Когда поёт лира. Акт первый: Трагедия о бессмертном алхимике

Пролог

Гостиная ведьм была как всегда великолепна.

Эрика находилась тут не впервые, но каждый раз у неё перехватывало дыхание от восторга при виде бесконечно высоких колонн из белого мрамора и вытянутых ввысь окон (одновременно так похожих и непохожих на оные в опостылевшем мире её сестры), за которыми в фиолетовом море осколков проплывали бесчисленные миры. Украдкой бросая на них любопытные взгляды, она невольно гадала: какую историю скрывают за собой сверкающие грани? Добились ли актёры этой, несомненно, кровавой трагедии счастья? Или это лишь очередная драма с печальной развязкой? А может, именно этот осколок скрывает эпитафию на памятнике нескольких десятков, а то и сотен фигур?

Впрочем, сегодняшние обстоятельства присутствия Эрики разительно отличались от обыкновенных. Прежде юная ведьма была лишь гостем своей подруги, сторонним наблюдателем той или иной игры. Ныне же... Ныне Эрика взволнованно ёрзала в удобном кресле, с трудом сдерживая предвкушающую улыбку. Ведь сегодня был знаменательный день, в который её давняя мечта воплотилась в жизнь.

Сегодня, в гостиной ведьм, Эрика Октавиан проводила свою первую настоящую игру.

От таких-то необычайных обстоятельств она и глядела на становящийся привычным зал под совершенно новым углом. Мягкое кресло напротив чайного столика стало совсем иным, когда Эрика села в него как владелец игры, а отливы других миров заиграли в колоннах и серо-белом шахматном полу новыми красками. Эрика чувствовала себя настолько взволнованной предстоящими событиями, что ей даже становилось немного совестно перед соперницей за свою восторженность — та-то уже повидала на своём долгом веку столько человеческих трагедий, что они лишь на краткий миг могли расшевелить её бездонную скуку. И всё-таки держать себя в руках было невероятно сложно, особенно учитывая, что для Эрики всегда было достаточно и меньшего повода, чтобы с головой броситься в омут впечатлений.

Впрочем, Эрика всё-таки держалась, и не в последнюю очередь благодаря подруге. Стоило ей немного скосить глаза, как в поле зрения оказывалась рука в чёрной перчатке, в ободряющем жесте сжимающая её, Эрики, плечо. Впрочем, зная Лямбдадельту, Эрика не сомневалась: этот жест — скорее автоматический, а взгляд медовых глаз Ведьмы Абсолюта прочно зафиксирован на ведьме, устроившейся в кресле напротив её подопечной. И Эрика, поддаваясь влиянию своей подруги и наставницы, в конце концов также полностью сосредоточила внимание на своей будущей сопернице.

Пока Эрика Октавиан в нетерпении ёрзала в кресле и предвкушала свой дебют, Фредерика Бернкастель казалась на её фоне ещё более спокойной и безмятежной. Чинно сидя за столом, она прикрыла веками свои стеклянные пурпурные глаза и с преисполненным достоинства и изящества видом потягивала ароматный чёрный чай. Долгое время в зале висело молчание, прежде чем она с тихим звяканьем отставила чашку на блюдце и, легонько взмахнув своим кошачьим хвостом, с удовлетворённой улыбкой прокомментировала:

— Твой сливовый чай великолепен, Эрика.

Эрика ухмыльнулась, почувствовав, как Лямбдадельта подле неё облегчённо выдохнула. Выпрямившись, хозяйка игры подарила гостье полный признательности кивок и с почтительной улыбкой ответила:

— Благодарю, леди Бернкастель. Рада слышать, что обучение Урсулы не прошло даром. Всё-таки, — Эрика вновь ухмыльнулась, — не зря она когда-то носила в одной игре титул абсолютной горничной.

Всего на долю секунды лицо Бернкастель исказилось гримасой отвращения, вызванной воспоминаниями о той провальной для неё игре, — но тут же разгладилось. Ведь, к счастью для Эрики, тогда её соперницей была вовсе не она. Впрочем, по крепче сжавшимся на её плече пальцам Лямбдадельты Эрика поняла, что не стоит без повода поминать ту историю, и сочла благоразумным о ней молчать.

Пока она держала рот на замке, Бернкастель вернула спокойствие не только внешне, но и внутренне. Эрика и Лямбдадельта убедились в этом, когда она флегматично взяла в руку чашку и сделала ещё несколько глотков. Окончательно осушив ими сосуд, Ведьма Чудес отвела руку в сторону и без церемоний разжала пальцы, отпуская чашку в свободный полёт. Та прямо в воздухе разлетелась синими искрами, и на десяток сантиметров не приблизившись к полу.

Но Бернкастель потеряла интерес к чашке в ту же секунду, как та выскользнула у неё из рук, — теперь она, чинно сложив ладони на коленях, с лёгкой снисходительной улыбкой смотрела на Эрику.

— Итак, с вежливостями покончено — переходим к делу, — заговорила она, перекидывая хвост на другую сторону. — Как официальное лицо, я считаю нужным ещё раз чётко обозначить, зачем я здесь. Моя роль в этой игре — не просто игрок, но экзаменатор, проверяющий, насколько Эрика Октавиан заслуживает титула Ведьмы Уз. Но, как тысячелетняя ведьма, надеюсь, что твоя игра немного рассеет мою собственную скуку... — Бернкастель приподняла уголок губ в обманчиво доброжелательной ухмылке. — Эрика.

Эрика хорошо уловила интонацию, которой собеседница выделила её имя, — ведь той столько раз тем же тоном приходилось обращаться так к своей фигуре — и не сдержала ответной ухмылки. Кладя руки на подлокотники кресла и закидывая ногу на ногу, будущая (в чём Эрика со свойственной ей самоуверенностью нисколько не сомневалась) Ведьма Уз заявила:

— О-о, об этом не беспокойтесь, леди Бернкастель: может, я ещё молода, но в скуке кое-что смыслю, так что смею надеяться развлечь вас хоть немного — даже если это будет лишь капля в море вашего яда. Как говорит один мой друг, I'll do my best, — с усмешкой добавила она.

Бернкастель одобрительно улыбнулась. В следующий миг её глаза чуть сощурились, и она продолжала:

— Как обязывает меня моё положение, я бегло просмотрела описание твоей игры, и у меня возник один вопрос. Точно ли подходит такая фигура на роль детектива? Не слишком ли тесно связана она с историей, чтобы её потрошить? — с ухмылкой пояснила она.

В этот момент Бернкастель, наружно словно бы обращаясь к Эрике, сфокусировала взгляд на стоящей за её спиной розовой фигуре. Лямбдадельта, всё это время зорко следившая за своей подругой, не упустила эту смену объекта внимания. Наконец-то отпустив плечо Эрики, она горделиво выпрямилась и с самодовольным видом указала пальцем на Бернкастель.

— За кого ты меня принимаешь, Берн? — насмешливо поинтересовалась она и хохотнула. — Конечно же, я предварительно проверила эту игру, так что не сомневайся: все фигуры Эрики на своих местах!

Бернкастель склонила голову набок и, хитро прищурившись, протянула:

— Хо-о?.. Значит, фигуры Эрики... Что ж, я приму к сведенью эту формулировку. Так что, чем ты планируешь меня развлечь, Эрика Октавиан? — вежливо и одновременно снисходительно поинтересовалась она, вновь переключая внимание на Эрику.

Эрика подняла голову и одарила Бернкастель долгим взглядом. Затем она обнажила зубы в довольной улыбке и резко поднялась на ноги, одновременно щёлкнув пальцами в белой перчатке и властно позвав:

— Урсула!

В то время как синие искры подле неё собирались в силуэт куклы-горничной, Эрика Октавиан резким движением оправила пышную юбку своего тёмно-голубого платья и тряхнула головой, забавно качнув парой чёрных хвостиков. А в следующий миг в вытянутую в сторону руку лёг вложенный в неё Урсулой толстый фолиант. Монохромная горничная с фарфорово-белой кожей едва успела повернуться к гостье своей хозяйки и сложить руки на фартуке, а Эрика уже небрежными движениями перелистывала страницы книги, не отводя синих глаз от Бернкастель. И когда её палец будто по наитию остановился на какой-то строке, Эрика самодовольно ухмыльнулась и объявила:

— Что ж, леди Бернкастель, разрешите представить вам, моему экзаменатору, написанную мной историю! В дань уважения к вам и леди Лямбдадельте, я назвала её "Когда поёт лира". Теперь, почтенные ведьмы Сената... — Эрика выдержала торжественную паузу, прежде чем вскинуть не занятую книгой руку и заключить: — поднимем же занавес над этой трагедией очередной гнилой семьи! "Акт первый: Трагедия о бессмертном алхимике"!

Ведьмы Сената на такое объявление обменялись жестокими предвкушающими улыбками. И, в то время как Бернкастель устраивалась поудобнее в кресле игрока, Лямбдадельта скрестила руки на груди и, кивнув сама себе, ободряюще шепнула:

— Не ударь в грязь лицом, Эри!

Эрика скосила на неё полный уверенности в себе взгляд и подарила ей такую самодовольную улыбку, что сомнений не оставалось: шоу выйдет на славу.

Занавес медленно поднялся.

Глава первая. Семейное воссоединение

В коричнево-зелёном полумраке особенно резко выделялся столб света.

Золотистый поток, льющийся сквозь трещины в густом "потолке" листвы, освещал небольшую поляну. Танцующие в этом потоке пылинки, казалось, сами пропитывались светом, становясь золотыми и отбрасывая блики на стволы деревьев. Впрочем, лес из-за этого сияния выглядел только неприветливее: кривые столбы, покрытые сухой корой, перемежались с густыми тенями, а листья в вышине недружелюбно шелестели под периодический аккомпанемент ветвей, неприятно скрипящих о своих слишком близко растущих соседей.

Казалось бы, в такой атмосфере самое логичное решение — поскорее покинуть царство мрака и окунуться в редкий солнечный островок; но было одно обстоятельство, которое перечёркивало всю логичность подобного вывода. Обстоятельство иррациональное, придающее светлому участку атмосферу святости, которую ни в коем случае нельзя нарушать свой приземлённой скверной.

Обстоятельство это — купающаяся в потоке света девушка.

Да, девушка: в центре поляны стояла девушка, буквально излучающая какую-то внеземную ауру. Казалось, это не солнце пробивается сквозь густые кроны деревьев — это сама девушка излучает священное сияние, направляя его в небеса. Её тонкая, полупрозрачная фигура, её сверкающие белизной волосы — всё это выглядело слишком божественным, чтобы не усомниться в её реальности.

Однако девушка, несомненно, не была видением. Иначе она бы не вздрогнула, услышав, как под ногой незваного гостя трещит сухая веточка; иначе она бы не обернулась с внимательным, заинтересованным взглядом; иначе бы она не склонила голову набок при виде того, кто нарушил её покой, не приподняла бы ещё выше уголки своих тонких, будто существующих лишь в улыбке губ и не прищурила бы блестящие золотом глаза.

И пока нарушитель её уединения стоял в царстве мрака в нерешительности, она разомкнула губы и произнесла лишь одну фразу. Один вопрос, прозвеневший в мрачном лесу тысячей серебристых колокольчиков и оглушивший после его вязкой тишины.

— Кто же я на самом деле?

— Кто же... кто...

— ...О, кто-то снова витает в облаках, не так ли, Курара-тян?

Курара вздрогнула и быстро повернулась к говорящей: перед ней стояла её лучшая подруга, Сузуне Михо, и улыбалась дружеской насмешливой улыбкой. Рядом хихикала в кулак вторая подруга Курары — Вакасаги Сачи. Едва Михо договорила, Сачи загадочно посмотрела в окно, куда всё это время был устремлён взгляд Курары, и с хитрым прищуром заметила:

— Ну-у, сложно не витать в облаках, когда за тобой вот-вот приедут такие братья, как у Кура-тян!

Курара надула щёки в шутливой обиде. Соскочив со скамейки у окна, на которой она всё это время стояла коленями, она стряхнула с джинсов несуществующую пыль и задорно ответила:

— А вы уверены, что из-за моих братьев витаю в облаках я? А-а, девочки?

Курара наградила подруг дразнящим взглядом, на что те обе (пусть и по-разному) смутились и неловко переглянулись. Курара усмехнулась, удовлетворённая их реакцией.

Троица стояла в школьном коридоре, залитом ярким апрельским солнцем. Для конца месяца было особенно тепло, что лишь поднимало и без того приподнятое настроение девушек, вызванное одним предсказуемым, но неизменно приятным событием: завтра начиналась Золотая неделя.

Да, десять дней выходных — несомненно, такому будет рад почти каждый школьник. Особенно же они были ценны в таком месте, как академия Бантокай, — частной школе-интернате, в которой ученицы видели родных лишь по праздникам. Именно поэтому долгие выходные всегда вдыхали жизнь в обычно довольно строгое и унылое место. Перед желанными поездками школьниц домой свет как-то по-особому выхватывал из тени классов личные вещи, любовно запрятанные в парты; свежий воздух как-то охотнее проникал в мрачноватые коридоры; комнаты в общежитиях заполнялись чуть более громкими и беззаботными голосами учениц; казалось, выходные даже разглаживали суровые морщины между бровей основателей и патронов школы на портретах. Все эти детали так и дышали атмосферой приближающейся свободы и воссоединения с близкими.

И сейчас, стоя в коридоре, Михо и Сачи провожали к родным свою лучшую подругу и соседку Мизунохару Курару.

Пока девушки в окружении пары чемоданов обменивались дружескими подшучиваниями, они незаметно для себя успели забыть, зачем вообще Курара заняла пост у окна. В реальность их вернул лишь громкий автомобильный гудок. В этот момент Курара пронаблюдала обычную в данной ситуации метаморфозу подруг: те резко покраснели и спешно бросились к окну. Курара на это лишь усмехнулась и также перевела взгляд на улицу.

Как она и ожидала, у школьных ворот припарковалась серебристая машина, владелец которой и посигналил Кураре, вызывая её на борт. Сам же молодой человек стоял перед своим железным конём в компании другого, более долговязого и худого юноши с немного растрёпанной светлой шевелюрой. Оба были одеты в деловые костюмы, словно собрались на бизнес-встречу, а не забрать сестру из школы, и оба вглядывались в окна здания, надеясь высмотреть в них Курару. Та поспешила им помочь, энергично помахав рукой, чтобы привлечь их внимание.

Когда братья заметили её, оба улыбнулись, но совершенно по-разному: старший, более высокий — тепло и ласково, второй, брюнет среднего роста — лучезарно, не забыв помахать в ответ. Один вид их улыбок вызвал восхищённые вздохи со стороны подруг Курары.

Собственно, именно эти звуки и напомнили Мизунохаре-младшей, что она всё ещё в здании школы, а не рядом с братьями. Осознав это, она резко развернулась к своим чемоданам и, подхватив их, поспешила наружу, не забыв на ходу кинуть сердечное "До скорого!" подругам.

Курара шла к машине и спиной чувствовала внимательные, в какой-то степени даже завистливые взгляды Михо и Сачи из-за стекла. И, будто желая их немного подразнить, едва братья на полдороги приблизились к ней, чтобы помочь с чемоданами, она выпустила из рук свою ношу и бросилась к ним с криком:

— Братец Лев! Братец Лаэрт!

Каждое обращение сопровождалось привставанием на мысочки и быстрым поцелуем соответствующего брата в щёку. Старший Мизунохара, двадцатипятилетний Лев, на это улыбнулся и, взяв чемоданы, добродушно заметил:

— Ты как всегда полна энергии, Курара-тян!

Освобождённая от чемоданов Курара на это невинно хихикнула и вместе с братьями направилась к автомобилю. Лаэрт же, открыв его и с удовлетворённым видом послушав его писк, отозвался:

— Ещё бы: выходные же! И, — с хитрым прищуром продолжал он, подняв крышку багажника и помогая Льву погружать чемоданы Курары, — её встречает не какой-нибудь старый пердун Икару, а два молодых и очень даже симпатичных представителя противоположного пола!

Пока Лев смущённо отводил взгляд, Курара с кривой улыбкой наблюдала, как Лаэрт закрывает багажник. Когда он, как истинный джентльмен, направился открыть ей заднюю дверцу, она похлопала его по плечу и заявила:

— Да уж, братец Лаэрт, от скромности ты точно не умрёшь!

С этими словами Курара села в машину. Лев последовал её примеру и занял место сзади с противоположной стороны.

Лаэрт в ответ ухмыльнулся. Склонившись к сестре, он задорно заметил:

— Скромность — это добродетель, которая привлекает противоположный пол к женщинам, а не к мужчинам!

Высказав эту глубокую мысль, Лаэрт захлопнул дверь, а затем занял своё водительское место. Курара воспользовалась моментом, чтобы бросить взгляд из-за тонированного окна на школу — даже с такого расстояния было видно наблюдающих за ними Михо и Сачи, — а затем хитро ответила:

— Ну-ну, братец Лаэрт, не стоит забывать о ценительницах скромных мужчин — мне за примером даже далеко ходить не надо!

С этими словами она многозначительно покосилась на старшего брата. Лаэрт поймал её взгляд в зеркале заднего вида и, ухмыльнувшись, повернул ключ, заводя машину.

— Что ж, сложно спорить с пятнадцатилетними школьницами! — со смехом заявил он и надавил на педаль.

Курара с довольным видом откинулась на спинку кресла.

В это время Лев переводил непонимающий взгляд с младшего брата на сестру, не меняя смущённой улыбки. Наконец, заметив, как Курара смотрит в окно на удаляющееся здание школы, он участливо поинтересовался:

— Кстати, как дела у Михо-тян и Сачи-тян? Всё хорошо?

Курара одарила брата ласковой, но немного снисходительной улыбкой, внутренне умиляясь его наивному непониманию того, насколько сильно по нему сохнет первая из упомянутых девушек. Устраиваясь поудобнее, она принялась за привычный при подобных семейных воссоединениях рассказ о школе, который Лев слушал с неизменным удовольствием, а Лаэрт — с лёгкой улыбкой, периодически вставляя комментарии.

Так в беззаботных беседах они и доехали до железнодорожной станции, откуда им предстояло поездом добраться до места следующей пересадки.

Спустя несколько часов нудной поездки поездом нога троих Мизунохара ступила на перрон. К тому моменту, как они преодолели путь из центральной части страны на юг, Курара успела предусмотрительно снять куртку и повязать её на пояс, и теперь она вышла из вагона и с наслаждением раскинула свободные от стесняющей верхней одежды руки. Лаэрт снял свой серый пиджак ещё раньше, так что в итоге из их троицы лишь Лев оставался достаточно официально и тепло одетым. "Впрочем, с его комплекцией..." — подумала Курара, покосившись на возящихся с вещами братьев — те самым решительным образом пресекли её попытки разобраться с чемоданами самой, — и с улыбкой подняла глаза к стеклянному потолку вокзала.

Станция, на которую они прибыли, не была особенно популярной или крупной. Однако пару лет назад стараниями матери Курары вокзал облагородили достаточно, чтобы он мог составить конкуренцию и более знаменитым "коллегам". Курара была здесь впервые с открытия после реконструкции, и теперь с любопытством взирала на обновлённую обстановку. Стеклянная крыша с готовностью демонстрировала приезжим безоблачное голубое небо и пропускала лучи полуденного солнца, а те в свою очередь заливали светом покрытые глянцеватой белой краской стены. На одной из них красовались большие серебряные часы — прямо как в гостиной дома, куда направлялись сейчас Мизунохара.

Курара опустила глаза, чтобы окинуть взглядом немногочисленных пассажиров. Тут-то она и заметила в дальней части вокзала знакомую кричащего оттенка ярко-салатовую рубашку. Ей не пришлось сильно напрягать зрение, чтобы признать в облачённом в неё широкоплечем юноше своего кузена: тот тоже заметил их с братьями и, пихнув локтем своего соседа — мужчину средних лет в коричневом костюме, — махнул им троим рукой, подзывая к себе.

— Давно не виделись, братец Шидо! — поприветствовала парня Курара, когда они с братьями приблизились к парочке.

Курара с интересом взглянула Шидо в лицо, будто сравнивая его нынешний вид с тем, который она помнила с прошлой встречи. Тот, впрочем, не особенно отличался от прежнего: мощная челюсть с маленькой бородкой, крупный нос и карие глаза с приподнятыми уголками, и даже ухмылка на тонких сухих губах — всё, что было в старшем кузене Курары, оставалось неизменным.

Шидо в ответ на разглядывания двоюродной сестры пригладил свой короткий ёжик каштановых волос и оскалил зубы в немного грозном подобии улыбки.

— Надеюсь, ты там не помирала со скуки в своей дыре, Кура-тян? — дружески (вопреки виду) поинтересовался он, щуря и без того узкие глаза.

Лаэрт в ответ на это замечание фыркнул.

— Кураре ещё очень даже повезло с заведением — мать выбрала ей местечко определённо поживее, чем нам со Львом! — прокомментировал он, протягивая кузену ладонь для пожатия.

Шидо в ответ на это лишь громко рассмеялся и энергично потряс руку Лаэрта. Тем временем его отец (а мужчина в коричневом костюме, чертами лица очень похожий на Шидо, разве что кажущийся более сдержанным и утончённым, был не кем иным, как его отцом) вежливо пожал руку Льву и, повернувшись к Кураре, с приторной улыбкой заметил:

— А ты изменилась с нашей последней встречи, Курара-тян! Насколько я помню, на твоей фотографии в соцсетях у тебя сзади более длинные волосы, верно?

Курара хихикнула в кулак.

— Вы бы ещё вспомнили, как у меня были длинные прямые волосы и чёлка, дядя Такечи! — ответила она, поправляя своё каре. — Ту фотографию я ещё осенью поставила!

Дядя криво улыбнулся и убрал руки в карманы брюк, чтобы скрыть смущение.

— Негоже девочке твоего возраста так редко обновлять фото... — заметил он, отводя хитрые тёмные глазки. В этот момент Лаэрт протянул руку для приветствия уже ему, и Такечи был вынужден вытащить ладонь из её укрытия. Тут-то он и добавил: — Вот брала бы пример с Лаэрта-куна — у него что ни сезон, то новая фотография!

Лаэрт на это звонко рассмеялся.

— Ну конечно же, дядя Такечи: если у меня будет во время отношений с новой девушкой на аватарке фотография с бывшей, новая меня просто-напросто убьёт! — ответил он.

Его слова заметно развеселили Такечи: тот запрокинул голову назад и залился смехом в ответ. Шидо также издал некие сдавленные, но вполне напоминающие смех звуки, что-то среднее между фырканьем и хрюканьем.

— Да-а уж, технологии! — прокомментировал Такечи, отсмеявшись и утирая выступившие на глаза слёзы. Затем он похлопал Лаэрта по плечу и заявил: — Думаю, будь во времена моей молодости подобное, в моей жизни не было бы и половины моих любовных побед!.. — Такечи помолчал, а затем окинул молодёжь заговорческим взглядом и громким шёпотом попросил: — Вы только Цудзуре не говорите, что я такое сказал!

Такечи негромко посмеялся. Лев, который с самого момента встречи с дядей за исключением слов приветствия молчал, стоя в сторонке, как неприкаянный, наконец-то подал голос.

— Кстати о тёте Цудзуре: мы ведь её ждём, да? — уточнил он и, оглядевшись, спросил: — Она не с вами?

Такечи одарил старшего из племянников чуть снисходительным взглядом, но тот продолжал ясно смотреть на дядю. Вместо отца ответил Шидо. Махнув рукой, он заявил:

— А-а, маманя в уборную отошла! Ей же всегда от поездов плохо, — с издевательской ухмылкой пояснил он, — а уж от поездки на лодке вообще позеленеет сейчас небось — вот и репетирует, видимо!

Шидо загоготал. Курара слегка нахмурилась, но ничего не сказала — слишком хорошо знала, насколько бессмысленно спорить с кузеном. И даже Лев выказал своё неодобрение лишь лёгким покачиванием головы и выражением досады на лице. Таким образом, вульгарное поведение Сакуи Шидо могло бы остаться без внимания, если бы в этот момент неподалёку не раздался хриплый женский голос:

— Пожалуйста, следи за манерами, Сид! Мы всё-таки едем в дом к самой Главе!

Сид на подобное не искажённое японским акцентом обращение скривился и вместо ответа отвернулся. А вот остальные присутствующие, напротив, обратили свои взоры на подошедшую.

Ей оказалась худощавая женщина средних лет довольно болезненного вида: её обрамлённое истончёнными светлыми волосами лицо с острыми чертами было бледно, тонкие губы, накрашенные неяркой помадой, совершенно на нём не выделялись, а большие, выпученные, как у рыбы, серые глаза казались совсем тусклыми. Несмотря на тёплую погоду, она усиленно куталась в мягкую светло-розовую кофту, под которой скрывался топ без рукавов, а её ноги согревали белые брюки.

Это и была та, кого они все ждали, чтобы отправиться дальше, — мать Мизунохары Сида (который вне семейных встреч отзывался исключительно на имя Шидо и фамилию отца) и жена Сакуи Такечи, Мизунохара Цудзура.

Цудзура тяжело вздохнула и одарила Сида усталым взглядом. Первым на её появление отреагировал Лаэрт: он быстро приблизился к тёте и, галантно взяв её за руку, с вежливым поклоном произнёс:

— Рад видеть вас в добром здравии, тётя Цудзура!

Цудзура мягко улыбнулась племяннику и подарила ему короткий ответный поклон.

— Я тоже рада видеть тебя, Лаэрт-кун! И, — продолжала она, оглядывая остальных, — Лев-кун, — Лев на это также слегка поклонился, — и Клара-тян.

Клара.

Чёткое, уверенное, не искажённое японским произношением, её собственное имя — вот что в подобные моменты показывало Кларе, что она больше не находится в окружении друзей, учителей и прочих нормальных жителей Японии; нет, теперь она, Мизунохара Клара, в совершенно ином мире — мире семьи Мизунохара, со всеми традициями и чудачествами её главы — матери Клары. Именно такие моменты, когда ни она, ни Сид не могли выдать свои странные имена при помощи произношения за японские, со всей ясностью переносили Клару домой. И, становясь из Курары Кларой, она могла лишь смириться и признать свою роль и свою истинную сущность.

Вот только сегодня она, направляясь в одно из многочисленных поместий матери, не догадывалась, что ей предназначена несколько иная роль.

Дочь владелицы известного издательства Мизунохара Клара и не подозревала, что с того момента, как она вступила в привычный "семейный" мир, она также выступила на сцену кровавой трагедии в роли главной героини.

Глава вторая. Лунная гавань

— О, старик Хитклиф!

Эпитет, данный Такечи, очень даже хорошо описывал слугу, встречающего их шестерых на пирсе. Пожилой, но очень даже крепко сложенный, он почтительно склонил перед гостями голову, увенчанную длинными серебристыми волосами. Когда же он поднял свои тёмные глаза на них, заодно он явил им своё лицо — спокойную вежливую маску с узкими глазами и орлиным носом, испещрённую паутинкой морщин. Это выражение настолько естественно смотрелось на нём, что не знакомый с Хитклифом человек мог бы обмануться, решив, что оно преобладает над всеми другими "масками" этого господина. Однако, когда Хитклиф подавал руку дамам, спускающимся с катера, яркий солнечный свет выхватывал лукавую морщинку в уголке его губ, обычно так хорошо скрытую за длинными усами.

Хитклиф помог женской половине прибывших спуститься на пирс (в обход более близких им мужчин, к лёгкой досаде братьев Клары и совершенному равнодушию носителей фамилии Сакуя) и, окинув Клару оценивающим взглядом и усмехнувшись себе под нос, заметил:

— Ваша матушка вряд ли одобрит ваш наряд, Клара-сама.

Клара также бросила взгляд на свою ярко-оранжевую футболку с бело-голубым принтом и узкие джинсы, а затем подняла глаза на Хитклифа, принимающего у лодочника чемоданы, и с совершенно каменным лицом заявила:

— Я переоденусь к обеду. Я не хотела помять платье.

Со стороны Лаэрта раздалось весьма своеобразное хрюканье, и даже Лев не сдержал улыбки, пробормотав что-то вроде: "Ну да, ведь в чемодане среди других вещей оно точно будет сохраннее..." — но Клара предпочла их проигнорировать. Вместо этого она сосредоточила внимание на месте, куда они прибыли, — Лунной гавани.

Лунная гавань являлась одним из многих поместий семьи Мизунохара. От остальных его отличало довольно изолированное и глухое местоположение: дом стоял посреди густого леса, где единственной связью с внешним миром было большое озеро, формой напоминающее полумесяц — отсюда и название особняка. Пожалуй, поэтому (и ещё по одной причине) он и был самым редким местом семейных встреч клана Мизунохара — в последний раз Клара была здесь пять лет назад.

В остальном же здание было совершенно во вкусе главы: старинное, просторное, изящное, построенное в западном стиле. От последнего факта Кларе всегда казалось, что, попадая в Лунную гавань, она оказывается в каком-то магическом европейском лесу, где живут феи. "Например, та, которая мне так часто снится", — мысленно добавила она, под звуки непринуждённой беседы родственников оглядывая особняк и его окрестности, в то время как Хитклиф вёл её и остальных в дом.

— ...Значит, у матушки сегодня будут ещё гости? — краем уха услышала она вопрос Льва.

— Так и есть, Лев-сама, — последовал спокойный ответ Хитклифа.

А вот остальные держали себя в руках хуже, чем старый дворецкий: со стороны Льва и Цудзуры послышались синхронные обречённые вздохи, в то время как Лаэрт и Сид оба хмыкнули, первый — с отвращением, второй — с презрением. Чувства последнего разделял его отец: тот похрустел пальцами и прокомментировал будто бы в сторону:

— Эти "гости" Главы все поголовно...

В этот момент Такечи замолк — но всем и так было очевидно, что именно он хочет сказать. И, хоть никто не произнёс этого вслух, все члены семьи разделяли отвращение дядюшки к гостям Мизунохары Мияко. "В конце концов, они все такие неприятные люди... — подумала Клара, отворачиваясь в строну леса, желая хоть видами мирной природы немного развеять гнетущее чувство. — И всё поголовно — настоящие фанатики..."

Додумать, фанатиками чего они являлись, Кларе было не суждено: внезапное зрелище прервало все её мысли, оставив лишь с чувством звенящей пустоты в голове от шока.

На расчищенной поляне у опушки леса в паре десятков метров от дороги к дому мелькнуло белое пятно. И, хоть Клара, подталкиваемая темпом остальных родственников, очень быстро прошла мимо и не успела хорошенько его разглядеть, она готова была поклясться: только что она видела загадочную девушку, преследующую её уже пять лет во снах.

Клара настолько была потрясена этой встречей, что почти всю дорогу до своей комнаты молчала. Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не поздоровалась с прошмыгнувшей мимо кухаркой (и та, учитывая её зловредность, явно это заметила и запомнила) и на главной лестнице в холле по школьной привычке едва не повернула направо — но, к счастью, от роковой ошибки её уберёг вовремя среагировавший Лев, в последний момент успевший ухватить её за воротник и развернуть в нужную сторону. Только тогда Клара ненадолго вышла из своего транса, чтобы поблагодарить брата, — и встретилась с обеспокоенными взглядами обоих сразу.

— Не забывай, пожалуйста, Клара... — попросил Лаэрт, понизив голос и напряжённо косясь в сторону правой лестницы.

Клара на это также посерьёзнела и кивнула. Её братья немного расслабились.

...Пару минут спустя, находясь в своей комнате, Клара снова вернулась мыслями к таинственной белой незнакомке. Её уже ничто не отвлекало: она заперла за собой дверь, бросила чемоданы у кровати, как-то автоматически установила будильник на полчаса до обеда — а затем сразу плюхнулась спиной на постель и бессмысленным взглядом уставилась в потолок, полностью отдаваясь мыслительному процессу. "Это не может быть совпадением, — думала Клара. — Только сегодня мне снился такой яркий сон о ней — и сразу по приезде я вижу её в Лунной гавани! Тут только два варианта: либо я слишком устала и не различаю сон и реальность, — Клара иронически усмехнулась сама себе, но её усмешка тут же стала горькой, — либо я вдруг обрела дар предвидения".

Клара нахмурилась. Последняя мысль слишком понравилась бы её матери — и именно поэтому она настолько сильно не понравилась самой Кларе. В конце концов, всё, что было связано со сверхъестественным, вызывало у Клары отвращение, равное восторгу Мияко. "Хотя не думать об этом в таком месте сложно, — пронеслось у неё в голове. — Учитывая все легенды".

"Легенды" — одного этого слова хватило, чтобы мысли Клары перенеслись к воспоминаниям пятилетней давности...

— Сестрёнка Клара, ты уже слышала легенду?

Клара отвлеклась от увлекательной книги и подняла глаза на говорящую. Перед ней стояла её младшая двоюродная сестра и растягивала свой рот в хитрую и в то же время поистине лягушачью улыбку. Когда та улыбалась так, Клара точно знала: кузина уже что-то задумала. Клара нахмурилась, но книгу всё-таки отложила.

— Ну, — серьёзно начала она, — раз уж этот дом купила мама — я догадывалась, что легенда определённо есть. Но подробностей пока не слышала. Рассказывай, Дзи-тян!

Уголки губ Дзихико приподнялись ещё выше — хотя, казалось бы, куда уж ещё, — так что её рот приоткрылся и обнажились мелкие белые зубы. С важным видом уперев руки в бока, она высоко задрала нос и объявила:

— Здесь водятся привидения!

Пару секунд она стояла, ожидая реакции, — но, не получив оной, обиженно поджала губы.

— Эй, ты не спросишь, что дальше?! — в негодовании поинтересовалась она.

Желая её подразнить, Клара промолчала, с трудом сдерживая улыбку. В этот момент в разговор вмешалось третье лицо.

— Конечно, не спросит, Дзи-тян: ты же совершенно не умеешь рассказывать! — скучающим тоном проговорила точная копия Дзихико, отделившаяся от одной из книжных полок.

Дзихико покраснела и резко повернулась к ней.

— И вовсе нет, Ко-тян! — горячо возразила она, взмахнув рукой. — Вот увидишь — я та-а-ак расскажу, что у вас челюсти отвалятся от удив...

— Если коротко: в лесу неподалёку от дома есть старое кладбище, и Дзи-тян хочет пойти искать там привидений, — с жестоким равнодушием перебила Котоко сестру.

Дзихико, которая и так уже вся пыхтела от негодования, не выдержала и, схватив Котоко за плечи, воскликнула:

— Эй, не порть мне рассказ!..

Котоко в ответ надулась.

— Перестанешь портить моих кукол — перестану портить твой "звёздный час"! — обиженно отозвалась она.

Дзихико от неожиданности выпустила её из своей хватки. Пару секунд она могла лишь растерянно хлопать глазами — а затем вновь схватила Котоко за плечи и, тряся её, протянула:

— А-а, сколько можно дуться, Ко-тян! Я же извинилась!

Клара некоторое время наблюдала за перепалкой близняшек, подперев щёку рукой. Наконец, шоу перестало её забавлять, и она, поднявшись с кресла, приблизилась к младшим кузинам и, заложив руки за спину, важно осведомилась:

— Так вы хотите пойти на кладбище, верно? И меня с собой зовёте?

Дзихико мигом прекратила пререкаться с сестрой и вскинув кулаки, энергично подтвердила:

— Да! А то Ко-тян, — Дзихико с издевательской улыбкой покосилась на сестру, — боится идти со мной одной!

Котоко поджала губы.

— Это кто из нас боится! Не ты ли тряслась, когда мама нам говорила о призраке алхимика и его невесты? — презрительно отозвалась она. Затем она повернулась к Кларе и, мягко улыбнувшись, словно никаких пререкательств с Дзихико и не было, объяснила: — Мама с папой говорят нам не ходить далеко от дома без взрослых, вот я и предложила Дзи-тян попросить о помощи тебя!

Десятилетняя Клара, крайне польщённая тем, что семилетние кузины считают её взрослой, всё-таки не могла для вида не поинтересоваться:

— А как же братец Лев и братец Лаэрт? Они не хотят помогать?

Дзихико, окончательно забывшая, что минуту назад вовсю ругалась с сестрой, теперь направила свою обиду на кузенов.

— Они у нас важные — они к экзаменам готовятся! — ответила она, надувшись и скрестив руки на груди. Котоко в поддержку сестры закивала и подняла умоляющий взгляд на Клару.

Клара пару секунд смотрела на девочек — а затем не сдержалась и хихикнула в кулак. Когда на их лицах возникли абсолютно идентичные подозрительные гримасы, она покачала головой и объяснила:

— Всё в порядке, я не над вами! Просто этот ответ так в их духе... — Клара с улыбкой помолчала, а затем усмехнулась и, по очереди взглянув на кузин, поинтересовалась: — Ну что, идём? Пока мы не стали такими же важными, как братец Лев и братец Лаэрт!

Близняшки переглянулись — а затем радостными улыбками кивнули, причём Дзихико при этом победоносно вскинула руки, а Котоко — довольно прищурилась, как наевшийся сметаны кот. Клара вновь усмехнулась и уверенно направилась к выходу из домашней библиотеки, на ходу слушая рассказ о несчастливой тринадцатой ступени правой лестницы на второй этаж.

Тогда ни Клара, ни её кузины ещё не знали, насколько правдивы эти "суеверия".

Клара вспоминала эту историю, поправляя причёску перед зеркалом. Будильник вырвал её из путанных мыслей (или это была полудрёма? Клара всё-таки достаточно сильно утомилась с дороги) уже пятнадцать минут как, и теперь она полностью отдалась подготовке к семейной трапезе. Зная, насколько строгая это церемония в доме матери, Клара просто не могла позволить себе появиться растрёпанной — а учитывая, что её причёска очень любила бунтовать каждый раз, когда Клара слишком долго оставляла её без внимания или позволяла себе прилечь, она была просто обязана заново уложиться.

И вот теперь, уже переодетая в нарядное тёмно-бордовое платье с расшитой красными розами пышной юбкой, Клара автоматически приглаживала свои каштановые волосы расчёской, параллельно скользя взглядом по обстановке в отражении. Эти старые обои тёмно-жёлтого цвета ("Как будто из романов Достоевского!" — подумала Клара), эта практически антикварная мебель из тёмного дерева, этот густой лес за окном, этот высокий потолок и общее ощущение пустоты — всё это явно было далеко от обстановки, в которой Кларе хотелось бы долго находиться. Стоило лишь немного побыть здесь одной, чтобы ощутить, насколько гнетущее впечатление всё это производит вместе. "И бедные девочки тут живут!" — в ужасе думала Клара.

Да, живут: с тех самых пор, как в результате несчастного случая умерла их мать (отец ещё раньше погиб в жуткой аварии), Котоко и Дзихико оказались под опекой Мияко и переехали в Лунную гавань. Клара со своим образом жизни пленницы элитной академии могла лишь гадать, каково им приходится тут, но в одном она не сомневалась: явно не радостно. Не тогда, когда они живут в таком пугающем месте, а их опекунша — великая и ужасная Глава, чьей волей они перестали быть Котоко и Дзихико и превратились в Корделию и Джессику. При всех своих претензиях к собственному образу жизни, Клара не могла не осознавать, что ей ещё относительно повезло.

В какой-то момент Клара отложила расчёску и тупо уставилась на неё, поглощённая рассеянными мыслями о будущей встрече с кузинами. Братья, у которых было гораздо больше свободы передвижения и которые не раз навещали мать в течение года, говорили, что девочки очень изменились, — однако за последние пять лет Кларе не представилось шанса убедиться в этом воочию. Пожалуй, сейчас это была одна из главных причин её волнения после перспективы предстать перед матерью и загадочной незнакомки.

Клара почувствовала, что у неё дрожат руки. Подняв глаза на собственное отражение, она увидела, что от всех своих размышлений совсем побледнела. "Плохо! — подумала она, нервно облизывая губы. — Перед мамой нельзя появляться такой!"

С этими мыслями Клара крепко зажмурилась и хлопнула себя ладонями по щекам. Пару секунд она просидела в таком положении — а затем сделала глубокий вдох, медленно выдохнула.

И приподняла веки.

Та, кого Клара видела в зеркале теперь, полностью удовлетворяла и её саму, и её мать. Она не была бледна, взволнованна или излишне радостна — она бесстрастно смотрела на мир своими бархатистыми тёмными глазами, держалась уверенно и ровно. Клара несколько секунд скользила по собственному отражению взглядом, прежде чем слегка улыбнуться и, кивнув самой себе, проговорить:

— Так-то лучше.

Да, лучше — ведь актриса наконец-то окончательно вошла в своё амплуа на сцене дома Мизунохара; ведь маска Мизунохары Клары окончательно стала лицом.

В этот момент послышался ненавязчивый стук в дверь. Клара даже не вздрогнула. Она спокойно поднялась с места и отправилась открывать, гадая, кто именно мог потревожить её в такой момент. "Наверное, Хитклиф собирает всех к обеду", — сделала вывод она, отодвигая задвижку.

Однако её ожидания не оправдались: вместо старика Хитклифа на пороге она увидела молодого юношу, стройного блондина с очаровательной улыбкой и мягко прищуренными зелёными глазами.

Собственно, именно их в первую очередь замечали люди в нём. Улыбка и глаза — и никакая одежда (хотя одежда на нём была исключительно скромная) не привлекала внимания. Лишь после долгого рассматривания собеседник обращал внимание на его стройную, практически атлетическую фигуру, его безупречную манеру держаться и его большие руки.

Впрочем, Кларе было достаточно встретиться с ним взглядом, чтобы сразу признать в нём давнего знакомого и с искренней, но довольно сдержанной улыбкой (так непохожей на её улыбки в Бантокае!) проговорить:

— А, Каин-кун, давно не виделись! Ты, значит, тоже теперь в Лунной гавани?

Каин, их давний слуга, с улыбкой кивнул Кларе.

— Верно, Клара-сама: в последнее время госпожа стала брать меня с собой, как Хитклифа-сана, — ответил он и, изящно поклонившись, объявил: — И сегодня моя задача— сопроводить членов семьи в столовую для встречи с ней.

Клара слегка приподняла брови, наблюдая, как он уступает ей путь.

— А разве это не обязанность Хитклифа — водить гостей хозяйки под ручку? — осведомилась она, выходя из комнаты и закрывая за собой.

Каин усмехнулся, прекрасно уловив её дружески ироничный тон. Он выпрямился и, указывая раскрытой ладонью в сторону лестницы, ответил:

— Именно этим Хитклиф-сан и занимается сейчас — встречает гостей госпожи. Поэтому члены семьи на мне. — Заметив, как при упоминании гостей губы Клары сами собой поджались, Каин поспешил перевести тему: — Кстати, ваши братья уже ждут у портрета, Клара-сама. Предлагаю и вам подождать с ними, пока выйдут Цудзура-сама и Такечи-сама.

Клара улыбнулась чуть теплее, демонстрируя, что оценила его внимание, и кивнула.

— Да, пожалуй, воспользуюсь твоим советом. Спасибо, Каин-кун.

Каин одарил её одной из своих самых очаровательных улыбок и, поклонившись, направился в западное крыло здания — туда, где находилась комната супругов Сакуя. Клара проводила его взглядом до двери на лестничную площадку, а затем скосила глаза на окно: оно выходило на озеро, и отсюда был хорошо виден пирс. Там, в паре десятков метров от дома, стоял лицом к воде Хитклиф, сцепив руки в замок за спиной и высоко подняв подбородок. Клару позабавила эта картина: она прекрасно знала, что, едва в его поле зрения покажется катер, старик склонит голову в подобострастной манере, спрятав свою дерзкую улыбку в усы. Он всегда относился к гостям госпожи с долей здоровой иронии.

От одной мысли о гостях матери лицо Клары омрачилось. Она прекрасно знала, что это означает: кучка странных людей, разделяющих увлечение Мияко, будет присутствовать на обеде, и хозяйка станет обсуждать с ними какие-то жуткие вещи, пока все остальные члены семьи будут мечтать лишь об одном: поскорее уйти.

Клара поёжилась. Затем она потрясла головой, отгоняя дурные мысли, и, вернув себе внешнее спокойствие, поспешила на лестничную площадку.

— А ты не торопишься, Кура-тян, — заметил Сид, едва она переступила порог между коридором и площадкой.

Клара подняла на него прохладный взгляд, но ничего не сказала на его обращение. А вот Лев одарил кузена неодобрительным взглядом и мягко начал:

— Ради твоего же спокойствия, Сид...

— ...перестать коверкать имя Кура-тян? — ехидно закончил за него Сид и уточнил: — Боишься, что твоя мамочка будет ругаться?

Лев тяжело вздохнул.

— Я просто думаю, что твои нервы не стоят этих постоянных споров, — ответил он, пожимая плечами и отводя взгляд.

К этому моменту Клара успела приблизиться к ним достаточно, чтобы оценить обстановку. Сид стоял спиной к стене и играл зажигалкой, которую всегда носил с собой. Рядом с ним расположился Лаэрт, полностью увлечённый телефоном, а Лев занял место у противоположной стены у портрета.

Прикинув, где ей хочется находиться меньше всего, Клара уверенно прошла мимо Льва и портрета к Лаэрту. Оказавшись рядом, она подняла глаза на брата и с полуулыбкой поинтересовалась:

— Дамы не отстают даже тут, а, братец Лаэрт?

Лаэрт едва заметно вздрогнул от её обращения. Затем он покосился на неё и, выключив телефон и убрав его в карман брюк, отрицательно мотнул головой.

— К счастью, боги уберегли меня от этой напасти в этом забытом ими месте, — с иронической улыбкой ответил он. — Связь тут такая паршивая, что хоть стой хоть падай, если ты ещё не заметила.

Клара выслушала его и протянула понимающее "М-м...". На самом деле за своими мыслями она совершенно забыла о собственном мобильном, едва тот перестал противно пищать двадцать минут назад, — неудивительно, что она не обратила внимание на плохой сигнал. Да и, собственно, Кларе телефон не был нужен — он был частью жизни Курары, той, кем, она была вне семьи.

Почувствовав, что разговор не идёт, Лаэрт вновь достал мобильник и принялся что-то печатать. Клара быстро поняла, что, если он не переписывается с кем-то из знакомых, он может заниматься только одним: записывать какие-то идеи для стихов.

Из всех творческих людей, которых Клара знала, её старший брат Лаэрт, казалось, единственный обладал неиссякаемым генератором идей: он мог начать писать буквально в любой момент. Сачи, не очень-то скрытно влюблённая в него, восхищалась этой способностью, наверное, даже больше, чем Лаэртом в целом. Да и сама Клара могла ему только завидовать — при всей своей страсти к литературе, она, к сожалению, умела лишь принимать её, а не производить.

Клара тихонько вздохнула и окинула лестничную площадку ленивым взглядом. Конечно же, в первую очередь он падал на портрет — картину в полтора человеческих роста, висящую на стене между пары окон. Этот портрет неизменно вызывал у Клары два вопроса: кто на нём изображён и кто вообще догадался повесить его в таком неудобном месте (в этом был бы смысл, будь пространство перед лестницей открытым — тогда бы каждый, поднимаясь, мог любоваться творением неизвестного художника).

Впрочем, на первый вопрос Клара смутно знала ответ: должно быть, мужчина, закутанный в плащ и скрывающий лицо за двуцветной маской, — первый хозяин Лунной гавани, легендарный алхимик, известный как Коппелиус; беловласая дама, стоящая по правую руку от него положив бледную, полупрозрачную ладонь на спинку его кресла, — его "невеста". Те самые, о которых когда-то говорила Дзихико.

Клара пару мгновений рассматривала портрет четы на фоне тёмно-бордового (прямо как её платье) занавеса. Её не слишком-то зацепила скрытая чем только можно фигура "алхимика" — её взгляд задержался на лице его спутницы. Будь Клара сейчас не в полной готовности к встрече с матерью, её бы наверняка поразило сходство дамы с портрета с незнакомкой из её снов. Небольшой рот, застывший в улыбке, узкие светлые глаза с приподнятыми уголками, высокие скулы, маленький нос, ослепительная в контрасте с фоном белизна волос, перекинутых через плечо, — всё это слишком хорошо описывало обеих загадочных женщин. Настолько хорошо, что это почти пугало.

Но Клара была уже в полной готовности к встрече с матерью. Именно поэтому она просто смерила портрет долгим задумчивым взглядом — а затем повела плечом и, отводя глаза, равнодушно сказала себе: "Наверное, просто образ слишком хорошо отпечатался в подсознании пять лет назад — вот и снится под впечатлением..."

В этот момент дверь, отделяющая западное крыло, распахнулась, и на пороге возник Каин, улыбающийся своей обычной приятной улыбкой. Братья Клары заметно оживились при виде того, как он пропускал Такечи и идущую под руку с ним Цудзуру: все отделились от своих стен, и Лаэрт при этом вновь убрал телефон в карман. Каин же, оглядев присутствующих, удовлетворённо кивнул.

— Прошу следовать за мной, — проговорил он и без лишних слов устремился к левой лестнице.

Остальные кивнули и последовали за ним, сначала — супруги Сакуя, затем — старшие братья Клары, а замкнули шествие она сама и Сид.

Они спустились на первый этаж в полном молчании, и в молчании же прошли к ближайшим к лестнице дверям. Каин остановился перед ними и ещё раз оглядел выстроившихся перед ним рядком членов семьи Мизунохара. Все встретили его взгляд с серьёзными лицами, и лишь губы Льва, как заметила краем глаза Клара, на короткое мгновение тронула ободряющая тёплая улыбка. "Даже сейчас старается поддержать других..." — подумала Клара, с трудом не улыбнувшись сама.

Всё ещё не говоря ни слова, Каин кивнул и развернулся к дверям.

А затем — распахнул.

Глазам присутствующих предстала столовая — просторное помещение, выполненное в том же стиле, что и весь особняк, и увенчанное длинным, накрытым безукоризненно белой скатертью столом. Еду пока не внесли — до самой церемонии принятия пищи членам семьи предстояла другая, более важная в их "тоталитарном" клане. А именно — приветствие Главы.

Мизунохара Мияко собственной персоной стояла у своего места во главе стола в дальней части комнаты, лениво обмахиваясь веером и меряя входящих родственников оценивающим и одновременно властным взглядом. Даже от дверей в глаза бросалась неизменная безукоризненность её облика: ровная осанка, лицо почти без морщин (в пятьдесят-то лет!), густые каштановые волосы в стильной короткой стрижке, стройная, вовсе не дряблая фигура, выгодно подчёркнутая костюмом, состоящим из приталенного серого пиджака и расклешённых книзу брюк... Вся она буквально дышала элегантностью.

Пока родственники, скрывая напряжение, оглядывали Мияко, та успела осмотреть их и сделать какие-то свои выводы. Изящным жестом убрав веер от лица, она слегка наклонила голову вбок и с улыбкой проговорила:

— Приветствую вас, любезные родственники!

Эта фраза у неё была сигналом, и все без исключения восприняли его правильно, отвесив ей почтительный поклон; лишь Клара, будучи единственной девушкой в платье, взяла края своей юбки и по всем правилам сделала книксен. Мияко явно осталась довольна.

— Пожалуйста, располагайтесь! — всё с той же улыбкой пригласила она, протягивая руку.

Члены ветви Сакуя без промедления воспользовались её приглашением и направились к своим местам за правой частью стола, по левую руку от главы; а вот детям Мияко предстоял перед этим ещё один шаг.

Не сговариваясь, Лев, Лаэрт и Клара уверенно прошли у левой стороны стола мимо своих мест и по очереди приблизились к матери, чтобы лично засвидетельствовать своё почтение. Первым, конечно, как самый старший, был Лев. Он мягким жестом взял протянутую руку и, невесомо коснувшись её губами, проговорил:

— Рад найти вас в добром здравии, матушка.

Мияко одарила его полным признательности взглядом и кивнула.

— Взаимно, дорогой Лев, — произнесла она тоном, которым скорее подобало говорить королеве с подданным, чем матери с сыном.

Лев также кивнул и занял своё место.

Аналогичный ритуал выполнил и Лаэрт — так же безукоризненно вежливо и так же официально-прохладно, словно это была не встреча родителя и ребёнка вовсе. Впрочем, оба брата Клары были с детства приучены к такому формату общения с матерью и играли свои роли примерных сыновей почти автоматически. Когда Лаэрт сел за стол по правую руку от брата, настала очередь Клары.

Клара медленно приблизилась к матери и почтительно склонила голову перед ней. Будучи девушкой, она была освобождена от ритуала целования рук "королевы" — поцелуй от Мияко по "правилам" получала Клара. Вот и сейчас Мияко аккуратно обхватила её лицо одними кончиками пальцев и, наклонившись, едва ощутимо коснулась губами её лба.

— Ты очень выросла, милая Клара, — проговорила она, отстраняясь.

Клара подняла на неё глаза: на алых губах Мияко застыла улыбка, а в уголках прищуренных тёмных глаз собрались морщинки. Когда Клара видела мать так близко, у неё всегда в голове всплывал вопрос, будет ли она выглядеть так же в свои пятьдесят лет, — в конце концов, даже она сама не могла отрицать колоссального сходства своей внешности и матери. "Вряд ли, — каждый раз говорила себе она в итоге, улавливая властный блеск глаз Мияко. — Ведь младшей дочери не стать королевой".

Наконец, с предварительными ритуалами было покончено, и все, в том числе сама Глава, заняли места за столом. Однако обед ещё не подавали.

— Мы ждём гостей, — пояснила Мияко, одаривая родственников внимательным взглядом, словно предупреждая, что не желает прочитать на их лицах неодобрение. Не найдя следов оного на их невозмутимых масках, она удовлетворённо улыбнулась и, прикрыв глаза, добавила: — А также девочек. Гувернантка вот-вот должна привести Корделию и Джессику... А, вот и они! — вскинула голову она, уловив скрип открывающейся двери.

Клара, которая в глубине души всё это время с волнением ждала встречи с кузинами, не могла не обернуться на вошедших. То, что она увидела перед собой, неприятно поразило её.

Корделия и Джессика совершенно не походили на тех, кем они были пять лет назад. Вроде те же круглые лица с большими серо-голубыми глазами и вздёрнутыми носиками, те же светлые волосы, собранные в перекинутый на плечо хвост, те же стройные фигурки, облачённые в одинаковые белые платьица с голубыми моряцкими воротниками... Но одного взгляда на них хватило, чтобы сердце Клары сжалось от осознания: это уже не те девочки, которых она знала. Она не узнавала в них энергичную и самоуверенную Дзихико и разумную, но немного ворчливую Котоко, которые, хоть и постоянно спорили, были очень близки, — она видела двух молчаливых кукол с пустыми взглядами, которые вместо громких, живых приветствий лишь коротко кивнули присутствующим.

Клара невольно сглотнула, с трудом сохраняя невозмутимый вид. Однако, когда она уже было подумала, что сможет продержаться, случилось то, что окончательно выбило её из колеи.

Девочки шагнули внутрь столовой, и за их спинами возникла новая фигура — среднего роста девушка, облачённая в чёрное платье. При виде неё брови Клары поползли вверх, а сердце едва не остановилось. Небольшой рот, застывший в улыбке, узкие светлые глаза с приподнятыми уголками, высокие скулы, маленький нос, ослепительная в контрасте с нарядом белизна волос, собранных в высокий хвост, — Клара бы узнала их из тысячи, эти черты загадочной незнакомки из её снов.

Тем временем Мияко, заметив внимание Клары к девушке, с улыбкой произнесла:

— Ах, точно, вы ведь ещё не встречались, Клара. Позволь представить, — продолжала она, в то время как девушка уверенно провожала близняшек к местам рядом с Кларой, — гувернантка Корделии и Джессики — Элизабет Лавенца!

Клара моргнула. В этот момент Элизабет остановилась у места через два стула от неё и наградила полным сдержанного любопытства взглядом. И, глядя в её жёлтые глаза ("Как у монстра Франкенштейна..." — подумалось Кларе), Клара только и смогла вымолвить:

— Очень приятно... Элизабет.

Глава третья. Оккультное безумие

Пожалуй, за все пятнадцать лет жизни Клары как члена семьи Мизунохара это был её самый странный обед. Настолько странный, что он едва не стоил Кларе её старательно подобранной под этот образ жизни маски.

В ожидании первого блюда, Клара сидела за столом, обуреваемая безумной гаммой чувств. Во-первых, конечно, это была смесь шока и ужаса: какого чёрта эта странная женщина оказалась здесь и сейчас?.. Подливал масла в огонь тот факт, что источник нервозности Клары сидел всего через два стула от неё, так что, чуть скашивая глаза, Клара боковым зрением слишком хорошо видела бледный силуэт Элизабет Лавенцы над светлыми головками кузин справа. Каждый раз Клара буквально физически ощущала её давящее присутствие и невольно отводила взгляд.

Делая это, она всегда переключила внимание на следующий источник своих эмоций — на находящихся по левую руку от неё братьев. Сейчас эти двое сидели на своих местах с нейтральными выражениями лиц, терпеливо ожидая начала трапезы, — и именно эти бесстрастные лица Кларе очень хотелось сейчас начистить. Точнее, лицо Лаэрта — этого засранца Лаэрта, который чаще всего навещал мать, который просто не мог не знать о существовании живой копии портрета и который явно нарочно о ней умолчал. Потому что, если вполне в духе Льва было не придать значения или недооценить масштаб грядущего шока сестры, Лаэрт просто не мог не понимать, что Клару подобное знакомство ещё как заденет.

И самое ужасное: сидя в паре метров от матери, Клара не имела возможности выразить своё негодование даже шёпотом. А с учётом её умения контролировать эмоции, если такая потребность возникала — значит, выразить его было просто жизненно необходимо.

Радовало лишь одно: похоже, внешность гувернантки близняшек для ветви Сакуя стала такой же неожиданностью, как для самой Клары. Наблюдая со своего места напротив Сида, как тот бросает на Элизабет хмурые, полные откровенного недоумения взгляды, Клара чувствовала некую солидарность с двоюродным братом. Это ощущение единения с ним и его более сдержанными, но всё-таки тоже заметно растерянными родителями — единственное, что позволяло Кларе держать себя в руках.

"Впрочем, это ведь совершенно естественно в этом доме, — наконец, сказала себе Клара, призывая на помощь всю холодность своего рассудка. — В конце концов, мама же увлекается всякими загадочными совпадениями и оккультными вещами — так что неудивительно, что в её доме появилась девушка, похожая на легендарную невесту "бессмертного алхимика"... Небось мама сама же долго искала как раз такую — вот и сходство настолько сильное".

Клара едва слышно вздохнула и чуть заметно кивнула сама себе. Учитывая причуды её матери, такое объяснение выглядело вполне убедительно... Но почему-то даже после него под ложечкой продолжало как-то тревожно посасывать.

Тем временем слева от Клары чуть звякнул какой-то из столовых приборов. Привлечённая звуком, Клара покосилась на его источник: им оказалась суповая ложка, на которую слегка надавил Лаэрт. Клара, а также одновременно Мияко, сидящая во главе стола, подняли глаза на Лаэрта. Тот, расслабленно ухмыляясь, взглянул на мать и беззлобно поинтересовался:

— И скольких гостей мы ждём сегодня к обеду?

Да, гостей: ведь даже собравшись полным составом, семейство Мизунохара никогда не приступало к трапезе, пока с небольшим запозданием не явятся гости главы.

Мияко склонила голову набок. Не найдя издёвки в тоне сына, она приподняла уголки губ чуть выше и, слегка прищурившись, ответила:

— Троих: двое по личному визиту, один — по работе.

Клара почувствовала всеобщий ментальный облегчённый выдох: если "личных" собиралось всего двое, да ещё их разбавлял кто-то "по работе" — значит, можно даже надеяться на не слишком безумный разговор.

В этот момент раздался стук в дверь, и Мияко буквально просияла: её губы растянулись в ещё более широкой и (на этот раз) искренней радушной улыбке, а глаза засверкали.

— А вот и они! — проговорила она, вставая с места, чтобы поприветствовать гостей.

И вовремя: в следующий миг двери столовой широко распахнулись, и внутрь, бесцеремонно оставляя позади слегка смущённого Каина и сносящего происходящее с каменным лицом Хитклифа, буквально ворвался настоящий сгусток энергии и, сразу же выхватив взглядом хозяйку, с довольнейшей улыбкой воскликнул:

— А вот и свет моих очей: Мияко-сама! Не видеть вас столько времени — чистейшая пытка!

С этими словами сгусток энергии в форме совсем немного полноватого мужчины средних лет уверенно прошёл прямо к Мияко (к раздражению Клары и её братьев, как всегда выбрав ту сторону, на которой сидели они) и, схватив протянутую руку, крепко сжал и потряс. Мияко на подобную бесцеремонность лишь хихикнула.

— Сохей-доно, вы значительно преувеличиваете масштаб трагедии: мы обедали с вами всего месяц назад.

Сохей с ухмылкой покачал головой.

— Месяц — это преступно долго, чтобы не видеть вас, Мияко-сама! — заявил он и, чуть помолчав, добавил: — К тому же, не каждый месяц я могу увидеть императрицу в окружении её очаровательного семейства.

С этими словами Сохей наконец-то отлип от руки Мияко и, обведя столовую взглядом, глубоко поклонился одновременно всем членам семьи. Те ответили прохладными сдержанными кивками.

Ямазаки Сохея в доме Мизунохары Мияко знали хорошо: этот человек появился в её обществе где-то три года назад и своей восторженностью совершенно затмил всех прочих многочисленных любителей оккультизма, вертящихся вокруг Мияко. Да, Мияко действительно страстно увлекалась всем сверхъестественным, но на фоне бурных реакций Сохея даже её безумное увлечение слегка меркло. И, пожалуй, именно это, а также его непробиваемая настырность, сразу отвратили остальных членов семьи от него.

Клару в Сохее раздражало решительно всё: его высокий голос, его узкие и вечно сощуренные глазки, его приторная улыбка, его обвисшие, как у бульдога, щёки, его прилизанные (и явно излишне залаченные) блестящие пепельно-чёрные волосы... и его повышенное внимание к ней, Кларе.

Вот и сейчас его взгляд как обычно чуть дольше остановился на ней, прежде чем он ещё шире растянул свой рот в улыбке и радостно объявил:

— А вы с каждым разом всё больше хорошеете, Клара-химе!

Клара ответила на этот комплимент холодной улыбкой и кивком.

— Благодарю, — без всяких эмоций в голосе произнесла она. На краю сознания мелькнула мысль, что появление Сохея положительно сказалось на её психологическом состоянии: раздражение от его поведения полностью заглушило смятение, вызванное встречей с Элизабет Лавенцей.

Пока Сохей занял хозяйку и её родственников своими шумными изъявлениями восторгов, оставшаяся пара гостей наблюдала за происходящим со стороны двери. Наконец, одна из двух дам усмехнулась и, поправив свои тёмные очки, заметила:

— Ямазаки-сан, конечно, предупредил, что не может сдерживать себя при виде "великолепной Мияко-сама", но слышать об этом и видеть своими глазами — совершенно разные ощущения...

Её соседка на это хмыкнула.

— Сложно не согласиться... — проговорила она, снисходительно улыбнувшись.

Их обмен репликами привлёк к ним всеобщее внимание... которое тут же снова захватил Сохей: он с громким возгласом положил руки на сердце и воскликнул:

— Боги, я не хотел оставить вас в забвении, леди! Простите мне мою грубость!

С этими словами он раскланялся и, бросив вопросительный взгляд на Мияко и получив кивок, уверенно направился к месту возле Сида (тот, едва Сохей плюхнулся на стул, весь скривился). "Леди" смерили своего "коллегу" скептическими взглядами, ради чего та, что носила тёмные очки, даже приспустила их на нос.

После того как приторный, блестящий от волос до носков туфель Сохей вызвал у Клары отвращение, пара гостий на его фоне произвела невероятно приятное впечатление, окончательно вытесняя тревогу по поводу Элизабет.

Впрочем, им для этого даже не нужен был подобный фон. Ведь женщину средних лет, из-за плеча которой выглядывал готовый проводить её к месту Каин, Клара просто не могла не узнать: её приятное, одновременно доброе и чуть печальное лицо в последнее время слишком часто появлялось в постах в Интернете. Эта дама с вишнёво-алыми волосами, одетая скромно, но со вкусом, — автор невероятно популярной серии детских книг "Великое приключение Сакутаро", Котобуки Юкари. Клара, бывшая пять лет назад вполне себе активной её фанаткой, сразу же её признала.

А вот вторая леди, кажущаяся чуть помоложе Юкари, привлекала не радостью узнавания. Ей это было вовсе не нужно — её внешность сама по себе лучше всего описывалась словом "эффектная". В конце концов, чьё внимание не привлечёт сногсшибательная блондинка в красном платье (глубокое декольте которого в сочетании с серебристым кулоном очень даже выгодно подчёркивало её бюст), туфлях на высоком каблуке и длинных белых перчатках? Довершали образ этой роковой женщины чёрные солнцезащитные очки, маленькая сумочка в тон перчаткам и тонкие, подкрашенные алой помадой губы, слегка растянутые в расслабленной уверенной улыбке. От одного взгляда на неё в голове Клары пронеслась чёткая мысль: "Будь я лесбиянкой — определённо бы запала".

Когда Сохей наконец-то занял своё место за столом, настала очередь хозяйки приветствовать гостий. Поняв это, пара женщин переглянулась, и блондинка слегка кивнула, уступая Юкари право первенства. Та поблагодарила её ответным кивком и уверенно направилась к ожидающей Мияко.

— Надеюсь, вас не слишком затрудняет деловая встреча в подобном месте? — уже явно не в первый раз спросила писательницу Мияко, пожимая Юкари руку в приветствии.

Та вежливо улыбнулась.

— Вовсе нет, — покачала головой она. Чуть помолчав, она окинула сидящих за столом взглядом и заметила: — Наоборот, боюсь, это я являюсь той, кто вас стеснит, — в конце концов, вторгаться в чужие семейные встречи...

На этот комментарий Лаэрт не сдержал усмешки.

— О-о, не переживайте, Котобуки-сан: мы, Мизунохара, хозяева хлебосольные и к гостям привычные, — заверил он и, невинно возведя глаза к потолку, добавил: — А уж с таким небольшим количеством сейчас так вообще у нас практически интимная семейная обстановка...

С другой стороны стола послышались грубоватые одобрительные смешки его дяди и кузена, а также невинное хихиканье Сохея. Да и Клара не смогла сдержать лёгкой улыбки от подобного описания. А вот Мияко наградила среднего сына строгим взглядом и, поджав губы, пригрозила пальцем — впрочем, остальные члены семьи прекрасно видели, что она сделала это для вида, а на самом деле совсем не злится.

Юкари на это могла лишь криво улыбнуться.

Когда с приветствием писательницы было покончено и та при помощи указаний Каина заняла своё место напротив Элизабет Лавенцы (Клара едва заметно поёжилась, вспомнив о её существовании, — и переключила внимание на Юкари, которая показалась ей слегка напряжённой), настала очередь последней гостьи. Признаться, Клара была заинтригована: в области оккультизма существовали свои знаменитости, но их имена не были на слуху у нормальных людей, так что теперь она должна была впервые услышать, как эффектную незнакомку зовут. И уже секунду спустя мать, крепко сжимая гостье руку, удовлетворила любопытство Клары.

— Знаете, Акамива-сан... — начала она с горящими глазами, чуть ли не задыхаясь от восторга.

"Акамива-сан" хихикнула.

— Я предпочитаю "Мери-сан", Мияко-сан, — проговорила она.

От подобного у Мияко, кажется, на секунду остановилось сердце — она выглядела сейчас точь-в-точь как Сохей. Запинаясь, ужасающая глава семьи Мизунохара всё-таки продолжила:

— Мери-сан... для меня большая честь... Боже, я, кажется, почувствовала описываемые вами восторги, Сохей-доно! — рассмеялась она, покосившись на давнего приятеля и всё ещё не отпуская руки своей гостьи. Чуть успокоившись, Мияко вновь обратилась к Мери: — Я действительно давно мечтала познакомиться с вами лично, Мери-сан! Кажется, во всей Японии никто так хорошо не знает её легенд, как вы с Усами-сан!..

Мери польщённо усмехнулась. Наконец-то мягко высвободив руку из хватки Мияко, она заметила:

— Кстати об Усами-сан: она в очередной раз просила передать, что очень сожалеет, что не смогла принять ваше приглашение сегодня.

Мияко покачала головой.

— Что вы, что вы, не беспокойтесь об этом! Я даже в какой-то степени рада, что не встретила вас двоих в один день: для одного раза такие эмоции были бы для меня слишком!

Мияко прикрыла лицо веером и рассмеялась — однако по её тону члены семьи прекрасно уловили, что первая волна возбуждения улеглась, и она уже вновь стала той Мияко, которую они хорошо знают.

— Не знаю, в чём она там эксперт, — тихо пробормотал Лаэрт, провожая Мери взглядом, в то время как Хитклиф вёл ту к её месту между по-дурацки улыбающимся Сохеем и спокойной Юкари, — но восторгаться тут определённо есть чем...

Учитывая, что его внимание было сосредоточено в основном в зоне декольте Мери, у Клары были все основания пнуть его под столом по ноге и назвать извращенцем; однако Клара сама была слишком занята провожанием Мери глазами для этого. Поэтому в итоге всё ограничилось лишь скептическим взглядом Льва... на них обоих.

Тем временем окончательно успокоившаяся Мияко также села за стол и нажала на кнопку рядом с собой. Не прошло и пары секунд, как в ответ на это действие Каин и Хитклиф исчезли за дверью в дальней части комнаты, а затем появились в компании худощавой, даже немного костлявой женщины возраста Мияко (но сохранившейся заметно хуже, что было видно не в последнюю очередь по её вечно сердитому лицу), которая толкала тележку с тарелками, заполненными дымящимся ароматным супом. Едва ноздри уловили этот соблазнительный запах, животы присутствующих негромким урчанием напомнили, ради чего они все собрались в столовой.

Буквально минуту спустя перед всеми были расставлены первые блюда, и обед наконец-то начался.

— Итак, а теперь, когда мы закончили с обедом и приступили к чаю, можно перейти к делам. У французов, знаете ли, есть такая хорошая традиция — на деловых обедах не говорить о серьёзном вплоть до десерта и кофе.

Едва Мияко с улыбкой произнесла это, члены семьи напряглись.

Обед прошёл даже лучше, чем они смели надеяться. Конечно, не обошлось без любимых оккультных бесед Мияко с гостями и бурных восторгов Сохея, но в целом всё было довольно цивильно, прилично и в рамках обеденных бесед. Сегодня звездой была Мери, эксперт в японской мифологии, так что речь шла об относительно безобидных легендах о ёкаях, а не совсем уж кровавых тошнотворных жертвоприношениях. Более того, как японцы, все присутствующие в той или иной мере были знакомы с родными мифами, так что то и дело кто-нибудь да вставлял свои комментарии — впрочем, конечно, до глубины познаний Мери им было далеко.

Но не единой мифологией прошёл обед. Другая приятная тема, которую Мияко могла обсуждать часами, — литература. Тут-то и настал звёздный час писательницы Юкари, которая могла судить с позиции непосредственно творца. Мияко, хоть и была главой издательства, умела лишь оценивать чужие труды, а не производить свои; однако она всегда живо интересовалась всей писательской кухней — "чтобы быть ближе к своим деловым партнёрам", как частенько шутила она. Здесь энтузиазм энергичного Сохея чуть угасал, зато на передний план выходил Лаэрт — он всегда умел находить с писателями общий язык. Клара в такие моменты могла лишь молча восхищаться братом и ловить каждое слово в беседе — её отношения с литературой можно было описать, как горячую любовь Мияко без бонуса в виде собственного издательства.

И вот, когда косточки всем современным японским писателям и ряду мировых классиков были перемыты, когда тёмные секреты ёкаев вышли на дневной свет, а из кухни кухарка Памела выкатила поднос с чаем и сладостями — тогда-то Мияко и сказала роковые слова.

Все незаконченные разговоры тут же затихли, и позы членов семьи как-то застыли. Памела, заметив всеобщий настрой, подняла на хозяйку хмурый взгляд.

Вообще эта женщина очень любила неподобающим прислуге образом хмуриться и всячески выказывать своё недовольство, так что обслуживать гостей её брали очень редко. Возможно, Мияко и вовсе не стала бы принимать её на работу, но её неумение держать себя на людях с лихвой компенсировалось вкуснейшими блюдами, которые она готовила. В итоге каждый раз Мияко сталкивалась с дилеммой: либо потчевать гостей хорошим отношением, либо кормить лучшей едой. Видимо, сегодня Мияко решила, что этим гостям можно доверять и показывать Памелу.

Тем временем сами гости, кажется, не поняли, что случилось. Юкари и Мери явно уловили смену атмосферы и теперь в некотором недоумении ждали объяснений. Один лишь Сохей, казалось, ничуть не смутился. Более того, он будто знал что-то, чего не знали остальные присутствующие: на его лице появилась широкая предвкушающая улыбка, а глаза загорелись возбуждённым блеском. Слегка приподнявшись на стуле, он с плохо скрытым волнением спросил:

— Неужели, Мияко-сама, вы наконец-то осчастливите нас и раскроете это?!

Мияко приподняла уголки губ в самодовольной улыбке. При виде этого выражения кто-то громко сглотнул, а Клара ощутила, как по её спине пробегает волна мурашек. Собственно, она бы не удивилась, если бы узнала, что звук сглатывания произвела она сама, настолько плохо она сейчас воспринимала реальность.

А дело, собственно, было всё в том же: от слов матери в её голове вспыхнул, как молния, образ Элизабет Лавенцы.

В течение обеда Элизабет, как и её подопечные, преимущественно молчала, отвечая лишь тогда, когда к ней обращались, — отвечая с неизменной улыбкой, вежливо, но очень лаконично и по делу. Пожалуй, именно её слабое участие и позволило мягкому свету Юкари и ослепительному пламени Мери ненадолго затмить её в сознании Клары. Однако едва мать и Сохей дали понять, что есть какой-то секрет, Клара уже ни секунды не сомневалась: он как-то связан с Элизабет Лавенцей. От этого все мышцы в её теле напряглись, и ей стоило большого труда не смотреть прямо на предмет своих тревог.

Тем временем Цудзура низко опустила голову, а мужская половина семейства смерила главу напряжёнными взглядами. Из последних особенно выделился Такечи: как самый скептичный и язвительный в отношении Мияко член семьи, он хмыкнул и проворчал себе под нос:

— Ну начинается...

Мияко, несомненно, его услышала, но пропустила его комментарий мимо ушей. Начав обмахиваться своим веером, она прикрыла глаза и мягким, но уверенным тоном заговорила:

— Как подавляющее большинство присутствующих знает, я купила этот дом пять лет назад не столько из любви к западному стилю в архитектуре или к свежему воздуху — хотя не без этого, — Мияко мило хихикнула, но тут же покачала головой. — Нет, я купила этот дом потому, что узнала прелюбопытную легенду.

Сид скучающе закатил глаза: все эти легенды наводили на него зевоту. Рядом с ним энтузиазм Сохея особенно бросался в глаза.

— О, она просто очаровательна! — не удержался от комментария он и, повернувшись к своей соседке, заявил: — Не сомневаюсь, что она и вас не оставит равнодушной, Мери-доно!

Мери вежливо улыбнулась.

— Доверюсь вашему суждению, Сохей-сан, — проговорила она, отчего Сохей закивал так часто, что Лаэрт рядом с Кларой прошептал: "Надеюсь, однажды в такой момент у тебя всё-таки отвалится голова..." Клара была с братом солидарна.

— Согласно рассказам, — продолжала Мияко, — в районе двести двадцатых годов периода Эдо в этой местности появился странный человек: он скрывал лицо за двуцветной маской и даже в самую жаркую погоду кутался в плащ... Как вы можете понять, именно он изображён на портрете на лестничной площадке на втором этаже, — с улыбкой пояснила она, видя проблеск понимания на лицах гостей, с которыми она в первую очередь говорила, — родные эту историю в той или иной мере знали (впрочем, весьма смутно, не вдаваясь в детали). — Так вот, в паре часов ходьбы отсюда располагалась деревня — и этот неизвестный человек повадился приходить в неё врачевать. Своё дело он явно знал: после его появления болезни уже не были страшны жителям деревни...

— И здесь бы поставить точку и завершить историю счастливым концом, — вставил Лаэрт, закидывая руки за голову и возводя глаза к потолку. Затем он вздохнул и проговорил: — Какая жалость, что в жизни так не работает!

Мияко прикрыла лицо веером и хихикнула.

— Ну-ну, милый Лаэрт, ты ведь прекрасно понимаешь, что такое быстрое и счастливое завершение было бы... скучно. Как возвращение Одиссея на Итаку без приключений.

— Или как свадьба Настасьи Филипповны с князем Мышкиным без Рогожина, — невольно выпалила Клара, у которой от общего смятения не выдержали нервы и она начала говорить то, что приходило на ум.

Впрочем, Мияко подобный пример явно порадовал: она закивала и одобрительно воскликнула:

— Верно, дорогая Клара! В общем, как вы понимаете, в этой истории также в какой-то момент всё должно было пойти по наклонной, — продолжала она, обращаясь уже к прежней аудитории, которая, как и ветвь Сакуя, всё равно не то чтобы очень хорошо поняла примеры, особенно Клары. — И в нашем случае эта наклонная — любопытство простого люда. Ведь согласитесь: трудно противиться соблазну узнать, кто же этот таинственный спаситель ваших жизней.

— О, я их прекрасно понимаю, — с серьёзным видом закивала Мери и, криво улыбнувшись, заметила: — Я бы тоже вряд ли смогла устоять перед такой тайной. Да и не я одна тут, верно?

Мери приспустила очки и одарила хозяйку и Сохея многозначительными взглядами, на что те смущённо посмеялись. А она, откинувшись на стуле, скрестила руки на груди и серьёзно продолжала:

— Впрочем, фольклор показывает, что обычно излишнее любопытство приводит к беде... например, на стол к ёкаю, — насмешливо заключила она, склонив голову набок.

Мияко прикрыла лицо веером.

— Ну, к счастью, про стол история умалчивает, — начала она, — но факт остаётся фактом: в ходе подобных вылазок пропала пара деревенских сирот. Некоторые жители даже попытались идти на дом своего врачевателя с вилами — но, к счастью, он сумел их успокоить и убедить, что он не причастен... Думаю, ему поверили исключительно потому, что те дети были сиротами, — а сироты в небольшом поселении не более, чем лишние рты.

Цудзура обхватила чашку с кофе обеими руками и с чувством прошептала:

— Ужасно...

Мияко лишь развела руками.

— В любом случае, даже если он сумел успокоить их насчёт детей, после вылазок к его жилищу слухи всё равно поползли разные. Например, каким образом он один сумел возвести целый дом? Чем он таким занимался, что в его окнах горел странный разноцветный свет? И главное: кто эта таинственная призрачная незнакомка, которую несколько раз видели издалека в доме и в окрестностях в лесу?

— Незнакомка — это, видимо, леди с портрета? — методично уточнил Лаэрт.

Клара вздрогнула и невольно покосилась на Элизабет. Та сидела с прямой спиной, слегка повернув голову к Мияко, и слушала с очень серьёзным видом. Клара поёжилась и отвернулась: на секунду ей показалось, что Элизабет смотрит на неё.

Мияко ухмыльнулась.

— Судя по всему... — загадочно ответила она. Затем она пожала плечами. — В любом случае, кроме этого, предъявить ему было нечего: лечил он отменно, плату брал лишь символическую, в виде небольшой доли урожая от всей деревни, а не с каждого пациента лично... Таким образом, отношения сохранялись — но за глаза его прозвали колдуном, а то и ёкаем вовсе.

Мияко чуть помолчала. Затем она набрала в грудь воздуха и продолжала:

— И всё было хорошо на протяжении нескольких десятков лет... вплоть до одного инцидента. Как я уже говорила, наш "колдун" кутался в плащ и скрывал лицо за маской даже дома, так что никто не видел его истинного облика. До тех пор, пока однажды, во время лечения, пациент не умудрился снять с него... перчатку.

Юкари, которая, пусть и явно чувствовала себя не в своей тарелке, всё равно внимательно слушала рассказ, на этом моменте удивлённо моргнула.

— Перчатку? — переспросила она.

Мияко с серьёзным видом кивнула.

— Всего лишь жалкую перчатку, — подтвердила она и криво улыбнулась. — Но знаете, что это дало? А то, что пациент и его семейство увидели, что рука их "колдуна" — напомню, дело происходило спустя несколько десятков лет после его появления, — так вот, рука их "колдуна" выглядела довольно молодо. Явно не как у древнего, ссохшегося старика, которым тому следовало бы уже быть. В конце концов, в деревне уже сменилось поколение, многие из его прежних пациентов давно умерли по естественным причинам — а он был ещё бодрячком?

Все присутствующие, поддавшиеся чарам рассказа Мияко и ловящие каждое её слово, проглотили языки в ожидании продолжения. Один лишь Лаэрт не растерялся. Он криво ухмыльнулся и заметил:

— Действительно странно. Особенно в ту эпоху. Разве что он был из той же породы, что ты, мама: ты вон тоже с годами лишь хорошеешь, так что мы со Львом можем тебе лишь завидовать!

Мияко на это рассмеялась.

— Боги, какой ты всё-таки дамский угодник, Лаэрт! — весело воскликнула она и, хитро прищурившись, добавила: — Ты-то уж точно в этой жизни не пропадёшь.

Лаэрт на это лишь усмехнулся и пожал плечами под одобрительным взглядом дяди и скучающим — младшей сестры.

— Так вот, к чему я веду, — вернулась к рассказу Мияко. — После этой истории поутихшие было набеги на дом колдуна возобновились. А там всё то же: странные огни, подозрительные звуки... и та же белая призрачная незнакомка.

Клара вздрогнула и выронила чайную ложку, которой всё это время лениво ковыряла торт-безе.

— К-как — та же? — растерянно переспросила она, повернувшись к матери.

Мияко склонила голову набок.

— Абсолютно та же. Описание совпадало вплоть до мелочей... в том числе и возраста. Ах да, кстати, — продолжала она, жутко улыбнувшись, — первые рассказы об этой даме этого этапа появились уже в эпоху Мэйдзи.

На этих словах глаза распахнулись у всех присутствующих, кроме, разве что, близняшек да Сида, который был настолько плох в истории, что не сумел в уме оценить промежуток и растерянно оглядывал всех, надеясь получить ответ. Его замешательство заметил Лев, и, чтобы не смущать кузена повышенным вниманием, обратился к матери с осторожным:

— Погоди, мама, но разве это не долговато?.. Около сорока-пятидесяти лет, всё-таки...

Мияко взглянула на старшего сына с хитрой улыбкой.

— Верно. И в этом-та вся и суть. Люди настолько испугались, когда поняли, что случилось, что начали тайно готовить нападение на своего благодетеля... Они осуществили его в семнадцатом году эпохи Мэйдзи...

— В семнадцатом?! — вдруг удивлённо воскликнула Мери. Когда всеобщее внимание оказалось на ней, она поправила очки и пояснила: — Извините мою вспышку, просто этот год — один из ключевых в области моих исследований... Возможно, у него есть какое-то космическое значение, — пожала плечами она и, улыбнувшись, попросила: — Пожалуйста, продолжайте, Мияко-сан.

Мияко, которая от подобной новости вся загорелась (кажется, ей было очень приятно находить точки пересечения с гостьей), кивнула и заговорила вновь.

— Итак, в семнадцатом году эпохи Мэйдзи, примерно в то же время года, что и сейчас, деревенские жители начали своё нападение. И знаете, что? Когда они ворвались в дом, ни хозяина, ни его призрачной невесты — никого там не было! — торжественно заключила она и, подняв палец вверх и не давая никому и слова вставить, продолжала: — Зато там обнаружились некоторые любопытные вещи: брошенные в кабинете склянки с разноцветными зельями непонятного назначения, бумаги с загадочными схемами и письменами на никому не понятном языке, которые сразу уничтожили... а также портрет на втором этаже и стихотворение, висящее в холле... Клара, — вдруг повернулась Мияко к дочери, — не зачитаешь ли нам его, пожалуйста?

Клара от неожиданности вздрогнула и растерянно взглянула на мать. Та улыбнулась и пояснила:

— Из Льва плохой чтец стихов, а Лаэрт из уважения к поэзии откажется, так что вся надежда на тебя.

Клара нахмурилась и взглянула на своих братьев: Лев виновато улыбнулся ей, а Лаэрт с наглым видом пожал плечами. Клара хмыкнула, но всё-таки встала из-за стола и, закрыв глаза, на память с чувством продекламировала:

— The lyre sings and spreads its song

To north and south and east.

The song flies with the wind along,

Its strings give birth to feast.

A weeping willow stops its moan,

Its branches no longer hang

As if they are sad being alone —

They look as if they sang

A song of vanished pain.

Its firefly eyes won't cry again,

Being unseen, in vain.

The lyre's song will cease disdain

And share with you my prayer.

Закончив, Клара перевела дыхание и, сделав книксен, села на место.

Это стихотворение отпечаталось на подкорке её сознания ещё в те далёкие времена пять лет назад, когда мать только купила Лунную гавань и все члены семьи обратили внимание на странный гобелен, висящий у входной двери. Тогда дети думали, что это может быть какая-нибудь загадка, и с готовностью учили эти странные английские стихи, надеясь решить её раньше взрослых и показать, какие они умные и самостоятельные. В итоге, конечно же, ничего из этого не вышло — но стихи остались.

Когда Клара закончила чтение, в столовой ненадолго повисла тишина. Наконец, Мери приложила палец к щеке и осторожно начала:

— Ваше чтение очень хорошее, Клара-сан... но у меня некоторые вопросы к самому тексту... лингвистического толка.

Мери кивнула сама себе, очевидно, удовлетворившись выбором слов. Лаэрт, выслушав её, криво улыбнулся.

— О-о, поверьте, Мери-сан, с точки зрения стихосложения тут всё ещё более печально... — прокомментировал он.

Мери на это лишь смущённо посмеялась, но ничего не сказала. Зато высказался Такечи: как человек, не понимающий поэзию и вообще раздражённый поведением Мияко, он хмыкнул и в сердцах сказал:

— Да и вообще это полная чушь!

Мияко смерила его неодобрительным взглядом. Затем она тяжело вздохнула и осмотрела присутствующих. В целом впечатление было произведено нужное, так что на губы Мияко вернулась улыбка. Вновь нажав на звонок, она вдруг заявила:

— Ну что ж, похоже, с десертом покончено — так что и официальную часть обеда можно считать завершённой. Теперь, — продолжала она, когда в столовую вошли сразу все трое слуг: Хитклиф с накрытым крышкой подносом и Каин с Памелой с одной тележкой на двоих, заставленной рюмками и бутылками с крепким алкоголем, — предлагаю плавно переключиться на другой тон. Полагаю, мои дорогие, — повернулась она к детям, — вам на этом празднике жизни будет не очень интересно: девочкам пить пока рано, Лев не любит, а Сид, — Мияко скосила насмешливый взгляд на племянника, — не умеет. Так что, — продолжала она, игнорируя покрасневшего от гнева Сида, — думаю, вы свободны — ведь ты предпочтёшь компанию сверстников кучке занудных взрослых, верно я полагаю, Лаэрт?

Лаэрт криво улыбнулся.

— Благодарю за понимание... матушка.

С этими словами он встал с места и, приблизившись к матери, поцеловал протянутую ему руку. Мияко удовлетворённо кивнула и проговорила:

— У тебя ещё будет много встреч с аперитивом и прочими радостями, когда ты унаследуешь издательство, дорогой Лаэрт. Наслаждайся молодостью, пока можешь.

Лаэрт с улыбкой кивнул и отошёл в сторону — лишь для того, чтобы пропустить следующего обязанного целовать руку матери — Льва. Клара же, как и в начале обеденной церемонии, отделалась реверансом. По сигналу поднялся с места и Сид, который с самого момента объявления, что они свободны, нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Затем Мияко повернулась к Элизабет и, кивнув, объявила:

— Ты также свободна, Элизабет. Позаботься о девочках.

Элизабет ответила на её кивок.

— Разумеется, — произнесла она. — Ведь это моя работа.

С этими словами она встала из-за стола, и Джессика с Корделией последовали её примеру.

Когда вся молодёжь поднялась с мест, каждый, согласно традиции, в последний раз почтительно поклонился главе. Затем они все покинули столовую, оставляя взрослых наедине с алкоголем... и кое-чем ещё.

— Это я-то не умею пить? Да что эта сучка себе позволяет!..

Это были первые слова раздражённого Сида, едва за ними захлопнулась дверь столовой. Сида явно задел за живое комментарий Мияко, и теперь он гневно раздувал ноздри и скрипел зубами.

Лаэрт, наблюдая за ним, вскинул брови.

— Сид, ну ты бы хоть не в соседней комнате так её называл... — пробормотал он, приложив руку к лицу.

— Тем более, ты действительно не контролируешь себя, когда выпьешь, — заметил Лев.

Сид резко развернулся к кузенам и наградил их убийственным взглядом, который те встретили с совершенно каменными лицами.

Тем временем Клара не принимала участие в их маленькой перепалке — вместо этого она бесцельно мерила холл шагами, то и дело поглядывая на гобелен со стихотворением, — всё ради того, чтобы лишний раз не смотреть на Элизабет Лавенцу.

Элизабет находилась тут же, у лестницы, мягко придерживая своих подопечных под спины, — а те просто стояли, опустив глаза в пол. С самого момента их появления они обе не проронили ни слова — а ведь раньше, ещё пять лет назад, Клара, вместо неприкаянных блужданий, уже давно вела бы с сёстрами активный разговор, хихикая над братьями, которые никак не могут поладить.

К счастью для неё, Лаэрт в какой-то момент наконец-то заметил её мучения. Понимая, что никто не собирается ничего предлагать, он вдруг убрал руки в карманы и громко сказал:

— Кстати, раз уж мы тут все собрались, почему бы нам всем вместе куда-нибудь не сходить?

Его слова привлекли всеобщее внимание. Разве что близняшки его проигнорировали и даже не шелохнулись; зато их гувернантка смерила Лаэрта внимательным взглядом.

— Что вы имеете в виду, Лаэрт-сан? — поинтересовалась она, сощурившись.

Лаэрт улыбнулся и обвёл аудиторию самодовольным взглядом. Затем он кивнул и объяснил:

— Понимаешь ли, Лави-тян, — начал он (обращение подтвердило худшие догадки Клары: Лаэрт уже достаточно давно знал Элизабет), — если вы с девочками живёте в подобных особняках постоянно, то у нас, городских жителей, такой привилегии, как свежий воздух и прогулки по лесу, нет. Клара-тян, вон, вообще торчит в своей школе почти безвылазно, — на этих его словах взгляд Элизабет упал на Клару, и та неуютно поёжилась. Лаэрт же невозмутимо заключил: — Поэтому я думаю, что нам всем прогулка не повредит. К тому же, тут в лесу, кажется, было старое кладбище, верно?

На подобное предложение Лев нахмурился.

— Интересные у тебя взгляды на нескучное времяпрепровождение для четырёх молодых людей и трёх девочек-подростков... — пробормотал он, на что Сид одобрительно ухмыльнулся.

Лаэрт смерил братьев скептическим взглядом.

— А у вас есть идеи получше? — осведомился он и, увидев смущение на лице Льва, авторитетно заявил: — На безрыбье и рак рыба! Впрочем, если вы так против...

— Вовсе нет, — пожал плечами Лев. — В конце концов, у нас и правда не так много вариантов: либо бесцельно в лес, либо на склад.

Сид развёл руками.

— Всяко лучше, чем торчать в этой дыре возле кучки психов! — прокомментировал он.

— Я не возражаю, — без особого энтузиазма ответила Клара, когда вопросительный взгляд Лаэрта упал на неё. У неё и правда не было аргументов против, но... Но её дурное предчувствие, связанное с Элизабет, с каждой минутой всё усиливалось.

Лаэрта её ответ, кажется, не особенно порадовал: он наградил её слегка обиженным взглядом. Но Кларе было как-то всё равно — гораздо больше её интересовала реакция Элизабет. Та же, возведя глаза к потолку, чуть помолчала, прежде чем одарить Лаэрта своей обычной улыбкой и, кивнув, ответить:

— Да, думаю, в вашем предложении есть смысл, Лаэрт-сан. Да и девочкам явно не повредит небольшая прогулка, верно? — поинтересовалась она, обращаясь к Корделии и Джессике. Те лишь коротко кивнули.

Лаэрт хлопнул в ладоши.

— Что ж, тогда решено! — воскликнул он. — Тогда, думаю, все подготовятся к прогулке, как им надо, — а через десять минут встретимся тут же. Договорились?

Ответом ему были единодушные кивки.

А Клара, всё ещё не отрывая взгляда от Элизабет Лавенцы, гадала, что же принесёт эта невинная прогулка лично ей. И в голове, сбивая все чёткие мысли, упорно крутилось: "The lyre sings and spreads its song..."

Глава четвёртая. Легенда о бессмертном алхимике

— Знаешь, Клара-тян, когда я говорил о "подготовиться", я имел в виду в том числе... ну, переобуться в удобную обувь, я не знаю?

Клара оторвалась от сосредоточенного созерцания носков своих туфель и лесной тропинки и быстро взглянула на Лаэрта. Её взгляд был настолько красноречиво убийственным, что Лаэрт мог ответить на него лишь кривой улыбкой.

Кладбище было в пятнадцати-двадцати минутах ходьбы от Лунной гавани. Как ни странно, тропинки выглядели достаточно протоптанными, так что ноги идущих по ней людей не путались в высокой траве. Однако проблема в виде корней оставалась, так что Клара с самого выхода из дома шла с опущенной головой и внимательно глядела на дорогу перед собой. По крайней мере, такой у неё был благовидный предлог, чтобы не смотреть на Элизабет Лавенцу и Лаэрта.

Лаэрт сегодня делал всё, чтобы свести Клару с ума: дорога со всеми ямами и ухабами была достаточно широкой, чтобы вместить двух человек, и средний сын главной ветви Мизунохара воспользовался этим, чтобы вести под руку гувернантку своих кузин, в то время как те молчаливо брели впереди, держась за руки. Элизабет всю дорогу не сводила внимательного взгляда со своих подопечных, одновременно прокручивая в руке ажурный зонтик от солнца — само наличие оного подтверждало, что её альбинизм вполне себе реальный и усложняющий жизнь, — но против ухаживаний Лаэрта явно не возражала. Да и вообще она не выглядела смущённой — скорее, она была слишком поглощена своей работой, чтобы обращать на подобное внимание.

Впрочем, слова Лаэрта таки заставили Элизабет ненадолго оторваться от Джессики с Корделией и бросить короткий взгляд на следующую за ними двумя Клару. Блеска её золотистых глаз хватило, чтобы Кларе захотелось поёжиться и спрятаться за спиной идущего рядом Льва — около замыкающего шествие Сида как раз ещё оставалось одно свободное место, — однако она сдержалась и, не желая закатывать сцену перед чужим человеком, вместо этого натянула вежливую улыбку.

— Мне вполне удобно и в моей обуви, но благодарю за заботу, братец Лаэрт, — проговорила она и, поддавшись желанию уколоть Лаэрта, после небольшой паузы заметила: — Только, пожалуй, тебе бы следовало больше беспокоиться о даме, ближайшей к тебе... как ты это делаешь всегда, — многозначительно заключила она.

Судя по тому, как увеличилась степень кривизны улыбки Лаэрта и дрогнули пальцы на его свободной руке, он прекрасно понял намёк Клары на его внимание ко всему женскому полу в радиусе пары десятка метров — и от всей души теперь молился, чтобы его не поняла его нынешняя "пассия". Та, впрочем, не выказала каких-либо эмоций, кроме лёгкого недоумения, так что Лаэрт быстро расслабился и вновь переключил внимание на дорогу.

Тем временем Сид, который совершенно не умел читать настроение, закинул руки за голову и заявил:

— Ну, думаю, Кура-тян вообще грех жаловаться на какие-то неудобства — она-то совершенно одна живёт в комнате!

Клара удивлённо моргнула и перевела взгляд на кузена. Лаэрт также оторвался от созерцания тропинки и покосился на него через плечо. Внезапно он снисходительно улыбнулся.

— Боги, Сид, какой же ты неженка — не можешь пару деньков потерпеть соседей... — проговорил он, отворачиваясь.

Сид поперхнулся воздухом и одарил кузена полным негодования взглядом.

— Да какого ты со мной как с ребёнком говоришь?! — возмутился он. — Ты прямо как твоя мамаша, честное слово!.. — Сид фыркнул и язвительно поинтересовался: — Это всё твой универ с государственным управлением, да? — Новое фырканье — и новый упрёк: — Будто ты старше не на два года, а на двадцать два...

— Ну, справедливости ради, Клара-тян живёт в общежитии с парой соседок круглый год, так что хоть в редкий приезд домой заслужила немножко приватности, — заметил Лев, желая прервать разошедшегося Сида.

Сид опять фыркнул и пробурчал что-то нечленораздельное, но продолжать возмущаться действительно не стал. Лаэрт же, видимо, вновь почувствовав свободу, с усмешкой заметил:

— Ну а вообще, если тебе так плохо от несправедливости ситуации, можем переселить к Кларе-тян Льва! Лев-кун уж точно не навредит пятнадцатилетней девушке, — добавил он, вновь обернувшись и наградив старшего брата многозначительным взглядом.

Лев чуть покраснел и смущённо опустил взгляд в землю. Клара закатила глаза и протянула:

— Боже, Лаэрт, следи за дорогой — а то споткнёшься о какой-нибудь корень, пока будешь головой вертеть, и уронишь с собой даму! После такого тебе с ней уж точно ничего не светит...

На это замечание Элизабет хихикнула и, тряхнув головой, ответила:

— Нет нужды беспокоиться, Клара-сан: эту дорогу я, как и девочки, знаю, как свои пять пальцев, так что смогу предупредить Лаэрта-сана в случае опасности.

От подобной формулировки у Клары неприятно засосало под ложечкой. "Она настолько часто ходит на кладбище, что так хорошо запомнила дорогу? — с непонятным беспокойством спросила себя Клара. — Но зачем?" Вслух же она с лёгким кивком ответила:

— Что ж, тогда доверю своего брата вам, Элизабет-сан.

Пока они говорили, они уверенно приближались к месту назначения. Очень скоро между стволов деревьев Клара заметила крупные просветы — очевидно, свидетельства близости открытого участка леса. И чем дальше они были от дома, тем лучше Клара различала в нижней части просветов серые пятна. "Видимо, надгробия..." — подумала она.

Остальные также не могли не заметить эти просветы. После очередного поворота Джессика и Корделия, идущие впереди, внезапно остановились, заставляя всю процессию последовать их примеру. Все, кто не жил в Лунной гавани круглый год, растерянно переглянулись.

Одна лишь Элизабет оставалась спокойной: она осторожно высвободила руку из хватки Лаэрта и, ловко проскользнув мимо девочек, уверенно прошла пару шагов вперёд. Затем она остановилась и, развернувшись, окинула присутствующих долгим внимательным взглядом. За эти пару жалких мгновений Элизабет совершенно преобразилась: её вежливая улыбка приняла холодный оттенок, а вся фигура будто стала излучать пугающую, даже в какой-то степени угрожающую ауру. Девушка выглядела настолько серьёзной, что остальные невольно напряглись.

Вдруг Элизабет прикрыла глаза и объявила:

— Прежде чем мы проследуем далее, я бы хотела кое-что прояснить. Так как вы здесь не живёте постоянно, вы не знаете, что на кладбище ни в коем случае, ни при каких условиях нельзя делать ряд вещей. — Элизабет приподняла веки и вновь одарила остальных серьёзным взглядом. Убедившись, что они внимательно слушают, она продолжала: — Нельзя портить могилы, ломать памятники, топтать цветы у захоронений... и проявлять неуважение к святыне, — серьёзно заключила она.

Клара нервно сглотнула и растерянно переспросила:

— Святыне?

Элизабет, не поворачивая головы, перевела взгляд на неё, и Клара едва не вздрогнула: жёлтые глаза смотрели пронзительно и одновременно проницательно, так что по спине пробегала волна мурашек. Впрочем, похоже, Элизабет убедилась, что в вопросе Клары нет насмешки, так что очень скоро разорвала мучительный зрительный контакт, прикрыв глаза, и коротко пояснила:

— Склеп в дальней части кладбища. Пожалуйста, постарайтесь не портить его. Как и вообще что-либо на кладбище, — заключила она, обращаясь уже ко всем.

Зрительный контакт длился жалкие пару мгновений — но их с лихвой хватило, чтобы всё внутри Клары похолодело. Она почувствовала себя так, как чувствовала себя в снах о "белой девушке": то же затруднённое дыхание, тот же парализующий ужас... и та же мучительная боль в груди, которую она ощущала от звенящего вопроса "Кто же я на самом деле?"

В реальность Клару вернул мягкий голос Льва, который заверил:

— Разумеется, Элизабет-сан. Мы не собираемся ничего разрушать — в конце концов, это место создавали не мы, и не нам ломать результаты чужого труда.

— Мы же не вандалы какие-нибудь! — подхватил Лаэрт и, разведя руками, заключил: — Скорее туристы, которые хотят увидеть местную достопримечательность, только и всего.

Лев улыбнулся и кивнул. Элизабет смерила их двоих долгим внимательным взглядом, прежде чем вопросительно посмотреть на Сида и Клару — словно ей был важен ответ каждого члена группы. Сид лишь фыркнул и махнул рукой, а Клара запоздало закивала. Ещё пара секунд проницательного взгляда — и Элизабет кивнула, а затем развернулась и бросила:

— Хорошо. Ведь, — продолжала она, когда вся их процессия (в том числе и молчаливые близняшки) вновь тронулась в путь, — то, что Мияко-сан рассказала за столом, — далеко не полная версия легенды...

— ...Отсылая молодёжь, вы ведь в первую очередь хотели, чтобы дальнейшую часть истории не услышала она, верно, Мияко-сама?

Мияко повернулась к улыбающемуся Сохею: тот, предчувствуя, что интересная часть только начинается, буквально ёрзал на стуле от нетерпения. Мияко подарила ему одобрительную улыбку.

— Как всегда проницательно, Сохей-доно! Верно, — продолжала она, обращаясь уже ко всем присутствующим. — Я решила пожертвовать осведомлённостью молодёжи, чтобы не раскрывать своё открытие одной-единственной фигуре. Догадываетесь, о ком речь, господа? — поинтересовалась она, слегка прищурившись.

Окружающие ответили не сразу.

С момента ухода молодёжи ситуация в столовой не слишком изменилась. За исключением закончивших убирать десерты Памелы и Каина, состав присутствующих был всё тот же — все они даже остались на прежних местах, в том числе и Хитклиф с загадочным подносом, стоящий подле хозяйки. Разве что Сохей решил воспользоваться тем, что половина стола по правую руку Мияко освободилась, и перебрался ближе к своему идолу. Теперь он дарил Мияко своих восхищённые взгляды с места, где ещё десять минут назад сидела Клара. "Я не могу позволить себе такую дерзость, как сесть ближе к Мияко-сама!" — объяснил он свой выбор.

И вот Мияко задала вопрос "в зал". Вот только заинтересованных в том, чтобы отвечать, было не так уж много: Такечи сидел мрачнее тучи, в то время как его жена перебирала пальцы, опустив глаза в стол, — они явно не были рады перспективе поговорить об очередном "открытии" Главы; Юкари также не выглядела полной энтузиазма — скорее, в течение всего разговора, она казалась напряжённой. Неудивительно, что в итоге ответ Мияко получила от Мери.

— Вы имеете в виду Элизабет-сан? — поинтересовалась она и уточнила: — Это как-то связано с тем, насколько сильно она похожа на даму с портрета на втором этаже?

Уголки губ Мияко приподнялись чуть выше от удовольствия, и она кивнула.

— Именно, Мери-сан! Рада, что вы запомнили имя гувернантки моих племянниц, — добавила она, на что Мери лишь польщённо усмехнулась и подёрнула плечами.

Тем временем замечание гостьи напомнило Такечи о том, что нервировало его в течение всего обеда. Поймав паузу в диалоге, она скрестил руки на груди и, откинувшись на стуле, громко фыркнул.

— Да уж, поистине удивительное сходство, Госпожа Глава! — саркастически заметил он и, покосившись на Мияко, язвительно поинтересовался: — Вы теперь при найме заставляете прислугу не только брать псевдоним, но и менять внешность?

Улыбка Мияко потухла, и она прохладно взглянула на зятя. Тот ответил не менее хмурым взглядом, в котором ясно читалось всё недовольство, копившееся в нём в течение обеда. Мияко вздохнула и, прикрыв нижнюю часть лица веером, отчеканила:

— Нет, я взяла Элизабет на службу именно потому, что внешне она — буквально копия невесты бессмертного алхимика. Ну, и ещё потому, что у неё было хорошее резюме, конечно, — добавила Мияко, мило хихикнув, тем самым развеивая угрожающую атмосферу.

Сохей покачал головой.

— Удивительная удача, Мияко-сама! — восторженно воскликнул он. — На грани с чудом, я бы сказал!

— ...или с шарлатанством, — добавил Такечи и отвернулся.

Он не видел недовольного взгляда Мияко, направленного на него после этого комментария, — зато под этот угрожающий взгляд вместо него попала Цудзура. Не желая развития конфликта, она, опасливо покосившись на старшую сестру, осторожно протянула руку к мужу и с какой-то мольбой произнесла:

— Дорогой!..

Такечи в ответ даже не взглянул на неё и лишь недовольно подёрнул плечами.

Видя, что он больше не собирается с ней спорить, Мияко вздохнула и, изобразив на лице прежнюю очаровательную улыбку, вновь переключила внимание на гостей, мигом забыв родственников. Обведя сидящих за столом взглядом, она кивнула и объявила:

— Что ж, раз уж все эксцессы улажены, пожалуй, самое время перейти к главному блюду.

Сохей едва не захлопал в ладоши.

— Я не сомневался, что божественная Мияко-сама подготовила нечто поистине великолепное! — со смехом воскликнул он.

Мияко хихикнула в кулак. И пока Цудзура переводила встревоженный взгляд с сестры на мужа, а Юкари хранила мрачное молчание, Мери чуть подалась вперёд и с искренним интересом спросила:

— И что же это за "главное блюдо"?

Мияко одарила её лучезарной улыбкой. Весь вид главы семьи Мизунохара дышал довольством и гордостью, когда она вскинула руку и объявила:

— Дело в том, что, легенда, которую я рассказала только что, — это не вся история. Конечно же, время, остановившееся для первого хозяина этого особняка и его дамы, само появление этого места и загадочные опыты — уже хорошая затравка для легенды. Но пока это ещё просто мистика. Настоящий же оккультизм, — с жуткой улыбкой продолжала она, поднимая палец вверх и подаваясь вперёд, — начинается с ма-аленьких вопросов... и нескольких загадочных смертей.

Когда они пришли на кладбище, все были удивлены представшим перед ними зрелищем. Они ожидали увидеть нечто вроде традиционного синтоистского или буддистского кладбища, с семейными склепами, узкими каменными колоннами надгробий и суги-сенко — но явно не откровенно европейские могильные плиты и склеп-здание с тяжёлой чугунной дверью.

А именно так и выглядело лесное кладбище у Лунной гавани. Небольшое пространство, свободное от деревьев, заполонили каменные прямоугольники надгробий, выстроенные в четыре ровных ряда. Природа здесь явно взяла своё: многие могильные плиты заросли мхом, а у их подножий росла высокая густая трава. Однако, резко контрастируя с этим торжеством зелени, между двумя центральными рядами могил пролегала чистая тропинка, ведущая к венцу кладбища — маленькому склепу в глубине. Яркий солнечный свет, льющийся сверху, резко очерчивал контуры каменных сооружений — и в то же время заполнял собой всё пространство, делая его каким-то нереальным, точно картинка.

Едва эта причудливая лесная площадка предстала перед ней, Клара застыла посреди тропинки и растерянно моргнула. "Я и не помнила, что тут такое кладбище..." — только и подумала она и невольно поёжилась: весь этот солнечный свет в лесистой местности слишком сильно напоминал ей её сны.

Впрочем, братья Клары, родные и двоюродный, также явно не были к такому готовы и остановились, удивлённо рассматривая ряды надгробий. Наконец, Лаэрт бросил взгляд через плечо на Льва и уточнил:

— Кажется, так обустраивают кладбища христиане, да?

Лев, как главный эксперт по христианству среди них, медленно кивнул.

— Да, именно так, — подтвердил он. Чуть помолчав, он нахмурился и растерянно пробормотал: — Но увидеть старое христианское кладбище в лесу, где предположительно была нормальная японская деревня... очень странно.

— Наверное, просто там жили психи! — нарочито безразлично подёрнул плечами Сид, чтобы скрыть охватившую его тревогу.

Лишь Джессика с Корделией чувствовали себя тут уверенно: они просто прошли к склепу и, сложив ладони в молитвенном жесте, остановились напротив. Точно так же поступила и Элизабет Лавенца. Все их движения казались такими естественными, были доведены до такого автоматизма, что складывалось впечатление, что эта троица вот так вот приходит сюда по меньшей мере раз в неделю.

Всё ещё мнущийся у входа на кладбище Лев пронаблюдал за их действиями и, когда они, казалось, закончили, тактично поинтересовался:

— Нам тоже стоит засвидетельствовать своё почтение... местным божествам и духам?

Элизабет обернулась... и, видя, что они всё ещё не зашли на территорию кладбища, хихикнула в кулак.

— О, не стоит смущаться! Вы с вашими редкими визитами в Лунную гавань считаетесь гостями, поэтому нет нужды повторять то, что делаем мы с девочками, — заверила она и, чуть прищурившись, заключила: — От туристов же не требуют соблюдения всех местных ритуалов, верно? Впрочем, за беспокойство всё равно спасибо.

Элизабет улыбнулась чуть теплее, и Лев со своей обычной доброй улыбкой кивнул в ответ. После этого он и остальные вошли на территорию кладбища и принялись изучать могилы.

При ближайшем рассмотрении обнаружились тропинки, окаймляющие "наружные" ряды надгробий, но, помня запреты Элизабет, пройтись по ним Клара не рискнула — проверять, что будет, если она случайно наступит на какой-нибудь цветочек, ей не очень-то хотелось. Не под пристальным наблюдением Элизабет Лавенцы.

Так что, пока парни изучали захоронения боковых рядов, а кузины стояли перед склепом, не сводя с него пустого взгляда, точно загипнотизированные ("Боги, как же жутко это выглядит!" — подумала Клара), Клара ходила туда-обратно по центральной дорожке, резко разворачиваясь где-то на середине, чтобы не оказаться рядом со склепом. Разглядывая могилы, она заметила, что на некоторые возложены цветы — судя по всему, именно о них говорила Элизабет. "Видимо, их работа, — подумала Клара, покосившись на кузин и их гувернантку. — Интересно, по какому принципу они выбирают конкретную могилу..."

Клара приблизилась к случайной могиле, на которой лежал свежий букет ирисов, и склонилась чуть ближе. "Может, имя поможет мне решить эту загадку?" — без особой надежды подумала она.

Разглядывая могилы, Клара успела заметить, что на многих надгробиях стёрлись имена. Наряду с многочисленными трещинами, это подтверждало древность кладбища — и в то же время острее ставило вопрос, как оно вообще тут оказалось. Однако могила, на которой решила сосредоточить внимание Клара, выгодно отличалась от остальных сохранностью надписи. "Рюуби Тайоо", — гласила она.

— ...Кстати, согласно легенде, это место играет немаловажную роль в истории Лунной гавани... и бессмертия алхимика, — внезапно объявила Элизабет.

Клара вздрогнула и повернулась к ней — лишь чтобы встретиться с пронзительным, направленным прямо на неё взглядом ярко-жёлтых глаз.

Тем временем разбредшиеся по разным участкам кладбища парни невольно напряглись. Лаэрт, оказавшийся ближе всех к центральной дорожке, быстрыми шагами подошёл к Кларе.

— Лави-тян, может, не стоит?.. — осторожно заговорил было он, на что Клара неожиданно как для него, так и для самой себя, выпалила:

— Почему нет? Я бы очень хотела послушать, что скажет Элизабет-сан, — уже более спокойно заключила она, смелее глядя в пугающие жёлтые глаза.

Улыбка Элизабет в этот момент стала одновременно более довольной и более... зловещей. По крайней мере, такое впечатление у Клары сложилось потому, что эта улыбка слишком напоминала улыбку девушки из её снов.

Лаэрт тем временем тяжело вздохнул и, косясь на сестру, заметил:

— Клара-тян, я понимаю, ты на меня сердишься, но это не повод противоречить мне, просто чтобы...

— О, раз ты понимаешь, — заговорила Клара, разрывая зрительный контакт с Элизабет, чтобы с невинной улыбкой взглянуть на брата, — ты ведь осознаёшь, что ещё очень, очень легко отделываешься, да, братец Лаэрт?

Клара мило-мило захлопала ресницами — что в сочетании с её убийственным взглядом выглядело особенно жутко. Лаэрт осёкся.

Элизабет хихикнула в кулак.

— Польщена вашим интересом, Клара-сан, — прокомментировала она. Затем она слегка прищурилась и поочерёдно оглядела присутствующих. Видя их напряжение, она подёрнула плечами, но ничего не сказала — вместо этого она прокрутила свой зонтик и, точно конферансье какого-нибудь шоу, вышла из отбрасываемой склепом тени вперёд, в столп света.

— Дело в том, — наконец, заговорила она, — что за обедом Мияко-сан в своём рассказе умолчала несколько важных моментов истории. В частности, например, ключевой факт, благодаря которому "колдун" зовётся бессмертным алхимиком.

Сид из дальнего угла кладбища хмыкнул.

— Это ведь просто название, которое любой может дать от балды, — бросил он.

Элизабет смерила его задумчиво-неодобрительным взглядом, но Сид совершенно не смутился и продолжил стоять в той же расслабленной позе, убрав руки в карманы. Лев, видя недовольство гувернантки, поспешил вклиниться в разговор с осторожным:

— Ты не совсем прав, Сид. Звание алхимика всё-таки подразумевает некие опыты, типа смешивания разных веществ...

— И всё ради создания философского камня — элемента, способствующего превращению металлов в золото, — подхватила Клара, возводя глаза к небу.

— ...а ещё, насколько я помню, среди его чудесных свойств есть сведение на нет всяких эффектов старения, — дополнил Лаэрт и, чуть помолчав, заметил: — Кстати, как раз похоже на случай с перчаткой, который мама описывала за столом.

Сид скривился, одарив каждого из кузенов (которые, по счастью, оказались на одной линии его поля зрения) полным отвращения взглядом. Поймав оный на себе, Лев грустно улыбнулся и сказал:

— У нас не было выбора, кроме как всё это знать.

Элизабет Лавенца, молчавшая во время их импровизированного ликбеза, удовлетворённо закивала.

— Однако это значительно упрощает мне задачу по разъяснению, — заметила она и, чуть помолчав, продолжала: — Да, всё верно: Коппелиус, бессмертный алхимик, проводил опыты по созданию философского камня. И, судя по истории с перчаткой и с неизменностью "невесты", добился в этом успеха. Вот только... — Поворот зонтика — и Элизабет подняла голову и серьёзно поинтересовалась: — как думаете, насколько легко добиться создания эликсира бессмертия?

Лаэрт отвёл взгляд и взъерошил волосы.

— Ну, если учесть долгую и безуспешную историю поисков, кровавые легенды, а также тот факт, что мы сейчас стоим на кладбище, которое, судя по твоим, Лави-тян, словам, очень важно для легенды о бессмертном алхимике... — многозначительно начал он.

Элизабет усмехнулась и кивнула.

— Верно мыслите, Лаэрт-сан, — подтвердила она, неожиданно делая шаг в их с Кларой направлении. Клара едва не отшатнулась, когда поняла, что Элизабет идёт прямо к ним, — но, к счастью, она остановилась лишь на миг для того, чтобы взглянуть Лаэрту в лицо и, бросив: — Немало людей стали жертвами экспериментов, — проследовать дальше, к выходу с кладбища.

Клара нахмурилась.

— Вы хотите сказать, Элизабет-сан, что это кладбище — захоронение для жертв алхимика Коппелиуса? — уточнила она.

Элизабет кивнула.

— Верно, — подтвердила она, останавливаясь. Затем она развернулась и пугающе спокойно объявила: — Это кладбище создано Коппелиусом, и здесь похоронены все люди, пропадавшие из деревни за время его проживания в Лунной гавани. И те дети, которых упоминала Мияко-сан за обедом, и те люди, чьё исчезновение деревенские пытались списывать на "заблудился в лесу".

От неизменной улыбки Элизабет Лавенцы в сочетании с жутким смыслом сказанного по спине Клары прошёл холодок. Ситуацию усугублял тот факт, что, хоть она и обращалась ко всем присутствующим, смотрела Элизабет только на неё, Клару. "Я ведь не придумываю, да?" — спрашивала она себя, ёжась под неотрывным взглядом (трупно)-жёлтых глаз.

Тем временем Лев, пройдя по одной из едва заметных тропинок между могил, успел оказаться возле брата и сестры и, некоторое время послушав, нахмурился и поинтересовался:

— Думаете, таким образом он хотел хотя бы внешне искупить свой грех? Я имею в виду, — продолжал он, когда всеобщее внимание переключилось на него, — что практичному убийце, не обременённому совестью, было очень легко просто закопать трупы в какой-нибудь яме в лесу — а строить ради этого целое кладбище, с полноценными могилами и надгробиями, — Лев обвёл кладбище рукой, а затем убрал её в карман брюк и покачал головой, — нелогично. Да ещё и откровенно христианское кладбище в эпоху, когда христиан казнили. Разве что он просто маньяк? Им свойственны всякие ритуалы... Но это не вяжется с целью — создание философского камня, а не... убийство.

Лев подёрнул плечами. Элизабет внимательно выслушала его рассуждение, а затем с каким-то довольством кивнула.

— Справедливое замечание, Лев-сан. Да, действительно, Коппелиус — не маньяк, а исследователь, и в захоронении будто бы не было необходимости... Однако оно всё-таки понадобилось, и понадобилось не ради "искупления".

Лев отвёл взгляд и почесал макушку.

— А для чего же тогда? — тихо спросил он.

Элизабет Лавенца приподняла уголки губ ещё выше, и её глаза сощурились до состояния щёлочек.

— Действительно, для чего? — повторила его вопрос она, склонив голову набок и прокрутив зонтик, так что солнечные пятна, проникающие сквозь его прорези на низ её полностью закрытого платья, будто пустились в бег по чёрной юбке.

Лаэрт, всё это время хранивший молчание, внезапно тихо, но твёрдо попросил:

— Лави-тян, не надо...

— Упокоение, — вдруг раздался пугающе равнодушный голос за их спинами — настолько равнодушный и неожиданный, что Клара, Лаэрт и Лев вздрогнули и синхронно обернулись на его источник — лишь чтобы во время поворота услышать почти идентичный, вторящий ему правее:

— И запечатывание.

Не будь Клара сейчас "дома", в любой момент готовая предстать перед матерью, она бы точно вскрикнула. Перед ними тремя стояли, как прежде держась за руки, Корделия и Джессика, непонятно в какой момент тихо покинувшие свой "пост" у склепа, и абсолютно пустыми глазами смотрели на них. Клара пару секунд глядела на кузин в ответ, охваченная каким-то первобытным ужасом, и пыталась понять, что же именно так её пугает. Тот факт, как бесшумно они оказались рядом? Полное отсутствие эмоций на их лицах и в голосах? Или же... "Да, оно самое, — подумала Клара, сглатывая. — Это первый раз с момента их появления сегодня, когда они вообще что-то говорят..."

А Корделия и Джессика продолжали безмолвно смотреть на кузенов, почти с ужасом поддерживающих эту странную игру в гляделки. Наконец, Лев выдавил жалкое подобие своей обычной доброй улыбки и мягко поинтересовался:

— Ч-что вы хотите сказать, Джесси-тян, Кора-тян?

Девочки смотрели на них троих, задрав головы, ещё пару секунд — а затем синхронно моргнули (только в этот момент Клара осознала, что до этого они даже не мигали) и в унисон, словно заученную строфу, объявили:

— Коппелиус хотел запечатать призраков убитых им людей.

— Действительно пугающая история. Но, с другой стороны, легенда о призраках, мстящих своему убийце, звучит довольно... предсказуемо. — Короткая пауза, отведённая на оправку перчатки, — и сопровождаемое блеском тёмных глаз над очками: — Интуиция подсказывает мне, что и этим история не исчерпывается. И, полагаю, это как-то связано с объектом, скрытым крышкой подноса.

Сказав это, Мери перевела дыхание и вновь скрыла глаза за очками. Мияко выслушала её с довольным выражением и, едва она договорила, усиленно закивала.

— Идеальное попадание, Мери-сан! — воскликнула она. Взмахнув веером, она продолжала: — Да, кладбище в лесу — попытка запечатать мстительных духов, враждебных алхимику Коппелиусу, — но, судя по всему, в этом доме существуют также некие силы, работающие с Коппелиусом заодно. Полагаю, присутствующие ещё не забыли, что, пока дети ещё были в столовой, я говорила о нападении на дом "колдуна". Деревенские ничего и никого не нашли — однако во время обыска произошёл прелюбопытный эпизод. Дело в том, что, когда первый человек обнаружил портрет на втором этаже, он внезапно застыл на том месте, с которого впервые увидел картину. Это была тринадцатая ступень правой лестницы — та самая, о которой предупреждают всех гостей Лунной гавани.

После этих слов Цудзура едва заметно вздрогнула. Мери тем временем приложила кулак к подбородку.

— Да, Хитклиф-сан действительно велел нам пользоваться левой лестницей, когда мы поднимались на второй этаж, занося вещи, — подтвердила она, кивая.

Мияко кивнула в ответ и продолжала:

— Это для вашей же безопасности. Дело в том, что вскоре после того, как один из товарищей нашёл того человека глядящим в глаза нарисованного Коппелиуса и вывел его из транса, один из жителей деревни решил спуститься по этой лестнице — и вдруг споткнулся совершенно на ровном месте именно на тринадцатой ступени и очень, очень неудачно упал... Он сломал себе шею, — пугающе будничным тоном сообщила Мияко. Затем она подёрнула плечами и, ухмыльнувшись, объявила: — После этого в истории Лунной гавани было ещё не одно громкое падение с тринадцатой ступени.

С этими словами она красноречиво покосилась на младшую сестру. Цудзура сидела вся бледная, без единой кровинки, сложив руки на коленях и с испуганным видом глядя на нетронутую рюмку текилы перед собой. Её состояние невозможно было не заметить — однако никто не шелохнулся, чтобы хоть как-то ей помочь: гостий сдерживал этикет и негласное правило "в чужой монастырь со своим уставом не лезут", Сохея больше интересовала Мияко, Хитклиф оставался безмолвной тенью, стоящей за плечом госпожи, а Такечи...

Такечи смерил жену безразличным взглядом и молча опрокинул стопку текилы.

Мияко же, откровенно насладившись эффектом, вновь обратила внимание к широкой аудитории и продолжила рассказ.

— Итак, в тот день произошёл несчастный случай — но он не был единственным. Уже уходя из дома Коппелиуса с пустыми руками, "застывшего", который с момента обнаружения портрета не произнёс ни слова, спросили, что всё-таки случилось. И знаете, что он ответил? "Колдун смотрел на меня с портрета". И ровно в этот момент другой человек, никак в этом эпизоде не участвовавший, внезапно схватился за грудь и стал хватать ртом воздух, словно ему было нечем дышать, — а затем так же резко упал замертво. Остальные даже понять ничего не успели, а у них на руках уже был труп.

Сохей раскинул руки.

— Не иначе на него пало проклятие бессмертного алхимика! — пугающе восторженно воскликнул он.

Юкари, упорно хранящая молчание, на этих словах одарила его неприязненным взглядом и зябко повела плечом. Мери подалась вперёд, скрывая этот жест от Мияко.

— Проклятие, говорите? — переспросила она, ставя локти на стол и упираясь подбородком в сцепленные замком руки.

Мияко кивнула.

— Ну а как ещё назвать тот феномен, когда после посещения улья мистика внезапно умирает человек, а за ним постепенно и вся деревня? — с милой улыбкой спросила она.

— Вся деревня? — тон Юкари, всё-таки решившей подать голос, был пропитан скепсисом.

Мияко опять закивала.

— Именно, — подтвердила она. — Не прошло и года, как от деревни остались лишь полные разлагающихся трупов дома. Всё вымерло не сразу — просто постепенно среди жителей распространилась загадочная болезнь. Все, кто не успел сбежать, заразились и умерли в муках... Ну, по крайней мере, так преподнесли историю счастливчики, спасшиеся от эпидемии, — поправилась она, пожав плечами. Затем она взяла паузу, чтобы отпить из рюмки, и, лениво обмахиваясь веером, заключила: — Так и закончилась шестидесятилетняя история бессмертного алхимика и деревни, которая в обмен на медицинскую помощь волей-неволей жертвовала ему людей для опытов по созданию философского камня.

Едва она договорила, в столовой повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием веера Мияко. Все были погружены в мрачные мысли, вызванные рассказом. Наконец, Мери приложила кулак к губам и протяжно хмыкнула.

— Думаете, это была месть алхимика — истребить тех, кто не ценил его "доброту"? — уточнила она и, подёрнув плечами, с невесёлой усмешкой добавила: — Ну, или скорее тех, кто нарушил неписаный договор.

Уголки губ Мияко приподнялись чуть выше.

— Раньше я именно так и думала, — согласилась она, прикрыв глаза и кивнув. Затем она медленно приподняла веки и, блеснув глазами из-под ресниц, загадочно заявила: — Но моё недавнее открытие полностью перевернуло восприятие этой легенды. И это — главное блюдо сегодняшнего обеда. Хитклиф! — приказным тоном позвала она слугу и протянула раскрытую руку.

Хитклифу не нужно было повторять дважды. Едва заслышав звук своего имени, он уверенным жестом поднял крышку с подноса, и присутствующим явила себя потрёпанного вида книга. Её обложка была покрыта трещинами, пожелтевшие листы торчали из ровной стопки своих "собратьев", от неё сильно пахло сыростью и плесенью — в общем, в древности фолианта сомневаться не приходилось.

Все невольно подались вперёд, удивлённые или заинтригованные видом книги. Видя, как оживилась её "аудитория", Мияко самодовольно усмехнулась. Она приняла поданную Хитклифом книгу и объяснила:

— Дело в том, что недавно я в очередной раз осматривала свой кабинет — комнату, где, судя по всему, проводил очень много времени Коппелиус, — и чудом обнаружила, что одна из досок пола под книжным шкафом у стены немного отходит. Там-то и была спрятана данная книга — дневник бессмертного алхимика... Ну, по крайней мере, один из. — Мияко потрясла книгой, демонстрируя её слушателям, и продолжала: — Я успела немного изучить содержание, и оно натолкнуло меня на мысль: а что если Коппелиус заключил с тёмными силами договор, чтобы защитить свой секрет?

Такечи всё это время слушал, подперев лицо рукой и скептически глядя на свояченицу, но на этом высокопатетичном моменте не выдержал бурления копящегося внутри яда и ехидно поинтересовался:

— О-о, и что же это за секрет?

Вопреки его ожиданиям, Мияко не смерила его очередным недовольным взглядом — нет, Мияко лишь сильнее расплылась в улыбке и торжественно объявила:

— Создания философского камня, конечно же!

Присутствующие, даже самые заинтересованные, невольно вздрогнули. Широкая улыбка, взбудораженный блеск в глазах, учащённое дыхание — всё это показывало, насколько сейчас возбуждена глава семьи Мизунохара. Это подтверждало серьёзность её открытия... и в то же время от этого было не по себе. В такой ситуации разве что Сохей мог смотреть на Мияко с восторгом — он сейчас до боли напоминал готового встать на задние лапки щенка.

Наконец, Юкари выдавила кривую улыбку и поинтересовалась:

— И что же вы планируете делать с этим? Раскрыть секрет и заполучить камень, а с ним — секрет вечной молодости?..

Мияко с оживлённым видом повернулась к ней.

— Ну почему только секрет вечной молодости? Если мои догадки верны, философский камень, созданный Коппелиусом, не только сохраняет — он также возвращает и даёт власть. Другими словами, имея при себе философский камень, можно подчинить себе всех призраков Лунной гавани — как древних, погибших от болезни деревенских жителей, так и более близких к нам по времени...

Внезапно со стороны стола по левую руку от Мияко послышался хлопок. Обернувшись на источник звука, окружающие с удивлением обнаружили, что им была Цудзура, ударившая обеими ладонями по столу. На младшую сестру Мияко страшно было смотреть: она стояла вся бледная, её нижняя губа дрожала — а глаза пылали гневом. Глядя этим необычным, таким чуждым её лицу взглядом на сестру, Цудзура почти истерически воскликнула:

— Н-ну уж нет, это заходит слишком далеко! Я готова слушать все эти твои легенды, но намёки, что она существует в Лунной гавани в качестве призрака... — Цудзура остервенело затрясла головой. — Нет, таких заявлений, оскверняющих её память, я не приму! Мияко, немедленно возьми свои слова обратно, иначе...

— Цудзура, — ледяным тоном перебила Мияко.

Цудзура, увлёкшаяся было речью, проглотила окончание фразы и испуганно взглянула на сестру... лишь чтобы встретиться с её уничтожающим взглядом. А Мияко, прикрыв нижнюю часть лица веером, отчеканила:

— Будь добра, пожалуйста: знай своё место и закрой рот.

Цудзура сглотнула... а затем, будто вспомнив, кто она и где находится, вся поникла и, сдавленно кивнув, медленно опустилась на стул. Секунду спустя она вновь сидела смиренно, словно привидение, и глядела на так и не тронутый напиток. От краткой вспышки эмоций не осталось и следа.

Всю эту сцену искоса наблюдал Такечи. Когда Цудзура села, он "поддержал" её лишь хмыканьем.

А Мияко, осадив сестру, в следующий миг уже по-прежнему мило улыбалась гостям.

— На чём я там остановилась? — невинно поинтересовалась она и тут же сама ответила: — Ах да, дневник бессмертного алхимика. Само собой, я дам его для ознакомления всем интересующимся, — на этих словах Сохей с благоговейным видом протянул к книге руки, но Мияко несколько охладила его пыл словами: — но сначала позвольте мне резюмировать то, что показалось мне самым важным. Первое и самое главное: как я уже говорила, этот дневник — очевидно, только часть записей. Открыв его, вы убедитесь, что он содержит лишь обрывки мыслей на английском, словно Коппелиус стремился всеми способами их зашифровать.

— И тут английский... — пробормотала Мери, кивая сама себе.

— Из этих обрывков, однако, мне удалось понять две вещи, — продолжала Мияко. — Во-первых, у Коппелиуса где-то на территории Лунной гавани была секретная лаборатория, путь в которую не знали даже домашние. Но — и это вторая вещь — в эту лабораторию можно попасть, если иметь под рукой главную подсказку — стихотворение с гобелена.

Едва заслышав это, Юкари заметно дёрнулась. Широко распахнутыми глазами она посмотрела на Мияко — а затем напряжённо поинтересовалась:

— Стихотворение — ключ к "сокровищу", значит?

Мияко одарила её особенно долгим взглядом, и Юкари невольно сжала пальцы: ей почудилось в нём какое-то странное понимание. "Неужели она?.. — пронеслось в её голове. — Но как?" Но Юкари тут же сама пресекла ход этой мысли и лишь продолжила напряжённо смотреть на Мияко.

Та, впрочем, уже секунду спустя вновь расслабленно улыбалась и, откинувшись в кресле, продолжала:

— Да, главная нить — стихотворение. Однако дневник проливает свет на некоторые моменты оного. Например, он подчёркивает важность некой "пары идентичных". А ещё, — Мияко торжественно возвысила голос, — в нём упоминается "возлюбленная" — и, по всем признакам, это не кто иная, как белокурая девушка с портрета!

Сохей на этих словах всё-таки не сдержался и приподнялся со стула.

— Значит, Мияко-сама... — дрожащим от волнения голосом начал он.

Мияко скосила на него глаза — а затем усмехнулась и, кивнув, заявила:

— Верно, Сохей-доно: Элизабет Лавенца может стать нашим ключом к секрету философского камня!

— ...и так с лица планеты исчезла одна маленькая и никому не известная деревенька.

Едва Элизабет Лавенца произнесла эти слова, в лесу повисла пугающая, неестественная тишина.

Независимо от главы семейства Мизунохара, Элизабет в то же самое время в совершенно другой обстановке изложила историю бедствий деревенских жителей, дерзнувших проникнуть в жилище бессмертного алхимика. Судьба ли это или роковое совпадение — этого никому узнать не суждено, но факт оставался фактом: в двух разных местах были раскрыты одни и те же подробности легенды о Коппелиусе. И, если бы хоть кто-то предложил Кларе выбор между тихим лесным кладбищем в компании близкой по духу молодёжи и мрачной, пропитанной нездоровой оккультной атмосферой столовой, она бы без тени сомнений выбрала второй вариант — что угодно, лишь бы не здесь.

Не в месте, до боли напоминающем её странные сны.

Залитое тёплым солнечным светом, окружённое пахнущими зелёной листвой деревьями, кладбище казалось практически мирным уголком; однако Клару с её дурными, неуютными ассоциациями оно заставляло ёжиться, точно от надгробий веял пресловутый могильный холодок. Впрочем, ментальным холодом тянуло вовсе не с их стороны — нет, его источала облачённая в чёрные одежды бледная фигура Элизабет Лавенцы, спокойно рассказывающей жуткие вещи. "Она будто сама привидение..." — думала Клара, невольно сравнивая это впечатление с ангельской аурой девушки из снов.

А тишина всё так же безраздельно царила над кладбищем. Ни голоса присутствующих здесь людей, ни хруст ломающихся под ногами веточек, ни пение птиц, ни даже шуршание листвы — ничто не нарушало её. Кларе начало казаться, что она оглохла — настолько тихо было тут, настолько плохо она могла различить даже собственное дыхание. И самое странное: какой-то внутренний барьер не позволял ей нарушать это мистическое молчание. И так могло бы продолжаться до скончания времён, если бы не...

— Бу!

...если бы на плечо Клары внезапно не легла кое-чья тяжёлая рука.

Клара вздрогнула всем телом и резко развернулась, чтобы наконец-то выплеснуть всё своё негодование на его объект — довольно ухмыляющегося Лаэрта. "Заботливый" старший брат в ходе непрестанной смены позиции слушателей в течение рассказа оказался ровно за спиной Клары и близняшек, чем и решил воспользоваться для "удачной" шутки — в напряжённый момент легонько хлопнуть сестру и одну из кузин по плечу и выдать легендарное в подобных ситуациях "Бу!"

Клара его юмор не оценила.

— Знаешь, Лаэрт, — угрожающе спокойно начала она, глядя брату прямо в глаза, — ты сегодня целый день буквально роешь себе могилу. Однако вот такие вот приколы — апогей твоего безрассудства. Так что, когда в следующий раз приедешь навестить меня в школе, советую тебе держаться подальше от пруда — потому что, едва ты ослабишь бдительность, я тебя в нём утоплю!

Лаэрт с кривой улыбкой отстранился.

— Немного жестокое наказание за безобидную шутку, тебе не кажется? — поинтересовался он и тут же с озорной усмешкой добавил: — Кроме того, разве не будешь ты скучать по любимому братику, если его утопишь, а, Клара-тян?

Клара приподняла одну бровь.

— Обо мне не беспокойся, братец Лаэрт: именно на такие случаи у меня есть второй, — невозмутимо заявила она и ядовито добавила: — Он, в отличие от тебя, не орёт в напряжённые моменты, да и плюсом к тому пушистый.

На последнее замечание Лев невольно поднёс руку к голове и ладонью пригладил непослушные волосы. Лаэрт издал некий нечленораздельный звук.

— Ну, по крайней мере, желая утопить меня, сама ты явно больше не хочешь утопиться, дорогая моя сестра, — а то пару секунд назад стояла, как в воду опущенная, — заключил Лаэрт, разводя руками.

Пока Лаэрт пререкался с Кларой, его вторая жертва не отделалась простым испугом. Когда кузен коснулся её плеча, Корделия, как и Клара, ощутимо вздрогнула... и при этом толкнула Джессику. Та, чтобы не упасть, была вынуждена наступить на ближайшую к ней могилу, смахнув цветы с места захоронения Рюуби Тайоо на соседнее — последнюю обитель Рюуби Суйки. Реакция девочки на свой промах превзошла все ожидания.

Едва поняв, что случилось, Джессика застыла на месте, как вкопанная, и широко распахнутыми, полными ужаса глазами уставилась на несчастный букетик ирисов. Пара секунд — и девочку, несмотря на тёплую погоду, заколотило, словно в ознобе. Обхватив себя руками, Джессика медленно замотала головой и, в то время как её глаза быстро заполнялись слезами, одними губами забормотала:

— Я не хотела... я не хотела...

Кузены, занятые выяснением отношений, не сразу обратили внимание на состояние Джессики; зато гувернантка отреагировала молниеносно. Едва Джессика затрясла головой, а Корделия в священном ужасе уставилась на отброшенные цветы, Элизабет Лавенца поспешила к своим воспитанницам. Лишь благодаря её движению Лаэрт наконец-то заметил результат своих действий — и, поняв, насколько он был негативен для кузины, побледнел.

— Джесси-тян... — попробовал было он обратиться к кузине — однако девочка словно не слышала его, погружённая в собственный ужас.

Тем временем Элизабет Лавенца уже успела оказаться напротив Джессики. Отбросив свой зонтик на землю, она теперь держала девочку за плечи и, серьёзно глядя ей в глаза, уверяла:

— Всё в порядке, Джессика, я была готова к чему-то подобному. Сейчас проведём ритуал очищения — и всё будет хорошо.

Фраза "ритуал очищения" очень странно подействовала на Джессику: её дрожь резко прекратилась, а глаза моментально высохли. Уже в следующий миг она серьёзно и одновременно с безграничным доверием глядела на гувернантку, чьё лицо было не менее серьёзным. Корделия, стоящая рядом с сестрой, также немного расслабилась и наградила Элизабет полным уважения взглядом. От подобной резкой смены настроения у наблюдающей за ними Клары по спине прошла волна мурашек. Впрочем, судя по молчанию, которое хранили парни, на них эта сцена подействовала не меньше.

Один лишь Лаэрт, который явно чувствовал вину за свою шутку, с видимым смущением опустил взгляд в землю и, наконец, тихо поинтересовался:

— Я могу как-нибудь помочь? Всё-таки Джесси-тян пострадала из-за меня... — добавил он, поднимая глаза на Элизабет и кузин.

Элизабет бросила на него быстрый взгляд искоса и, поджав губы, тряхнула головой.

— Всё, чем вы можете загладить вину, Лаэрт-сан, — не мешать исправлению того, что вы натворили, — неожиданно твёрдо ответила она — а затем, отвернувшись, под полными надежды и благоговения взглядами близняшек уверенно направилась к подпорченной могиле.

Лаэрт на подобный резкий ответ лишь кивнул и с таким неподходящим ему пристыженным видом опустил голову.

Тем временем Элизабет, ничуть не смущаясь и совершенно не беспокоясь о чистоте своей юбки, опустилась на колени перед могилой, на ходу доставая из кармана платья маленький мешочек. Затем она развязала этот мешочек и, зачерпнув двумя пальцами содержащийся в нём порошок странного вида, бросила горстку на могилу. Следующим её шагом стало убрать мешочек всё в тот же карман и достать вместо него небольшую свечку и зажигалку. Эти два предмета она использовала, чтобы окурить могилу дымом и поставить свечу на верх надгробия. Только после этих нехитрых действий Элизабет вернула букет на прежнее место.

Элизабет встала с колен, отряхнула юбку и, с обычной улыбкой повернувшись к Джессике, объявила:

— Теперь всё в порядке. Можешь принести свои извинения, Джессика.

С этими словами она сделала шаг в сторону, давая дорогу воспитаннице. Той не нужно было повторять дважды: она в мгновение ока оказалась перед могилой и, глубоко поклонившись и сложив руки в молитвенном жесте, одними губами произнесла некие слова "извинения".

Кузены пронаблюдали эту сцену в мрачном молчании. На всех она от начала и до конца произвела гнетущее впечатление. На них давило всё, от ужаса Джессики до странных действий Элизабет Лавенцы, и они просто не находили слов, чтобы выразить свои эмоции. Элизабет тем временем преспокойно прошла мимо них, подобрала брошенный на землю зонтик и, повернувшись к их троице, объявила:

— Думаю, на сегодня "экскурсий" достаточно. Пора выдвигаться назад. Никто же не возражает? — уточнила она, опасно прищурившись.

Быстрые отрицательные покачивания головой Льва, Лаэрта и Клары её удовлетворили. Кивнув, она пропустила закончивших Джессику и Корделию вперёд и уверенно последовала за ними к выходу с кладбища. Лаэрт на этот раз не рискнул предлагать ей себя в качестве сопровождающего.

Всё это время Сид стоял чуть поодаль от основной группы, скрестив руки на груди и исподлобья глядя на Элизабет Лавенцу. Молча он слушал её пугающий рассказ, молча наблюдал поступок Лаэрта и реакцию близняшек и Элизабет, молча же следил за тем, как Элизабет исполняла свой небольшой ритуал. И всё то время, что он молчал, в нём копилось недовольство.

Как и его отец, Сид был скептиком до мозга костей. Истории о призраках, загадочные смерти, ритуалы — всё это вызывало у него разве что смех. Однако видеть, как трясутся в страхе девочки, было для него чем-то совершенно за гранью добра и зла — и на этом моменте он просто не мог не взорваться.

Когда близняшки с гувернанткой были уже у самого выхода с кладбища, Сид, о котором все совершенно забыли, неожиданно быстро прошёл мимо всё ещё стоящих на прежнем месте кузенов и кузины прямо к злополучной могиле. Остановившись напротив, он неожиданно зло на неё посмотрел, а затем оскалился и пугающе насмешливо заговорил:

— Значит, "ритуал очищения" и извинения...

Его слова привлекли внимание девочек и Элизабет и заставили их обернуться. Лаэрт также поднял голову и смерил кузена задумчивым взглядом. Клара и Лев же, как стоящие ближе остальных к нему, смотрели с напряжением на его расслабленную мощную фигуру, в сочетании с почти звериным оскалом производящую вдвойне пугающее впечатление.

Внезапно Сид сделал странное движение ногой. Пара секунд — и Лев, первый поняв, что тот собирается сделать, в ужасе распахнул глаза и вымолвил:

— Сид!..

Однако Сиду явно было плевать на Льва — и он с нескрываемой злобой пнул могильный камень, на ходу подцепив носком ботинка комья грязи и отбросив цветы.

Сделав это, Сид убрал руки в карманы брюк и усмехнулся. Затем он развернул корпус к остальным: Клара и Лев смотрели на него с очень похожими потерянными выражениями лиц, Лаэрт — с неодобрением, близняшки — с ужасом. Удовлетворённый такой реакцией, Сид развёл руки и насмешливо поинтересовался:

— Ну и где эта молния, которая меня убьёт на месте за "осквернение святыни"? Насколько я вижу, на небе ни облачка! — с издёвкой заключил он, кивнув в сторону небес, и с вызовом взглянул в лицо Элизабет Лавенцы. Та смотрела на него, не проронив ни слова, и её лицо оставалось непроницаемым.

Сид хмыкнул. Больше ни с кем не говоря, он уверенно направился мимо троих кузенов к выходу.

Проходя мимо Элизабет Лавенцы, Сид замедлил шаг и, одарив её полным глубокой неприязни взглядом, бросил:

— Дерьмо собачье все эти ваши страшилки и ритуалы.

И больше говорить ни с кем он не был намерен.

Впрочем, не прошёл он и десяти шагов, как почувствовал, что кто-то схватил его за руку. Сид невольно замедлился и взглянул на причину задержки: ей оказалась Джессика, крепко сжимающая его руку обеими своими тоненькими ручками. Сида поразил её взгляд: вся бледная, она смотрела на него своими большими, широко распахнутыми серо-голубыми глазами, полными ужаса и искренней тревоги. Пара секунд — и с её губ сорвалось тихое, похожее на мольбу:

— Не надо так говорить, пожалуйста... Ты навлечёшь на себя беду... Не надо, братец Шидо!..

От последнего обращения в груди Сида что-то ёкнуло. Он невольно широко распахнул глаза и пару секунд смотрел на младшую кузину. В его голове вспыхивали картины взаимодействия с ней пять лет назад: её неизменно хитрая улыбка, её весело прищуренные глаза, её звонкий задорный смех... её постоянное обращение, вопреки всем законам этого дома: "Братец Шидо!"

А затем Сид вернулся в реальность. В реальность, в которой от его любимой отважной кузины Дзихико осталась лишь пустая оболочка, дрожащая из-за какой-то глупой сказочки про призраков.

Лицо Сида исказилось в гримасе отвращения. Резким движением он выдернул руку из хватки Джессики и, не говоря больше ни слова, быстрыми шагами углубился в лесную чащу. Джессика так и осталась на прежнем месте, провожая его полным тревоги взглядом.

Все стояли безмолвные, поражённые выходкой Сида, и просто не знали, как им реагировать. Из-за позиции никто не мог видеть лица Элизабет Лавенцы, прожигающей его спину взглядом и медленно прокручивающей в руках свой перепачканный в пыли зонтик. А если бы кто-то увидел её лицо, он бы, несомненно, вздрогнул от такого зрелища.

В жёлтых глазах Элизабет Лавенцы и её плотно сжатых губах читалась смесь неодобрения и угрозы.

Глава пятая. Ночь перед бурей

Вернувшись в свою комнату после ужина, Клара, не раздеваясь, рухнула лицом на кровать.

Клара практически не запомнила, о чём был "светский разговор" во время еды на этот раз; ей было плевать, что её платье помнётся от такого обращения и мать одарит её неодобрительным взглядом завтра. Клара могла думать лишь о том, что случилось в обед и на кладбище.

При всём свойственном семейным встречам безумии, этот день вышел... слишком безумным.

Клара не в первый раз слушала жуткие легенды и странные разговоры за столом — однако сегодня мать казалась ей какой-то особенно... убеждённой. Словно она знала гораздо больше, чем говорила. "Ну да, — думала Клара, — ведь Элизабет-сан объяснила, что мама рассказала не всю легенду..." И от этой мысли всё упиралось в загадочную фигуру Элизабет Лавенцы.

Клара не впервые слушала жуткие истории от знакомых или работников матери — однако из уст Элизабет Лавенцы они звучали особенно внушительно. Элизабет не просто выглядела так, словно она сошла с портрета на втором этаже (возвращаясь вместе в комнаты, Клара даже украдкой проверила, на месте ли невеста алхимика с картины), — Элизабет вела себя так, точно она принадлежала к этому миру легенд о кровавых поисках философского камня и призраках жертв.

Воспоминания о призраках же неизбежно сопровождались в сознании Клары картинками сегодняшнего поведения кузин. Уже само по себе оно было жутким... но сердце Клары сжималось сильнее, когда она вспоминала, какими были девочки до того, как попали под опеку Мияко. Когда они жили в любви и заботе, с добрым и весёлым папой и ласковой и энергичной мамой. Когда они жили в нормальной семье.

Теперь, в тишине вечера, в голове Клары отчётливо вырисовывалось воспоминание: она с кузинами в такой же ясный солнечный день на том же самом кладбище с искренним интересом изучает захоронения, не беспокоясь ни о каких призраках; Котоко ругается на Дзихико, которая бесстрашно забралась на крышу склепа и строит близняшке рожи... а Сид, который чуть позже пришёл за ними по просьбе взрослых, смеётся до боли в животе над выходкой "Дзи-тян" — смеётся настолько громко, что, кажется, все мёртвые уже давно должны были пробудиться от подобных звуков. Сид, в конце концов, никогда и ни в чём не отличался сдержанностью.

Клара тяжело вздохнула в подушку. Она давно научилась сдерживать свои эмоции, но иногда, совсем нечасто, всего наваливалось слишком много разом — и тогда её идеальная маска прорывалась, выпускала наружу все скрытые чувства, всё накопленное с прошлого "прорыва".

...И, кажется, именно сейчас такой миг настал. Ведь одного воспоминания о навсегда ушедших тёплых моментах с кузенами было бы мало, чтобы пробить Клару на слезу, — однако вот она, лежит лицом в подушку и рыдает, вспоминая.

Клара лежала в комнате одна и беззвучно плакала.

Ступенька особенно громко скрипнула под её ногой — и Цудзура невольно вздрогнула и остановилась. Её сердце пропустило удар, прежде чем она осознала, что та самая ступень находится на другой, соседней лестнице. Только поняв это, Цудзура смогла вдохнуть полной грудью и, бросив быстрый взгляд влево (точно надеясь увидеть злополучную лестницу сквозь стены), продолжила путь наверх.

Цудзура поднималась в свою с Такечи комнату на втором этаже западного крыла после того, как приняла свою порцию лекарств на ночь. Будучи диабетиком, Цудзура каждый вечер должна была пить сахаропонижающие таблетки после еды — но дома у сестры она не хотела никого смущать своими проблемами со здоровьем (уже достаточно того, что во время трапезы ей подавали отдельное меню и в выборе алкоголя обязательно считались с её противопоказаниями) и потому всегда старалась принимать вечерние лекарства после лёгкого перекуса на кухне. Благо, Памела, несмотря на свою внешнюю суровость, оказалась удивительно понимающей в этом плане. Даже сочувствующей.

Едва последнее слово пришло ей на ум, Цудзура слегка покачала головой. Сочувствие — не то, что она часто видела в течение жизни; поэтому и принимать его она не умела.

В любом случае, Цудзура успешно справилась с первой частью своей миссии — принять лекарство — и теперь надеялась так же гладко осуществить вторую — незаметно для всех проскользнуть в свою комнату. Она осторожно ступила на дощатый пол лестничной площадки, стараясь не глядеть на портрет (его вид с первого дня вызывал у неё мурашки), тихо приоткрыла дверь... и поняла, что с треском провалила задачу.

По коридору, по направлению к ванной в дальнем конце, неспешно шла одна из гостий Мияко — кажется, её звали Мери? Цудзуре с первой секунды было неуютно находиться с ней в одном помещении: от этой женщины, моложе её, наверное, на десять-пятнадцать лет, так и веяло уверенностью в себе. Не такой жёсткой и холодной, как у Мияко, но, однако, ощутимой; иначе бы она не носила таких кричащих платьев и не шагала бы так твёрдо. Цудзуру такие люди всегда немного пугали.

Первые секунды Цудзура было понадеялась остаться незамеченной и дождаться, когда Мери уйдёт; однако Мери, услышав звук открывающейся двери (петли были смазаны, но их возраст не позволял окончательно избавиться от скрипа), повернулась и увидела её. Цудзура встретилась с ней взглядом (Мери была теперь без своих солнцезащитных очков) и сглотнула. Понимая, что стоять на пороге в такой ситуации выглядит неестественно, она ухватилась за новую надежду побыстрее скрыться у себя в комнате. Цудзура уже даже приветственно кивнула гостье и поспешила исполнить намерение, когда Мери дёрнулась в её сторону и негромко позвала:

— Извините, Цудзура-сан...

Цудзура застыла на месте и вся сжалась. Этой заминки было достаточно, чтобы Мери успела приблизиться к ней, окончательно развеяв тем самым всякие сомнения: ей нужна она, Цудзура. Иначе бы Мери просто продолжила свой путь в душ — а именно туда она и шла, судя по висящей на её левой руке паре больших полотенец, — а не остановилась рядом с ней у окна, поправляя неразлучную сумочку на правом плече.

Цудзура сглотнула и выдавила вежливую улыбку.

— Вы что-то от меня хотели... — она запнулась, желая обратиться к собеседнице по фамилии, но так и не смогла её вспомнить и была вынуждена остановиться на: — Мери-сан?

Мери улыбнулась в ответ и кивнула.

— Верно, — подтвердила она и выдержала паузу, во время которой окинула Цудзуру изучающим взглядом своих тёмно-фиолетовых (в полумраке коридора их цвет различался удивительно отчётливо) глаз. Затем она сделала глубокий вдох и серьёзно начала: — Это касается того, о чём вы обмолвились во время обеда.

Цудзура поёжилась. На самом деле, она бы предпочла навсегда забыть эту сцену, эту свою вспышку эмоций, вызванную провокациями Мияко, сделать вид, словно её никогда не было, и таким образом стереть из реальности — настолько ей было стыдно, настолько она не хотела никаким образом остаться в памяти хоть кого-то, с кем она сегодня сидела за столом. Однако Мери не просто не забыла — она теперь подошла к ней, желая обсудить произошедшее... и растравить старые раны.

От последней мысли Цудзура невольно плотно сжала губы и отвела взгляд, так что в её поле зрения оказался пейзаж вечерней Лунной гавани за окном, залитой бледным сиянием "заглавного" светила. Некоторое время Цудзура вглядывалась в контуры тропы, ведущей к сверкающей белыми искрами иссиня-чёрной воде озера. Она будто искала в этой тьме сил, чтобы дать отпор очередной жуткой гостье сестры.

Однако, похоже, все её мысли прекрасно читались на её лице. Когда она повернулась к Мери, неожиданно для себя она обнаружила ту с мягкой, даже какой-то виноватой улыбкой на тонких губах. Поймав её взгляд, Мери перехватила свои полотенца поудобнее и вкрадчиво заметила:

— Если эта тема слишком личная для вас, Цудзура-сан, я не буду на вас давить. В конце концов, у каждого из нас есть тайны, раскрытие которых равносильно раскрытию частички наших душ. И раскрывать сердце первому встречному... — Мери покачала головой. — Крайне легкомысленно.

Цудзура удивлённо моргнула. Что-то в тоне этой женщины кардинально отличалось от того, что она ожидала. Цудзура готовилась дать ей отпор в полной уверенности, что это просто очередная знакомая Мияко, которой эта информация нужна лишь чтобы потешить своё любопытство, свою жажду страшных историй. Однако слова Мери, что-то в её взгляде говорило: она спрашивает вовсе не из праздного желания знать. И, что ещё более странно: Мери казалась человеком, который действительно готов принять её чувства во внимание. Всё это было так... странно. Так ново для Цудзуры.

Цудзура опустила голову и тихо поинтересовалась:

— Раз вы всё понимаете, почему вы хотите это узнать?..

Мери слабо улыбнулась и опустила ресницы. Только в этот момент Цудзура осознала, что, хоть она и старалась как обычно избегать её взгляда, она всё равно неотрывно смотрела в тёмные глаза Мери. Было в них что-то гипнотическое, что-то приковывающее к себе внимание и одновременно будто выворачивающее твою душу наизнанку. Причём происходило это настолько тонко и ненавязчиво, что "пациент" осознавал это, лишь выйдя из-под действия чар этой странной волшебницы Мери, — а до этого был готов довериться и открыться обладательнице этих чудодейственных глаз.

Цудзура успела подумать об этом за тот короткий миг, что Мери не смотрела на неё, — однако, едва та подняла на неё свои глаза, она снова оказалась под действием чар.

А Мери, серьёзно глядя на неё, проговорила:

— Вы можете смеяться надо мной за то, что я сейчас вам скажу, Цудзура-сан, и я вовсе не обижусь — в конце концов, я привыкла, что нормальные люди не полагаются на такие вещи, как интуиция. — На секунду её губы дрогнули в смущённой и одновременно немного печальной улыбке. — Но я всю свою жизнь живу с этим, и пару раз игнорирование предчувствия окончилось для меня плохо... — Мери покачала головой и вновь зафиксировала свой взгляд на Цудзуре. — Сейчас же моя интуиция буквально кричит: надо узнать, о ком вы говорили за обедом. Ведь, судя по поведению Мияко-сан, это как-то связано с причинами, по которым она хочет заполучить секрет философского камня... — заключила она, отводя взгляд.

Цудзура моргнула... а затем негромко, но очень болезненно посмеялась.

— Госпожа Глава хочет заполучить философский камень ради неё? — переспросила она и покачала головой. — О нет, вы глубоко ошибаетесь, Мери-сан. В конце концов... — Цудзура также отвела взгляд и, обхватив себя руками и ёжась, прошептала: — Мияко просто хотела побередить старые раны, напоминая о Юи...

Мери вздрогнула, и Цудзура, тоже вздрогнув, закусила нижнюю губу. Однако было уже поздно: Мери подалась вперёд и, старательно заглядывая ей в глаза (у Цудзуры в этот момент мелькнула мысль, что она прекрасно осознаёт магическую силу своего зрительного контакта и нарочно её использует), осторожно переспросила:

— Юи?..

Цудзура сглотнула. Она поняла, что сболтнула лишнего, но совершенно не представляла, как это исправить. В голове вертелись тысячи вариантов того, как можно было бы загладить промах и выпутаться из неловкой ситуации, — но ни за один Цудзура не могла ухватиться. А Мери тем временем стояла рядом, сканируя её своими мистическими глазами...

Наконец, Цудзура сделала глубокий вдох, приняв решение. Она подняла голову и впервые сама бесстрашно встретила взгляд Мери — а затем гробовым тоном объявила:

— Нашей с Мияко младшей сестры, Мизунохаре Юи. Матери Корделии и Джессики. Той самой, которая пять лет назад упала со злополучной лестницы и умерла.

— И всё-таки тебе не стоило так с Джесси-тян, Сид.

Едва Лев сказал это, его пальцы тут же дрогнули на узле галстука: он буквально физически ощутил пронизывающий взгляд Сида на своём затылке. Лев невольно сглотнул — а затем вновь сфокусировал взгляд на картине за стеклом и продолжил развязывать галстук.

Был уже поздний вечер, и парни после холодного семейного ужина находились в своей комнате, готовясь закончить этот длинный неприятный день. Пока Лев хмурился, стоя у окна и всматриваясь в черноту леса, Лаэрт за его спиной полулежал на кровати и что-то печатал у себя в телефоне (очевидно, очередное стихотворение — после таких отвратительных сцен, как сегодня, ему необходимо было облегчить душу творчеством; особенно учитывая, какую роль во всём произошедшем сыграл он), а Сид, развалившись в кресле, откровенно плевал в потолок. Когда старший из детей Мизунохара наконец-то решился нарушить тишину, Лаэрт одарил его быстрым взглядом — и тут же вернулся к своему прежнему занятию; Сид же не остался настолько равнодушным.

Сид несколько секунд задумчиво смотрел на стоящего к нему спиной кузена, прежде чем ухмыльнуться и поинтересоваться:

— А что я должен был делать? Стоять и смотреть, как эта сумасшедшая альбиноска девчатам мозги пудрит? — Сид раздражённо сплюнул. — Ну уж нет, я терпеть это не собираюсь! Я, в отличие от некоторых, не планирую волочиться за этой ненормальной бабой и любоваться её закидонами! — язвительно добавил он.

На этих словах со стороны Лаэрта послышалось громкое красноречивое "Гм!".

Лев помолчал. Пару секунд он глядел в сторону, где находилось кладбище, — а затем, наконец-то справившись с галстуком, отложил аксессуар на кровать.

— Я понимаю, — осторожно заговорил он, — что тебе с твоей прямолинейностью такой подход не нравится, но...

— "Но"? — язвительно перебил Сид и грубо усмехнулся. Лев невольно вжал голову в плечи, в то время как его кузен медленно поднимался с кресла и угрожающе продолжал: — То есть, по-твоему, то, как себя ведут Дзи-тян и Ко-тян, — это нормально? — Сид вложил особую угрозу в свои слова, называя кузин по тем именам, которые были даны им при рождении. — По-твоему, двенадцатилетние девочки должны помалкивать и трястись от страха, когда они не соблюли какой-то чёртов ритуал? А может, ты ещё и считаешь, что тётка их воспитывает правильно? Поддерживаешь, так сказать, мамашу, а, Лев-кун?

Всё время своей тирады Сид медленно приближался ко Льву, а на последних словах остановился в паре метров от него. И, слушая язвительный тон кузена, которым тот произнёс его имя, Лев через отражение в стекле прекрасно видел, каким презрением и гневом сочатся его тёмные глаза. Достаточно было лишь встретиться с этим убийственным взглядом, чтобы тебя пробрало до самого сердца, — однако Лев стойко вынес его и совершенно спокойно ответил:

— Вовсе нет, Сид. Я полностью согласен, что мамины идеи воспитания Котоко и Дзихико в корне неверны. И всё-таки, Сид, — твёрдо продолжал он, видя, как по лицу кузена расползается самодовольная улыбка, и всё ещё не поворачиваясь к нему, — с этим пинком могилы ты сегодня перегнул палку. Ты был неправ.

Улыбка Сида погасла, уступив место тяжёлому взгляду. Лев ничуть не смутился.

— Я понимаю, как тебе неприятно видеть, что девочкам пудрят мозги всякой оккультной чушью, но поставь себя на их место: они живут с этими убеждениями уже не первый год, они действительно верят, что неуважение к могиле навлечёт на них беду... Нельзя просто так резко пытаться вырвать их из этого.

— ...Ты предлагаешь бросить их гнить в этом болоте? — холодно осведомился Сид.

Лев вздохнул и покачал головой. Затем он поднёс руку к воротнику рубашки.

— Вовсе нет, — ответил он, расстёгивая верхнюю пуговицу. — Вытащить их нужно — просто это надо сделать мягче...

После этих слов наступила тишина. Лев продолжал невозмутимо раздеваться, в то время как Сид стоял в паре метров от него и с непроницаемым видом вглядывался в отражение кузена. Внезапно его рот растянулся в уродливый издевательский оскал.

— Мягче? — насмешливо переспросил Сид и тут же хохотнул. Затем его брови сошлись на переносице, и он, грубо пихнув Льва в спину, с нескрываемым отвращением заявил: — Вот поэтому тебя все и презирают, святоша!

С этими словами Сид развернулся и, на ходу прихватив со стола пачку сигарет, уверенно направился к выходу из комнаты.

Когда дверь за ним захлопнулась, повисла гнетущая тишина. Лев продолжал рассеянно смотреть на мерцающих среди деревьев светлячков, автоматическим жестом расстёгивая рубашку.

В какой-то момент Лев всё-таки развернулся — и неожиданно для себя встретился глазами с Лаэртом. Тот, очевидно, с самого ухода Сида смотрел на Льва со сдержанным любопытством, одновременно изучающе и равнодушно. Впрочем, едва Лев поймал его взгляд, Лаэрт с самым безразличным видом отвернулся и вновь погрузился в свой телефон.

Братья не перекинулись ни словом.

Последние полчаса Юкари занималась тем, что мысленно проклинала решение принять предложение издателя и приехать в Лунную гавань.

Юкари не чувствовала себя такой раздражённой, наверное, со времён молодости. Тогда она имела привычку злиться понапрасну и тратить душевные силы на обвинение всего и вся — впрочем, в этом ещё был смысл. Но, взяв имя Котобуки Юкари, она всё-таки надеялась, что преодолела юношеский максимализм и тягу к негативу.

И вроде всё было хорошо: она легко сносила дурацкие шуточки своего телохранителя, спокойно держалась с неадекватными издателями, не нервничала даже в длинных очередях в госучреждениях... Чем не доказательство достижения гармонии с собой? Она имела полное право верить, что уж теперь-то окончательно освободилась от всякого негатива в своей жизни.

Сегодняшний день доказал, что нет.

Нервы Юкари были натянуты до предела. В мыслях она проклинала своё решение, однако не только его: буквально всё в Лунной гавани, этом на первый взгляд тихом приятном местечке на лоне природы, успело получить пару лестных эпитетов от известной детской писательницы. Юкари раздражал густой лес, раздражало кладбище, которого она так и не увидела, раздражал портрет на втором этаже, раздражал старый дом, в особенности — старая, хоть и вполне комфортно обставленная комната, в которой её разместили с другой гостьей хозяйки; да что там, досталось даже неуместно скрипящему кофейному столику, перед которым она сейчас сидела, и полному отсутствию мобильной связи, из-за которого она не могла даже скрыться от этой раздражающей реальности. Но, несомненно, больше всего ей на нервы действовали люди.

Людям в её мыслях также хорошенько досталось. Каждый, кто присутствовал в этом доме и попался ей на глаза, не остался без своей порции проклятий, прямо пропорциональной тому, сколько он успел вложиться в этот ужасный обед — точнее, разговор за ним, ибо к чему-к чему, а к готовке Памелы претензий у Юкари не было. Таким образом, меньше всего в мысленной тираде Юкари звучали имена и должности слуг (не считая гувернантки близняшек, которая "удостоилась" особого места), затем по возрастающей — родственников Главы... и очень часто — Ямазаки Сохея и Акамивы Мери.

О да, Сохей и Мери. Юкари ещё с молодости испытывала стойкую антипатию ко всяким странным оккультистам, желающим закопаться в жуткие легенды вопреки мнению всех окружающих, и теперь очень хорошо вспомнила причины этой антипатии. Стоило лишь закрыть глаза и представить перед собой лицо заискивающе-восторженного Сохея, чтобы к горлу подкатила тошнота от избытка приторности в нём. Да и Мери с её активным интересом к легенде о бессмертном алхимике ничуть не лучше... И тот факт, что теперь эта самая Мери преспокойненько утопает в мягком кресле в паре метров от неё, Юкари, поглощённая добытой в библиотеке на первом этаже книгой, ничуть не развеивал негативное впечатление о ней.

Юкари искоса взглянула на Мери. Сменившая своё красное платье на мягкий банный халат, та, казалось, полностью погрузилась в чтение и вообще наслаждалась жизнью. Пары секунд наблюдения за мирно сидящей в кресле соседкой хватило, чтобы Юкари с тяжёлым вздохом отвела взгляд и подёрнула плечом.

Да, Юкари сейчас нервировало решительно всё. Но, немного проанализировав свои чувства, она слишком ясно осознавала: на самом деле её раздражают всего две вещи в этом месте. И эти вещи — собственное решение сюда приехать и разговор, который произошёл между ней и хозяйкой вскоре после ужина.

— Ну а теперь, когда мы обсудили рабочие дела, настало время рассказать, зачем я вас на самом деле пригласила, Котобуки-сан... или мне лучше называть вас Уширомия-сан?

Услышав фамилию, которую она так давно оставила в прошлом, Юкари вздрогнула и подняла взгляд на Мияко. Та улыбалась своей обычной улыбкой — но в глазах появился какой-то пугающий огонёк.

После ничем не примечательного ужина Мияко и Юкари перебрались в кабинет хозяйки Лунной гавани, чтобы обсудить дела в издательстве, — судя по полному отсутствию удивления со стороны членов семьи, это было обычной практикой главы. И вот, проведя гостью через лабиринты книжных шкафов в библиотеке, Мияко впустила её в своё "логово" — кабинет в дальней части восточного крыла.

Сравнение с логовом определённо было уместно: если в просторной столовой, в окружении своей семьи, Мияко выглядела королевой, то здесь, в небольшом помещении, кажущимся ещё меньше из-за приставленных к боковым стенам книжных шкафов, она являлась скорее хозяйкой... или даже медведицей в берлоге. Было в этом пропитанном книжной пылью и запахами благовоний (их источником были ароматические свечи, стоящие в жутковатом подсвечнике на тумбочке в углу помещения) месте что-то интимное, что-то, что отчётливо кричало: "Здесь всё — это сама Мизунохара Мияко!" И чем больше предметов обстановки выхватывал взгляд Юкари в течение разговора, тем сильнее было это чувство.

Как и большинство комнат дома, кабинет Мияко был выполнен в жёлто-красной гамме — не яркой, а мрачной и даже... давящей. Однако при всём единообразии с остальными помещениями, здесь сочетание оранжевато-жёлтого света люстр и тёмно-жёлтых обоев с бордовыми занавесками на окне за спиной Мияко и мебелью из красного дерева производило... особое впечатление. Не просто старого дома со своими секретами, а обители конкретного человека. Наверное, этому способствовали детали, вроде тех же ароматических свечей в углу или пресс-папье на столе; или потрёпанных книг с неприятно знакомыми названиями (Юкари едва не поёжилась, поняв, откуда их знает) и странных аппаратов в шкафу по правую руку от хозяйки; или, наконец, многочисленных толстых фолиантов в шкафу слева, на чьих корешках красовались написанные латиницей имена, известные даже в Японии — и ещё более известные на западе (из них Юкари почему-то больше всего бросились в глаза ряды книг, подписанные "William Shakespeare", "E. T. A. Hoffmann" и "Ф. М. Достоевский" — последнее, впрочем, она прочитала с трудом из-за обилия непривычных символов).

И среди всех этих мелочей особенно выделялись копия портрета со второго этажа, висящая между "оккультных" полок, и гобелен со стихотворением на аналогичном месте в окружении "литературных". Юкари то и дело невольно задерживала на этих двух предметах взгляд, и каждый раз к горлу подкатывал ком, а в голове вспыхивали картинки другого портрета и стихотворения, копии которых существовали в уменьшенном виде...

И вот в очередной раз, когда Юкари вспоминала эти неприятные картины, Мияко задала свой вопрос. Её тон был ровный, точно такой же, каким она перед этим обсуждала тираж сборника рассказов, а поза ничуть не изменилась, так что Юкари даже подумала: а не показалось ли ей на фоне разыгравшихся воспоминаний? В конце концов, единицы знали прежнюю личность детской писательницы Котобуки Юкари, и Мияко к этим единицам не принадлежала.

Юкари сглотнула и, отодвигая тревожное предчувствие в глубины сознания, натянула на лицо учтивую улыбку.

— Извините, Мизунохара-сан? — переспросила она и добавила: — Похоже, я что-то неправильно расслышала.

Мияко приподняла уголок губ чуть выше. Откинувшись в кресле, она прикрыла нижнюю половину лица веером и, прищурившись, проговорила:

— Разве? А я полагаю, вы всё чётко услышали, Уширомия Энджи-сан.

Юкари распахнула глаза и напряглась всем телом. Пару секунд она молча смотрела на улыбающуюся одними глазами собеседницу, прежде чем её пальцы сжались на ткани юбки, и с губ сорвалось тихое, но твёрдое:

— Тогда, боюсь, не могу ничем помочь: в конце концов, Уширомия Энджи умерла в 1998 году. А я, — Юкари чуть расслабилась, — всего лишь скромная детская писательница, Котобуки Юкари — не больше и не меньше.

Сказав это, Юкари улыбнулась свободнее. Мияко же выслушала её ответ, не сводя с неё внимательного взгляда. Когда гостья договорила, хозяйка склонила голову набок... а затем убрала от лица веер и с ухмылкой заметила:

— Вот только, как бы вы ни орудовали словами, Котобуки-Уширомия-сан, факт остаётся фактом: вы обладаете всеми знаниями и воспоминаниями Уширомии Энджи, последнего члена семьи Уширомия, погибшей в загадочной Роккенджимской трагедии. Как человек, интересовавшийся этой историей, я могу утверждать тождество ваших личностей со стопроцентной вероятностью. И поэтому...

— Именно потому, что вы, как вы говорите, можете утверждать тождество, — не выдержала и перебила Юкари, — вы, Мизунохара-сан, знаете: я вам ничего нового не скажу. В конце концов, — Юкари скрестила руки на груди и одарила собеседницу холодным взглядом, — меня ни в каком виде на Роккенджиме в 1986 не было, и я сама в своё время безуспешно пыталась раскрыть правду об инциденте, унёсшем жизни всей моей семьи. Так что, — продолжала она с каким-то мрачным торжеством, откидываясь на стуле, — если вы надеетесь получить правду из "дневника Уширомии Евы" от меня, то...

Негромкий смех Мияко заставил Юкари прерваться на полуслове и растерянно взглянуть на хозяйку кабинета. А та, похихикав в кулак, покачала ладонью.

— Ох, нет, Уширомия-сан, вы неправильно поняли мои намерения: я вовсе не собиралась с вашей помощью раскрывать кошачью коробку, — заверила она, и у Юкари по спине прошлись мурашки от слишком знакомой формулировки. Однако она сдержалась, пока Мияко, обмахиваясь веером, с улыбкой продолжала: — Нет, лично я считаю, что некоторые тайны выглядят острее, когда остаются тайнами. На самом деле, в своё время я, как и остальные, сначала была возмущена поступком Хачиджо-сан... а потом поняла: я бы на её месте поступила точно так же. — Улыбка Мияко приобрела зловещий вид. Впрочем, уже в следующий миг женщина невинно заключила: — Так что нет, я так хотела увидеть вас, Уширомия-сан, в Лунной гавани не ради того, чтобы спустя тридцать три года узнать правду Роккенджимской трагедии.

От такого заявления Юкари окончательно растерялась. Некоторое время она только и могла, что открывать-закрывать рот да хлопать глазами, тщетно пытаясь понять, что же тогда могло понадобиться сумасшедшей оккультистке (в этом она окончательно убедилась во время того странного обеда) от Уширомии Энджи. Мияко же совершенно не помогала: она удобно устроилась в своём кресле и с явным наслаждением наблюдала за её терзаниями. Наконец, устав от этой шарады, раздражённая Юкари прямо спросила:

— Если вам не нужна правда, тогда что вам, чёрт возьми, от меня надо?

Мияко склонила голову набок... а затем невинно хихикнула. В следующие пару секунд Юкари наблюдала за тем, как она откладывает свой веер в сторону, как поднимается с места, как медленно обходит стол и, наконец, останавливается перед ней, Юкари, — останавливается на максимально близком с точки зрения приличия расстоянии и, подавшись вперёд, с безумной улыбкой объявляет:

— Всё просто, Уширомия-сан: я знаю, что в Лунной гавани скоро может произойти вторая "Роккенджимская трагедия", — а ещё я знаю, что в такой истории точно есть место кому-то, так тесно связанному с первой. В конце концов, — продолжала она, и уголки её губ поднялись ещё выше, окончательно растянув рот в жуткий алый полумесяц, — так хотел один важный для меня человек.

— Котобуки-сан?

Внезапное обращение вырвало Юкари из неприятных воспоминаний — и из сопутствующего им оцепенения.

Юкари моргнула и устремила на Мери вопросительный взгляд: та сидела в своём кресле, положив руки на подлокотники, и неожиданно серьёзно смотрела на неё. Юкари невольно нахмурилась: судя по тому, что книга теперь лежала на тумбочке обложкой вверх, Мери была настроена на достаточно долгий разговор. "Вот только о чём нам с ней разговаривать?" — растерянно спросила себя Юкари, в глубине души, впрочем, догадываясь о самой вероятной теме беседы. Однако, при всём нежелании обсуждать это в третий раз, Юкари решила не изменять своей доброжелательной натуре: она изобразила на лице вежливую улыбку и проговорила:

— Можете звать меня Юкари, если желаете, Мери-сан.

От этого предложения хмурая складка пролегла уже между бровей Мери. Пару секунд Юкари удивлённо наблюдала, как та с выражением какой-то внутренней борьбы на лице закусывает нижнюю губу, прежде чем наконец-то покачать головой и осторожно ответить:

— Откажусь от вашего предложения, простите, Котобуки-сан. Имя Юкари вызывает у меня... не очень приятные воспоминания, — с неловкой улыбкой пояснила она.

Юкари не сдержалась и усмехнулась.

— А вам бы это имя подошло, Мери-сан, — слегка дразнящим тоном заявила она, уже успев заметить необычный цвет глаз собеседницы и теперь пытаясь хоть немного отвлечься от собственных неприятных мыслей.

Мери неожиданно помрачнела и опустила взгляд в пол.

— Вот именно поэтому мне оно и не нравится... — медленно проговорила она.

Юкари недоумённо вскинула брови, но никак не прокомментировала слов Мери. Вместо этого она, вспоминая своё предубеждение против собеседницы и вместе с тем чувствуя, что разговор принимает странный оборот, отвела взгляд и спросила:

— В любом случае, что вы хотели, Акамива-сан?

Краем глаза Юкари заметила, как Мери подняла голову и криво улыбнулась. "Значит, Акамива-сан..." — буквально прочитала она по её губам — а в следующий миг Мери уже небрежно пожала плечами и ответила:

— Всего лишь узнать ваше мнение, Котобуки-сан.

— По поводу легенды о бессмертном алхимике, да? — с кислой улыбкой поинтересовалась Юкари, скашивая на неё глаза.

Мери встретила её неожиданно серьёзным взглядом.

— Не совсем, — тут же ответила она, отчего пальцы Юкари слегка сжались; выдержав паузу, Мери тихо объяснила: — Мне интересно, что вы думаете... о Мияко-сан.

Глаза Юкари распахнулись в удивлении. Всё это время она сидела вполоборота за кофейным столиком в центре комнаты, так что Мери находилась от неё ровно по левую руку, — однако от столь неожиданного и прямолинейного вопроса она повернулась к собеседнице всем корпусом и, растерянно моргнув, наконец переспросила:

— Мияко-сан? Что вы имеете в виду, Акамива-сан? — нахмурившись, уточнила она.

Мери вся подобралась. Затем она склонила голову набок, так что более короткая прядь золотых волос у виска упала ей на плечо, и коротко пояснила:

— Её мотивы. Причины, по которым она жаждет найти философский камень. Я знаю, что вы хотите сказать, Котобуки-сан, — подняла она руку в останавливающем жесте, видя, как Юкари уже открыла рот. — Вы думаете, что я должна знать это лучше — в конце концов, наши области интересов пересекаются, плюс мы некоторое время находимся в переписке. Однако именно потому, что мы с Мияко-сан судим с похожих точек зрения, я спрашиваю именно вас: в конце концов, вы, как далёкий от оккультизма человек, можете дать мне мнение, не преломлённое мистическим восприятием.

Выслушав её, Юкари с трудом сдержала улыбку. "Это я-то далека от оккультизма? Если бы!" — с горечью подумала она, вспоминая увлечения своего деда и кузины. Затем она покачала головой и спокойно проговорила:

— Значит, вам интересно мнение стороннего наблюдателя? Что ж, если дело не в свойственном вам, оккультистам, особом желании докопаться до правды... — Юкари задумалась, старательно игнорируя внимательный взгляд собеседницы. Наконец, она пожала плечами и ответила: — Вероятно, это как-то связано с его чудесными свойствами? Что там было? Бессмертие, власть... воскрешение...

Сказав это, Юкари застыла, поражённая осознанием: "А ведь дедушка тоже хотел воскресить Беатриче..." Пару секунд она только и могла, что сидеть на месте, как оглушённая, прежде чем на её губы запросилась кривая улыбка. "Да уж, столько совпадений — это слишком..." — мрачно подумала она.

Тем временем Мери, похоже, также зацепилась именно за последнюю мысль. Пару секунд она сидела, приложив руку к подбородку, прежде чем кивнуть самой себе и полубессознательно пробормотать:

— Да, воскресить кого-то дорогого — в этом действительно есть смысл...

Звук её голоса привёл Юкари в чувство и привлёк внимание писательницы к ней. Пару секунд Юкари всматривалась Мери в лицо — а затем против воли спросила:

— А вы, Акамива-сан... — Она запнулась, когда Мери подняла на неё глаза. — Вы готовы пойти на подобное безумие, чтобы воскресить близкого человека?..

Мери пару секунд смотрела на неё с непроницаемым лицом. Юкари почудилось, что её слова пробудили в ней какое-то смутное воспоминание, воскресили в сознании картины прошлого. "Может, мы не настолько уж и разные?.." — мелькнула у неё шальная мысль.

А затем Мери вдруг улыбнулась — мягко, но пугающе именно этой мягкостью — и ответила:

— Теперь уже нет.

Стоя на крыльце дома, Сид выкуривал уже третью сигарету, жалея, что здесь не добудешь чего покрепче табака. "Хотя они и без этого тут все как обдолбанные!" — с досадой подумал он и сердито сплюнул — единственная отдушина в невозможности просто забыться.

Семейные встречи неизменно вызывали у Сида раздражение, и он даже не мог сказать, кто был его большим источником: сумасшедшая и самодовольная сука Глава (и какого чёрта он должен подчиняться этой ненормальной, по которой психушка плачет?) или её гиперправильный старший сын. Даже Лаэрт, при всех своих качествах идеального парня и мечты всех девушек, не действовал Сиду на нервы так, как его старший брат. "Как будто он всё знает после того, как начитался своих религиозных книжек!" — в раздражении думал Сид.

В попытке немного успокоиться Сид сделал затяжку, а затем выдохнул в прогретый за день воздух облако дыма. То быстро растворилось, смешиваясь с чернотой апрельской ночи, — в частности этому способствовал сырой, принесённый с озера ветерок. Он же и прояснил сознание Сида, убрав из головы нервирующих субъектов и напомнив о кузинах. "А ведь Дзи-тян даже с такими промытыми мозгами реально обо мне беспокоилась, — мрачно подумал он и шумно выдохнул. — Надо всё-таки завтра попытаться её разговорить — глядишь и вытяну из этого дерьма..."

С такими мыслями Сид вдавил кончик сигареты в деревянный столб, чтобы затушить её, — там уже красовалось два уродливых чёрных пятна. Однако в тот момент, когда Сид готовился отправить сигарету к её собратьям — то есть, на землю у ступенек, — он почувствовал себя... не так. Словно какое-то мерзкое, очень болезненное насекомое ужалило его в шею... Словно...

В этот момент всё горло Сида буквально пронзила жгучая боль, а по шее на воротник рубашки стекло что-то тёплое и сырое.

Сид пару секунд стоял, пытаясь осознать, что только что случилось... а затем скосил глаза влево, туда, где боль была особенно сильной. Там, прямо из его горла, торчал большой кухонный нож.

Едва Сид понял, что произошло, он попытался закричать... и испустил лишь болезненное, почти беззвучное подобие хрипа. Впрочем, чего ещё он мог ожидать с перерезанными голосовыми связками?..

А некто, чья рука сейчас держала рукоять ножа, тем временем не терял времени даром: резко вырвав нож из раны, убийца сделал пару шагов за спиной Сида — а затем пнул его между лопаток, заставляя упасть лицом в землю. И Сид, не готовый к такому удару, мог лишь беспомощно рухнуть на пыльную дорожку, не успев даже сообразить выставить вперёд руки. Впрочем, учитывая, что следующий удар ножа последовал тут же, вряд ли бы это ему хоть сколько-то помогло...

Спустя десяток минут окровавленный труп Мизунохары Сида уже волочился по земле, утаскиваемый прочь от дома во тьму.

Глава шестая. Занавес над трагедией поднимается

— ...и эта история лишний раз доказывает нам простую истину: курение убивает.

Сказав это, Эрика откинулась в кресле и не сдержала удовлетворённой улыбки, крайне довольная своей шуткой. Ответом ей были две улыбки: вежливо-сдержанная — Бернкастель, смущённая — Урсулы — и подавленное фырканье Лямбдадельты, единственной оценившей юмор подруги по достоинству.

В то время как на игровой доске воздух можно было резать ножом от висящего в нём напряжения, в гостиной ведьм царила практически расслабленная атмосфера. От стоящих на столиках голубых фарфоровых чашек поднимался ароматный пар, и воздух заполнила смесь запахов бергамота, корицы и сливы. То и дело между присутствующими сновала Урсула с подносом на колёсиках, доверху забитым всевозможными сладостями, и какая-нибудь рука (чаще — в белой или чёрной перчатке) брала что-нибудь с него — лишь чтобы в следующий миг её обладательница вновь утонула в мягком кресле и с наслаждением закинула сладость в рот.

Во время очередного такого прохода Урсулы Бернкастель, не глядя, взяла с подноса шоколадно-мятное печенье и, откусив кусочек, слегка качнула головой.

— И всё-таки меня беспокоит, что в твоей игре без присмотра бродит чужая фигура, Эрика, — заявила она, когда печенье было проглочено и запито чаем.

Эрика скрестила руки на груди и с протяжным хмыканьем возвела глаза к потолку.

— Ну, ничего не поделать, леди Бернкастель: дать фигуре наблюдателя место в игре — таково было условие Гретель...

Рука Бернкастель чуть дрогнула и сжалась на ручке чашки.

— Гретель? — напряжённо переспросила она, с явным удивлением воззрившись на Эрику.

Та в ответ невольно напряглась. В этот момент она поймала взгляд Лямбдадельты, которая делала ей знаки бровями, — и, как ни странно, прекрасно поняла их значение, ибо в следующий миг вновь расслабилась и с улыбкой поправилась:

— Простите, леди Рейнская, конечно же. В любом случае, — постаралась перевести тему она, видя, что её собеседница также немного расслабилась, — проблем с этой фигурой быть не должно. Я тщательно проверила её и убедилась, что она вполне вписывается в концепцию игры, — так что не беспокойтесь об этом, леди Бернкастель.

Бернкастель подёрнула плечами.

— Доверюсь тебе, Эрика, — произнесла она, отводя взгляд, — и тут же язвительно добавила в сторону: — Но просто забросить фигуру, а самой гулять неизвестно где — так в духе этой вульгарной женщины...

Лямбдадельта хихикнула.

— Ну, не забывай, Берн, что эта фигура в своё время неплохо так спутала тебе карты — и во многом именно из-за неё твоя драгоценная Эрика вернулась с пустыми руками.

Бернкастель вздрогнула — и злобно скрипнула зубами. А Лямбдадельта, довольная собой, схватила из тарелки с подноса целую горсть засахаренного миндаля и отправила в рот. Эрика же склонила голову набок. На её лице отражалось замешательство.

— А кто намекал мне не напоминать о той игре? — шепнула она подруге, косясь на раздражённую Бернкастель.

Лямбдадельта вновь невинно хихикнула.

— Ну так я намекала, что не стоит напоминать о ней тебе. У тебя же, — Лямбдадельта хитро прищурилась, — не такие отношения с Берн.

С этими словами Ведьма Абсолюта одарила Бернкастель таким влюблённым взглядом, что Эрика могла лишь криво улыбнуться.

— Ну уж извини, для таких отношений я предпочитаю милых безответных парней... — пробормотала она.

Тем временем Бернкастель успела вернуть себе обычный равнодушный вид и, откинув волосы назад, заметила:

— А вообще я рада, что наконец-то началось кровопролитие. Только вот, — она смерила Эрику снисходительным взглядом, — буйный болван для первого трупа — довольно предсказуемая идея, не находишь?

Эрика самоуверенно усмехнулась. Подавшись вперёд и прищурившись, она парировала:

— Или же закономерный исход? В любом случае, — продолжала она, и её ухмылка по степени снисходительности могла посоперничать с оной у Бернкастель, — кто сказал, что этот труп будет первым?

На лице Бернкастель мелькнуло подобие заинтересованности.

— О? — Она отставила чашку на столик и слабо, но вполне довольно улыбнулась. — Так нас ждёт нечто большее?

Эрика усмехнулась.

— Сейчас и увидим, — загадочно заявила она.

Следующим утром Клара проснулась от каких-то странных звуков за стеной.

Всё ночь она мучилась из-за тяжёлых, полусвязных снов, и эти звуки, казалось бы, являлись их очередным проявлением: шуршащая суета смешалась с неразборчивым бормотанием, доносящимся словно из-за толщи воды. Сонному сознанию Клары понадобилось некоторое время, чтобы понять, что звуки вполне себе реальны, а приглушает их вовсе не мифическая вода, а самая что ни на есть прозаическая стена между комнатами. "Кто там с утра так шумит?.." — вяло подумала она, покосившись на часы: время было девять минут восьмого — до завтрака оставалось почти два часа. Клара прикрыла глаза, надеясь вернуться в царство Морфея.

"...а ведь звук из комнаты девочек", — вдруг прорезала её сонное сознание ясная мысль — и расслабившееся было тело тут же напряглось, а глаза широко распахнулись.

Её мозг ещё не понимал, что она делает, а тело уже резко приняло вертикальное положение, и взгляд устремился в сторону комнаты кузин. Тревожный звук с их стороны слишком резонировал с тяжёлыми мыслями о них, которые, среди прочих впечатлений вчерашнего дня, особенно часто вспыхивали в обрывках снов Клары. Наверное, именно поэтому Клара почувствовала такое беспокойство; или же это оттого, что она знала, что в комнате кузин ночуют не только девочки, но и их странная гувернантка?..

Внезапно Клару охватило предчувствие чего-то ужасного. Оно было абсолютно необоснованным и иррациональным — однако Клара без раздумий доверилась ему и, откинув одеяло, вскочила с кровати.

Пока она спешно натягивала платье, Клара услышала, как всё с той же стороны хлопает дверь. "Только бы не опоздать!" — подумала она, дрожащими руками застёгивая молнию, но не понимая, впрочем, куда именно она может опоздать.

Когда взлохмаченная Клара наконец-то победила в борьбе с платьем и выскочила в коридор, её, после полумрака комнаты с задёрнутыми тёмными шторами, ослепил льющийся из окон тусклый свет. Клара невольно прикрыла глаза ладонью. Боковым зрением она успела заметить мелькнувший справа край длинной белой юбки — а затем тишину коридора огласил удар захлопнувшейся двери на лестничную клетку.

Только в этот момент слух Клары заработал как надо. Тут-то он и признал в шуршании, которое она слышала всё утро, в том числе и на фоне странных звуков из комнаты, звуки дождя. Клара осторожно убрала руку от лица и убедилась: погода испортилась, и за окном действительно лило. Пару секунд она в ступоре наблюдала за бегущими по стеклу водяными дорожками — а затем потрясла головой. "Мне надо догнать её, — твёрдо сказала себе Клара, ни секунды не сомневаясь, кого именно будет преследовать.

Впрочем, практически уже в следующий миг она столкнулась с первым препятствием.

Клара быстро проверила комнату кузин, которая оказалась открыта, но совершенно пуста, и рванула было в сторону лестницы — но тут же была вынуждена притормозить, чтобы её не ударило резко распахнувшейся дверью ближайшей к ней комнаты. А уже секунду спустя она застала прелюбопытную картину: оттуда вышли оба её брата, оба наскоро одетые, помятые и растрёпанные. И если последнее было естественным состоянием Льва, который уже много лет назад окончательно сдался в тщетной борьбе со своими непослушными волосами, то видеть лохматого, одетого не с иголочки Лаэрта было в новинку даже для его родной младшей сестры. Именно поэтому она и застыла, слегка приоткрыв рот от растерянности.

Тем временем парни о чём-то оживлённо спорили, и лица у них были крайне встревоженные. Они бы, наверное, даже и не заметили Клару, если бы надевающий на ходу пиджак Лев не повернулся в её сторону в попытке поймать упрямо ускользающий рукав.

— О, Клара-тян, что случилось? — удивлённо спросил он и тут же, смутившись, с виноватым видом поинтересовался: — Мы тебя разбудили, да?

Клара мотнула головой.

— Нет, не вы... Кстати, а вы-то чего так рано, да ещё и такие... — Клара обвела их рукой, пытаясь найти нужное слово, но в итоге смогла выдавить только: — такие.

Лаэрт окинул её обиженным взглядом, как бы намекая, что сама она выглядит ненамного лучше (хотя каким-то чудом её укладка довольно неплохо сохранилась и сейчас могла бы дать фору причёске самого Лаэрта), а затем со вздохом пригладил волосы ладонью и проговорил:

— Ну, знаешь ли, когда твой кузен пропал неизвестно куда, о прихорашивании думаешь как-то далеко не в первую очередь...

Клара удивлённо моргнула.

— Сид пропал? — переспросила она.

Лаэрт с неожиданно серьёзным видом кивнул.

— Вечером вышел покурить и долго не возвращался. Мы решили, что он просто загулял — не в первый раз всё-таки — и легли спать без него. А с утра Лев будит меня и говорит: постель Сида вообще не тронутая, это странно. Он, конечно, тот ещё полуночник, но раньше всегда возвращался...

— Вот мы и подумали, — подхватил Лев, наконец-то справившийся с пиджаком, — что что-то случилось и надо его поискать. Ты, кстати, случайно его не видела, Кла...

Внезапно Лев прервался на полуслове и, нахмурившись, взглянул куда-то над головой Клары. Клара также нахмурилась и обернулась: за её спиной было окно, и Лев явно вглядывался в размытый ливнем пейзаж. Подтверждая её догадки, Лев вдруг тихо, но серьёзно попросил:

— Клара-тян, Лаэрт, у вас зрение получше, скажите, пожалуйста: там, на пирсе, и правда есть какое-то странное белое пятно?

Лаэрт приставил ладонь козырьком ко лбу и пригляделся, а затем медленно кивнул.

— Ты прав, там что-то есть... И это что-то мне очень, очень не нравится...

Клара пару секунд также вглядывалась в серость улицы, пытаясь различить белое пятно... а затем подскочила на месте, вспомнив, ради чего вообще вышла из комнаты.

— А ведь что-то случилось у девочек! — воскликнула она. — В комнате никого, а с утра был странный шум, и кто-то убежал, и... и... Мне пора! — вдруг заявила она и бросилась к лестнице, по пути едва не сбив с ног Лаэрта.

Тот мог лишь растерянно переглянуться со Львом.

— Памела-сан!

Памела, спокойно идущая по холлу в сторону кухни, чтобы подготовить всё к завтраку, с недовольным видом обернулась на зов... и её выражение тут же немного смягчилось, когда она увидела, кто её зовёт.

— А, Лев-кун, в чём дело? — поинтересовалась она у торопливо приближающегося Льва, мысленно отмечая измятость его рубашки и отсутствие галстука.

Лев же, пытаясь отдышаться, спросил:

— Вы случайно не видели Сида, Памела-сан?

Памела моргнула, удивлённая тем, с какой тревогой он смотрел на неё. И всё-таки она не сдержалась и, скривившись, заявила:

— Не видела этого смутьяна с ужина — и рада бы не видеть и дальше!

— О, в чём дело? — раздался неподалёку голос Каина.

Вскоре показался и он сам: нагруженный чистыми скатертями, он с любопытством переводил взгляд с Памелы на Льва. В этот момент подоспел и Лаэрт, закончивший поиски на втором этаже. Спускаясь с лестницы и перепрыгивая через ступеньку, он бросил:

— Да вот, Сида ищем — как в воду канул! Не видел его, Каин-кун?

Каин возвёл глаза к потолку.

— Ну, вообще именно вы двое должны лучше знать, где ему быть, — вы ж соседи по комнате... А вообще, — продолжал он, поймав взволнованный взгляд Льва, — я в последний раз видел Сида-сама вечером, часов в десять. Он на крыльце стоял и курил, и я сделал ему замечание, чтобы он не тушил бычки о столб, но он меня... ну, сказал, что не моё дело.

Каин пожал плечами. Лаэрт помрачнел, а Лев с огорчённым видом опустил голову.

— И это точно всё? — ещё раз спросил Лаэрт, потирая переносицу.

Видя, как поник Лев, Памела прониклась сочувствием. Подёрнув плечами, сказала:

— Точно. Вы за сегодня вообще первые, кого я вижу, после Мияко-сама и Цудзуры-сама. Ну и Хитклифа с Каином-куном, конечно, — чуть подумав, добавила она.

От этого заявления Лаэрт ещё больше нахмурился.

— А ведь дядя Такечи удивился тому, что тёти Цудзуры рядом не было, когда я его сейчас разбудил, — медленно проговорил он. — Она, конечно, с утра пьёт свои таблетки, но всегда возвращается после этого, как он сказал.

С каждым его словом Лев всё больше бледнел. Едва Лаэрт договорил, Лев с обеспокоенным видом стал искать глазами зонтик. Когда тот, наконец, обнаружился в стойке у дверей, Лев спешно направился к нему, на ходу бросив:

— Лаэрт, посмотри пока в библиотеке — а я пойду поищу на улице. Может, они оба просто вышли подышать свежим воздухом, а может, тёте Цудзуре стало где-нибудь плохо — надо всё проверить... — добавил он себе под нос.

С этими словами он открыл двери особняка, впуская в помещение сырой, пропитанный дождём прохладный воздух. Легко одетые слуги поспешили скрыться в более тёплых помещениях, видя, что от них ничего не требуется. Лаэрт в своей рубашке также поёжился, но пожал плечами и направился в сторону библиотеки — искать в помещении определённо казалось ему привлекательнее, чем на сырой улице.

Впрочем, едва он распахнул двойные двери библиотеки и набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы позвать тётю, до его слуха донёсся крик. Лаэрт резко развернулся и бросил удивлённый взгляд на входную дверь. За двадцать три года своей жизни он слышал подобный звук не так много раз, но сомнений быть не могло: кричал Лев.

Лаэрт пару секунд колебался, думая, стоит ли ему бежать на выручку брату или всё-таки проверить библиотеку — вдруг именно там сейчас находится нуждающаяся в срочной помощи Цудзура? — но его сомнения разрешил Лев: тот ворвался в дом прямо с раскрытым зонтиком и, увидев брата, мигом оказался возле него и с безумным видом схватил за руку.

— Т-ты... должен... это увидеть!.. — задыхаясь, говорил он, таща Лаэрта в сторону выхода. Тот настолько растерялся из-за паники брата, что даже не стал спорить.

Спустя минуту они оба уже были на крыльце и Лев указывал на нижнюю часть столба — того самого, о который Сид тушил сигареты: там, прямо у пола, в ближней к дому части красовались несколько тёмных, пахнущих железом пятен. Лаэрт сидел возле них на корточках и внимательно рассматривал, а Лев держал над ним зонт — дождь омывал часть крыльца.

Покосившись на брата, Лаэрт задумчиво хмыкнул.

— Просто чудо, что эти пятна не смыло... — пробормотал он и поднялся на ноги, а затем тут же шагнул на безопасный участок крыльца.

Лев тут же протяну ему второй зонт, который успел захватить по пути и держал под мышкой. Лаэрт одарил брата задумчивым взглядом и неожиданно усмехнулся.

— Ещё удивительнее, что ты их заметил, — прокомментировал он и, принимая зонт, дразнящим тоном заключил: — А говоришь — близорукий... А вообще, — уже серьёзно продолжал он, когда Лев смущённо опустил голову, — ситуация начинает выглядеть всё дерьмовее. Предлагаю разделиться и осмотреть тут всё: что-то подсказывает мне, что Сид не спрятался в уголке порыдать над порезанным пальчиком.

— Да, действительно, выглядит так, будто кровь брызнула... — рассеянно согласился бледный Лев... и тут же посерьёзнел. — Но в доме, кажется, никто не видел следов крови, так? А если они на улице — боюсь, дождь уже всё смыл...

— И что ты тогда предлагаешь? — полюбопытствовал Лаэрт, убирая свободную от зонтика руку в карман брюк.

Лев, ничуть не смутившись, твёрдо ответил:

— Белое пятно на пирсе. Надо проверить.

Лаэрт на секунду задумался... а затем кивнул.

— Да, ты прав. Тогда, — продолжал он, раскрывая зонтик, — пойдём проверим. Может, заодно, найдём ещё что-нибудь... — пробормотал он, выходя из-под прикрытия крыши.

Лев, следующий за ним, поёжился.

— Не дай Бог, — ответил он.

В то время как за дверями творился хаос и тревога, в комнате королевы царил практически идиллический покой.

Только что приняв утренний душ (у неё, в отличие от гостей, был доступ к личной ванной), одетая в халат Мияко блаженствовала. Она забралась с ногами в мягкое уютное кресло и читала очередную книгу из своей тщательно собранной коллекции европейской литературы. Для Мияко особым удовольствием являлось начать день с интересной книги, и ради этого она каждое утро готова была вставать заранее — сильно заранее. На этот раз главу семьи Мизунохара развлекал увесистый том в синей обложке, подписанный кириллицей: "М. А. Шолохов "Тихий Дон"". То и дело покачивая головой и при этом стряхивая капли воды с непросохших волос, Мияко с видимым удовольствием перелистывала страницы романа.

В этот момент в дверь постучали особым стуком: три быстрых удара — две медленных — три быстрых. Мияко, не отрываясь от книги, крикнула:

— Заходи, Хитклиф!

В следующий миг дверь скрипнула, и на пороге действительно оказался Хитклиф. Он был не с пустыми руками: он нёс бутылку красного вина и пару бокалов. Собственно, именно из-за того, что его руки были заняты ношей, Мияко и оставила дверь открытой, чтобы не мучить его вознёй с ключом, — в противном случае она всегда держала свою обитель на замке, чтобы в её покой не проникли посторонние. Что до тайного сигнала и открытия двери — в этом Хитклиф наловчился за время долгой службы, так что Мияко не переживала.

Хитклиф приблизился к хозяйке и почтительным жестом поставил бутылку и бокалы на столик возле её кресла. Мияко подняла на него глаза и улыбнулась полной признательности улыбкой.

— Благодарю, Хитклиф, — поддержала она своё выражение словом.

Хитклиф лишь поклонился. Мияко склонила голову набок.

— Закрой, пожалуйста, дверь, — попросила она и пояснила: — Я хочу немного поболтать.

Хитклиф прикрыл глаза и вновь подарил ей быстрый поклон. В следующий миг он уже покорно шёл выполнять приказание. Мияко проследила за ним из-за плеча и усмехнулась.

— Всё-таки с твоей послушностью имя Хитклиф выглядит презабавной иронией... — пробормотала она, не заботясь о том, услышит ли дворецкий или нет.

Тот услышал, но не стал как-либо комментировать высказывание госпожи. Вместо этого он повернул ключ в замке и с улыбкой приблизился к ней, ожидая дальнейших приказаний. Мияко пару секунд задумчиво глядела ему в лицо — а затем тепло улыбнулась и кивнула в сторону бокалов. Хитклиф прекрасно понял намёк — и уже в следующий миг он наливал госпоже вино. Закончив, он остался стоять на прежнем месте, лишь сложив руки за спиной.

Мияко взяла наполненный бокал и, сделав жест, словно предлагая Хитклифу чокнуться (шутливо: она знала, что её дворецкий ни за что в жизни не возьмёт в рот и капли алкоголя на работе), отпила немного. Затем она отставила бокал на прежнее место и вдруг поинтересовалась:

— Как думаешь, Хитклиф... заслуживает ли Аксинья Астахова счастья?

Хитклиф, давно привыкший к подобным неожиданным вопросам-прихотям госпожи, сохранил невозмутимый вид.

— Не могу знать, Госпожа: не читал данный роман, — честно признался он, прикрыв глаза, — и всё-таки не сдержал усмешки.

Мияко хихикнула в кулак.

— Да уж, неудивительно: весьма специфичное чтиво, — прокомментировала она.

После этого она затихла, уставившись в стену и даже в таком состоянии сохранив на губах свою обычную загадочную улыбку. В такой момент какой-нибудь художник, находись таковой в комнате, наверняка бы восхитился ей: её влажные волосы поблёскивали в тусклом свете настенной лампы, черты лица как-то по-особенному вычерчивались и озарялись чем-то новым, а улыбка в сочетании с рассеянным взглядом казалась мечтательной.

Наконец, Мияко слегка тряхнула головой, будто отгоняя наваждение, и прояснившимся взглядом посмотрела на терпеливо ждущего дворецкого. Внезапно её губы исказила пугающая ухмылка.

— Что, Хитклиф, уже сегодня, да? — поинтересовалась она.

Хитклиф кивнул.

— Сегодня, Госпожа, — коротко подтвердил он.

Мияко на его ответ лишь усмехнулась. Она выпрямила ноги и, положив книгу на колени обложкой вверх, откинулась в кресле. Затем снова усмехнулась. И ещё раз. И ещё. В конце концов, Мияко негромко, но пугающе рассмеялась.

Так же неожиданно она замолкла — и, довольно улыбнувшись, после небольшой паузы произнесла, глядя в потолок:

— Интересно, на кого пал выбор рулетки в эту ночь...

— Стой.

Лев, идущий за Лаэртом, послушно остановился и вопросительно взглянул брату в спину. Тот вместо ответа кивнул себе под ноги. Лев заглянул ему через плечо и прищурился ("Всё-таки без линз жить в этом мире тяжеловато..." — мысленно подосадовал он).

А в следующий миг он широко распахнул глаза.

Прямо перед ними на тропинке, каким-то чудом не смытый дождём (видимо, сыграл свою роль большой дуб, широко раскинувший в этой точке свои густые ветви), уходил влево отрезок кровавой дорожки. И уж слишком красноречиво говорила его форма о том, что тут что-то волочили.

— Или кого-то... — пробормотал Лаэрт своим мыслям.

Он стоял на этой развилке и хмурился так сильно, что весь его лоб испещрили глубокие морщины. Затем он обернулся на Льва, который от этой находки побледнел лишь сильнее, и серьёзно скомандовал:

— Проверь-ка пирс сам. А я, пожалуй, — Лаэрт поднял голову и взглянул на наполовину заросшую тропу между деревьев, — пойду по следу.

С этими словами Лаэрт уверенно двинулся в путь, даже не оглянувшись на брата.

Лев некоторое время провожал его обеспокоенным взглядом. Наконец, наблюдая, как младший брат скрывается в тени деревьев, Лев набрал в грудь побольше воздуха и, стараясь перекричать шум усилившегося дождя, бросил ему в спину:

— Будь осторожен, Лаэрт!

Лаэрт на секунду замедлил шаг — а затем, всё так же не оборачиваясь, небрежно помахал рукой и уверенно продолжил путь.

Лев ещё пару мгновений смотрел ему в спину, прежде чем тяжело вздохнуть и, крепче сжав ручку зонтика, поспешить к пирсу.

Клара неслась по лесной тропе во весь опор — однако до сегодняшнего дня она и представить себе не могла, что бежать по лесу в дождь может быть настолько сложно.

Только вчера единственной ощутимой проблемой на этой дороге были корни деревьев — теперь же количество препятствий, казалось, возрастало с каждым шагом. От дождя дорожку размыло, она покрылась липкой грязью, в которой то и дело увязали ноги, так что забег для Клары превратился в череду спотыканий о корни, застреваний в грязи... и скольжений по грязи же, ибо она была к тому же мокрая и довольно скользкая, особенно у ям.

О да, ямы: если в сухую солнечную погоду они были лишь невинной частью тропинки, в дождь они резко превратились в заполненные водой маленькие болота, так и норовящие затянуть тебя на дно. И Клара, плохо знающая дорогу, была вынуждена почти неотрывно смотреть себе под ноги, чтобы не провалиться в эти болота и не утонуть. "Что мы там говорили про утопиться, а, братец Лаэрт?" — думала она на бегу.

И всё-таки даже при такой отвратительной дороге Клара не забывала то и дело бросать напряжённые взгляды перед собой. Там, среди чёрных деревьев и серых нитей дождя, хорошо различался ослепительно-белый силуэт. Интуиция не подвела Клару: она действительно всё это время преследовала Элизабет Лавенцу, по какой-то причине всё больше углубляющуюся в лес, всё ближе продвигающейся к загадочному кладбищу... "Но что именно ей нужно? — лихорадочно думала Клара, перепрыгивая очередной корень — и поскальзываясь на грязи, так что едва не падала в лужу. — И, что важнее: где Джесси-тян с Корой-тян?"

Однако ответов на эти вопросы не было. Единственный шанс узнать правду — догнать Элизабет Лавенцу.

Не встретив в дороге больше никаких тревожных знаков, Лаэрт довольно быстро добрался до места, куда он и предполагал попасть, — небольшого сарая, такого же старого, как и сам особняк. Это место, куда прислуга складывала всякий ненужный хлам (для нужного в Лунной гавани была пристройка у самого особняка), представляло собой хиленькое сооружение в человеческий рост из гнилых досок, с такой же хлипкой дверью — и с новеньким сверкающим металлическим замком. Лаэрту его существование всегда казалось безвкусным и абсолютно бессмысленным, учитывая, что в сарае всё равно был свален исключительно мусор.

Однако сейчас Лаэрт в последнюю очередь думал об эстетической стороне — ибо нынешний вид сарая мог приводить исключительно в ужас.

Старые, сырые доски сарая сейчас были пропитаны кровью, которая в виде размытых дождём отпечатков ладоней покрывала дверь снизу доверху. Это выглядело так, словно кто-то прорывался в сарай... или скорее пытался вырваться из сарая, пропитывая тонкую, словно бумага, дверь кровью.

От этой мысли Лаэрта передёрнуло и он нервно сглотнул. Он увидел "украшенный" сарай издалека и по мере приближения (с каждым шагом он двигался всё медленнее) успел оценить всю его "прелесть" — но мозг Лаэрта до последнего отказывался принимать, что мерзкий, тошнотворный, удушающий запах исходит тоже от сарая. Однако с каждым метром отрицать было всё труднее — и, наконец, раньше разума Лаэрта среагировал его желудок: буквально в десятке шагов Лаэрт почувствовал рвотный позыв и, пошатнувшись, зажал рот рукой.

Впрочем, смертельная вонь не очень-то помогала держать всё в себе.

— Т-твою... мать... — прохрипел Лаэрт спустя пару минут, стоя на четвереньках прямо на сырой грязной земле и мысленно проклиная всё вокруг: невыносимую вонь, дождь, исчезнувшего Сида, собственный скрутившийся до боли пустой желудок и дрожащие руки. Наконец, он почувствовал, что из него вышло уже всё, что было и чего не было, и, напоследок сплюнув (горло обожгло сухой слюной), вытер рот и кое-как поднялся на ноги.

Лаэрт поднял уроненный зонтик, утёр тыльной стороной более чистой ладони выступивший на лбу пот — и тут же зажал нижнюю половину лица, вновь уловив тошнотворный (по телу прошла судорога от этого мысленного эпитета) запах. "Блядь, да что здесь произошло?!" — в бессильной ярости думал он — злясь и в то же время слишком ясно осознавая, что этой злостью пытается подавить страх.

Да, страх. Именно из-за страха, а не запаха, его и стошнило сейчас, именно из-за страха его колотит, именно из-за страха он не хочет открывать этот сарай, именно из-за страха он...

Внезапно откуда-то из леса послышался пронзительный девичий крик — настолько громкий и отчаянный, что у любого услышавшего должно было сжаться сердце.

Лаэрт повернул голову в сторону, откуда, как ему показалось, донёсся звук, — и резко побледнел. Его вдруг настигло осознание: "Пока мы тут со Львом исследовали, Клара же убежала чёрт знает куда!"

Пугающий смысл звука резко достиг бесконечности на шкале ужаса, едва Лаэрт подумал о младшей сестре. Лаэрт мигом забыл сарай, запах, пропажу Сида, дождь — всё; теперь в его голове была только одна паническая мысль: "Найти Клару!" И, руководимый этой мыслью, Лаэрт сделал неуверенный шаг прочь от сарая; затем ещё один; затем ещё, ещё и...

Лаэрт пустился бегом. "Только бы Клара была в порядке! — в волнении думал он — Какой же я идиот, что отпустил её! И Лев, почему Лев ничего не..."

В этот момент он как раз достиг развилки, на которой они расстались со Львом, — и, так как не соображал, куда бежит, столкнулся с другим человеком.

Лаэрт невольно вскрикнул и отшатнулся, а затем ошалелым взглядом уставился на (по его субъективным ощущениям) неожиданно выросшее из-под земли препятствие. Им оказался его родной дядя Такечи.

Такечи смерил Лаэрта удивлённым взглядом — он впервые видел племянника настолько растрёпанным, настолько грязным и... паникующим. Весь вид Лаэрта заставил его нахмуриться от нехорошего предчувствия. Так как тот, казалось, всё никак не мог признать его и смотрел всё тем же безумным взглядом, Такечи сделал шаг к нему (Лаэрт было снова отшатнулся), положил руки ему на плечи и, глядя прямо в глаза, серьёзно спросил:

— Ты чего, Лаэрт-кун, несёшься сломя голову? Выглядишь так, словно привидение увидел, — с ухмылкой пояснил он.

Лаэрт пару секунд бессмысленно смотрел на него, раскрыв рот... а затем в его глазах наконец-то отразилось осознание того, кто перед ним находится, и он без каких-либо прелюдий стал бессвязно объяснять:

— Дядя Такечи, там сарай... сарай весь... кровь, вонь... Крик... Клара... Сид...

Такечи нахмурился. Из отдельных слов, которые произносил Лаэрт, никак нельзя было вычленить смысл. Чувствуя, что племянник совершенно не соображает от паники, Такечи тяжело вздохнул... а затем тряхнул его за плечи и прикрикнул:

— Держи себя в руках, Лаэрт-кун! Чему тебя учил отец? — с укором спросил он, видя, что Лаэрт понимает его.

От последнего замечания Лаэрт смущённо потупил взгляд. Как ни странно, оно подействовало: уже спустя пару секунд его больше не трясло, и он, ясно глядя Такечи в глаза, произнёс:

— Мы со Львом искали Сида, а нашли следы крови. По ним я пришёл к сараю, а там... — Лаэрт болезненно свёл брови на переносице, но тут же мотнул головой и продолжил: — А затем я услышал крик, и вспомнил, что Клара...

Но договорить ему не дали: Такечи вдруг схватил его за руку и потащил в сторону сарая. Лаэрт настолько опешил, что не сразу сообразил сопротивляться. Однако, едва вспомнив о сестре, он возмущённо воскликнул:

— Дядя, сарай подождёт: Клара может быть в опасности!

Такечи раздражённо скрипнул зубами.

— Да ничего не случится с Кларой-тян! — раздражённо выпалил он. — Не думаю, что её убивают, — не кричала бы она так! А вот Сид...

Такечи сжал зубы — и одновременно крепче, до боли сжал запястье Лаэрта. Тот зашипел, но спорить не стал — у него уже просто не осталось ни на что моральных сил. Именно поэтому он так покорно проследовал за дядей по проклятой дорожке; именно поэтому он без возражений остановился рядом и пронаблюдал, как побледневший дядя, отбросив зонтик, пытается открыть дверь, на которой висит новенький серебристый замок; именно поэтому он просто подчинился, когда дядя велел помочь ему выломать дверь. Впрочем, с последним, благодаря гнилым доскам, проблем не было — и уже спустя пару ударов ноги (ботинки перепачкало кровью) древесина поддалась.

И из дыры услужливо выкатилась голова. Настоящая человеческая голова, грубо отрезанная от шеи, перепачканная кровью, с тёмными стеклянными глазами, широко распахнутыми в ужасе — последней эмоции, которую её обладатель почувствовал перед смертью.

Отрезанная голова Мизунохары Сида.

Он однажды уже видел подобную картину.

Это было шестнадцать лет назад, когда ему было девять, примерно за полтора года до рождения Клары. Редкий момент, когда они собрались всей семьёй — действительно всей, с родителями, с младшим братом, с тётями и дядями и кузеном Сидом — и поехали на каникулы в Париж. Там они пошли вместе в музей — в знаменитый Лувр. Сид, конечно, был недоволен, да и Лаэрт откровенно скучал, за что то и дело ловил на себе неодобрительные взгляды отца, но Льву там в целом понравилось. Конечно, в девять лет он не очень понимал все эти картины и не мог по достоинству оценить улыбку Мона Лизы, но в целом впечатления остались положительные. Разве что...

Была там одна картина, которая особенно ярко врезалась Льву в память — ярко, но очень болезненно. "Плот "Медузы" Жерико — вот образ, который иногда до сих пор снится Льву в мучительных кошмарах и от которого по пробуждении на несколько секунд остаётся горькое, солоноватое послевкусие на губах. Наверное, она так хорошо запомнилась ему потому, что была слишком страшна для впечатлительного девятилетнего мальчика — или же потому, что, когда он смотрел на неё, рядом был он.

Отчаяние измученных людей, сменяющееся по мере движения глаза вправо надеждой, солёные волны, голод, жажда, страх смерти — и трупы, трупы, трупы. Все эти образы смешались в голове Льва, но один из них вырисовывался достаточно чётко. Труп в нижней правой части картины: тот самый, чьи ноги ещё держатся за плот, чьи рёбра торчат из-под тонкой бледной кожи — а голова и руки уже давно в воде, скормленные акулам. Наверное, Лев запомнил его потому, что тот был ближе всего к нему с его низким ростом.

И вот теперь перед Львом очень похожая картина: ноги в белых брюках всё ещё держатся за пирс, носками зацепившись за щели в досках, рёбра и небольшая грудь вырисовываются из-под мокрой, пропитанной дождём ткани розовой кофты — а руки и голова, повёрнутая под крайне неестественным углом, уже давно в воде.

— Не может... быть... — пролепетал Лев.

Его пальцы разжались, и зонтик упал на пирс, оставляя Льва без защиты от ливня, но ему было всё равно. Все силы покинули его, и он рухнул на колени, точно марионетка, у которой перерезали нити. И, не обращая внимания ни на сырость, ни на холод, Лев только и мог, что, глядя на картину перед собой широко распахнутыми глазами, выдавить:

— Тётя Цудзура...

Лев видел перед собой труп Мизунохары Цудзуры.

Услышав пронзительный крик, Клара невольно остановилась, как вкопанная.

Клара была одной из тех, кто слышал крик отчётливее всего, ибо она оказалась ближе всех к источнику звука. Точнее, всех, кроме одной личности.

Крик застал Клару у самого кладбища. Элизабет Лавенца к этому моменту как раз подбегала ко входу и, услышав его, не просто не остановилась, а прибавила шагу.

Наблюдая за ней, Клара растерянно моргнула. Пару секунд она продолжала стоять на месте. Её мозг отказывался обрабатывать поступающую чувственную информацию; она будто находилась в вакууме, где нет ничего: ни дождя, ни крика, ни Элизабет Лавенцы, ни каких-либо мыслей. Лишь она да пустота.

Клара не могла точно сказать, сколько времени она провела в таком состоянии и почему именно из него вышла. Просто в какой-то момент она вдруг начала чувствовать: чувствовать запах влажной земли и собственных сырых волос, ощущать колючие удары капель дождя по коже и тяжесть и холод пропитанного водой платья, пробовать привкус лесного воздуха на языке... а также слышать уже знакомое бормотание и смутно видеть за серой стеной дождя нечто крайне тревожное.

Все эти чувства навалились на неё разом, не давая прийти в себя и осознать что-либо. Так что, наверное, Клара сделала неуверенный шаг в сторону кладбища на чистом инстинкте. Да, инстинкте: именно инстинкт повёл её на кладбище, именно инстинкт заставил увидеть... всё.

На кладбище, прямо напротив склепа, стояли одна из близняшек и Элизабет Лавенца в ночных рубашках. Последняя со своим белым одеянием, волосами и кожей выглядела совсем как привидение, сжимая в объятиях чуть более живую, но явно до смерти напуганную девочку. А кузина Клары тем временем тряслась, как осиновый лист, и, не сводя взгляда со склепа, тянулась к нему, полным боли (таким живым) тоном повторяя:

— Дзи-тян... Дзи-тян...

Клара вздрогнула, осознав: именно это, именно имя сестры-близняшки и повторяла Корделия сегодня с утра, за стеной, когда она услышала странное бормотание. И, приблизившись ещё немного, Клара осознала причину.

Взору Клары открылся вид на склеп. Там, на железной двери, прибитая блестящими гвоздями, омывалась дождём её кузина Джессика. Одетая в белую ночнушку, с растрёпанными светлыми волосами и пустыми серо-голубыми глазами, девочка напоминала святую мученицу. Но главное сходство, конечно, было в позе.

Ибо Мизунохара Джессика была распята.

И пока в лесу раздавался отчаянный крик Корделии, обнаружившей труп сестры, пока Лев мок под дождём, растерянно глядя на мёртвую тётю, пока Такечи под наблюдением растерянного и опустошённого Лаэрта прижимал голову сына к груди и громко проклинал его убийцу, Мияко сидела в своей комнате всё в том же мягком кресле, закинув ногу на ногу, и, потягивая вино из бокала, с удовлетворённой улыбкой глядела в окно. Хитклиф по-прежнему стоял подле неё, но к вину не притронулся — однако второй бокал был наполнен.

В какой-то момент Мияко вытянула руку с бокалом вперёд, к окну, в стекло которого бил ливень, и проговорила:

— Вот и сбывается твоя мечта. Надеюсь, ты доволен тем, как всё проходит...

И она одними губами произнесла имя, которое было отпечатано на них уже на протяжении четверти века. Затем она тряхнула головой и, широко улыбнувшись, воскликнула:

— Твоё здоровье!

И, сделав жест, словно чокалась с невидимым собеседником, объявила:

— Занавес над трагедией о бессмертном алхимике поднят!

Глава седьмая. Аудиенция

— Эта сука... Она у меня ответит... за всё ответит... Я убью её...

С такими пугающими словами по коридору второго этажа шёл вперёд Сакуя Такечи. Вернее даже не просто шёл — нёсся, как локомотив: уверенно, упрямо, не думая — ни о том, что находится у него на пути, ни о том, что было позади.

А позади красного от гнева Такечи, от которого, казалось, вот-вот пойдёт пар, едва поспевал за дядиными семимильными шагами его младший племянник. Лаэрт теперь выглядел даже хуже, чем когда только вышел из комнаты сегодня: плюс к растрёпанности он успел знатно промокнуть под дождём, побледнеть от пережитого ужаса и запыхаться от "погони" за дядей. Однако в то же время Лаэрт успел немного прийти в себя и теперь точно знал: как будущий глава семьи, он не может позволить дяде совершать необдуманные поступки. Поэтому-то он, оставив Льва на Памелу с Каином, теперь преследовал Такечи и тщетно взывал к его здравому смыслу.

— Дядя Такечи, не стоит рубить сгоряча! — говорил он, после каждого второго слога делая вдох. — Вам надо хоть немного остыть! Не стоит идти на встречу с главой в таком состоянии — она небось вообще не знает, что происходит, и это может её сильно шоки...

— Шокировать? — вдруг впервые обратил внимание на слова Лаэрта Такечи.

Он резко остановился (Лаэрт едва не врезался в него) и, развернувшись, смерил племянника презрительным взглядом. В нём читалось столько горечи, ненависти и боли, что Лаэрт в ответ смог лишь опустить глаза. А Такечи, хмыкнув, холодно произнёс:

— Вот найдёшь отрезанную голову сына в старом гнилом сарае — тогда и поговорим, Лаэрт-кун.

И развернулся, продолжив свой путь по коридору восточного крыла.

Лаэрт стоял пару секунд, опустив взгляд в пол. Наконец он до боли сжал кулаки и, скрипнув зубами, с горечью прошептал:

— Сид был моим кузеном, дядя... К тому же, Клара...

Лаэрт крепче стиснул зубы. Со всей этой беготнёй с Такечи он так и не узнал, где его младшая сестра, и теперь беспокойство за неё грызло его, заставляя разрываться между чувством долга и страхом. Однако Лаэрт, как и всегда в подобных ситуациях, в итоге заставил себя подавить эмоции ради долга — и, наконец, спешно последовал за Такечи.

Когда Лаэрт вновь оказался подле дяди, тот уже вовсю барабанил в дверь комнаты Мияко, подкрепляя своё требование видеть хозяйку громким:

— Эй, Госпожа Глава, покажись-ка! Разговор серьёзный есть!

Лаэрт хотел было попросить дядю быть сдержаннее и даже протянул к нему руку — но в этот момент он ощутил на плече вес чьей-то ладони. Лаэрт вздрогнул от неожиданности и обернулся: перед ним, тихо подошедший, стоял Лев. На растерянное выражение брата тот опустил мрачный взгляд в пол и покачал головой. Лаэрт прикусил губу. "Может, это и правда лучшее решение, — подумал он. — В конце концов, надо же рассказать маме о... трупах". От последнего слова он содрогнулся: в памяти живо всплыли две жуткие картины, сначала — кровавой обстановки сарая, затем — старшего брата, неподвижного стоящего на коленях перед странным трупом тёти. И Лаэрт не был уверен, что пугает его больше.

Лаэрт смерил брата задумчивым взглядом: на лице Льва не было единой кровинки, а глаза скорбно потемнели. Пара секунд — и Лаэрт кивнул, показывая, что понял его. Лев вымученно улыбнулся и убрал руку с его плеча.

Тем временем Такечи не переставал обрушивать на несчастную дверь тяжёлые удары своих кулаков, щедро сопровождая их громогласными проклятиями. Наконец, его усилия были вознаграждены: дверь резко распахнулась, так что Такечи еле-еле успел избежать столкновения, и на пороге показалась Мияко. Несмотря на обстоятельства, оба её сына не могли не признать, что контраст её изящной фигуры с массивным, похожим на разъярённого быка Такечи крайне забавен. Мияко стояла в расслабленной позе, опершись плечом о дверной косяк, и со своей обычной улыбкой смотрела на зятя. И, в то время как тот, весь всклоченный и мокрый от дождя, злобно пыхтел, она казалась воплощением благодушия, такая свежая, с идеальной укладкой, одетая с иголочки и накрашенная подобающе для семейной встречи.

И вот эта-то изящная, довольная жизнью Мияко, глядя Такечи в лицо, с невинным смешком заметила:

— О, не ожидала, что вы так сильно по мне скучаете, Такечи-сан, что решите заглянуть так рано... Батюшки, мальчики! — вдруг резко переключила она внимание на сыновей, совершенно игнорируя готового взорваться Такечи. — Какой у вас вид!

С этими словами она элегантнейшим жестом прикрыла рот рукой, самыми кончиками пальцев едва-едва касаясь губ, и изумлённо захлопала ресницами. В её взгляде и тоне хорошо читался укор, и Лаэрт мигом почувствовал себя пристыженным за свою потрёпанность и виновато опустил глаза. Как ни странно, в такой ситуации Лев остался хладнокровным: тяжёлым взглядом глядя прямо на мать, он мрачно сообщил:

— Мы буквально десять минут назад обнаружили три трупа, мама: тётя Цудзура, Сид и Джессика-тян мертвы.

Услышав последнее имя, Лаэрт вздрогнул и, быстро обернувшись к брату, пытливо вгляделся ему в лицо. Выражение Льва оставалось непроницаемым, и Лаэрт, сглотнув, решился задать мучавший его вопрос.

— Значит, — осторожно начал он, — тот крик...

— Кора-тян, — без промедления ответил Лев и, серьёзно кивнув, объяснил: — Сейчас встретил их с Элизабет-сан и Кларой внизу, и они рассказали, что Джесси-тян с утра не оказалось в комнате, Кора-тян тут же сорвалась на кладбище — и там, распятая...

Лев не договорил и опустил глаза — однако Лаэрт и так прекрасно всё понял. И, к своему стыду, в первую очередь он испытал не ужас от новости о смерти кузины — он почувствовал облегчение, что всё в порядке с сестрой.

Мияко тем временем с неопределённой улыбкой слушала их разговор. Когда оба замолкли, она склонила голову набок... и, прищурив глаза, неожиданно усмехнулась.

— Значит, выбор пал на Цудзуру и двоих моих милых племянников... — тягуче произнесла она и с удовлетворённым видом подёрнула плечом. — Любопытно. Как именно они умерли?

От подобной беспечной реакции опешил даже Такечи, уже некоторое время явно сдерживающийся, чтобы не придушить Мияко на месте, что уж говорить о её сыновьях: Лев и Лаэрт смотрели на неё широко распахнутыми от шока глазами, пытаясь осмыслить её реакцию. Однако спокойный испытующий взгляд матери в конце концов заставил Лаэрта нерешительно заговорить:

— Мы с дядей нашли Сида в сарае с отрезанной головой, а Лев — тётю Цудзуру на пирсе; похоже, её утопили... Про Джессику ты уже слышала.

— Прибита к двери склепа, — тихо добавил Лев, старательно отводя взгляд в сторону. Чуть помолчав, он вновь перевёл взгляд на мать и холодно заметил: — А ты не выглядишь хоть сколько-нибудь удивлённой этими новостями, мама.

Мияко выслушала его с прежним выражением лица. На последнее замечание она лишь спокойно покачала головой.

— Потому что я действительно не удивлена, — просто ответила она, прикрыв глаза. Затем она медленно приподняла веки и, увидев граничащий с ужасом шок на лицах сыновей, с усмешкой продолжала: — Но я прекрасно понимаю ваши чувства, милый Лаэрт, милый Лев. В конце концов, вы не присутствовали на второй половине обеда и не могли знать, что именно там происходило... А вот почему этого не ожидали вы, Такечи-сан, — обратилась она к зятю, — для меня загадка.

Это обращение вывело Такечи из оцепенения. Едва Мияко произнесла его имя, в его взгляд вернулась осмысленность — и тут же его потемневшие глаза налились кровью, а по лицу пошли красные пятна. Пару секунд он трясся в молчаливом гневе, впиваясь взглядом с женщину перед собой, — а затем шагнул к ней и вдруг резко схватил её за грудки с криком:

— Это всё твоя вина, сука!!! Это из-за тебя умер мой сын! Верни мне Шидо, тварь!

Лаэрт и Лев рефлекторно отшатнулись от подобного взрыва эмоций. На их фоне спокойная Мияко, лишь неприязненно поморщившаяся от подобного распускания рук, смотрелась слишком неестественно, слишком... пугающе. Впрочем, Лаэрт быстро оправился от первичного шока и, подавшись вперёд, взволнованно потребовал:

— Дядя, прекратите! Это ничего не ре...

— Не решит, говоришь? — вдруг пугающе спокойно переспросил Такечи, не сводя безумного взгляда с Мияко. Его рот искривила жуткая усмешка, когда он тихо, но угрожающе произнёс: — О нет, не решит; Шидо уже не вернуть. Зато... я всё ещё могу воздать по заслугам той, из-за кого он умер...

Лев в ужасе распахнул глаза.

— Д-дядя, вы не должны... — пробормотал он — и тут же замолк, не находя нужных слов в путающемся сознании. На помощь ему пришёл Лаэрт.

— И ещё не известно, причастна ли к чему-либо мама! — вторил он и буквально взмолился: — Давайте просто поговорим, как цивилизованные люди, и разберёмся в ситуации...

Такечи на это крепче сжал пальцы на пиджаке Мияко и негромко рассмеялся.

— Не причастна? Поговорим? Не должен? — насмешливо переспросил он и, повернув голову к племянникам и наградив их полным презрения взглядом, поинтересовался: — И кто меня остановит? Ты, Лаэрт-кун? — Лаэрт вздрогнул, а Такечи, переведя взгляд на Льва, продолжал: — Или, может, твой ничтожный старший брат? Или же, — продолжал он, вновь поворачиваясь к Мияко, — Госпожа Глава выпустит коготки и попытается выцарапать мне гла...

— Боюсь, Такечи-сама, остановить вас вынужден я, — внезапно раздался из-за двери спокойный голос Хитклифа.

К удивлению Льва и Лаэрта, побледневший Такечи застыл и расширившимися глазами уставился куда-то через плечо Мияко. Секундный ступор — и он медленно убрал руки с пиджака хозяйки и, (скорее рефлекторно, чем осознанно) приподняв их, стал отступать к противоположной стене. А ещё мгновение спустя братья поняли, что заставило их дядю так резко присмиреть.

Ибо на пороге комнаты Мияко показался Хитклиф, держа в руках самое настоящее ружьё, направленное на Такечи.

При виде подобной картины Лаэрт и Лев лишились дара речи. Лаэрт силился что-то сказать, но все слова застревали в горле от осознания: оружие перед ним — настоящее, и одно неверное движение может закончиться трагедией. Лев также это понимал; однако, несмотря на весь свой ужас, он всё-таки позволил себе сделать тот странный жест, к которому нередко прибегал в стрессовых ситуациях, — что-то из его религии, Лаэрт в этом не особенно не разбирался.

И пока все вокруг застыли от ужаса, Мияко преспокойно оправила пиджак и, брезгливо смахнув с груди несуществующую пыль (точно само прикосновение Такечи загрязнило её безупречный наряд), невозмутимо констатировала:

— Вот именно для подобных ситуаций и нужен Хитклиф.

Звук её голоса нарушил магическую тишину и заставил всех отмереть — или, лучше сказать, это сделал Хитклиф, с почтительным видом вновь шагнувший вглубь комнаты, едва опасность миновала. Однако ружьё было всё ещё при нём, так что Такечи, хоть и опустил руки, подходить ближе больше не решился. Впрочем, гордости Сакуя ему хватило, чтобы со злой издёвкой заметить:

— Хорошо вам, Госпожа Глава, говорить, когда на защите стоит цепной пёс и ничто не угрожает...

Мияко вновь опёрлась плечом о дверной косяк и смерила его снисходительным взглядом.

— Ничто? Ошибаетесь, Такечи-сан: я точно в такой же опасности, как и все в этом доме... и я вовсе не возражаю. — Мияко пугающе усмехнулась. Затем она подёрнула плечами и беззаботно объяснила: — А Хитклифа я позвала исключительно ради того, чтобы меня не убил раньше времени какой-нибудь буйный недовольный... вроде вас.

И Мияко наградила зятя очаровательнейшей из своих издевательских улыбок. Такечи вновь вспыхнул и даже дёрнулся было в её сторону — но вскинутое Хитклифом ружьё слегка остудило его голову, так что вместо нового акта насилия он лишь с хрустом сжал кулаки и, бессильно скрипнув зубами, прошипел:

— Из-за твоих игр, сука, погиб Шидо...

Мияко поджала губы.

— Игр, Такечи-сан? — презрительно переспросила она и, хмыкнув, заявила: — Кажется, тут только вы не рассматриваете ситуацию всерьёз. И да, "Шидо то", "Шидо сё"... — продолжала она, видя, как затрясло Такечи, и демонстративно поморщилась, желая показать, как сильно презирает она подобное произношение имени племянника. — Насколько я помню, у вас, кажется, также умерла ваша любимая жена, с которой вы прожили более двадцати лет. Что же вы её ни разу не упомянули в своих претензиях? Не хотите "воздать по заслугам" и за её смерть, а?

В вопросах Мияко сквозила настолько откровенная издёвка, что Такечи просто не мог не взбеситься. Он весь побледнел и уже готов было броситься на неё с новыми ругательствами, наплевав на всё ещё стоящего рядом Хитклифа, но...

— У меня к тебе тот же вопрос, мама, — вдруг тихо, но отчётливо произнёс Лев. Когда окружающие изумлённо взглянули на него, он спокойно смотрел матери прямо в лицо, ничуть не смущаясь всеобщему вниманию. Видя, что та слушает, он прямо спросил: — Почему ты так равнодушна к тому, кто умер? Ведь тётя Цудзура — твоя родная младшая сестра...

После его слов повисло молчание. Ни растерянный Лаэрт, ни шокированный Такечи не решались нарушить эту гнетущую тишину — а Лев продолжал спокойно глядеть матери в глаза, терпеливо ожидая ответа. Мияко же стояла в ступоре, только и в состоянии, что моргать.

Наконец, в её выражение вернулась осмысленность. Она слегка наклонила голову вбок... и, поднеся к лицу кулак, тихонько хихикнула. Лев и глазом не повёл, когда она вновь взглянула на него и, снисходительно улыбаясь, произнесла:

— Понимаю, как дико тебе такое слышать, милый Лев, — в конце концов, что ты, что Лаэрт — очень хорошие старшие братья, которые действительно привязаны к младшей сестрёнке. Однако, — Мияко скрестила руки на груди и слегка запрокинула голову назад, всё ещё не отводя взгляда от сына, — между сёстрами дела обстоят не совсем так. Между родственниками одного пола, особенно если они погодки, существует некое соперничество... Впрочем, — резко переключилась она с тона мудрой матери, поучающей ребёнка, на откровенную насмешку, — я думаю, ты-то хорошо это знаешь и без меня, верно?

И Мияко хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Лев вздрогнул и широко распахнул глаза. Пару секунд он растерянно смотрел на мать, едва заметно подрагивая, точно его внезапно забил озноб, — а затем невольно перевёл взгляд на младшего брата.

Лаэрт быстро отвернулся.

— В любом случае, — продолжала Мияко, точно ничего не случилось, — боюсь, с этого момента я вынуждена уйти в самоизоляцию и терпеливо ждать своей очереди. Все организационные дела, как обычно в таких случаях, на Лаэрте. Рассчитываю на тебя, сынок!

И, очаровательно улыбнувшись на прощание, Мияко развернулась и хотела было закрыть дверь за собой. Однако буквально за миг до того, как она отделила себя от остального мира, её задержал голос среднего сына.

— Развлекать твоих гостей, мама? — с невесёлой усмешкой поинтересовался Лаэрт.

Мияко на секунду застыла. Затем с её губ сорвалась ответная усмешка. Одарив сына лукавым взглядом через плечо, она заявила:

— А это уж оставляю на тебя, милый Лаэрт! Не возражаю, если твоё лидерское чутьё подскажет тебе устроить налёт на мою крепость и ты организуешь всех выламывать эту дверь!

И с этими словами она захлопнула дверь, наконец-то скрывшись от внешнего мира.

Несколько секунд все трое присутствующих в коридоре стояли в ступоре. Встреча с Мияко лишь сильнее запутала их и посеяла смятение в их сердцах. Наконец, Такечи сделал шаг к стене за спиной, окончательно упираясь в неё... и, сжав зубы, что есть силы ударил кулаком подле себя.

— Эта дрянь!.. — с ненавистью процедил он.

Звук его голоса немного привёл в чувство братьев. Взглянув на Лаэрта, Лев осторожно поинтересовался:

— Что будем делать?

Лаэрт скосил на него воспалённый взгляд и провёл ладонью по лицу. Пару секунд он молчал, думая. Наконец, он сделал глубокий вдох и произнёс:

— Для начала, нам всем надо немного привести себя в порядок — хотя бы внешне.

На этих его словах Лев смущённо опустил глаза, рассматривая свой перепачканный грязью и пропитанный дождевой водой костюм, да и Такечи, выглядящий немногим лучше, не удержался от того, чтобы бросить взгляд на себя. Видя, что эту часть они восприняли, Лаэрт убрал руки в карманы брюк и, тяжело вздохнув, спокойно продолжал:

— А затем, когда чуть-чуть придём в себя, соберёмся все вместе в гостиной — причём все, в том числе гости и слуги. Нам надо разобраться в этой ситуации, в конце концов...

С этими словами Лаэрт обернулся, обводя глазами коридор... лишь чтобы столкнуться взглядом с Сохеем.

Сохей стоял у выхода к лестничной площадке, боязливо глядя через приоткрытую дверь, — очевидно, его привлекли крики Такечи ранее и он уже некоторое время подслушивал разговор Мияко с родственниками. Это выглядело настолько жалко и мелочно, что Лаэрт лишь тяжело вздохнул — в конце концов, этот человек не впервые оказывался свидетелем их семейных ссор.

А Сохей, поняв, что его заметили, шире открыл дверь и, входя в коридор, неловко посмеялся. К его удивлению, Лаэрт не стал ругаться и остальным не дал; вместо этого он, сделав родственникам останавливающий жест рукой, приблизился к растерянному Сохею и сухо произнёс:

— Вы очень вовремя, Ямазаки-сан. Не знаю, сколько вы слышали, но, думаю, достаточно, чтобы знать, что сейчас обязанности главы временно у меня. И, как заменяющий главу, я хотел бы попросить вас: будьте добры, передайте дамам просьбу собраться в гостиной через пятнадцать-двадцать минут, если вас не затруднит. Хорошо?

Сохей выслушал его с практически испуганным видом, но, едва Лаэрт договорил, кивнул и, заискивающе улыбнувшись, ответил:

— Будет исполнено, Лаэрт-сан!

И, рассыпаясь в заверениях своей верности, Сохей попятился к выходу, чтобы пару секунд спустя исчезнуть за дверью. А Лаэрт вновь обернулся к брату и дяде, которые до сих пор стояли на прежнем месте в конце коридора, и чётко повторил:

— Пятнадцать-двадцать минут. По возможности попрошу не задерживаться.

С этими словами он уверенно прошагал к своей комнате и, оставляя собеседников позади, скрылся внутри. И хоть снаружи он уже принял спокойный уверенный вид лидера, его сердце разрывала одна-единственная паническая мысль: "Что за чертовщина здесь происходит?!"

Глава восьмая. Собрание

Спустя полчаса по возвращении с кладбища вместе с Элизабет и Корделией Клара расположилась в гостиной вместе со всеми, кто находился в Лунной гавани, кроме матери и Хитклифа... а также тех, кто прийти уже не мог.

Клара сидела в кресле в дальнем углу помещения, сложив руки на коленях и машинально перебирая складки тёмно-синей юбки — промокшее насквозь платье с неё буквально силой стащила Памела, когда она вернулась, не забыв приправить процедуру просушки самой Клары щедрыми упрёками, — и с этой неприметной позиции Кларе открывался прекрасный обзор на каждого участника их своеобразного "собрания". Этим-то она сейчас и воспользовалась, холодным взглядом изучая окружающих.

Скашивая глаза влево, Клара видела опершуюся спиной на стену Памелу, которая упорно не желала отходить от неё, Клары, и хмурым взглядом мерила окружающих. Впрочем, взгляд Клара скорее чувствовала: из своего положения она не могла видеть лица кухарки — зато видела нетерпеливо постукивающий по полу носок её туфли и слышала то и дело вырывающиеся нелестные комментарии вполголоса. Даже в такой стрессовой ситуации — или, может, именно из-за стрессовости ситуации? — Памела не желала изменять своей ворчливой натуре. Впрочем, скорее всего, это был её способ сохранять самообладание. Некоторые могли ей лишь завидовать.

Каин, будучи прислугой, также не решался присесть — однако то, как крепко он впивался пальцами в ближайший к камину диван, заставляло думать, что без опоры на ногах он не удержится. Да и в целом выглядел он неважно: обычная очаровательная улыбка уступила место плотно сжатым губам, придающим его бледному лицу выражение мрачной сосредоточенности. Впрочем, даже в таком состоянии он не забывал то и дело бросать обеспокоенные взгляды на тех, кто расположился на диване.

А там сидели Элизабет с Корделией, обе уже подобающе одетые и причёсанные, обе погружённые в себя, обе молчаливые... и обе напоминающие неживых кукол. У Клары от этого вида по спине пробегали мурашки: после вспышки эмоций Корделии её нынешняя безжизненность выглядела особенно... зловеще. Единственное, что теперь напоминало о той сцене на кладбище и доказывало, что Клара не сошла с ума и не выдумала её, — покрасневшие от слёз глаза кузины.

Зловещим здесь можно было назвать ещё одного человека, но его зловещесть была совершенно иного толка. Хоть он и сидел к ней спиной, Клара даже от затылка Такечи чувствовала исходившую угрозу. Вся его поза, его сгорбленность, его опущенная голова (из такого положения он, наверное, хорошо видел своё отражение в стеклянном журнальном столике), его неподвижность — всё это напоминало не мёртвую апатию Корделии, а скорее напряжённость хищного зверя, выжидающего в засаде и готового в любой момент наброситься на жертву... кто бы ей ни был.

По встревоженным взглядам Льва, стоящего у противоположной стены, было слишком очевидно, что он не только прекрасно чувствует настроение дяди, но и точно знает, на кого именно оно направлено. И, зная Льва, Клара могла с уверенностью сказать: боится он не за себя.

Впрочем, выглядел Лев явно лучше, чем те прошлые два раза, которые Клара видела его этим утром: во-первых, он наконец-то аккуратно оделся; во-вторых, в целом он вёл себя намного менее... нервно? Будто он с момента обнаружения трупа успел прийти в себя, смириться, а теперь окончательно держал себя в руках.

А вот Сохею явно стоило бы поучиться у него сдержанности: он, хоть и пытался не слишком этого демонстрировать, всё равно не мог скрыть волнения, даже предвкушения, нетерпеливо ёрзая на своём месте на диване напротив окна, с противоположной Такечи стороне журнального столика. Его оживление особенно бросалось в глаза на фоне спокойствия его соседки: скрыв глаза за неизменными тёмными очками и положив на колени такую же неизменную сумочку, Мери невозмутимо ожидала объяснений. Впрочем, даже в её на первый взгляд расслабленной позе с одной ногой закинутой на другую ясно читалась некоторая напряжённость — такая же, как и у Юкари, которая предпочла компании пары оккультистов место у окна и теперь, прижавшись плечом к раме, с выражением глубокой задумчивости искоса глядела на организатора этого собрания.

Лаэрт тем временем выглядел самым настоящим председателем: стоя в паре метров от журнального столика, он критически оглядывал присутствующих, словно оценивая, готовы ли они слушать. Сейчас от его былой тревожности не осталось и следа: одетый в новый тёмно-синий костюм и гладко причёсанный, он стоял, убрав руки в карманы брюк, и с невозмутимым спокойствием, даже нарочито лениво смотрел на остальных — однако внимательный наблюдатель без труда прочитал бы проницательность в его тёмных глазах. Эта проницательность буквально превращала Лаэрта в другого человека: он будто читал каждого из присутствующих, искал способы наиболее эффективно воздействовать на них, чтобы ясно донести важную мысль.

Лаэрт был в режиме надёжного лидера. Кларе редко приходилось видеть его таким — однако когда это случалось, эта метаморфоза её неизменно восхищала. И, судя по тому, с какой гордостью то и дело поглядывал на младшего брата старший, Лев полностью разделял её чувства.

Всё это Клара успела разглядеть во время долгого молчания, которое предваряло переход Лаэрта к делу. Раз или два она видела, как кто-то порывается нарушить тягостную тишину, но останавливается, наткнувшись на властный взгляд "председателя". А тот не начинал до тех пор, пока не убедился, что слушать готовы все. Лишь тогда Лаэрт медленно вытащил руки из карманов, сцепил пальцы в замок перед грудью и, сделав глубокий вдох, негромко произнёс:

— Итак, не буду больше томить о причинах, по которым я попросил вас всех здесь собраться.

Некоторые вздрогнули: после звенящей тишины звук его голоса казался особенно резким. Впрочем, похоже, Лаэрт это учёл, ибо после первой фразы он сделал паузу, давая окружающим немного прийти в себя — и заодно позволяя стенам впитать смутное эхо, вызванное размерами комнаты. Когда это произошло, Лаэрт уже громче продолжал:

— А повод, к сожалению, весьма безрадостный: сегодня утром мы обнаружили три трупа, и умерли эти три человека явно не естественной смертью.

Собственно, для всех домашних это уже не было новостью, но даже так, кое-кто не сдержался и поёжился. А вот гостьи, которые слышали о смертях впервые, отреагировали по-разному: Мери даже не шевельнулась — но её поза стала более застывшей; а вот Юкари... Юкари вздрогнула и, быстро повернув голову к Лаэрту, смерила его напряжённым взглядом. Пару секунд она молчала — а затем медленно переспросила:

— Вы хотите сказать, что в Лунной гавани произошли убийства?

Несколько человек вновь поёжились, услышав роковое слово, и кто-то заметно побледнел.

Лаэрт скосил на неё глаза и без промедления кивнул. Затем он вновь обратился ко всем присутствующим:

— Верно. Три человека: младшая сестра Главы, её племянник и одна из племянниц — были убиты, и убиты жестоко. Те, кто обнаружил их трупы, насколько мне известно, по мере возможности не меняли картину преступления для полиции, и любой сейчас в теории может убедиться в правдивости моих слов... но я бы не рекомендовал, — Лаэрт не сдержал кривой улыбки — но тут же вновь посерьёзнел и, убрав руки в карманы брюк, продолжал: — Конечно же, Глава была тут же поставлена в известность — однако, к сожалению, она отказалась что-либо предпринимать и вообще "ушла в самоизоляцию". Все обязанности организатора она передала мне, своему сыну, — и сделала это при свидетелях, — Лаэрт указал на дядю и брата, и те кивками подтвердили его слова. Затем он вздохнул и заключил: — И, раз уж у нас внештатная ситуация, я счёл своим долгом по возможности разобраться в ней.

Юкари, неотрывно следящая за каждым его жестом, нахмурилась.

— Разобраться в ситуации? — скептически переспросила она. — Вы хотите поиграть в детективов и раскрыть дело, не обращаясь в полицию?

Лаэрт одарил её невесёлой улыбкой.

— Вот поэтому я и сказал про разобраться в ситуации, Котобуки-сан... — проговорил он, отводя взгляд. Затем он тряхнул головой и, вытащив из кармана телефон, уверенным тоном продолжал: — Не знаю, заметили ли гости, но те, кто живёт в этом месте, хорошо знают, что какая-либо связь, — он продемонстрировал всем экран своего мобильника, — здесь отсутствует напрочь. Более того, — продолжал Лаэрт, убирая телефон обратно в карман, в то время как некоторые проверяли уровень сигнала своих, — особняк находится посреди глухого леса: в три стороны на много километров вокруг лишь деревья да пара заброшенных людьми мест типа старого кладбища и, ещё дальше, деревни, а с четвёртой — большое глубокое озеро. Единственное средство связи с внешним миром — лодка, которая прибудет лишь двадцать девятого вечером. И вот в такой-то обстановке мы, дамы и господа, оказались в ловушке наедине с безумцем, жестоко убившим троих человек. Поэтому да, я считаю, что нам надо создать хоть какой-нибудь план действий.

Сказав это, Лаэрт устало выдохнул: сейчас даже держать себя в руках требовало от него определённых усилий, а уж спокойно говорить, чтобы не сеять лишнюю панику, и вовсе для него мучительно. Однако Лаэрт всё равно продолжал вести себя, как лидер, — ведь так ему было велено.

Воспользовавшись паузой в речи Лаэрта, Каин с невесёлой усмешкой отвёл взгляд и заметил:

— Вы говорите о плане, Лаэрт-сама, но что мы можем сделать?

Лаэрт взглянул прямо на него и без промедления ответил:

— Для начала — понять, чего нам стоит или не стоит опасаться. А точнее — кого. Да-да, я хочу поговорить о том, кто мог совершить эти убийства. На данный момент я вижу две группы вариантов: кто-то извне и... — Лаэрт отвёл взгляд, — отсюда, из дома.

— То есть, один из нас? — тут же вскинулся Каин.

Такечи на это хмыкнул.

— Да что тут думать — во всём виновата... — начал было он, но был перебит Лаэртом:

— Да-да, дядя, мы примем во внимание вашу точку зрения о виновности Главы, но для начала я хотел бы обсудить менее... неприятный вариант. А именно, — вновь обратился он уже ко всем, — о том, что убийца всё-таки не один из присутствующих, а некий маньяк извне. И для этого я бы хотел кое-что уточнить у тех, кто бывает в Лунной гавани чаще, чем я. Памела-сан, Каин-кун, Элизабет-сан — как думаете, возможно ли скрыться где-нибудь вне дома, чтобы напасть на жителей?

Лаэрт поочерёдно взглянул на всех перечисленных. На лице Каина отразилось сомнение, а Элизабет задумчиво опустила глаза в пол. Одна Памела без промедления ответила:

— Да где тут прятаться-то? В лесу? — Она скрестила руки на груди и хмыкнула. — Даже если предположить, что из какой-нибудь дали до нас каким-то чудом через лес добрался маньяк, при этом не утонув в каком-нибудь болоте и не сгнив в канаве, — стал бы он так привлекать к себе внимание?

— К тому же, — неуверенно добавил Каин, — сегодня с самого утра лил дождь. А как минимум одна из... жертв была ещё утром жива...

Лаэрт выслушал их и кивнул.

— Значит...

— Раз ещё утром жертва была жива, должно быть, дело в варианте, который Лаэрт-сан не рассмотрел! — вдруг заявил Сохей, с почти радостным видом энергично подскочив на месте, так что сидящая рядом Мери невольно вздрогнула. Когда взгляды окружающих сошлись на нём, он хлопнул в ладоши и объявил: — Убийство — дело рук призраков этого места!

Реакция на его заявление была неоднородной. Мери посмотрела на соседа с интересом, да и Элизабет подняла голову и смерила Сохея долгим задумчивым взглядом. В глазах Каина ясно читалось недоумение, а Юкари и Такечи — отвращение. Выражение Памелы так и говорило, что она считает гостя своей хозяйки идиотом, и это было особенно заметно на фоне каменного лица Клары и равнодушного — Корделии. Лев просто отвернулся, а у Лаэрта нервически задёргалось веко.

Однако именно Лаэрт первым пришёл в себя и, изобразив на лице вежливую улыбку, как можно терпеливее проговорил:

— Мы примем к сведенью это мнение, Ямазаки-сан. Но всё-таки, — с нажимом продолжал он, опережая просиявшего и готового разлиться потоками оккультных речей Сохея, — прежде чем вызывать экзорциста, предлагаю рассмотреть чуть более приземлённые варианты и понять, что вообще произошло. Что, как и почему. Никто ведь не возражает?

Лаэрт оглядел гостиную: никто не собирался с ним спорить — но и соглашаться явно никто не торопился. Лаэрт прикрыл глаза и, убрав руки в карманы, чуть слышно вздохнул. Наконец, гнетущую тишину прорезал как всегда ядовитый, но с какими-то новыми горькими нотками голос Памелы.

— И каким же образом мы что-то определим? — язвительно поинтересовалась она и заметила: — Насколько я помню, детективов среди нас нет!

Такечи на это недобро усмехнулся.

— Только адвокат, которому наверняка скоро выпадет работёнка отмазывать ту, кто эту кашу заварил... — мрачно произнёс он и многозначительно покосился на старшего племянника.

Лев, служащий в юридической конторе, прекрасно понял его намёк и, сглотнув, нервным жестом поправил галстук. Лаэрт нахмурился.

— Давайте не будем сразу бросаться обвинениями, дядя, — осадил он. — Вы лучше скажите, во сколько в последний раз видели тётю Цудзуру. Она ведь с утра ещё была жива, так?

Такечи хмыкнул и отвёл взгляд, точно речь шла о каком-то не стоящем внимания пустяке, а не его собственной жене.

— Да, была, — отозвался он, подёрнув плечами. — Часам к семи проснулась и пошла вниз пить свои таблетки.

— Таблетки? — переспросила Юкари, склонив голову набок и напряжённо хмуря брови.

Такечи махнул рукой.

— А, ей каждое утро надо было обязательно поесть и выпить таблетки, — небрежно пояснил он. Чуть помолчав, Такечи пожал плечами и хмуро заключил: — Вот только она не вернулась после этого.

— На самом деле, — вмешалась Памела, — я видела Цудзуру-сама, когда она шла на кухню. Мы встретились в коридоре на первом этаже, и она уточнила, может ли взять что-нибудь из еды... И я сказала...

Голос Памелы внезапно дрогнул, и она замолкла на полуслове. Однако окружающие, привлечённые её рассказом, смотрели слишком испытующе, так что в конце концов она резко вдохнула, обхватила рукой предплечье и, опустив глаза в пол, продолжила:

— Я сказала ей, что для неё на кухне уже готовы бутерброды... — Она помолчала... и вдруг гневно воскликнула: — Я должна была догадаться!.. Догадаться, что что-то не так! Ведь, когда я пришла на кухню, бутерброды были на месте...

С этими словами Памела со стоном закрыла лицо руками и остервенело заскрежетала ногтями по коже — Клара, находясь рядом, отчётливо слышала этот скрип... или просто думала, что слышит?

Тем временем Лев дёрнулся было в сторону Памелы, но был опережён Каином: тот вдруг отпустил спинку дивана и, быстро приблизившись к Памеле, уверенно положил руки ей на плечи.

— Не вините себя, Памела-сан... — тихо, но проникновенно попросил он, глядя ей в лицо. Однако едва Памела убрала руки, Каин быстро опустил глаза и с горькой улыбкой продолжил: — Ведь это я сказал вам, что, наверное, Цудзура-сама просто взяла что-то другое...

Памела пару секунд с непроницаемым выражением смотрела на него... а затем её рот искривился, глаза стали быстро заполняться слезами — и вдруг она закрыла лицо руками и, отбросив свою маску раздражительности, дала волю рыданиям.

Лаэрт несколько мгновений сочувственно наблюдал, как Каин успокаивающе поглаживает Памелу по плечам. Наконец наследник главной ветви семьи Мизунохара взял себя в руки и, откашлявшись, продолжал:

— Итак, тётя Цудзура могла умереть лишь утром. Время смерти Джессики установить невозможно: Элизабет-сан, — он кивнул на гувернантку, — сказала, что вечером уложила обеих девочек, а по пробуждении обнаружила пропажу Джессики. — Элизабет подтвердила его слова молчаливым кивком, и Лаэрт продолжал: — Сид же, вероятно, исчез вечером — ибо как минимум до одиннадцати часов он в комнату не вернулся, да и Каин-кун говорил, что в последний раз видел его примерно в то время, — и убит был Сид, скорее всего, тогда же. В конце концов, — Лаэрт не сдержал кривой улыбки, — Сид — не тот человек, которого можно спокойно удержать "на потом".

Такечи злобно цыкнул, но ничего не сказал. Мери, перебирая пальцами, протяжно хмыкнула.

— По вашему рассказу выходит, что, если виновник один, он буквально совершил убийство перед сном и по пробуждении... — задумчиво заметила она.

Лев нервно сглотнул.

— Отвратительная картина... — пробормотал он и, поёжившись, добавил: — Впрочем, даже она пугает меньше, чем мысль, что рядом бродят несколько убийц...

Лаэрт прикрыл глаза и отрывисто вдохнул.

— Чтобы понять, один ли это псих или несколько, нам надо разобраться с одной вещью: почему вообще произошли эти убийства. И, насколько я понял из одной... интересной ремарки Главы в сегодняшнем разговоре, — Лаэрт медленно поднял веки и поочерёдно взглянул на всех гостей матери и дядю, — это как-то связано с тем, что происходило вчера во время обеда, когда мы, молодёжь, уже покинули столовую. Не будет ли кто-нибудь из вас, дамы и господа, так любезен пролить свет на то, что именно моя мать имела в виду? Думаю, это очень поможет в построении теорий.

Ему ответили не сразу. Да и отреагировали взрослые по-разному. Мери, скрытая за тёмными очками, сохраняла неподвижность, и было совершенно невозможно прочитать её истинные чувства. Сохей весь просиял и нетерпеливо ёрзал на месте — но, видимо, мысли и впечатления настолько переполняли его, что он просто не знал, за что именно ухватиться. На лице Такечи отразилось отвращение, а его взгляд скосился в сторону Элизабет, заставив наблюдающего это Лаэрта нахмуриться. Юкари, которой из-за позиции досталось меньше всего внимания, тем временем смотрела в окно, прикусив нижнюю губу. Внезапно она нарушила тишину шумным выдохом и объявила:

— Мияко-сан рассказывала за столом продолжение легенды, а затем хвасталась находкой — дневником бессмертного алхимика.

Последняя новость вызвала реакцию присутствующих: те, кто о ней уже знал, ярче продемонстрировали былые эмоции, а молодёжь: Лаэрт, Лев, Клара, Элизабет и даже Корделия — не смогли скрыть шока. Последние двое, впрочем, привлекли интерес даже больше истории с дневником: на лице Корделии отразился подлинный ужас, а Элизабет, прежде не менее мрачная и молчаливая, чем её воспитанница, быстро вскинула голову и широко распахнула глаза. Несколько секунд она впивалась взглядом в Юкари, прежде чем сдавленно поинтересоваться:

— Мияко-сан что?

Юкари вздрогнула от того, каким тоном Элизабет задала свой вопрос: он пробирал до мурашек, и было совершенно неясно, какую эмоцию он выражал: гнев или священный ужас. И всё-таки, чувствуя на себе помимо её острого взгляда ещё несколько заинтересованных, она сглотнула и продолжала:

— Да, Мияко-сан представила нам, гостям, обнаруженный в доме дневник старого... нет, даже древнего хозяина. Там содержалось множество намёков на путь к некой тайной лаборатории, хранящей тайну философского камня...

Внезапно со стороны Элизабет послышалось отчётливое цоканье. Когда несколько человек с вопросительными выражениями повернулись к ней, она отвела взгляд и с усталой досадой выдохнула.

— Что ж, раз Мияко-сан потревожила тайну Коппелиуса, неудивительно, что духи этого места пробудились и погубили тех, кто нарушил правила... — проговорила она.

Клара невольно сглотнула: в памяти живо нарисовались картины вчерашнего похода на кладбище, и особенно — его неприглядной концовки. Впрочем, и смутные неуютные ассоциации с Элизабет Лавенцей...

Клара поёжилась.

Тем временем уголок рта Лаэрта дрогнул. Затем он поднял руку в останавливающем жесте и твёрдо попросил:

— Стоп, Ла... Элизабет-сан, не торопись с выводами. Если даже ты права, и духи действительно напали на тех, кто нарушил правила... — Элизабет смерила его непроницаемым взглядом, и Лаэрт осёкся — но тут же покачал головой и уверенно продолжил: — В таком случае, я понимаю, чем их мог разозлить Сид — он, в конце концов, вёл себя довольно... вызывающе. Но вот что я не могу понять, так это три вещи: почему не пострадал я, который косвенно потревожил надгробие, почему умерла тётя Цудзура — она ведь ничего не...

— Мы не можем судить о том, какие правила нарушила Цудзура-сан, Лаэрт-сан, — с достоинством перебила Элизабет, прикрыв глаза, — причём её тон был столь категоричен, будто она точно знала, что Цудзура действительно провинилась. От её спокойной уверенности у Клары по спине пробежали мурашки — причём, судя по тому, как вздрогнула после слов Элизабет Мери, не у неё одной.

Лаэрт сделал глубокий вдох.

— Допустим, — согласился он — и тут же парировал: — Но третий момент всё равно остаётся: почему умерла Джессика-тян — она ведь принесла свои "извинения" за порчу могилы, так...

— О-о, на самом деле, Лаэрт-сан, это просто была неизбежность.

Спокойный, даже довольный голос Сохея слишком не вязался с висящим в воздухе напряжением. Более странно смотрелось лишь его выражение: сидя сложив руки на коленях, Сохей довольно щурил глаза и... улыбался. Улыбался тихой удовлетворённой улыбкой, словно всё происходящее шло именно так, как ему и должно, и не было никакого повода тревожиться до тех пор, пока оно продолжается таким образом.

А вот другие его чувств не разделяли.

— Ч-что вы имеете в виду, Ямазаки-сан? — заикаясь спросил Лев, для которого сама мысль об убийстве живого человека была дикостью.

Сохей обернулся к нему и, не изменяя своей жуткой спокойной улыбки, радостно объяснил:

— О, я просто хочу сказать, что, судя по содержимому дневника, это совершенно естественно, что погибла именно Джессика-химе. Ведь, понимаете ли, дневник дал ясные инструкции к поиску лаборатории Коппелиуса, в начале которых чётко сказано: "Сосредоточь внимание на паре идентичных". А кто у нас ещё идентичнее, чем пара очаровательных племянниц-близняшек Мияко-сама? — заключил он, повернувшись уже к более широкой аудитории слушателей.

Многие воззрились на его спокойную физиономию с нескрываемым ужасом. То, как он говорил о такой вещи, как убийство детей, не могло не пугать кого-то в здравом уме. Однако были и те, кто выделялся на общем фоне: Такечи, например, буравил Сохея ненавидящим взглядом. Пару секунд он трясся, весь красный от гнева, — а затем вдруг дёрнулся вперёд, так что Мери отшатнулась, и выкрикнул:

— Тогда какого чёрта мёртв мой сын?!

Сохей вовсе не смутился его вспышке эмоций. Задумчиво потирая подбородок, он возвёл глаза к потолку и начал:

— Ну-у, возможно, он был необходим для числа?.. Всё-таки дневник говорил о важности формы, вот и я поду...

— Да плевать мне, что ты там подумал, чокнутый оккультист! — рявкнул Такечи и, вскочив с кресла и перевесившись над журнальным столиком, схватил Сохея за грудки. Видя, как тот продолжает (уже более нервно) улыбаться ему в лицо, Такечи лишь сильнее взбесился. — Все эти твои чёртовы "причины" — дерьмо собачье, если из-за них должен был умереть мой сын!

— Держите себя в руках, дядя! — воскликнул Лаэрт, в мгновение ока оказавшийся подле дяди и его "жертвы" и, положив руку Такечи на плечо, напомнил: — Ты уже сегодня пробовал вот так "общаться", и чем это закончилось?

Такечи ещё пару секунд стоял, не двигаясь и уничтожающе глядя в лицо Сохею. Наконец, его хватка ослабилась, пальцы разжались, и он отпустил ворот Сохея — и оба мужчины почти одновременно рухнули на свои прежние места. Такечи отвернулся и сердито цокнул, в то время как Сохей с нервной улыбкой поправлял пиджак. Лаэрт не сдержал вздоха облегчения.

— И всё-таки, Такечи-сан, — вдруг заговорил Сохей, — я бы на вашем месте гордился, что ваш сын стал ступенькой к такой вели...

— Ямазаки-сан! — возмущённо перебил Лаэрт, тревожно косясь на дядю.

Сохей испуганно поднял руки вверх, словно говоря: "Молчу-молчу!" Такечи наградил его презрительно-гневным взглядом искоса, но ничего не сказал.

Тем временем Мери, хмуря брови, задумчиво глядела на Сохея. Внезапно она поинтересовалась:

— Ямазаки-сан, у вас есть семья?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно и даже неуместно, что Мери оказалась под сразу несколькими недоумёнными взглядами. Однако Сохей и тут ничуть не смутился и, улыбнувшись, с какой-то гордостью сообщил:

— О да: я был женат и являюсь отцом четверых детей!

Пожалуй, эти сведенья оказались даже более неожиданными, чем вопрос Мери, ибо после слов Сохея даже Такечи забыл свою прежнюю ярость и с нескрываемым сомнением воззрился на него, что уж говорить об удивлённых Кларе и Льве и скептичной Памеле, к этому моменту окончательно осушившей слёзы по Цудзуре и вернувшей на лицо жалкое подобие своего обычного недовольного выражения. Лаэрт же, чьи нервы и так были с самого утра на пределе, не сдержал своего недоверия и переспросил:

— Вы?

Сохей оглядел свою шокированную аудиторию и невинно хихикнул.

— А что? Я, между прочим, в молодости был довольно красивым и обаятельным мужчиной — не хуже вас, Лаэрт-сан, или Льва-сана! — с прежней гордостью заявил он.

Выражение Такечи уверенно трансформировалось в отвращение, да и остальные не казались убеждёнными словами Сохея. Лев, услышав своё имя в подобном контексте, неуютно поёжился. Лаэрт тяжело вздохнул и, проведя рукой по лицу, вновь обратился ко всем присутствующим:

— Мы отклонились от темы. И, раз уж Ямазаки-сан так активно упоминает содержимое дневника, буду признателен, если кто-нибудь наконец-то его чётко и в полной мере раскроет.

С этими словами Лаэрт взглянул на ту из присутствующих, кто оказался ближе к нему и кто выглядел адекватнее пары мужчин, — на Мери.

Мери поймала его взгляд и пару секунд задумчиво смотрела из-за стёкол очков в ответ. Наконец, с её губ сорвался тихий вздох. Переложив ногу на ногу, она откинулась на спинку дивана и, поставив сумочку обратно на колени, начала:

— Дневник был написан на том же дурном английском, что и стихотворение. Там, за вереницей туманных намёков и нелепого словоупотребления, при всём усилии автора зашифровать свои мысли, угадывались несколько важных моментов. Первое, — Мери подняла указательный палец вверх, — судя по всему, алхимику удалось создать философский камень. Второе, — она отогнула средний, — секрет его создания хранится в тайной лаборатории алхимика где-то в Лунной гавани. Третье, и, пожалуй, самое важное... — Усмешка искривила её тонкие алые губы, а очки загадочно сверкнули. — Ключом к лаборатории является стихотворение на гобелене в холле.

Лаэрт выслушал её с сосредоточенным видом, не говоря ни слова. Лев, хмурившийся на протяжении всего её монолога, заметил:

— Не уверен, что какой-либо из этих моментов — кроме, может, проблем алхимика с английским — можно назвать новым... Разве что мы получили подтверждение того, о чём и так все догадывались?

Мери одарила его быстрым взглядом через плечо и загадочно улыбнулась.

— О, вы так считаете, Лев-сан? — игриво спросила она и, подперев лицо рукой, поинтересовалась: — А что вы скажете на то, что дневник прямо советует обратить особое внимание на форму?

Лев моргнул.

— Форму? — растерянно переспросил он.

Мери кивнула.

— Форму, — повторила она.

Лаэрт одарил её скептическим взглядом.

— Вы хотите сказать, что нам что-то даст понимание, что автор стихотворения коряво пытается писать терцинами? — иронически усмехнулся он, даже не стараясь скрыть своё недоверие к идее.

Мери в ответ лишь пожала плечами. Впрочем, улыбка, которая в тот момент играла на её губах... Было в ней нечто азартное, словно мысли о загадке задевали какую-то струну в её душе, заставляя сердце трепетать от предвкушения.

И вот в этой-то атмосфере борьбы глубокого скептицизма и тихого, но страстного интереса раздался небрежный комментарий Клары.

— О, нам стоит ждать встречи с Беатриче в Раю? — поинтересовалась она, давая волю крепкой ассоциации стихотворного размера с известным литературным произведением.

Реакция на её высказывание была... бурной: казалось, до этого момента все напрочь забыли о присутствии Клары в комнате, и теперь её напоминание о собственной персоне вызвало разные степени испуга, от почти синхронного вздрагивания Льва и Сохея до вскрика Юкари. Клара, впрочем, не сильно смутилась этим проявлениям эмоций — гораздо неуютнее ей стало, когда на ней сошлись взгляды уже успокоившихся окружающих. Добил её Лев: он посмотрел на неё с немым укором и, облизнув пересохшие губы, хрипло заметил:

— Сейчас не лучшее время для литературных отсылок, Клара-тян.

Клара смутилась. Она опустила глаза и, всё ещё чувствуя на себе его выжидающий взгляд, кивнула.

Лаэрт тяжело вздохнул.

— И всё-таки, — продолжал он, — даже это не даёт нам полной картины. Я имею в виду, что буквально ничто в тексте стихотворения не говорит: "Иди и убей трёх человек, чтобы най..."

Лаэрт оборвался на полуслове. Его глаза широко распахнулись, а на лице отразилось осознание — и, не совсем понимая, что говорит, он пробормотал:

— Терцина — стихотворение, написанное терцетами, строфами из трёх стихов...

Сохей удовлетворённо хихикнул в кулак.

— Вот именно об этом речь — о форме... — проговорил он, довольно щурясь.

Лаэрт бросил на него болезненный взгляд, в котором читалось плохо скрытое раздражение.

— Хорошо, это объясняет, почему три человека, — медленно начал он. — Но вот почему они были убиты...

— Дама-привидение.

Лаэрт вздрогнул от звука этого неожиданно ясного и одновременно пробирающего голоса, так спокойно перебившего его. Впрочем, его источник привлёк внимание всех присутствующих без исключения — и уже в следующий миг окружающие растерянно смотрели на Мери. Та же, казалось, вовсе не смутилась такому вниманию. Отставив сумочку на диван рядом с собой, она подалась вперёд и, приложив палец к растянутым в пугающей улыбке губам, объявила:

— Дама-привидение — вот причина, по которой должно было произойти убийство.

Клара моргнула.

— Как у Кальдерона? — сорвалось с её губ — впрочем, укоризненный взгляд Льва заставил её прикусить язык.

— Точнее, — невозмутимо продолжала Мери, сделав вид, что не расслышала замечания Клары, и откидываясь на спинку дивана, — та, кого бессмертный алхимик так называл — и к кому обращены периодические вставки в дневнике. Дело в том, что среди записей о свойствах философского камня и подсказок к местонахождению лаборатории то и дело проскальзывали обращения к некоему "you". Из текста понятно, что все они адресованы одному человеку. И в одном месте мы обнаружили более интересную надпись: "You, my phantom lady". Кстати, именно она, похоже, является "you" из стихотворения.

— О да... — внезапно впервые за долгое время подал голос Такечи. Его тон был пугающе спокойным — но страшнее было его выражение: зубы обнажились в недоброй улыбке, а в прищуренных глазах полыхали яростные огоньки. И этот самый Такечи, после своих пламенных вспышек превратившийся в лёд, процедил: — Эта "невеста алхимика"... Весь обед наша Госпожа Глава мусолила тему, как она станет ключом к решению тайны, как для достижения лаборатории надо воскресить её... кровью...

Такечи затрясся. Его колотило от ярости при мысли, что его сын был убит из-за этого — из-за каких-то сомнительных записей психа, жившего больше ста лет назад.

Сохей тем временем не удержался и, подняв палец вверх, важно заметил:

— "Близкой кровью", как говорилось в днев...

Тяжёлый взгляд, который на него поднял Такечи, заставил Сохея замолкнуть.

Лаэрт выслушал всё это с мученическим видом, словно у него ужасно болела голова. Воспользовавшись паузой, возникшей после слов Сохея, он тяжело вздохнул и заметил:

— И всё-таки это очень сомнительный мотив для убийств... Я имею в виду, воскресить никому не знакомую "даму-привидение"? И ради чего? Ради какого-то сомнительного философского камня, который существует лишь если верить странной книге, в правдивости которой нельзя быть уверенным? Бред же! — не выдержал и воскликнул он.

Такечи выслушал его с непонятной ухмылкой. Едва Лаэрт позволил себе вспышку эмоций, он склонил голову набок и ядовито заметил:

— Бред-бредом, а вот Госпожа Глава, похоже, в это верит — точнее, кое-что заставляет её верить. Или мне лучше сказать кое-кто? — заключил он, повысив голос, и открыто повернулся к Элизабет.

Когда он сделал это, Каин, оказавшийся в той же стороне, невольно вздрогнул. А вот Элизабет осталась невозмутимой: она лишь подняла глаза на Такечи и, слегка наклонив голову вбок, смерила его спокойным взглядом. Впрочем, Кларе почудилось в нём некое презрение — однако она одновременно не могла не чувствовать уважение к Элизабет, так бесстрашно смотрящей в жутко горящие глаза её дяди.

Первым тишину нарушил Каин. Видимо, не выдержав давления нахождения в поле периферийного зрения Такечи, он нервно сглотнул и воскликнул:

— Такечи-сама, вы несправедливы к Элизабет-сан! Что бы ни было в голове Мияко-сама, Элизабет-сан не имеет к этому...

— Благодарю за поддержку, Каин-сан, — перебила Элизабет, коротким кивком продемонстрировав свою признательность, — и тут же обратилась прямо к Такечи: — А вам, Такечи-сан, стоило бы учесть, что я вчера не присутствовала на второй половине обеда и чисто физически не могла знать содержимое дневника. Так что сознательно повлиять на Мияко-сан, соответственно, я возможности также не имела. Всё остальное, — Элизабет сделала акцент на этом слове, — вы мне в упрёк поставить не можете.

Такечи раздражённо цокнул. Он уже начал было что-то ворчать на тему "У той же прислуги была куча времени вам рассказать", но в этот момент в разговор вмешался Лаэрт:

— К тому же, дядя, вы снова несправедливо обвиняете Главу: вы ведь опять подразумеваете, что она убила свою сестру и двоих племянников...

— О-о, так ты, Лаэрт-кун, — перебил Такечи, поворачиваясь к племяннику, — хочешь сказать, что после того, как увидел старого хрыча с ружьём на страже твоей матери, не веришь, что она может убить?

С нескольких сторон раздались удивлённые возгласы: подробность про Хитклифа оказалась внезапной. Лаэрт же ответил на эту провокацию неожиданно непроницаемым выражением на лице. Глядя прямо на источающего яд дядю, он уверенно отчеканил:

— Я знаю свою мать двадцать три года и могу с уверенностью сказать: она — не тот человек, который убьёт другого. Однако, — продолжал он, отводя помрачневший взгляд в сторону, — она — тот человек, который спокойно допустит, чтобы другие совершали убийства в её доме...

После его слов повисло неуютное молчание. Подобные слова о хозяйке дома, в котором они находились, могли бы показаться просто неуважительными или жуткими — однако из уст её собственного сына они звучали особенно зловеще. И хуже было то, что никто не спешил с ним спорить: даже Лев и Клара, её дети, хранили молчание, а уж со стороны слуг или гостей и вовсе не следовало возражений.

Впрочем, был в гостиной один человек, чьё настроение отличалось от всеобщего. Сохей, как и остальные, молчал — однако на его губах играла какая-то особенно загадочная улыбка, которую он пытался сдержать, но та против его воли так и просилась наружу, так и искривляла все черты его и без того приторного лица с обвисшими щеками. Наконец, он больше не смог терпеть и заявил:

— Конечно же, Мияко-сама принимает происходящее — ведь очевидно, что ритуал начали потревоженные призраки!

Лаэрт от неожиданности пошатнулся.

— Ч-чего? — ошарашенно переспросил он, тупо уставившись на Сохея.

Мери слегка наклонила голову, очевидно, смерив соседа взглядом из-за стёкол очков.

— Полагаю, Ямазаки-сан говорит о части текста дневника, в которой упоминалась охрана... — пояснила она.

Сохей активно закивал.

— Именно! — подтвердил он. — Вы так хорошо понимаете меня, Мери-сан! Я думаю, — объяснил он, обращаясь уже ко всем, — что ритуал начали сами призраки. Таким образом они бросают нам вызов: либо мы, люди, первыми находим лабораторию Коппелиуса и философский камень, либо они, пролив необходимую кровь, получают к ним доступ. И тогда уже они не просто освободятся — с помощью силы философского камня, они отомстят всем, до кого дотянутся!

Вопреки смыслу своих слов, Сохей мило хихикнул. Он был настолько захвачен своей мыслью, что совершенно не смущался полным ужаса и отвращения взглядам окружающих.

Да, отвращения: то, как невинно он рассуждал о принесении людей в жертву духам, вызывало у некоторых тошноту. Юкари, прикрыв рот ладонью, смерила Сохея ненавидящим взглядом и отвернулась.

— А вас не волнует, Ямазаки-сан, что среди этих жертв можете оказаться и вы?.. — в конце концов кое-как выдавила она.

Сохей одарил её долгим внимательным взглядом. Некоторое время он молчал, не меняя выражения лица и не двигаясь, так что Юкари, смотрящая в окно, подумала было, что он просто её не услышал. Однако в конце концов Сохей дал ответ — и от этого ответа её лишь сильнее передёрнуло. Да и не только её.

Сохей сложил руки на коленях и с непроницаемым лицом заявил:

— Если таким образом в мир войдёт сила философского камня, я приму любой исход, даже если сам стану одной из нижних ступенек на пути этого. Впрочем, — улыбнулся он, — я бы, конечно, предпочёл увидеть его сияние воочию. Но тут уж как получится...

— Довольно! — вдруг воскликнул Лаэрт, неожиданно ударив ладонью по журнальному столику. Все остальные вздрогнули и испуганно повернулись к "лидеру" собрания: тот тяжело дышал и мрачным взглядом осматривал гостиную. Убедившись, что его слушают, Лаэрт сухо переспросил: — Говорите, что трёх человек убили призраки? Вы и правда хотите, чтобы я в это поверил? — продолжал он, повышая голос. — Что Сида убили духи, когда он вышел на перекур, что Джессику похитили в какой-то момент прямо из комнаты ночью, а тётю Цудзуру утопили с утра, когда она вышла за таблетками? — Лаэрт нервно хохотнул. — Да я скорее поверю, что какой-то псих пытается повторить "успех" Роккенджимской трагедии восемьдесят шестого года, чем...

— Кстати, братец Лаэрт, — вдруг перебила Клара. Лаэрт едва не пошатнулся, но сумел кое-как заставить себя повернуть к ней лицо — искажённое страданием лицо человека, который держится из последних сил. Клара даже было смутилась... но всё-таки решилась задать мучающий её вопрос: — Ты поднял один интересный момент: действительно, как убийца сумел похитить Джесси-тян из комнаты, в которой ночевали также Элизабет-сан и Кора-тян? Я имею в виду, — продолжала она, поворачиваясь к Элизабет, — вы, наверное, услышали бы что-нибудь, так? Не могли же вы просто так не заметить, как...

— Призраки, — неожиданно заявила Корделия.

Тихий, но отчётливый звук её голоса подействовал на Клару не хуже, чем вчера: тело охватило странное оцепенение, по спине пробежали мурашки, а внутренности скрутило в жгут от предчувствия чего-то ужасного, чего-то непоправимого... И, судя по побледневшим и растерянным лицам окружающих, они разделяли чувства Клары.

А Корделия, не обращая никакого внимания на них, вперила свой стеклянный взгляд прямо в Лаэрта. Тот сглотнул, чувствуя себя неуютно от такого внимания кузины. Корделия, продолжая смотреть на него в упор, ровным тоном продолжала:

— Призраки этого места вполне способны похитить человека в наказание за его грехи. Ты, братец Лаэрт, не понимаешь, о чём говоришь. Ты не видел призраков — поэтому и можешь говорить такие беспечные вещи. Я же...

Корделия прервалась на полуслове и с непонятным выражением на лице опустила голову. Именно поэтому она не могла видеть, какой эффект произвели её слова на кузена.

А смотреть было на что: едва она договорила, губы побледневшего Лаэрта задрожали — причём явно не от страха. Нет, Лаэрт сдерживал совершенно другую эмоцию... точнее, целую смесь эмоций, в которой страх, хоть и примешивался, занимал далеко не главенствующее положение. И вот слова Корделии выбили одну из свай плотины, всё это время сдерживавшей бурный поток отрицания, гнева, усталости, злобы, слабости, негодования, боли, жалости, отвращения...

Именно поэтому не было ничего удивительного в том, что в следующий миг раскрасневшийся от гнева Лаэрт ударил уже обеими руками по столу и упрямо, но в то же время как-то истерически воскликнул:

— Призраков, чёрт возьми, не существует! Убийца — явно человек, и очень вероятно — один из присутствующих в этой комнате, и я не позволю снять с него вину и просто объяснить её какой-то мистической чушью! Я... я...

От негодования Лаэрт начал задыхаться: эмоции окончательно ударили ему в голову, и оставалась всего лишь тонкая-тонкая линия, переступив через которую, он окончательно потеряет последние крохи самообладания. Казалось бы, лучший момент, чтобы дать ему передышку, но...

— Кстати, братец Лаэрт, ты в курсе, что именно такие люди, как ты, во всяких триллерах и ужасах умирают первыми?

Будничное, так небрежно брошенное собственной младшей сестрой замечание окончательно выбило почву у Лаэрта из-под ног. Он взглянул на Клару вместе со всеми, но, в отличие от остальных, его лицо не выражало удивления — оно было перекошено невыносимой мукой. И, больше не в состоянии осознать, что происходит, Лаэрт смог лишь сипло выдавить:

— ...что?

Клара, до этого смотревшая в сторону, подняла на него глаза и встретилась с его шокированным, измученным всеми сегодняшними событиями взглядом. А ещё за его плечом она увидела Льва: тот смотрел на неё со смесью неверия и мольбы, точно одними глазами упрашивая не продолжать эту тему.

Однако Клара продолжала.

— Я имею в виду, — спокойно пояснила она, — что ты буквально собираешь флаги смерти, братец Лаэрт: ты и на кладбище вчера отличился, и сегодня взял на себя роль лидера, а теперь ещё и активно отрицаешь мистику. В книгах и кино такие люди быстро умирают.

Лицо Лаэрта в этот момент надо было видеть: оно одновременно не выражало ничего и выражало слишком много. Несколько секунд Лаэрт стеклянными глазами смотрел на Клару — а затем его натурально заколотило. Не надо было быть хорошим психологом, чтобы понять: слова Клары стали последней каплей, переполнившей чашу самообладания Лаэрта. Пару секунд он открывал и закрывал рот, точно выброшенная на берег рыба, — а затем его лицо перекосилось, он отрывисто вдохнул и уже готов был обрушить на Клару весь поток своих эмоций...

В этот момент ему на плечо легла чужая рука. Лаэрт вздрогнул, мигом позабыв всё, что собирался сказать или сделать, и быстро повернулся к её обладателю. Первым, что он увидел, была кроткая ободряющая улыбка Льва. "Не обращай внимания", — будто говорила она. И, как ни странно, Лаэрту почему-то действительно стало спокойнее: невольно он расслабил плечи и задышал ровнее.

Убедившись, что брату лучше, Лев тут же убрал руку. Затем он повернулся к сестре и одарил её строгим взглядом.

— Подобные замечания сейчас неуместны, Клара-тян, — проговорил он. — Ты только нагнетаешь обстановку и больше нервируешь свою же семью.

"Неужели тебе совсем всё равно?" — будто спрашивали его глаза.

Клара пару секунд задумчиво смотрела брату в лицо. Затем она перевела взгляд на Лаэрта: тот, хоть и выглядел получше, чем минуту назад, был всё ещё бледен, а в его глазах читалась невероятная усталость, словно эта вспышка эмоций отняла у него последние силы.

Клара отвернулась к стене и рассеянно кивнула.

После этой конфронтации в гостиной повисло неловкое молчание. Никто не решался нарушить тишину, словно боясь сказать что-то не то, что заденет только-только пришедшие в состояние покоя струны семейных взаимоотношений. Да и, собственно, никто не чувствовал, что сейчас способен сказать что-то новое для продвижения дискуссии, — после всего, что уже было озвучено, большинство присутствующих ощущали лишь желание побыстрее оказаться наедине со своими мыслями, чтобы наконец-то осознать, в какой ситуации оказались. Угадав это настроение, Лаэрт, немного пришедший в себя, тяжело вздохнул.

— Что ж, — наконец заговорил он, проведя рукой по лицу, — полагаю, нам всем нужно время немного остыть. Если ни у кого больше нет вопросов и замечаний, думаю, мы можем заканчивать.

Некоторые обменялись неуверенными взглядами с соседями. Все чувствовали, что разговор далеко не закрыт, но при этом ощущали какую-то смутную радость от перспективы его хотя бы отложить — и, учитывая, что речь шла о человеческих жизнях, как минимум некоторым было стыдно за такие мысли. Разве это не ужасно — думать о себе, когда смерть была так близко? В конце концов, даже если сейчас умер не ты, кто знает, по какой случайности именно ты мог оказаться на месте какой-нибудь из жертв? Сохей ведь намекнул, что кого-то могли убить "для числа"...

Наконец, Элизабет нарушила повисшую тишину, встав с дивана. Её примеру тут же безмолвно последовала Корделия, снова замкнувшая рот на замок, снова безжизненная и равнодушная. За ними и остальные стали потихоньку покидать прежние места. Однако не успел первый человек сделать шаг в сторону дверей, как Лаэрт, всё ещё прикрывая глаза ладонью, вдруг проговорил:

— Ах, да, по соображениям безопасности, я бы не советовал оставаться в одиночестве — если у нас тут вдруг одинокий маньяк, то по одному ему будет проще убивать. В идеале нам бы оставаться всем вместе, но, учитывая обстоятельства, полагаю, группы хотя бы по трое — уже оптимальный вариант...

— Почему именно по трое? — нахмурилась Памела, недоверчиво глядя на Лаэрта.

Тот ответил не сразу. Прежде он выдержал паузу, словно раздумывая, стоит ли объяснять свои опасения. Наконец, ощущая на себе слишком много заинтересованных взглядов, Лаэрт резко выдохнул и, наконец-то убрав руку от лица, повернулся к остальным.

— Потому что, если убийца — один из присутствующих в этой комнате, я не хочу оставлять невинную овечку один на один с волком.

Глава девятая. Песнь лиры

Густой белый пар размывал картину душевой, полностью застилая зрение, а громкий шум воды заглушал все внешние звуки. Однако никакая вода не могла заглушить звуков и никакой пар не мог скрыть образов, рождающихся в сознании. Лаэрт прекрасно это понимал.

Понимал — и всё-таки продолжал на что-то надеяться.

Едва всё разделение на группы было решено и все разошлись, Лаэрт, вопреки своим собственным словам о важности объединения, покинул своих спутниц под малодушным предлогом "сходить в душ". Он догадывался, что Клара, которую он сам же вызвался защищать, от такого противоречия слов и поступков будет считать его ненадёжным, догадывался, что остатки его авторитета будут слиты в водосточную трубу, узнай кто-нибудь о его поведении, — и всё-таки Лаэрт просто не мог, не мог оставаться с кем-то. Ему необходимо было немного времени наедине с собой и своими мыслями... чтобы не сойти с ума.

Потому что он знал, что не сможет одновременно делать над собой усилие, чтобы держать лицо, и бороться с мучительным чувством стыда.

Да, стыда: едва оказавшись один, Лаэрт оказался с головой захлёстнут одной-единственной мучительной, невыносимой мыслью.

Он провалился.

Он мог сколько угодно пытаться оправдываться перед собой, мог отводить глаза от правды и делать вид, что собрание прошло как надо, но было ясно как день: он ничтожнейшим образом, полнейше и бесповоротно провалился. Не смог выдержать давления, не смог до конца вести за собой людей, не смог выполнить свою обязанность будущего главы, не смог оправдать ожи...

И, стоя под потоками горячей воды, Лаэрт бессмысленно смотрел в стену перед собой и одними губами повторял лишь одно слово: "Провалился". Один его звук был для Лаэрта гораздо мучительнее, чем даже ужас обнаружения трупа Сида. Тогда ему было страшно — теперь же это было нечто более глубокое, нечто более сложное и жестокое. Настолько, что ничто больше не имело значения, кроме двух иероглифов, как бы отпечатавшихся на внутренней стороне век, и звука до боли знакомого голоса, жестоко укоряющего Лаэрта за его ошибку, — голоса, который не заглушали ни шум воды, ни собственное бормотание Лаэрта.

Лаэрт настолько был поглощён чувством вины, что, кажется, совершенно утратил связь с физическим миром: в то время как его кожа уже покраснела от горячей воды, внутри рождалось леденящее ощущение, внешне выражавшееся ознобом. Лаэрт настолько был захвачен своими эмоциями, что совершенно и думать забыл о том, что где-то в одном доме с ним может бродить безумный маньяк, — да что там, если бы вдруг в этот момент тот решил его атаковать, Лаэрт, наверное, не просто бы не сопротивлялся, но принял бы смерть с радостью.

Потому что что угодно лучше, чем эта мука.

В какой-то момент ощутив, что больше не может это выносить, Лаэрт схватился за голову и, вцепившись пальцами в скользкие мокрые волосы, глухо застонал. Шаг назад — и позиция больше не мешала воде хлестать его прямо в лицо, а сам он упёрся спиной в стену. Последнее обстоятельство косвенно предоставило ему некую физическую опору — и, ощутив её, Лаэрт непроизвольно расслабил напряжённые мышцы; только в этот момент он осознал, что вообще был напряжён.

Прикосновение чуть более прохладной плитки к лопаткам частично вернуло ему чувство реальности: Лаэрту вдруг где-то на краю сознания пришла мысль, что, пожалуй, вода и правда горячевата — так рано или поздно свариться можно. Не открывая глаз, он протянул правую руку к крану и наощупь отрегулировал температуру. И, подставив лицо слабой струе прохладной воды, Лаэрт выдохнул.

Пару секунд он просто стоял, обманчиво безмятежный. Внезапно между его бровей образовалась болезненная складка, а губы изломились в мученической улыбке.

— Я разочаровал тебя... — хрипло прошептал он — и, сглотнув, с болью заключил: — Прости, Отец.

За время собрания на улице успело проясниться, и теперь из окон в холл дома в Лунной гавани лился мягкий, обманчиво приветливый солнечный свет. Он будто зазывал гостей выйти наружу и насладиться теплом — однако Клара слишком хорошо понимала, чего это может ей стоить. Слишком хорошо помнила вид трупа кузины и факт наличия ещё двух.

Когда группы были определены, все разбрелись кто куда, не пожелав придерживаться самой выгодной для выживания тактики и оставаться вместе. Впрочем, не было похоже, что того же Сохея это смущало: едва Лаэрт объявил об окончании собрания, тот заявил своим товарищам по несчастью, что им всем срочно надо пойти в библиотеку, и, игнорируя слабые возражения Каина и негодование Памелы, первым сорвался к месту назначения. Остальным ничего не оставалось, кроме как отложить выполнение работы и последовать за ним. Единственная, кто в их компании ничего не терял, — Мери; она удалилась с плохо скрытой улыбкой предвкушения на лице.

Клара могла лишь завидовать этим двоим.

Оставив остальных в гостиной, она последовала за средним братом с тревожным чувством на сердце. И дело было вовсе не в том, что она довела бедного Лаэрта на собрании чуть ли не до нервного срыва (хотя за это ей запоздало стало стыдно); нет, Клару гораздо больше смущал остальной состав их группы. И сильнее это смущение стало тогда, когда Лаэрт внезапно оставил её с ними наедине.

Таким образом Клара оказалась в холле с Элизабет Лавенцей и Корделией.

Ситуация вышла максимально неловкая: когда эти двое обнаружили Клару на кладбище, они не задавали никаких вопросов, и, уходя, Элизабет лишь взглядом велела ей следовать за ними; Клара же просто не смогла не подчиниться мистическим чарам её золотистых глаз. В итоге причины присутствия Клары там оставались не озвученными — и она ждала, что в любой момент Элизабет может спросить о них. И хотя Клара по пути успела придумать толковую формулировку объяснения, она не сомневалась: стоит беловласой гувернантке её кузин взглянуть на неё своими потусторонними глазами — она тут же забудет все слова не только заготовленной речи, но и японского языка в принципе. Так и будет стоять и нечленораздельно мычать.

Пожалуй, во всём этом больше всего пугал даже не сам момент, а его ожидание. Буквально всю фигуру Клары охватило напряжение, она готовилась в любую секунду услышать голос Элизабет — но этого не происходило, и напряжение копилось, копилось... Взвинченная Клара уже начинала думать, что, когда момент икс наконец-то настанет, она не выдержит и закричит. "А это было бы... нехорошо", — мысленно заключила она, нервно облизнув губы.

Клару настолько пугала (Элизабет) вся эта ситуация, что она нарочно встала так, чтобы не видеть своих спутниц, — то есть, лицом к стене, увлечённо рассматривая узоры на деревянных перекладинах. В какой-то момент ей в голову пришла мысль, что такое поведение не очень-то разумно — а вдруг сейчас за её спиной находится убийца трёх человек, которая только и ждала такой возможности? Конечно, вряд ли бы она стала атаковать прямо сейчас, зная, что где-то в соседних комнатах (пусть библиотека занимала почти половину здания, так что там легко было потеряться) находятся люди, но... Но всё равно поведение Клары не было слишком-то разумным. Впрочем, как и Лаэрта, оставившего их компанию почти сразу.

Клара тяжело вздохнула.

— И этот человек говорил, что шанс выжить выше, если держаться вместе... — пробормотала она, рассеянно скользя взглядом по стене. — Как-то непоследовательно.

Клара и сама не заметила, что произнесла часть своих мыслей вслух. Именно поэтому она была застигнута врасплох, услышав ответ на них.

— Не стоит винить Лаэрта-сана, Клара-сан, — вдруг отчётливо произнесла Элизабет, заставив Клару вздрогнуть. Когда та быстро обернулась к ней, Элизабет улыбнулась своей обычной загадочной улыбкой и, опустив голову и прикрыв глаза, продолжала: — Груз ответственности сейчас как никогда тяжёл для него. В конце концов, — она медленно приподняла веки, — речь идёт о жизнях близких ему людей.

Клара поёжилась: когда Элизабет смотрела на неё, она не могла отделаться от своей самой первой ассоциации этой женщины с трупом. "Спасибо, мама, за такие псевдонимы работников!" — только и подумала Клара, мысленным негодованием стараясь заглушить тревожность. Вслух же она, кое-как выдавив вежливую улыбку, заметила:

— А вы, кажется, довольно хорошо понимаете моего брата, Элизабет-сан. Вы довольно близки, да?

Элизабет одарила её заинтересованным взглядом — а затем возвела глаза к потолку, разрывая мучительный зрительный контакт. Клара невольно облегчённо выдохнула.

— Близки? — тем временем переспросила Элизабет, скрестив руки на груди, и с равнодушным видом покачала головой. — Не думаю. Просто, как вы и сказали, Клара-сан, я немного понимаю Лаэрта-сана — только и всего.

Клара понимающе помычала. Заметив, что Элизабет вот-вот вновь посмотрит на неё, она поспешила отвернуться и, пожав плечами, заметить:

— Ну да, логично. У вас, в конце концов, слишком разные взгляды на... некоторые вещи.

Со стороны Элизабет раздался негромкий смешок, мягкий и какой-то по-детски очаровательный. А в следующий миг под её ногой скрипнула половица — и вот уже её бледная, полупрозрачная фигура, облачённая в чёрное платье, находится совсем рядом с Кларой, сопутствуемая неизменной тенью в лице молчаливой Корделии. И пока внутри Клары всё холодело, Элизабет слегка склонила голову набок и с улыбкой поинтересовалась:

— А вы, Клара-сан, каких взглядов придерживаетесь? Верите ли вы, — она чуть подалась вперёд, — в призраков?

Клара сглотнула и посмотрела ей в лицо: хоть губы Элизабет улыбались, в её глазах не было ни намёка на какую-либо тёплую эмоцию — только острый, испытующий взгляд. Несколько секунд мучительного зрительного контакта, от которого все мысли разбегались, разбившись о холодную уверенность, — и Клара, опустив глаза, призналась:

— Я верю, что вера в них — удобное прикрытие для убийств. Тогда важнее, верит ли в них убийца, а не я.

Пара секунд тишины — и Элизабет, поднеся кулак ко рту, хихикнула. Когда Клара скосила на неё немного обиженный взгляд, та подёрнула плечами и игриво заметила:

— А я-то думала, что уж вы-то, Клара-сан, поймёте, что не всё в этом мире можно объяснить рационально и уместить в рамки человеческого здравого смысла...

Клара широко распахнула глаза и быстро повернулась к Элизабет. Её улыбка была непроницаема, а в лукаво искрящихся глазах невозможно было прочитать истинную причину её веселья — однако Клара готова была в тот момент поклясться, что Элизабет знает. Знает о странных снах, которые преследуют Клару и главной героиней которых она, Элизабет, является. Точно она нарочно разрывает ткань подсознания Клары, чтобы проникнуть в самую его суть и прочно обосноваться там, ради... Ради чего?

— С-с чего вы решили?.. — наконец, кое-как выдавила Клара, всё ещё не отрывая взгляда от Элизабет.

А та невозмутимо отвернулась и, сохраняя прежнюю улыбку, как само собой разумеющееся ответила:

— Ну, вы ведь как-то знали, где нужно искать Джессику-тян.

От такого ответа у Клары упала гора с плеч: значит, эта страшная женщина подумала, что у неё развито какое-то сверхъестественное чувство, просто потому, что она оказалась в нужном месте! Клара не испытывала такого облегчения даже выходя из кабинета после последнего экзамена. "Ну, эту "мистику" я легко могу объяснить!" — подумала она, невольно улыбнувшись.

— О, так мы же с вами просто соседки, — поспешила ответить Клара. — У вас с утра в комнате была возня, я её услышала — и просто побежала за вами, когда заметила, что вы паникуете. Только и всего, — заключила она, когда Элизабет повернулась к ней, и её улыбка стала чуть более смущённой.

Однако, вопреки её ожиданиям, взгляд Элизабет ничуть не поубавил в странности. Нет, она продолжала смотреть на Клару с прежней спокойной уверенностью в собственной правоте, так что в конце концов Клара стушевалась и первая опустила глаза. В последний момент она успела заметить снисходительность во взгляде собеседницы.

— А вы уверены, Клара-сан, что дело только в этом? — поинтересовалась она. — Уверены ли вы, что вы проснулись, услышав возню? Уверены ли вы, что не пробудились лишь ради того, чтобы её услышать?

От тона, каким она задавала свои вопросы, Клара уже ни в чём не была уверена. Умом она понимала, что эти аргументы — обыкновенная демагогия, попытка подтасовать факты, чтобы всё выглядело так, как нужно ей, этой женщине-чудовищу... но в сердце закрадывалось сомнение, когда в уши заливался яд её голоса. Точно слово Элизабет Лавенцы обладало магической силой, способной создавать собственную правду и обращать в эту веру того, кто находился перед ней. И никто, никто не мог сейчас защитить Клару, оставшуюся, по сути, наедине с этой пугающей чаровницей.

И пока Клара стояла, словно в трансе, не зная, что ей делать и как себя чувствовать, Элизабет вдруг сделала шаг к стене. Привлечённая её движением, Клара подняла глаза — и с удивлением обнаружила, что та стоит, положив ладонь на стену.

На гобелен, висящий на стене.

Только в этот момент до Клары дошло, что, как бы она ни старалась отвлечься на рассматривание досок, о чём бы ни думала, всё это время её тянуло к проклятому гобелену с загадочным стихотворением. Она могла глядеть на трещину в стене — но она непременно оказывалась подле гобелена. Однако лишь теперь, когда Элизабет коснулась его, Клара это поняла — точно Элизабет Лавенца своим нехитрым действием сняла какой-то барьер, скрывающий гобелен от глаз непосвящённых.

Клара некоторое время тупо смотрела на Элизабет. Внезапно губы женщины разомкнулись, и она, не меняя положения, зачитала:

— The lyre sings and spreads its song to north and south and east... Что думаете, — спросила она, поворачиваясь к Кларе, и приподняла уголки губ чуть выше, — Клара-сан?

Клара поёжилась: в этот момент впервые взгляд Элизабет соответствовал выражению лица — вот только это была не милая добродушная улыбка, а скорее выражение хищника, торжествующего близкую победу. Клара отвела глаза и нарочито небрежно отозвалась:

— Я, к сожалению, не любитель поэзии — с вопросами о ней лучше обращаться к Лаэрту. Он, кстати, не только ценит стихи, но и пишет сам и даже популярен в определённых кругах начитанных и тонко чувствующих людей...

В этот момент Элизабет негромко посмеялась, и Клара осеклась. А Элизабет, сощурив глаза, уверенно заявила:

— Вы прекрасно поняли, что именно я имею в виду, Клара-сан. В конце концов, — её пальцы обвели буквы, выведенные изящным, полустёршимся готическим шрифтом, — речь здесь идёт не о поэтическом таланте Коппелиуса, а о его алхимических исканиях. И тут, полагаю, лучше поймёте вы. Лаэрт-сан... — Элизабет усмехнулась и отвернулась, — слишком приземлённый для этого мира.

По телу Клары будто прошла волна электрического тока: Элизабет точно знала что-то, чего не могли знать они, простые смертные, — и лёгким намёком только что приоткрыла завесу тайны перед Кларой, сочтя её достойной. Однако Клара, сколько ни старалась, не могла (не желала) найти в себе того, что видела в ней Элизабет и что заставило ту бросить такой намёк. Разве что...

Клара потрясла головой, отгоняя дурацкие мысли. В этот момент её внимание привлёк жест Элизабет: та уверенно продолжала выводить пальцами слова на гобелене, точно заставляя Клару приглядеться к ним. И Клара невольно поддалась этому призыву.

Сначала она вежливо шагнула ближе, точно желая взглянуть на какой-нибудь интересный образец бабочки или драгоценного камня; затем подняла глаза на текст, полустёртый от времени, но всё ещё достаточно различимый золотистый текст на тёмно-багровом фоне ткани... и, едва она проследила за движениями бледной, почти невесомой руки Элизабет, она осознала. Осознала, и глаза её широко распахнулись от смеси удивления и какого-то ужасного, отчаянного предчувствия.

Прежде Клара списывала то, что какие-то слова читаются лучше, на игру случая, на пощадившее отдельные куски гобелена время. Однако теперь, приглядываясь к ним с подсказкой из дневника, она осознала: эти слова сохранились неслучайно — они с самого начала были вышиты более плотной, крепкой нитью.

Клара поняла: "форма", о которой говорилось в записях, относилась не только к стихотворению, но и к гобелену, на котором оно вышито.

Хоть Юкари уже давным-давно отказалась от старой себя, в глубине её души, казалось, ещё теплилась слабая жизнь Уширомии Энджи. Иногда хватало какой-то совершенно ничтожной случайности, чтобы живо воскресить эту маленькую одинокую девочку в почтенной писательнице. Но, хоть в Лунной гавани было много (пожалуй, даже слишком много) вещей, которые должны были бы пробудить в ней воспоминания, почему-то только запах табака распалил это пламя жизни.

Сидя в кресле в гостиной спиной к окну, ощущая на затылке тепло апрельского солнца, просачивающегося сквозь стекло, Юкари прикрыла глаза и тихо вздохнула. Никто из присутствующих бы ни за что не догадался, что это нехитрое действие всколыхнуло что-то в глубинах её памяти, — однако это было так. Запах сигарет, втянутый ноздрями, вместе с лёгким головокружением запустил в её голове кадры до боли знакомой старой киноленты начала восьмидесятых годов.

Высокая статная фигура мужчины, освещённая ярким солнцем. Несмотря на возраст, его волосы ещё блестят прежним тёмным блеском, а немногочисленные морщины ему очень даже к лицу — например, в уголках рта, появившиеся от частых очаровательных ухмылок. Да, мужчина ещё хоть куда — даже возраст его не уродует, а придаёт ему своеобразный шарм.

И вот у этого-то мужчины в зубах зажата сигарета. Тонкая белая палочка, от которой исходит полупрозрачный дым — красивый, но пахнет препротивно. Маленькая Энджи терпеть его не может, особенно за то, как он прилипает к одежде и рукам. Именно поэтому Энджи сначала долго и сердито хмурит брови в надежде, что этого хватит для передачи её немого упрёка, но в конце концов не выдерживает и, раздражённо топнув ножкой, возмущается:

— Выбрось эту гадость, папа!..

Папа на это поворачивается, и Энджи лучше видит его лицо — родное, любимое лицо своего милого папы Рудольфа, весёлого и заботливого. И этот-то заботливый папа пару секунд растерянно глядит на неё — а затем от души смеётся, хохочет в голос, держа сигарету в руке, так что змейка дыма на её кончике рисует в воздухе замысловатые узоры. В следующий миг он кладёт свою надёжную, широкую ладонь ей, Энджи, на голову, и ерошит волосы. А Энджи на то лишь сильнее надувает щёки: от папиной руки так противно пахнет этим гадким дымом!

...Уже год спустя Энджи бы всё отдала, чтобы ещё разок почувствовать этот противный, смешанный с родным папиным запахом дым.

Сейчас же, спустя тридцать с лишним лет, будучи Котобуки Юкари, она вновь вдыхает этот мерзкий дым — вот только смешан он вовсе не с папиным одеколоном, а с чужим, резким и неприятным.

Юкари болезненно свела брови на переносице.

— Такечи-сан, не могли бы вы, пожалуйста, не курить в помещении? — старательно сдерживая раздражение, попросила она и, обернувшись на собеседника, страдальческим тоном предложила: — Ну или хоть окно открыли бы... Вы тут не одни всё-таки.

Такечи всё это время стоял, прижавшись плечом к стене у оконной рамы, и хмуро глядел сквозь стекло на капли дождя, блестящие в солнечном свете на окружающей дом растительности. Едва услышав обращение, он повернул голову к Юкари и скривил рот.

— О, ну уж простите, что задеваю ваши лучшие чувства, Котобуки-сан, — язвительно отозвался он, сжав пальцы на сигарете, так что та слегка погнулась, а с её кончика на пол упало немного пепла, — но, если не забыли, Господин Заместитель Главы рекомендовал держаться подальше от улицы и окон на случай, если пришлый маньяк всё ещё шляется в нашем районе. Или вы, — продолжал он, с насмешливым видом наклоняя голову, — предлагаете мне быть сдержаннее? С этим, пожалуй, вам лучше пойти к нашему молодому проповеднику! — Такечи кивнул в сторону третьего члена их группы и, отвернувшись, презрительно заключил: — А ко мне не лезьте, раз не знаете, каково это — потерять семью...

И Такечи сделал глубокую затяжку, чтобы спустя пару секунд выпустить изо рта струйку серовато-белого дыма.

Юкари несколько секунд напряжённо всматривалась в то, как рассеиваются полупрозрачные клубы, при этом держа в поле зрения самого курящего. Плотный, широкий в плечах, но не слишком высокий, с крупной мощной челюстью и мрачным взглядом тёмных глаз из-под редких бровей — нет, Такечи, хоть и был примерно ровесником Рудольфа, совсем не походил на него. Да, каштановые волосы точно так же не тронула седина, в уголках рта у него похожие морщинки, а коричневый щеголеватый костюм выгодно подчёркивает особенности фигуры — сразу видно дамского угодника, — но... Но что-то в нём совсем не похоже на Рудольфа. Какой-то иной тип ловеласа, совершенно неприятный, этот Мизунохара Такечи... "Или у него была другая фамилия?" — рассеянно подумала Юкари, наконец-то отворачиваясь и сетуя на то, что не удосужилась сразу запомнить все родственные связи этих Мизунохара.

Впрочем, кое-какие моменты она всё-таки усвоила и удержала в памяти. Например, тот факт, что Такечи приходится сыну хозяйки дядей — тот полчаса назад не раз одёргивал его этим обращением. А также что молодой человек, на которого она сейчас переключила внимание с Такечи, является кем-то из условных детей — потому что он точно отсутствовал во время второй половины обеда вчера. Кажется, его зовут... ох уж эти любители давать дикие имена бедным японским детям... Леон? Лео? Нет, вроде бы...

"Лев-сан", — наконец-то вспомнила Юкари и, кивнув сама себе, одарила молодого человека долгим задумчивым взглядом. Тот сидел на диване, откуда ещё полчаса назад увлечённо вещал о проклятии один сумасшедший оккультист, и его покрытая копной взлохмаченных светлых волос голова была низко опущена, а руки — сцеплены в замок. С момента общего собрания он не произнёс ни слова, и даже когда некоторое время назад Такечи позволил себе издевательский комментарий в его адрес, казалось, вовсе не обратил внимания за своими мрачными мыслями.

Вообще Лев за время, что Юкари знала его, выступал не так много, но у неё уже успело возникнуть смутное ощущение, что он чем-то напоминает её кузена Джорджа. Да, Джорджа: они были примерно близки по возрасту, оба достаточно сдержанны и тактичны, готовые прийти на помощь близкому в сложной ситуации... Правда, Джордж всё-таки казался гораздо представительнее, чем этот немного нелепый, тощий, лохматый и очень высокий юноша, который даже сидя и ссутулившись казался каким-то слишком вытянутым. И всё же... "О чём я вообще думаю? — вдруг осадила сама себя Юкари. — Ведь я уже давно не Уширомия Энджи. У меня не должно быть так много ассоциаций с членами семьи Уширомия. Это место... — она опустила глаза в пол. — Оно слишком напоминает обо всём, что я должна была забыть".

И всё-таки эти ассоциации в конце концов заставили Юкари подняться с места и, медленно обойдя стол, опуститься на диван неподалёку от Льва. Тот слегка вздрогнул, ощутив её присутствие рядом, но головы не поднял. А Юкари с такого ракурса смогла лучше рассмотреть его лицо: светлые глаза отражали такую глубокую боль, что неподготовленный человек, наверное, в ужасе отпрянул бы и постарался забыть увиденное.

Неподготовленный — но не Юкари, некогда слишком часто видевшая такой взгляд в зеркале.

Да, у неё тоже был такой взгляд — взгляд человека, потерявшего близкого члена семьи. И, в отличие от Такечи, это проявление боли было Юкари понятно и близко. В нём было что-то... очень, очень горькое, очень пугающее — но при этом не отталкивающее, как враждебность Такечи. Лев был человеком, который страдает, а не раненым зверем.

Вот почему в конце концов Юкари тихо, так, чтобы Такечи не слишком хорошо услышал, обратилась ко Льву с полным искреннего сочувствия:

— Я... Я думаю, я немного понимаю, каково вам сейчас, Лев-сан...

Лев вздрогнул и быстро поднял голову. Юкари поразил его вид: он выглядел шокированным, растерянным, совершенно не понимающим, что ему делать и как реагировать. Пару секунд его зрачки неподвижно смотрели прямо в лицо Юкари — а затем Лев опустил глаза, и его взгляд стал блуждать от носков её туфель до ножек стола и обратно.

Юкари и не ожидала, что её слова настолько застигнут его врасплох, так что в итоге сама смутилась. Однако едва она раскрыла рот, чтобы извиниться (впрочем, не совсем понимая за что), Лев неожиданно поднял глаза и, сосредоточенно хмурясь, медленно спросил:

— Что именно вы имеете в виду, Котобуки-сан?

Оттого, как он настороженно смотрел на неё в упор, Юкари стало неуютно — уж больно пронзительны были его серо-голубые глаза. Сглотнув, она отвела взгляд.

Едва зрительный контакт был разорван, её мысли прояснились. Убрав прядь волос за ухо, Юкари подёрнула плечами и объяснила:

— Просто у вас вид человека, который действительно тяжело переживает потерю семьи. Мне он знаком. — Она помолчала и, скосив глаза на собеседника, чуть мягче заключила: — Простите, если ошибаюсь.

В этот момент плечи Льва немного расслабились, а с лица пропала настороженность. Прикрыв глаза, он медленно кивнул.

— Нет, вы не ошибаетесь. Я просто немного... удивился.

Его губы тронула смущённая улыбка. Медленно приподняв веки, он вновь взглянул Юкари в лицо — и теперь в его глазах читалась смутная благодарность. Впрочем, на этот раз он быстро отвёл взгляд и, торопливо кивнув, вновь заговорил:

— Да, удивился. В конце концов, в этом доме... Нет, не важно. Значит, — продолжал он после короткой паузы, всё ещё ощущая на себе полный участия взгляд собеседницы, — я выгляжу как человек, которому действительно тяжело? Что ж, это правда. Мне, — он быстро посмотрел на Юкари и тут же опустил глаза, — и правда тяжело это принять. Я, вроде, как христианин должен радоваться тому, что дорогие мне люди предстанут перед лицом Господа — а они не плохие люди, я верю, что им всем уготовано место в Раю, — но...

Его правая рука потянулась к груди — и секунду спустя пальцы ухватили галстук. На лице Льва отразилась мука, как будто он не нашёл чего-то, что искал и без чего не мог вернуть душевное равновесие. А Юкари, слушавшая его с искренним сочувствием, растерянно склонила голову набок. Лев тяжело вздохнул и уронил руку на колени.

— Я не чувствую, что их время пришло, — наконец, произнёс он и тут же горько усмехнулся. — Знаю, я не должен так говорить, но... У меня такое ощущение, что некто взял на себя роль Бога, которому дозволено забирать чужие жизни, когда вздумается. И это... — Лев болезненно свёл брови на переносице, — неправильно.

Юкари слушала его, не перебивая. Она слушала — но смысл его слов казался ей каким-то... непонятным. Совсем не близким. Лев словно видел этот мир иначе, чем она, и Юкари подозревала, что это связано с тем, что он, как он сам только что признался, христианин. Было в его понимании вещей нечто причудливое, нечто бесконечно далёкое от неё... и в то же время близкое. В конце концов, когда он говорил о своих родных, та боль, которую Юкари изначально прочитала в его глазах, обозначилась лишь ярче. И эту боль она, как пережившая подобную трагедию, не могла просто игнорировать.

Когда он замолк, Юкари опустила глаза и некоторое время глядела на своё отражение в стеклянном журнальном столике. Наконец, она медленно, как бы неуверенно, кивнула и, чуть помолчав, тихо проговорила:

— Простите, Лев-сан, мою неспособность понять всё, что вы сказали... Я могу лишь сочувствовать вашей боли от потери тёти, кузена и сестры — но, боюсь, ваши... религиозные рассуждения...

Лев усмехнулся — беззлобно, как будто он только этого и ожидал. Юкари подняла на него виноватый взгляд, на что он лишь покачал головой.

— Всё в порядке, Котобуки-сан. Я прекрасно понимаю, насколько экзотична моя вера здесь, и не жду, что она будет понятна. Но всё-таки, если не возражаете, я задам один вопрос.

Юкари удивлённо воззрилась на него: Лев смотрел на неё с непонятным выражением, чем-то похожим на задумчивость, к которой было примешано нечто более сложное, нечто смутное и неясное... Получив в ответ автоматический деревянный кивок от Юкари, он улыбнулся — мягко и в то же время очень печально — и, чуть сильнее ссутулившись, поинтересовался:

— Вы ведь думаете, что Джесси-тян — моя родная младшая сестра, верно?

Юкари удивлённо моргнула. Лев абсолютно точно озвучил её впечатление — и ей, несмотря на подступающие сомнения, ничего не оставалось, кроме как кивнуть. А Лев в ответ покачал головой и усмехнулся.

— Простите, но тут вы заблуждаетесь, Котобуки-сан: в семейном регистре я значусь старшим братом Клары-тян и Лаэрта, а не Джесси-тян с Корой-тян.

Юкари смутилась. Низко опустив голову, она пробормотала слова извинений, параллельно мысленно ругая запутанность их семейных связей. "Но ведь они действительно больше похожи с кузиной..." — наконец сказала себе она.

И это была правда. Светлые волосы близняшек, хоть и не казались столь же необузданными, отливали тем же оттенком, что непослушные волосы Льва. Серо-голубые глаза Корделии, как Юкари успела заметить во время собрания, формой напоминали те пронзительные глаза, которые сейчас искоса поглядывали на неё, — да и затаённая в их глубине неизбывная печаль роднила их обладателей друг с другом. А ещё, когда Юкари смотрела Льву в лицо, ей виделось что-то до боли схожее в его линии рта с оной у близняшек. "Но это уже, наверное, я просто придумываю..." — сделала в итоге вывод она и наконец-то переключила внимание со Льва на висящие в гостиной серебряные часы.

Однако именно в этот момент...

— Впрочем, ваше недопонимание совершенно понятно, — вдруг произнёс Лев. Когда Юкари вздрогнула от неожиданности и повернулась к нему, тот улыбался мученической улыбкой. Не глядя на собеседницу, он каким-то пугающим, пробирающим до мурашек тоном заключил: — Ведь мы и правда очень похожи.

И, подперев подбородок руками, погрузился в мрачное молчание. Он ничего не сказал — и Юкари точно знала: он ничего больше и не скажет.

В этот момент до неё дошло ещё одно осознание. Быстро обернувшись, она встретилась взглядами с Такечи. Тот, впрочем, тут же переключил внимание на пейзаж за окном — однако перед этим определённо усмехнулся; усмехнулся гадко, с ядовитой издёвкой. Юкари поняла: он действительно уже некоторое время слушал их разговор. Она сглотнула. "Да что у них происходит?.." — только и подумала она.

В гостиной воцарилось напряжённое молчание.

Да, это могло бы быть совпадением, могло бы быть бредом или же наоборот, слишком очевидным решением, однако теперь, глядя на гобелен, Клара с каждой минутой всё больше верила: оно действительно есть. Некоторые слова на гобелене определённо выделялись — и, судя по всему, они были ключом к произошедшему сегодня... и тому, что может ещё произойти.

Элизабет уже давно отошла от стены, заняв вместе со своей воспитанницей место на ступенях в ожидании "лидера" их группы, а Клара всё стояла перед гобеленом и вчитывалась в "загадку". Конечно, они втроём давно могли бы просто пойти и поискать Лаэрта, пропавшего где-то на втором этаже, — но не теперь, когда Клара чувствовала, что держит в руках хвост тайны. И только дальнейшие размышления могли показать, кому он принадлежит: змее или ящерице.

"Да, — думала Клара, водя пальцами по второй строке — той, в которой были перечислены три части света, — всё сходится".

Клара кивнула сама себе: она своими глазами видела труп кузины на кладбище, а от братьев кое-как (ибо говорили они с неохотой) выяснила, что кузен бы в сарае, а тётя — на пирсе. Три трупа — три разных локации в трёх разных частях света. Прямо как в стихотворении.

"Если убийца действительно руководствовался этим и это не просто совпадение, — продолжала рассуждать Клара, — значит, он может и дальше продолжать убивать, основываясь на этом. Тогда..."

Клара облизнула губы. В каждом трёхстишии оказалось хотя бы одно слово, выделяющееся на общем фоне: strings, willow, branches и hang во втором, vanished — в третьем, firefly eyes — в четвёртом. Клара нахмурилась. "Если судить по этому, нужны смерти, как-то связанные со струнами, ивой, ветвями, висением, исчезновением и... глазами светлячков? — Она скептически хмыкнула. — Ерунда какая-то!"

— Вас что-то беспокоит, Клара-сан? — участливо поинтересовалась Элизабет со своего места, привлечённая хмыканьем Клары.

Клара покосилась на неё, но ничего не ответила, лишь пожала плечами и вернулась к изучению гобелена. Элизабет усмехнулась. Она поднялась со ступенек и, оправив юбку, неторопливо приблизилась к Кларе. Та, не желая вновь оказаться под её чарами, упорно делала вид, что слишком погружена в рассматривание гобелена. А Элизабет остановилась рядом с ней и, заложив руки за спину, пару секунд всматривалась ей в лицо, прежде чем вынести вердикт:

— Вы сейчас очень похожи на Лаэрта-сана, когда он смотрит на этот гобелен, — хмуритесь один в один.

Клара всё-таки скосила на неё глаза — и увидела неожиданно озорную улыбку. Вновь хмыкнув, она отвернулась и бросила:

— Ничего удивительного — я всё-таки его родная сестра... Вы мне лучше скажите вот что, Элизабет-сан, — продолжала она, поворачиваясь к собеседнице. — Вы ведь живёте в Лунной гавани уже некоторое время — кажется, с?..

— С января, — подсказала Элизабет, улыбаясь какой-то выжидающей улыбкой.

Клара кивнула.

— Раз вы живёте тут с января, значит, конечно, не раз задумывались о загадке гобелена, не так ли? В вас, — она возвела глаза к потолку, — не просыпалось любопытство, желание её решить? Или, может, желание приблизиться к загадке бессмертного алхимика?

Клара повернулась к Элизабет. Та слушала её со своей вечной непроницаемой улыбкой, а после последнего вопроса склонила голову набок и смерила Клару долгим взглядом. Клара молчала, приняв эту игру в гляделки — впрочем, заранее зная, что обречена на поражение. И когда она наконец-то отвела взгляд, Элизабет прикрыла глаза и невозмутимо ответила:

— Интерес — естественно, был. Однако в моём случае всякое любопытство всегда перевешивалось пониманием: ворошить гнездо духов — опасная затея. В отличие от Мияко-сан.

Элизабет медленно приподняла веки и устремила задумчивый взгляд в пол. Клара вскинула брови, пытаясь понять, что творится у неё в голове. Наконец, она осторожно заметила:

— Однако у вас повод был и правда весомый...

Элизабет смерила её долгим непроницаемым взглядом, и даже обычная улыбка пропала с её губ. Клара невольно поёжилась, почувствовав, что затронула слишком болезненную тему. Она уже хотела было извиниться, но Элизабет опередила её, прикрыв глаза и с достоинством ответив:

— Одно дело — смотреть на клетку с тиграми, и совсем иное — в неё войти.

Клара понимающе кивнула. Затем она отвела взгляд и с усмешкой пробормотала:

— Благодаря одной известной книжной серии, я предпочитаю тиграм львов...

Взгляд в сторону комнаты, где находилась известная писательница, говорил красноречивее всяких слов.

Элизабет одарила двери в гостиную скучающим взглядом, но ничего не сказала. Вместо этого она медленно обошла Клару и, остановившись с противоположной стороны, наконец поинтересовалась:

— А вы, Клара-сан? Вы бы попытались войти в эту клетку с... львами?

Клара протяжно хмыкнула. Пару секунд она думала над ответом — а затем решительно мотнула головой.

— Предпочитаю думать о себе как о благоразумной персоне, — заявила она, заложив руки за спину и прикрыв глаза. Чуть помолчав, она вновь подняла взгляд на гобелен и рассеянно произнесла: — Но вот в нынешней ситуации, думаю, выбора у меня особо нет. Если убийства будут продолжаться...

Клара закусила губу: думать о таком ей совершенно не хотелось. Не тогда, когда жертвой мог оказаться кто-то, кем она действительно дорожила.

Некоторое время Клара молчала, погружённая в свои тревожные мысли. Она уже почти забыла о присутствии Элизабет, когда та напомнила о себе внезапным вопросом:

— Кстати, как думаете, Клара-сан, почему именно лира?

Клара моргнула и подняла удивлённый взгляд на Элизабет. Наткнувшись на прежнее непроницаемое выражение, она вновь нахмурилась и, отвернувшись, хмыкнула.

— Ну-у... — наконец, неуверенно начала она. — Лира — символ поэзии... Только я не очень понимаю, к чему она здесь в принципе — у нас же был алхимик, а не поэт, в конце концов, — призналась Клара.

Ответом ей был загадочный смешок. Клара подняла глаза на Элизабет — но та отвела взгляд, и впервые за день это вызвало у Клары не облегчение, а досаду. А Элизабет, улыбаясь, покачала головой и загадочно произнесла:

— Кто знает... В конце концов, Коппелиус — крайне таинственная личность, окутанная мраком. Даже его лицо всегда было скрыто маской.

Клара невольно усмехнулась.

— Хотите сказать, что он был кем-то вроде идеального романтического поэта — прекрасным вечно молодым юношей сногсшибательной красоты? Хотя, — продолжала она, задумчиво возводя глаза к потолку, — маску он мог носить, если у него было лицо... другого человека. Чужое лицо. Прямо как у...

В этот момент Клара вспомнила, с кем разговаривает, и прикусила язык. Чуть покраснев, она робко взглянула на Элизабет — и убедилась, что её опасения оправдались: та смотрела внимательно, испытующе, не проронив ни слова. Клара отвела взгляд и смущённо промычала что-то нечленораздельное.

— П-простите... — наконец, выдавила она. — Я не это имела в виду, Элизабет-сан... Я говорила об одном знакомом...

И вновь замолкла: слишком хорошо она чувствовала, насколько жалко и натянуто выглядят её объяснения. Повисло неловкое молчание. "Где ты там шляешься, Лаэрт?!" — только и подумала Клара, досадливо кусая губы.

Точно в ответ на её мысленные упрёки, в этот момент на втором этаже раздался скрип двери. Корделия, всё это время неподвижно сидевшая на ступеньках, вздрогнула и быстро повернула голову на источник звука — в сторону восточного крыла. Элизабет и Клара также повернулись в направлении лестницы, последняя — с надеждой, что Лаэрт наконец-то придёт и внесёт живость в их странную компанию.

Однако очень быстро надежда сменилась тревожным предчувствием: за звуком открывшейся двери не последовало звука шагов. Клара невольно затаила дыхание и напряжённо вслушалась в наступившую тишину. Если это и правда Лаэрт, почему он остановился на пороге? Почему такая пауза? Что задержало его, что не дало спуститься к ним сразу? У Клары нехорошо засосало под ложечкой.

Наконец, тишину нарушил новый звук — вот только не тот, которого ожидала Клара.

Сверху раздался скрип половиц, а затем — лёгкий, негромкий стук. Словно на пол уронили небольшой объект.

Едва услышав это, Корделия побледнела — и, вскочив с места, с нескрываемым ужасом бросилась к Элизабет. Глядя на то, как трясётся от страха её кузина, как она прячется за спиной гувернантки и смотрит широко распахнутыми глазами на лестницу, Клара почувствовала, что её собственная тревожность поднялась до предела. Став концентрированным сгустком нервов, она ждала.

А звук тем временем повторился. Удар, ещё один, и ещё, и ещё, и ещё... и так двадцать раз, ровно по числу ступеней на лестнице. Некий маленький объект катился по ней вниз, ударяясь при падении о каждую последующую ступеньку, пока не докатился до поворота, до площадки, на которой две боковые лестницы соединялись в одну центральную, — чтобы, стукнувшись о стену, наконец-то явить себя трём девушкам.

А спустя пару мгновений к ногам Клары, стоявшей ближе всех к лестнице, подкатился маленький стеклянный шарик — именно он и был источником шума.

Клара несколько секунд тупо смотрела на него, пытаясь осознать, что только что произошло. Наконец, до неё дошла вся абсурдность ситуации, и она, ещё не отошедшая от испуга, готова была уже возмутиться глупости шутки ("Наверняка опять Лаэрт решил "разрядить обстановку"!" — в негодовании подумала она, вся трясясь). Но в этот момент...

— Дурной знак... — вдруг раздался голос Корделии.

Все слова, которые Клара хотела было сказать, мигом вылетели из головы; она вздрогнула и обернулась. Буквально вцепившись в платье гувернантки, бледная, точно смерть, Корделия тряслась, как осиновый лист, и полными ужаса глазами смотрела в сторону "проклятой" правой лестницы. Клара также взглянула в том направлении — и осознала. От этого осознания всё внутри похолодело.

Шарик прикатился именно с правой лестницы — той самой лестницы с проклятой тринадцатой ступенью.

Клара пару секунд стеклянными глазами смотрела на лестницу, ожидая, что вот сейчас появится Лаэрт, которому она сможет предъявить упрёки — дрожащим от глубокого возмущения голосом, который призван не выдать её страха.

Однако никто так и не появился.

Глава десятая. Эксперимент

Какой бы всеохватывающей ни была тревога, рано или поздно от неё устаёшь. Нервы, натянутые до предела, в конце концов расслабляются, тело охватывает вялость, а в голове становится пусто-пусто — так что иначе как словом "овощ" тебя уже нельзя описать. И, если после этого не поддаться чарам Морфея, рано или поздно ты вернёшься в своё естественное состояние.

Так и произошло с Кларой. Сидя с ногами в кресле, она практически полностью отошла от пережитого ужаса и теперь уже пару часов бестолковейшим образом убивала время: играла в игры на мобильном, работающие без интернета, пыталась читать скачанные книги и мангу... Однако за что бы она ни бралась, всё было уныло, утомительно, тягуче и невыносимо, мучительно... скучно.

Да, скучно. В её вялом, подвешенном состоянии никакие внутренние ресурсы не могли её расшевелить. Неудивительно, что в конце концов её тоскливое внимание оказалось на её спутниках — в первую очередь на Лаэрте, так же бесцельно (и безнадёжно) залипающем в телефон, как она сама.

Вернувшись к своей группе, Лаэрт явно не был слишком счастлив. Во-первых, он не был доволен тем, что его дамы нашлись там же, где он их оставил, хотя он просил их перейти в безопасное место — впрочем, в итоге он был вынужден признать, что, возможно, сделал это лишь мысленно, так как никто не помнил за ним таких слов. Во-вторых, он не был рад состоянию тревоги, в котором он их всех нашёл. В-третьих, свою роль сыграл тот факт, что Клара начала разговор с вопроса, заданного скорее обвинительным тоном. В конце концов ему объяснили ситуацию, всё разрешилось — но неприятный осадок остался. Именно он определил атмосферу отчуждения, царящую сейчас в комнате Лаэрта — той самой, которая ещё утром была и комнатой жестоко убитого Сида.

И вот теперь Клара смотрела на то, как хмурит брови её средний брат, сидящий на краю своей постели, и как морщина на его лбу становится лишь глубже в белом освещении экрана телефона... От его вида вспоминались слова Элизабет Лавенцы: "Груз ответственности сейчас как никогда тяжёл для него". И действительно: хоть Лаэрт нацепил свою привычную небрежно-равнодушную маску, эта мученическая морщина на лбу слишком хорошо выдавала его истинные чувства. Глядя на неё, Клара испытала непреодолимое желание каким угодно образом вывести брата из этого состояния.

В конце концов желание вылилось в вопрос-замечание:

— А вы близки, да?

От звука её голоса, так неожиданно прорезавшего вязкую тишину, Лаэрт вздрогнул и быстро поднял голову от телефона, едва не выронив устройство в процессе. Элизабет, расположившаяся на соседней кровати с книгой, такая строгая и прямая, также оторвалась от чтения и с любопытством взглянула на Клару. Одна лишь Корделия продолжала играть роль неподвижной мебели, даже не шелохнувшись на своём месте подле гувернантки.

Неловкое молчание висело ещё пару секунд, пока Лаэрт, ещё не до конца пришедший в себя, наконец не спросил:

— Кто?

Клара вскинула одну бровь, всем своим видом упрекая его за несообразительность.

— Моя вторая и третья воображаемые личности, с которыми я внезапно решила побеседовать, — саркастически парировала она — и тут же, закатив глаза, со вздохом ответила: — Ну конечно я о вас с Элизабет-сан, мой многоуважаемый брат!

Как ни странно, её манера немного привела Лаэрта в чувство и наконец-то разгладила эту ужасную складку на лбу. И хоть он в следующий миг с кривой улыбкой подался вперёд, Клара почувствовала, что ему лучше, и невольно немного расслабилась.

— Язвительность тебя не красит, моя драгоценная сестра! — ответил он ей в тон. А в следующий миг он вздохнул и, прикрыв глаза, спокойно заметил: — И да, тебе не кажется, что для этого сейчас не лучшее время?

Клара усмехнулась и спустила ноги на пол. Пересаживаясь поудобнее, она возразила:

— "Этого"? Братец Лаэрт, мне кажется, кто-то тут немножко испорчен: я имела в виду вовсе не то, о чём ты подумал!

Цоканье со стороны Лаэрта заставило её приподнять уголки губ в улыбке. Когда она наконец-то взглянула на брата, тот задумчиво смотрел через плечо на Элизабет, которая глядела на него в ответ с прежним выражением сдержанного любопытства, точно ждала, как именно он выкрутится. Поняв, что поддержки от неё ждать не стоит, Лаэрт хмыкнул.

— Допустим, что я подумал не о том же, о чём и ты, — начал он, поворачиваясь назад к Кларе. Встретив её лукавый взгляд, он вздохнул и, сцепив руки в замок и покачав головой, заключил: — Но нет, я просто помог Лави-тян немного освоиться, когда она поступила сюда на работу, — только и всего.

— Лаэрт-сан преподал мне несколько ценных уроков, — вставила Элизабет со своего места — и тут же опустила глаза в книгу и прикрыла ей нижнюю половину лица, явно пряча улыбку. Лаэрт поперхнулся воздухом и одарил её возмущённым взглядом.

— А вот это уже звучит двусмысленно... — как бы невзначай заметила Клара, вновь перетягивая внимания брата на себя.

Лаэрт несколько секунд смотрел на неё с поджатыми губами — а затем хмыкнул и с шутливой обидой воскликнул:

— Вы надо мной просто издеваетесь, бессовестные женщины!

Клара усмехнулась: хоть он и ворчал, но явно отвлёкся от тяжёлых мыслей, так что свою миссию она могла считать выполненной. И даже тот факт, что в беседу вмешалась Элизабет, впервые не нервировал, а даже забавлял. Словно та рядом с Лаэртом из призрака превратилась в нормальную человеческую женщину.

Полностью удовлетворённая результатом, Клара потянулась и встала с места. Лаэрт непроизвольно дёрнулся.

— Ты куда собралась? — подозрительно спросил он.

Клара одарила его косым взглядом.

— Мне бы в дамскую комнату, — невозмутимо объявила она.

Градус напряжённости на лице Лаэрта чуть повысился. Однако это не помешало ему криво улыбнуться и иронически заметить:

— Интересное желание после двусмысленных разговоров...

— Это ты виноват! — тут же парировала Клара и, скрестив руки на груди, заявила: — Рядом с тобой у меня всегда такие разговоры!.. Эм, ты что, со мной собрался? — не сдержала удивления она, наблюдая, как он уверенно поднимается с места.

А Лаэрт, встав на ноги, без промедления кивнул и с невероятно серьёзным видом отрезал:

— Я тебя провожу. Я ни за что не позволю тебе бродить по дому одной сейчас.

От тона, каким он это произнёс, по спине Клары пробежала волна мурашек: в нём была столько стали и в то же время искреннего беспокойства о ней, Кларе, что к ней мигом вернулось осознание ужасной ситуации, в которой они оказались. Три человека, три члена её семьи, были зверски убиты, и их убийца сейчас бродит где-то на свободе — и как только Клара могла быть такой беспечной и позволить себе забыть?..

А вот Лаэрт не забыл. Сейчас, глядя в его тёмные глаза, Клара ясно осознала: всё это время он постоянно держал в голове опасность и ни на миг не переставал думать о том, как их троих от неё оградить. Это слишком ясно читалось в его серьёзном, полном решимости взгляде, под которым Клара мигом растеряла все намёки на желание спорить.

Клара опустила глаза в пол и быстро кивнула.

Лаэрт решил, что оставить Элизабет и Корделию в комнате достаточно безопасно, и, когда гувернантка доказала, что хорошо помнит сигнальный стук в дверь и не откроет чужому, выдвинулся с Кларой в путь. Уже в первую минуту действия Клары окончательно убедили его, что он не зря навязал ей свою компанию.

— Ты куда намылилась? — сурово поинтересовался Лаэрт, кладя тяжёлую ладонь ей на плечо, когда она направилась было в сторону ванной.

Не успевшая и шага сделать Клара моргнула и растерянно обернулась.

— Так это... — пробормотала она, не находя нормальных слов, и в итоге просто указала на двери ванной в конце коридора.

Лаэрт цокнул и покачал головой.

— Считай меня каким хочешь тираном, но я не позволю тебе ходить в ту сторону, — отрезал он и, опустив взгляд, тихо добавил: — Не тогда, когда я точно знаю, что за одной из дверей старик Хитклиф с ружьём...

Это напоминание заставило Клару поёжиться: факт, брошенный Такечи во время собрания практически между делом, довольно легко ускользнул из её памяти — однако для Лаэрта, который тогда присутствовал, угроза была яснее ясного. В очередной раз за эти десять минут Клара была вынуждена молча подчиниться его воле и избрать своим пунктом назначения ванную в западном крыле.

Коридор второго этажа был достаточно длинным, чтобы, проходя по нему, Клара успела осознать одну деталь поведения брата: весь путь он держался справа от неё, с опаской поглядывая на двери гостевых комнат и точно прикрывая её собой. Как бы он ни старался, Клара не могла не заметить его напряжённый вид, его тяжёлый взгляд и крепко сжатые челюсти. Финальный штрих — подрагивающие руки — лишь окончательно её убедил: Лаэрт боится. Боится, что в любой момент из одной из дверей может выскочить маньяк и мгновенно оборвать его жизнь — и жизнь его младшей сестры. Однако именно последнее обстоятельство не позволяло Лаэрту дать сейчас слабину.

Пока она искоса поглядывала на брата, в голове Клары вдруг ясно всплыла одна картина из прошлого. Она, восьмилетняя, идёт по тротуару, в то время как на газоне неподалёку резвится собака: хозяин кидает мячик, а та с радостным лаем бежит за ним. Клара с любопытством косится на неё, не сбавляя шага и стараясь получше рассмотреть из-за высокой крепкой фигуры брата, — а Лаэрт тем временем крепко сжимает её маленькую ладошку в своей руке. Клара ясно чувствует, как он дрожит, видит, как он нервничает, — он ведь на самом деле ужасно боится собак — нервничает, но уверенно двигается вперёд, инстинктивно закрывая свою маленькую сестру от "опасности".

Прямо как сейчас. Только вот теперь опасность вполне себе реальная.

К счастью, в ванной ни в одной из душевых кабинок маньяка с ножом не оказалось, так что эта часть "вылазки" прошла без эксцессов (и без присутствия Лаэрта, которому достало такта дождаться Клару снаружи). Обратная дорога по западному крылу также была гладкой, и Клара уже понадеялась было, что они благополучно доберутся до комнаты, когда случилось это.

Они как раз подошли к двери на лестничную клетку, и Лаэрт, как и в прошлый раз, ненавязчиво завёл Клару за спину, прежде чем осторожно положить ладонь на ручку и медленно, с опаской приоткрыть. Клара ожидала, что он, как и до этого, убедится, что всё чисто, и они проследуют далее, но... Но Лаэрт вдруг застыл на пороге, не раскрыв дверь и наполовину.

Он не шевелился несколько секунд, но сквозь ткань рубашки было заметно, как напряглись его лопатки. Клара нахмурилась. Пару мгновений, тянущихся вечность, ничего не происходило... Наконец, устав ждать, Клара выглянула из-за плеча Лаэрта — и её глаза широко распахнулись от удивления.

Прямо перед портретом бессмертного алхимика и его невесты, в ярко освещённом коридоре пылало алое с золотым пятно, которое в глазах Клары очень быстро сложилось в знакомую фигуру — в фигуру Мери.

О да: залитая солнечным светом, Мери стояла перед портретом, задрав голову, и, скрыв взгляд за стёклами тёмных очков, всматривалась в лицо белокурой девушки на картине. По её выражению было решительно невозможно сказать, какие мысли её занимают, — однако уголок губ, видный с позиции Клары, был определённо приподнят в полуулыбке.

Впрочем, что бы ни творилось в голове у Мери, похоже, она всё-таки немного витала в облаках: она повернула к ним голову лишь тогда, когда Лаэрт довольно сурово поинтересовался:

— Вы почему тут одна, Мери-сан?

Когда она соизволила одарить их двоих своим вниманием, она не выглядела удивлённой или застигнутой врасплох, точно она только их и ждала. Ну или она на самом деле просто их сразу же заметила, хоть и не подавала виду.

— О, пока остальные члены моей группы заняты своими делами, я всего лишь удовлетворяю свою маленькую потребность в исследовании, Лаэрт-сан, — улыбнулась она, слегка склонив голову набок. Видя, что Лаэрта её слова ничуть не успокоили, она сделала шаг назад и, подняв руки с раскрытыми ладонями вверх, добавила: — Вовсе не с целью кого-нибудь убить, честно. Посмотрите: я совершенно безоружна. Видите?

С этими словами она покачала ладонями, точно демонстрируя, что между пальцами у неё не скрыто какое-нибудь орудие убийства. Лаэрт пару мгновений пристально вглядывался ей в лицо (Клара, сменив позицию, хорошо это видела), прежде чем наконец-то открыть дверь полностью. Однако на площадку он так и не вышел.

— Я не могу быть уверен, что вы не прячете оружия в вашей сумочке, — заметил он, кивая на висящую на плече Мери сумку, и криво улыбнулся. — Уж простите.

Мери проследила направление его взгляда... а затем каким-то автоматическим жестом положила ладонь на сумку и, хихикнув в кулак, озорным тоном переспросила:

— Вы хотите знать, какие дамские штучки я храню в своей сумочке, Лаэрт-сан? А может, ещё мой возраст спросите? Впрочем, — продолжала она, подёрнув плечами, — на самом деле у меня там просто схема ваших семейных отношений, чтобы не запутаться, кому кто кем приходится, — только и всего.

И она подарила собеседникам одну из очаровательнейших улыбок, на которые только была способна.

В то время как на Лаэрта её поведение не произвело никакого положительного впечатления, Клара испытывала иные эмоции. Выглядывая из-за спины брата, она смотрела на Мери с любопытством и думала о том, как эта женщина одновременно похожа и непохожа на других друзей матери "по интересам". Да, была в Мери объединяющая их всех эксцентричность, было что-то странное и жутковатое, как и во всех остальных, когда они обсуждали очередную страшилку... но было и что-то ещё. Что-то неуловимое, неясное... другое. Клара не могла объяснить этого словами — она просто чувствовала. Прямо как с Элизабет Лавенцей.

Наверное, именно эта неясность заставила Клару в конце концов осторожно спросить:

— А что именно вы исследуете сейчас, Мери-сан?

Мери слегка повернула голову к ней, и Клара физически ощутила её взгляд — а также дрожь, прошедшую по телу Лаэрта, всё ещё тщетно пытающегося закрыть её от этой странной женщины. Поняв, что его надежды потерпели крах, Лаэрт тяжело вздохнул и, наградив Клару недовольным взглядом через плечо, наконец-то сделал шаг на лестничную площадку. Впрочем, выражение, с которым он наблюдал за Мери, оставалось настороженным.

Клара также вошла и, убрав руки за спину, взглянула Мери в лицо, тщетно надеясь прочитать хоть что-то за стёклами тёмных очков. Та же, будто нарочно не желая упрощать ей задачу, поднесла руку к губам и загадочно хихикнула.

— Что именно? — переспросила она и, подернув плечами, невозмутимо заявила: — Происходящее в этом доме, конечно же! Точнее, — продолжала она, скрещивая руки на груди, — то, что произошло здесь... примерно полтора-два века назад. Что происходит сейчас. И, — Мери слегка склонила голову набок, — что произойдёт здесь в ближайшем будущем.

От уверенности, с которой она говорила, Кларе стало неуютно и захотелось поёжиться. Лаэрт явно испытывал те же чувства, но постарался скрыть их за фальшивой иронией.

— И вы думаете, что убийц троих людей надо искать в прошлом, среди призраков? — поинтересовался он, также наклоняя голову.

— И что убийства... будут продолжаться? — добавила Клара, хмурясь.

Боковым зрением она заметила, как вздрогнул от её слов Лаэрт, но не обратила на него особого внимания — в этот момент её больше занимали собственные мысли. В частности беспокойство, что три сегодняшних жертвы — это только начало. Да, Сохей в гостиной активно это утверждал, гобелен намекал на будущие смерти, да и сама Мери... Но в глубине души Клара всё ещё продолжала на что-то глупо надеяться. Что ничего больше не случится. Что всё ограничится несчастными Джессикой, Сидом и Цудзурой. Что беда пройдёт мимо.

Мимо неё и её семьи.

Мери как назло медлила с ответом. Некоторое время она стояла неподвижно, глядя на Клару и Лаэрта, прежде чем её губы растянулись в невесёлой улыбке. Шагнув вперёд (Лаэрт сделал непроизвольное движение, точно собираясь закрыть собой Клару), Мери вдруг развернулась на каблуках и невозмутимо заявила:

— Несомненно. Точнее, — продолжала она, сложив руки за спиной и оглянувшись на собеседников через плечо, так что за дужкой очков мелькнул её глаз, — несомненно продолжатся. Что до уже случившегося... — Она отвернулась и пожала плечами. — В прошлом надо искать причины, а не убийц. Так я считаю.

На это заявление Клара с Лаэртом невольно раскрыли рты. От знакомой матери из кружка оккультистов они ждали утверждения о вине призраков — но никак не намёк, что убийцами могут быть не они. Лаэрт настолько растерялся от несоответствия ожиданий реальности, что положил руку на лоб и уточнил:

— Погодите, вы думаете, что убийца — не призрак, а тот, кто в них верит?

Не отвечая на его вопрос, Мери медленно приблизилась к окну и, положив руку на подоконник, бросила взгляд за стекло. С такой позиции собеседникам хорошо было видно её лицо — точнее, его нижняя часть и брови, ярко освещённые солнечным светом. Некоторое время Мери неподвижно стояла у окна, сомкнув тонкие, подкрашенные алым губы и чуть-чуть нахмурившись. Она точно забыла, что находится тут не одна, настолько погружённой в себя она казалась. В какой-то момент Клара даже задумалась, не стоит ли ей напомнить о себе тактичным покашливанием, — однако Мери опередила её, неожиданно заявив:

— Возможно, убийца верит в них. А может, он решил свалить свои грехи на призраков, которых он отрицает. А может призраки действительно решили убить загордившихся людей. Собственно, это я и хотела бы попытаться выяснить, закопавшись в легенды этого места. — Мери повернулась к Лаэрту с Кларой и одарила их загадочной улыбкой. — В конце концов, это мой долг как члена Клуба Тайной Печати — достичь сердца потусторонней загадки; достичь правды.

С этими словами она вновь резко развернулась на каблуках и сделала шаг прочь. Настороженно наблюдая за ней, Клара не могла не поинтересоваться:

— А вы не думаете, что можете пострадать из-за своего любопытства?

Мери склонила голову на плечо и хохотнула.

— Клара-сан, я так не думаю — я это точно знаю! — объявила она и с жутковатой улыбкой заметила: — В конце концов, с тем миром всегда так: ты всего лишь слегка коснулся его — а он в ответ выпотрошил тебя, твой разум и твои внутренности... Впрочем, — невозмутимо продолжала она, вдруг делая уверенный шаг в сторону лестницы, — в конце концов, уже лет пятнадцать это моя работа — профессионально шагать в пасть ко льву!

С этими словами она оказалась перед чередой двадцати ступеней.

Как тот, кто посещал Лунную гавань чаще, Лаэрт первым отреагировал на её действия: он вдруг бросился к ней, невольно воскликнув:

— Что вы делаете, Мери-сан?! Это же!..

Однако договорить он не успел: уже в следующую секунду нога Мери ступила на верхнюю ступень, так что его рука, которую он протянул было, чтобы схватить её за плечо, поймала лишь воздух. Тут-то дошло и до Клары: Мери всё это время стояла у правой лестницы. Той самой, где находилась проклятая тринадцатая ступень.

В то время как от лица Клары отливала кровь, Мери запрокинула голову назад и, одарив испуганного Лаэрта насмешливым (в этом Клара была готова поклясться, хоть и не видела её глаз) взглядом, практически с вызовом закончила за него:

— ...правая лестница, тринадцатая ступень? — Она вернула голову в нормальное положение и кивнула. — Верно. Я это прекрасно знаю. И именно поэтому...

Мери сделала ещё один шаг. Девятнадцатая ступень скрипнула под носком её туфли. Клара сглотнула.

— Именно поэтому? — тихим, дрожащим голосом переспросила она, на ватных ногах приближаясь к лестнице и останавливаясь подле застывшего Лаэрта.

Мери вновь уверенно кивнула и спустилась на восемнадцатую ступень.

— Именно поэтому, — повторила она. Семнадцатая. Негромкая усмешка. — Считайте это небольшим экспериментом с моей стороны.

С этими словами она оказалась на шестнадцатой ступени. Клара невольно нахмурилась, совершенно растерянная после её ответа.

— Что вы имеете в виду под экспериментом? — спросила она и, когда Мери обернулась, осторожно заметила: — Я думала, вы верите в призраков, так что вы собрались проверять? Станете ли вы жертвой проклятия? Это как-то...

Клара замолкла, совсем потерявшись. Мери одарила её долгим взглядом... а затем вдруг приподняла очки на лоб и, смотря ей прямо в глаза своими тёмно-фиолетовыми, отражающими льющийся из окна свет глазами, озорным тоном поинтересовалась:

— А вы, Клара-сан, верите... в существование своих друзей? Что до призраков... — продолжала она, отворачиваясь и опуская очки на место. — Мы не поймём их намерений, если не проверим. Впрочем, — задумчиво продолжала она, делая ещё один шаг вниз, — я несколько удивлена, что мой маленький эксперимент так взволновал вас, Лаэрт-сан. Вы ведь, кажется, не верите в привидений?

Мери обернулась и как-то невинно взглянула на Лаэрта снизу вверх. Тот шумно сглотнул. Всё это время он стоял неподвижно, словно превратившись в ледяную скульптуру, и обращение Мери как бы вернуло в него жизнь. Пару секунд он колебался, глядя на неё со сложным выражением лица, прежде чем отвернуться и отрывисто бросить:

— Не верю. Просто... — Он снова сглотнул. — Эта лестница... всё равно не могу отделаться от суеверий, только и всего. Это у меня из детства.

Лаэрт неловко усмехнулся и подёрнул плечами. Клара невольно одарила его сочувственным взглядом: она прекрасно знала истинную причину его тревоги, и ей было больно оттого, как его до сих пор мучает трагедия пятилетней давности. Да и не то чтобы Кларе было трудно его понять: в конце концов, она тоже была привязана к ней, ведь она была такая добрая и хорошая, их тётя Ю...

— Дело ведь в смерти Мизунохары Юи, вашей тёти, верно? — вдруг прямо спросила Мери.

Клара и Лаэрт синхронно вздрогнули и, побледнев, практически в священном ужасе уставились на Мери, спокойно смотрящую на них в ответ, — на Мери, дерзнувшую открыто назвать имя, которое произносили в этой семье лишь украдкой, на Мери, которая откуда-то вообще его знала.

Как ни странно, второе обстоятельство дошло до Клары гораздо позже, чем первое. И, когда Лаэрт задал свой вопрос, он опередил её всего на мгновение — мгновение, за которое в глубине души она была ему крайне признательна.

А Лаэрт, не сводя с Мери взгляда, напряжённо начал:

— Откуда вы?..

Мери как-то виновато усмехнулась. Она отвернулась, лишь чтобы низко опустить голову, и вдруг ни с того ни с сего начала:

— Элизабет-сан сегодня в гостиной сказала что-то вроде "Неизвестно, какое правило нарушила Цудзура-сан". И, благодаря вашей реакции, я лишь утверждаюсь в своей догадке: в этом доме запрещено говорить о Мизунохаре Юи. Я же... — Мери сделала паузу и, перехватив ручку своей сумки, неопределённо повела плечами. — Я, по сути, вынудила её этот запрет нарушить. Я спрашивала у неё о той, на кого намекнула Мияко-сан за обедом, и Цудзура-сан рассказала об их младшей сестре...

От этих слов Клара моргнула, а Лаэрт удивлённо вскинул брови.

— Тётя Цудзура вам что-то рассказала? — вырвалось у него. Получив ответный кивок Мери, он недоверчиво заметил: — Да вы, видимо, волшебница, Мери-сан, раз смогли её разговорить...

Мери грустно улыбнулась и пожала плечами.

— Мне показалось, что Цудзура-сан — тот человек, которому просто не хватало доброты, чтобы открыться, — тихо произнесла она и с болью добавила: — Я признаю, что поступила плохо, воспользовавшись этим. В любом случае! — вновь возвысила голос она, оглядываясь на собеседников. — Если следующим трупом, обнаруженным в Лунной гавани, станет мой труп — по крайней мере вы двое будете знать, за какие прегрешения, Лаэрт-сан, Клара-сан!

С этими словами Мери спустилась ещё на одну ступень вниз — и оказалась на четырнадцатой, в шаге от роковой точки. И, хоть её тон звенел беспечностью, у Клары от него почему-то сжалось сердце. Наверное, это были те самые чары, благодаря которым её тётя открылась этой женщине — этой странной, загадочной женщине, которая безумно бросилась в омут тайны... и которая, кажется, чувствовала вину за то, что втянула в своё расследование другого человека. Клара прижала руку к груди и опустила глаза.

— Мери-сан... — только и пробормотала она.

В этот момент Клара почувствовала, как ладонь её висящей вдоль тела руки обхватывает чужая рука — холодная, слегка дрожащая рука её родного старшего брата. Клара подняла на него полные растерянности и какой-то непонятной горечи глаза — лишь чтобы встретить его полный уверенности взгляд.

Убедившись, что Клара слушает, Лаэрт коротко бросил:

— Пойдём, Клара. Мы и так слишком тут задержались, остальные могут начать волноваться.

И, не дожидаясь её ответа, развернулся к двери и настойчиво потянул Клару за собой.

Клара послушно дала себя вести и дошла с братом до дверей в коридор. Однако, пока он в прежней осторожной манере проверял, нет ли за ними опасности, она не удержалась и бросила последний взгляд на Мери. Та всё так же стояла на лестнице, глазами прожигая дыру в проклятой ступени, и нервным жестом теребила кулон на своей шее. Она будто собирала последние силы, чтобы сделать этот роковой шаг — шаг в пасть ко льву, после которого назад пути не будет. Вся её фигура была пронизана таким напряжением, что Клара поймала себя на мысли, что хочет увидеть момент, когда она наконец-то встанет на эту ступень. Словно ждала, что прямо тогда развернется пропасть, и Мери утянет в ад...

Клара затаила дыхание и взволнованно смотрела на "экспериментаторшу". Наконец, Мери вздохнула, опустила руку, медленно занесла ногу над ступенью...

— Клара.

...и именно в этот момент Лаэрт распахнул дверь и потянул её за собой.

Уводя Клару с лестничной площадки и оставляя в неведении относительно результата эксперимента.

Глава одиннадцатая. Антракт

— О, кого я вижу? Неужели, Господин Заместитель Главы решил почтить нас, простых смертных, своим присутствием?

Именно этими едкими словами встретил Такечи группу Лаэрта, когда они вошли в гостиную. И в то время как его собственные товарищи по несчастью подняли на "гостей" глаза, Лаэрт, пропускавший своих спутниц, невозмутимо отозвался:

— Ошибаетесь, дядя: я тут на правах рыцаря, сопровождающего прекрасных дам.

Такечи смерил племянника оценивающим взглядом со своего места в углу комнаты и, пожав плечами, с ухмылкой заметил:

— Быстро у вас сменяется власть, однако.

Лаэрт на это развёл руками.

— Что поделать, дядя Такечи: эти женщины иногда такие тираны! Глядишь оглянуться не успею — а Клара уже станет в обход всех новой Главой, и продолжится у нас великий матриархат!

Услышав это, Элизабет хихикнула в кулак. Клара же при звуке своего имени оторвалась от рассматривания обстановки и, одарив брата недовольным взглядом, хмыкнула.

— Добровольно взваливать себе на плечи семью и издательство? Нет уж, увольте — я слишком ленивая! — заявила она, заложив руки за спину.

Лаэрт на это ответил лишь загадочной улыбкой. Клара поджала губы и вновь переключила внимание на группу, занявшую гостиную.

За время обмена любезностями Лаэрта и Такечи она успела в общем и целом оценить обстановку. Воздух в помещении буквально пропитался сигаретным дымом, так что ей сначала пришлось разогнать этот яд рукой, чтобы иметь возможность нормально вдохнуть. Накурил, очевидно, Такечи — даже сейчас рядом с ним на маленьком столике стояла пепельница с горкой сигаретных бычков. Впрочем, что-то подсказывало Кларе, что в первую очередь воздух в гостиной отравлял вовсе не дым.

Когда они вчетвером только вошли, Клара заметила мрачные, напряжённые выражения на лицах Льва и Юкари, расположившихся вместе на диване. Она не знала, что именно произошло, но тот факт, что Такечи при этом выглядел крайне довольным собой, подсказывал, что виной их подавленности во многом был именно он.

Впрочем, оба этих состояния выровнялись в сторону нейтрального, когда это странное, неуютное "уединение" было нарушено, так что теперь позы Юкари и Льва казались менее деревянными. Последний при виде вошедших даже просиял — хоть это и выражалось лишь в возвращении обычной мягкой улыбки на его лицо.

— Рад, что с вами всё в порядке, — проговорил он, когда Клара приблизилась к нему.

Клара также изобразила на лице улыбку и, хотя прекрасно видела, что до их прихода Лев был не очень-то счастлив, ответила:

— С вами, судя по всему, тоже ничего страшного не произошло.

В этот момент Лаэрт, оказавшийся за спинкой дивана, положил руку брату на плечо, заставив того вздрогнуть от неожиданности, и, похлопав его, объявил:

— Клара вся испереживалась, как там её любимый братик, — вот мы и пришли вас проведать!

И дерзко взглянул Кларе прямо в глаза.

От этого заявления Клара и Лев резко покраснели до корней волос. И пока Клара искала слова, чтобы хоть чем-то ответить на наглое (и в какой-то мере справедливое) заявление Лаэрта, их старший брат пришёл в себя и, слабо улыбнувшись, осторожным, полном плохо скрытой признательности тоном начал:

— Вот как... Я рад, что ты волнуешься обо мне, Клара-тян, но не думаю, что...

— Да, я волнуюсь о тебе! — перебила его Клара, смотря при этом только на нагло улыбающегося Лаэрта. — Потому что что происходит с тобой, я не знаю, а что вон тот придурок куда не надо не лезет — это я вижу, он у меня под боком!

Лев неловко усмехнулся. Лаэрт вскинул одну бровь.

— Это я-то придурок? — скептически переспросил он, упираясь локтем в спинку дивана и подпирая лицо ладонью. — Мне напомнить тебе, как, когда тебе понадобилось выйти, ты ломанулась...

— Так, хватит! — перебила она, вся краснея, и одновременно для надёжности остановила готовое вырваться откровение рукой, которой зажала брату рот. Лаэрт на подобное вторжение в личное пространство сердито зафыркал. Наблюдающий их возню Лев усмехнулся в кулак.

Юкари также смотрела на разворачивающуюся сцену с улыбкой. Когда Элизабет и Корделия приблизились к ним, она оторвалась от созерцания брато-сестринского взаимодействия и вежливо поинтересовалась:

— Есть какая-нибудь новая информация по делу?

Элизабет покачала головой.

— Всё по-прежнему, — отозвалась она. Чуть помолчав, она пожала плечами и добавила: — Разве что не считая нашего собственного физического состояния.

Сказав это, Элизабет с полным достоинства видом прикрыла глаза. Она не могла не чувствовать неотрывный подозрительный взгляд, которым Такечи мерил её из своего угла, но своим последним жестом буквально продемонстрировала, что он её совершенно не волнует. Такечи явно считал этот посыл и, хмыкнув, отвернулся к стене.

Тем временем ответ Элизабет заставил Юкари растерянно вскинуть одну бровь; однако объясняться гувернантка не спешила. На выручку пришёл Лаэрт, к этому времени наконец-то вырвавшийся от Клары.

— Элизабет-сан имеет в виду, что мы успели проголодаться, — объяснил он. — Мы, в конце концов, со всеми этими... утренними событиями, остались без завтрака, а хорошо питаться — необходимое условие здорового роста для таких юных организмов, как Корделия и Клара.

На этих словах он по очереди указал на кузину и сестру, на что последняя смущённо усмехнулась, а первая уже привычно никак не отреагировала. Лев, слушая его, заметно помрачнел.

— Да... — рассеянно, едва слышно произнёс он, — пропускать приёмы пищи — нехорошо...

Его тон и выбор слов больно кольнули сердце Клары: в памяти тут же всплыла тётя Цудзура, которая питалась практически по расписанию. "А ведь Лев с тётей были довольно близки..." — подумала она, сочувственно глядя на мрачного брата.

Тем временем притихший было Такечи скрестил руки на груди и, совершенно не тронутый намёком на погибшую жену, иронически заметил:

— А безопасно ли тут что-либо есть в принципе? Может, еда вообще отравлена, — пояснил он, с вызывающей ухмылкой глядя на Лаэрта и всем своим видом спрашивая: "Что думаешь ты об этом со своей помешанностью на безопасности?"

Однако Лаэрт с достоинством принял этот вызов.

— О, не беспокойтесь, дядя Такечи, — с уверенной улыбкой ответил он, заложив руки за спину. — Мы перед визитом сюда зашли на кухню, надеясь отыскать какие-нибудь невскрытые консервы. Нашли достаточно и проверили. Вместе с Памелой-сан, которая уже была там и что-то готовила.

— Памела-сан была на кухне? — удивлённо переспросила Юкари, недоверчиво хмуря брови.

Элизабет кивнула.

— Она не слушала наши аргументы и готовила "нормальный обед", — объяснила она и, пожав плечами, добавила: — Мы предупредили, что, скорее всего, никто не осмелится есть, но Памела-сан просто сказала: "Ну и ладно. Главное, чтобы такой вариант был!"

— Но консервы искать она нам помогла, — вставила Клара.

Такечи не сдержал усмешки.

— Так на неё похоже — даже в такой ситуации беспокоиться о правильном питании... — пробормотал он, с улыбкой качая головой.

Его комментарий заставил улыбнуться и остальных. Сама мысль о Памеле, вопреки всему как всегда колдующей на кухне, грела душу, создавала какое-то ощущение последнего островка прежней, нормальной жизни, в которой не произошло ничего страшного и всё идёт своим чередом. На секунду даже возникало чувство, словно они все вот-вот соберутся за столом, прямо как вчера, и будут беседовать о вещах, совершенно рутинных в обществе Мизунохары Мияко. Словно ничего не случилось...

Лишь один человек оставался напряжён.

— Говорите, Памела-сан? — внезапно осторожно переспросил Лев. Когда всеобщее внимание переключилось на него, он сглотнул и продолжал: — А что насчёт остальных членов той группы?

От его вопроса Юкари также видимо напряглась и одарила тех, кто был на кухне, беспокойным взглядом. Лаэрт на это ободряюще улыбнулся и замахал руками.

— Каин-кун тоже с ней, не волнуйтесь! А что до Мери-сан и Ямазаки-сана... — Лаэрт отвёл глаза и усмехнулся. — Они, похоже, предпочли ещё немного побыть в компании любимых книг. Но обещали скоро вернуться, когда найдут чтиво, достойное того, чтобы носить его с собой. А ведь я просил всех держаться хотя бы по трое...

На этих словах Лаэрт устало вздохнул и подёрнул плечами. Его объяснение, судя по всему, удовлетворило окружающих: Лев и Юкари заметно расслабились, да и остальных ничего не смутило. Только два человека в этой комнате знали, почему Лаэрт так запнулся, говоря о Мери и Сохее — точнее, причиной беспокойства была именно Мери, с которой они, Клара и Лаэрт, столкнулись на лестнице.

Та встреча оставила у обоих неприятное, тревожное послевкусие, на грани с предчувствием чего-то очень, очень плохого. Они не признавались в этом даже друг другу, но оба знали, что именно чувствует второй, — и молча терпели это мучительное чувство, находясь на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Тот факт, что при посещении кухни они Мери не увидели, а лишь услышали о ней от Памелы и Каина (пусть те, судя по всему, её видели после инцидента на лестнице), ничуть не помог их ситуации, оставив с неразрешённой тревогой.

Клара и Лаэрт не признавались в этом, но их мучил вопрос: "Падёт ли на Мери проклятие?"

И пока они оба молчаливо переживали эту внутреннюю муку, остальные были (как минимум внешне) полностью успокоены отчётом. Лишь Лев ненадолго поочерёдно задержал взгляд на их лицах — но в конце концов улыбнулся своей обычной мягкой улыбкой и поинтересовался:

— Правильно я понимаю, что вы в итоге так и не поели, а были заняты исключительно сортировкой консервов?

Лаэрт на это неловко посмеялся и почесал затылок. Элизабет же подтвердила предположение Льва коротким кивком и пояснила:

— Мы не хотели путаться у Памелы-сан под ногами.

В глазах Льва, которые он возвёл к потолку, ясно читалось, как он в красках представляет ругательства Памелы, выгоняющих всех "с её кухни", так что дальнейшие пояснения ему не требовались. Юкари, в принципе, также приняла такой ответ, кивнув и скрестив руки на груди, да и Такечи пожал плечами. Каким-то образом за последние часы умудрившись вернуть благодушное настроение, он поинтересовался:

— Я правильно понимаю, что наш план — подождать здесь, пока Памела-сан не закончит, и потом пойти на кухню за едой всем вместе?

Лаэрт усмехнулся.

— Ну, только если никто из вас не возражает, дядя Такечи.

Такечи в ответ лишь пожал плечами, молчаливо выражая своё согласие. Юкари и Лев также не возражали (кажется, они наоборот были рады компании помимо Такечи), так что Клара, Лаэрт и Элизабет с Корделией расположились в гостиной.

Окна не открывали из соображений безопасности, но в двери оставили щель, через которую понемногу вытекал удушающий сигаретный дым, уступая (правда, довольно неохотно) место относительно свежему воздуху из коридора. Впрочем, Клара допускала, что она просто начала привыкать к дыму, ибо, сидя на диване рядом со Львом, преспокойно беседовала с остальными, не обращая внимания на проникающий в лёгкие яд. Правда, её братья, кажется, подобным "пассивным курением" сестры были не очень довольны.

— И всё-таки надымили вы тут, дядя! — в какой-то момент укоризненно воскликнул Лаэрт — и тут же, сменив тон, вежливо поинтересовался: — Или тут есть ваш вклад, Котобуки-сан?

Юкари поморщилась.

— Нет, я не курю, — покачала головой она.

Такечи же, царственно откидываясь в кресле, без тени смущения поинтересовался:

— А что ещё мне тут делать? Обсуждать философские вопросы? Или, может, сыграть в ширитори?

На последнее предложение Клара задумчиво возвела глаза к потолку.

— Сыграть в ширитори с писательницей и таким начитанным человеком, как братец Лев, — звучит довольно интересно, — заметила она.

Лев смутился подобной характеристике и отвёл взгляд. Юкари же усмехнулась.

— Не думайте, что у меня такой большой словарный запас, только потому что я писательница, Клара-сан, — с улыбкой ответила она. — В конце концов, я пишу детские книги... Да и во время подобных игр вечно все слова вылетают из головы.

Клара в ответ посмеялась.

— Да, про слова это правда, — согласилась она — и тут же возразила: — Но вот насчёт вашего писательского стиля вы зря, Котобуки-сан: у вас и идеи, и язык не хуже, чем... чем... — Клара приложила палец ко лбу и на секунду задумалась, а затем торжествующе объявила: — Чем у Шекспира!

Сказав это, Клара ещё пару мгновений сидела неподвижно — а затем до неё начало доходить, что она тем самым признала, что читает детские книги, и её щёки начали предательски нагреваться. Клара стушевалась и опустила глаза в пол.

Юкари несколько секунд глядела на неё широко распахнутыми глазами. Внезапно она хихикнула в кулак, а затем искренним, лишённым и капли насмешливости тоном произнесла:

— Я рада, что вы так высоко оцениваете мои книги, что ставите их в один ряд с Шекспиром, Клара-сан.

Клара опасливо подняла на неё взгляд: в выражении Юкари, как и в её тоне, была лишь искренняя признательность. Увидев это, Клара тут же вновь опустила голову, почувствовав смущение совсем иного толка, и быстро кивнула.

Всю её борьбу наблюдал со своего места Лаэрт. Поняв, что, если ничего не сделать, его сестре грозит смерть от избытка эмоций, он прокашлялся в кулак и заметил:

— А вообще и правда неплохая идея — сыграть в ширитори. Убьём время до обеда, поедим — а затем с новыми силами подумаем над тем, что делать... со всей этой ситуацией. — Лаэрт неопределённым жестом обвёл комнату рукой, старательно избегая называния "ситуации", и спешно продолжал: — Ну как, все согласны? — Получив подтверждение окружающих, он кивнул и, размяв шею и ухмыльнувшись, объявил: — Что ж, тогда для тех, кто играет, я начну! Ширитори.

— Яблоко, — подхватила Юкари, улыбаясь какой-то особой улыбкой, словно вспомнила что-то очень хорошее.

Сидящая рядом с ней на диване Клара возвела глаза к потолку.

— Таракан, — наконец, выдала она.

Лаэрт вскинул брови.

— Интересные у тебя идеи, Клара-тян... — пробормотал он.

Следующий по очереди Лев ненадолго задумался.

— Эм... Альтруизм? — наконец, предложил он.

Лаэрт прыснул в кулак.

— А ты как всегда — сразу с заковыристого! — дразнящим тоном заметил он. Лев лишь смущённо улыбнулся, пока Элизабет придумывала слово на "ги".

Они играли так ещё некоторое время, разгорячая задымлённый воздух растущим с каждым ходом азартом. Даже Такечи и Корделия, казалось, в некотором смысле наслаждались игрой: первый, впрочем, сыпал финансовыми терминами снисходительно, а Корделия говорила достаточно странные вещи равнодушным тоном — но уже тот факт, что она говорила, давал повод назвать её состояние оживлением.

Уже на первом круге задалась высокая планка, и постепенно сутью их ширитори стало придумывать как можно более сложные слова, а банальные и простые негласно приравнивались к проигрышу. Именно поэтому, когда в какой-то момент в затуманенный мозг Лаэрта упорно не приходило ничего, кроме "камня", он поднял руки вверх в сдающемся жесте и, откинувшись в кресле, объявил:

— Всё, принимаю своё поражение!

Клара на это торжествующе усмехнулась.

— Что, сдаёшься, братец Лаэрт? — дразнящим тоном уточнила она.

Тот кивнул и, помахав ладонью перед лицом, словно пытаясь остудить перегревшийся мозг, продекламировал:

— Коль я не смог вас позабавить,

Легко вам будет всё исправить:

Представьте, будто вы заснули

И перед вами сны мелькнули.

И вот, плохому представленью,

Как бы пустому сновиденью,

Вы окажите снисхожденье.

Мы будем благодарны ввек.

Уильям Шекспир, "Сон в летнюю ночь", — заключил Лаэрт, разводя руками.

После этого короткого монолога окружающие некоторое время смотрели на него с удивлением и, пару мгновений спустя, с уважением. Внезапное выступление из Шекспира определённо впечатлило тех, кто ни разу не слышал подобного от Лаэрта. Когда он говорил, беспечные, даже озорные интонации принадлежали одновременно ему и не ему; к собственному голосу Лаэрта будто примешивалось что-то потустороннее, что-то... Как будто недолго ему на ухо подсказывал слова сам Пак, герой пьесы, а Лаэрт их передавал, оставаясь собой и не теряя при этом сверхъестественных ноток, которые ему доверили передать.

Наконец, к Юкари вернулся дар речи, и она с уважением произнесла:

— Да у вас талант, Лаэрт-сан.

Лаэрт на это лишь усмехнулся и махнул рукой. А вот Лев, который видел это не в первый раз и всё равно наблюдал с горящими глазами, не удержался и сказал:

— Нечего прибедняться, Лаэрт: когда ты был в драмкружке в средней школе, ты всегда выделялся! Вы и представить не можете, Котобуки-сан, — продолжал он, обращаясь к Юкари и с трудом сдерживая прорывающийся восторг, — как Лаэрт играл в "Гамлете"! Да на Гамлета тогда никто даже не смотрел, и зрители буквально роптали, когда этот Гамлет убил героя Лаэрта.

— А ещё братец Лаэрт классно поёт, — вставила Клара.

Лаэрт слушал все эти похвалы, криво улыбаясь и отведя взгляд: подобное количество признаний его талантов явно его смущало. То, что он в итоге сказал, лишь подтвердило это впечатление.

— Ребят, если мне понадобится бесплатная реклама — я определённо пойду к вам... — пробормотал он.

Тем временем Элизабет, всё это время слушавшая с интересом, приложив кулак к губам, улучила момент и полюбопытствовала:

— И кого же вы играли, Лаэрт-сан? Я, признаться, не очень хорошо помню детали сюжета "Гамлета", так что была бы благодарна небольшому объяснению, — с улыбкой пояснила она, убирая руку от лица.

Лаэрт подарил ей косой, полный смущения взгляд. Элизабет продолжала улыбаться и смотреть на него в упор, и он быстро не выдержал этого зрительного контакта и вновь отвёл глаза.

— Полония... — наконец ответил он и, чуть помолчав, повёл плечом. — Так сложилось исторически.

Видя, что на лицах Элизабет и Юкари сохраняется некоторое непонимание, Клара, как раз недавно погрузившаяся в Шекспира, сочла своим долгом объяснить:

— Если вы не помните, Полоний — главный советник короля Клавдия, грубо говоря, отчима Гамлета, а также Полоний — отец возлюбленной Гамлета и её брата.

На лице Юкари отразилось понимание.

— А-а, помню его дочь, да, — закивала она. — С ней ещё много картин. Она ведь утонула, да? Офелия, верно? А её брата, — продолжала она, получив серию кивков от Клары, — звали...

— Лаэртом его звали, — со вздохом перебил Лаэрт, устало прикрыв глаза.

Юкари опешила. Элизабет, знакомая с привычками Мияко в отношении имён, приняла эту новость ("А новость ли?" — пронеслось в голове у Клары) спокойно. Впрочем, реакции Юкари Лаэрту, видимо, хватило: он заметно помрачнел, былая энергия испарилась из его взгляда, и теперь он смотрел устало, словно всё шло по тысячу раз избитому сценарию, с которым ему оставалось лишь мириться.

Добил племянника Такечи.

— О, так вот откуда Госпожа Глава выдрала это имя, — насмешливо прокомментировал он из своего угла.

Лаэрт едва заметно вздрогнул и ниже опустил голову, всем своим видом показывая, насколько ему неприятна эта тема. Полная сочувствия к брату, Клара сделала робкую попытку сдвинуть фокус, заметив:

— Ну, вообще-то Лаэрта назвали в честь другого Лаэрта...

— Кстати! — энергично вступил в разговор Лев, видя, что попытка Клары не просто провалилась, но и вот-вот усугубит ситуацию. — Лаэрт, а почему бы тебе не прочитать монолог Полония? Ну, чтобы убить время, — пояснил он, когда брат наградил его скептическим взглядом.

Скептицизм во взгляде Лаэрта не уменьшился за пару секунд зрительного контакта со Львом, но тот не сдавался, продолжая улыбаться и смотреть на него самым ободряющим образом. Всё решило вмешательство женщин.

Элизабет склонила голову набок и, кивнув, заявила:

— Я считаю, это отличная идея. Мне бы хотелось взглянуть на выступление, которое так расхваливал Лев-сан! — пояснила она, когда Лаэрт быстро повернулся к ней.

— Мне тоже любопытно посмотреть такое выступление, — атаковала со второго фронта Юкари, подарив Лаэрту улыбку не менее мягкую и ободряющую, чем у его старшего брата.

Финальный удар нанесла Клара.

— О-о, я уверена, вы не пожалеете! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. — Стоит только братцу Лаэрту тряхнуть своими старыми костями — и вы увидите великолепное зрелище...

Лаэрт одарил её обиженным взглядом.

— "Старыми костями"? — переспросил он и фыркнул. — Я тебе это, сестрёнка, припомню, когда ты будешь в моём возрасте!

В этот момент с колебаниями было покончено: Лаэрт поднялся с кресла и, недовольно покосившись на хихикающую Клару, потянулся, разминая затёкшие конечности. Затем он упёр руки в бока и, обведя взглядом свою аудиторию, ещё раз уточнил:

— Значит, вам Полония?

Окружающие закивали. Даже Такечи со своего места проговорил:

— Я бы не прочь посмотреть возвращение блистательного мэтра.

Лаэрт криво улыбнулся, но ничего не сказал. Вместо этого он вздохнул и медленно, неторопливо направился к более-менее свободному от мебели участку гостиной — к пространству недалеко от дверей. Там, в паре метров от выхода, он остановился спиной к "зрителям" (те уже успели ощутить, что начало шоу вот-вот наступит, и затаили дыхание в волнительном ожидании) и размял плечи и шею. Затем — ещё один, особенно глубокий вдох, пауза — и, резко развернувшись, Лаэрт ясным, громким голосом, ещё меньше похожим на его собственный, начал:

— Yet here, Laertes? Aboard, aboard, for shame!

The wind sits in the shoulder of your sail,

And you are stayed for...

В этот момент окружающие затаили дыхание, даже Такечи притих, а в глазах Корделии мелькнул какой-то огонёк. Может, Лаэрт и не перевоплотился полностью в королевского советника, но трансформация определённо была. Дело было не только в том, что в момент игры Лаэрт как бы отбрасывал свою личность и принимал чужую, — нет, его игра не характеризовалась такими чудесами перевоплощения; Лаэрт скорее принимал в себя качества персонажа. Как тогда, когда ему словно бы нашёптывал на ухо Пэк, сейчас Лаэрт был рупором воли Полония, отца его тёзки. И при этом Лаэрт оставался собой. Вот только не тем собой, которого знали окружающие.

— There — my blessing with thee,

And these few precepts in thy memory

Look thou character. Give thy thoughts no tongue,

Nor any unproportioned thought his act.

Be thou familiar, but by no means vulgar.

Those friends thou hast, and their adoption tried,

Grapple them unto thy soul with hoops of steel,

But do not dull thy palm with entertainment

Of each new-hatched, unfledged courage. Beware

Of entrance to a quarrel; but being in,

Bear't that th' opposed may beware of thee.

Give every man thine ear, but few thy voice;

Take each man's censure, but reserve thy judgment.

Скорее всего, дело было в том, что этот Лаэрт говорил по-английски. Да, очевидно, в этом: Лаэрт обнажил другую языковую личность, которая была частью его самого, и одновременно принял, примешал к ней личность того Полония, которого создал сам Уильям Шекспир. И вот эта гибридная личность Лаэрта сейчас вещала о важности быть сдержанным в суждениях, она учила воображаемого "сына" мудростям дружбы — и не только её.

— Costly thy habit as thy purse can buy,

But not expressed in fancy; rich, not gaudy,

For the apparel oft proclaims the man,

And they in France of the best rank and station

Are of a most select and generous chief in that.

Neither a borrower nor a lender be,

For loan oft loses both itself and friend,

And borrowing dulleth edge of husbandry.

После этой части монолога Лаэрт перевёл дыхание. Он не устал — он явно готовился к кульминации, к самому важному моменту, который был особенно ценен в этом отцовском наставлении — и который был особенно ценен лично ему, Лаэрту. Не тому Лаэрту, который говорил на чистом английском, практически без японского акцента, а другому — реальному, спрятанному глубоко внутри всех оболочек, которые видели окружающие. Возможно, тому, которого не видел никто.

— This above all, to thine own self be true,

And it must follow as the night the day

Thou canst not then be false to any man.

Когда он говорил о верности себе, голос Лаэрта обрёл неслыханную прежде силу. Он звенел в помещении, заглушая собой не только все звуки, но и все прочие чувства слушателей, кроме одного — желания внимать ему, внимать дальше и вобрать все оттенки смысла в себя. Это был пик напряжения, то, ради чего, казалось, существует всё происходящее в трагедии — и ради чего существует всё в пределах этой комнаты, этого дома, этого мира, этой вселенной.

А Лаэрт внезапно вздохнул, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз, и, понизив голос, спокойным, мягким, отечески ласковым тоном заключил:

— Farewell. My blessing season this in thee!

И поклонился, этим действием снимая чары с окружающего мира и со зрителей в частности.

Хрупкая, мучительно долго тянущаяся секунда — и тишину гостиной прорезали тихие, но уверенные аплодисменты. Аплодировал Лев: он смотрел на младшего брата неотрывно, его руки подрагивали, но на лице была глубокая серьёзность, а в глазах — искреннее, не менее глубокое восхищение. Именно Лев сильнее всех прочувствовал выступление Лаэрта — и именно его аплодисменты вернули окружающих в реальность из транса и заставили последовать его примеру.

Женщины хлопали Лаэрту, искренне тронутые его игрой; Такечи тоже хлопал, но его громкие, чрезмерные аплодисменты выделялись в этой симфонии положительных впечатлений какой-то резкой, фальшивой нотой. Впечатление лишь усугубили его слова.

— Браво, браво! — крикнул он, и голос его буквально звенел снисходительной иронией. Когда Лаэрт поднял на него напряжённый взгляд (так похожий на тот, который был у него во время разговора об имени), Такечи одарил племянника какой-то жестокой улыбкой и прокомментировал: — Твой собственный отец бы гордился тобой, Лаэрт-кун. Он ведь давал тебе наставления не хуже этих, когда был жив, верно?

В следующие пару секунд окружающие наблюдали, как от лица Лаэрта отливает краска, а его поза деревенеет. Такечи словно нажал какой-то рычаг, который заставил сомкнуться тиски на сердце Лаэрта, и теперь вовсю наслаждался зрелищем — это было видно по тому довольству, с которым он наблюдал состояние племянника.

А Лаэрт тем временем стоял ни жив ни мёртв. Некоторое время он пустым, затравленным взглядом смотрел на дядю — а затем низко опустил голову и, сглотнув, выдавил:

— Да, дядя...

Такечи удовлетворённо усмехнулся.

Тем временем женщины, не посвящённые в тонкости семейных взаимоотношений, могли лишь растерянно переводить взгляд с одного на другого. Они не знали наверняка, в чём именно дело, но одно могли сказать точно: ситуация была крайне неприятная, даже гадкая. Настолько гадкая, что нельзя было представить хуже.

Однако Клара, жившая в этой обстановке всю жизнь, могла себе это представить. И, низко опустив голову и сжимая пальцы на ткани юбки, она в любой момент ожидала, что это случится. "Потому что этого не может не случиться..." — подумала она, ощущая, как лоб покрывает испарина, и закусила нижнюю губу.

И это действительно случилось.

— Прекратите, пожалуйста, дядя Такечи, — ровным тоном попросил Лев, поднимаясь с места и неожиданно холодно глядя на дядю.

Такечи смерил его презрительным взглядом и хмыкнул. Нарочито медленно он положил ногу на ногу, откинулся на спинку кресла, поудобнее устроил руки на подлокотниках, и только после этого, глядя на Льва, словно тот был мусором, издевательски заметил:

— Во-первых, я ничего не начинал, чтобы что-то прекращать. Во-вторых, не помню, чтобы тебе давали слово!

Лев ничего на это не ответил, но продолжал стойко выдерживать полный ядовитого презрения взгляд дяди, даже не шелохнувшись. Напряжение в комнате достигло пика, и казалось, что стоит одному из мужчин сказать хоть слово — и взорвётся настоящая бомба.

Клара зажмурилась. "Как же я всё это ненавижу!" — с болью подумала она, вспоминая десятки, даже сотни подобных сцен, которые ей приходилось свидетельствовать всю жизнь. Клара прекрасно знала, куда всё идёт и кому в итоге будет больнее всех, — знала, но ничего не могла с этим сделать. Кто станет её слушать? Единственной надеждой на более-менее мирный исход конфликта было лишь вмешательство извне — не со стороны чужих людей, ставших неудачливыми свидетелями этой сцены, но со стороны того, кто изначально там не был.

Как ни странно, на этот раз спасение и правда пришло извне.

Внезапно напряжённую тишину прорезал робкий стук в дверь. Все непроизвольно вздрогнули и повернулись на источник звука. Несомненно, в глубине души каждый радовался тому, что кризис миновал, и их не особенно волновало, что послужило их спасением, — лишь бы укрыться за какой-нибудь причиной, будь то робкое появление прислуги, которой надо прибрать в комнате, или объявление обеда. Кстати, кажется, как раз именно обеда они всё это время ждали...

Счастливые окончанию одного кошмара, они совсем не думали, что попадают прямиком в другой, гораздо более страшный.

Дверь медленно приоткрылась, и в проёме показалась прилизанная голова Сохея. Мужчина окинул присутствующих робким и одновременно беспокойным взглядом, а затем его губы дрогнули в жалком подобии вежливой улыбки, и он пробормотал:

— Извините за беспокойство...

Лаэрт, успевший вернуть внешнюю собранность, положил руку на лоб и устало поинтересовался:

— Вы чего-то хотели, Ямазаки-сан? Вы там один ходите, что ли? — уточнил он, болезненно нахмурившись.

Сохей испуганно поднял руки вверх и раскрыл было рот, чтобы как-то объясниться, но в этот момент его буквально вырвали из проёма — а в следующий миг двери гостиной распахнулись, и на пороге вместе с крайне смущённым Сохеем оказалась настолько же боевая Памела. Она быстро осмотрела присутствующих, словно ища взглядом кого-то конкретного, но, не найдя, остановила внимание на Лаэрте. Её глаза слишком явственно говорили, что случилась какая-то беда, и Лаэрт посерьёзнел.

— В чём дело, Памела-сан? — спросил он, с трудом подавляя беспокойство в голосе.

И Памела, не любящая всяких окольных изъяснений, опережая мямлящего Сохея объявила:

— Мы нигде не можем найти Каина-куна и Мери-сан.

Глава двенадцатая. Второй терцет

По лицу Лаэрта слишком ясно читалось, как он считает до десяти, прежде чем он выдохнул и переспросил:

— Вы что?

Его тон и выражение были настолько суровы, что Сохей, которому не посчастливилось оказаться под его взглядом, вздрогнул и с нервной улыбкой пролепетал:

— Не понимаю, как так получилось: только-только была, а когда позвали обедать — её уже нет...

— Погодите, Ямазаки-сан, — взволнованно заговорил Лев, делая шаг в сторону Сохея и Памелы, — вы разве не должны были быть все вместе — вы, Памела-сан, Мери-сан и Каин-кун? Лаэрт говорил...

Лев осёкся и быстро взглянул на брата. Тот хранил мрачное молчание — но его тяжёлый взгляд и скрещенные на груди руки красноречивее любых слов спрашивали Сохея: "Какого дьявола?"

Сохей, которого засыпали вопросами уже с двух сторон, неловко посмеялся и почесал затылок — впрочем, в следующий же миг он пригладил волосы ладонью. Памела на это закатила глаза.

— Ну, я так понимаю, Лаэрт-сан вам рассказал, что мы разделились для готовки обеда, — сказала она, обращаясь ко Льву и наконец-то проходя в комнату (Сохей юркнул следом и стал переминаться с ноги на ногу уже у стены). Получив ответный кивок от Льва, Памела объяснила: — Ну вот, оставили мы с Каином-куном этих двоих в библиотеке, а сами пошли на кухню. Минут пятнадцать назад всё приготовили, я послала Каина-куна за Ямазаки-саном и Мери-сан в библиотеку — всё равно рядом, да и вы все в гостиной, — а вернулся он только с Ямазаки-саном. Не нашли, говорят, Мери-сан.

— В смысле — не нашли? — переспросила Юкари, хмурясь. — Она испарилась, что ли?

Сохей покачал головой.

— Мы с Мери-сан, понимаете ли, были в разных частях библиотеки, — пояснил он. — Ну, знаете, как это бывает: ты заинтересуешься какой-нибудь книгой, а попутно увидишь ещё, и ещё, и ещё, и так незаметно углубляешься в недра библиотеки — у Мияко-сама настоящий лабиринт!

Сохей посмеялся. На его фоне Лаэрт, на чьём лице отчётливо читалось желание очень нецензурно выругаться, смотрелся ещё более угрожающе: казалось, он вот-вот свернёт неуместно весёлому оккультисту шею. Однако вместо этого он выдохнул через нос и убийственно спокойным тоном поинтересовался:

— Ямазаки-сан, скажите, пожалуйста: у вас есть инстинкт самосохранения?

Сохей при виде его выражения нервно сглотнул: глаза Лаэрта слишком красноречиво говорили, что, если болтливый оккультист хочет доказать наличие этого самого инстинкта, ему лучше прямо сейчас заткнуться. Впрочем, Памела, которая избежала судьбы такого немого осуждения, вбила последние гвозди в крышку их с Сохеем гроба.

— Если вы хотите знать, в этой ситуации нет ничего особенного, — пожав плечами, заявила она. — Ямазаки-сан и Мери-сан с самого начала разбрелись по библиотеке кто куда, так что про их перемещения можно только догадываться!

От такого заявления лица примерно половины присутствующих вытянулись. Особенно, конечно, выделился опять же Лаэрт: известие явно его добило. И, судя по тому, как стоящий перед ним Сохей сжался, точно провинившийся школьник, было очевидно, что они все сейчас в шаге от взрыва. Спасла ситуацию Клара: первой придя в себя, она сложила ладони домиком и, возведя глаза к потолку, заметила:

— Ну, зато теперь, братец Лаэрт, мы можем не сомневаться: на втором этаже была точно Мери-сан, выскользнувшая из-под надзора, а не дух, притворяющийся ей.

Лаэрт быстро повернулся к ней с полным недоумения видом — у него, собственно, и не возникало сомнений в личности Мери, так что теперь он искренне не понимал, откуда Клара это взяла. Та же лишь слабо улыбнулась в ответ.

Внезапно со стороны притихшего Такечи раздался громкий и явно саркастический смех. Когда присутствующие переключили на него внимание, он одарил их презрительным взглядом и, хмыкнув, заявил:

— Чего ещё можно было ожидать от психов-оккультистов! Шляются где ни попадя... А вообще поздравляю, Господин Заместитель Главы: ваш план по защите окружающих трещит по швам!

И, с издёвкой глядя прямо Лаэрта, Такечи поаплодировал. Лаэрт сглотнул, но ничего не ответил. Повисло неловкое молчание.

Наконец Лев, с самого объявления о пропаже нервно теребивший галстук, не выдержал и поинтересовался:

— Так если не нашли только Мери-сан, то куда делся ещё и Каин-кун?

Звук его голоса заставил присутствующих облегчённо выдохнуть. Ухватившись за эту возможность избавиться от остатков яда Такечи в воздухе и перевести тему, Памела с готовностью объяснила:

— Эти двое, — она кивнула на Сохея, — прошерстили библиотеку, затем вернулись на кухню и сказали, что пойдут поищут её по дому. Проверят гостевую комнату, в частности, — вдруг она там забыла что-то?

— А когда мы с Каином-куном пришли, перед этим заглянув в столовую, коридоры и ванные, — подхватил Сохей, — я постучался, затем — позвал, даже подёргал ручку — закрыто, ноль реакции. Ну, думаю, надо ещё поискать в другом месте, значит, оборачиваюсь к Каину-куну — а его и нет!

— К-как это — нет? — заикаясь, переспросил Лев, весь бледнея.

Сохей развёл руками.

— Вот так — нет! Словно испарился за секунду! А я... — Сохей поёжился. — Я как понял, что остался один-одинёшенек в коридоре — так и припустил бегом оттуда, прямо на кухню, к Памеле-сан — а дальше мы уже к вам...

Такечи, выслушав его, хмыкнул.

— А куда делись ваши аргументы про ступеньку к чему бы то ни было? — ядовито переспросил он, скрипнув зубами и ледяным взглядом глядя на Сохея.

Сохей замялся.

— Ну-у, понимаете, — начал он, опустив глаза и покрутив указательные пальцы обеих рук вокруг друг друга, — я, конечно, не против стать частью чего-то великого, но когда это великое приближается, а его не с кем разделить — это может быть слишком большая ноша, к которой простой жалкий человек оказывается не всегда сразу готов...

Такечи смерил его презрительным взглядом.

— Ничтожный червяк вы, Ямазаки, — вынес вердикт он, заставляя Сохея ещё ниже опустить голову.

Вновь повисло молчание. Окружающие, застигнутые новостью врасплох, пытались осмыслить случившееся, и в конце концов их взгляды неизбежно сошлись на Лаэрте, их лидере. Тот же, не менее растерянный, погрузился глубоко в свои мысли, нервно потирая переносицу. Видя его таким обеспокоенным, остальные ощущали какую-то неловкость и не могли решиться его отвлечь. Наконец, Элизабет как самая собранная нарушила тишину спокойным вопросом:

— И что вы думаете предпринять, Лаэрт-сан?

Лаэрт быстро обернулся к ней: Элизабет сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на него со сдержанным любопытством — она, казалось, одна ничуть не удивилась случившемуся, и единственным, что могло пробудить её интерес, была реакция остальных. Пару секунд Лаэрт глядел в её невозмутимое лицо — а затем отвернулся и со вздохом объявил:

— Пока мы не убедимся в обратном, мы не можем быть уверены, что они мертвы. — От самого предположения половина присутствующих заметно побледнела. — Поэтому, — продолжал он, возвышая голос, — как бы рискованно это ни было, я считаю, что нам надо постараться их найти. Потому что, если сейчас они, возможно, ещё живы, в любой момент ситуация может измениться.

От этого заявления пальцы Клары непроизвольно сжались на юбке. "Неужели ты действительно думаешь, что есть хоть шанс?" — мысленно спросила она Лаэрта, не рискнув даже поднять на него глаза. Её плохие предчувствия насчёт Мери с момента расставания с каждой минутой становились всё сильнее, а сейчас и вовсе граничили с уверенностью в трагическом исходе. В конце концов, разве возможно остаться в живых, наступив на проклятую тринадцатую ступень? Одна жизнь на памяти Клары уже оборвалась таким образом — и это было настолько "удачным" совпадением, что с тех пор сложно было сомневаться в справедливости дурной репутации лестницы. Да что там, Клара до сих пор в глубине души так и не избавилась от ощущения, что Мери затянуло в ад ровно в тот момент, когда за ней, Кларой, закрылась дверь коридора. И Лаэрт наверняка разделял это чувство. Однако, в отличие от Клары, Лаэрт всё ещё цеплялся за слабую надежду.

Именно поэтому Лаэрт в конце концов окинул взглядом свою затихшую аудиторию и, вздохнув, совершенно спокойно продолжал:

— Я понимаю, что, бросаясь на поиски, мы подвергаем себя опасности. Однако просто сидеть сложа руки и ждать — не вариант. Именно поэтому, — он убрал руки в карманы брюк и прикрыл глаза, — я предлагаю поступить так: женщины остаются здесь, в гостиной, а мужчины отправляются на поиски. Прямо сейчас.

Сохей на такое заявление растерянно моргнул.

— Мужчины? Я тоже? — смущённо спросил он, указывая на себя пальцем.

Взгляды окружающих сошлись на нём. Лаэрт приподнял одну бровь и, смущая Сохея ещё больше, произнёс:

— Я, кажется, выразился достаточно ясно. Или вы себя как-то иначе гендерно идентифицируете, Ямазаки-сан? — с нотками сарказма уточнил он.

Сохей замялся.

— Да нет, вроде, за пятьдесят лет сомневаться как-то не приходилось, но... — пробормотал он.

— Раз так, — перебил Такечи, наконец-то поднимаясь с места, — сделайте, пожалуйста, так, чтобы в этом не приходилось сомневаться и нам. А то смотреть на вас тошно, — добавил он, окинув собеседника полным отвращения взглядом и тем самым окончательно опустив его самооценку.

Униженный Сохей только и мог, что отойти в сторонку, когда Такечи уверенно прошагал мимо него к дверям, на ходу ещё толкнув зазевавшегося Льва в плечо. Последний никак не прокомментировал выпад дяди — вместо этого он одарил вопросительным взглядом брата. Получив кивок в ответ, Лев также кивнул, и вместе с Лаэртом они также направились к выходу. Однако в этот момент...

— Погодите!

От возмущённого выкрика вскочившей с места Клары застыли не только уходящие мужчины, но и Памела, отступающая, чтобы дать им дорогу, и Юкари, зачем-то поднявшая было руку. Когда окружающие переключили внимание на Клару, они обнаружили, что её полное негодования лицо вполне соответствует тону. А Клара, скрестив руки на груди, осведомилась:

— Вы там не рехнулись — оставлять пять хрупких женщин одних, когда рядом может блуждать маньяк?

Сохей от такого замечания весь просиял.

— Да-да! — радостно вторил он, повернувшись к Лаэрту. — Клара-химе права: нельзя оставлять дам без присмотра мужчины в такой опасной ситуации! Поэтому, пока вы исследуете территорию, я готов с радостью...

— Я понимаю, что вы бы только рады остаться, Ямазаки-сан, — хмуро перебил Лаэрт, — но, простите, дамы, — в этот момент он смотрел исключительно на Клару, — вынужден отклонить ваше возражение. Судя по словам Ямазаки-сана, — продолжал он, вновь косясь на Сохея, — в доме их нет — значит, нам придётся исследовать лес. А это большая территория, заметьте. Мы не можем позволить себе оставлять тут людей. Нет, Памела-сан, — продолжал он, видя, что кухарка хочет что-то сказать, — вам как раз лучше остаться. Я понимаю, что вы беспокоитесь о Каине-куне, но, думаю, как раз вы можете защитить оставшихся тут дам. Пожалуйста.

На этих словах Лаэрт настолько проникновенно, практически с мольбой взглянул ей в глаза, что Памела проглотила все свои возражения и лишь деревянно кивнула. Ещё пару секунд он смотрел ей в лицо — а затем вернул кивок и, резко развернувшись, жестом пригласил остальных мужчин следовать за собой. Такечи, только того и ждавший, двинулся в путь; Лев и Сохей же напоследок одарили оставшихся в гостиной беспокойными взглядами. Памела на это ободряюще улыбнулась.

— Найдите их и берегите там себя, — произнесла она, глядя прямо на Льва.

Лев, поколебавшись, кивнул.

— Вы тоже, — бросил он, а затем припустил за братом. Сохей на прощание поклонился и поспешил за ними.

Оставляя женщин одних в гостиной.

The lyre sings and spreads its song

To north and south and east.

На юг, на север и восток.

А он сейчас идёт на запад. Примерно. В конце концов, когда эти дорожки протаптывали первопроходцы, они определённо не руководствовались тем, запад там или восток — им было важно дойти до конкретного места. Не как ему сейчас.

Они вышли из гостиной вчетвером, и как-то само собой решилось, что им следует пойти в четырёх разных направлениях — для лучшего охвата. Четыре направления, четверо мужчин, три четверти часа, через которые они договорились снова встретиться в гостиной, если поиски будут бесплодны...

Три четверти — а с момента выхода не прошло и четырнадцати минут. Проклятое число четыре, созвучное со смертью. Но он никогда не верил в эти суеверия — увольте, это по части матушки. Такая чушь, как вера в оккультизм, к счастью, по наследству не передаётся.

После полумрака комнаты это яркое солнце ужасно слепит — а в сочетании с отблеском серебристых часов так вообще глаза режет.

Отцовских часов.

The lyre sings.

The lyre. The lyre. Lyre. Клара.

Да, Клара была права: оставлять женщин в такой ситуации одних — безумие. Может, он же и объяснил ей, почему так будет лучше, но на самом деле он всем сердцем был с ней согласен. А вдруг маньяк только и ждёт, когда самые слабые окажутся в уязвимости, чтобы напасть? А вдруг прямо сейчас он стоит у дверей гостиной, ожидая лишь того, чтобы сильные отошли чуть-чуть подальше? И вот тогда...

Так хочется остановиться сейчас. Остановиться, а лучше — развернуться и бежать назад, к Кларе. К Элизабет, к Корделии. К Памеле. К Котобуки. Своим одним присутствием если не защитить их, то хотя бы отвлечь злодея, спутать ему все карты! Так бы и плюнуть на поиски, но! но!

Часы отца слишком ярко сверкают на солнце.

Нельзя.

Нельзя, нельзя, нельзя. Нужно быть рациональным, нужно уметь нести ответственность за всех, кому грозит опасность. В конце концов, жизни Каина и Мери — тоже его забота. Его обязанность.

И поэтому он уверенно двигается вперёд. Отгоняя страх за Клару, отгоняя страх за себя, отгоняя страх того, что он, чёрт возьми, идёт прямо к месту, где та же Клара пару часов обнаружила труп!

Клара. Lyre. The lyre sings and spreads its song...

Ещё и эта проклятая лира! И чего она заела в голове? Потому что этот псих Ямазаки бубнил её, когда выходили, не иначе... И что он там болтал, кстати? "Лира станет ключом"? Какой же бред иногда несут эти фанатики, сил нет слушать! И без него тошно, так ещё и он со своей чушью...

The lyre sings and spreads its song

To north and south and east.

Достало. Хоть бы что-то другое вертелось в голове, а не одни и те же две строчки. Этот эпигон Коппелиус, между прочим, целое стихотворение наваял — можно было бы и следующие... как там дальше было?.. The song, the strings... Забыл. Нет, всё-таки такие стишочки его ум, к счастью, фильтрует — за текстом надо к Кларе обращаться; она, конечно, девочка умная и с хорошим вкусом, но вкус её распространяется исключительно на прозу. Поэзия её что качественная, что нет — одинаково не трогает. Впрочем, кажется, её вообще...

Но она реально беспокоилась. Тогда, в гостиной, она действительно волновалась. Это так на неё непохоже, так...

Может, всё-таки стоило остаться? Плюнуть на всё: на долг, на гордость, на насмешки — плюнуть на всю эту чушь и остаться, защитить то, что действительно важно?..

Клара-lyre. Lyre-Клара.

Lyre.

The lyre sings.

A weeping willow stops its moan.

О, надо же, внезапно вспомнил.

Да уж, даже ива заткнулась — а ты, проклятая лира, никак из головы не уйдёшь...

Ива — как мило. Помнится, неподалёку от дома, если немного углубиться в лес от полянки у западного крыла, растёт ива — большая такая, раскидистая. Старая, наверное, прям как дом... А может и нет — она довольно крепкая. Дзихико пять лет назад залезала, ветки её хорошо держали. Да, залезала — сидела там сверху, а Котоко как всегда на неё ворчала снизу, а Лев как всегда суетился и просил не залезать выше. Ну да, даже с его ростом он дотуда, куда она забралась, не дотянется. И вообще Лев всегда так нервничает, когда дело касается лазания по деревьям, аж раздражает. Прямо как тогда, когда ему было одиннадцать...

Стоп.

Ива, лира-ключ, Лев, убийства, ива, убийства, лира, убийства, Лев, Каин, Мери, убийства, убийства, убий...

Лаэрт, всё это время быстрыми шагами шедший в сторону кладбища, резко остановился и полностью застыл, устремив расфокусированный взгляд перед собой. Пару секунд он просто стоял, осмысляя пронесшуюся в голове мысль, пока, наконец...

— А ведь Лев как раз в ту сторону пошёл, где ива... — полубессознательно пробормотал он — и, вдруг зло скрипнув зубами, громко выругался: — Твою ж ты мать!

И резко развернулся, чтобы, забыв все свои предыдущие намерения, броситься туда, к брату.

Зная наверняка, что то, что он там обнаружит, ему очень не понравится.

С каждой минутой отсутствия братьев Клара ощущала, как внутри неё растёт предчувствие чего-то плохого.

Клара хорошо знала это чувство. Не только по тому, что случилось утром, когда она услышала возню в комнате кузин, — нет, она уже не раз испытывала подобное раньше, на протяжении всей жизни. Да что там, даже её первое осознанное воспоминание — то самое проклятое предчувствие. Она, тогда ещё трёхлетняя девочка, просто спокойно сидела и рисовала фломастерами обыкновенные детские каракули — и вдруг ни с того ни с сего ощутила ужас. Да, настоящий ужас — именно таким было ощущение, что прямо сейчас происходит нечто очень плохое, для трёхлетнего ребёнка. А затем — та история со сломанной ногой, скандал, страшные крики Отца... и мать, пришедшая в восторг, когда осознала, что Клара всё это предчувствовала. Не раз потом Клара так же необоснованно предугадывала плохие события, не раз видела горящие радостью глаза матери и полное отвращения выражение Отца...

Вот только сейчас, в отличие от всех предыдущих случаев, основания к беспокойству у Клары были. По округе бродит маньяк, три человека уже убито, два — исчезли, а группа выживших разделилась — если это не повод, тогда что?..

Именно из-за своей тревоги Клара сейчас и не находила себе места. И, в то время как остальные с разной степенью беспокойства на лицах сидели вокруг журнального столика кто на диване, кто в кресле напротив, Клара единственная мерила комнату шагами.

Учитывая, что волнение было всеобщим, рано или поздно кого-то это должно было вывести из себя.

Памела уже некоторое время следила за Кларой хмурым взглядом. Наконец, её натянутые нервы не выдержали, и она строго попросила:

— Клара-тян, сядь уже! Оттого, что ты тут нарезаешь круги по комнате, время возвращения остальных не сильно приблизится... — ворчливо добавила она.

От её слов Клара остановилась у маленького столика с вазой цветов, расположенного у стены прямо напротив окна, и, автоматическим жестом положив ладонь на его край и не поворачивая головы, рассеянно ответила:

— Знаю. Но если я сяду, я буду нервничать сильнее.

Памела смерила её недоверчивым взглядом через плечо, а затем наконец-то отвернулась и тяжело вздохнула.

— Ты сейчас говоришь совсем как твой брат во время экзаменов, Клара-тян... — пробормотала она.

На это замечание отреагировала не только Клара: Элизабет так же подняла на Памелу заинтересованный взгляд. Та же, почувствовав их внимание, скрестила руки на груди и, устроившись в кресле поудобнее, с ностальгической ухмылкой продолжала:

— О да, Лаэрт-кун вообще на самом деле никогда на месте усидеть не мог, когда волновался, — энергию ему, видите ли, надо куда-то деть! Особенно если отнять у него телефон. Хотя какая энергия уходит, если тыкать в экранчик...

Памела с очередным вздохом покачала головой, выдавая своё полное недоверие к современным гаджетам. Элизабет на это тихонько хихикнула в кулак.

— Полагаю, речь в данном случае идёт о творческой энергии — всё-таки Лаэрт-сан пишет стихи... — с улыбкой заметила она.

Юкари, всё это время слушавшая их в молчании, в этот момент также усмехнулась и покачала головой.

— Стоило только мужчинам уйти, как о них начали сплетничать... — пробормотала она, отводя взгляд, — впрочем, по её улыбке было видно, что ситуация скорее её забавляет... или она просто пытается себя в этом убедить, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Как и все здесь.

Поддаваясь этому настроению, Клара также улыбнулась. На самом деле она была благодарна Памеле, которая даже в такой ситуации находила в себе силы духа... пусть и тратила их на своё обычное ворчание. Впрочем, так даже лучше: если бы не этот последний островок повседневной реальности, кто знает, настолько хуже бы чувствовала себя Клара? Наверное, так бы и поддалась своей панике и утонула в ней...

Благодарная усмешка вновь привлекла внимание Памелы к ней. Та смотрела на Клару пару секунд, а затем с понимающим выражением покивала и объявила:

— А вот это выражение у тебя от второго брата, Клара-тян!

От внезапного сравнения Клара застыла — а затем, осознав, что Памела явно права, не сдержала кривой улыбки.

— Как хорошо, что брата у меня всего два и сравнивать больше уже не с кем... — проговорила она и, уже готовая уйти наконец-то от столика, провела по его поверхности рукой, как бы собираясь оттолкнуться. И в этот момент...

— А сарказм у тебя определённо свой, личный!

— Да уж, по моим наблюдениям, Лаэрт-сан в этом определённо отстаёт от Клары-сан...

...в этот момент все разговоры, происходящие в комнате, потеряли для Клары всякое значение: её рука наткнулась на гладкой стеклянной поверхности на резко отличающийся по структуре объект. "Бумага?" — спросила себя Клара, чувствуя, как затаившееся было в глубинах сознания предчувствие кольнуло с новой силой.

Клара достаточно хорошо запомнила устройство комнаты, чтобы понять: никаким листам бумаги на столиках с вазами быть не положено. Однако же, судя по тому, что Клара ощущала кончиками пальцев, он был. Присутствие, которое одним своим неестественным существованием вызывало острое желание его отрицать. Сделать вид, что его нет. Что ничего нет. Просто отвернуться и пройти на своё место, словно Клара ничего не заметила, вернуться в относительно безопасный мир своих спутниц и просто забыть...

Однако инстинкты буквально кричали Кларе: "Посмотри на него!"

И Клара посмотрела.

Клара медленно скосила глаза на свои пальцы и листок, который должен был находиться под ними. То, что она там увидела...

— Клара-сан?

Звук голоса Юкари, видимо, заметившей её странное состояние, вернул Клару в реальность: Клара вздрогнула и повернулась к остальным. Те все как одна, за исключением по-прежнему неподвижной Корделии, смотрели на неё вопросительно. Объект, привлёкший её внимание, был скрыт от глаз других присутствующих фигурой самой Клары.

Пару секунд Клара молча смотрела на них в ответ. Наконец, её губы разомкнулись, словно она готовилась что-то сказать, она сделала глубокий вдох... и, незаметно схватив предмет со столика и спрятав его в карман юбки, вдруг заявила:

— Я вспомнила одну важную вещь, надо срочно рассказать её братцу Лаэрту, пока он не ушёл слишком далеко!

И, не говоря больше ни слова, сорвалась с места и, под возмущённый оклик Памелы и растерянный — Юкари, бросилась к выходу.

...Двери гостиной уже минуту как захлопнулись за ней, а Клара всё никак не могла перевести дыхание. Её сердце бешено колотилось, в то время как она стояла одна, в полумраке каморки у лестницы, прижавшись спиной к закрытой двери, и пустым взглядом смотрела на полки с бытовой химией перед собой. Она не могла объяснить, почему выбрала именно эту тесную комнатушку, чтобы прийти в себя, — она просто поддалась неопределённому желанию уединиться в ближайшем доступном месте и следовала инстинктам.

Тем самым, которые так настойчиво кричали ей о том, что она только что обнаружила ниточку к клубку, являющемуся источником её дурного предчувствия.

Наконец, дыхание Клары пришло в норму. Когда кровь в висках перестала так бешено пульсировать, она сделала глубокий вдох, словно только что поднялась на поверхность из морских пучин, — и опустила дрожащую руку в карман. Клара мысленно молилась, чтобы там оказалось пусто, чтобы источник её тревоги как-нибудь исчез сам собой, — но её пальцы нащупали твёрдый прохладный предмет...

А уже секунду спустя Клара, нервно сглотнув, рассматривала в неверном свете, льющемся из щели в двери, свою "добычу".

На её ладони лежало всего два предмета: небольшой изящный ключ бронзоватого оттенка, очень напоминающий тот, которым Клара открывала и запирала дверь собственной комнаты, и маленький прямоугольный листок бумаги, исписанный алыми символами, — записка, содержание которой жирно намекало на одну личность и явно не сулило ничего хорошего.

"Red Mary", — вот какие слова заставили Клару забыть все просьбы брата и сломя голову броситься прочь из гостиной.

Когда Лаэрт добрался наконец-то до места, времени прийти в себя после бега у него не было.

Ива выглядела ровно так же, какой он её помнил: большая, раскидистая, с ветвями, с которых водопадами стекала листва, залитая с одной стороны ярким солнечным светом, стоящая немного отдельно от других деревьев, словно они расступились, давая пространство царице... или старались держаться подальше от прокажённой. Последнее сравнение сейчас казалось даже более уместным; ибо среди яркой зелени темнел очень, очень зловещий силуэт, подозрительно напоминающий человеческий. Конкретного человека.

Тонкая, стройная фигура, скромная одежда, светлая шевелюра... иссиня-белое лицо, раскрытый рот, широко распахнутые, остекленевшие зелёные глаза, безвольно повисшие вдоль тела руки — вот что представлял сейчас из себя Каин, чью шею сдавила жёсткая верёвка.

В том, что между ветвей старой ивы висел труп Каина, Лаэрт не сомневался. Даже не поверь он сейчас своим глазам (а отличить висельника от той же забравшейся на дерево кузины зрение ему очень даже позволяло), рядом был ещё один свидетель: в паре метров от места, где остановился Лаэрт, стоял мертвенно-бледный Лев. Опершись плечом на ближайшее дерево и устремив неподвижный взгляд прямо на труп Каина, он полным муки тоном повторял:

— Господи, Господи, Господи...

Такую картину застал Лаэрт, прибежав к злополучной иве. Несколько секунд он только и мог, что бессмысленно смотреть на очередную жертву этого ужасного дня да тяжело дышать после бега. Вдруг его лицо исказилось злобой, и в заевшую пластинку голоса Льва ворвалось яростное:

— Чёрт возьми!

И, раздираемый эмоциями из-за очередного провала, не зная, куда выплеснуть гнев, Лаэрт с силой пнул первую попавшуюся под ногу веточку.

Лаэрт был настолько занят мысленными проклятиями, что не обратил никакого внимания на Льва. Зато тот явно наконец-то обратил внимание на него: голос брата вернул Льва в реальность и заставил его одарить Лаэрта полным страдания взглядом. Впрочем, одного взгляда явно было мало, так что в конце концов Лев отделился от дерева и, пошатываясь, приблизился к младшему брату. Лишь когда он робко взял Лаэрта за рукав, тот наконец-то повернулся к нему — но по его растерянному виду было очевидно, что Лев вырвал его из мыслей.

— Л-Лаэрт... — дрожащим голосом начал Лев и сглотнул. — Он ведь...

Лаэрт, немного придя в себя, плотно сжал губы и быстро кивнул.

— Думаю, даже с твоей близорукостью очевидно, что он мёртв... — ответил он и отвернулся.

Он примерно догадывался, какое выражение сейчас у Льва, и очень не хотел его видеть. Впрочем, волнение брата Лаэрт чувствовал и не глядя на него: рука, которой тот продолжал держать его за рукав, вся дрожала. И, так как Лаэрт продолжал старательно изучать поблёскивающее между стволами деревьев вдалеке озеро, Лев в какой-то момент сильнее сжал пальцы и, вновь сглотнув, сдавленно начал:

— Ты ведь видел его недавно, Лаэрт... Это же, — через силу продолжал он, когда Лаэрт всё-таки повернулся к нему, — не самоубийство, да? Он... Каору-кун ведь не...

Лев замолк, явно не желая повторять пугающую его мысль. Лаэрт пару секунд смотрел ему в лицо — в полное волнения и боли лицо, — прежде чем уверенно мотнуть головой и ответить:

— Когда мы с Кларой и остальными были на кухне, он вёл себя абсолютно как обычно. Помогал нам искать консервы, шутил...

Лев выслушал его с полным напряжения видом — а затем вдруг расслабился и, вымученно улыбнувшись, наконец-то отпустил рукав Лаэрта. И пока его брат поправлял пиджак, Лев опустил глаза в землю и пробормотал:

— Слава Богу... Хотя, — продолжал он с горькой усмешкой, — я даже и не знаю, что лучше...

Лаэрт, не глядя на него, хмуро заметил:

— Думаю, даже ты согласишься, что лучше бы он нашёлся живым...

Краем глаза он заметил, как Лев вздрогнул, словно его окатили ледяной водой, и тут же сник и сдавленно кивнул. Лаэрт же (с огромным нежеланием) вновь взглянул на дерево, ища глазами красное пятно в водопадах зелени и слабо надеясь его всё-таки не найти.

— Хотя после такого, — невольно пробормотал он свои мысли вслух, — надеяться найти Мери-сан живой — гиблое дело...

Лев ничего на это не ответил, продолжая стоять с опущенной головой. Его пассивность сейчас была Лаэрту на руку: отсутствие внешних раздражителей помогло немного привести мысли в порядок, и он начал думать о том, что им делать дальше. "Правда, — не сдержал мысленной ремарки он, когда в его поле зрения оказалось посиневшее лицо задушенного Каина, — сложно не считать внешним раздражителем наличие трупа..."

Лаэрт поёжился, с тревогой отметив, что на смерть Каина реагирует спокойнее, чем на предчувствие смерти Сида, и, чтобы хоть немного отвлечься, взглянул на часы: до назначенного времени встречи в гостиной оставалось больше двадцати минут. Лаэрт скривился, щуря глаза от слепящего сверкания серебра, и опустил руку.

— Что ж, я так понимаю, даже если Мери-сан уже мертва, убийца снова решил покрасоваться и раскидать трупы по всей округе, — как можно спокойнее, даже небрежно произнёс он, не глядя на Льва. — Значит, смысла оставаться тут нет и надо продолжать поиски. Ты сог...

И осёкся, всё-таки посмотрев на брата и встретившись с его умоляющим взглядом.

А Лев, наконец-то установив зрительный контакт с Лаэртом, всё ещё взволнованно, но настойчиво начал:

— Я понимаю, что оставаться тут бессмысленно, но... Пожалуйста, дай мне ещё немного времени. Пожалуйста, — с мольбой повторил он.

"Пожалуйста" — и все аргументы разума, вертящиеся на языке Лаэрта, разбились об умоляющий взгляд и проникновенный тон. Глядя в полные боли глаза Льва, просто физически невозможно было сказать ему "нет". Именно поэтому Лаэрт в конце концов медленно, неуверенно кивнул... и, чувствуя, что этого мало, автоматическим жестом положил ладонь ему на плечо и ответил:

— Не торопись, маньяк всё равно вряд ли вернётся сейчас. Я разберусь.

И ободряюще похлопал Льва по плечу, прежде чем убрать руку.

Ту сложную гамму эмоций, которая отразилась на лице Льва после этих нехитрых действий, было трудно описать словами: в ней смешались удивление, недоверие, смущение, радость, грусть, боль и что-то ещё. В итоге Лев остановился на вымученной, но полной искренней признательности улыбке, и кивнул.

— Спасибо, Лаэрт... — благодарно произнёс он.

Уголок рта Лаэрта дрогнул, но он ничего не сказал, лишь быстро кивнул и, развернувшись, поспешил прочь от этой ивы, от нового трупа...

"А, собственно, куда мне идти?" — тут же задался вопросом он, невольно замедлив шаг. Возвращаться ещё рано, так что надо продолжать поиски — но вот их направление оставалось для Лаэрта абсолютной загадкой. Идти туда, куда он изначально и должен был — на кладбище? Углубиться в лес, дальше ивы? Или, может, вообще проверить, как там дела у остальных? Сохей не очень похож на толкового человека, так что наверняка растеряется, если столкнётся с чем-то действительно серьёзным, а дядя Такечи...

В этот момент поток мыслей Лаэрта прервал короткий громкий звук откуда-то из леса к югу от них. Лаэрт вздрогнул, слишком хорошо узнав его источник, — и краем глаза заметил, как вздрогнул всё ещё стоящий на прежнем месте Лев. А в следующий миг Лев побледнел, тоже поняв, что именно услышал, и быстро взглянул на остановившегося в десятке метров Лаэрта.

— Т-ты ведь не собираешь сейчас идти туда?! — встревоженно спросил он, указывая в сторону источника звука и не сводя взволнованного взгляда с брата.

Лаэрт на это проявление беспокойства раздражённо цокнул и махнул рукой.

— Оставайся тут — я же сказал, что разберусь! — досадливо бросил он и, резко развернувшись, уверенно побежал именно в ту сторону.

— Лаэрт! — в ужасе крикнул ему в спину Лев — но Лаэрт полностью его проигнорировал.

Ему было страшно, ему совершенно не хотелось бежать на источник звука — скорее уж ему хотелось развернуться и побежать в противоположную сторону. Но Лаэрт просто не мог так трусливо поступить — особенно не после того, как трусость проявил Лев. Хотя, чёрт побери, Лаэрту и было до боли в животе страшно.

Ведь звук, который сорвал его с места, — не что иное, как звук выстрела.

...Тот самый звук, услышав который, Клара окончательно лишилась сил и просто рухнула на колени на пороге комнаты, дверь которой оказалась незапертой. Изнутри уже тогда угрожающе просачивался металлический запах, но Клара, растревоженная своими предчувствиями и неожиданной находкой в гостиной, не смогла сдержаться и распахнула этот ящик Пандоры. А внутри её ждало...

До самого звука выстрела Клара просто стояла на пороге и пустым взглядом смотрела на устроенную кем-то "инсталляцию". На стене гостевой комнаты было два расположенных довольно далеко друг от друга светильника — и именно к ним были привязаны тонкие, поблескивающие серебром нити. Нити стягивались с двух сторон в одну точку: натянутые до предела, они в определённый момент обвивали каждая по одному тонкому запястью, облачённому в некогда белую, а теперь пропитанную кровью перчатку. Кровь же стекала с этих раскинутых рук по бледным, исчерченным ранами и серебристыми струнами плечам на красное платье, на золотистые волосы... и на уродливую рану на шее, в которую буквально впилась обмотанная трижды удавка.

Да, подвешенная за обе руки к стене, вся пропитанная кровью, алой струйкой стекающей из многочисленных ран на руках и изо рта по всё ещё накрашенным алым губам, с низко опущенной головой, с остекленевшими тёмными глазами, с изломанно согнутыми ногами, точно кое-как приставленная к стене кукла — именно так выглядел труп Акамивы Мери, который обнаружила Клара, придя в гостевую комнату, где только этой ночью Мери спокойно спала...

А затем звук выстрела откуда-то из леса — и Клара мигом рухнула, словно этот выстрел прошёл навылет через её собственную грудь. И вот она здесь: с пустой головой, без каких-либо сил, не в состоянии оторвать глаз от второго трупа, увиденного за этот день...

— Ого, не ожидала, что это будет выглядеть так! Ты специально, Эри?

Эрика, с энтузиазмом следящая за происходящим на игровой доске, скосила глаза на подругу. Лямбдадельта определённо была в восторге: ведёрко попкорна, которым она в течение последних минут активно набивала рот, оказалось на полу, а Ведьма Абсолюта, не обращая на потерю лакомства внимания, горящими глазами смотрела на хозяйку игры. Эрика же, не совсем понимая, что именно она подразумевает, нахмурилась и осторожно уточнила:

— Ты о чём?..

Лямбдадельта облизнула всё ещё липкие от карамели губы и, сделав неопределённый широкий жест руками в воздухе, обиженно воскликнула:

— В смысле о чём? Об этом, конечно же!

И принялась сверлить Эрику взглядом.

Эрика ещё пару секунд непонимающе хмурилась, прежде чем на её лице отразилось осознание. Под одобрительные кивки Лямбдадельты она сделала глубокий вдох, словно собиралась что-то сказать... и вдруг откинула голову назад и громко расхохоталась.

— А-а, ты об этом! — наконец-то отсмеявшись, протянула она, смахивая выступившие на глаза слёзы. Затем она помотала головой и ответила: — Нет, это — результат творческих усилий моей фигуры, тут я давала ей в некоторых аспектах достаточно свободы...

Тем временем Бернкастель, которая единственная осталась за бортом, раздражённо постукивала пальцами по подлокотнику. Наконец, поймав паузу в диалоге, она повернулась к Лямбдадельте и с плохо скрытой язвительной прохладой спросила:

— О-о, ты чего-то об этой игре не знаешь, Лямбда? Я думала, ты её проверяла!

От обращения Бернкастель Лямбдадельта мгновенно расцвела. Впрочем, в следующий же миг она откинулась в кресле и, не обращая внимания на сметающую из-под её ног рассыпанный попкорн Урсулу, покачала рукой и заявила:

— Лишь основную канву! Детали решила не уточнять, чтобы не испортить себе удовольствия!

— Всё-таки, — вторила ей Эрика, с улыбкой склонив голову набок, — даже со спойлерами от истории прекрасно получаешь удовольствие, если знаешь в ней не каждый чих героев! Наоборот, — продолжала она, с важным видом подняв палец вверх, — в таком случае спойлеры лишь подогревают интерес!

Бернкастель выслушала их обеих с нейтральным выражением на лице — а затем прикрыла глаза и, пожав плечами, равнодушно отпила чай.

— Как скажете, — только и ответила она. Затем, чуть помолчав и понаблюдав за тем, как Урсула заканчивает уборку, она сделала ещё один глоток и, повернувшись к Эрике, заявила: — А ход очень приятный. Я получила от него удовольствие, несмотря на его предсказуемость.

Говоря об удовольствии, Бернкастель явно не лгала: садистская улыбка на её губах в полной мере выдавала её наслаждение. Эрика в ответ вежливо улыбнулась, хотя комментарий о предсказуемости её задел. И, неспособная долго скрывать эту маленькую "обиду", она подалась вперёд и, подперев лицо сцепленными в замок ладонями, произнесла:

— О-о, ну, если этот ход был уж слишком предсказуемым, надеюсь, следующим я всё-таки смогу хоть чуть-чуть удивить вас, Леди Бернкастель!

Бернкастель со сдержанным интересом подняла глаза. Её кошачий хвост слегка качнулся, когда она, снисходительно улыбнувшись, ответила:

— Жду не дождусь, Эрика...

В лесу царила тишина.

Воздух, наполненный лишь недоступными человеческому уху звуками, буквально дышал спокойствием. Свет просачивался сквозь кроны деревьев, тонкими пучками заливая различные детали пейзажа: коричневые стволы деревьев, всё ещё сыроватую здесь после утреннего дождя землю, пропитанные влагой редкие опавшие листья, глубокую черноту оврага, острые ветви упавшего поперёк на его дно дерева... изломанный силуэт человека, лежащего на этом самом дереве.

Да, в чаще леса, на упавшем дереве, лежал человек. Он ничуть не походил на отдыхающего путника — скорее, он напоминал неаккуратно брошенную куклу: руки и ноги были раскиданы безвольно, неестественно, голова — свисала, а из груди торчали сухие ветви дерева, совершенно некрасиво продырявив изящный чёрный костюм. Впечатление хозяйской небрежности дополняли спутанные серебряные волосы и длинные усы, а также заляпанная тёмными пятнами одежда.

Да, брошенная кукла — или, скорее, выброшенный мусор. Именно таким сейчас предстал единственному наблюдателю Хитклиф — старый дворецкий Мизунохары Мияко.

Вдыхая смесь тяжёлого металлического запаха со свежими лесными ароматами, Такечи стоял на самом верху оврага, убрав руки в карманы брюк, и с непроницаемым выражением взирал на труп Хитклифа. Ни один звук ни нарушал тишину, и даже если бы здесь находился кто-нибудь помимо него и мертвеца, он не смог бы прочитать чувств Такечи по лицу. До тех пор, пока...

— Жил цепным псом — и умер как шавка, — пугающе спокойным тоном констатировал Такечи. Ещё пару секунд он молча, с каким-то мрачным любопытством рассматривал труп... а затем его губы искривила зловещая ухмылка.

— А ведь если ты здесь... — пробормотал он, победоносно глядя на Хитклифа... и тут же прервал эту мысль негромким смехом.

Бросив последний взгляд на труп, Такечи подарил ему нахальный оскал — и, самодовольно покачивая головой, развернулся и направился назад к дому.

В лесу вновь воцарилась тишина.

Глава тринадцатая. Исчезнувшие

Резкий порыв ветра прошёл по верхушкам деревьев, шурша листвой, а затем опустился вниз, в лес. Пропитанный потом пиджак не спас от пробирающего холодка, и Лаэрт поёжился, мысленно сожалея, что не сбросил неудобный предмет одежды ещё по дороге, как не раз подумывал в пути. Когда ветер утих, Лаэрт возвёл глаза к небу: между тёмно-зелёных листьев бледнели его посмурневшие клочки. Тишину леса огласил усталый вздох.

Лаэрт совсем не горел желанием возвращаться к тому, что находилось на земле перед ним. Однако в конце концов ему всё-таки пришлось это сделать — и, старательно избегая смотреть на овраг, на дне которого покоился старый слуга, Лаэрт опустил глаза на лежащий перед ним объект.

У края оврага лежало ружьё — то самое, которым пару часов назад Хитклиф грозил Такечи... и им, Льву и Лаэрту. Лаэрту, который теперь сидел перед этим ружьём на корточках и, стараясь не прикасаться к нему лишний раз, чтобы не оставить своих отпечатков (впрочем, надежда на полицию с каждой секундой всё больше слабела), внимательно осматривал. И всё казалось логичным: труп Хитклифа, ружьё, недавний звук выстрела... Если бы не одно "но".

Лаэрту хватило беглого осмотра, чтобы точно понять: из этого ружья в последнее время не стреляли. И, учитывая, что звук выстрела слышал не один Лаэрт, это было крайне странно.

Вот почему Лаэрт сейчас так хмурил брови и потирал подбородок, полностью игнорируя мокрую после всей беготни одежду и напряжённо размышляя, что вообще происходит. Впрочем, загадка звука была не единственным, что привлекло его внимание в этом ружье. В конце концов...

— А ведь это ружьё... — бессознательно пробормотал Лаэрт.

— Вот ты где! — прервал его знакомый голос.

Лаэрт повернулся на его источник: пробираясь через кусты, к нему приближался Лев. Ветки били его по плечам, он весь раскраснелся и запыхался от бега, да и вообще он выглядел как человек, который вот-вот упадёт в обморок от невыносимой физической нагрузки, но всё равно упрямо шёл к Лаэрту. Тот смерил его недолгим безразличным взглядом, а затем вернулся к прежнему занятию.

— Ты слишком... быстро бегаешь... Лаэрт... — задыхаясь, произнёс Лев, когда наконец-то добрался до брата.

В этот момент его взгляд упал на овраг, и вся краска отлила от его лица. По его виску на подбородок стекла крупная капля пота, пока он, всё ещё пытаясь перевести дыхание, неотрывно смотрел на пронзённый ветвями труп Хитклифа. Наконец, дар речи вернулся ко Льву, и он выдавил:

— Боже, это ужасно... Хитклиф-сан...

И Лев с беспомощным видом повернулся к Лаэрту. Тот никак не ответил, лишь крепче стиснул челюсти.

В этот момент Лаэрт полностью разделял чувства Льва: старик Хитклиф был слугой, дольше всех работавшим на их семью, так что братья знали его с детства и не могли не проникнуться симпатией к человеку, так иронически смотрящему на всех страшных людей, которыми всегда был полон дом Мизунохары Мияко. И теперь видеть его труп, да ещё и таким... "И правда, ужасно — лучше и не опишешь..." — с горькой усмешкой подумал Лаэрт, чувствуя, как у него сжимается сердце.

Наконец, он тяжело вздохнул и, поднявшись на ноги, взглянул на Льва. Тот продолжал смотреть на Хитклифа, но, едва почувствовав внимание Лаэрта, поднял глаза и, поколебавшись, начал:

— Послушай, Лаэрт, может, всё-таки...

Лаэрт на это вновь тяжело вздохнул, прекрасно понимая, куда он клонит, и покачал головой.

— Я ведь тебе уже объяснял, когда мы нашли тётю Цудзуру: мы должны постараться сохранить место преступления нетронутым до прибытия полиции. Поэтому ни Хитклифа, ни Каина-куна, — Лаэрт многозначительно посмотрел брату в лицо, — мы доставать и снимать не будем. Точка.

Губы Льва дрогнули — а затем он отвёл взгляд и, положив руку на грудь и буквально вцепившись в галстук, кивнул.

— Как скажешь, — хрипло ответил он.

Лаэрт ещё пару секунд всматривался ему в лицо, пытаясь понять, точно ли он смирился, и, не найдя признаков бунта, также кивнул. Затем он взглянул на наручные часы.

— Время сбора в гостиной уже пришло, — педантично сообщил он и опустил руку. — Пора выдвигаться. Оставим мертвецов и прочие улики на их местах и будем надеяться, что Мери-сан нашлась в лучшем состоянии, — заключил он с невесёлой улыбкой.

Лев на это нерешительно кивнул... и только тут заметил ружьё. Между его бровей появилась хмурая складка.

— Это же то самое ружьё, которое было у Хитклифа-сана, — начал он — и, поворачиваясь к Лаэрту, продолжал: — Оно ведь?..

Ответом ему был быстрый кивок.

— Именно, — подтвердил Лаэрт — и, разворачиваясь, произнёс: — Обсудим это в доме со всеми, ладно?

Секунда колебаний — и Лев также кивнул, хоть и вполовину не так уверенно, как брат. А тот, устало улыбнувшись, уверенно направился в сторону дома.

Лев бросил последний взгляд на труп Хитклифа и ружьё. Пару секунд он стоял неподвижно — а затем быстро перекрестил мертвеца и поспешил за братом.

Что бы они ни надеялись увидеть в гостиной, их ожидания были обмануты самым жестоким, даже жутким образом. Уже тот факт, что двери были приоткрыты и из-за них веяло прохладой, насторожил Льва и Лаэрта; но когда они, полные тревоги, нерешительно вошли, Лаэрт от шока тут же отпрянул, а Лев застыл на месте и бессознательным жестом перекрестил сначала себя, а затем — комнату.

Гостиная, которую они оставили такой мирной, стабильной, заполненной сигаретным дымом и спёртым воздухом, теперь дышала свежестью разгулявшегося ветра, свободно теребящего шторы — задёрнутые бежевые шторы, на которых красовалась жуткая кроваво-красная надпись: "The curse shall befall you". А ещё ветер, помимо уличной свежести, приносил со стороны окна к дверям нотки такого знакомого благодаря последним событиям запаха крови...

Кровавая надпись была первым, на что падал взгляд при входе в комнату. Однако, когда мозг потихоньку осознавал происходящее, в глаза бросалась ещё одна вещь: полное отсутствие каких-либо признаков жизни. В комнате, где остались все женщины.

Едва вспомнив о женщинах, Лев и Лаэрт мигом забыли и надпись, и запах крови, и брызги на стене у окна, и осколки стекла на полу перед ним, которые успели заметить; они тут же бросились к дивану в центре комнаты. Там же сейчас, не подавая признаков жизни, сидели, уронив головы на грудь, две фигуры: Элизабет Лавенца и Котобуки Юкари.

Больше в комнате никого не было.

Увидев женщин в таком состоянии, Лаэрт остановился в паре метров от дивана, не зная, что ему делать. Где остальные? Что с этими двумя? Они ведь не... Они же не...

— Они же не мертвы?.. — полубессознательно пробормотал Лаэрт и нервно хохотнул.

А в следующий миг он вздрогнул, словно от удара током, и с полным ужаса криком "Лави-тян!" кинулся к Элизабет. Звук его голоса вывел из оцепенения Льва, и тот также бросился к дивану — точнее, к Юкари, неподвижно сидящей на противоположном Элизабет конце.

А Лаэрт уже стоял, склонившись к Элизабет, и взволнованно тряс её за плечи, не прекращая звать её. В его голове сейчас был такой бардак, что он предпочёл не думать вообще и вместо этого просто действовал на инстинктах. Казалось, ещё минута — и он просто рухнет прямо тут от разрыва сердца, не выдержав всего навалившегося. И когда он уже был на пределе...

Голова Элизабет склонилась на плечо, и она, не раскрывая глаз, застонала.

— Л-Лаэрт! — в ту же секунду позвал Лев дрожащим от радости голосом. — Они живы, живы! Просто без сознания — но они живы!..

И, когда Лаэрт повернулся к нему, Лев кивнул на Юкари, чья грудь едва заметно вздымалась от тихого, но определённо здорового дыхания.

Несколько секунд Лаэрт смотрел на неё; затем он перевёл взгляд на лицо бессознательной Элизабет — и вдруг рассмеялся. Лев от такой вспышки эмоций было отпрянул — он в принципе не очень хорошо переносил резкие действия окружающих, — но тут же расслабился, и черты его лица разгладились в облегчении от одной-единственной мысли: "Они живы!"

Однако Лаэрту одной этой мысли было мало. Едва он немного успокоился, на место тревоги о присутствующих тут же пришло воспоминание о тех, кого здесь не было. Прекратив смеяться так же резко, как начал, Лаэрт весь помрачнел и, бессознательно глядя как бы сквозь Элизабет, гробовым тоном начал:

— А где же тогда остальные?.. Где же?..

И автоматически сжал руки на плечах Элизабет, которую по-прежнему держал.

Той же подобное обращение явно не было приятно: она застонала чуть громче и поморщилась.

— Пожалуйста, хватит... — недовольно пробормотала она, ещё не до конца понимая, где находится.

Лаэрт вздрогнул — но его взгляд тут же прояснился, и он, отвлечённый от худших мыслей, воскликнул:

— Лави-тян!

Лишь после этого веки Элизабет медленно приподнялись. Она одарила Лаэрта долгим рассеянным взглядом, словно не узнавала его, прежде чем положить ладонь на лоб и неуверенно произнести:

— Лаэрт-сан?

Звук её голоса мигом заставил Лаэрта снова просиять. Пару секунд он молча глядел в лицо Элизабет с выражением неимоверного облегчения. Затем его руки медленно соскользнули с её плеч — лишь чтобы тут же порывистым жестом схватить её ладони. И, крепко сжав их, Лаэрт снова — на этот раз ещё более заметно нервно — засмеялся, перемежая приступы смеха повторением имени Элизабет. На большее после пережитого стресса он просто был неспособен.

Тем временем Юкари также успела очнуться от своего странного сна, и, когда её взгляд упал на шторы, первым делом испуганно воскликнула:

— Боги, что тут произошло?!

Лев, всё это время легонько теребивший её за плечо, чтобы разбудить, отдёрнул руку и, опустив глаза, смущённо пробормотал:

— Мы надеялись, что это нам проясните вы...

Лаэрт, которого слова Юкари вывели из очередного за эти десять минут транса, наконец-то отпустил Элизабет и, выпрямившись, окинул комнату новым обеспокоенным взглядом.

— Что у вас тут вообще происходило, пока нас не было? — наконец поинтересовался он, стараясь не смотреть на женщин.

А вот Лев, напротив, одарил обеих взволнованным взглядом. Элизабет искоса посмотрела на него, но ничего не ответила, вместо этого сложив ладони на коленях и прикрыв глаза. Юкари же приложила руку к голове и, болезненно хмурясь, неуверенно начала:

— Мы просто сидели здесь и ждали вас, как вдруг я почувствовала себя... странно. Голову будто кольцом сдавило, и ужасно захотелось спать — просто невыносимо! Я пыталась не уснуть, но, кажется, в какой-то момент всё-таки провалилась... А когда я очнулась, вы были уже тут, а гостиная, — она обвела помещение взглядом, — в таком состоянии. И я уже ничего не понимаю, — заключила она, в бессилии сжав кулаки.

Элизабет на это кивнула, как бы подтверждая её слова. Лаэрт задумчиво потёр подбородок.

— Это действительно странно... — рассеянно пробормотал он... а затем потряс головой и с плохо скрытым волнением в голосе спросил: — То есть вы не знаете, куда делись остальные? Где Памела, Корделия...

На моменте, когда нужно было упомянуть Клару, он осёкся. Юкари, заметив его реакцию, с виноватым видом покачала головой. Лаэрт невольно сжал кулаки и закусил щёку изнутри.

Тем временем Лев, уже некоторое время опасливо поглядывающий на исписанные шторы, наконец-то решился осмотреть их поближе. Он медленно подошёл к окну и, стараясь не наступать на стекло, прищурился.

— Эй, а ведь надпись сделана не кровью... Или я не прав? — поинтересовался он у подошедшего к окну с другой стороны Лаэрта.

Тот ответил не сразу; прежде он сам всё осмотрел, не упустив из виду брызги крови на стене тут же, и только после этого кивнул.

— Да, похоже на краску из баллончика, — подтвердил он — и тут же мрачно заметил: — А вот кровь на стене, кажется, всё-таки настоящая. Вы, — продолжал он, оборачиваясь к Элизабет и Юкари и полностью игнорируя стремительно бледнеющего Льва, — точно ничего не видели?

Он смерился их настолько пронзительным взглядом, что Юкари поёжилась. А вот Элизабет осталась как всегда невозмутима: уже вернув на лицо привычную улыбку, она слегка склонила голову набок и спокойно поинтересовалась:

— О, неужели вы подозреваете нас с Котобуки-сан?

Лаэрт поперхнулся воздухом и покраснел, но ничего не ответил. Лев, видя его состояние, поспешил вмешаться.

— Вы вовсе не похожи на убийц, Элизабет-сан, Котобуки-сан, — мягко начал он. — Вот только, — он отвёл взгляд, — даже если вас как-то неестественно погрузили в сон, ваше отсутствие беспокойства о вашей же воспитаннице выглядит... подозрительно. Неужели, — продолжал он, вновь взглянув на Элизабет и возвысив голос, — вас совсем не волнует судьба Коры-тян?

Ни один мускул на лице Элизабет не дрогнул в течение всего монолога Льва. Спокойно встретила она его подозрения, спокойно отреагировала на недоверчивый косой взгляд Юкари и полный волнения — Лаэрта. Впрочем, последний в конце концов заставил её черты разгладиться, а дежурную улыбку — исчезнуть. Элизабет вновь прикрыла глаза и вздохнула.

— Полагаю, со стороны моё поведение действительно выглядит жестоким, — начала она. — Вот только, Лев-сан, вы смотрите на ситуацию не совсем верно, и потому не до конца понимаете её... и меня. Вы думаете, — продолжала она, медленно приподнимая веки, — что нас, гостей и жителей Лунной Гавани, преследует некий человек, убивая порциями. Я же, — она откинула голову назад, — прекрасно понимаю, что мы были обречены в тот самый момент, как Мияко-сан обнаружила ключ к загадке бессмертного алхимика — дневник Коппелиуса. И, раз на нас пал гнев духов этого места, мы можем лишь смириться и плыть по течению в ожидании исполнения своего пригово...

— Бред! — наконец-то не выдержал и перебил Лаэрт. Когда Элизабет с любопытством посмотрела на него, тот, упрямо глядя на неё, решительно повторил: — Бред! Пока можно бороться и пытаться выжить, сидеть сложа руки и ждать своей очереди — это бред! Ты просто сдалась и оправдываешься, не более! И это...

— Это — неизбежность, Лаэрт-сан, — пугающе усмехнулась она. — Вы лишь напрасно тратите силы. Воля богов сильнее нашей, и она так же неизменна, как тот факт, что вы и Лев-сан родились в семье Мизунохара. Только и всего, — заключила она, с улыбкой пожимая плечами.

Подобранное сравнение заставило обоих братьев вздрогнуть, точно их окатили холодной водой. Зная или не зная, но Элизабет задела одну из самых больных мозолей Льва и Лаэрта и этим выбила их из колеи. Именно поэтому той, кто нарушил готовую было повиснуть тишину, стала Юкари.

Юкари выслушала весь монолог Элизабет с напряжённым видом. Когда та замолкла, она ещё некоторое время осмысляла её слова, прежде чем наконец опустить голову и тихо, мрачным тоном поинтересоваться:

— То есть, вы просто сдались и решили отдать себя на волю высших сил?

Элизабет быстро повернулась к ней с заинтересованным видом. Внезапно уголки её губ приподнялись чуть выше, и, хихикнув в кулак, она объявила:

— Я не сдалась — я просто приняла свою роль в этой трагедии и отыгрываю её по всем правилам!

Юкари наградила её косым взглядом, но ничего не ответила. Элизабет вновь усмехнулась.

В этот момент Лаэрт, немного пришедший в себя после удара, стиснул кулаки и, скрипнув зубами, упрямо заявил:

— И всё-таки сдаваться так просто я не собираюсь! Я не поверю, что они мертвы и что ничего нельзя сделать, пока своими глазами не увижу. Я не поверю, что Памела, Корделия и... и... я не поверю, что Клара... что они мертвы, пока не увижу трупы!..

— О, так вы хотите увидеть труп Клары-сан, Лаэрт-сан? — с интересом спросила Элизабет.

От её невинного тона Лаэрта всего передёрнуло, а краска отлила от его лица. Он взглянул в глаза Элизабет с неподдельным ужасом — и его тут же заколотила мелкая дрожь. Лев, видя состояние брата, тоже побледнел, и, быстро повернувшись к Элизабет, возмутился:

— Вы переходите границы, Элизабет-сан!

В этот момент в его глазах блеснула сталь, знакомая женщинам по недавней сцене с Такечи. Юкари почувствовала, что, если ничего не сделать, всё может зайти в опасные области, и поспешила вмешаться.

— Кстати о Кларе-сан! — нарочито громко начала она, привлекая внимание окружающих. — Дело в том, что она ушла ещё до того момента, как я почувствовала сонливость, так что она, должно быть...

— ...жива и невредима, не считая небольшой психологической травмы от вида второго трупа за день, — раздалось в этот момент со стороны дверей.

Услышав этот голос, все как один обернулись на его источник. Там они обнаружили Клару — стоящую опершись плечом о дверной косяк Клару, спокойно, даже равнодушно глядящую на них в ответ.

Клара находилась у дверей уже некоторое время, ожидая подходящего момента, чтобы войти, и слышала все рассуждения Элизабет. Вот почему она теперь смотрела в первую очередь на гувернантку, пытаясь по её лицу прочитать хоть часть её истинных чувств. Та же выглядела совершенно как обычно: спокойной, собранной, ничуть не смущённой её эффектным появлением. В отличие от остальных.

Лев при виде Клары так просиял, что, казалось, вот-вот заплачет от счастья. Юкари также выглядела обрадованной возвращением хоть одной из "исчезнувших" и смотрела на неё с выражением облегчения. Лаэрт же...

Если в первые секунды он тоже казался счастливым, то очень скоро на смену радости пришла неожиданная злость. И, так как Клара смотрела на Элизабет, она не успела среагировать, когда Лаэрт оказался рядом с ней и, схватив за плечи, грозно тряхнул.

— Какого чёрта ты творишь, Клара?! — крикнул он с искажённым яростью лицом.

Клара растерянно моргнула. Таким ей видеть брата ещё не приходилось: он был явно зол, и злился не на кого-то, а на неё, Клару. Прекрасно понимая всё это, она всё равно решила придерживаться прежней линии поведения и, склонив голову набок, объяснила:

— Я нашла тут на столике ключ и записку с намёком проверить комнату Мери-сан, а там — саму Мери-сан. Мёртвую, обмотанную какой-то леской, похожей на струны. Кстати, Котобуки-сан, — внезапно обратилась она к растерявшейся от происходящего Юкари, стараясь разглядеть ту за плечом Лаэрта, — не советую возвращаться в ту комнату — зрелище не из прият...

— Да плевать я хотел, какое там зрелище! — перебил Лаэрт, яростно тряхнув её за плечи и тем самым пытаясь вернуть её внимание. Когда она всё-таки соизволила вновь взглянуть на него, он склонился к ней ближе и угрожающе тихо продолжал: — Ты какого чёрта шляешься непонятно где? Повторяю: ты какого чёрта ушла, когда я, блядь, простым японским языком сказал оставаться здесь?! Да ты вообще знаешь, что могло с тобой случиться?! И что прикажешь делать мне, если ты... если... если!..

В какой-то момент он не выдержал и вновь повысил голос, а в конце и вовсе начал задыхаться. Клара поморщилась: она терпеть не могла громкие звуки, да и перекошенное яростью лицо Лаэрту очень не шло. Именно поэтому она, положив ладонь ему на грудь, мягко, но настойчиво отстранила его и прохладно заметила:

— Что за идиотская манера у мужчин — орать, когда они беспокоятся о ком-то... Нервы полечи, что ли.

От такой наглости Лаэрт поперхнулся воздухом, но Клару всё-таки не отпустил — ему нужна была какая-то опора. Впрочем, ментальная поддержка пришла к нему очень быстро.

— А ты перестань Лаэрта провоцировать, Клара-тян, — тяжело вздохнул Лев и, одарив её недовольным взглядом, добавил: — Эффективнее будет.

— Но и вы не очень справедливы к Кларе-сан, Лаэрт-сан, — заметила Юкари, поднимаясь с места. Приблизившись к Лаэрту, она положила руку ему на плечо и с мягким укором продолжала: — Возможно, именно то, что её не было в комнате, спасло её. Я имею в виду, — пояснила она, когда Лаэрт с мрачным видом повернулся к ней, — что, если убийце по какой-то причине действительно надо было быстро унести остальных, а не оставить их здесь, эффективнее было брать кого-то полегче, верно? Как Корделия-тян или Клара-сан, например.

Лаэрт выслушал её со сложным выражением на лице. Когда она договорила, он немного поколебался, но под её выжидающим взглядом в итоге тяжело вздохнул и наконец-то отпустил Клару. Последняя тут же принялась потирать плечи — а затем поёжилась от сквозняка и наконец-то пригляделась к обстановке в гостиной. Разница между тем, какой она её оставила, и тем, какой она была сейчас, заставила её удивлённо моргнуть.

— Вау, — наконец-то выдохнула она, когда Лаэрт вновь отошёл вглубь комнаты, и, подняв взгляд на Юкари, поинтересовалась: — А что здесь произошло?

Юкари поколебалась пару секунд, а затем скосила глаза на Лаэрта. Тот, поймав её вопросительный взгляд, посмотрел на часы и тяжело вздохнул.

— Ладно, у нас нет времени на эмоции, да и момент общего сбора уже давно прошёл. Давайте разложим по полочкам всё, что узнали. — Он устало подёрнул плечами и, чуть помолчав, добавил: — А то, что дядя Такечи и Ямазаки-сан ещё не пришли — их проблема.

Юкари, Лев и Клара переглянулись — а затем кивнули, сочтя такой план разумным.

Они впятером перешли из гостиной, пугающей своим новым "дизайном", в столовую, и там поделились всем, что выяснили и что увидели. Начали с повторного рассказа Юкари о событиях в гостиной, затем свою историю поведала Клара (в процессе заработав несколько крайне неодобрительных комментариев Лаэрта, но в целом тот вёл себя уже намного сдержаннее, чем сначала). Затем, наконец, дошла очередь до Льва и Лаэрта. Когда они закончили, Клара опустила голову и мрачно проговорила:

— Значит, Каин-кун и Хитклиф-сан...

Лаэрт, сидящий на краю стола, скрестил руки на груди и хмыкнул.

— Не трудись изображать скорбь — сейчас это не самое продуктивное, что можно сделать, — заметил он.

Клара подняла на него глаза, пытаясь понять, что именно он сейчас чувствует. Говорит ли он так с ней из остатков прежнего раздражения? Но нет, было очевидно, что за ту вспышку эмоций ему скорее стыдно, а сейчас он просто устал и действительно считает проявления скорби бессмысленными. И Клара, пожав плечами, последовала его совету.

— Говорите, Лаэрт-сан, из ружья не стреляли? — тем временем задумчиво переспросила Юкари. Получив утвердительный кивок, она поинтересовалась: — Почему вы в этом так уверены? Потому, что ружьё не было тёплым?

Лаэрт удивлённо моргнул, но вновь быстро кивнул.

— Не ожидал, что вы немного в ружьях понимаете, Котобуки-сан... — с кривой улыбкой пробормотал он — и тут же уверенно продолжал: — Да, ружьё действительно не было тёплым, но это не единственный признак — была ещё куча мелких, которые мне неохота перечислять. Но поверьте, они яснее ясного говорят: из этого конкретного ружья не стреляли.

Юкари недоверчиво нахмурилась. Видя сомнение на её лице, Лев, до этого преимущественно молчавший, поспешил пояснить:

— Лаэрт точно знает, о чём говорит. Я тоже видел это ружьё и точно могу сказать: Лаэрт не просто знает его устройство в теории — он из него в своей жизни даже стрелял.

От этого замечания градус подозрительности в выражении Юкари только увеличился. Зато сам Лаэрт слегка смутился, а на лице Клары отразилось понимание. Повернувшись к среднему брату, она быстро спросила:

— Стой, то есть, это было одно из ружей Отца?

Элизабет, до этого не проявлявшая особого интереса к диалогу, наконец-то подала голос.

— Отца? — переспросила она, склонив голову набок.

От этого невинного вопроса Лаэрт вдруг резко помрачнел, так что с пояснением вновь выступила Клара.

— Нашего отца, да. Маминого мужа. Он умер десять лет назад, так что неудивительно, что вы о нём ничего не знаете, Элизабет-сан.

Клара пожала плечами. Лев, видя, что её объяснение не до конца утолило интерес непосвящённых, всё-таки решил перевести тему, обратившись к Лаэрту.

— Но это странно, — заметил он. — Ведь коллекция Отца находится в главном доме в Киото, откуда одному из его ружей взяться тут?

Лаэрт рассеянно кивнул... но тут же мотнул головой.

— Это не самое главное. Меня гораздо больше беспокоит, что звук выстрела определённо был — его слышали мы с тобой и Клара, — но из ружья не стреляли. Тогда откуда, чёрт возьми?.. Хитклиф сам застрелился и после этого упал в овраг, уронив ружьё? Бред: оно бы тогда было ещё тёплым. Или у убийцы есть другое ружьё?

— Кстати, если я правильно помню, у Отца в коллекции что ни ружьё, то с какими-то сложностями в использовании, — вставил Лев.

На это Лаэрт кивнул увереннее.

— Ага. Вот из этого ружья, которое мы с тобой нашли, в этом доме умело стрелять ровно три человека, не считая Отца: мама, Хитклиф... ну и я.

Лаэрт пожал плечами. Клара же возвела глаза к потолку и задумчиво заметила:

— Ну-у, вообще-то ещё дядя Кенджи, вроде, неплохо обращался с огнестрельным оружием...

Её слова произвели неожиданный для непосвящённых эффект: Лаэрт вдруг скривился, а Лев побледнел. Да и вообще Лев выглядел так, словно его окатили из ведра холодной воды. Пару секунд он молчал — а затем его губы дрогнули, и он с выражением муки на лице выдавил:

— И надо тебе было вспомнить его сейчас?..

— Тем более, — с презрительным видом подхватил Лаэрт, возвышая голос, — твой дядя Кенджи — простой позер, и его навыки стрельбы могут впечатлить разве что маленьких девочек в тире!

Клара от последнего замечания надулась.

— А вот это уже обидно вообще-то... — проворчала она, отворачиваясь.

На эту непонятную семейную сценку Юкари и Элизабет могли лишь недоумённо переглянуться: они понятия не имели, кто такой "дядя Кенджи" и почему его упоминание вызывает столь странную реакцию у братьев и сестры. Впрочем, Элизабет довольно быстро собралась и, улыбаясь своей обычной улыбкой, заметила:

— Кстати, из того, что вы сказали, Лаэрт-сан, следует, что вы умеете стрелять из этого ружья и теоретически можете ввести нас всех в заблуждение, сказав, что из него не стреляли, — всё равно никто не способен это проверить, кроме вас.

Лаэрт вздрогнул и быстро обернулся к Элизабет: та улыбалась спокойно и явно сказала это просто чтобы слегка подразнить его и осуществить маленькую месть за то, что они с братом говорили в гостиной. Впрочем, Льву даже этого было достаточно, чтобы нахмуриться и недовольно заметить:

— Вы, видимо, невнимательно слушали, Элизабет-сан: звук выстрела мы услышали, когда оба были у ивы, и я могу это подтвердить. Так что Лаэрт никак не мог стрелять тогда.

Элизабет невинно хихикнула в кулак, забавляясь тому, как легко Лев попался на этот крючок.

А вот Кларе было не до смеха: благодаря словам Льва она кое-что осознала. Именно поэтому она в следующий миг резко обернулась к Лаэрту и, заглянув ему прямо в глаза, огорошила присутствующих внезапным вопросом-утверждением.

— Ты ведь уже понял, что к чему, да, братец Лаэрт? Ты почувствовал это, — настойчиво продолжала она, когда Лаэрт одарил её растерянным взглядом, — что надо идти к иве и что там будет труп. Ты не помнил стихотворения и не помнил, что на гобелене выделяются некоторые слова, но знал, что надо идти туда, к иве. Знал же, да?

И она приподнялась с места, чтобы ещё с более близкого расстояния заглядывать в лицо Лаэрта. А тот, сначала как и все слушавший её в растерянности, неприязненно скривил рот и, отстраняясь, хмуро попросил:

— Прекрати эту чушь, Клара. Просто прекрати, иначе я не сдержусь и тебя ударю. Ты напираешь на все эти "предчувствия" совсем как мама... — мрачно добавил он, отводя взгляд.

Лев, всё это время переводивший беспокойный взгляд с брата на сестру, при упоминании матери вздрогнул. Пару секунд он колебался, ощущая повисшее в воздухе напряжение, но наконец взял себя в руки и тихо, но так, чтобы все слышали, пробормотал:

— Кстати, интересно, как там мама теперь, раз с ней нет Хитклифа-сана...

Окружающие повернулись к нему и смерили его задумчивыми взглядами, заставив неуютно поёжиться. Особенно долго на него смотрел Лаэрт, не переставая напряжённо хмурить брови. Наконец, Лаэрт отвернулся и произнёс:

— А ведь действительно странно, что Хитклиф, который был с ружьём в комнате мамы, оказался в итоге в чаще леса в овраге убитым... Очень, очень странно... — полубессознательно повторил он и, вновь взглянув на часы, констатировал: — Да и Ямазаки-сана с дядей Такечи нет, хотя мы должны были встретиться в гостиной почти час назад, а наши голоса оттуда не услышать сложно... Ямазаки-сан и дядя Такечи...

Едва произнеся эти имена, Лаэрт неожиданно застыл с рукой на весу, а его взгляд, направленный на часы, резко расфокусировался. Пару секунд он не шевелился — а затем в его глазах отразилось осознание, а от лица уже в который раз за день отлила кровь. И пока все остальные затаили дыхание, поражённые его внезапным поведением, Лаэрт медленно повернул голову к Льву и гробовым тоном объявил:

— А ведь дядя Такечи как раз в том направлении шёл, где мы нашли Хитклифа...

И, пока Лев в ужасе открывал и закрывал рот, осознавая весь смысл роковых слов, Лаэрт вдруг резко сорвался с места и бросился вон из столовой.

Оставляя растерянных женщин на попечение Льва.

Клара проводила среднего брата задумчивым взглядом. Затем она перевела его на старшего и, словно бы между делом, объявила:

— Кстати, словами, которые были выделены в первом терцете, были три стороны света, а во втором, если мне память не изменяет, — ива, струны, ветви и висеть. А в третьем, кажется, vanished. Так что, — Клара запрокинула голову назад, — что-то подсказывает мне, что Кору-тян, Памелу-сан и ещё кого-то одного мы уже не увидим...

Лев же, слушавший её в растерянности, наконец, нетерпеливо воскликнул:

— Если мы продолжим тут торчать, возможно, этим кем-то будет мама! Или, что ещё хуже, Лаэрт!.. Нам надо пойти за ним! — обратился он уже ко всем присутствующим и, жестом позвав за собой, поспешил к выходу.

Женщины переглянулись — а затем, не сговариваясь, встали со своих мест и последовали за ним.

Лаэрт так торопился к комнате матери, что едва не побежал на второй этаж по правой лестнице — но, к счастью, вовремя спохватился и выбрал левую. А когда он распахнул дверь коридора, его ждал очередной неприятный сюрприз: самая дальняя дверь, ближайшая к ванным, та самая, за которой пряталась в своей "крепости" его мать, была угрожающе приоткрыта.

Худшие опасения Лаэрта продолжали оправдываться. Однако он каким-то чудом всё ещё умудрялся находить в себе крохи надежды на лучший исход. Вот и теперь он не сдался сразу, а сглотнул и, собрав всю волю в кулак, на негнущихся ногах пошёл прямо к пугающей двери. За полтора десятка метров он успел помолиться буквально всем богам, которых знал (притом что всю жизнь был атеистом), но упрямо продолжал идти и ни на секунду не замедлил шага.

А дверь была всё ближе, всё более угрожающе зияла темнота из щели, всё больше сжимала грудь тисками тревога... А уж когда буквально в метре от комнаты потускневшее солнце за окном скрыла особенно густая туча, погружая коридор в полумрак, Лаэрт и вовсе с трудом сдержал желание остановиться и броситься прочь.

...Но было уже слишком поздно — он уже стоял напротив двери, полный страха и нерешительности. Зайти и своими глазами увидеть, что худшие опасения оправдались, — никто никогда не готов к такому краху надежд. И напрасно он убеждал себя, что это как отрывание пластыря от раны, напрасно говорил, что это как заход в холодную воду — надо делать резко, одним рывком, одним прыжком; он никак не мог найти в себе присутствия духа, чтобы просто сделать этот самый рывок. Он чувствовал, что ему нужен толчок извне, он молил богов, чтобы дали ему хоть что-нибудь...

Внезапно со стороны лестницы его позвали — и Лаэрт ясно узнал голос Льва. На секунду он застыл — а затем его зубы обнажились в улыбке-оскале. "Так вот он какой — повод шевелиться..." — с какой-то злостью подумал он, раздражённый и в то же время обрадованный присутствием брата. Уж перед ним он точно не будет стоять, как истукан, а просто возьмёт и сделает!..

И Лаэрт, вежливо постучавшись, медленно приоткрыл дверь со словами:

— Мама, извини за беспокойство... Я вхожу...

И, глубоко вдохнув, резко распахнул, чтобы увидеть всю комнату сразу. И этого единственного взгляда ему хватило, чтобы ясно понять одну вещь.

Спальня Главы была пуста.

Глава четырнадцатая. В логове медведицы

— И всё-таки ваши последние слова в столовой доказывают, что я была права в своих выводах на ваш счёт, Клара-сан.

От этого внезапного заявления Клара невольно замедлила шаг и с растерянным видом обернулась: Элизабет улыбалась ей полной понимания улыбкой. При виде этого выражения по спине Клары прошла волна мурашек.

Каким-то удивительным образом (возможно, сыграло изначальное более близкое к выходу расположение) Юкари оказалась проворнее них двоих, так что Клара и Элизабет немного отстали в погоне за Львом. И в то время как дверь коридора на втором этаже захлопнулась за Юкари, Клара только-только преодолела поворот на левую лестницу. Этот момент и выбрала Элизабет, чтобы огорошить её пугающим замечанием.

Остановившись на одной из первых ступенек и глядя на Элизабет сверху вниз, Клара тщетно пыталась прочитать по её лицу истинный смысл тех слов. Ей это не удалось, так что в конце концов она была вынуждена прямо спросить:

— Что вы хотите этим сказать, Элизабет-сан?

Элизабет хихикнула в кулак. Нарочито неторопливо она приблизилась к Кларе, остановилась напротив, но на пару ступеней ниже, чтобы их лица оказались на одном уровне, заложила руки за спину и, глядя Кларе прямо в глаза, объявила:

— Я знала, что именно вы сможете понять меня в этой трагедии, Клара-сан! Меня, моё поведение... и тщетность борьбы с проклятием Коппелиуса.

Заключив свою речь на такой "позитивной" ноте, Элизабет расслабленно наклонила голову и улыбнулась. Кларе же было не до радости. Нахмурившись, она прохладно возразила:

— Вы не правы, Элизабет-сан. Я слышала, что вы говорили братцу Лаэрту в гостиной, — продолжала она, когда та подарила ей полный любопытства взгляд, — и я вовсе не разделяю ваше мнение. В этом споре я целиком и полностью на стороне брата.

Элизабет слегка прищурилась, и в её глазах отчётливо читалась ирония.

— А по вам и не скажешь, Клара-сан, — заметила она. — Вы, — она лукаво улыбнулась, вызывая у Клары новую волну мурашек, — ведёте себя как человек, смирившийся с судьбой. Или же, — Элизабет с невинным видом возвела глаза к потолку, — как актёр, который послушно следует указке режиссёра. В конце концов, то, как вы нашли ключ, слишком похоже на знак судьбы.

Сделав такое заключение, Элизабет одарила Клару насмешливым взглядом. Та поджала губы, невольно крепче стиснув пальцы на перилах, за которые всё это время держалась.

— Допустим, в некотором смысле вы правы, — наконец, нехотя признала она, отводя взгляд. — Я и правда веду себя довольно пассивно и следую роли. Вот только, — упрямо продолжала она, — эта роль — та, которую я назначила себе сама. Я не пляшу под дудку какого-то "режиссёра", что бы вы ни говорили. Я, — она смерила Элизабет, которая смотрела на неё со снисходительной улыбкой, холодным взглядом, — действую по сценарию, пока ничто не даёт мне повод от него отклониться. Пока ничто меня не шокирует настолько, чтобы я почувствовала необходимость от него отклониться — точнее, отклониться от сценария преступника, чтобы вернуться к своему.

Элизабет терпеливо выслушала её монолог — а в конце не сдержала усмешки. Весь её вид говорил, что она ничуть не убеждена объяснением Клары и считает, что та просто заблуждается. Первые же её слова ясно продемонстрировали это.

— Хотите сказать, Клара-сан, что в течение этого дня ни одна смерть не выбила вас из колеи? — с неприкрытой иронией поинтересовалась она.

Клара смерила её хмурым взглядом исподлобья. Элизабет сейчас явно не воспринимала её всерьёз, и это напомнило ей все те случаи, когда она пыталась высказать своё мнение взрослым, а те лишь посмеивались над ней, ибо она "всего лишь ребёнок". Но Клара — не "всего лишь ребёнок"; Клара — пятнадцатилетний член семьи Мизунохара, да ещё и главной ветви. "И чёрт меня побери, если это ничего не значит!" — раздражённо сказала себе она, шумно втянув ноздрями воздух.

— Заставила растеряться и огорчила — да, — на выдохе ответила она — и, взглянув Элизабет прямо в глаза, уверенно объявила: — Но ни одна не довела до настоящего шока. И уж поверьте, я знаю, о чём говорю.

И, не желая больше обсуждать этот вопрос, Клара резко развернулась и взбежала вверх по лестнице.

Элизабет пару секунд стояла на прежнем месте, очевидно, размышляя над её словами. Наконец, когда Клара уже оказалась перед портретом на втором этаже, она бросила ей в спину:

— Хотела бы я увидеть, как вы отклонитесь от сценария вашего кукловода...

И, не говоря больше ни слова, поспешила нагнать её, чтобы уже вместе воссоединиться с остальными. Клара же, при всей кипящей внутри досаде, сдержалась и также не стала дальше спорить.

Однако что-то в словах Элизабет посеяло в ней семена тревоги.

Лаэрту раньше никогда не приходилось заходить в спальню матери. Если у неё возникала необходимость поговорить с ним, она вызывала его в кабинет, и там ему было всё хорошо знакомо: письменный стол, книжные шкафы с классической и с оккультной литературой, запах пыли и благовоний... Здесь же Лаэрт вступил на неизведанные территории и теперь совершенно новым взглядом изучал обстановку.

К сожалению, взгляд был напряжённый, а не полный любопытства, какой он бы ожидал от себя в подобной ситуации ещё вчера.

Как и кабинет, комната Мизунохары Мияко отличалась опрятностью. Может, незнакомцу расставленные тут и там ароматические свечи в жутковатых подсвечниках да другие объекты явно оккультного вида и показались бы на первый взгляд чем-то хаотичным, но Лаэрт прекрасно знал: они находятся в строгом, определённом лично Главой порядке. Остальные же объекты и предметы мебели: застеленная двухместная постель, раздвинутые шторы, мягкие кресла, тумбочки, платяной и книжный шкафы из красного дерева, маленький столик с книгой, лежащей обложкой вверх (лингвистические познания Лаэрта позволили ему узнать в названии славянский алфавит), — всё остальное тоже находилось в безукоризненном порядке... Точнее, почти всё.

На фоне этого порядка особенно резко выделялась тревожная деталь: один из шкафов стоял под углом к стене, точно являлся приоткрытой дверью, ведущей в тайную комнату. Лаэрт сглотнул. Он, как и любой член семьи Мизунохара, прекрасно знал, куда ведёт эта "дверь": она скрывала за собой лестницу, соединяющую спальню на втором этаже с кабинетом на первом, — привилегия Главы наравне с личной ванной, дверь в которую открыто красовалась на той же стене в паре метров от знаменательного шкафа.

Лаэрт отрывисто вдохнул. Он уже с минуту неподвижно стоял в центре комнаты, и эта приоткрытая дверь-шкаф так и манила к себе, точно зазывая войти и проверить кабинет. Но Лаэрт медлил; в его груди прочно укоренилось ощущение, что открытые двери сегодня сулят только беду. И, наивно пытаясь хоть немного обойти это "правило", он первым делом развернулся к двери в ванную и, уверенно пройдя к ней, тактично постучался.

— Мама, ты тут? — негромко позвал он, старательно подавляя дрожь в голосе и напряжённо вслушиваясь в тишину. Напрасно: ни единого признака присутствия живого человека за дверью не было.

В этот момент в комнату робко, с долей благоговения, вошёл Лев и окинул помещение полным волнения взглядом. Тайный ход сразу же предсказуемо привлёк его внимание.

— А ведь мама никогда не держит эту дверь открытой... — пробормотал он, хмурясь.

От этого комментария Лаэрт едва заметно вздрогнул. А в следующий миг он не сдержался и злобно скрипнул зубами: хотел он того или нет, Лев напомнил ему, что, в отличие от него, привилегией входить в комнату матери обладает.

Тем временем Лев приблизился к Лаэрту и с беспокойным видом спросил, кивая на дверь ванной:

— Мамы там нет?..

Лаэрт отрицательно мотнул головой. Лев опустил глаза в пол.

— Значит, придётся искать там... — мрачно заключил он, тревожно косясь на приоткрытый ход.

Лаэрт медлил с ответом. Вывод Льва был очевиден — однако после всех сегодняшних "находок" оба брата слишком хорошо понимали, что может ожидать их внизу, и просто не могли заставить себя проверить свои догадки. И даже присутствие друг друга не могло дать им необходимый толчок к действию.

К счастью, они всё ещё были не одни.

В щель двери в коридор, оставленной Львом приоткрытой, осторожно заглянула Юкари и вопросительно позвала:

— Мияко-сан?

Лев и Лаэрт синхронно вздрогнули и обернулись к ней: Юкари смотрела на них с беспокойством. Лаэрт не сдержал кривой улыбки.

— Как видите, мамы у себя не оказалось, — ответил он и, пройдя к большому платяному шкафу, демонстративно распахнул двери. Нутро, как и ожидалось, встретило его лишь аккуратно развешанной одеждой, среди которой Глава при всём желании явно спрятаться не могла.

Юкари неуютно поёжилась. Подоспевшая к этому моменту Клара выглянула из-за её плеча и, окинув комнату беглым взглядом, нахмурилась. Кивнув на злополучный шкаф, она взглянула на ближайшего к нему брата — Льва — и вопросительно начала:

— А это же?..

Тот кивнул.

— Да, это дверь на первый этаж. И, — он опустил взгляд и облизнул губы, — она была уже открыта, когда пришли мы.

Глаза Клары слегка расширились: она тоже поняла смысл происходящего. А вот на лице Юкари отразилось замешательство, да и мелькнувшая в проёме Элизабет не казалась особенно взволнованной новостью. Лаэрт, видя всё это, подёрнул плечами и объявил:

— Мы с Львом проверим, что там. Вы пока оставайтесь здесь.

И, развернувшись, уверенно направился к тайному ходу, на ходу кивнув брату, чтобы тот следовал за ним. Лев секунду поколебался, прежде чем кивнуть в ответ и, выдохнув и быстро перекрестившись, поспешил за Лаэртом.

...А Лаэрт, едва вступив в тесный коридорчик, мигом учуял знакомый металлический запах, смешанный с ароматом сыроватой древесины, и с трудом сдержал рвотный позыв. "Почему всё ощущается так же, как когда я нашёл Сида?" — мучительно подумал он, делая шаг вперёд, к крутым ступенькам, в то время как всё его существо яро противилось мысли спуститься — и в то же время неспособный просто развернуться назад, ибо там, за его спиной, робко вступил в комнатушку Лев. Игнорируя его полный удивления и тревоги тихий возглас, Лаэрт задумался, зачем он позвал его с собой. "Наверное, именно для этого — чтобы не было соблазна повернуть назад", — в конце концов сделал вывод он, медленно спускаясь по лестнице.

А запах крови тем временем становился всё невыносимее и всё удушливее с каждым шагом. Лаэрт усиленно вслушивался в скрип ступенек под ногами, тщетно пытаясь отвлечься от того, о чём сообщало ему обоняние. Лев, сначала бормотавший что-то на тему запаха крови, к счастью, быстро замолк, за что Лаэрт был ему очень благодарен — иначе бы он просто не выдержал.

И вот они уже преодолели поворот. Из приоткрытой двери в кабинет брезжил тусклый свет.

Благодаря тому, что на первом этаже тайный ход также был скрыт книжным шкафом, он не открывался полностью и не давал хорошего обзора на кабинет. Именно поэтому Лаэрт и Лев до самого последнего момента не видели всей картины.

Едва оттолкнув дверь и вступив в кабинет, Лаэрт застыл на месте и в ужасе воззрился на то, что там происходило. Точнее, на то, что там находилось.

А в кабинете, за столом, сидела женская фигура. Телосложение, одежда, даже серебряное кольцо на пальце лежащей на столешнице правой руки — всё выдавало в ней Мизунохару Мияко; единственным, чего для полного образа Мияко не хватало, была её голова.

О да, голова: за стол, чуть наклонившись вперёд, был посажен обезглавленный труп Мизунохары Мияко, "приветливо" встречающий гостей разрезом на шее. Из ужасающей раны на стол и на одежду капала кровь — а самой головы нигде не было видно. Мияко словно присела отдохнуть, а голову просто оставила где-то, как оставляют на спинке стула пиджак в жаркую погоду, настолько естественной выглядела эта поза.

Несколько секунд Лаэрт просто в ступоре смотрел на эту фигуру, ещё утром бывшую его матерью, — а затем на его лбу выступил холодный пот, его живот скрутило в жгут, и он спешно зажал рот обеими руками, непроизвольно отступая назад.

И едва не закричал, наткнувшись на что-то спиной, — но, к счастью, вовремя вспомнил, что за ним следовал Лев.

— Лаэрт! — испуганно воскликнул тот при виде дрожащего брата и быстро обхватил его плечи, словно это хоть немного могло унять дрожь. Затем его взгляд упал на труп — и его рука отпустила плечо Лаэрта, чтобы осенить мёртвую мать крестным знаменем.

— Господи помилуй! — пробормотал Лев и, сглотнув, выдавил: — Мама...

И так и застыл, держа брата за плечо, не в силах сказать или сделать что-либо ещё.

Зато его появление привело в порядок мысли Лаэрта. Когда первичный шок прошёл, Лаэрт сбросил руку брата с плеча и, отрывисто вдохнув через рот (запах крови от этого способа проникал в ноздри ничуть не хуже), сделал шаг в сторону трупа.

— Нам надо здесь осмотреться... — произнёс он.

Лев, потирающий оттолкнутую ладонь второй, поднял на него робкий взгляд, а затем кивнул и также осторожно шагнул в комнату.

Когда они оба более-менее привыкли к виду трупа (насколько вообще к такому можно привыкнуть), они смогли немного оценить обстановку. Ситуация складывалась следующая: кабинет Главы, как и её комната, находился в обычном идеальном порядке, и о произошедшем тут убийстве, помимо, собственно, тела, напоминала лишь лужа крови на ковре в центре комнаты, как раз между копиями портрета и гобелена — точно убийца специально избрал это символическое место. Следов присутствия отрезанной (причём крайне неаккуратно) головы же нигде не было.

Всё это братья смогли оценить, не слишком углубляясь в комнату и не отходя далеко с изначальных мест — ибо сил приблизиться к трупу матери они в себе так и не нашли. В какой-то момент, окидывая кабинет взглядом, Лев рассеянно произнёс:

— Странно...

Лаэрт обернулся и вопросительно вскинул бровь. Поймав на себе его взгляд, Лев объяснил:

— Просто у меня такое чувство, что для столь сильного запаха тут слишком мало кро...

Договорить ему было не суждено: внезапно сверху послышался чудовищный грохот, столь резкий и громкий, что Лев от неожиданности вскрикнул. Лаэрт также вздрогнул. Пару секунд оба не шевелились — а затем побледнели, поняв, что случилось.

— Клара... — в один голос пробормотали братья — и, не сговариваясь, бросились назад, на второй этаж.

— Что у вас произошло?! — крикнул Лаэрт, влетая в спальню.

Клара вздрогнула от звука его голоса не слабее, чем парой мгновений назад — от громкого удара, раздавшегося прямо у неё за спиной. Впрочем, если в тот момент у неё было чувство, что сейчас у неё остановится сердце, то теперь она просто отреагировала на неожиданный раздражитель.

Хотя "отреагировала" — слишком громкое слово для описания того, как она в целом неподвижно стояла в стороне от двери и наблюдала за попытками Юкари её открыть.

А вот Юкари на недавние события действительно отреагировала: когда дверь в спальню внезапно захлопнулась, она резко развернулась — а затем принялась пытаться её открыть. Юкари дёргала ручку вверх-вниз, толкала дверь плечом — но та с удивительным упорством не поддавалась. На это писательница могла лишь чертыхаться.

Именно за этим занятием и застали её Лаэрт и прибежавший следом Лев. И пока старший брат пытался отдышаться после столь быстрого подъёма, Лаэрт беспокойно озирался, точно искал что-то глазами. Точнее — кого-то. Юкари же, не прекращая толкать дверь, объяснила:

— Мы решили не стоять в коридоре, а зайти в комнату и подождать вас тут. Но когда вошла Клара-сан, дверь вдруг резко захлопнулась — а Элизабет-сан осталась там!

При упоминании Элизабет Лаэрт весь побледнел.

— Л-Лави-тян — там?.. — переспросил он, точно надеясь, что ослышался.

Клара на это мрачно кивнула.

— Удивляюсь, как ещё меня этой дверью не зашибло — меня буквально толкнуло внутрь... — прокомментировала она, поёжившись. Когда Лаэрт быстро повернулся к ней, Клара с плохо скрытой тревогой продолжала: — А потом там ещё за ней был какой-то шум, и мы пытались открыть и звали Элизабет-сан, но она не отзывалась...

Казалось, побледнеть сильнее, чем он уже есть, просто невозможно; однако с каждым своим словом Клара наблюдала, как последние кровинки отливают от лица её брата, так что к концу её объяснения он уже напоминал мертвеца. А когда она сказала про молчание Элизабет, его губы задрожали — а затем он резко бросился к двери и, оттолкнув Юкари, принялся дёргать что было сил, громко зовя Элизабет. Впрочем, Лаэрт быстро понял, что так просто дверь не поддастся, — какая бы сила её ни захлопнула, она сделала это намертво, так что единственным вариантом оставалось её выбить. И Лаэрт, шумно вдохнув, попытался это сделать.

С того самого момента, как она отошла, чтобы пропустить Юкари (теперь стоящую рядом), Клара не сдвинулась с места. И теперь она с этой же позиции наблюдала за тем, как отчаянно пытается что-то сделать её брат: как остервенело дёргает ручку, как бьёт дверь плечом, своим крепким плечом спортсмена, которое, несмотря на все усилия, даже на миллиметр не сдвинуло проклятую дверь... как рычит в бессильной злобе и поливает эту преграду между собой и Элизабет таким потоком брани, что из него проще было выделить цензурные моменты, чем перечислять нецензурные — зрелище крайне тревожное для Клары, которая за пятнадцать лет жизни видела брата матерящимся меньше раз, чем можно перечесть по пальцам, не говоря уж о том, чтобы он делал это в доме.

Лев, судя по его виду, был обеспокоен состоянием брата (да и вообще всем происходящим) ничуть не меньше Клары. Пару раз он порывался что-то сделать, но тут же застывал, очевидно, не понимая, что, собственно, может вообще сделать в этой ситуации. Наконец, его лицо слегка прояснилось от внезапной мысли.

— А ведь на столе у мамы я видел ключи! — воскликнул он и резко сорвался в сторону лестницы. — Сейчас принесу!.. Ну, или выйдем через кабинет! — добавил он уже из мрака тайного хода.

После этого от него только и было слышно, что топот при спуске с лестницы. Клара и Юкари проводили его встревоженными взглядами — а затем вновь обернулись к Лаэрту. А тот ещё пару раз толкнул дверь — и, наконец, уверившись в собственном бессилии, с размаху пнул её ногой, лишь чтобы с очередным проклятием броситься вслед за Львом.

Ещё несколько секунд Клара и Юкари стояли неподвижно, совершенно оглушённые случившимся. Особенно растерянной чувствовала себя Клара. "Буквально полчаса назад она говорила про "играть роль" и "смириться с волей высших существ" — а теперь осталась за дверью и не отзывается? Это звучит слишком безумно, даже с учётом всего, что успело произойти!.. — лихорадочно думала она. — Неужели, она — тот самый "третий", которому суждено испариться? Она, копия невесты бессмертного алхимика с портрета? И она не должна дожить до конца? Бред, даже с оккультной точки зрения это странно! Что у неё за роль тогда такая? Раствориться и вернуться уже как воскресшая невеста? Или же..."

— ...А ведь он реально может сейчас за ней броситься, — полубессознательно пробормотала Клара — и, побледнев, произнесла: — И тогда...

Мысль она не закончила — ноги, раньше чем язык, отреагировали на напрашивающийся вывод, и, погоняемые внезапным животным ужасом, понесли Клару вслед за братьями, вниз.

А когда она спустилась, она застала в кабинете следующую картину: обезглавленный труп за столом, очень, очень похожий на её мать; Льва, стоящего у этого стола с растерянным видом и вытянутой рукой — очевидно, ещё пару секунд назад он держал в ней связку ключей, прежде чем её буквально вырвал Лаэрт; и Лаэрт, звенящий этими самыми ключами, по очереди втыкая их в замочную скважину и дёргая, и повторяющий, как мантру:

— Откройся!.. Откройся!.. Откройся!..

— Ла... — начала было Клара, выходя из тайного хода — и тут же почувствовала, что наступила на какой-то небольшой и довольно мягкий объект. Клара сделала шаг назад и опустила глаза: на полу валялся скомканный листок бумаги. Чувствуя странное любопытство, смешанное со знакомым дурным предчувствием, так некстати решившим всплыть именно в этот момент, Клара опустилась на корточки, подняла листок и, встав на ноги, развернула. "Поздравляю, Лаэрт-кун: теперь ты — Глава семьи Мизунохара!" — гласила записка.

Клара пару секунд смотрела на неё с непроницаемым лицом — а затем побледнела, настолько дурно ей стало от такой откровенной издёвки. Её пальцы невольно сжались на краях, и она подняла глаза — и тут же встретилась взглядом со Львом. Всего один взгляд старшего брата — и Клара прекрасно прочитала всё по его лицу: и то, что эта записка лежала рядом с ключами; и то, что Лев нашёл её первым; и то, что именно он скомкал и выбросил её, зная, как сильно ударит содержание по Лаэрту; и то, как теперь он одними глазами буквально молил Клару ничего не говорить. Да, Клара прекрасно считала все чувства Льва. И он точно так же считал все её чувства, когда она подарила ему твёрдый кивок в ответ.

В этот момент в грохот и звон ключей у двери вмешался новый звук — щелчок открывающегося замка. Лаэрт выдохнул — и, распахнув дверь, бросился вон с криком:

— Лави-тян!!!

Клара проследила за ним взглядом — а затем скомкала и отбросила записку и кинулась следом, совершенно проигнорировав протягивающего к ней руку Льва и его зов.

Преодолевая лабиринт библиотеки и лавируя между книжных полок, Клара очень быстро потеряла Лаэрта из виду. Однако она не останавливалась: она понимала, что Лаэрт скорее всего побежит наверх — туда, где в последний раз видели Элизабет Лавенцу, — и решила последовать за ним. Ничего сложного — просто бежать к лестнице (особенно если не ставить задачу догнать этого спортсмена и бывшего капитана школьной команды по кендо)... Но почему же её опять гложет это проклятое предчувствие? Что может случиться с ними двумя за этот короткий отрезок пути? Или же... Что может случиться с Элизабет Лавенцей, с копией дамы с портрета на втором этаже? Почему она вообще оказалась в такой ситуации? Что...

Клара потрясла головой. "Сейчас не время думать — сейчас надо просто догнать Лаэрта!" — твёрдо сказала себе она и, вдохнув через рот, припустила ходу.

...И да, ей показалось, или ближе к холлу запахло жареным мясом?

Наконец, Клара добралась до дверей библиотеки — и они, как она и предполагала, оказались широко распахнуты. Прямо перед ними она остановилась и перевела дух. Сердце бешено колотилось, а в ушах невыносимо стучало — и дело явно было не только в быстром беге. Клара прижала руку к груди и сжала пальцы на ткани блузки: предчувствие чего-то плохого становилось слишком невыносимым, оно сводило с ума и давило на грудную клетку изнутри, словно желало вырваться из-за решётки рёбер наружу. Стараясь хоть немного отогнать его, Клара зажмурилась, закрылась от реальности. "Нет, с Лаэртом всё хорошо, а ты меня обманываешь!" — мысленно сказала себе она — и, распахнув глаза, вышла в холл.

И тут же её насторожила одна вещь: она не слышала звуков бега. Она ожидала услышать топот, шаги — хоть что-то указывающее на перемещение Лаэрта, доказывающее, что он поступил именно так, как она предполагала, и направился на второй этаж снаружи. Однако нет — ничего подобного не было. Лишь давящая тишина... Впрочем, и тут Клара ошиблась: когда она напрягла слух, кое-какой звук она смогла различить.

Этот звук — тихое, практически подавленное дыхание.

Клара ещё сильнее прислушалась: очередной вдох раздался со стороны лестницы. Сама невольно затаив дыхание (в нос сильнее ударил запах жареного), Клара медленно, опасливо направилась на его источник.

Очень скоро в её поле зрения оказался Лаэрт, и она было почувствовала облегчение — но быстро насторожилась вновь, осознав, что Лаэрт стоит на повороте и неподвижно смотрит на что-то. На некий объект перед собой, на проклятой правой лестнице. Клара на секунду остановилась и невольно сглотнула — а затем с ещё большей тревогой продолжила приближаться к Лаэрту.

Выходя из библиотеки, наблюдатель видел только центральную лестницу, поворот и кусочек левой; правая же была скрыта от его глаз, и нужно было подойти ближе к ней или к столовой и гостиной, чтобы рассмотреть, что там находится. Клара выбрала первый вариант и медленно, шаг за шагом, подходила к лестнице, каждую секунду ожидая чего-то поистине ужасного. Вот Лаэрт, стоящий ближе к правой лестнице и с ужасом смотрящий на что-то на ней; он не двигается и дышит через раз, тихо, так что шаги Клары звучат громче его вздохов... Уже ступив на первую ступеньку, Клара заметила у его ног какой-то маленький бело-красный объект... а затем, почти дойдя до площадки, разделяющей одну лестницу на два потока, разглядела на нижних ступенях справа знакомую макушку покрытой белоснежным волосами головы, повёрнутой лицом к стене... и из-под этой самой головы стекала алая лужа, ударяющая в нос знакомым металлическим запахом.

Когда Клара была в шаге от площадки, ступень под её ногой громко скрипнула, заставив Лаэрта вздрогнуть и наконец-то обратить внимание на неё. Его выражение резануло Клару без ножа: в нём было столько отчаяния и потерянности, что ей физически больно было видеть брата таким. А Лаэрт продолжал мутными глазами глядеть на неё, словно всё ещё не видя...

Клара сглотнула и, чувствуя, что такое его состояние на неё слишком давит, негромко позвала:

— Лаэрт...

Это возымело неожиданный для Клары эффект: взгляд Лаэрта резко прояснился — и вместе с осознанием на его лице отразился неподдельный ужас. Клара и сама испугалась его в таком состоянии и, протянув к нему руку, сделала ещё шаг вперёд.

— Ла... — попыталась она позвать его снова — но не смогла.

Едва она ступила на площадку, Лаэрт вдруг резко подался вперёд и, обхватив её за плечи обеими руками, крепко прижал к себе в объятии, так, чтобы она не смогла увидеть то, на что он смотрел последние несколько мгновений до её прихода.

— Не смотри, Клара! — в какой-то панике воскликнул Лаэрт, крепче стискивая её.

Но Кларе не нужно было особенно долго смотреть — ей хватило краткого мига, пока Лаэрт притягивал её к себе, чтобы понять: на правой лестнице лежал в неестественной позе головой вниз окровавленный труп Элизабет Лавенцы. И Кларе не нужно было знать причину её смерти — падение ли с лестницы, как в случае тёти Юи, или удушение, как с той, чьё имя гувернантка носила в этом доме — Кларе не нужно было знать причину. Ей хватило уже того, что она сейчас видела перед собой.

Стоя крепко прижатой к груди брата, Клара могла смотреть лишь в противоположную трупу сторону да вниз, под ноги — и там-то она разглядела тот бело-красный объект, на который обратила внимание ещё внизу лестницы.

У её ноги, прямо как тот стеклянный шарик, подкатившийся к ним с Элизабет и Корделией с утра, лежал маленький, круглый, перепачканный кровью человеческий глаз с жёлтой радужкой.

Кларе не нужно было смотреть на труп, чтобы увериться: у него отсутствует как минимум один глаз. И она смотрела только на этот глаз, некоторое время молча переваривая случившееся.

— Дурной знак... — наконец негромко повторила она утренние слова Корделии — и уже увереннее продекламировала: — "Its firefly eyes won't cry again..."

И громко, истерически рассмеялась.

Глава пятнадцатая. Долг Главы

— Мне нужно добыть ружьё.

Именно эти слова, сказанные пугающе спокойным тоном, положили конец долгой мучительной тишине, висевшей в комнате прислуги... и запустили винтики не менее мучительного разговора.

Очень скоро на место смерти Элизабет Лавенцы прибыли Лев и Юкари. Увидеть труп Кларе так и не дали — все трое единодушно сочли его вид слишком ужасающим зрелищем для пятнадцатилетней девочки и поспешили поскорее увести её подальше. Клара не спорила.

Но на обнаружении трупа Элизабет беды выживших не закончились. Все быстро обратили внимание на запах жареного мяса, сильнее всего чувствовавшийся в холле, и Юкари первая высказала пугающее предположение, что так может пахнуть обгоревший труп. К сожалению, её опасения очень скоро подтвердились: придя по запаху в подвал-котельную, они обнаружили прожаренный до углей труп Сохея.

Впрочем, человек в принципе узнавался в этой скукоженной чёрной массе весьма смутно; опознать оккультиста помогли нижняя часть брюк и ботинки, чудом сохранившиеся благодаря тому, что его опустили в печь головой вниз (её, кстати, так и не сумели углядеть в останках в принципе), да оплавившиеся кольца на сухих тростинках-пальцах — а Ямазаки Сохей, как все присутствовавшие Мизунохара хорошо знали, был большой любитель колец. В любом случае, зрелище было не для слабонервных, да и в сочетании с запахом становилось ещё непереносимее — неудивительно, что от такого Юкари стошнило прямо на месте.

И вот в конце концов Лаэрт, Лев, Клара и Юкари собрались в комнате прислуги. Наполнив желудки какими-то более-менее надёжными на вид консервами, добытыми на кухне (при этом старательно избегая мясных, что усложнило задачу), и приоткрыв форточку, чтобы не дышать запахом горелого мяса, они провели некоторое время в безмолвии, думая обо всей ситуации, в которой оказались, и молясь, чтобы трупы Мияко, Элизабет и Сохея были последними.

В такую-то напряжённую атмосферу и ворвался Лаэрт с роковыми словами.

От звука его голоса окружающие, все погружённые в себя, вздрогнули и с недоумённым видом обернулись к нему, словно ещё не до конца сообразив, что эта человеческая масса, сидящая на одной из постелей, сцепив ладони в замок и уперев в них подбородок, вообще может быть источником подобных звуков. А Лаэрт, что ни говори, действительно сейчас больше походил на каменное изваяние, чем на человека: вся его поза выражала напряжение, взгляд был неподвижен, и даже рот, казалось, не открывался вовсе, когда он говорил, — словно его голос раздавался откуда-то изнутри без посредства органов речи.

Однако несомненно было и то, что Лаэрт говорил и мыслил. И то, что он говорил, не могло не навевать тревогу, стоило лишь это осознать.

Первым, кто осознал смысл сказанного, был Лев. Едва он понял, что произнёс его брат, он нахмурился и, после некоторых колебаний, осторожно спросил:

— Ты же не хочешь сказать, что пойдёшь туда, где мы нашли Хитклифа-сана?.. Верно, Лаэрт? — неувереннее добавил он, когда Лаэрт не ответил на первый вопрос.

Впрочем, на второй тот тоже не сразу отреагировал: Лаэрт продолжал сидеть на месте с мрачным выражением, которое с каждой секундой всё больше походило на отчаянную решимость и даже упрямство. В конце концов он, под наблюдением двух обеспокоенных женщин и старшего брата, тяжело вздохнул и, подняв взгляд на приблизившегося Льва, наконец-то ответил:

— Да, я пойду. И, — продолжал он, пропуская в голос сталь, — лучше бы тебе не пытаться меня остановить.

От его жёсткого взгляда Лев растерялся и в итоге сказал явно не то, что собирался изначально.

— Но ведь ты же больше всех говорил о том, что надо сохранить место преступления до прибытия полиции... — смущённо пробормотал он и, чуть помолчав, добавил: — Особенно — ничего не трогать, чтобы не оставить отп...

— Да плевать я сейчас хотел на все эти отпечатки! — не выдержал и перебил Лаэрт, резко поднимаясь с места, отчего Лев рефлекторно отпрянул и низко опустил голову. Впрочем, действительно было отчего: Лаэрт, до этого сидевший мрачнее тучи, теперь глядел на брата пылающим взглядом, готовый взорваться от малейшего неудачного слова. И вот этот самый вспыливший Лаэрт, возвысив голос, продолжал:

— Если я возьму сейчас то ружьё, я сотру отпечатки убийцы с него, а на нём останутся мои и у полиции будет повод подозревать меня в убийствах. А если я не возьму, то мы вчетвером будем беззащитны против маньяка, который, на минуточку, уже вырезал с десяток человек в этом доме! Что, по-твоему, хуже: проволочиться под подозрением пару месяцев или сдохнуть тут вместе с вами, как собака, а, братец? — язвительно заключил он, с вызовом глядя на Льва.

Лев не нашёлся, что ответить на эту тираду, лишь сглотнул и отвёл глаза. Лаэрт победоносно, но как-то не очень здорово оскалился.

Тем временем Юкари, молча выслушавшая весь его монолог, поёжилась и опустила глаза в пол.

— Вы не знаете, что это такое, Лаэрт-сан, — быть под подозрением полиции... и заодно всего света, — проговорила она, болезненно хмурясь и явно вспоминая какой-то неприятный, но очень (слишком) знакомый опыт.

Реакция Лаэрта была предсказуемой: резко обернувшись к Юкари, он хмыкнул и раздражённо начал:

— Поверьте, Котобуки-сан: мне глубоко на...плевать, — тут же поправился он, вспомнив, что разговаривает с приличной женщиной. Затем он отвёл взгляд и, автоматическим жестом взявшись за галстук и непроизвольно сжав его под самым узлом, сглотнул и сдавленно объяснил: — Конечно, я понимаю, чем мне это грозит, и что моя жизнь в таком случае определённо будет не сахар. Я понимаю, но... — он нервно ухмыльнулся, — но я не могу просто сидеть и ждать, пока нас всех убьют так же, как остальных. Теперь я, как Глава семьи, обязан всех защитить...

Клара, всё это время слушавшая не перебивая, на этих словах не сдержалась и сухо хохотнула.

— И какую семью ты собрался возглавлять, братец Лаэрт? — саркастическим тоном поинтересовалась она, когда взгляды окружающих обратились на неё. — Троих калек, включая тебя самого?

И она снова хохотнула.

С самого момента смерти Элизабет Лавенцы её не покидало ощущение неправильности происходящего, подавившее все её дурные предчувствия. Дело было даже не в том, что Элизабет умерла, а в том, что умерла именно Элизабет, та самая, вокруг которой равнодушие и покорность судьбе, казалось, создавали невидимый щит. По крайней мере, так это воспринимала Клара. Однако после того (оказавшегося последним) разговора Элизабет точно вознамерилась доказать Кларе, что все её суждения о происходящем в Лунной Гавани были ошибочны, и в первую очередь — мысль о её, Элизабет, неуязвимости.

...Или же дело было в том, что тогда сказала Клара? "Ничто по-настоящему её не шокировало" — казалось, именно это утверждение было самым неубедительным для Элизабет Лавенцы, и именно его она решила "опровергнуть" своей смертью. Точно нарочно сняв свой "щит", чтобы выбить Клару из колеи. Принести свою жизнь в жертву ради доказательства собственной правоты. И, как бы Клара ни хотела оспорить это, смерть Элизабет Лавенцы действительно приблизила её к той самой грани — вон, она даже начала проявлять свои настоящие эмоции!

Однако всё ещё только приблизила; ведь Клара знала, что лишь одна вещь в этом мире способна действительно уничтожить её, а эта вещь сейчас пока была лишь "возможностью", а не "фактом".

Впрочем, Лаэрт своими действиями рисковал приблизить воплощение этой возможности в жизнь. И, опасаясь этого, Клара непроизвольно пустила в ход один из своих самых действенных защитных механизмов.

Но даже ему остальным было что противопоставить.

— Вообще-то есть шанс, что дядя Такечи ещё жив... — вдруг пробормотал в сторону Лев.

Окружающие на это вздрогнули. Впрочем, придя в себя, Лаэрт с удовольствием зацепился за эту возможность атаковать кого-то помимо Клары. Выпрямившись, он убрал руки в карманы брюк и с ядовитой улыбкой заметил:

— Ага. А ещё есть шанс, что именно благодаря ему глава семьи теперь — я. — Видя, как от этих слов побледнели остальные, Лаэрт, глядя в первую очередь на Льва, продолжал: — Да-да, возможно, благодаря дяде Такечи. Вспомни-ка, братец, его поведение, когда мы ходили к маме рассказать новости о первых трёх смертях. Вспомнил? А напомнить тебе, каким именно мы нашли труп Сида? О да, именно: с отрезанной головой! Ничего не напоминает, ни на какие мысли не наводит? А, а-а?

По мере того, как он говорил, Лаэрт оттеснял брата к стене, так что к концу монолога последний оказался практически в углу комнаты. Лев не нашёлся, что ответить на все вопросы, которыми его засыпали. А вот Юкари, слушавшая Лаэрта в удивлении, в конце концов не выдержала и, встав с места и приблизившись к Лаэрту, спросила:

— Погодите, Лаэрт-сан, вы и правда считаете, что Такечи-сан мог убить Мияко-сан?

Лаэрт, не сводя взгляда с Льва, без тени сомнения кивнул.

— Они с мамой всегда были на ножах, а тут ещё и смерть Сида, в которой он подозревал её, — у него вполне могло спустить тормоза, когда он увидел, что Хитклиф, её защитник, мёртв.

Лев на это опустил глаза.

— И всё-таки не хочется верить, что он опустился до такого ужасного поступка, как убийство... — проговорил он, с выражением боли на лице положив ладонь на грудь.

Лаэрт на это ничего не сказал, только хмыкнул. Затем он развернулся и, сделав пару шагов в сторону двери, упрямо повторил:

— В любом случае, я иду за ружьём, и никто из вас меня не остановит. Мы не можем сейчас сидеть и покорно ждать смерти, когда уже убито столько народу...

Юкари, которой эта идея явно не нравилась, протянула было к нему руку — и, тут же опустив, неуверенно предложила:

— Но не пойдёте же вы в лес один, Лаэрт-сан? Может, мы все вместе...

— Нет, — решительно мотнул головой Лаэрт — и, видя, как стушевалась Юкари, чуть смягчившимся тоном объяснил: — Я думаю, что если и делать это, то надо забрать ружьё максимально быстро, — поэтому я планирую добираться бегом. Я, если вы не знаете, довольно неплохой атлет — чего, к сожалению, не скажешь обо всех остальных здесь присутствующих. Так что уж простите, но вы будете лишь меня замедлять.

Выслушав его, Юкари не нашлась, что возразить, и низко опустила голову, пробормотав лишь полное сожаления:

— Если бы только Амакуса не выпросил именно на эти пару дней выходные!..

Тем временем Клара, сидящая ближе всех к окну, подползла к спинке кровати и, чуть отодвинув занавеску, заглянула в образовавшуюся щель. Затем она хмыкнула и вернулась на прежнее место, не забыв поправить шторы.

— Там от озера поднялся туман — хоть глаз выколи! — прокомментировала она, скрестив руки на груди, — и, невольно пропустив в голос беспокойство, добавила: — Ты же заблудишься там, братишка...

Лаэрт ухмыльнулся такому обращению — но тут же со вздохом покачал головой и решительно заявил:

— Не заблужусь! Не имею права. В конце концов, — продолжал он, запрокидывая голову назад и устремляя взгляд в потолок, — я обязан вернуться и вас защитить. Это мой долг как Главы — не допустить больше смертей. Я, — он горько усмехнулся, — и так уже слишком долго плошал и слишком много кого не смог защитить: Лави-тян, маму, девочек, Памелу, Каина, Мери-сан, Ямазаки-сана, Хитклифа... даже тётя Цудзура и Сид — их смерти тоже в каком-то смысле на моей совести. Именно поэтому, когда умерло столько людей, — он обернулся и взглянул прямо на Клару, — я не могу позволить хоть одному человеку умереть. В том числе и себе.

На этих словах Лаэрт криво улыбнулся. По телу Клары прошла волна дрожи: она слишком хорошо читала его нынешний взгляд — взгляд отчаянного человека. В тот миг, когда Лаэрт увидел труп Элизабет Лавенцы, в нём что-то сломалось — и теперь этот сломанный человек смотрел прямо на неё, Клару, и в его взгляде ясно читалось: она — то самое дорогое существо, которое ему страшнее всего потерять и которое он действительно рискует потерять, если ничего не предпримет. Клара невольно поёжилась и, ощущая, как внутри нарастает дурное предчувствие, сделала ещё одну слабую попытку его отговорить.

— Но ведь ты помнишь, что случилось, когда ты в последний раз оставил Памелу-сан, Элизабет-сан, Кору-тян и Котобуки-сан одних? — тихо поинтересовалась она, опустив глаза.

Боковым зрением она заметила, как её слова подействовали на брата: того всего передёрнуло от напоминания об этом провале. И кто знает, изменил бы он своё решение и был бы спасён или же просто бы окончательно сломался, если бы в этот момент к нему не приблизился Лев и не положил ладонь ему на плечо в ободряющем жесте.

Лаэрт вздрогнул и быстро обернулся к брату. А тот аккуратно убрал руку и, слабо улыбнувшись, сказал:

— Я вижу, что ты настроен решительно, Лаэрт, и что спорить с тобой будет только хуже, так что не стану тебя останавливать. Что до безопасности Клары-тян и Котобуки-сан... Я ведь остаюсь здесь и смогу хоть как-то обеспечить её, верно? Поэтому положись на меня. Пожалуйста.

Произнеся последнее слово самым проникновенным тоном, на который он только был способен, Лев внимательно заглянул брату в глаза. Лаэрт видимо колебался. Наконец, он медленно, нерешительно кивнул, положил руку Льву на плечо... и вдруг поднял на него неожиданно холодный взгляд.

— Ладно, — сквозь зубы процедил Лаэрт, — оставляю их на тебя. Но, — продолжал он, угрожающе понижая голос, — если хоть что-нибудь случится с Кларой...

И сжал пальцы на плече Льва. Тот даже не поморщился, хотя от действия Лаэрта на его пиджаке образовалось несколько заметных складок, а на кисти самой сжимающей руки от напряжения отчётливо выступили кости. Вместо этого Лев улыбнулся пугающе спокойной улыбкой и объявил:

— Если что-нибудь случится с Кларой — значит, что-то уже случилось со мной. Ты же хорошо это знаешь, — добавил он, невесело усмехнувшись.

Лаэрт ещё пару секунд испытующе смотрел ему в глаза — а затем деревянно кивнул, и его пальцы наконец-то расслабились, а рука соскользнула с плеча Льва. Не говоря больше ни слова, Лаэрт резко развернулся, точно боялся передумать, — и спешно вышел из комнаты.

Всю эту сцену Клара наблюдала с неуютным ощущением. "Я ведь правильно понимаю, что Лаэрт Льву только что... угрожал?" — подумала она — и сама же поёжилась от этой мысли.

Клара всегда знала, что у её братьев не слишком-то близкие отношения — уж точно не такие близкие, как с этими братьями у неё. Однако она всю жизнь объясняла это простой разницей характеров. В конце концов, где вечный магнит для окружающих Лаэрт, а где — скромный, задумчивый Лев? У них, несмотря на общее происхождение, не так уж много тем для обсуждения и не так много общих взглядов. Объясняя себе это так, Клара могла жить спокойно и хорошо общаться с обоими. Однако сегодня... сегодня она впервые задумалась о том, что пропасть между Львом и Лаэртом — нечто большее, чем просто "несходство характеров".

Понимая, что не найдёт себе места, если что-нибудь прямо сейчас не сделает, Клара поднялась с кровати и приблизилась к Льву. Тот стоял там же, где его оставил Лаэрт, и полным боли и тревоги взглядом смотрел на едва закрывшуюся за братом дверь. Клара сочувственно оглядела его, а затем опустила голову и, заложив руки за спину, негромко поинтересовалась:

— Ты боишься?

Лев моргнул — и тут же, даже не повернувшись к ней, без промедления ответил:

— За него.

И перекрестил дверь, за которой скрылся Лаэрт, словно накладывая заклинание на удачный путь.

Клара ничего не ответила.

По личным ощущениям Клары прошло уже не меньше часа — однако наручные часы Льва, которого с завидной регулярностью дёргала то она сама, то Юкари, говорили от силы о пятнадцати минутах. В любом случае, Лаэрт всё не возвращался, и время в ожидании тянулось мучительно медленно.

Первые пять минут Клара всё подходила к окну и выглядывала в щель между стеной и занавеской, будто надеясь, что от этого действия туман рассеется. Однако тот не только не спешил соответствовать её ожиданиям, но и, казалось, лишь густел. Клара начинала всерьёз беспокоиться, как бы Лаэрт не заблудился в лесу. Не помогал ослабить тревогу и тот факт, что уже очевидно смеркалось.

Наконец, она перестала мучить себя и просто спокойно села на своё место рядом с Юкари на одной из кроватей, равноудалённой от выхода и от окна. Сюда их попросил переместиться Лев: он объяснил свою просьбу тем, что при таком расположении в случае нападения с обеих сторон у них будет шанс убежать. Юкари приняла его аргументы и, не считая периодических вопросов о времени, стойко переносила ожидание. Впрочем, у Клары вообще сложилось впечатление, что эти двое довольно неплохо друг друга понимали.

Сама же она, отстав от окна, в итоге заняла себя тем, что выковыривала из подошвы туфель особенно крупные осколки стекла. Оно оказалось там, когда они вчетвером спустились в подвал и абсолютно все наступили на какую-то разбитую склянку, валявшуюся у порога. Тогда из-за общей суматохи с горелым мясом и трупом они не придали этому особого значения; теперь же... Теперь у Клары было достаточно времени, чтобы спокойно подумать. Чем она и занималась, разглядывая в полумраке комнаты очередной осколок. "Странный у него запах, — отметила Клара, поворачивая предмет. — Какой-то... химический?"

— Да и вообще в этой истории слишком много странного... — невольно подытожила она свои мысленные рассуждения вслух и тяжело вздохнула, откладывая осколок на прикроватную тумбочку к его собратьям.

Юкари, очевидно, уставшая от молчаливого ожидания, зацепилась за её замечание и вежливо поинтересовалась:

— Вы имеете в виду что-то конкретное, Клара-сан?

Клара повернулась к ней и одарила неуверенным взглядом: непохоже было, что Юкари как-то хочет её подразнить или нечто подобное — да и кто бы подумал о таком в данной ситуации? Именно поэтому в конце концов Клара призналась:

— Не думаю... То есть да, конкретных подозрительных деталей тут действительно много, но я скорее говорила обо всём в целом. Понимаете, Котобуки-сан, — продолжала она, опуская глаза в пол, — наша семья, конечно, всегда была со странностями, но, насколько мне известно, такого, как сейчас, с ней всё-таки не происходило... Насильственных смертей не было. Ну, как минимум последние лет двадцать пять — иначе, думаю, братец Лев бы хоть раз это упомянул.

С этими словами Клара взглянула на брата. Лев, всё это время стоявший с закрытыми глазами и подпиравший дверь, явно погружённый в себя, приподнял веки и кивнул.

— За первые пару лет своей жизни ручаться не могу, но на моей памяти ничего такого не было, — равнодушным тоном подтвердил он — и, вновь прикрыв глаза, добавил: — Разве что смерти Отца, Кенджи-сана и тёти Юи — но рак, автокатастрофа и даже падение с лестницы мало походят на ту резню, которая происходит здесь сейчас.

Выслушав его, Клара кивнула.

— Да уж, не походят, — согласилась она — и, вновь повернувшись к Юкари, произнесла: — Но всё-таки сейчас тут уже умерла куча народу. Неужели нам все эти годы только и не хватало какого-то ритуала, чтобы кто-то всех перерезал?

Юкари одарила её сочувственным взглядом, от которого в груди Клары что-то кольнуло. А писательница тем временем уже отвела глаза и с каким-то особым пониманием проговорила:

— Иногда причины копятся годами, и для трагедии достаточно лишь повода — а уж дальше всё покатится по наклонной само. Вы, Клара-сан, — продолжала она, одарив Клару проницательным взглядом, — случайно не знаете, кто мог хотеть, допустим, отомстить вашей семье? Кто мог так ненавидеть семейство Мизунохара, что только и ждал, что повода истребить всех, в том числе беззащитных детей и непричастных гостей? Всё-таки ненависть — сильный мотив...

На слове "отомстить" Лев вздрогнул, но ничего не сказал. Клара обратила на это внимание, но предпочла пока проигнорировать. Вместо этого она с задумчивым видом посмотрела Юкари в лицо — а затем подёрнула плечами и просто ответила:

— Да наверняка таких уйма народу. Мы же богатые и не самые добрые. Впрочем, — продолжала она, упираясь руками в кровать и запрокидывая голову назад, — возможно, убийца не просто прикрывается проклятием, а действительно верит в легенды о философском камне. В конце концов, в этой семье многие начинают верить... в странные вещи.

И с этими словами она красноречиво покосилась на Льва. От того не ускользнуло её выражение, и он, слегка покраснев и схватившись за галстук, выдавил:

— Клара-тян, можешь, пожалуйста, в такие моменты не смотреть на меня, а?..

Клара лишь неловко усмехнулась. На это Юкари одарила обоих рассеянным взглядом, и Лев, отведя глаза, смущённо объяснил:

— Просто я верю... в не очень популярную здесь, в Японии, религию... И меня при каждом удобном случае дразнят... Я... — Он сглотнул, всё ещё чувствуя на себе вопросительный взгляд Юкари, и в конце концов совсем тихо признался: — Я православный христианин...

Румянец на его щеках стал ярче, и он стал старательнее отворачиваться от собеседниц. Клара, которая действительно любила его дразнить, хихикнула.

— Пока мы его тут дёргали со временем, братец Лев всё это время молился своему Богу за благополучие братца Лаэрта, как пить дать! — заявила она и, кивнув в сторону Льва, добавила: — А ещё вы, наверное, заметили, как он то и дело за галстук хватается, верно, Котобуки-сан? Всё просто: он тянется к крестику, который на шее носит.

В этот момент Лев, который уже успел покраснеть до самых кончиков ушей, как раз тянулся к галстуку. Слова Клары заставили его поперхнуться воздухом и так и застыть с рукой в паре сантиметров от заветного талисмана. Юкари же на это объяснение растерянно моргнула.

— Крестику? — переспросила она.

Лев сглотнул.

— Вы же не хотите слушать долгую лекцию про православие, Котобуки-сан, верно? — сдавленно спросил он и, ещё старательнее отворачиваясь, бросил: — А ты, Клара-тян, постыдилась бы смущать так людей. Я понимаю, — продолжал он, понижая голос, — что это твой способ справляться с тревогой, но всё-таки предпочёл бы, чтобы из-за него не страдали другие...

И замолк. Остальные также не произнесли ни слова, разве что Клара усмехнулась и пожала плечами. На некоторое время повисла тишина. Клара вновь покосилась на окно: лёгкий ветерок всколыхнул занавески, принеся с собой запах сырости и чего-то сладковатого. Клара устало выдохнула.

— И всё-таки, — внезапно безо всяких эмоций произнесла она, — я и правда слишком пассивна.

Лев и Юкари вздрогнули и удивлённо воззрились на неё. Так как Клара никак не комментировала своих слов, Юкари отважилась осторожно уточнить:

— Что вы хотите этим сказать, Клара-сан?

Клара, до этого глядевшая расфокусированным взглядом в одну точку на полу, подняла на неё глаза, и Юкари стало неуютно от того, каким непроницаемым было её лицо. А Клара, ещё немного помолчав, наконец-то начала:

— Давайте смотреть на ситуацию объективно. С обнаружения самой первой партии трупов я не сделала ровным счётом ничего, чтобы остановить убийства. А за это время успели умереть несколько давних слуг семьи, моя тётя, мои кузины, даже моя родная мама... У меня не осталось никого из моей большой семьи, кроме родных братьев, и то один... — Клара запнулась, и её пальцы сжались на покрывале. — Один ушёл в лес и всё никак не вернётся, и я совершенно ничем не могу ему помочь... Я чувствую, что могла бы это как-то изменить, если бы попыталась, но я... я...

Клара закусила губу и ниже опустила голову. Если начинала она ровным, даже сухим тоном, то с того момента, как она вспомнила Лаэрта, в её голос всё больше стали прорываться эмоции, пока, наконец, не захлестнули её с головой — и именно в этот момент она предпочла прерваться, чтобы не дать себе их выпустить. Как она и делала всегда со своими настоящими чувствами.

Всё то время, что она говорила, Лев смотрел на неё с сочувствием и не перебивал, лишь так же сжал кулаки, когда она упомянула Лаэрта. Увидев, что она не намерена продолжать, Лев бросил нервный взгляд на дверь, которую всё это время закрывал собой, а затем, поколебавшись, оставил свой пост и подошёл к сестре.

Оказавшись напротив Клары, Лев опустился на корточки и, положив руки ей на плечо, с грустной улыбкой заглянул ей в лицо.

— Пожалуйста, только не говори, что ты тоже что-то "должна" сделать, Клара-тян, — мягко произнёс он. Когда взгляд Клары сфокусировался на нём, он горько усмехнулся и продолжал: — Ты не сделала ничего дурного; наоборот, ты вела себя правильно, не лезла на рожон и обеспечила свою безопасность. И, признаюсь тебе честно, мы с Лаэртом оба тебе очень, очень благодарны за это. А сейчас... сейчас ты говоришь совсем как Лаэрт. — Лев помрачнел. — И помнишь, что он сделал после этого? Да, эта идея с ружьём. Надеюсь, — продолжал он с обманчиво расслабленной улыбкой и бесконечно пытливым взглядом, — ты не станешь говорить, что это твой долг как следующей в очереди на место Главы — всё исправить?

Клара моргнула: в выражении Льва было столько тревоги за неё, Клару, что она при всём желании не смогла бы сказать таких слов... даже если бы хотела их сказать. Именно поэтому она в ответ на его вопрос помотала головой и, слабо улыбнувшись, ответила:

— Нет, я на место Главы не мечу — это трон для братца Лаэрта, а не для меня. Пусть он и занимает, когда вернётся. И да, — продолжала она, видя, как расслабился Лев, — спасибо тебе, братец Лев. Правда, спасибо за поддержку.

И она улыбнулась чуть теплее. Лев также улыбнулся. Кивнув, он наконец-то отпустил Клару и, поднявшись на ноги, вернулся на прежний пост.

Впрочем, слова поддержки лишь частично успокоили Клару. Некоторые вопросы оставались нерешёнными.

— И всё-таки, — продолжала она, устраиваясь на кровати поудобнее, — кое-какие моменты, мне кажется, обсудить стоит. Например, — продолжала она, когда внимание окружающих сосредоточилось на ней, — стихотворение.

При упоминании стихотворения Юкари поёжилась.

— Да, вы, кажется, говорили в столовой, что убийства происходят в соответствии с ним... — пробормотала она.

Клара уверенно кивнула.

— Верно. Я обратила внимание ещё после первых убийств, но тогда это была лишь смутная догадка — а всё, что происходило до этого момента, меня лишь убедило. По три жертвы на каждый стих, в каждом терцете на гобелене выделены нужные слова... Разве что смерть мамы из этого выбивается. — Клара смутилась и, чуть подумав, неуверенно предположила: — Ну-у, может, это чисто ради количества?

Лев кивнул.

— Так, мы поняли, что убийства шли по стихотворению. И-и?..

Клара обиженно поджала губы.

— "И-и"? — переспросила она и хмыкнула. — Очевидно же, что сам способ убийств привлекает внимание к стихотворению и указывает на его важность!.. Может, это какой-нибудь ключ к лаборатории алхимика, или там загадка лингвистическая, или географическая, или ещё какая-нибудь? Ну, как на том острове в восьмидесятых, по которому мама фанатела, помнишь?

Последние слова были обращены ко Льву, однако той, кого от них передёрнуло, оказалась Юкари. К счастью, брат с сестрой не обратили на это особого внимания. Вместо этого Лев нахмурился и осторожно заметил:

— Ты же понимаешь, Клара-тян, что я совершенно не помню подробностей, ибо в восемьдесят шестом году, когда это произошло, меня у моих родителей даже в планах не было. Впрочем, — Лев отвёл взгляд и мрачно усмехнулся, — не то чтобы даже в девяносто третьем конкретно я у них в планах был...

Клара на это замечание смутилась и опустила глаза. В эту минуту она меньше всего ожидала, что той, кто нарушит тишину, станет Юкари. А Юкари, не глядя ни на кого, неожиданно произнесла:

— На Роккенджиме эпитафия ведьмы была ключом к скрытому золоту — а ещё ей пользовался убийца, чтобы придать резне видимость ритуала.

Клара и Лев оба вздрогнули от того, как внезапно она это сказала, и быстро повернулись к ней. На их вопросительные взгляды Юкари смущённо потупилась и сказала:

— Что? Мне в конце девяностых было восемнадцать, тогда обсуждения были на пике из-за обнаружившегося дневника выжившей, Уширомии Евы... в моей школе о Роккенджимской трагедии очень много сплетничали... — заключила она совсем тихо и отвернулась.

Клара и Лев, не до конца убеждённые её объяснением, переглянулись, но дальнейших вопросов задавать не стали. Вместо этого Клара торжествующе кивнула и воскликнула:

— Видишь: эпитафия как ключ! Возможно, и у нас та же ситуация.

Лев с сомнением подёрнул плечами.

— И что ты предлагаешь с этим делать? — поинтересовался он.

Клара скрестила руки на груди.

— Как что? Попробовать решить хотя бы эту загадку, конечно же! — заявила она — и, не дожидаясь ответа, потёрла подбородок и принялась рассуждать: — Вот например первый терцет: там выделены названия частей света. И, если выделено три из них, возможно, стоит обратить внимание на ту единственную, которая не упомянута?

Лев, смотревший на всю эту идею с долей скептицизма, за неимением лучшего способа скоротать ожидание всё-таки возвёл глаза к потолку и протяжно хмыкнул в задумчивости.

— Это, насколько я помню... Север, юг и восток — значит, нам нужен запад?

Клара кивнула.

— Верно, — подтвердила она. — Убийца воспользовался этим стихотворением как ориентиром, где располагать трупы, — а мы пойдём в другом направлении!

Юкари, слушавшая их краем уха, при всём своём нежелании в итоге заинтересовалась разговором, так что теперь уточнила:

— Получается, наше место — поляна неподалёку от западного крыла дома или лес за ней?

При упоминании поляны Лев вздрогнул, живо вспомнив, что он обнаружил там в качестве части второго терцета — точнее, кого он обнаружил висящим на иве. Эти мысли заставили его помрачнеть, в то время как Клара, не обращая на него внимания, с ухмылкой продолжала:

— Это если мы будем следовать логике убийцы. Дело в том, Котобуки-сан, — объяснила она, — что название "западное крыло" — чисто номинальное, и часть дома, где мы сейчас, носит его исключительно потому, что находиться слева, если смотреть от парадного входа. Однако географически запад находится вовсе не там — реальный запад надо искать в другом месте, а именно — в стороне кладбища!

Лев, ещё приходящий в себя от воспоминаний, болезненно ухмыльнулся.

— Так кладбище — твой окончательный ответ на первую часть "загадки", Клара-тян? — сдавленно поинтересовался он, закрыв лицо ладонью и не глядя на Клару.

Та повернулась к нему и смерила долгим задумчивым взглядом. Её молчание заставило Льва раздвинуть пальцы и взглянуть на неё в ответ: в его выражении не было ничего, кроме бесконечной усталости. Они ещё пару секунд удерживали зрительный контакт, будто передавая какие-то дополнительные оттенки эмоций через него, прежде чем Клара кивнула и ответила:

— Положим, так. Точнее, — поправилась она, — мне он кажется более вероятным. Как минимум тем, что кладбище — созданная Коппелиусом локация, его собственными человеческими руками созданная, и есть огромный шанс, что он оставил на ней дальнейшие подсказки, а не просто пытался "усмирить духов". Именно поэтому, — продолжала Клара, неожиданно поднимаясь с места, — я считаю, что при первой же возможности нам стоит посетить кладбище.

От этого заявления у остальных расширились глаза. Лев даже побледнел и некоторое время буквально силился сказать что-то, прежде чем сумел пробормотать:

— Ты же не предлагаешь нам всем пойти на кладбище сейчас?

— Сейчас, когда по округе бродит убийца, — взволнованно вторила ему Юкари, — в лесу густой туман и вообще темнеет, а Лаэрт-сан...

— Нет, я не предлагаю идти прямо сейчас, — покачала головой Клара — и тут же, решительно взглянув по очереди на обоих, объявила: — Я предлагаю пойти тогда, когда вернётся Лаэрт. Сразу.

Это заявление лишило Льва и Юкари дара речи. Такое простое в своей наглости, сумасбродности и отчаянности, оно поставило их в тупик, так что они могли лишь широко распахнутыми глазами глядеть на Клару и пытаться понять, что творится в голове у этой девушки... и как бы её отговорить. Ибо, глядя на Клару и видя её горящие решимостью глаза, оба прекрасно понимали: так просто от этой внезапной идеи она не оступится.

И они были совершенно правы в своём выводе: отказываться от плана Клара была не намерена. Логически она понимала всю рискованность данного предприятия, но чутьё твердило ей: она и так слишком долго игнорировала этого слона в комнате, чтобы теперь не поставить на карту всё. А её чутьё в этот день уже спасло ей жизнь, так что Клара была склонна ему довериться.

Столкновение мнений могло бы развиться в серьёзный спор, если бы в этой драме не случилось вмешательства извне.

Лев на правах старшего брата уже открыл было рот, чтобы попытаться отговорить сестру от безумной затеи, когда со стороны восточного крыла раздался чудовищный грохот, а всю комнату прислуги внезапно сотряс мощный толчок. Стёкла в окнах жалобно зазвенели, а Клара, находившаяся дальше всех от опоры, с тихим вскриком плюхнулась задом обратно на кровать. "Уж чего-чего, а землетрясения нам тут ещё не хватало!" — подумала она, потирая ушибленную пятую точку, которой приземлилась на довольно жёсткий матрас.

Впрочем, Лев самым первым понял, что тут дело не в обычном землетрясении: находясь у двери и, соответственно, ближе всех к источнику грохота, он втянул ноздрями воздух и мигом почувствовал...

— Пахнет жареным... — пробормотал он, весь бледнея, — и, резко развернувшись, распахнул дверь, бросив на прощание: — Я мигом — проверю, что там, и буду здесь!..

И исчез в проёме, захлопнув дверь за собой.

Клара вновь поднялась на ноги, опасаясь, как бы толчок не повторился, и в то же время нутром чувствуя, что случилось нечто. Нечто гораздо более неординарное, чем типичное в Японии стихийное бедствие. И пока Юкари также вставала с кровати, кидая тревожные взгляды на окно (вдруг это был какой-то отвлекающий манёвр убийцы, готовящегося атаковать с другой стороны?), Клара сцепила ладони в замок перед грудью и мысленно взмолилась: "Только бы с ним ничего не случилось!"

К счастью, со Львом, на которого были направлены эти мысли, действительно ничего не случилось: меньше минуты спустя он уже влетел обратно в комнату прислуги, весь взмыленный и тяжело дышащий. Впрочем, первые же его слова доказали: расслабляться было рано, ибо финальный акт трагедии только начинался.

— Нам нельзя оставаться в доме! — выпалил Лев, держась за галстук и пытаясь перевести дух. — В восточном крыле что-то взорвалось, и теперь вся библиотека в огне!

Глава шестнадцатая. Финал трагедии

От такого заявления мозг Клары окончательно перегрузился, так что она пару секунд только и могла, что открывать и закрывать рот, как выброшенная на сушу рыба, прежде чем моргнуть и переспросить:

— То есть?..

Лев нетерпеливо приблизился к ней и, взяв за руку, твёрдо произнёс:

— Если ты не хочешь отравиться угарным газом — мы просто обязаны хотя бы выйти на улицу! И, поскольку просто стоять на открытом участке перед домом явно небезопасно, — он сглотнул, — похоже, дожидаться Лаэрта у нас возможности нет — придётся быстрее претворять твой план в жизнь и сразу идти на кладбище. Котобуки-сан, — с невесёлой улыбкой обратился он к Юкари, при всём её волнении уже готовой к выходу, — похоже, нам всё-таки придётся пробежаться.

На лице Юкари ясно читалось напряжение.

— Не думаю, что у нас есть какой-либо выбор, но, — она сглотнула, — вы уверены, что кладбище — достаточно неоткрытое пространство?

Лев решительно кивнул.

— Мало того, что лес хуже просматривается, так на кладбище ещё есть склеп, где можно спрятаться. И, благодаря вам, мы можем в него попасть.

С этими словами он свободной рукой красноречиво похлопал по карману пиджака: там звякнула связка ключей, которую он по совету Юкари прихватил с собой по пути из кабинета матери. Учитывая, что это была связка самой Главы семьи, там должны были быть ключи буквально от всего, что можно открыть в этом доме, в том числе и склепа — который, как все прекрасно знали, Мияко некогда открывала. Просто обязаны были быть.

Они предпочли не думать о варианте, что ключи кто-то забрал.

В этот момент в открытую дверь комнаты проник тёмный дым, а огонь из библиотеки особенно громко затрещал, напоминая им, что времени на праздные разговоры у них нет. Клара ощутила, как хватка брата на её руке стала крепче — а уже в следующий миг Лев тряхнул головой и воскликнул:

— Бежим через черный ход — так ближе до кладбища!

И, не думая дважды, бросился претворять это намерение в жизнь и потянул Клару за собой.

Когда они втроём практически оказались на улице, Лев нерешительно остановился на пороге и, прикрывая Клару собой, прищурился, напрягая зрение и всматриваясь в густой туман на предмет угрозы. Клара также воспользовалась возможностью и быстро окинула улицу взглядом.

Туман успел настолько уплотниться, что в сочетании с вечерними сумерками почти скрывал очертания леса. В то же время, благодаря мраку в нём отчётливее вырисовывалось ярко-оранжевое пламя, охватившее восточное крыло дома. Ветер услужливо приносил в их сторону клубы густого серого дыма, от которого резало глаза (Кларе в этот момент стало особенно жалко Льва, которому было больно уже оттого, как сильно он их щурил), запах костра, сжигающего древесину и бумагу, и тот странный, ставший более ощутимым на улице сладковатый аромат, который Клара чувствовала ещё в комнате для прислуги.

Клара поёжилась. Хоть она сама говорила о необходимости исследовать кладбище, но, когда дошло до дела, ей резко стало неуютно. Впрочем, пути назад не было — его отрезал огонь, — так что приходилось довериться чутью... и снова плыть по течению, следуя изменяющимся обстоятельствам.

Тем временем Лев тихо вдохнул и поинтересовался:

— Вы не видите ничего подозрительного, Котобуки-сан, Клара-тян? — Получив от них обеих отрицательные покачивания головой, он невесело усмехнулся и, крепче перехватив руку Клары, объявил: — Тогда идём!

Сейчас Клара как никто другой чувствовала, как дрожит его рука, сжимающая её ладонь, и в полной мере осознавала: Лев боится, наверное, больше всех тут — ибо он боится за троих, ни один из которых — он сам. Прекрасно понимая его чувства, Клара воспользовалась возможностью и напоследок также сжала его ладонь в ответ — и в этот жест попыталась вложить всё то ободрение, которое хотела бы выразить.

Судя по слабой улыбке, на секунду мелькнувшей на губах Льва, он считал её посыл.

Оценивая их троих как обузу, Лаэрт был абсолютно прав: никто из них не был талантливым бегуном, да и обувь их явно не предназначалась для спортивных кроссов по пересечённой местности. Однако теперь вопрос был не в удобстве, а в банальном желании выжить: именно оно гнало их прочь от дома, именно оно заставляло передвигать ноги и двигаться вперёд. Глубоко вдохнув и сделав первый шаг, Клара ощутила небывалую лёгкость в теле. Адреналин будто сгладил все её углы, не приспособленные к бегу, оставив лишь необходимое: ноги для бега, лёгкие для дыхания — и сильное, мощное, упрямое, такое человеческое желание жить. Так что, воодушевлённая, Клара уверенно и стремительно двигалась вперёд, забыв все свои страхи и видя перед собой лишь цель да спину старшего брата. Однако...

Не успели они пробежать и двух десятков метров, отделяющих дом от кромки леса, как откуда-то слева раздался грохот, и тут же вслед за ним — странный свист. Затем позади послышался шлепок, словно на землю уронили мешок картошки. Внутри Клары всё похолодело, и она едва не остановилась от ужаса: она слишком хорошо узнала эти звуки. И, судя по тому, как дёрнулся Лев, он тоже их узнал.

Однако, в противоположность Кларе, инстинктом Льва было ускориться, решительно потянув сестру за собой. Так что увидеть, что произошло за её спиной, Клара смогла лишь оглядываясь на ходу.

А там, позади, на земле распласталась Юкари. И, хоть Клара не могла хорошенько рассмотреть из-за тумана и движения, она готова была поклясться: стремительно увеличивающееся красное пятно на тропинке вокруг головы женщины — вовсе не её алые волосы.

— Котобуки-сан... — только и смогла выдавить она.

— Не останавливайся, Клара! — нервно воскликнул Лев — судя по всему, чуть громче, чем хотел.

И, не давая ей опомниться, ускорился и уверенно поволок её дальше от места трагической гибели Котобуки Юкари.

У Клары даже не было времени подумать о случившемся: она успела лишь услышать, как мучительно цокнул языком Лев, — а затем её мысли волей-неволей полностью сосредоточились на дороге. На ухабистой, полной препятствий в виде ям и корней, всё ещё грязной после утреннего дождя и скользкой дороге, по которой с каждым шагом было всё сложнее волочить ноги. Клара то и дело путалась в них или обо что-нибудь спотыкалась и рухнула бы ещё на подходе к лесу, если бы её не поддерживал Лев (спотыкающийся, кстати, не меньше её).

Если в начале пути Клара ощущала лёгкость, то очень скоро она почувствовала, как всё тело тяжелеет. Ноги словно налились свинцом, лёгкие — заполнились каким-то не предназначенным для дыхания, очень тяжёлым и кислым газом, а скользящие на ступнях мокрые (ещё в самом начале Клара где-то наступила в лужу) туфли и путающиеся между ляжек складки пышной юбки окончательно превратили бег в пытку. В нос всё ещё бил неприятный сладковатый запах, голова гудела, а всё тело невыносимо ломило, и единственными вещами, благодаря которым Клара всё ещё могла двигаться вперёд, были её желание жить и Лев, крепко сжимающий её руку. В первую очередь всё-таки Лев.

Когда среди хаоса панических и тревожных мыслей в голове мелькали осознанные, Клара не могла не восхищаться братом. Пока она, ещё не до конца растерявшая остатки физподготовки благодаря урокам в школе, уже умирала, откровенно хилый Лев в этой экстремальной ситуации проявил удивительную способность продолжать двигаться вперёд. Да, у него заплетались ноги, да, на его спине на пиджаке уже красовалось тёмное пятно от пота, а волосы на задней части шеи и затылке совершенно слиплись, но Лев всё равно бежал — бежал, ни на секунду не выпуская руку Клары и ещё каким-то чудом умудряясь её поддерживать. "Неужели это всё потому, что за его спиной я?" — думала Клара в эти редкие моменты прояснения.

А затем её мысли вновь превращались в кашу из мольбы о спасении и просьб просто дать всему закончиться.

Клара не поняла, каким образом они сумели добраться, но в какой-то момент заметила, что из тумана проступают знакомые очертания каменных надгробий, и осознала: они на месте. И действительно, чем дальше они бежали по тропинке, тем отчётливее перед ними вырисовывался тёмный прямоугольник склепа. Наконец, они оказались настолько близко, что Клара уже могла различить узоры у торцов сооружения; однако остановились они со Львом лишь тогда, когда буквально упёрлись в чугунные двери.

Лишь в этот момент Лев наконец-то ослабил хватку на руке Клары. Её узкая ладонь легко выскользнула из его вспотевшей, и её рука упала, плетью повиснув вдоль тела, в то время как Лев с нервным видом копался в кармане пиджака, пытаясь непослушными дрожащими пальцами ухватить кольцо связки.

Пока Лев боролся с ключами и с собственным телом, измотанная бегом Клара приблизилась к склепу, к этой "святыне", и, резко развернувшись, совершенно обессиленная прижалась к нему спиной. Почувствовав такую опору, она наконец-то смогла расслабить напряжённые мускулы и просто прийти в себя.

У Клары было некоторое время осознать ситуацию, пока Лев, наконец-то сумевший достать ключи, теперь искал нужный, пробуя вставить в замок и повернуть едва ли не каждый в связке. Под аккомпанемент тихого звяканья она сделала глубокий вдох (горло засаднило) и огляделась.

Видимость была не больше двадцати метров — не хватало даже на то, чтобы просто увидеть вход на кладбище, не то чтобы рассмотреть что-нибудь подозрительное на территории. "Да уж, в таких условиях особенно подсказок не поищешь... — невесело подумала Клара и тихо усмехнулась. — Вон, даже ближайшую могилу разглядеть нормально не могу."

В этот момент она как раз смотрела на могилу, которая находилась буквально в паре метров от неё. И, стоило Кларе подумать о ней, как очертания надгробного камня на секунду исказились: от привычного прямоугольника в мутно-белом тумане расползлась странная чернота... которая рассеялась, стоило Кларе моргнуть.

"А ведь тут вроде как призраки обитают..." — вдруг пронеслось в голове Клары — и резко по её спине прошла волна мурашек, а внутри всё похолодело от этой мысли. Адреналин наконец-то уступил место осознанию момента: сейчас они вдвоём со старшим братом на кладбище, на котором, по легендам, живут призраки, только что у неё на глазах из тумана некто застрелил их гостью, а затем преследовал, а их средний брат... Клара побледнела. "Нет, не мог же Лаэрт быть тем, кто убил Котобуки-сан? Даже по ошибке не мог!.. Наверное, существует какое-то ещё ружьё... или кто-то нашёл то раньше Лаэрта?"

Однако дальнейшие размышления лишь загоняли Клару глубже в отчаяние, так что она попыталась переключиться. Впрочем, даже когда она думала не о Лаэрте, поводов для страха ей хватало. Например, мысль о преследовании.

"А было ли вообще оно? — размышляла Клара, лихорадочно перебирая воспоминания о пути до кладбища — и, вопреки всем усилиям, не находя в них ничего толкового. — Может, убийца нас потерял? Или просто безнадёжно отстал... но в таком случае рано или поздно он нас найдёт..."

Клара сглотнула и вся сжалась. В лёгких резко стало не хватать воздуха, и она часто-часто задышала ртом, пытаясь хоть немного это исправить, — но добилась лишь того, что на языке ощутился тот самый сладковатый привкус.

А очертания надгробий вокруг всё больше размывались, а туман всё сгущался, утверждая власть неизведанного... В какой-то момент Клара почувствовала на себе чей-то взгляд из тьмы, ей почудилось, что её окружили враждебные сущности... Тело покрыл липкий холодный пот, а дыхание снова перехватило...

Вдруг справа послышался щелчок, и Клара вздрогнула и едва не закричала — но быстро осознала, что только что услышала звук открывающегося замка.

— Есть! — хрипло подтвердил её мысль Лев, улыбаясь победоносной, но очень уж нервной улыбкой.

Сделав пару шагов назад, Лев аккуратно взялся за ручку двери и потянул на себя. Дверь поддалась, выразив слабое сопротивление лишь скрежетом чугуна по каменному полу. Когда она открылась достаточно, чтобы можно было проскользнуть в образовавшуюся щель, Клара отделилась от стены и приблизилась к брату. Лев, краем глаза заметив её движение, повернулся к ней и попытался ободряюще улыбнуться.

— Ну вот, теперь мы можем спрятаться от маньяка здесь — ключ от склепа всего один, и тот сейчас у нас, — произнёс он.

Что-то в его тоне насторожило Клару, но она не стала спорить, лишь кивнула в ответ. От её жеста улыбка Льва стала чуть менее напряжённой, и он слегка посторонился, кивком приглашая Клару войти первой. Клара нахмурилась и вопросительно взглянула на Льва. Тот отвёл глаза и приподнял уголки губ чуть выше, отчего его улыбка, вопреки всем его желаниям, стала выглядеть виноватой. Под пристальным взглядом Клары он кивнул на проход.

— Ты тоненькая, Клара-тян. Проверишь, как там внутри, первая, ладно?

В груди Клары кольнуло нехорошим предчувствием. Внезапно она ощутила острое желание с ним поспорить, что-то возразить — но в тот момент, когда она была готова открыть рот, Лев неожиданно поднял на неё глаза. И, встретившись с его полным мольбы взглядом, Клара только и могла, что сглотнуть и, деревянно кивнув, бочком протиснуться в склеп. Как Лев и хотел.

И, как Лев и хотел, Клара первым делом осмотрелась. Тесная коробка с одним-единственным резным гробом у задней стены, не освещённая ничем, кроме тусклого вечернего света из щели, через которую вошла Клара, да из запылённого окна над дверью... Такое себе местечко для укрытия двух человек.

Однако едва Клара развернулась, чтобы высказать свои опасения брату, по её телу прошла волна тока от осознания — и ровно в этот же момент дверь резко захлопнулась, а в замке быстро повернулся ключ.

Пару секунд Клара стояла одна в темноте склепа и, оглушённая случившимся, тупо смотрела на чёрную дверь перед собой. Однако едва к ней вернулись чувства, она бросилась (буквально шагнула) к этой самой двери и, ударив её кулаками, нервно воскликнула:

— Ты чего творишь, братец Лев?!

За дверью послышалось смущённое мычание, а затем раздалось глухое:

— Я понимаю, что поступать с тобой так после того, что случилось сегодня в комнате мамы, довольно жестоко — это, наверное, тебя травмиру...

— Да не в травмах дело! — гневно перебила Клара, вновь ударив в дверь. — Ты там что вообще собрался делать? И почему ты закрыл меня тут одну, без ключей, без возможности выбраться? Ты что, убить меня собрался? О да, убить! — громко продолжала она, возмущённая молчанием по ту сторону двери. — Дождаться, пока я умру от страха, или от тревоги, или от голода на худой конец! О да, гуманненько, братишка, гуманно! А сам-то что собираешься делать? Ты же умирать собрался, не иначе! Умирать, умирать, умирать! Да, я знаю, о чём ты, скотина, думаешь! — Клара уже начала задыхаться, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Собой пожертвовать собрался, а меня спрятать в "безопасном месте", потому что мы всё равно вдвоём тут не поместимся, нас быстро найдут... Или ты маньяка на себя отвлекать решил? Идиот ты, Лев! Дурак, дурак, дурак!..

Клара отрывисто вдохнула. Слёзы выступили у неё на глазах, и кулаки в бессилии разжались. Клара царапнула ногтями по металлической поверхности двери, а затем прижалась к ней лбом и скрипнула зубами.

— Дурак, — сипло повторила она. — Дурак и самоубийца. — Она медленно сплозла по двери, падая на колени, и усмехнулась. — Небось давно уже ушёл, пользуясь тем, что я тебя за этой дверью не вижу и хуже слышу... И ключей даже не оставил... — в сердцах добавила она уже совсем тихо и наконец-то позволила слезам катиться по щекам.

В этот момент совсем рядом послышалось тихое звяканье — а уже секунду спустя под дверью возле неё показалось кольцо связки ключей.

Клара моргнула и несколько мгновений просто тупо смотрела на них. Наконец, она пересела поудобнее и осторожно вытянула всю связку. За дверью послышалась тихая усмешка.

— Немного успокоилась, Клара-тян? — мягко поинтересовался Лев.

Осознав, что он всё это время находился там и всё слышал, Клара покраснела. Торопливо утерев слёзы (хотя Лев и не мог их видеть, а плакала она, к счастью, беззвучно), она прижала ключи к груди и, быстро встав на ноги, возмущённо воскликнула:

— Ты чего творишь, тварина?! Про него тут гадости говорят — а он молчит и выслушивает! Нормальный человек вообще?

Лев за дверью тихо хмыкнул. Судя по звуку, он прижался к ней спиной, прежде чем философски заметить:

— Вот ты ругаешься на Лаэрта, что он беспокойство за тебя криками выражает, а сама поступаешь ровно так же, Клара-тян. Сразу видно, — Лев грустно усмехнулся, — родная сестра.

От этого замечания Клара вновь покраснела, но уже от негодования.

— Вот я сейчас выйду и сама придушу тебя, братец Лев, — никакой маньяк не понадобится! — пообещала она, угрожающе тряхнув связкой ключей. Затем она опустила взгляд на них и, поджав губы, добавила: — Только ключ нужный найду...

За дверью послышался тяжёлый вздох.

— Клара, — вдруг произнёс Лев таким серьёзным тоном, что Клара просто не могла не отвлечься от ключей и прислушаться. А Лев, видимо, убедившись, что она слушает, продолжал: — Я крайне редко тебя о чём-нибудь прошу, но сегодня, пожалуйста, будь хорошей девочкой и исполни один-единственный мой каприз. Хорошо?

Клара сглотнула. Когда Лев говорил таким тоном, она слишком хорошо представляла его лицо: эту грустную, чуть виноватую улыбку, этот полный мольбы взгляд добрых серо-голубых глаз... Даже от мысленного изображения этого выражения что-то в груди Клары каждый раз сжималось, что уж говорить о тех моментах, когда она его таким видела.

Именно поэтому Клара, прижав руку к груди, в конце концов тихо спросила:

— Чего именно ты от меня хочешь?

Лев ответил не сразу; похоже, он собирался с силами.

— Я хочу, чтобы ты не выходила из склепа, пока я не вернусь. Ну, или хотя бы просто переждала тут самое худшее и дождалась того же Лаэрта, например, — с усмешкой добавил он.

Пальцы Клары сжались на каком-то случайно выбранном из связки ключе.

— Только не говори, что ты и правда собрался делать что-то безумное... — пробормотала она и нервно хохотнула.

Лев на это не ответил.

— Я просто хочу, чтобы ты переждала худшее здесь, — механически повторил он. — Тихонько посидела, чтобы тебя никто не нашёл. Спряталась за гробом в тени, например. Чтобы, когда мы снова встретимся, ты была цела и невредима... Знаешь, Клара-тян, — продолжал Лев после паузы, — сейчас больше всего на свете я хочу тебя защитить. Во-первых, потому что ты — моя дорогая младшая сестра, и я тебя люблю. Во-вторых... потому что этого же хочет Лаэрт — мой дорогой младший брат, которого я тоже очень люблю. Клара-тян, я... — Лев осёкся. — Честно говоря, я не могу себя простить сейчас, Клара-тян.

Глаза Клары округлились. Лев тем временем торопливо продолжал:

— Да-да, не могу простить. Понимаешь, Клара-тян... Как ты же говорила раньше, за этот день мы с тобой буквально потеряли всю семью. В том числе и Кору-тян с Памелой-сан. Когда они исчезли из гостиной, я... честно говоря, я слишком мало о них думал. — Лев невесело усмехнулся. — Памела-сан всегда была добра ко мне, хоть и всё время ворчала. Кора-тян до всех этих... событий тоже всегда тянулась ко мне, она меня уважала и любила. А что я? Немного попереживал о них, но в первую очередь... Я, кажется, в первую очередь думал о тебе, Клара. И за то, что я их так быстро забыл, я не могу себя простить.

Клара выслушала его, не перебивая. Она не видела его лица, но голос Льва, буквально сочащийся болью, проникал ей в душу и без "визуального дополнения". И, слушая, как Лев страдает, Клара чувствовала, что страдает сама, что разделяет его боль. Положив ладонь на холодную дверь, Клара, стараясь вложить в голос все свои чувства, произнесла:

— Ты не должен винить себя, Лев. Ты ведь до этого нашёл тётю Цудзуру мёртвой, а затем — Каина-куна... Учитывая, сколько всего сегодня произошло, неудивительно, что твои чувства притупились и скорбь по конкретным людям сложно выделить. И знаешь, — она сглотнула, — я... я... я...

Клара низко опустила голову: признаться в этом даже ему она всё ещё не могла.

— ...я тоже очень, очень боюсь, что с тобой что-нибудь случится, — наконец, закончила она (совсем не так, как хотела). И, подняв голову и взглянув на дверь полным мольбы взглядом, точно хотела прожечь им дыру и так донести свои чувства, заключила: — Пожалуйста, давай просто переждём это вместе. Не уходи, Лев...

Лев за дверью как-то странно вздохнул. Послышалась горькая усмешка.

— Просто "Лев", да? — переспросил он всё тем же печальным тоном. — Я тронут твоим беспокойством, правда, Клара-тян. И я бы рад остаться с тобой, но... Но ещё я знаю, что ни я сам, ни ты не простим себе, если умрёт Лаэрт. А он наверняка уже услышал взрыв и даже примчался домой... Представляешь, что он почувствует, когда никого не найдёт? Он решит, что остался один. — Лев перевёл дыхание. — Нет, этого я позволить определённо не могу. И поэтому, как бы рискованно это ни было, я пойду туда — за Лаэртом. Ты же, Клара-тян... — Он сделал глубокий вдох. — Пожалуйста, выживи ради нас.

И, сказав эти последние слова совсем глухо, Лев больше не стал задерживаться — Клара ещё пару секунд могла расслышать его шаги за дверью.

А затем она осталась одна, в тишине и темноте.

Некоторое время она стояла на месте, тупо глядя на дверь перед собой и автоматическим жестом перебирая ключи в связке. Смысл происходящего доходил до неё с огромной задержкой. Даже когда она наконец-то развернулась, обошла гроб и, втиснувшись в узкое пространство между ним и стеной, села на пол, прижавшись спиной к его холодной каменной поверхности, Клара ещё не до конца осознала ситуацию, в которой оказалась. Как будто мозг построил прочный барьер между ней и ужасающей истиной и нарочно не давал им встретиться, зная, что Клара эту встречу не переживёт.

Но в конце концов даже эта стена не могла не сломаться под напором жестокой реальности.

Постепенно весь ужас происходящего навалился на Клару десятитонным грузом. Вся сжавшись, она крепко обхватила колени в пыльной тьме, терзаемая одной-единственной мыслью: "Пока я тут, они — там, в опасности".

Клара задрожала. Остатки холодного ума настойчиво твердили отвлечься от страшных эмоций — но сердце не давало ей это сделать. Больше не давало. Она пыталась думать о том, что наконец-то попала в место, где сможет найти ответы на вопросы, — но слишком громкий стук собственных зубов сбивал с мысли; она пыталась смотреть вокруг себя, выудить из мрака хоть какую-то зацепку — но всё тело было парализовано, так что было невозможно даже нормально повернуть шею; она было вспомнила с сожалением про оставленный в доме телефон, которым можно было бы хоть немного развеять темноту (на связь, конечно, рассчитывать не приходилось), — но слишком больно впившиеся в икры ногти да вдавливающиеся в лоб колени вернули её в кошмарную реальность.

В ту самую, где Клара сидит одна-одинёшенька в тесном склепе и может лишь молиться о сохранности дорогих ей людей.

"...Молиться?" — вдруг прорезала её бессвязный поток сознания ясная мысль. Клара даже подняла голову и (хоть в этом не было никакого смысла) устремила бессмысленный взгляд в стену перед собой. Не до конца сознавая, что делает, она сложила ладони в молитвенном жесте — и тут же сцепила пальцы в замок и, низко склонившись к ним, мысленно взмолилась:

"Пожалуйста, спаси их!.. Я знаю, что я никогда не верила в тебя, но Лев, он всем сердцем верил, я знаю! Так пожалуйста, молю: защити его, вознагради его веру хоть раз в его жизни! Я не знаю, как правильно молиться тебе, я понимаю, что тебе, должно быть, плевать на такую жалкую атеистку, как я, но пожалуйста, Бог Льва, хоть раз услышь меня — не ради меня самой, а ради них! Пожалуйста, пожалуйста... Даруй им одно-единственное чудо и позволь им выбраться из этого ада живыми!!!"

Едва её полное отчаяния сознание сумело сформулировать эту мысль, в него ворвалось нечто постороннее.

Клара не сразу поняла, что именно потревожило её "покой". У неё ушла пара секунд, чтобы осознать, что внешний раздражитель она восприняла органами слуха, а не какими-либо ещё, — и только после этого до неё дошло: в её мысленные мольбы вмешался звук шагов.

Да, шагов: стоило Кларе напрячь внимание, как она легко признала в шуме за спиной человеческие шаги. Их приглушала металлическая дверь, но они определённо были.

Сначала Клара было обрадовалась: наверное, это вернулся Лев!.. Но очень скоро груз тревоги лёг ей на плечи ещё более тяжёлой ношей, чем раньше: Лев бы дал о себе знать, а не прохаживался перед дверью. Едва поняв это, Клара застыла — а затем её охватил липкий страх. Если не Лев, то кто? Лаэрт? Наконец-то подавший признаки жизни дядя Такечи? Или же... некто враждебный? Убийца — или всё-таки не человек? Но шаги-то человеческие — вон, тихое "топ-топ-топ" по трём ступенькам склепа раздалось, у двери остановилось...

"Он уже здесь!" — лихорадочно пронеслось в голове Клары — и сердце рухнуло куда-то в низ живота. Там оно, казалось, забилось только сильнее, так что от его бешеного стука все внутренности скрутились в тугой, пульсирующий жгут. Тело Клары вновь покрыл противный липкий пот, едва успевший высохнуть после бега, а дышать она непроизвольно перестала ещё при самом первом услышанном шаге неизвестного снаружи. При таких условиях любой вдох, который она сделает, будет слишком громким — наверняка за дверью его услышат, и... Клара предпочла не думать, что произойдёт в таком случае, и просто крепко зажала руками рот.

В дверь слегка ударили.

Клара мысленно поблагодарила свой своевременный рефлекс: не будь её рот закрыт, она бы точно закричала от неожиданности. А так она всего лишь безобидно и незаметно для неизвестного вздрогнула всем те...

Звякнула связка ключей, которую Клара в какой-то момент сидения отложила на пол и которую она теперь задела ногой.

Клара застыла. Едва осознав, что только что случилось, она вся похолодела. В конце концов, склеп был не звуконепроницаем. Оставалось лишь молиться, что, кто бы ни был снаружи, он каким-то счастливым образом просто прослушал этот громкий звук и сейчас просто уйдёт по своим де...

Раздался более настойчивый, уверенный удар в дверь — а затем та загрохотала, как если бы кто-то пытался её открыть, дёргая за ручку.

От страха сердце в животе Клары забилось ещё сильнее, а внутренности, казалось, решили выплеснуться наружу. Ощущая подкатывающую к горлу тошноту и при этом всё ещё крепко зажимая рот руками, Клара кое-как закусила губу изнутри и, зажмурившись, буквально впилась ногтями в щёки. Пальцев коснулась влага — это брызнули из глаз слёзы. "Я умру, — панически думала Клара, слушая, как некто продолжает дёргать дверь, — я умру, я умру, я умру, я умру, я умру, я умру, я умру!.." И ей, при всех трудностях жизни в семье Мизунохара никогда не помышлявшей о смерти, стало по-настоящему страшно от этой мысли.

Клара не знала, сколько точно продолжалась эта пытка, но в какой-то момент вдруг поняла одну вещь: грохот двери прекратился. В первую секунду она не поверила своим ушам. Неужели тот страшный человек ушёл? Просто сдался и удалился? Или же... он всё ещё стоит за дверью и только и ждёт, когда жертва сама выйдет прямо к нему в руки?

От последней мысли Клару передёрнуло. Всё ещё не убирая ладоней от лица (пусть и несколько ослабив хватку), она медленно, боязливо открыла глаза: намного светлее перед ней не стало. Однако по мере того, как она привыкала к темноте, мысли её также прояснялись. В конце концов в них не мог не встать логичный вопрос: "Как мне проверить, есть ли кто-то за дверью?"

Впрочем, ответ нашёлся сам по себе: внезапно снаружи раздалось очередное "топ" — и после него уверенно застучали по камню, а затем зашуршали по тропинке удаляющиеся шаги. При всей своей панике (а может, именно благодаря ней), Клара внимательно, жадно вслушивалась в этот звук, пока не убедилась: кто бы ни стоял перед дверью, теперь он точно ушёл. Ну, или скрывается где-то неподалёку, но от склепа — определённо ушёл.

Клара ещё пару секунд сидела неподвижно в прежней позе — а затем её руки безвольно опустились, практически рухнули, и она сделала глубокий вдох. Лёгкие, измученные задержкой дыхания, наконец-то напитались целительным кислородом, желудок слегка расслабился, сердце постепенно возвращалось если не к естественному ритму, то как минимум на прежнее место — в грудную клетку, слёзы иссушились, напряжённое тело обмякло... А затем на Клару со всей ясностью навалилось осознание пережитого ужаса, и её всю заколотило.

Клара не знала, сколько она уже так сидела. Её тело болело от неудобной позы, её голова была пуста, а мысли так же хорошо подчинялись ей, как конечности. Пришло ли уже время беспокоиться? Или Лев ещё даже не добежал до дома? Клара не знала, решительно не знала. И после пережитого ей, честно говоря, было уже плевать.

...По крайней мере, так ей хотелось думать. На самом же деле, когда паника после визита непрошенного "гостя" улеглась (а им, по трезвому размышлению, не мог быть ни один из её братьев — они бы её обязательно окликнули), постепенно её мысли вернулись к беспокойству о Льве и Лаэрте. Притуплённому, но определённо беспокойству.

Мучимая этой эмоцией, в какой-то момент усталая Клара предсказуемо не выдержала. Забыв инстинкт самосохранения, забыв чувство вины, которую она обязательно испытает перед Львом, если встретит его на улице как нарушительница обещания, она медленно, с трудом поднялась на ноги и, опершись на гроб, огляделась. Всё было по-прежнему: тот же мрак, та же теснота, те же запахи пыли, сырости и чего-то сладковатого. Разве что сумерки, похоже, всё-таки сгустились с того момента, как Лев её тут запер, так как теперь свет под дверью и в окошке над ней казался ещё более тусклым.

Несколько секунд Клара собиралась с силами. Наконец, она сделала глубокий вдох и, кое-как обойдя гроб (затёкшие ноги слушались плохо), шагнула к выходу. Связку ключей она сжимала в руке.

...Нужный нашёлся удивительно быстро, и уже со второй попытки Клара услышала заветный щелчок открывающегося замка. Сил радоваться не было — всё, что было, Клара решила потратить на то, чтобы толкнуть тяжёлую дверь. Некоторая борьба — и вот она уже снаружи, вновь вдыхает в лёгкие свежий вечерний воздух и осматривается.

Густой молочно-белый туман, смешанный с синими сумерками, обволакивал кладбище, размывая очертания надгробий и затопляя тропинку. Видимость ещё больше ухудшилась, так что теперь Клара могла с трудом рассмотреть даже ногти на пальцах вытянутой руки — что уж говорить об окружающей обстановке. Клара тихонько вздохнула. Царила удивительная тишина, не нарушаемая даже каким-нибудь стрёкотом насекомых или пением птиц. Всё казалось даже... мирным. Если забыть, что место, где она находится, — кладбище.

Клара сглотнула. Стоять на пороге склепа в одиночестве ей вовсе не улыбалось, так что она сделала неуверенный шаг вперёд... и едва не упала, споткнувшись о собственную ногу. Совершенно вялое, собственное тело очень плохо слушалось её, так что сойти с трёх невысоких ступенек оказалось той ещё пыткой.

Однако в конце концов её нога каким-то чудом ступила на твёрдую почву. Клара сглотнула — и тут же сделала глубокий вдох: по какой-то причине ей не хватало воздуха. Ещё пару секунд постояв на месте, она вновь вздохнула и робко шагнула вперёд. Звук словно потонул в густом тумане. От подобной тишины по спине прошёлся холодок, ещё больше усилившийся благодаря пропитанной потом одежде. "Всё в порядке, — пыталась успокоить себя Клара. — Так и должно быть..."

Ещё один неуверенный шаг — и наконец-то лёгкий хлюпающий призвук. Клара облегчённо выдохнула и стала двигаться вперёд увереннее.

Впрочем, "уверенность" — это всё-таки сильно сказано для подобной манеры ходьбы. Тело всё ещё плохо слушалось Клару, её пошатывало, а ноги, точно налитые свинцом, передвигались с трудом, отказываясь достаточно высоко подниматься и шаркая по грязи. Как во сне.

В какой-то момент Клару начала раздражать вся эта ситуация. Внутреннее упрямство кричало ей поднажать, доказать в первую очередь самой себе, что она всё ещё способна передвигаться гораздо быстрее. И, подчиняясь этому упрямству, Клара ускорилась.

...лишь чтобы спустя два метра споткнуться о какой-то корень и, потеряв равновесие, с тихим писком завалиться вперёд, на колени.

К счастью, Клара успела вовремя выставить руки перед собой, так что при столь смачном падении пострадали только ладони да колени. Чувствуя разливающуюся по ним боль, Клара поморщилась. "Кажется, кожу ободрала..." — с досадой подумала она, в первую очередь мысленно сетуя на свою неуклюжесть... а затем — на корень, который услужливо обеспечил ей такое "восхитительное" падение. "Треклятый лес! — продолжала ругаться про себя Клара. — Повырастают тут всякие корни на дороге, а люди потом спотыкаются, падают, колени разбивают..."

Внезапно поток негодования Клары резко оборвался. Дело в том, что на краю сознания в этот момент мелькнула ясная мысль: "А ведь откуда на кладбище, где не растут деревья, быть корням, да ещё и по центру дорожки? Да ещё и той, которая, не считая луж да грязной земли, только с утра была абсолютно чистой..."

В этот момент за спиной Клары, всё ещё стоящей на четвереньках, совсем рядом послышалось странное шуршание — а затем тихий шлепок, словно что-то упало на грязную землю. Клара вздрогнула — и внутри неё что-то оборвалось, рухнуло, совсем так же, как то, что только что рухнуло максимум в полуметре от неё. Потому что она догадалась, **что** могло в таком случае падать на пустынном кладбище.

Клара застыла. Сказать, что догадка ей "не нравилась", — это сильно преуменьшить всю степень того ужаса, который охватил её от одного предположения.

— Нет... — невольно пробормотала она вслух — и тут же нервно усмехнулась. — Нет-нет-нет... Это не может быть... Это не может... не может же...

"Не смотри, Клара!" — отчётливо раздался у неё в голове полный паники крик Лаэрта, который она слышала буквально пару часов назад. Он точно знал, что ей нельзя видеть того, что сейчас у неё за спиной, что это зрелище действительно её шокирует и выбьет из колеи.

Вот только Лаэрта рядом не было, и некому было закрыть страшное зрелище собой.

И Клара в конце концов обернулась.

Да, Лаэрта, как она в том числе опасалась, и правда не было. Вот только счастливее от этого Клара не стала. Ибо там, на земле, у её ног растянулась нога другого человека — человека, одетого в серый, в отличие от тёмно-синего у Лаэрта, костюм. Именно об неё и споткнулась Клара. А приглядевшись чуть сильнее в тумане, Клара слишком хорошо разглядела его — и в горле застрял крик отчаяния.

Там, совсем рядом с ней, на сырой, грязной земле распластался Лев. Он лежал неподвижно, завалившись на левый бок и как-то безвольно уронив правую руку вдоль туловища. Его лицо было на четверть окунуто в лужу, а светлые волосы на левом виске пропитались грязью, но ему, казалось, это вовсе не причиняло никаких неудобств. Да и, собственно, с чего какие-то неудобства должен чувствовать мертвец?

О да, мертвец. Ведь, несмотря на то что он выглядел совсем как живой, его стеклянные глаза и маленькая, едва заметная тёмная дыра на сером пиджаке на груди яснее любых слов говорили: Мизунохара Лев мёртв.

При всей очевидности этой простой истины Кларе было слишком тяжело её принять. Продолжая неподвижно стоять на четвереньках и смотреть в упор на труп, она всем своим существом отрицала то, что было перед глазами. Но одних мыслей для этого было мало — и, чувствуя пробегающую по телу мелкую дрожь, Клара нервно усмехнулась.

— Этого не может быть, — с нервной улыбкой объявила она. Однако звук собственного голоса в сумрачном тумане не просто не успокоил её, а наоборот заставил её сердце мучительно сжаться — и, борясь с накатывающим, точно тошнота, осознанием, Клара с жалким упрямством повторила: — Этого не может быть. Братец Лев... не мог умереть. Не после того, как я буквально вымаливала ему чудо. Братец... Лев...

Клара сглотнула. Какая-то неудержимая сила (наверное, именно она заставляла её зубы так сильно стучать) тянула её к брату, проверить его состояние. И, переборов себя, Клара наконец-то развернулась и неуверенно подползла к Льву. Пару секунд она колебалась, её взгляд блуждал, упорно не желая останавливаться на его лице.

— Братец Лев не мог умереть... — бессмысленно повторила она и нервно усмехнулась. Продолжая криво улыбаться, она всё-таки взглянула Льву в лицо: его выражение оставалось бесстрастным. — Братец Лев, ты ведь не мог... ты должен был выжить. Ты же ещё жив, правда?

На этих словах голос ей изменил: вопрос прозвучал сдавленно из-за поступивших к горлу слёз. И всё-таки Клара не прекращала с надеждой смотреть в лицо Льва, когда её дрожащая рука потянула к его руке, безвольно лежащей на земле.

— Ты же жив, да, братец Лев? — настойчиво повторила она и, накрыв костяшки его пальцев ладонью, издала очередной нервный смешок. — Ты жив, правда?.. Лев?

Лев не реагировал. Клара сжала его ладонь: та была мертвенно ледяной. Губы Клары, и без того трясущейся, как от озноба, задрожали.

— Лев? — робко переспросила она — и, не получив ответа, вновь потрясла его руку и настойчиво, панически позвала: — Лев!.. Лев!.. Скажи что-нибудь, Лев!.. Умоляю...

Последнюю фразу она произнесла, буквально давясь слезами. А те беспрепятственно катились по её щекам, застилали зрение, так что очень скоро она уже не могла разглядеть лица Льва. Кто знает, может, именно в этот момент он и отреагировал? Может, его веки дрогнули, его взгляд прояснился? Может, он прямо сейчас наконец-то приподнимется с этой грязной земли и, улыбнувшись своей обычной мягкой, чуть виноватой улыбкой, ласково погладит Клару по голове и искренне поблагодарит за беспокойство?.. Воображая всё это, Клара торопливо утёрла слёзы грязной, саднящей рукой, и болезненно вгляделась в лицо брату.

Напрасно: Лев определённо был мёртв и уже точно никак не отреагирует ни на грязь, ни на горе Клары.

В этот момент все барьеры, защищавшие Клару от ужасной реальности, наконец-то рухнули. Иллюзии рассыпались, как карточный домик, оставив её наедине с жестокой правдой — и с бездыханным, холодеющим трупом человека, кому она меньше всего в этом мире желала смерти.

Ещё пару секунд Клара неподвижно смотрела на Льва — а затем её лицо исказилось выражением отчаяния, из груди вырвался полный муки стон, и, сжав ледяную руку Льва, Клара согнулась пополам и, уткнувшись лбом в землю, завыла в голос. Ей уже было наплевать, найдёт ли её кто-нибудь в таком состоянии, убьёт ли — плевать, совершенно плевать! Только бы ей вернули брата, только бы он снова улыбался ей, только бы...

— Лев... — полным муки тоном выдавила она — и вновь залилась отчаянными рыданиями.

Клара плакала, Клара кричала, Клара истерически хохотала, Клара царапала ногтями землю, Клара корчилась в грязи — но какой во всём этом был смысл, если Лев, её дорогой старший брат Лев был мёртв? Ничто его теперь не вернёт, не воскресит, и никакое чудо ей не помо...

— Бедняжка, бедняжка... — вдруг отчётливо раздалось у неё над головой.

При всей свой погружённости в собственное горе Клара не могла не вздрогнуть: этого женского голоса она точно не слышала ни разу за те два дня, что находилась в Лунной гавани. Боясь даже представить, что может увидеть, Клара опасливо подняла голову.

На надгробии, на которое, судя по всему, опиралось тело Льва до того, как Клара его... "потревожила", сидела странная особа. Странным было само её присутствие вечером на пустынном кладбище, но ещё более странной была её внешность. Юная девочка была одета в изящное готическое платье (даже наряды самой Клары, которые она носила дома, имели более... скромный и современный вид), её ноги были облачены в безукоризненно белые гольфы, а на чёрных лакированных туфлях не было ни единого пятнышка — и это-то в такой грязи!.. Словно она не прошла весь путь из луж до кладбища, а материализовалась прямо тут, минуя все препятствия, способные хоть немного подпортить её внешний вид. Впрочем, учитывая, что буквально минуту назад её тут не было...

Пока Клара растерянным взглядом сквозь мутную дымку тумана изучала её наряд, незнакомка вздохнула и, изящным жестом убрав прядь гладких синих волос за ухо, равнодушным тоном продолжала:

— Впрочем, в случившемся есть и твоя вина, Клара.

Клара вздрогнула и наконец-то подняла глаза на её лицо: девочка смерила её бесстрастным, практически безжизненным взглядом, точно констатировала общеизвестную истину, а не произносила жесточайшее в такой ситуации обвинение. В груди Клары кольнуло болью и даже обидой. Однако, всё ещё не понимая, что вообще происходит, она только и могла, что растерянно спросить:

— Что вы хотите сказать? Моя вина? Я... Откуда вы знаете моё имя? Вы... Кто вы вообще? — наконец, поинтересовалась она и, оглядевшись, опасливо уточнила: — Вы — одна из призраков этого места? И... — Её пальцы невольно царапнули землю, а взгляд стал жёстче. Следующий вопрос она задала уже более твёрдым, даже враждебным тоном. — Это вы сделали? Вы... убили...

— Нет, — спокойно прервала девочка, прикрыв глаза и покачав головой. — Я не убивала ни одного человека на этой игровой доске. И "призраком", — на секунду на её лице мелькнула гримаса презрения, и она слегка поморщила носик, — я не являюсь. Однако, — продолжала она, в то время как уголок её губ приподнимался в лукавой улыбке, — я оказалась тут благодаря тебе.

Клара растерянно моргнула. Она окончательно перестала хоть что-либо понимать в этой ситуации, и "объяснение" незнакомки её лишь больше запутало. Видя, насколько она сбита с толку, та вздохнула и, в то время как за её спиной мелькнуло нечто чёрное и узкое, переметнувшись с левой стороны на правую ("Кошачий хвост?" — недоумённо подумала Клара), продолжала:

— Ты спросила, что я имею в виду под твоей виной. Мой ответ прост: ты недостаточно боролась. Сидя в склепе, ты, — она усмехнулась, видя, как бледнеет Клара, — помнится, молила о чуде. Однако ты не учла важнейший момент: чудо не приходит к тем, кто сидит сложа руки и просто уповает на него. Чудо — это результат упорной борьбы. — Девочка вновь усмехнулась, но на этот раз на её лице читалась откровенная издёвка. — Уж я-то знаю.

С этими словами она откинула волосы назад. Клара открыла было рот, чувствуя острое желание возразить — ведь что такое чудо, если не последний оплот в безнадёжной ситуации, когда сделать уже ничего нельзя? — но тут же закрыла и низко опустила голову. Ведь, кем бы ни была эта загадочная девочка, её слова во многом резонировали с мыслями самой Клары: пока умирала её семья, она была слишком пассивна — и теперь поплатилась за это жизнью того, кого больше всех не хотела терять. От этого осознания пальцы Клары глубже зарылись в грязь, а рот сжался в тонкую линию.

Девочка некоторое время пронаблюдала за её терзаниями, а затем вдруг соскочила с надгробия. Когда Клара рефлекторно подняла голову, на её лице было уже не прежнее равнодушие — в нём читался слабый намёк на... сочувствие?

А в следующий миг девочка уже улыбнулась и, глядя на Клару сверху вниз, объявила:

— Но я наблюдала за тобой уже некоторое время и вижу, что ты осознала свою ошибку. Именно поэтому, — она положила ладонь на грудь и расслабленно прикрыла глаза, — я дарую тебе то, о чём ты молила, — и подарю тебе шанс на настоящее чудо. Не простое "пусть они это переживут", а нечто более ценное.

Клара вздрогнула. Какой смысл был говорить это сейчас, когда её брат уже умер? Это была такая изощрённая издёвка? Или же... Клара сглотнула: неужели в этой беспросветной ситуации появился проблеск надежды?..

— Что вы подразумеваете под "настоящим чудом"? — в итоге спросила она, поддавшись этому последнему слабому предчувствию. — И... Кто вы, всё-таки, такая?

Девочка в очередной раз усмехнулась. Она слегка прищурилась и, качнув своим кошачьим хвостом (теперь Клара была уже уверена, что это именно он), объявила:

— Я — Ведьма Чудес, Фредерика Бернкастель. И я могу даровать тебе шанс переиграть эту игру.

Глаза Клары расширились. У неё не было совершенно никаких оснований верить появившейся из ниоткуда странной девочке, не было доказательств, что такое безумие вообще возможно, не было даже уверенности в том, что она сейчас не видит галлюцинации, но...

Но интуиция кричала: то, что происходит сейчас, — реальный шанс исправить свою ошибку. Реальный шанс спасти тех, кто ей действительно дорог.

Бернкастель, казалось, легко прочитала все эти мысли по её лицу. Довольно улыбнувшись, она кивнула и подтвердила самые смелые догадки Клары.

— Ты можешь вернуться во вчерашний день и предотвратить трагедию, — объявила она — и, чуть подумав, с насмешливой улыбкой добавила: — Если, конечно, приложишь достаточно усилий, чтобы достичь этого чуда.

Клара сглотнула. Она предпочла игнорировать тон этой "ведьмы" (что бы та ни подразумевала под этим самоназванием), сосредоточившись на фактах. Её брат (Клара невольно скосила глаза на труп Льва, но тут же отвела взгляд, не в силах смотреть на его неподвижные черты) был мёртв, а перед ней маячил реальный шанс это изменить. Да, это звучало безумно, да, это ни капли не походило на реальность, в которую она все эти годы верила, но... Разве у неё остался выбор? Смириться со смертью брата, а то и обоих, и, очень вероятно, в итоге ещё и умереть самой — или попытаться переиграть эту несправедливую судьбу? Для Клары ответ был очевиден.

Бернкастель отрешённо пронаблюдала, как Клара поднимается на ноги и, сжав кулаки, заглядывает ей прямо в лицо. Встав, Клара оказалась выше своей вероятной благодетельницы и теперь смотрела на неё сверху вниз, но ни ту, ни другую это не смущало. Решимость на лице Клары — вот что сейчас имело значение.

— Чем мне придётся заплатить за этот шанс? — поинтересовалась она, напряжённо глядя в пустые пурпурные глаза Бернкастель и старательно отгоняя ассоциации с другими пустыми глазами, в которые она пару минут назад смотрела.

Та усмехнулась.

— Уточняешь условия? Разумно. — Она пару секунд помолчала, а затем прикрыла глаза и ответила: — Я не собираюсь вытаскивать никаких подлых тузов из рукава вроде "Даже если они переживут эту трагедию — им суждено тут же погибнуть в катастрофе при переплытии озера".

Клара на это усмехнулась: всплывший в этот момент в её голове "Пункт назначения" был описан крайне точно. "Но это было бы действительно глупо... хоть и возможно, учитывая, что Лев не умеет плавать", — с горькой улыбкой подумала она — и тут же помрачнела, осознав, что Лев больше ничего не "умеет" — если ничего не исправить, то он только "не умел".

— Нет, я не собираюсь выкидывать таких дешёвых трюков, — продолжала Бернкастель, качая головой. — У меня есть цель, но она вовсе не идёт вразрез с твоей. Я, — Бернкастель вздохнула, — должна победить одну ведьму — ту самую, благодаря которой тут происходят убийства.

Глаза Клары вновь расширились, а от лица отлила краска.

— То есть, вы хотите сказать, что... — заплетающимся языком пролепетала она, прижимая руки к груди.

Бернкастель хихикнула в кулак.

— ...убийца — ведьма? Вовсе нет. — Она вновь покачала головой. — Убийцей на доске может быть один из людей, некто извне, даже призраки — а то, что за пределами доски, тебя не касается. Просто считай, что твой враг заручился поддержкой ведьмы так же, как поддержкой ведьмы заручишься ты... если, конечно, примешь моё предложение. Ну что, Клара, — Бернкастель расслабленно улыбнулась и протянула ей руку ладонью вверх, — будешь продолжать рыдать над трупом брата или попытаешься победить судьбу?

Клара с сомнением посмотрела на эту ладонь. Всё это было слишком безумно и фантастично, и у неё не было совершенно никакой информации о происходящем, на которую она могла бы положиться... кроме собственного чутья. И вот оно-то настойчивее всего твердило: взять руку Бернкастель — её единственный шанс хоть как-то повлиять на ситуацию. Спасти тех, без кого она не согласна жить в этом мире.

И, сделав глубокий вдох, в глубине души всё ещё сомневаясь в правильности своих действий, Клара порывисто обхватила ладонь Бернкастель своей. Где-то на краю сознания отметив, что ссадина на руке от этого действия не болит, Клара кивнула и воскликнула:

— Как говорит мой брат: а чёрт с вами — попробую! Терять мне уже нечего — так попытаюсь же предотвратить происходящее! Я... — она сглотнула — и, крепче сжав руку Бернкастель, решительно объявила: — Я остановлю эту трагедию о бессмертном алхимике!

Бернкастель выслушала её с удовлетворённым видом и кивнула. Буквально на долю секунды Кларе показалось, что в её глазах блеснул зловещий огонёк, — а затем всё вокруг потонуло в ярком белом свете...

Эпилог

— Сделано. Проще, чем отнять конфетку у ребёнка.

Голос Бернкастель зазвенел в гостиной ведьм ещё до того, как сама она появилась там, — а затем и её фигура материализовалась в бирюзовых искрах. Лямбдадельта, которая ждала её с величайшим нетерпением, отставила ведёрко попкорна и похлопала в ладоши.

— Как всегда изящно и великолепно, Берн! — довольно покивала она.

Бернкастель оставила похвалы подруги без внимания (лишь слегка приподнявшийся хвост выдавал её истинное удовлетворение собственным "выступлением") и, откинув волосы назад, проследовала прямо к своему месту. Она лениво опустилась в кресло и, приняв от быстро подоспевшей Урсулы сливовый чай, скосила глаза на свою соперницу. Её брови едва заметно нахмурились.

— Надеюсь, в следующей партии эта фигура начнёт думать... — мрачно проговорила она и хмыкнула.

Эрика, к которой был обращён этот комментарий, отреагировала не сразу — её взгляд сейчас был прикован к совершенно иной личности, а вовсе не к Бернкастель. Та прекрасно осознавала это — и, учитывая, кто был той личностью, не могла не чувствовать раздражения, выразившегося в лёгком подёргивании хвоста. Вероятно, именно это движение на краю зрения и привлекло в итоге внимание владелицы игры к сопернице. С задержкой в пару мгновений, Эрика чуть заметно вздрогнула и, удостоив Бернкастель взглядом искоса, загадочно улыбнулась.

— Обижаете, леди Бернкастель! — в шутливом возмущении воскликнула она. И, пока Лямбдадельта убирала руку от ведёрка с попкорном (при помощи которого явно собиралась привлечь внимание одной подруги к другой), Эрика выпрямилась и горделиво объявила: — Я бы ни за что не стала оскорблять великую Ведьму Сената, подсовывая ей фигуру, которая неспособна думать!.. Ей просто нужен был небольшой толчок — а уж дальше шестерёнки в её голове точно придут в движение. Это, — она положила руку на сердце, — я вам как владелец игры гарантирую!

Сразу с двух сторон гостиной послышались негромкие смешки. Лямбдадельта откинулась в кресле и ехидно заметила:

— То-то и видно "небольшой" — методично растягивать психику девочки до предела, вырезая её семейку по порциям!

— Ну, справедливости ради, последние два убийства, вне порций, вышли красиво, — вставила Бернкастель, отпивая свой чай. За исключением Урсулы, она была единственной в комнате, кто не удостоил ироничную формулировку Эрики смехом, — а также той, кто выше всех оценил предпоследнюю смерть.

На её слова Эрика рассеянно кивнула.

— Спасибо, я старалась... — пробормотала она — и, впиваясь взглядом в совершенно иную личность, вежливо поинтересовалась: — Ну как, госпожа наблюдатель, никаких нарушений нет?

И нервно облизнула губы в ожидании ответа.

А с момента, когда Бернкастель ушла исполнять свою роль на доске, обстановка в гостиной ведьм успела заметно измениться. В частности, четвёртое кресло, практически всю игру пустовавшее, теперь было занято. Юбка фиолетового атласного платья новой участницы чаепития потоком стекала с него под столик, а по спинке струился водопад длинных золотых волос, пока сама ведьма, одной рукой держа книгу, перелистывала страницы пропущенной ей истории тонкими пальцами в белой перчатке. По тому, сколько страниц оставалось, было очевидно, что на момент обращения Эрики она уже практически полностью восполнила пробел в своих знаниях.

Впрочем, дочитывать она в итоге не стала — видимо, дошла до момента, к которому сама присоединилась к остальным, — и, подняв голову, с радушной улыбкой протянула книгу владелице игры. И пока Эрика, даже не прибегая к помощи Урсулы, забирала свою историю, ведьма уже вытащила веер из раскрывшегося в воздухе разрыва, полного красных глаз, и расслабленно отозвалась:

— Нет, с игрой всё в порядке. В отчёте Леди Гретель нареканий вам точно не будет, леди Эрика.

Услышав это, Эрика также заметно расслабилась и, положив книгу на колени, кивнула. Лямбдадельта, внимательно следившая за обеими, подпёрла щёку ладонью и хмыкнула.

— Ещё бы они были — всё-таки игру перед началом пролистала я! — самодовольно воскликнула она — и, хитро улыбаясь, продолжала: — Уж не спеши сбрасывать великую леди Лямбдадельту со счётов, "госпожа наблюдатель"!.. Кстати, — она выпрямилась и с любопытством взглянула на собеседницу, — а по какому из твоих имён к тебе обращаться в этой игре? Ты же совсем официальное не любишь вне встреч в Сенате! — пожала плечами Лямбдадельта.

Ведьма, с интересом выслушав давнюю подругу, задумчиво возвела глаза к потолку (или, по крайней мере, к тому месту, где ему положено быть) и потёрла подбородок. Бернкастель неотрывно наблюдала за ней, и её ногти при этом так сильно впивались в мягкие подлокотники кресла, что оставили на них следы.

— Ну-у... — наконец, начала наблюдательница. — Официальное имя и правда звучит слишком официально, а мне бы не очень хотелось лишний раз нервировать леди Эрику. Всё-таки экзамен — и так стрессовое событие! — Эрика на этот комментарий смущённо усмехнулась, пока ведьма, прикрыв глаза, с расслабленной улыбкой продолжала: — Так что, пожалуй, несмотря на совпадение с именем фигуры, предлагаю остановиться на "Юкари".

И, медленно приподняв веки, Юкари ободряюще улыбнулась Эрике.

От подобного внимания Эрика даже слегка покраснела от удовольствия. Впрочем, она быстро взяла себя в руки и, откашлявшись, уже пару секунд спустя вновь была готова вести себя подобающе владельцу игры. Она положила ладони на страницы всё ещё открытой у неё на коленях истории, а затем, скользнув по ним к обложке и тем самим заодно расправив их, подхватила её, поднялась на ноги и уверенно начала:

— Итак, я очень рада, что все участники наконец-то собрались. Теперь, когда леди Юкари заняла своё почётное место официального независимого наблюдателя, — Эрика посмотрела на Юкари, и та кивнула; Эрика перевела взгляд на сидящую в кресле напротив Бернкастель, — а мой официальный противник и экзаменатор, леди Бернкастель, вышла на прямой контакт с предоставленной ей фигурой; когда все присутствующие получили основное представление о моей игровой доске и некоторые подсказки к её глобальным загадкам; когда главная фигура получила необходимый толчок к действию — теперь, дорогие леди, мы наконец-то начнём настоящую игру!..

С этими словами Эрика подняла всё ещё раскрытую книгу высоко над головой — и, резко захлопнув, торжественно воскликнула:

— Надеюсь, мне хоть немного удалось развеять вашу скуку этой закуской перед переходом к главным блюдам, леди! "Когда поёт лира. Акт первый: Трагедия о бессмертном алхимике" — конец!