обуглен.

А микросхема, маленький чёрный квадрат с рядами тонких ножек, оплавилась.

Не сгорела, не почернела. Именно оплавилась, будто кто-то прикоснулся к ней раскалённой иглой. Тонкий слой пластика стёк с корпуса и застыл блестящей каплей. Внутри, в самом центре, тихо щёлкнуло.

Саске медленно выпрямился.

— Он плавится, — выдохнул он.

— Вижу, — сказал Итачи.

— Изнутри.

— Вижу.

— ЭМИ-принцип работает.

— Работает, — спокойно согласился Итачи. — Теперь тебе осталось только не разнести себе руку.

Саске посмотрел на свою ладонь. Потом на калькулятор. Потом снова на ладонь.

Он улыбнулся.

Улыбка была тихая, тёплая, чуть безумная. Улыбка человека, который только что понял: жизнь не безнадёжна. В ней есть смысл. И этот смысл называется «ручной Кирин».

Рутина

Через два часа Саске отправили на миссию.

Миссия была простая: рутинная зачистка старого подземного схрона на границе Страны Огня. Остатки ячеек Зетцу, давно забытые, давно заброшенные. Никто не ожидал там ничего интересного. Разведка доложила: пять-шесть мёртвых клонов, пара ловушек, пустые склады. Работа для одного джонина и одного чунина, и то лишь для порядка.

Наруто остался в Конохе.

Он сидел на заборе перед своим домом, склонившись над листом бумаги, и яростно чертил. На коленях у него лежала логарифмическая линейка Шигуре. Лицо было красное, взгляд бешеный.

— Три сантиметра, — шептал он. — Три сантиметра влево. Из-за двойного шторма.

Прошлый шторм: Кирин Саске и грозовой удар Шигуре в соляных шахтах: изменил плотность воздуха на всём протяжении Страны Ветра. Для обычных людей это не значило ничего. Для Наруто это значило, что его идеальная парабола, вычисленная неделю назад, больше не работала.

— Если плотность упала на два процента, — бормотал он, — то сопротивление… нет, не так. Если на три…

Ему на плечо села птица. Он не заметил.

— Три, — повторил он. — Нет. Четыре.

Птица клюнула его в ухо.

— Эй!

Он вскочил, замахал рукой, и линейка упала на землю.

— Всё, — сказал Наруто в пустоту. — Я перепишу всю геометрию с нуля.

Напарником Саске поставили Менму Намикадзе.

Он ждал у входа в схрон, прислонившись к скале, и Саске заметил его не сразу. Не потому, что Менма прятался. Он просто стоял так, что глаз не цеплялся: серый плащ, тёмные волосы, ровная неподвижность. Он был частью пейзажа, как камень или куст.

— Менма? — сказал Саске.

— Саске.

— Давно не виделись.

— Два года.

— Больше.

— С финала, — сказал Менма. — Я не появлялся.

Он действительно не появлялся. После Экзамена, после поражения от Карин, он исчез: не из деревни, а из разговоров. Он перестал быть заметным, перестал быть «вторым сыном Хокаге», «близнецом Наруто». Он ушёл в АНБУ, и АНБУ, как и положено, никому ничего не рассказывало.

Ходили слухи. Что он вырос тихим. Что почти не пользуется Инь-чакрой Лиса, которая досталась ему вместе с Наруто. Что давно сделал выбор: не мощь, а тонкость. Не сила, а чистота.

Саске не особенно верил слухам.

— Ты готов? — спросил Менма.

— Всегда.

— Хорошо. План такой: я иду первым.

— Почему ты?

— Потому что ты шумный.

— Я не…

— Шумный, — спокойно повторил Менма. — Ты дышишь на три такта громче нормы. У тебя сердце бьётся на десять ударов быстрее, чем должно. Ты возбуждён. Это не твоя вина: вчерашний Кирин ещё не выветрился. Но для зачистки это помеха.

Саске открыл рот.

— Откуда ты…

— Я слышу, — сказал Менма. — Идём.

Он вошёл в схрон так, что Саске не сразу понял, что тот вошёл.

Менма просто сделал шаг в темноту, и темнота приняла его, как вода принимает камень. Ни шороха, ни звука, ни движения воздуха. Саске включил Шаринган, и мир вспыхнул красным. Он видел всё: стены, потолок, пол, провалы коридоров. Но Менму он не видел.

Совсем.

Это было странно. Шаринган обычно выхватывал людей из любой темноты, читал по теплу, по движению, по чакре. Но Менма исчез. Не из виду, а из восприятия. Саске ощущал его присутствие где-то рядом, чуть слева, но не мог найти.

Он шагнул вперёд.

В глубине схрона, в большой круглой камере, горели красные огоньки. Датчики. Старые, заброшенные, но всё ещё работающие. Они обшаривали пространство тонкими лучами, ощупывая каждый угол. Сенсорная сеть, оставшаяся от Зетцу.

Саске приготовился к бою.

Но боя не было.

Менма появился в центре камеры. Не вышел: возник. Просто был там, как будто стоял всегда. Он сложил ладони, и воздух вокруг него дрогнул. Из ниоткуда возникли клоны.

Теневые клоны. Десять. Двенадцать. Двадцать. Они разбежались по камере во все стороны, бесшумные, быстрые, как тени. Но Саске, глядя на них, не верил своим глазам.

Это были не те клоны, что он помнил по финалу.

Те лопались дымом при ударе. Эти не лопались. Они двигались, как настоящие. Они излучали тепло. Они давали отражение. Но самое странное было в другом: вокруг них, в воздухе, дрожали едва заметные помехи.

Шаринган видел их.

Ложные частотные и тепловые сигналы. Клоны Менмы генерировали вокруг себя шум: хаотичные волны, имитирующие чакру, тепло, звук. Они создавали вокруг себя туман из фальшивых данных. Сенсорные радары врага, настроенные на тонкую сетку, захлёбывались в потоке мусора. Огоньки на стенах мигали, путались, переключались с одной цели на другую, пока не замерли, потеряв ориентацию.

Саске понял.

Это был тот самый приём, который когда-то погубил его самого: Какуремино и Хенге, доведённые до абсолюта. Менма не просто прятался. Он ослеплял.

— Даже Карин, — пробормотал Саске.

— Что?

— Её пассивный радар выдал бы здесь ошибку.

— Возможно, — сказал Менма из темноты. — Не проверял.

Всё остальное заняло четыре минуты.

Менма двигался сквозь схрон без единого лишнего движения. Он не использовал ни Катон, ни Райтон, ни Дотон. Только тайдзюцу: быстрое, короткое, точное. Удар в основание шеи. Захват. Бросок. Зетцу-клоны, дежурившие в боковых туннелях, падали, не успев даже повернуть головы. Он не оставлял следов. Не издавал звуков. Звуковое глушение, едва заметная вибрация, исходившая от его плаща, гасила даже скрип сапог по камню.

Саске шёл следом и ничего не делал. Не потому, что не хотел. Просто не было что делать. Каждый раз, когда он собирался вмешаться, всё уже было кончено.

Дойдя до последней камеры, он остановился и посмотрел на часы.

Четыре минуты. Ровно.

— Чисто, — сказал Менма.

— Чисто, — повторил Саске.

Голос у него был странный.

Он смотрел на Менму, на его ровное, спокойное лицо, на плащ без единого пятнышка, на руки, которые только что обездвижили двадцать противников и теперь выглядели так, будто собирались заваривать чай.

И впервые за много лет в голове у Саске возникла мысль, которой он не ожидал.

«Он лучше меня».

Не сильнее. Не быстрее. Лучше. Эффективнее. Он делал ровно столько, сколько нужно, и ни на грамм больше. Он не красовался. Не рычал. Не требовал аплодисментов.

Он был тихим спецназом регулярной армии.

Саске медленно выдохнул.

— Круто, — сказал он.

— Это работа, — отозвался Менма.

Бумаги

Они нашли это в самой глубине схрона.

Маленькая комнатка за потайной дверью, спрятанная между двумя каменными перегородками. Здесь не было ни Зетцу, ни ловушек, ни датчиков. Только узкий стол, стул и несколько сейфов, вделанных в стену. Один из них был открыт.

В нём лежали бумаги.

— Это не Зетцу, — сказал Менма.

— Откуда ты знаешь?

— Бумага не та.

Он взял верхний лист и поднёс к свету. Саске заглянул через плечо. Плотная, чуть желтоватая бумага, мелкий почерк, сложная система знаков. Шифр. Но Менма, видимо, знал, на что смотрит.

— Кумо, — сказал он.

— Кумогакуре?

— Их шифр. Я видел такой на тренировке.

Он принялся читать. Медленно, вчитываясь в каждую строку. Саске молча стоял рядом и ждал. Лицо Менмы ничего не выражало. Только брови чуть-чуть сдвинулись.

Прошла минута. Потом две.

— Что там? — спросил Саске.

— Погоди.

Менма перевернул лист. Взял следующий. Потом третий. Положил их на стол, сложил аккуратной стопкой и поднял глаза. Лицо у него было серьёзным.

— Это не просто бумаги, — сказал он.

— А что?

— План.

— Чей?

— Эя.

— Райкаге?

— Да.

Он взял верхний лист и прочёл вслух ровным, лишённым выражения голосом:

— «Проект „Грозовой Купол“. Сеть радиолокационных систем ПВО на основе грозовых камней. Цель: автоматическое подавление частот Райтона Пакта и сбивание объектов с неба».

Саске замер.

— Что?

— Райкаге боится куклы Ханзо, — сказал Менма. — Той, что висит над Травой. Он думает, что она однажды упадёт ему на голову. Или что Нагато скинет на Кумо ещё один метеорит. Он больше не верит, что мобилизация поможет. Поэтому строит защиту.

— От метеорита?

— От всего, что летит. И от всего, что бьёт током.

Он положил бумагу.

— Радарная система на грозовых камнях. Сеть башен вдоль границы. Каждая излучает помехи в диапазоне частот Райтона. Если Пакт запустит что-то в небо: Раскат, Кирин, молнию, плазму: башни перехватят, заглушат и отправят обратно. Система автоматическая. Работает без людей.

— Это невозможно, — сказал Саске.

— Для Эя возможно. У него есть деньги и страх. Этого достаточно.

— Кто разработал?

Менма взял последний лист. Пробежал глазами. На лице у него впервые за всё время промелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

— Здесь указан координатор, — сказал он. — Лаборант.

— Какой?

— Беглый. Из Подуровня Орочимару. Тот самый, что просил щётки.

Саске медленно закрыл глаза.

— Он украл часть данных, — продолжал Менма. — Когда Змей объявил мобилизацию, а вы взломали сейф, в суматохе кто-то успел вынести копии. Этот человек добрался до Кумо и продал проект Райкаге. Теперь он координирует строительство. Ему платят за каждую башню.

— И всё это в схроне Зетцу?

— Это тайник, — сказал Менма. — Курьеры Кумо оставляли здесь отчёты. Никто не сторожил: схрон считался брошенным. Идеальное место.

Он собрал бумаги в аккуратную стопку и убрал за пазуху.

— Идём. Хокаге должен это увидеть.

Они вышли на поверхность.

Над Страной Огня висел тихий, серый, ровный день. Облака стояли низко, лениво ползли на запад. Саске шёл рядом с Менмой и молчал. Мысли в голове крутились быстро, цепляясь одна за другую.

«Грозовой Купол».

Система, которая заглушает Райтон. Которая сбивает с неба. Которая обнуляет Раскат Шигуре, плазменный столб, Кирин. Его Кирин.

Он остановился.

— Менма.

— Да.

— Если они построят эти башни…

— Классический Кирин перестанет работать, — сказал Менма. — Совсем.

— Я знаю.

— Любой удар с неба.

— Я знаю.

Он замолчал. Потом, очень медленно, поднял правую руку. Забинтованную до самых пальцев, в тёмных пятнах от ожогов. Посмотрел на неё так, как смотрят на оружие, о существовании которого только что узнали.

— А вот это, — сказал он, — они не заглушат.

— Что?

— Ручной ЭМИ.

Менма посмотрел на его руку. Потом на Саске.

— Объясни.

— Башни перехватывают то, что приходит с неба. Из облаков. Через атмосферу. Они ловят внешнюю частоту. Но мой импульс рождается внутри каналов. В кулаке. Он не проходит через воздух. Не излучается наружу. Я бью контактно. В упор.

— Значит, радар его не поймает.

— Не поймает, — сказал Саске. — Он слишком короткий. Слишком близкий. Слишком личный.

Менма молчал.

— Это единственное ультимативное оружие, — тихо закончил Саске, — которое Кумо не сможет заглушить.

Менма кивнул.

— Тогда береги руку.

— Постараюсь.

— Бинты меняй чаще.

— Знаю.

— И не показывай Какузу.

Саске невольно улыбнулся.

В тот же вечер в кабинете Хокаге горел свет.

Минато сидел за столом и читал бумаги Менмы. Он читал внимательно, не торопясь, как человек, который читает приговор и хочет убедиться, что в нём нет ошибки. Рядом, у окна, стояла Кушина. Её лицо в сумерках казалось бледнее обычного.

Менма и Саске стояли у двери.

— «Грозовой Купол», — повторил Минато негромко.

— Да, Хокаге-сама.

— Радарная ПВО на грозовых камнях. Автоматическое глушение частот Райтона. Сеть вдоль границы.

— Да.

— Организатор: беглый лаборант Орочимару.

— Да.

Минато положил бумагу на стол. Потом долго, молча смотрел на неё. Потом поднял глаза и посмотрел на сына.

— Менма.

— Да.

— Хорошая работа.

Менма слегка наклонил голову. Это был его способ улыбаться.

— Саске, — сказал Минато.

— Да, Хокаге-сама.

— Расскажи про Ручной ЭМИ.

Саске слегка побледнел.

— Откуда вы знаете?

— Менма сообщил.

— Он обещал не…

— Я не обещал, — тихо сказал Менма.

Минато встал. Подошёл к окну, остановился рядом с Кушиной и посмотрел на потемневшие крыши Конохи. Он стоял долго.

— Мы вступаем в новую фазу, — сказал он наконец. — Это уже не война людей. Это не война армий. Это война частот.

Никто не ответил.

— Нагато лежит больной. Голем сломан. Хребты Ивы уничтожены. Био-Титан Змея лежит в пустыне. Остался Кумо, который спрятался за радарами. И Орочимару, который где-то сидит с чашкой остывшего кофе.

— Что делать? — спросил Саске.

— Готовиться, — сказал Минато. — К войне систем РЭБ.

Он повернулся.

— Идите. Отдыхайте. Завтра будет работа.

Менма и Саске вышли.

В коридоре Саске остановился. Менма тоже. Они стояли друг напротив друга, молча, в тусклом свете дежурной лампы.

— Ты правда никому не скажешь про руку? — спросил Саске.

— Только Хокаге.

— Ты уже сказал.

— Тогда больше никому.

Саске кивнул. Потом, помедлив, вдруг протянул забинтованную ладонь.

— Спасибо. За схрон.

Менма посмотрел на неё. Потом пожал.

— Не за что, — сказал он.

Они разошлись.

В пустом коридоре остался только слабый запах озона и далёкий, едва слышный стук. Это Наруто, на другом конце города, всё ещё пересчитывал свои параболы.

Глава 19: Производственный ад

Развалина

Док №1 Амэногакуре никогда не выглядел красиво, но сегодня он выглядел так, будто в нём кто-то умер.

Он находился на глубине трёхсот метров под основанием города, в огромном каменном зале, где всего неделю назад стояла гордость Пакта. Теперь здесь лежало то, что от неё осталось. Двенадцать буксирных тросов, толщиной в человеческое бедро, тащили Мега-Голема со Страны Травы три дня и три ночи. Его втащили в ангар по рельсам, на платформах, под присмотром сорока рабочих и одного очень злого бухгалтера, и теперь он лежал на боку посреди зала, как кит, выброшенный штормом на берег.

Сто двадцать метров базальта, стали и мёртвого дерева.

Он был похож на кошмар инженера. Базальтовая броня, ещё недавно ровная, гладкая, чёрная, как лаковый шкаф, пошла паутиной микротрещин. Они расходились от плеч к груди, от груди к тазу, тонкие, как волоски, и каждая из них тихо, едва слышно, пела. Нити Джионгу, составлявшие внутренний каркас, сплавились в комки: чёрные, слипшиеся, похожие на волосы, которые слишком долго держали над огнём. Левая нога была оторвана ниже колена, и из культи всё ещё тянулась тонкая струйка Железного Песка. А из сопел, через которые когда-то выходили вакуумные лезвия, сочилась серебристая жижа.

Ртутная лимфа.

Реагент-Коагулянт Орочимару, пущенный по водопроводу, не пощадил и Титана. Он просочился в систему охлаждения, забил сопла, застыл в трубах и теперь висел в них тяжёлыми серебряными каплями, не желая ни течь, ни застывать окончательно.

Всё это пахло так, как пахнет большое, дорогое, мёртвое животное.

Нагато лежал в Замке и на помощь прийти не мог.

Врачи Амэногакуре, люди суровые и не склонные к утешениям, поставили диагноз просто: три недели. Не «около». Три. Каналы чакры, сгоревшие в центральном стволе Титана, должны были зарастать медленно, и любая попытка использовать Мокутон раньше срока грозила не просто болью. Грозила параличом.

Так что на три недели Нагато выбыл. Не из командования: он по-прежнему принимал отчёты, подписывал приказы, раз в день вызывал Конан для обсуждений. Но стянуть каркас Голема изнутри, как он сделал это в Траве, прорастить корни Хаширамы в трещины, скрепить базальт живой тканью, было некому.

А без этого Титан был просто разваленной горой камня.

Рабочие ходили вокруг него на цыпочках. Они не говорили вслух того, что думали: что починка займёт не месяцы, а годы. Что нужно переделывать сам принцип конструкции. Что, возможно, вообще не стоит начинать.

Они молчали. Но все молчали одинаково.

Депрессия

Сасори сидел на перевёрнутом ведре.

Он сидел у самой ноги Титана, спиной к стене, подтянув колени к груди. Руки у него висели вдоль тела. Взгляд был устремлён вперёд, на трещины, расходившиеся по базальту, и в нём не было ничего. Ни злости, ни досады, ни даже усталости. Просто пустота, как в окне давно заброшенного дома.

Рядом, на верстаке, лежали его инструменты. Тонкие щупы, точные пинцеты, миниатюрные молоточки, шлифовальные алмазные диски. Он не прикасался к ним уже третий день.

К нему подошёл Караси.

Он двигался осторожно, как подходят к раненому зверю: держа блокнот и штангенциркуль перед собой на вытянутых руках, будто они могли послужить щитом. Остановился в трёх шагах и тихо кашлянул.

— Сасори-сан.

Тишина.

— Сасори-сан, у меня есть замеры. Деформация левого бедра составляет тридцать семь процентов, и если мы…

— Не надо, — сказал Сасори.

— Это просто…

— Не надо.

— Но…

— Сопромат мёртв, — сказал Сасори.

Он сказал это тихо, ровно, без нажима, как человек, констатирующий погоду. Караси замолчал. Он стоял и смотрел на Сасори, и штангенциркуль в его руке медленно опускался.

— Простите, что?

— Сопромат мёртв, — повторил Сасори. — Я двадцать лет считал, что искусство вечно. Что идеальная форма не разрушается. Что если ты правильно рассчитал нагрузку, правильно подобрал материал, правильно выверил углы, то твоё творение будет жить столько, сколько существует мир.

— Но оно…

— Оно сломалось.

— Оно выдержало семь тысяч атмосфер.

— Оно сломалось, — повторил Сасори. — Вот. Посмотри.

Он махнул рукой в сторону Титана. Рука упала на колено.

— Это было моё лучшее. Моя вершина. Я вложил в него всё, что умел: каждый шов, каждую нить, каждый градус. И что? Он лежит на боку, весь в трещинах, с оторванной ногой. Какая-то обычная, пошлая физика его прожевала и выплюнула. Давление. Просто давление.

— Но мы победили…

— Мы победили, — согласился Сасори. — А он сломался. А я знаю, что красота, которая ломается, это не красота. Это отходы.

Караси растерянно посмотрел на штангенциркуль. Потом на Сасори. Потом осторожно, на цыпочках, отступил и вернулся к остальным.

— Он не хочет, — сказал он Роккаку, который молча стоял неподалёку с катушкой нитей.

Роккаку кивнул.

— Что делать?

Роккаку подумал секунду, потом так же молча пожал плечами. Для него это был развёрнутый ответ.

Болгарка

Какузу не впал в депрессию.

Он не любил слово «депрессия». Он считал, что это роскошь, которую позволяют себе люди без бюджета. Вместо этого он провёл три часа в тихом углу дока, за маленьким столом, и считал.

Он считал убытки.

Лист за листом, колонка за колонкой. Базальт: восемьсот тысяч. Нити Джионгу: полтора миллиона. Железный Песок: триста сорок тысяч. Руда Ивы, купленная через трёх посредников: ещё двести. Магнитные сердечники. Сопла. Электроника. Работа. Доставка. Хранение. Штрафы. Всё вместе складывалось в цифру, при виде которой хотелось не плакать, а лечь на пол и смотреть в потолок.

Четыре миллиона рё.

Он закончил подсчёты, аккуратно сложил листы и положил их под пресс-папье. Потом встал, расправил плечи и посмотрел на Титана.

В его глазах что-то мелькнуло.

Это была не жалость. Не печаль. Не сомнение. Это было то особое выражение, которое появляется на лице у человека, принявшего окончательное финансовое решение.

— Лом, — сказал Какузу.

Он сказал это вслух, ни к кому не обращаясь, и в доках на секунду стало тише.

— Что? — переспросил Караси.

— Лом, — повторил Какузу. — Металлолом. Углеродное волокно, ртутные плиты, титановые вставки, армированная руда. Всё это можно продать. Посредникам на западе. Они берут по двенадцать рё за килограмм, если без примесей.

— Вы собираетесь… — Караси сглотнул. — Вы собираетесь разобрать Титана?

— Я собираюсь вернуть деньги.

— Но это же…

— Это актив, который перестал работать, — сказал Какузу. — Разумный человек не хранит неработающие активы. Разумный человек их продаёт.

Он повернулся к ближайшему ящику с инструментами, откинул крышку и достал оттуда нечто.

Это был агрегат, при виде которого у рабочих замерли руки. Огромная угловая шлифовальная машина с диском диаметром в полметра, с мощной, гудящей рукоятью, обвитой чёрными нитями Джионгу. Чакропроводящая. Она была сделана на заказ, для резки сверхпрочных сплавов, и стоила, по слухам, столько же, сколько небольшая деревня. Рабочие звали её просто: «болгарка».

Какузу взвесил её в руках, примерился, чуть повёл плечами.

— Всем отойти, — сказал он ровным голосом.

Никто не двинулся.

— Это не просьба, — добавил он.

Рабочие отступили. Караси подхватил блокнот. Роккаку молча накрыл ладонью ближайшую катушку, как накрывают младенца от сквозняка.

Какузу включил машину.

Звук пошёл по всему доку.

Это был не гул и не вой. Это был визг, дикий, пронзительный, режущий, такой высоты, что у людей в зале заныли зубы. Он метался между стенами, отражался от потолка, вгрызался в уши и не отпускал. Диск крутился на такой скорости, что превратился в размытый серебряный круг, и от него в стороны летели искры: яркие, белые, длинные, как хвосты комет.

Какузу вошёл в ногу Титана.

Он не колебался. Не думал. Он просто прижал диск к деформированной ртутной плите, и металл завизжал в ответ. Из-под диска брызнул фонтан искр, в воздух поднялась мелкая серебристая пыль, и в первую секунду показалось, что плита не поддастся.

Она поддалась.

Диск прошёл сквозь неё, как нож сквозь масло. Ровно, глубоко, по прямой, оставляя за собой тонкий блестящий шов. Какузу вёл его размеренно, без спешки, без лишних движений. Плечи у него были напряжены, но лицо оставалось таким же, как всегда: бесстрастным, спокойным, чуть мрачным.

Плита раскололась на два куска.

Они упали на пол с оглушительным грохотом, подняв облако пыли. Какузу выключил машину, отложил её на стальной стол, подошёл к плите, наклонился и деловито, привычным движением, взвесил кусок на руке.

— Девятнадцать килограммов, — сказал он. — Двести двадцать восемь рё.

Он достал блокнот и записал цифру.

— Следующая.

В доке повисла тишина. Рабочие смотрели на него с ужасом, как смотрят на человека, который режет на куски любимую лошадь. Но никто ничего не сказал.

Какузу снова поднял болгарку.

Визг заполнил весь зал.

Мимо

Саске шёл по доку, не ожидая ничего особенного.

Утром Минато перебросил его в Аме Хирайшином вместе с бумагами из схрона. Нужно было передать их Конан, чтобы она показала Нагато и созвала Генштаб. Задание простое, пять минут работы. Он вышел из лифта на нижнем ярусе, свернул в боковой коридор, который, как ему сказали, вёл прямо к залу совещаний, и вдруг оказался в аду.

Он услышал его раньше, чем увидел. Первым ударом был звук: тот самый пронзительный, режущий визг, от которого у него на секунду заложило уши. Он остановился и прислушался. Звук шёл спереди, из-за широких стальных дверей в конце коридора.

Он подошёл ближе.

Двери были приоткрыты. Сквозь щель в коридор падал яркий белый свет и сыпались искры, а вместе с ними тянуло запахом горячего металла и озона. Саске положил ладонь на створку и осторожно потянул её на себя.

Перед ним открылся Док №1.

Он увидел Титана. Лежащего. Разбитого. Покрытого трещинами, как дорогая ваза, брошенная на пол. Увидел рабочих, сбившихся в углу. Увидел Сасори, сидящего на ведре с лицом человека, у которого украли смысл жизни. И увидел Какузу.

Какузу стоял у ноги Голема в тёмном рабочем комбинезоне, с огромной болгаркой в руках, и пилил. Искры летели в стороны, как водопад. В воздухе висела серебряная пыль. Лицо под маской блестело от пота. Он работал без остановки и без выражения: размеренно, ровно, будто резал не последнюю гордость Пакта, а обычную дровяную колоду.

Саске замер.

Он стоял в дверях и смотрел на это зрелище, чувствуя, как в груди медленно, неотвратимо поднимается что-то тёплое, густое и злорадное.

Он запустил руку в карман.

Достал калькулятор.

Тот самый, потёртый, с облупившейся краской и надписью «К. Д.» в углу. С оплавленной микросхемой. Он поднял его на уровень груди и, медленно, демонстративно, подбросил в воздух.

Поймал.

Подбросил ещё раз.

Поймал.

Он крутил его в пальцах, перекатывал по ладони, подкидывал, как мальчишка подкидывает камешек, и всё это время смотрел на Какузу с самой невинной улыбкой на свете.

Какузу не заметил.

Он был слишком занят. Он пилил очередную плиту, и визг болгарки перекрывал все остальные звуки. Но Саске знал, что рано или поздно тот обернётся. Знал и ждал.

Он подбросил калькулятор в четвёртый раз.

И тут из-за его плеча раздался тихий, ленивый голос:

— Не стоит.

Саске дёрнулся.

Рядом с ним стоял Итачи. Откуда он появился, Саске не понял: просто возник, как возникал всегда, с руками за спиной и спокойным лицом. Он смотрел на разбитого Титана, на Сасори, на Какузу. Потом на калькулятор в руке брата.

— Не стоит, — повторил он.

— Почему?

— Потому что он увидит.

— Ну и пусть.

— Саске.

— Что?

— Если он увидит, что ты принёс его калькулятор сюда, — сказал Итачи, — он выставит тебе счёт за доставку.

Саске замер. Подумал секунду. Потом, с видимой неохотой, убрал калькулятор обратно в карман.

— Я просто показывал.

— Я заметил.

— Ему полезно.

— Ему всё полезно, — согласился Итачи. — Но не всем сразу.

Они постояли молча. Визг болгарки не стихал.

— Сасори, — сказал Саске, кивая на ведро.

— Да.

— Он в порядке?

Итачи долго смотрел на неподвижную фигуру у ноги Титана.

— Нет, — сказал он наконец.

— Что с ним?

— Он потерял то, во что верил.

— Это из-за Голема?

— Из-за того, что красота оказалась уязвимой.

Саске промолчал. Он смотрел на Сасори и вспоминал финал Экзамена. Свой собственный. Тот день, когда он стоял на арене, не в силах поднять руку, и понимал, что всё, чему его учили, оказалось недостаточным.

— Я понимаю, — тихо сказал он.

— Знаю, — сказал Итачи.

Совет

Конан нашла их через пять минут.

Она появилась в дверях доков, в тёмном плаще, с белой розой из бумаги в волосах, и остановилась на пороге, оглядывая зал. Взгляд её скользнул по Титану, по рабочим, по Сасори на ведре, по Какузу с болгаркой. Лицо осталось спокойным. Она видела вещи и похуже.

— Саске, — сказала она. — Итачи.

— Конан, — отозвался Итачи.

— Бумаги у тебя?

— У меня, — сказал Саске, протягивая свёрток.

Она развернула его и быстро пробежала глазами первый лист. Лицо её не изменилось, но пальцы на мгновение сжались.

— «Грозовой Купол», — сказала она тихо.

— Да.

— Нагато должен это видеть.

— Он может?

— Он лежит, но он слышит, — сказала Конан. — Идём. Генштаб соберётся через час. Все, кто нужен.

Она развернулась и двинулась к выходу. Саске и Итачи пошли следом. В дверях Саске обернулся.

Какузу всё ещё пилил. Очередной кусок ртутной плиты, весом, должно быть, в тридцать килограммов, упал на пол. Какузу взвесил его на руке и записал цифру в блокнот. Потом поднял глаза, наткнулся взглядом на Саске, и тот на секунду застыл.

Какузу ничего не сказал. Только очень медленно, очень выразительно, поднял одну бровь.

Саске быстро вышел.

В коридоре за ним закрылись тяжёлые двери. Визг стал глуше. Но он не стих. Он ещё долго шёл за ними по коридору, пока они поднимались наверх, как неотвязное эхо чьей-то далёкой, дорогой, невосполнимой потери.

А в доке, у ноги Голема, Сасори сидел на ведре и смотрел в пустоту.

— Сопромат мёртв, — повторил он тихо.

Никто не ответил.

Над ним, в серебристой пыли, медленно оседали искры.

Глава 20: Война частот

Генштаб

Зал совещаний Генерального штаба Амэногакуре находился на верхнем этаже Замка Белой Цапли, под самым куполом, и был единственным местом в городе, где дождь не стучал по крыше. Это было сделано нарочно. Нагато считал, что людям, принимающим решения, не стоит отвлекаться на шум воды.

Сегодня в зале было тихо по другой причине.

Стол, длинный, овальный, из тёмного мокрого дерева, был завален чертежами. Они лежали друг на друге в несколько слоёв, и поверх них стояли чашки с давно остывшим чаем, пресс-папье и два тяжёлых чёрных фуин-проектора, развёрнутых к стене. На стене, в тусклом мерцающем свете, висело увеличенное изображение: стальная башня, похожая на гигантский сжатый кулак, с лесом антенн на крыше и россыпью тёмных кристаллов в основании.

Конан сидела во главе стола.

Она сложила руки перед собой и смотрела на чертёж, не мигая. Белая роза в её волосах чуть шевелилась от сквозняка. Справа от неё расположились Шигуре и Сакура, слева Карин, чуть дальше два аналитика Пакта в серых мундирах, молодой Караси с блокнотом и Кира, дешифратор радиоперехвата, худая бледная девушка в наушниках, которая никогда ничего не говорила, пока её не спрашивали.

У дальней стены, на узкой скамейке, сидели Саске и Менма. Принесли чертежи они. Теперь им полагалось молчать и слушать.

Проектор на стене мигнул, пошла рябь, и в воздухе проступило лицо Минато Намикадзе. Он смотрел на всех из кабинета Хокаге в Конохе: усталый, собранный, с перекинутым через плечо плащом.

— Все на месте? — спросил он.

— Все, — сказала Конан.

— Нагато?

— Слушает.

Из угла комнаты, из небольшой чёрной шкатулки с куробоки, донёсся слабый, хриплый голос:

— Я здесь.

— Как самочувствие? — спросил Минато.

— Лучше, чем у Какузу.

— Это неудивительно.

— Начинайте, — сказал Нагато. — Я лежу, но уши у меня работают.

— Чертежи, — сказала Конан.

Она разложила на столе первый лист и разгладила его ладонью.

— Их добыли Менма и Саске. Проект «Грозовой Купол». Райкаге Эй строит вдоль границы Страны Молнии сеть башен радиолокационной ПВО на основе грозовых камней. Принцип такой: каждая башня излучает широкополосные помехи, перекрывающие диапазон частот Райтона. Если что-то с высокой частотой пытается пройти по небу, башня перехватывает, глушит и отправляет обратно.

— Автоматически? — спросила Сакура.

— Полностью. Без людей.

— Дальность?

— Около пятидесяти километров на башню. Перекрытие зон. Дыр нет.

— Мощность?

— Большая, — сказала Конан. — Кира?

Девушка в наушниках встрепенулась, словно её окликнули во сне.

— Да, — сказала она негромко. — Мы поймали сигнал вчера. На границе, километрах в тридцати от Травы. Сначала решили, что это помехи природного происхождения. Потом поняли: слишком ровные.

— Какие именно?

— Белый шум. Тяжёлый, плотный, непрерывный. Он забивает весь диапазон от высоких до сверхвысоких. Наша связь на границе стала работать с перебоями. Куробоки глохнут, рации хрипят.

— Они уже включили башни?

— В тестовом режиме, — сказала Кира. — Но тест идёт по всему периметру.

В зале повисла пауза.

— Карин, — сказала Конан.

Карин поднялась. Она подошла к стене, встала у проекции башни и закрыла глаза. Секунду стояла неподвижно, как человек, прислушивающийся к далёкому колоколу. Потом заговорила медленно, чуть монотонно, переводя в слова то, что приходило ей через «Око Мысли Кагуры».

— Структура помех, — сказала она. — Слой первый: широкополосный шум, равномерный, без пиков. Слой второй: узкополосные всплески на частотах Райтона, синхронизированные с шумом. Слой третий: обратная связь. Башня слушает эфир и подбирает глушащий сигнал под любой удар.

— Умно, — тихо сказал Шигуре.

— Очень, — подтвердила Карин. — Это не просто глушилка. Это система, которая учится. Если мы ударим один раз, второй удар она уже предугадает.

Она открыла глаза.

— Война частот началась.

Технический тупик

— Подтверждаю, — сказал Шигуре.

Он поднялся из-за стола, подошёл к проекции и скрестил руки на груди. Лицо у него было ровным, чуть усталым. Для него это была не новость, а подтверждение подозрения, мучившего его две недели.

— Башни на грозовых камнях автоматически перехватывают и глушат любые высокочастотные разряды Райтона в небе, — сказал он. — Я проверил расчёты вместе с Сакурой. Мой Грозовой Раскат: перехватывается на третьей секунде. Кирин Саске: на второй. Любая молния, вызванная с неба, будет рассеяна ещё до того, как достигнет цели.

— То есть ты бессилен? — спросила Конан.

— В небе да.

— А на земле?

— На земле Райтон лучше работает в упор. Но Кумо не дураки. Они сделают так, чтобы к башне нельзя было подойти.

— Сакура?

Сакура кивнула. Она листала записи, не поднимая головы.

— Мы можем модифицировать частоты, — сказала она. — Раскат Шигуре можно сместить на два-три килогерца. Но башня адаптируется за секунды. Это гонка, в которой мы всегда будем на шаг позади.

— То есть тупик, — сказала Конан.

— Технический, — сказала Сакура. — Да.

В зале стало тихо. Было слышно, как где-то далеко, внизу, под полом, тяжело и глухо гудел насос.

— Подожди, — сказала Карин.

Все повернулись к ней. Она стояла у проекции, не отрывая глаз от изображения башни, и лицо у неё было странным: напряжённым, будто она всматривалась в узор, который только что начал складываться.

— Что? — спросил Минато с проектора.

— Я смотрю на радар.

— Ну и?

— Они настроены на макро-масштаб.

Она протянула руку и коснулась на чертеже тонкой линии, идущей от антенного поля к основанию.

— Диаграмма направленности. Видите? Лучи расходятся конусом сверху вниз. Башня ищет цели, идущие по нисходящим траекториям: снаряды, молнии, объекты в воздухе. Угол обзора начинается от пятнадцати градусов над горизонтом и выше. Всё, что ниже, она воспринимает как фон.

— Не как цель? — переспросил Шигуре.

— Как шум. Как землю. Она не различает деталей ближе, чем на тридцать метров.

— А что с контактным ударом?

Карин медленно повернула голову. Потом посмотрела туда, где у стены сидел Саске.

— Ручной ЭМИ, — сказала она.

Саске замер.

— Контактный. Ультранизкий. Из кулака, на расстоянии в сантиметры. Он не идёт по небу. Он не излучается наружу. Он рождается внутри и существует только в точке контакта. Для башни его не существует.

— Они не откалиброваны под микро-дистанции, — тихо сказал Шигуре.

— Совершенно.

— То есть автоматика бессильна.

— Против такого удара, — сказала Карин, — да.

В зале воцарилась тишина. Все повернулись к Саске. Он сидел на скамейке неподвижно, как человек, на которого внезапно направили луч прожектора. Лицо у него было каменное. Только пальцы на забинтованной руке слегка сжались.

— Ты знал? — спросила Конан.

— Догадывался, — сказал он коротко.

— Почему не сказал?

— Я говорил Хокаге.

— Менма, — вдруг сказал Минато.

— Я сообщил, — ровно ответил Менма.

— Вот именно, — сказал Минато. — Я знал, и этого достаточно.

Конан медленно кивнула.

— Тогда у нас есть план, — сказала она.

Решение Пакта

Он начался с плохой новости.

— Голем, — сказал Минато.

Все посмотрели на проекцию.

— Какузу, как мне известно, официально разобрал его на металлолом.

— Продал, — поправил Нагато из шкатулки. — Частично. Остальное ещё лежит.

— Это не имеет значения, — сказал Минато. — Мы не вернём его в ближайшие месяцы. И нет смысла ждать. Если Кумо построит башни по всей границе и Орочимару доведёт свои проекты до конца, то у нас не останется ни преимущества, ни времени.

— Значит, воюем без Голема, — сказал Шигуре.

— Воюем прагматично, — сказал Минато. — Силами регулярной армии и физикой сред.

Он выпрямился в кресле.

— План такой. Хирургическая диверсия. Диверсионная группа: Саске, Менма, Наруто под руководством Какаши. Цель: головная станция ПВО Кумо, ядро всей системы. Если мы выведем её из строя, остальные башни потеряют синхронизацию и перейдут в автономный режим. Это даст нам окно.

— Окно для чего? — спросила Конан.

— Для следующего хода.

— А пока группа пробирается?

— Пока группа пробирается к головной станции, — сказал Минато, — регулярные отряды мастеров Суйтона и Катона устроят Кумо термодинамический кошмар.

Он кивнул Шигуре.

— Объясни.

Шигуре вышел к проекции. Достал из кармана мелок, подошёл к чёрной стене рядом с чертежом башни и начал рисовать. Быстро, чётко, без лишних линий. Схема, стрелки, цифры.

— Инженерный расчёт, — сказал он. — Нас интересует конструкция передовых башен. Вот здесь, в основании, расположены блоки грозовых камней. Кристаллы. Они поглощают энергию и излучают помехи. Эти кристаллы очень чувствительны к перепадам температур. Если нагреть их быстро и неравномерно, они трескаются.

— Как стекло? — спросила Сакура.

— Хуже. Как закалённое стекло. Они лопаются.

— Но как нагреть?

— Через воду.

Он нарисовал над башней облако.

— Сначала мастера Суйтона создают над передовыми башнями Кумо аномально плотный туман. Не обычный: насыщенный, густой, с каплями размером в миллиметр. Он оседает на радарах, на антеннах, на кристаллах. Заливает их водой. Радары слепнут: вода рассеивает сигнал.

— Это уже хорошо, — сказала Конан.

— Это только первый шаг. Следом мастера Катона дают залп экстремальной температуры. Огненные драконы Рюгана, волны Хомуры. Всё одновременно, всё в одну точку. Вода на раскалённых грозовых камнях мгновенно превращается в перегретый пар.

— Давление? — спросил Нагато.

— Дикое, избыточное, — сказал Шигуре. — Пар расширяется в тысячу семьсот раз. Внутри блоков не остаётся места. Кристаллы испытывают термодинамический шок: с одной стороны жар, с другой холод. Они трескаются, лопаются, разлетаются в крошку.

Он провёл мелом последнюю линию.

— Кумо ослепнет без всякой магии.

Тишина в зале длилась секунды три.

— Красиво, — сказала Конан.

— Это физика, — сказал Шигуре.

— Это то же самое.

Минато чуть улыбнулся. Улыбка была тихой, но Саске, наблюдавший за ним со скамейки, заметил в ней что-то похожее на облегчение.

— Принято, — сказал Хокаге. — Операция утверждена.

Тандем

Дальний полигон находился в двадцати километрах от Конохи, посреди выжженной равнины, где не росло ничего, кроме колючего кустарника. Здесь тренировались те, кому нельзя было мешать.

Менма стоял в центре.

Он стоял неподвижно, опустив руки, в простой тёмной одежде, без плаща и без знаков отличия. Рядом с ним никого не было. Но Саске, замершего в двадцати метрах, это не успокаивало. Он знал: вокруг Менмы полно людей.

— Начинаем, — сказал Менма.

— Я готов.

— Ты не готов. Но начнём.

Он сложил ладони.

Воздух вокруг него дрогнул, как над раскалённой сковородой. Из пустоты, одна за другой, стали выходить фигуры. Десять. Двадцать. Тридцать. Они выстраивались в круг, молча, одинаково, неотличимо друг от друга. Тридцать Менм, в тёмной одежде, с одинаковыми лицами, стояли и смотрели на Саске.

Призрачные клоны-глушители.

Они не были копиями в обычном смысле. Каждый излучал вокруг себя тонкий дрожащий ореол: ложный сигнал, тепловой, частотный, звуковой. Вместе они создавали вокруг оригинала плотную завесу помех, в которой любой сенсор терялся, как человек в густом тумане.

— Задача простая, — сказал голос из круга. Какой именно клон говорил, определить было невозможно. — Найти оригинал. Ударить контактно, в упор. Рукой. Без молнии, без дистанции, только импульс.

— Какой радиус?

— Тридцать метров.

— Время?

— Нет ограничений.

— Правила?

— Единственное, — сказал голос. — Если я тебя ударю первым, ты выбываешь.

Саске включил Шаринган.

Первые два часа были катастрофой.

Он видел тридцать фигур. Видел тридцать тел, тридцать пульсаций чакры, тридцать температурных профилей. Все они были похожи, одинаково правдоподобны, одинаково лживы. Менма не просто прятался в толпе. Он выстроил барьеры Хенге: частотные завесы, которые искажали волновой фон, заставляя сигнал оригинала казаться сигналом любого другого. Каждый раз, когда Саске приближался к кому-то из клонов, показания менялись. Тепло смещалось. Чакра перетекала. Воздух вибрировал на чужой частоте.

Он бил по пустоте.

Три раза. Пять. Десять. Каждый раз его кулак, забинтованный, дрожащий, с едва заметной голубоватой искрой, проходил сквозь дымок. Клоны лопались, оставляя после себя клубы пыли, и тут же возникали новые.

— Мимо, — говорил голос.

— Знаю.

— Ты бьёшь по картинке.

— Я вижу!

— Ты видишь то, что я тебе показываю.

Саске остановился. Тяжело дыша. Пот стекал по лицу, заливая глаза. Бинты на руке потемнели от пота и свежей крови: микро-ожоги снова дали о себе знать.

Он закрыл глаза.

Потом открыл.

Он понял, в чём ошибка. Он смотрел на форму, на тепло, на чакру: на то, что можно подделать. Но подделать можно было не всё. Любой сигнал имеет частоту. Любая частота имеет дрожание. И у каждого человека оно своё, как отпечаток пальца.

Он вспомнил слова Рюгана. «Калибруй частоту».

Шаринган сузился.

Он перестал смотреть на фигуры. Он стал слушать. Не ушами, а тем странным чувством, которое поселилось в нём после Кирина: ощущением электромагнитного поля, пронизывающего всё вокруг. Тридцать клонов излучали ложные сигналы, и все они были идеально чистыми, ровными, выверенными. Слишком ровными.

А среди них, в самой глубине, слабо дрожала одна неровная линия.

Крошечная неточность. Микро-сбой в симметрии. Оригинал Менмы, не умеющий притворяться идеальным: он был живым.

— Нашёл, — прошептал Саске.

Он шагнул вперёд.

Клоны напряглись. Круг сомкнулся. Из тридцати рук потянулись тени, и тридцать голосов одновременно сказали:

— Не успеешь.

Саске рванулся.

Он не побежал, он прыгнул: коротким, низким броском, сквозь толпу, не обращая внимания на хватающие руки. Клоны лопались у него на пути. Дымки клубились у лица. Он видел только одну точку: слабое, неровное мерцание на левом краю круга.

Менма стоял там, чуть пригнувшись, с поднятой рукой. Он тоже готовился ударить. Но Саске был быстрее на долю секунды.

Он вбил кулак ему в солнечное сплетение.

Не ударом. Контактом.

Воздух вокруг них вспыхнул тонкой голубой нитью. Тихий, сухой щелчок, будто сломалась сухая веточка. Менма замер, глаза чуть расширились. Потом из его плаща посыпались искры. Звуковое глушение, которое он носил на себе как вторую кожу, сгорело изнутри. Клоны вокруг растаяли одновременно, как будто их стёрли ластиком.

Наступила тишина.

Менма стоял, не двигаясь. Потом медленно опустил руку и посмотрел на Саске.

— Ты меня нашёл, — сказал он.

— Нашёл.

— Через частоту.

— Через частоту.

— Не через форму.

— Не через форму.

Менма кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь ещё раз. Я меняю схему.

— Подожди, — выдохнул Саске. — Дай отдышаться.

— Нет, — сказал Менма. — В Кумо отдышаться тебе никто не даст.

Саске невольно усмехнулся.

— Справедливо.

Они тренировались до вечера.

Менма менял схемы, ставил новые барьеры, прятал оригинал за десятком двойников, прятал за пустотой, прятал в движении. Саске находил его снова и снова: каждый раз быстрее, каждый раз с меньшими затратами. Бинты на его руке менялись пять раз. Лицо стало серым. Но взгляд, обращённый на Менму, постепенно менялся.

В нём не было прежнего высокомерия. Не было и досады. Появилось что-то другое: тихое, трезвое уважение к человеку, который знал своё дело лучше него.

Менма тоже менялся. Когда Саске в десятый раз вбил ему кулак в плечо, он не отдёрнулся, а коротко кивнул.

— Лучше, — сказал он.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это констатация.

— Я знаю.

Они стояли друг напротив друга, оба вымотанные, оба в пыли, оба в холодном вечернем свете.

— Ты странный, — сказал вдруг Саске.

— Почему?

— Ты почти ничего не говоришь.

— Мне нечего говорить.

— А я думал, ты будешь хуже.

— Хуже?

— Чем Наруто.

Менма помолчал.

— Мы разные, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Но он хороший.

— Я знаю.

— Просто шумный.

Саске фыркнул. Менма не улыбнулся, но уголок его рта дрогнул.

Между двумя оперативниками, привыкшими работать в одиночку, возникло то особое, редкое чувство, которое не нуждается в словах: суровое боевое уважение регулярной армии.

Параболы

Наруто влетел на полигон, как ураган.

Он влетел с шумом, с топотом, с воплем, и в руках у него были свитки: десятки, исписанные, перевязанные бечёвкой, торчащие из карманов и подмышек. На шее болталась логарифмическая линейка Шигуре. Волосы стояли дыбом, глаза горели. Он выглядел как человек, не спавший трое суток и очень гордый этим.

— Готово! — заорал он.

Саске обернулся.

— Что готово?

— Всё!

— Ты о чём?

— Я пересчитал! — Наруто взмахнул свитками. — Геометрию воздуха! Я учёл новую плотность и влажность после Суны, температурный градиент, три сантиметра влево, попутный ветер, давление! Всё!

— Три сантиметра?

— Теперь не три! Теперь ноль!

Он подбежал ближе, развернул один из свитков и прижал его Саске к груди. Тот машинально взял бумагу. На ней была таблица: двенадцать колонок цифр, схемы траекторий, поправочные коэффициенты, подписанные красными чернилами.

— Это ты сам считал? — спросил Саске.

— Сам!

— По линейке?

— По линейке!

— Правильно?

— Проверил три раза!

Менма молча взял другой свиток и пробежал его глазами. Потом аккуратно сложил и кивнул.

— Точно, — сказал он.

— Что точно? — не понял Наруто.

— Расчёты. Они верны.

— Правда?!

— Да.

Наруто на секунду замер. Потом лицо у него медленно расплылось в самой счастливой улыбке на свете.

— Я знал! — закричал он. — Я же знал!

— Наруто, — сказал Саске.

— Что?

— Ты сильно шумишь.

— Это от радости!

— Это от недосыпа.

— Одно другому не мешает!

Саске невольно улыбнулся и свернул таблицу.

— Ты прикроешь нас? — спросил он.

— Кунаями Хирайшина! — сказал Наруто. — По новым калиброванным таблицам! Без суеты! Бросок, попадание, телепорт! Я всё рассчитал!

— Без суеты?

— Ну… почти без суеты.

Менма, стоявший рядом, посмотрел на небо, потом на Наруто, потом снова на небо.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет почти.

Наруто лучился счастьем. Он сунул руку в карман, достал логарифмическую линейку и торжественно протянул её Саске.

— Держи.

— Зачем?

— На удачу.

— Это линейка Шигуре.

— Тем более.

Саске посмотрел на линейку. Потом на Наруто. Потом на линейку. Потом, молча, как человек, смирившийся со своей судьбой, убрал её в карман.

— Верну Шигуре, — сказал он.

— Он не заметит!

— Заметит.

— Не заметит!

— Он заметил, что я неправильно носил его зонт.

— Когда?

— Два года назад.

Наруто задумался. Потом тихо сказал:

— Тогда лучше верни.

Граница

Ночь над Страной Молнии была тёмной и влажной.

Густой туман лежал на земле плотным слоем, как вата. Он был не природным: его создали заранее, по заказу регулярной маскировки, чтобы скрыть передвижение группы. Тот самый туман, что стелется по низинам перед рассветом, холодный и тяжёлый. В нём тонули звуки, цвета, расстояния.

Они двигались быстро и молча.

Впереди шёл Какаши, ссутулившись, засунув руки в карманы. Серый справочник он на этот раз оставил в Конохе. За ним, чуть правее, бесшумно ступал Менма, растворившись в тумане почти полностью. Слева, в нескольких шагах, шёл Наруто, нервно сжимая в кармане кунаи. Замыкал цепочку Саске.

Рука у него по-прежнему была в свежих бинтах. Но сейчас, в ночной темноте, они казались не больничными, а тактическими: белая лента, плотно обхватывающая кисть, чуть светящаяся в тумане.

— Далеко ещё? — шёпотом спросил Наруто.

— Километра три, — сказал Какаши.

— До границы?

— До башни.

— Они же уже видны?

Какаши остановился. Все остановились.

Он поднял руку и показал вперёд.

Туман на горизонте слегка редел. Сквозь него, в чёрном небе, проступали контуры огромных конструкций. Одна, вторая, третья, и дальше, цепочкой, уходя за край видимости. Башни «Грозового Купола». Массивные, угловатые, похожие на гигантские кулаки, воткнутые в землю, с лесом антенн на вершинах. Они не светились: ни огней, ни прожекторов. Только слабый, тяжёлый, неумолчный гул, как будто где-то далеко работала гигантская турбина.

— Слышите? — тихо спросил Менма.

Они прислушались.

Гул шёл от башен, нарастая, перекрывая всё остальное. Это был не просто звук. Это было давление: что-то невидимое, густое, давящее на виски. Белый шум. Тот самый, о котором говорила Кира. Он забивал эфир сплошной стеной, и даже обычный воздух казался от него тяжелее.

— Рация не работает, — сказал Наруто, дёргая за ухо.

— Куробоки тоже, — сказал Менма.

— Нас не слышно?

— Нас слышно только друг другу, — сказал Какаши. — На расстоянии десяти метров. Дальше помехи.

— Значит, мы одни.

— Мы всегда одни, — сказал Какаши. — Просто сегодня это буквально.

И в этот момент в ухе у Саске что-то щёлкнуло.

Тихо, едва слышно. Сквозь белый шум, сквозь давление, сквозь гул башен, пробился один-единственный голос. Низкий, монотонный, бесстрастный, пропущенный через защищённый канал Амэногакуре, который Какузу, видимо, лично настраивал под любые помехи.

— Саске Учиха, — сказал голос.

Саске замер.

— Какузу?

— Канал защищён. Говорю один раз.

— Мы на задании.

— Я знаю.

— Мы…

— Я выписываю тебе штраф, — сказал Какузу.

Саске медленно закрыл глаза.

— Какой ещё штраф?

— Авансом. За возможную порчу импортного электрооборудования третьих стран.

— Это Кумо.

— Это импортное оборудование третьей страны.

— Они наши враги.

— Это не освобождает от ответственности.

— Какузу.

— Напоминаю, — продолжил голос, не меняя интонации, — что за каждый сгоревший щиток Кумо я лично вычту проценты. С каждой единицы. Индивидуально. В твоей доле.

— Какие проценты?

— Двенадцать годовых.

— Это ограбление!

— Это финансовая дисциплина.

— Я не…

— Конец связи.

Щёлк.

Тишина.

Саске стоял в тумане, сжав зубы так, что побелели скулы. Рядом Наруто, который слышал только половину, спросил шёпотом:

— Что он сказал?

— Ничего.

— Он что-то сказал.

— Ничего важного.

— Опять про ободок?

— Нет.

— Про рамен?

— Нет!

— Про мандарины?

Саске выключил рацию.

Он сделал это резко, одним движением, и сунул её в карман. Потом выпрямился, медленно сжал правую руку в кулак. Бинты натянулись. Под ними, глубоко внутри, в самых каналах, что-то тихо, тонко, на самой границе слышимости зазвенело: тонкая нить индукции, свёрнутая в плотную катушку.

Ручной Кирин.

— Идём, — сказал Саске.

— Ты в порядке? — спросил Наруто.

— Да.

— Точно?

— Да.

Какаши посмотрел на него. Потом на башни. Потом снова на него.

— Тогда вперёд, — сказал он.

Группа пересекла границу.

Туман сомкнулся за ними бесшумно, как вода за упавшим камнем. Впереди, в чёрном небе, глухо гудели башни Райкаге Эя. Где-то далеко, на юге, под покровом ночи, уже собирались мастера Суйтона. Где-то правее разворачивали позиции огненные драконы Рюгана.

Началась хирургическая фаза войны РЭБ.

Глава 21: Ручной Кирин

Термодинамика

Первый залп грянул в три часа ночи.

Он не был похож на то, чего ждали часовые Кумогакуре. Не было ни рёва, ни вспышки, ни свиста летящих снарядов. Просто туман, лежавший над границей плотным серым одеялом, вдруг стал гуще.

Дозорные на ближайшей башне заметили это не сразу. Один из них, молодой парень с тонким лицом и воспалёнными от бессонницы глазами, высунулся из бойницы, посмотрел на небо и недоуменно моргнул. Звёзд не было. Не было даже луны. Только мутная, влажная, светящаяся изнутри пелена, которая ползла от земли вверх и оседала на всём, чего касалась.

— Странный туман, — сказал он напарнику.

— Обычный.

— Он… мокрый.

— Туманы бывают мокрыми.

— Не такой.

Он протянул руку и провёл ладонью по стальному парапету. Когда отнял её, на пальцах блестели тяжёлые капли. Он поднёс их к лицу и осторожно понюхал. Пахло дождём, холодным железом и чем-то ещё, почти неуловимым, знакомым.

Амэногакуре.

— Это они, — сказал он тихо.

Мастера Суйтона стояли на холме в двух километрах от границы.

Их было двадцать. Двадцать людей в серо-синих куртках Дождя, выстроенных ровной дугой, с ладонями, сложенными в одинаковую печать. Они не двигались и не говорили. Над их головами висело огромное облако, густое, тёмное, непроницаемое. Они создавали его с шести вечера, капля за каплей, молекула за молекулой, и теперь оно ползло вниз, к башням, как медленная тяжёлая лавина.

Это был не обычный туман. Это был искусственный аномальный туман: насыщенный, сверхплотный, с каплями размером в миллиметр. Он оседал на всём, что встречал. На антеннах. На радарных чашах. На тонких проводах датчиков. И на грозовых камнях в основании башен.

Он заливал их водой.

На ближайшем холме стоял Шигуре.

Он стоял в тёмном плаще, с закрытым зонтом в руке, и наблюдал за башнями в бинокль. Рядом, держа блокнот, выверял углы Караси. Чуть позади, закрыв глаза, стояла Фуки: её звуковой барьер накрывал лес колпаком, не выпуская наружу ни звука.

— Радары слепнут, — тихо сказал Шигуре.

— Сорок процентов, — сказал Караси.

— Темп?

— Нормальный.

— Пятьдесят?

— Пятьдесят три.

— Шестьдесят?

— Ещё минуту.

Шигуре опустил бинокль и посмотрел на часы.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда пора Катону.

Они вышли из леса одновременно: Рюган справа, Хомура слева, а между ними шеренга молодых мастеров огненной стихии. Рюган шёл первым, тяжело, ровно, в багрово-фиолетовом титановом доспехе. Тёмный мех воротника шевелился на ветру. За плечом поблёскивал меч Ганрю.

Он остановился на краю холма, вытащил клинок из ножен и воткнул его остриём в землю. Лезвие вспыхнуло.

— Помнишь обещание? — спросил Хомура, не оборачиваясь.

— Какое?

— Не портить геометрию.

— Помню.

— Тогда держись.

— Я всегда держусь, — сказал Рюган. — Почти.

Он выдохнул.

Из лезвия Ганрю вырвались драконы. Пять, десять, пятнадцать огненных зверей, багровых, ревущих, раскалённых до белого. Они метнулись вперёд над землёй, рассекая туман, и в тот же миг по бокам ударили волны Хомуры: плоские, широкие, раскалённые, как лист металла в горне. Шеренга мастеров Катона присоединилась одним слитным залпом.

Туман вспыхнул.

Вернее, не вспыхнул. Он закипел.

Пламя ударило в основание башни ровно в ту секунду, когда на грозовых камнях лежал самый толстый слой воды. Вода коснулась раскалённых кристаллов и исчезла. Не испарилась, не высохла: исчезла, превратившись в облако перегретого пара, расширившегося в тысячу семьсот раз.

Раздался звук.

Он был не громким. Он был глубоким: сухой, трескучий, дрожащий, как будто в самой земле что-то лопнуло. Кристаллы в основании башни, испытывая одновременно жар с одной стороны и холод с другой, дали трещины. Потом ещё. Потом ещё. А потом один за другим начали лопаться, разлетаясь на миллиарды осколков.

Грозовые камни Кумо взрывались, как стеклянные лампочки.

Башня качнулась. Антенны, державшиеся на них, обмякли, поникли, как цветы без воды. Гул, который она издавала весь вечер, оборвался на полузвуке.

— Одна, — сказал Караси.

— Следующая.

Огненные драконы развернулись и ушли к соседней башне.

Через двадцать минут от «Грозового Купола» остались тёмные, мёртвые, пустые конструкции.

Башня за башней, пар за паром, камень за камнем. Всё шло по плану Шигуре, по его расчётам, мелу и стенам. Ни магии, ни чудес, ни тайных техник. Только вода, огонь и давление. Автоматическая система ПВО Кумогакуре, на которую Эй потратил восемнадцать месяцев и половину бюджета, ослепла в течение одного часа.

На командном пункте Пакта Шигуре снял бинокль.

— Окно открыто, — сказал он в рацию.

В эфире, впервые за вечер, не было белого шума.

— Группа Какаши, — добавил он. — Ваш ход.

Тихий проход

Менма услышал тишину первым.

Он стоял на краю леса, в двухстах метрах от главного бункера связи, и вслушивался в ночь. Минуту назад воздух звенел от помех, будто в нём вибрировали сотни невидимых струн. Теперь струны смолкли. Остался ровный, чистый, прозрачный фон: и сквозь него, как сквозь протёртое окно, стала видна вся ночь.

— Пора, — сказал он.

Он сложил ладони.

Вокруг него в воздухе задрожали тонкие линии, и из пустоты начали выходить клоны. Десять. Тридцать. Пятьдесят. Они разбегались по равнине ровными веерами, бесшумно, быстро, как тени облаков по полю. Каждый излучал вокруг себя ложное тепло, ложные частоты, ложные шаги. Тепловые радары оставшейся охраны, настроенные на человеческие силуэты, захлёбывались в потоке мусорных данных.

На главных воротах бункера дежурили четверо.

Один из них, высокий, усатый, поднёс рацию к уху и нахмурился.

— Радар показывает сто двадцать целей на подходе.

— Что?

— Сто двадцать. Они идут от леса. Идут быстро.

— Это невозможно.

— Смотри сам.

Они посмотрели на экран. По тёмному полю, как мотыльки на свет, шли красные точки. Много, очень много, десятки, сотни. Все двигались в разные стороны, пересекаясь, сливаясь, расходясь. Ни одной настоящей.

— Тревога! — закричал усатый.

Они не заметили, что в ту же секунду, пока они смотрели на экран, в их тылу бесшумно возникла фигура.

— Готов? — спросил Какаши.

— Всегда, — сказал Саске.

— Наруто?

— Готов!

Наруто стоял на корточках у корней сосны, прижимая к груди свиток. Лицо у него было сосредоточенное и чуть восторженное. На шее висела линейка, но он больше не смотрел на неё. Он смотрел на бункер.

— Показывай, — сказал Какаши.

— Три поста, — быстро заговорил Наруто. — Главные ворота, боковой вход, технический люк. Охрана: двенадцать человек. Расстояние до ворот: сто восемьдесят метров. Ветер: два метра в секунду, северо-восток. Влажность: девяносто один процент. Плотность воздуха: ноль целых две сотых ниже нормы после Суны.

— И?

— Траектория…

Он закрыл глаза и выдохнул.

Кунай, зажатый в его ладони, чуть дрогнул. Наруто размахнулся. Бросок вышел спокойным, чётким, лёгким, без тени прежней суеты. Кунай ушёл по идеальной параболе: плавной, высокой, красивой, как арка моста. Он пролетел над ограждением, над крышей караульной будки, над головами охраны. И воткнулся в землю точно между двумя ящиками у самой стены бункера.

Ни на сантиметр левее. Ни на сантиметр правее.

— Попал, — выдохнул Наруто.

— Хирайшин, — сказал Какаши.

Наруто повернулся к Саске.

— Держись за меня.

Саске положил руку ему на плечо.

Вспышка жёлтого.

Они исчезли.

Охрана у ворот ничего не заметила.

Они были слишком заняты радаром. Четверо стояли, склонившись над экраном, спорили, что-то кричали в рацию, указывали руками на поле. Они не слышали, как за ящиками мигнул жёлтый свет. Не заметили, как в воздухе проступили две фигуры.

Саске шагнул вперёд.

Он двигался быстро и тихо, без лишних усилий. Первого охранника он оглушил ударом ладони в шею. Второго перехватил за руку и уложил на землю одним коротким броском. Третий успел повернуться и открыть рот, но Саске уже стоял перед ним, и забинтованный кулак вошёл ему в солнечное сплетение.

Контактный импульс. Крошечный, тихий, ровно такой, чтобы вырубить человека, а не убить.

Охранник осел на землю.

Четвёртый попытался побежать. Не успел: Наруто метнул кунай, и через секунду он оказался в двадцати метрах от ворот, лежа лицом вниз, с руками, скрученными за спиной.

— Чисто, — сказал Наруто.

— Чисто, — подтвердил Саске.

— Следующий пост!

— Бросай.

Наруто метнул ещё один кунай. Ещё одна парабола: плавная, выверенная, без суеты. Ещё одна вспышка. Ещё один пост.

Они шли по бункеру, как нож сквозь масло.

Три поста. Шесть коридоров. Две лестницы. Один лифт. Каждый раз, когда на пути вставала дверь или патруль, Наруто бросал кунай, Саске держался за плечо, и вспышка выбрасывала их на другую сторону. Охрана не успевала даже поднять тревогу.

— Хорошая линейка, — сказал Саске на бегу.

— Это не линейка! — отозвался Наруто. — Это математика!

— Это линейка Шигуре.

— Это математика Шигуре!

— Не отвлекайся.

— Не отвлекаюсь!

Они вышли к аппаратному залу через три минуты после начала штурма.

Это было огромное помещение, длинное, низкое, бетонное, уставленное рядами тёмных шкафов с проводами. Сверху, под потолком, тянулись толстые кабели. Из глубины зала доносился ровный гул: тихий, спокойный, почти убаюкивающий. Здесь было прохладно. И пахло озоном.

Главный сервер ПВО стоял в центре.

Он был похож на гигантский чёрный монолит высотой в два человеческих роста, покрытый мигающими огоньками и тонкими прожилками светящихся кристаллов. Из него выходили тысячи проводов. Он гудел, вибрировал и пульсировал, как живое сердце. Это было мозговое ядро всей сети «Грозовой Купол», и от него зависела судьба всех тридцати башен.

Перед сервером, в узком кресле, сидел человек.

Худой, нервный, в белом халате, с растрёпанными волосами и воспалёнными глазами. Он сидел спиной к вошедшим и что-то быстро печатал на клавиатуре, бормоча под нос. Рядом, на столе, лежала раскрытая тетрадь, испещрённая формулами.

— Нет… нет… — шептал он. — Не может быть. Система не должна падать. Я всё просчитал.

— Просчитал? — сказал Саске.

Человек вздрогнул.

Он обернулся медленно, как в кошмаре. Лицо у него было серое, жалкое, в круглых очках. Он смотрел на Саске расширенными глазами, и в них отражалась забинтованная рука и красные зрачки.

— Вы… — выдохнул он. — Вы…

— Ты знаешь, кто я?

— Учиха, — прошептал лаборант. — Саске Учиха. Вы… вы пишете на мониторах.

Саске моргнул.

— Что?

— Слово, — сказал лаборант. — «Ободок».

— Ты был там?

— Я… я просто хотел купить правильные щётки, — выдавил он.

В зале на секунду повисла тишина.

— Я помню, — сказал Саске медленно. — Ты просил разрешения.

— Да.

— И что?

— Мне отказали.

— Я знаю.

— Я… ушёл.

— Знаю.

— Я хотел только… — он осёкся.

Саске посмотрел на него долгим взглядом. Потом на монолит. Потом на свою руку.

— Отойди, — сказал он.

Лаборант вскочил.

— Нет! Не трогайте! Это стоило восемнадцать месяцев…

— Отойди.

— Это…

— Наруто.

— Сейчас!

Наруто метнул кунай. Лаборант вздрогнул и вдруг оказался в конце зала, сидящим на полу, под стеной. В следующую секунду из темноты выскользнула массивная фигура. Роккаку, молчаливый, плечистый, с катушками нитей. Он не сказал ни слова. Он только кивнул, и стальные нити, тонкие, быстрые, послушные, обвили лаборанта от плеч до пят и затянулись узлом.

— Спасибо, — выдохнул Наруто.

Роккаку кивнул ещё раз.

— Он там просил щётки, — сказал Наруто.

Роккаку промолчал.

Саске подошёл к серверу.

Он поднял руку. Бинты на ней потемнели, пропитались потом и кровью. Под ними тихо, на грани слышимости, звенела тонкая нить индукции. Он положил ладонь на холодный чёрный бок монолита.

Шаринган вспыхнул.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Наруто.

— Показываю, как работает наука.

Он сжал кулак.

Ничего не взорвалось. Не вспыхнули синие искры, не раскатился гром. Просто в воздухе зазвенела тонкая высокая нота, такая тихая, что её слышал только он. Поле пошло от ладони по металлу, внутрь, глубже, по кристаллам, по проводам, по схемам, по микроскопическим дорожкам, которые стоили восемнадцать месяцев труда.

Сервер дёрнулся.

Огоньки на нём мигнули и погасли. Потом вспыхнули снова, ослепительно-белым, и тут же потемнели. Из корпуса донеслось тонкое шипение, а потом тихий, сухой треск. Пластик, из которого были сделаны внутренние панели, поплыл, как воск. По кристаллам побежали трещины. Провода, свисавшие с потолка, раскалились докрасна, обмякли и посыпались на пол.

Саске убрал руку.

Монолит стоял, как раньше. Но он больше не гудел.

Проект Райкаге Эя, восемнадцать месяцев труда, тридцать башен, половина бюджета Кумо, превратился в груду бесполезного серого пластика.

— Миссия выполнена, — сказал Какаши, входя в зал. — Идеально.

— Идеально, — повторил Наруто.

— Идеально, — сказал Менма, возникая рядом с ними бесшумно, как всегда.

Саске молчал. Он смотрел на свою ладонь. Бинты тлели. Но на губах у него играла тонкая, едва заметная улыбка.

Каморка

Они вернулись в Амэногакуре на рассвете.

Дождь шёл мелкий, ровный, привычный. На крышах горели огни. На площади перед Замком стояла толпа: рабочие, шиноби, женщины с детьми. Они хлопали, кричали, подбрасывали шапки. Новости пришли заранее: башни Кумо слепы, Эй потерял половину оборонной системы, а Пакт не потерял ни одного человека.

Группу встречали как героев.

Какаши принимал поздравления, лениво кивая головой. Наруто махал рукой и кричал что-то неразборчивое. Менма стоял в стороне и делал вид, что не замечает взглядов. Рядом с ними улыбались Караси, Рюган, Куджаку, Фуки, Хомура.

Саске не было.

Он ушёл, пока все смотрели на Какаши. Тихо, без слов, не оглядываясь. Спустился по боковой лестнице, свернул в служебный коридор и исчез в тени.

Он шёл долго.

Железные коридоры Амэногакуре вели вниз, глубже, туда, где не доходил дневной свет. Стены здесь были голые, покрытые каплями, лампы горели тускло и редко. Воздух пах ржавчиной, сыростью и чем-то бумажным. Саске шёл ровно, не торопясь. Правую руку он держал в кармане, сжав её в кулак.

Он знал дорогу.

Сначала налево, мимо склада. Потом вниз по лестнице. Потом мимо ряда запертых дверей, на которых висели таблички: «Архив», «Кладовая», «Хранилище №4». И, наконец, в самом конце коридора, у тупиковой стены, дверь.

Она была низкая, серая, из толстого железа, с крошечным окошком и узкой табличкой, написанной от руки. На табличке значилось:

«ОАО „Металлолом“. Бухгалтерия Генштаба. Посторонним вход воспрещён».

Саске остановился.

Он посмотрел на табличку. Потом на дверь. Потом на свою руку. Бинты чуть светились в темноте, и под ними, где-то очень глубоко, тихо звенела индукция.

— Пора, — сказал он тихо.

Какузу сидел за столом.

Он всегда сидел за столом. Бухгалтерия Генштаба Амэногакуре была крошечной, душной, бетонной коробкой, где едва хватало места для одного человека. Здесь стоял узкий стол, заваленный ведомостями, лампа с зелёным абажуром, скрипучий стул и железные счёты, подаренные кем-то из Акацуки сто лет назад. Окон не было. Свет падал только от лампы.

Какузу сидел под ней, сгорбившись, со ссутуленными плечами, в чёрной маске. Перед ним лежала гора бумаг. Он листал их размеренно, методично, как человек, которому спешить некуда. В одной руке у него было перо. В другой калькулятор.

Он как раз вносил в смету очередную строчку.

— «Штраф Саске Учиха, — тихо бормотал он, водя пером по бумаге, — за порчу импортного электрооборудования Кумо… двести тысяч рё».

Он поставил точку и удовлетворённо кивнул.

Дверь за его спиной открылась.

Он не обернулся.

Тихие шаги вошли в каморку. Дверь закрылась. Раздался тяжёлый, глухой, металлический лязг: сначала один засов, потом второй. Какузу услышал его, но не придал значения. Люди иногда запирали дверь, когда приходили по делу.

— Учиха, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты вовремя.

Саске молчал.

— С учётом износа бинтов Тэнзо, — продолжил Какузу монотонно, листая ведомость, — и климатического сдвига в Облаке, твой общий долг перед Пактом теперь составляет…

— Ноль, — сухо перебил Саске.

Какузу замер.

Перо застыло над бумагой. Он медленно, очень медленно поднял голову. Из-под маски блеснули два зелёных глаза.

— Что?

— Ноль, — повторил Саске.

В каморке стало тихо.

Какузу посмотрел на него. Потом на дверь. Два тяжёлых засова. Потом на закрытое, герметичное, бетонное помещение, в котором не было ни окон, ни щелей, ни вентиляции.

— Саске, — сказал он очень медленно. — Что ты делаешь?

— Показываю.

— Что?

— Формулу.

— Какую?

— Свою.

Саске шагнул к столу.

Он вытащил руку из кармана. Она была забинтована от запястья до кончиков пальцев: бинты потемнели, пропитались потом, кровью, копотью, покрылись пятнами и разводами. Он поднёс кисть к лицу, зажал зубами край повязки и рванул.

Бинты упали на пол.

Под ними была рука, изуродованная ожогами. Красные пятна, чёрные точки, вздувшиеся пузыри, тонкие шрамы, сплетавшиеся в странный узор. Но она не дрожала. Она была тверда и спокойна.

Он положил ладонь на стопку ведомостей.

— Учиха, — сказал Какузу. Голос у него впервые за все годы звучал иначе. — Это не…

Шаринган закрутился.

Три томоэ вспыхнули в красных глазах Саске, и в ту же секунду воздух в каморке завибрировал. Они не просто крутились: они считывали. Внутренние частоты. Токи. Резонансы. Каждый провод в стене, каждый гвоздь в двери, каждую нить в теле деда.

— Ты не посмеешь, — сказал Какузу.

— Посмею.

— Я…

— Двенадцать процентов годовых, — сказал Саске.

Он сжал кулак.

Кулак мгновенно взорвался.

Не синими искрами Чидори, не молнией, не громом. Он вспыхнул ослепительно-белым, звенящим, высокочастотным полем, которое выплеснулось из ладони и заполнило помещение за долю секунды. Ручной Кирин, портативный ЭМИ-генератор, созданный в бессонных ночах, среди свитков и бинтов, ожил.

В открытом пространстве индукции было бы куда рассеиваться.

Но здесь было замкнутое.

Бетонные стены. Железная дверь. Низкий потолок. Герметичная коробка, из которой некуда было деться. Паразитные токи колоссальной амплитуды ударили в стены, отразились и пошли обратно, прошивая комнату сотни раз за секунду, как мячик, запертый в стальном сундуке.

Ведомости вспыхнули.

Они загорелись все разом: вся стопка, вся гора, все тысячи листов. Бумага почернела, свернулась, вспыхнула жёлтым пламенем, и по каморке полетели искры, как рой светляков. Лампа под зелёным абажуром лопнула. Стекло брызнуло в стороны. Железные счёты, подаренные кем-то из Акацуки сто лет назад, раскалились докрасна, обмякли и потекли на пол жидкой оранжевой кашей. Калькулятор в руке Какузу взвизгнул и расплавился прямо в пальцах.

Но это было ещё не всё.

Главное было внутри.

Чёрные нити Джионгу, составлявшие тело деда, лежали под одеждой, под кожей, вдоль жил и мышц: тонкие, плотные, идеальные проводники. Они не просто пропускали ток. Они его ловили. Дикая наведённая индукция, бушевавшая в каморке, хлынула в них, как вода в сухое русло.

Все пять сердец Какузу замкнуло накоротко одновременно.

Он не закричал. У него не было времени. Он только дёрнулся, поднял руки и посмотрел на них с каким-то детским удивлением. Из-под рукавов, из-под воротника, из-под маски ударил неоновый синий свет: яркий, холодный, ровный. Нити вспыхнули изнутри, одна за другой, как лампочки на гирлянде.

Они горели ровно три секунды.

Потом они выгорели.

Дотла. Под самый ободок. Без единого шанса на регенерацию. Чёрные углеродные жилы рассыпались серым тонким прахом, и этот прах тихо осыпался по одежде, по стулу, по полу. Тело, лишённое каркаса, обмякло.

Какузу упал.

Не лицом вниз, а вбок, на расплавленный стол. Тяжёлая чёрная маска стукнулась о столешницу и осталась лежать, пустая, с зияющими прорезями для глаз. Больше в ней ничего не было.

Локальный процессор деда был аннигилирован наукой регулярной армии.

Саске стоял неподвижно.

Он дышал глубоко и ровно. Поле в его руке гасло: медленно, плавно, с тихим угасающим звоном. Шаринган вращался всё медленнее, пока три томоэ не остановились и не потухли. В глазах появилась усталость. Не торжество, не злость. Просто усталость человека, который наконец-то дошёл до конца длинной дороги.

В каморке остался только дым.

Он стелился по потолку, густой, серо-синий, пахнущий озоном, бумагой и палёным металлом. Лампы не было. Было темно, и только красные отблески от тлеющих углей слабо освещали стены.

Саске наклонился и подобрал с пола обрывок бинта. Аккуратно, не торопясь, перебинтовал руку. Потом выпрямился, посмотрел на стол и на маску.

Рядом, на уцелевшем клочке бумаги, прилипшем к расплавленной столешнице, ещё можно было разобрать несколько строчек. Это была последняя ведомость. Последняя строка в ней была написана ровным, мелким почерком Какузу, и последняя цифра так и осталась недописанной.

Саске долго смотрел на неё.

Потом развернулся, откинул засовы, один и второй, толкнул тяжёлую железную дверь и вышел в коридор.

Он не оглянулся.

За его спиной в задымлённой каморке тихо потрескивали угли. Лужа расплавленного металла застывала на полу. Тонкая струйка пепла сыпалась с края стола.

А в гулких железных коридорах Амэногакуре, далеко-далеко наверху, продолжали звонить колокола в честь победы.

Бухгалтерия Пакта была сожжена.

Саске шёл навстречу рассвету.

Конец 3-го тома.