Когда приходит апрель

Глава 1

I

В этом году весна долго не приходила. Скупое солнце сменялось снегопадами, а снегопады – холодными ветрами. И хотя уже стоял март, хмурое небо, похоже, не знало об этом.

Лера сгорала от нетерпения. Скорей, скорей бы на набережную. К тем мыслям, которые она оставила там осенью, она не хотела возвращаться, но ей нужно было вернуться и закончить дело.

И вот в начале апреля, как запоздалая, но оттого еще более счастливая добрая весть, в город наконец ворвалась весна.

Лера шла по залитым весенним солнцем улицам и блаженно улыбалась. Тугая пружина тревоги и предвкушения ослабла. На душе было легко. Весна – начало новой жизни, не так ли?

Девушка шла по улицам и рассматривала прохожих. Кажется, еще только вчера город был скован серым, зимним сном, и люди угрюмо кутались в шарфы по самые брови, механически двигались по улицам, пытаясь быстрее попасть в вожделенное тепло. А сегодня небо, которое всю зиму напоминало грязный ватин, вдруг треснуло по шву, и оттуда хлынул свет. В этом свете люди, будто проснувшиеся после долго сна, озадаченно или радостно, как и Лера, рассматривали изменившийся мир.

Лера шла по набережной, щурясь и улыбаясь какой-то детской радости внутри себя. Она несла в руках сложенный мольберт и холст – грунтованный, пахнущий льняным маслом и ожиданием –, а также складной стульчик, доставшийся от деда. В субботу, в такую погоду, сидеть дома было настоящим преступлением. Воздух был таким густым и влажным от талого снега, что им хотелось дышать глубоко, жадно, как после долгого забытья. Пахло прелой листвой, сырой корой и, как ни странно, цветами – может быть, из чьего-то открытого окна, а может, так просто казалось.

Добравшись до набережной, Лера нашла местечко у старого клена. Она поставила стульчик, разложила мольберт, холст и краски и смешала на палитре охру с белилами. Краска ложилась на холст легкими мазками, и Лера не заметила, как минуло полтора часа.

– Здесь обычно сидит кот, – раздалось откуда-то сбоку.

Голос был негромкий, чуть хрипловатый, будто его обладатель только проснулся или был простужен. Лера подняла голову. Рядом стоял молодой человек в объемном вязанном крупной вязкой свитере. Свитер был явно велик, рукава закрывали костяшки пальцев, а в каждой из рук он держал по большой керамической кружке, от которых поднимался пар. Из кружек торчали ярлыки от пакетиков чая - как ушки любопытного зверька.

– Простите? – переспросила она, поднося ладонь козырьком к глазам.

– Кот, – он кивнул подбородком на ее стульчик. – Он тут греется на солнце, это его место. Он теперь сидит вон там, – парень мотнул головой в сторону чугунного парапета, где и правда восседал толстенный рыжий котяра. Шерсть его отсвечивала золотом на солнце.

Лера задумчиво перевела взгляд с парня на кота и обратно. Парень отхлебнул из кружки и чуть пожал плечами - мол, не при делах.

Лера снова посмотрела на кота. Кот тоже воззрился на нее немигающим взглядом. Почему-то это очень развеселило её.

– Кажется, он смотрит на меня с глубочайшим кошачьим осуждением, – смеясь, приговорила она. Смех получился звонким и легким, совсем как этот день, и разлетелся эхом по набережной. – Я сейчас же подвинусь! Честное слово!

– Не надо, – улыбнулся парень, и улыбка у него была добрая, чуть застенчивая. – Он просто вредничает для порядка. Ему нравится быть в центре внимания. Я вот ему чай принес, – он приподнял одну кружку. — Но, думаю, он сегодня не настроен на чаепитие. Может, вы составите мне компанию? – и он снова обезоруживающе улыбнулся.

– Составлю, почему бы и нет, – улыбнулась в ответ Лера. Ей вдруг стало любопытно. – Неужели вы так хотели обо мне позаботиться?

Он вдруг смутился, переступил с ноги на ногу и на секунду стал похож на подростка.

– Я наблюдал за вами. Вы так вдохновенно рисовали. Но весна-то весной, а ветер с реки еще холодный, пробирает до костей, не чувствуете? Возьмите.

И Лера хотела сказать, что на улице совсем тепло, но вдруг поймала себя на том, что действительно продрогла, пока возилась с красками. Пальцы совсем закоченели, даже кисть держать было трудно. А кружка в его руках выглядела очень привлекательно.

– Какой чай мы пьём? – спросила она, протягивая ладонь.

– Тот, который был, - хмыкнул он, вручая ей теплую кружку. – Чёрный, со смородиной. Меня, кстати, Миша зовут.

– А я Лера, – девушка сделала глоток и блаженно зажмурилась. – Ммм… То, что нужно. Спасибо тебе.

– Я боялся, вдруг ты из клуба презрения к чайным пакетикам и адепт листового, – хмыкнул Миша, глядя на девушку.

– Я действительно из этого клуба. Но когда ты замерз, чайный снобизм улетучивается сам собой, – засмеялась она.

Они подошли к парапету, отделяющему набережную от реки. Грея руки о керамические бока кружки, Лера поймала себя на мысли, что ей странно хорошо. Давно, наверное, со смерти дедушки, она не чувствовала себя так уютно. Не-одной. Чай был горячим – это главное, и хоть разил дешевым ароматизатором, Лере в тот момент казалось, что вкуснее она давно ничего не пила. Сладкое тепло разливалось в груди, прогоняя остатки холода.

Рыжий кот грациозно прыгнул на парапет и потянул носом в сторону реки.

– А он точно ничей? – спросила Лера, глядя на холеную, хоть и чуть свалявшуюся на боках шерсть.

– Общий. Набережный, – Миша протянул руку и почесал кота за ухом. Тот немедленно завел мотор и прикрыл глаза.

– Как его зовут?

– Я зову его Кот, но он откликается только на шелест пакета с кормом.

– А я буду звать тебя Апрель, – подумав, посмотрела на кота Лера. – Ты пришёл, и все вокруг рады. И окраса ты подходящего, солнечного.

Миша хмыкнул.

– Мне нравится.

Она сделала еще глоток и украдкой посмотрела на Мишу. У него было симпатичное, чуть бледное лицо с едва заметной россыпью веснушек на переносице, которые проявляются только весной. Брови – темные, а во взъерошенных ветром волосах – легкая рыжинка. «Как у Апреля», – хмыкнула про себя Лера и поймала себя на том, что было б интересно нарисовать их портрет.

– Откуда ты ко мне пришёл? – спросила она. – Я, знаешь ли, мало встречала на улицах незнакомцев с кружками чая в руках, одетых не совсем по погоде.

Он кивнул в сторону на маленький уютный магазинчик на набережной.

– Видишь вывеску «Фолиант»? Это книжный магазин, где я работаю. Вернее, я там и продавец, и управляющий, и уборщик.

Лера проследила за его взглядом. Витрина у магазина старомодной, с деревянными рамами и потертой медной ручкой. На стекле висела табличка: «Открыто». Кованая вывеска с названием болталась над входом.

– Ух ты, – выдохнула она. – Вот это антураж. Даже странно, что я сразу на такое место не обратила внимания. Как что-то из фильма, где герой утром выходит из дома, а возвращается с томиком Бродского и круассанами.

— Круассаны у меня, увы, не водятся. Только печенье к чаю, — он усмехнулся. — Но Бродский есть. И даже есть одно редкое издание.

Лера вдруг подумала, что дедушке бы понравился этот парень. Дедушка тоже любил такие места — тихие, непарадные, но с историей в каждой трещинке на косяке. Она почувствовала, как внутри что-то кольнуло.

— Я, наверное, зайду как-нибудь, — сказала она, сама не зная зачем. — Посмотреть на Бродского.

— Заходи, — просто ответил Миша. — Я всегда там.

Она допила чай и вернула кружку.

— Спасибо, Миша. За чай и за компанию. И за знакомство с Апрелем.

— Пожалуйста, — просто улыбнулся он. — Приходи. К следующему разу он как раз тебя простит и будет готов принимать подношения в виде поглаживаний.

Лера собрала краски и кисти, подхватила мольберт и стульчик и медленно пошла по набережной в сторону дома. Внутри всё пело от предчувствия. Она поймала себя на мысли, что уже хочет нарисовать этого рыжего наглеца. И, может быть, краем холста захватить человека в слишком большом свитере, который выносит чай незнакомым художницам.

Обернувшись украдкой, она увидела, что Миша всё еще стоит у парапета, одной рукой гладит кота, а второй — держит пустые кружки и смотрит ей вслед.

II

На следующий день Лера впервые зашла в «Фолиант».

Внутри пахло бумагой, временем и чуть-чуть – кофе, который Миша варил себе в турке на старой электрической плитке за прилавком. Лера скептически подняла одну бровь.

- Значит, ты кофеман, – проговорила она почти осуждающе.

Миша только рассмеялся и развел руками.

- Грешен. Однако ради одной милой художницы посетил вчера чайную лавку, представляешь?

Раздумывая, как ей расценивать его последнюю реплику, Лера, приняв самый заинтересованный вид, оглянулась вокруг. Книги громоздились повсюду – на стеллажах, в картонных коробках, стопками на полу.

– Ого, – выдохнула Лера. – Да это же пещера Аладдина! Только вместо золота – книжки.

– Золото переоценено, – Миша выглянул из-за стопки потёртых томов. – Чай будешь?

Она кивнула, а сама, двигаясь от стеллажа к стеллажу, водила пальцами по корешкам. Нашла Бродского – потрепанный томик с загнутыми уголками. Открыла наугад. «Я обнял эти плечи и взглянул на то, что оказалось за спиной...» – прочитала она про себя и захлопнула. Слишком личное.

– Можно приходить сюда иногда? – спросила она, не глядя на Мишу. – Рисовать, если вдруг дождь. Да и просто...

– Можно, – ответил он после паузы. Лера не видела его, и, наверное, это было к лучшему, потому что в его голосе ей послышалось что-то такое, от чего внезапно потеплело в груди. – Если что там, в углу, есть кресло. Оно немного скрипит, но Апрель его одобрил, а это, как ты понимаешь, высшая степень сертификации.

Лера обернулась. В углу, рядом со старомодной лампой с зеленым абажуром, действительно стояло кресло. А в нем, свернувшись калачиком, спал Апрель, явно не планируя освобождать место.

– Кажется, придется договариваться с местной знатью, — протянула Лера.

– С ним работают только взятки и лесть, – кивнул Миша, подходя и протягивая ей кружку. – Держи. Сегодня с чабрецом.

III

Лера пришла на набережную на следующий день. И через день. А потом ещё. Вскоре это стало привычным как дыхание.

Каждые выходные и часто после работы, если апрельское солнце не уходило за горизонт слишком быстро, она раскладывала дедушкин мольберт на набережной. Кот Апрель, словно дух-хранитель этого места, неизменно встречал ее, требовательно тыкаясь головой в ладонь, и укладывался рядом, подставив солнцу рыжий бок. Если у Миши не было покупателей, он выходил из «Фолианта» ровно в тот момент, когда Лера начинала смешивать краски, будто чувствовал запах льняного масла сквозь книжную пыль.

А ещё Миша неизменно приносил чай – две кружки. Иногда с бергамотом, иногда с чабрецом, а однажды неизвестно где раздобыл с сушеными яблоками и корицей. Хороший, терпкий, маленькими листочками оседающий на дно - такой, какой любила Лера. Ей это было приятно, что и говорить. Если человек ради другого человека отказывается от пакетированного чая, это что-то да значит.

– Ты меня явно балуешь, – сказала Лера однажды, когда он внезапно поставил перед ней на парапет блюдце с куском яблочного пирога. – Кот и так смотрит на меня как на конкурентку за твое внимание.

– Апрель слишком самодостаточен, чтобы считать кого-то конкурентом, – Миша пил чай и смотрел на реку. Лёгкая улыбка блуждала по его лицу. – Слишком великолепен для этого.

Лера рассмеялась и отломила кусочек пирога.

Они говорили обо всем на свете. Лера говорила много и часто невпопад, что с ней случалось, а Миша больше слушал и спрашивал – внимательно, чуть склонив голову набок, а отвечал всегда немногословно, будто взвешивая слова. Лера сначала сетовала на свою болтливость, а потом успокоилась. Слушатель из Миши был что надо, а ей, похоже, давно не мешало выговориться. Единственное, о чём она не рассказывала – это о деде.

– Как так вышло, что маркетолог рисует картины на набережной? – спросил однажды Миша.

Она рассказала ему про маркетинг: про то, как целыми днями составляет таблицы с конверсией и пишет письма клиентам. Рассказала, что живопись – это ее отдушина.

– Ты где-то училась этому?

Лера помолчала немного, но всё же ответила.

– Меня научили. Родственник.

Наверное, Миша удивился её скупому ответу. Но что она могла ему рассказать? Что дедушка был её единственным родственником, что ему она обязана всем хорошим, что есть в её жизни; рассказать о том, как он учил её не просто рисовать, но видеть красоту; рассказать, как он учил её быть человеком; рассказать, как он важен был для неё, чтобы просто быть.

Это было слишком больное.

Но Миша, возможно, и так всё понимал. Он не спрашивал, почему она приходит рисовать именно сюда, на этот неприметный кусок набережной, где нет ни красивых мостов, ни открыточных видов. Не спрашивал, почему ее пальцы иногда замирают над холстом, а взгляд уходит куда-то далеко-далеко, за горизонт реки.

Вместо этого он просто приносил чай.

Так прошел апрель. Май пришёл в город с грозой и сиренью. Лера и Миша виделись почти каждый день. Их встречи были тихими и теплыми, как чай в керамической кружке. Чем больше Лера узнавала Мишу, чем чаще чувствовала его присутствие за своей спиной, пока она рисовала, тем сильнее она понимала, что её желание видеться с ним не просто желание.

Лера начала рисовать Апреля. Первый эскиз вышел неудачным – кот не желал ложиться на бумагу. Второй тоже был не лучше. На третьем она вдруг заметила, что на заднем плане в дверях магазина стоит Миша и смотрит на нее. Она не помнила, как нарисовала его фигуру – рука сама вывела знакомый силуэт.

Она закрасила его. Переписала дверь пустой. И долго потом сидела, глядя на холст и думая, что ей со всем этим делать.

Привязаться к кому-то было страшно почти что на уровне инстинкта самосохранения. Дедушкин уход оставил в Лере зияющую дыру, и она задавалась вопросом: может, она просто пытается залатать ее чьим-то присутствием? Или же это что-то настоящее?

Миша не делал ничего. Он просто был рядом. Всегда с кружкой чая, или с книгой под мышкой, или с котом на руках. Его глаза всегда улыбались, когда он смотрел на Леру, чайная фантазия была неиссякаема, а рука, когда он передавал Лере кружку и неизменно легонько касался пальцами её руки, тёплой.

К чему это могло привести, Лера боялась загадывать.

IV

В конце мая Апрель пропал. Миша только разводил руками, мол, c ним бывает. Без кота, неизменно встречающего Леру на набережной, она чувствовала себя странно неуверенно.

В субботу Лера, как обычно, пришла на набережную с мольбертом. Солнце пекло. Апреля всё так же не было на привычном месте, но настроение сегодня было легким, почти счастливым. Лера собиралась показать Мише новый эскиз: наконец-то получилось поймать свет, тот самый, дедушкин, который он называл «золотым часом перед закатом».

Лера разложила мольберт и краски – сегодня это была акварель – и принялась писать этюд. Поднялся лёгкий ветер, он трепал край ватмана и норовил скинуть кисточки с полочки мольберта. Акварель ложилась на бумагу свободно и плавно.

Миши не было.

Быстро глянув на «Фолиант», Лера легкими мазками завершила этюд и, отложив работу в сторону, принялась за следующую.

Полностью поглощенная работой, она не сразу заметила, что освещение изменилось, а ветер стал сильнее. Она взглянула на небо: туча, большая, иссиня-черная неизбежно наплывала на город.

Решив укрыться в магазине Миши, Лера для начала решила посмотреть, на месте ли он. Она оставила вещи на набережной, подошла к магазинчику и замерла.

Сердце болезненно сжалось.

Сквозь стекло она увидела Мишу. Он стоял спиной к выходу, но его было легко узнать. А перед ним стояла девушка.

Высокая, стройная, с волнистыми светлыми локонами и пухлыми губами. И Миша держал ее за плечи. Но вот он наклонился – и обнял её. Не так, как обнимают случайных знакомых, а по-настоящему. Женщина что-то говорила ему и легонько гладила его по спине, а он слушал и улыбался. Лера никогда не видела у него такой улыбки.

Внутри у Леры всё заледенело. Кажется, и она сама закаменела, не в силах разжать пальцы, стиснувшие дверную ручку.

– Вот так, – прошептала она одними губами.

Тем временем Миша отпустил незнакомку, сказал ей что-то, кивнул и ушёл куда-то в книжные ряды.

Нужно было что-то делать. И постаравшись налепить на лицо дружелюбное выражение, Лера потянула на себя дверь.

Её ушей достиг обрывок разговора.

– …познакомишь?

– Лен, прекрати.

– Тебе она нравится?

- Ой, да брось, ну серьезно?

Сердце Леры замерло. Но Миша продолжил:

– Я обещал её деду…

Дальше она уже не слушала. Неслышно закрыв за собой дверь, она вышла обратно на улицу. Было тяжело дышать.

Он обещал. Всё оказалось так просто. Действительно, мог ли её дедушка, обожавший книги, не познакомиться с парнем, работающим на набережной, где он так любил рисовать?

Набережная вдруг показалась ей неуютной и даже враждебной, а люди вокруг – чужими. На автомате она вернулась к своим вещам и начала собирать их: закрыла краски, ополоснула и сложила кисти…

Порыв ветра налетел внезапно и колко, вырвал у неё из пальцев законченный этюд и погнал по набережной.

А потом мир потемнел.

Первая капля упала на ее щеку, а через секунду ливень обрушился стеной – яростный, неумолимый. Она бросилась к мольберту, но не успела: ветер опрокинул и его тоже. С глухим стуком он упал на брусчатку, старое дерево не выдержало удара и одна из ножек хрустнула пополам.

Она стояла под ливнем, держа в руках сломанную вещь – её самую ценную вещь, которая связывала ее с дедушкой, – и невидяще смотрела вперед.

Вода текла по волосам, по лицу. Она чувствовала себя маленькой, потерянной девочкой, которая осталась совсем одна в этом огромном, равнодушном городе. Дедушка ушел. Кот пропал. Миша... Миша никогда и не был ее.

– Ты обещал, что будешь здесь. В моих картинах, – прошептала она, сама не зная кому – дедушке, небу, судьбе. – Но я всё равно одна.

Но гроза грохотала, заглушая ее шепот.

V

Лера не помнила, как добралась до дома. Вода хлюпала в кроссовках, с волос и одежды капало на пол, но ей было всё равно. Она бросила сломанный мольберт у двери, стянула мокрую куртку и прошла несколько шагов вглубь квартиры, оставляя за собой цепочку мокрых следов.

Квартира встретила ее тишиной. Тишина теперь жила здесь постоянно, с тех самых пор, как осенью перестал звонить дедушкин телефон и прекратились их долгие вечерние разговоры. Когда дедушка ещё был, она жила отдельно – самостоятельная! – а теперь жалела об этом.

Тишина душила. Раньше она спасалась от этой тишины на набережной. Теперь и набережная стала чужой.

Не желая идти дальше, она села на пол прямо в коридоре, обхватила колени руками и разревелась громко, навзрыд, как не плакала с самых похорон. Все эмоции, которые она старательно закапывала в себе месяцами, прорвали плотину.

Обида.

Одиночество.

Страх.

Тоска.

– Дура, – прошептала она сквозь слезы. – Какая же я дура.

Лера плакала долго, а потом ещё долго сидела, обхватив себя руками, чувствуя себя абсолютно пустой.

А потом пустота вдруг стала облегчением.

VI

С того дня на набережную Лера больше не ходила. Занималась работой, читала книги, задумала ремонт в дедушкиной квартире, и старалась не думать о том, что оставила позади. Получалось плохо, но она старалась.

Минула неделя с памятной грозы. Лера шла с работы, помахивая сумочкой. На повороте к подъезду она резко затормозила.

Во дворе была припаркована незнакомая машина, а рядом с ней стоял Миша.

Лера вздрогнула и замерла.

Он увидел её, приветственно вскинул руку, а потом начал махать, подзывая.

- Я тебя даже не сразу узнал, - улыбнулся он. – Белый верх, черный низ. Резко контрастирует с художницей с набережной.

- Ты что-то хотел? – сухо спросила Лера и мысленно себя одернула: он не сделал ничего плохого тем, что не оправдал её ожиданий. Желая смягчить грубость, она добавила: - Привет, кстати. Давно не виделись.

И дежурно улыбнулась.

Миша внимательно посмотрел на неё, как умел только он один.

- Давно, - повторил он. – Смотри, кого я тебе привез!

И он достал с заднего сиденья переноску, в которой тут же недовольно мявкнул кот.

- Вернулся, значит, - Лера против воли расплылась в улыбке. – Но зачем ты его мне привёз?

Миша опустил переноску и, опять сделавшись серьезным, заглянул ей в глаза.

- Потому что мне нужен был повод, чтобы тебя увидеть.

В горле вдруг пересохло, а лицо обдало жаром.

- Зачем?

- Я скучал по тебе.

Лера молчала. Миша, поставив переноску обратно на сиденье, поднял руку и нервно взъерошил себе волосы.

- Ты пропала. Я не знал, что и думать.

- Я сломала мольберт, - она помолчала и, решившись, добавила. - И слышала твой разговор с той женщиной, что к тебе приходила.

В глазах Миши мелькнуло понимание.

- Она говорила, что ей послышалось, будто кто-то вошёл и вышел! Лера, я дурак, ты знаешь?

Лера фыркнула.

- Догадываюсь. Но ты хотя бы выполнил обещание, которое дал моему дедушке. Вы были друзьями?

- Давай выпьем чаю, а я тебе всё расскажу? Видишь ли, Апрелю очень не нравится эта переноска, - обезоруживающе улыбнулся Миша.

- Ты уверен, что это понравится твоей девушке?

Миша замер. На его лице промелькнула целая гамма эмоций: непонимание, осознание, а потом что-то похожее на облегчение.

- Ты про Лену? - он почти выдохнул это имя. - Лера, она - моя сестра. Родная. Она из Питера приехала на один день, документы по даче подписать. Я ее полгода не видел.

Чувствуя себя полной дурой, Лера молчала, переваривая услышанное. Она прикрыла глаза, борясь со стыдом.

— У тебя красивая сестра, — проговорила, не открывая глаз. И услышала Мишин смешок.

— Она такая. Может, всё-таки зайдем в квартиру?

И, не дожидаясь её ответа, он подхватил одной рукой переноску с Апрелем, а другой взял девушку за руку и потянул к подъезду. Лера шагнула за ним. Он был так близко, и его запах обволакивал её, а прикосновение руки к руке жгло как маленькое солнце.

- Почему я не удивлена, что ты знаешь, куда идти… - пробормотала она себе под нос.

Но Миша услышал, кивнул.

- Да, я был здесь несколько раз, Дмитрий Сергеевич приглашал.

Лера промычала что-то в ответ. Они добрались до квартиры. Пока Лера готовила чай, Миша выпустил Апреля из переноски и пришёл к ней на кухню. Подойдя к Лере со спины, он мягко опустил голову на её плечо. Лера замерла.

– Я никогда тебе не врал, – Миша говорил, и его горячее дыхание обжигало Лере шею. – Я просто не знал, как сказать правду. Всю правду.

Он замолчал, вдохнул глубоко. Лера почувствовала его руки на своей талии.

– Дмитрий Сергеевич часто приходил в «Фолиант». Так мы и подружились. Он был очень интересным человеком, я бы даже сказал – удивительным. Мы, бывало, выходили на набережную и тоже пили чай или кофе. Иногда он звал меня к себе сыграть в шахматы. И он часто рассказывал о тебе.

Ноги у Леры вдруг сделались слабыми, и она откинулась на Мишу, предоставив ему самому держать её.

– Он знал, что уходит, – продолжал он тихо. – За месяц до... до того, как его не стало, он пришел в последний раз. Сказал, мол, Миша, внучка у меня одна. Характер у неё - кремень, в маркетинг подалась, но душа художницы. Сказал, что тебе может быть трудно, ты можешь потеряться. И попросил присмотреть, если что. Он сказал, что ты придешь на набережную.

У Леры перехватило дыхание. Но теперь это была не горечь потери, а только огромная, всепоглощающая любовь к человеку, который даже после смерти продолжал о ней заботиться.

– Он всё продумал, – прошептала она. – Оставил мне письмо, велел идти на набережную рисовать, а сам... сам подстраховался и с той стороны.

Лера повернула голову и посмотрела Мише в глаза. На кухне горела только подсветка, но она видела каждую черточку его лица. Веснушки на переносице. Мелкие морщинки у глаз. Маленький шрам над губой, который раньше не замечала.

– Я сломала мольберт, – сказала она невпопад. – Дедушкин. И картину унесло ветром.

– Мольберт починим, – ответил он, проводя большим пальцем по ее щеке. – А картину нарисуешь новую, ещё лучше.

Лера глубоко вздохнула и развернулась в его руках, оказавшись с ним лицом к лицу.

- Миш. Я слышала, что Лена спрашивала, нравлюсь ли я тебе. А ты сказал что-то в духе «Да брось, нет конечно».

- Тут я тоже дурак. Ты понимаешь, Лена меня последние годы постоянно пытается то женить на ком-нибудь, то познакомить. Она всё и так поняла, но я не хотел ей пока признаваться.

- В чём, Миш?

- В том, что влюбился в тебя. В том, что хочу быть ближе. В том, что наши с тобой чайные разговоры на набережной стали для меня неотъемлемой частью жизни, и я хочу, чтобы эта часть всегда в ней была.

Лера почувствовала, как его руки на её талии напряглись.

- Прости меня, что не рассказал тебе про дедушку лично. Дмитрий Сергеевич всегда любил пошутить, и это его последняя шутка надо мной - вынудить подойти к его внучке, чтобы я влюбился в неё и пожелал её себе.

Он провёл рукой по щеке до уха, легкими касаниями спустился к шее.

- Если я тебя сейчас поцелую, ты меня не ударишь? - спросил он, насмешливо, но в глубине его глаз затаилась тревога.

- Скорее, ударю, если не поцелуешь.

И он, притянув её к себе, поцеловал - медленно, осторожно, тягуче. Лера вцепилась ему в ворот куртки, боясь потерять равновесие. Но скоро стало понятно, что куртка мешает. Да и вся остальная одежда мешала тоже. Ей хотелось касаться его, гладить спину, вцепиться в сильные плечи. Руки Миши были горячими и нежными, а поцелуи забирали остатки разума, и Лера растворилась в них окончательно.

Она заснула первой, уткнувшись носом в плечо Миши и не видела, как он ещё долго лежал без сна, легко гладил её плечо, слушал дыхание. Потом заснул и он. Апрель запрыгнул на кровать, потоптался по одеялу и улегся в ногах, тяжелый и теплый, как грелка.

Где-то там, за облаками, старый художник Дмитрий Сергеевич, наверняка улыбался, глядя на них, и тихо радовался, что его план сработал.

Теперь всё было на своих местах.

VII

Октябрь выдался мягким и теплым. Солнце, хоть и низкое, не по-осеннему щедро заливало набережную золотом. Лера сидела на набережной на своём месте у старого клена. Перед ней стоял новый этюдник – подарок Миши на день рождения. Старый дедушкин мольберт они вместе отреставрировали, но теперь он стоял дома, как её личная реликвия.

Перед Лерой, развалившись на нагретой брусчатке, лежал Апрель. За прошедшие полгода кот ещё больше округлился и обрел лоск – сказались регулярные кормежки и бесконечные поглаживания. Он стал полноправным хозяином и «Фолианта», и Лериной квартиры, и, кажется, всей набережной.

– Не вертись, пушистый террорист, – пробормотала Лера, выводя кисточкой рыжее ухо.

Апрель в ответ только мявкнул и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что позировать не намерен.

Дверь «Фолианта» звякнула колокольчиком, который Миша недавно повесил. Он вышел с двумя кружками чая, остановился за спиной Леры и заглянул через плечо.

– Похож, – оценил он. – Даже слишком. Тебе идеально удалось передать наглое выражение этой усатой морды.

– Я старалась передать характер, – улыбнулась Лера, откидывая голову назад и устраиваясь затылком на его груди.

Они помолчали, глядя на реку. Вода отражала осеннее солнце, дробила его на тысячи золотых осколков. Ветер был прохладным, но не злым, а ласковым, будто прощался перед долгой зимой.

– Знаешь, сегодняшний день очень похоже на тот день, когда я тебя впервые увидел, – сказал Миша, целуя ее в макушку. – Только кот толще, а я счастливее.

– И чай вкуснее, – смеясь, добавила Лера.

Смех разлетелся по набережной – звонко, легко, совсем как в их первую встречу.

Лера снова взглянула на реку, на солнце, играющее в витрине книжного, на рыжего кота, на Мишу, который встал рядом с ней. И вдруг почувствовала это.

Присутствие.

Ветер качнул ветку старого клена, и с неё сорвался последний, чудом уцелевший желтый лист. Он покружился в воздухе и опустился прямо на холст, туда, где Лера только что вывела подпись в углу картины: «Набережная. Апрель».

Она улыбнулась и не стала его смахивать.