Когда Оживают Легенды. Спарта

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КОГДА ОЖИВАЮТ ЛЕГЕНДЫ

В сладкую ложь поверить приятней, чем в горькую правду. Лесть доставляет больше удовольствия, чем справедливая критика. Порой даже в покорной слабости больше выгоды, чем в непокорной силе.

Плывешь себе тихо по течению, слушая лесть приятелей и нескрываемое заискивание учителей.

Хорошо когда у твоих родителей много денег и куча всяких связей наверху. Тебе особо и трудиться не надо, добиваться чего-то, родители сами все для тебя сделают.

Если ты слаб физически и не можешь держать в руках ничего тяжелее ручки, это тоже не страшно. Да и кто посмеет обвинить тебя в этом?

И не важно, что с тобой дружат только потому, что с тобой дружить выгодно и просто модно, а не потому что ты, к примеру, хороший человек.

Ты живешь в полном достатке и даже не подозреваешь, что у кого-то есть совершенно другие мысли на твой счет, кардинально отличающиеся от произнесенных слов.

Помню себя в детстве. Стоило мне уколоть палец, я тут же начинал громко и требовательно плакать, несмотря на то, что мне было не очень-то больно. Сразу сбегалась толпа тетушек-утешительниц, которые начинали меня успокаивать, сюсюкая и причитая. Да что там тетушки. Все вокруг относились ко мне как к принцу.

До двенадцати лет я сам не одевался, меня одевали слуги.

Отец специально позаботился, чтобы я учился в закрытом колледже, в котором я не мог бы встретиться «с детьми нижних кругов, которые могли бы причинить вред моей психике и научить вредным привычкам», как он объяснил свое решение маме.

Мама в свою очередь постаралась, чтобы не только другие дети, но и учителя относились ко мне подобающе. Они даже не глядели в мою тетрадь, непременно хвалили меня и ставили мне «отлично».

Одноклассники всячески старались привлечь мое внимание, поскольку они уже давно усвоили, что чтобы добиться успеха, нужно обзаводиться выгодными связями. А я-то наивно думал, что я им нравлюсь….

От физкультуры меня освободили в первый же день. «Да что вы! Он у нас такой утонченный. Ему не то, что подтягиваться, ему даже лишний вес в руки брать нельзя» - закатив глаза, сказала мама.

Думаю, теперь вы понимаете, каким комнатным цветком я был.

Нет, я не был эгоистом. Возможно, я был избалован и слишком мягкотел, бесхарактерен, не умел заботиться о других, потому что свято верил, что это другие должны заботится обо мне.

Но эгоистом я не был, возможно, как говорят мои новые друзья, меня спасло мое доброе сердце. Но не будем забегать вперед.

В тот день было дождливо, что не так-то странно для нашей старой доброй Англии.

Историю в тот день вел не старый учитель, который был стар и прятался за толстыми очками от взглядов своих учеников, а совсем другой человек.

Он был достаточно молод, ему было не больше тридцати лет. Он окинул класс суровым взглядом, в котором не было привычного для меня заискивания и раболепства, но не было и злости. Только холодная, ледяная сталь его глаз.

В черных зрачках была такая бездна, в которую я предпочел не заглядывать. Я невольно поежился. Да что это со мной?

Взяв себя в руки, я стал глядеть в окно, за которым шел дождь. К новому учителю я потерял всякий интерес. Все равно в конце урока он поставит мне «отлично» как и все остальные учителя….

Из раздумий меня вырвал его голос. В отличие от взгляда, он был довольно мягким, хоть и требовательным.

- Дэвид, не могли бы вы оторвать взгляд от окна и рассказать нам что-нибудь о древней Греции? Об Орфее, например, или о Гомере, о Сократе или Пифагоре? – спросил он вежливо.

Я вздрогнул от неожиданности. Учителя редко отваживались задавать мне вопросы, тем более в таком количестве.

- Я понятия не имею кто это такие, - пожал я плечами. И это было правдой. Если о Сократе я смутно знал, что он был философом или ученым, то об остальных вообще не слышал.

- Может, вы попытаетесь вспомнить? – предложил учитель, но я проигнорировал его вопрос, и он перестал ко мне обращаться.

Я вздохнул с облегчением, убедившись, что он понял, наконец, кто я такой, и оценил что тем, в ком течет голубая кровь, не пристало думать о всяких там Орфеях и Гомерах.

Тем сильнее было мое удивление, когда в конце урока учитель наклонился над моим дневником и четко вывел «неудовлетворительно». Я был так удивлен, что не знал что сказать.

Когда я пришел домой и показал дневник родителям, они пообещали что пожалуются на странного учителя директору. Еще они просили меня не сомневаться в моей гениальности. Я и не сомневался.

Тем не менее, образ странного учителя не желал покидать моей памяти. Слишком необычные были у него глаза.

На следующий день я не поехал в колледж. У меня болела голова, и я лежал, глядя в потолок. Рядом со мной на антикварном столике возвышалась гора всяких лакомств, но впервые за много времени я не мог на них даже смотреть.

Боль перекинулась с головы на спину, потом на живот. Мне казалось, что я умираю.

Так я пролежал около месяца, и за все это время ко мне приходило огромное количество врачей, но никто из них не мог мне помочь. И вот однажды, когда мне было совсем плохо, я услышал голоса за дверью своей спальни.

- Если вы сможете нам помочь, мы заплатим любые деньги, - сбивчиво говорила мама.

- Я возьму деньги только тогда, когда он выздоровеет, - отвечал ей странно знакомый голос, - сейчас я хочу побыть с ним наедине, если вы не против, конечно.

- Да, да, проходите.

Дверь комнаты приоткрылась и тут же закрылась снова. Я с трудом приподнял отяжелевшую голову и чуть не вскрикнул от удивления.

Возле моей кровати стоял учитель истории. Тот самый, который поставил мне «неудовлетворительно».

Ему на плечи был накинут плащ, слегка мокрый от идущего на улице дождя.

- Вы? – удивленно прошептал я.

- Я, - согласился он и резко сдернул с меня одеяло. Я задрожал от холода, но он не обратил на это внимания. Я хотел закричать, позвать на помощь, но мои губы пересохли, они, будто стали каменными.

- Я хочу тебе кое-что показать, Дэвид. Вставай и иди за мной, - потребовал гость.

Та вежливость, что была в классе, исчезла без следа. Я не привык, чтобы мной командовали, но внутренней твердости во мне тоже не было. Я просто остался на месте не шевелясь и глядя на вошедшего.

Он усмехнулся, без неприязни или призрения, скорее с состраданием, если вы можете себе представить сострадательную усмешку.

- Зови меня Ворон. Я прихожу к тем, кто еще не определился с собственным путем. Твое сердце ведет тебя к свету, но твоя слабость и отсутствие воли могут повести тебя по иному пути. Ты жалеешь себя сейчас, думаешь, что тебе плохо? – спросил он проницательно.

За неимением возможности говорить, я кивнул.

- Хочешь взглянуть на тех, кому бывает хуже? На тех, кто не лежит в теплой постели, а мерзнет на холодной улице. На тех, кто вынужден вытирать надменной знати ботинки, чтобы получить копейку на хлеб?

«Разве такие бывают»? хотел удивиться я, но не смог. Ведь мои губы онемели.

- Ты знаешь откуда твой отец берет деньги, чтобы ты учился в колледже и жил в особняке? Знаешь сколько семей осталось без крова, сколько детей умерло от голода, чтобы ты жил так как ты живешь сейчас. И такая жизнь не несет тебе пользы. Ты не знаешь себя. Тебя специально сделали таким бесхарактерным, слабым и слепым к чужой боли, чтобы тобой можно было легко манипулировать.

Тебе льстили и лгали, из тебя делали послушную куклу, которая уверена, что все на свете ей дозволено. Тебя сделали избалованным и капризным, и ты не получил той силы, которую мог бы получить.

Если так будет происходить и дальше, то из капризного подростка ты превратишься в слабого, верящего во все что ему говорят, безвольного юношу. И что потом?

Ты встретишь того, кто будет манипулировать тобой, играя на твоих слабостях, кто сделает из тебя тирана. И ты сам не зная что делаешь, будешь убивать миллионы. Нет, не своей рукой. Ты просто будешь сидеть в кресле и отдавать приказы, которые разрушат жизни множества людей.

Он говорил, а его слова резали и били меня будто свистящая в воздухе плеть. Не знаю, как возникла эта ассоциация, ведь никто никогда не бил меня. Ни физически, ни словесно. Я не знаю почему, но я поверил ему. Поверил, что все так и будет.

Но я не хотел быть таким как он говорил, хоть я и не знал кто такой тиран, мое сердце отзывалось глухой болью. Мне было больно от его слов, я попытался разлепить губы, взглядом прося его дать мне возможность сказать. Он разрешил. Мои губы оттаяли.

- Я не хочу быть тираном. Я хочу узнать кто я такой. Можешь ли ты мне помочь? – спросил я со странным волнением в голосе. Он подумал и кивнул.

- Да, могу. Но тебе придется через многое пройти, чтобы найти себя. Не одну шкуру тебе придется снять, чтобы узнать кто ты на самом деле. А это бывает больно, порой даже невыносимо. И это не только физическая боль. Чтобы познать себя, ты должен погрузиться в глубины времен и найти там свое предназначение. И вернуться ты сможешь не раньше, чем явственно поймешь кто ты такой.

Ты готов к этому?

Я задумался, но потом твердо сказал:

- Да, я готов.

Ворон улыбнулся. Или это только тень улыбки пробежала по его губам. Он коснулся ладонью моего лба. У него была приятно теплая ладонь, но неожиданно она вспыхнула жаром.

Я чуть не вскрикнул от боли, в глазах потемнело, и я провалился в спасительную шелковую бездну сгущающейся темноты.

* * *

Очнувшись, я понял, что лежу на траве. На мне был ночной костюм, в котором я лежал в постели. Моего странного гостя, который назвал себя Вороном, рядом не было. И вообще никого не было, если не считать муравьев, которые бегали туда-сюда в вечной суете.

Я приподнялся, чувствую что болезнь, мучавшая меня последний месяц, полностью отступила. Это не могло не радовать. Вспомнив, что Ворон обещал забросить меня в глубину веков, я пожалел, что не спросил его куда именно.

Поднявшись, я огляделся.

Я находился на лесистом склоне утеса. Дальше сколько хватало глаз, простиралось море. Оно было слепяще-синим и неправдоподобно ярким. Белые гребни волн гармонично разбавляли эту синеву.

Не успел я как следует оглядеться и придти в себя, как откуда-то из чащи послышался шум и крики. Я огляделся и увидел черный дым, поднимающийся откуда-то из-за леса.

Решив, что там должны находиться люди, я последовал туда. Но много пройти я не успел.

Мне навстречу выехали какие-то люди на лошадях. Они были одеты в кожу и металлические кольчуги, хотя, наверное, кольчуги только металлическими и бывают. Описать их я бы не смог, потому что понятия не имел как называется их одежда. Волосы у них были черными и длинными, лица азиатской внешности, узкоглазые.

- Кто это еще такой? – спросил один из них неприятным, гортанным голосом.

- Не знаю, - ответил другой, - возьмем его с собой? Продадим в рабство?

Ознакомительный фрагмент предоставлен издательством Совиная Сказка. Приобрести печатную книгу или купить электронную версию вы можете у нас на сайте издательства.