Когда она вернулась

Глава 1

Виктория

— Ха-ха-ха-ха! Серьёзно? Он так и сказал? — Эванджелина, моя лучшая подруга, громко смеётся, когда мы подходим к школе. На дворе конец апреля, ещё пара дней, последнее ВПР, и да здравствует лето! Каникулы!

На это лето я на самом деле настроила уже огромное количество планов: во-первых, папа обещал мне, что в этом году мы, наконец, сходим в поход, — жду не дождусь. Во-вторых, этим летом мы с Эванджелиной наконец совпали настроением и поедем вместе в лагерь. Ну и в-третьих, то, чего я жду больше всего: этим летом мы с Камилем, моим лучшим другом и по совместительству тем, по кому я вздыхаю уже не первый год, должны будем поехать в небольшое путешествие на ранчо его родителей на месяц. Вы только представьте! Целый месяц! Божечки, как же я жду это лето.

— Викуля, приветик, — вижу свою одноклассницу, которая радостно машет мне рукой, и обнимаюсь с ней. — Как дела, какие планы? Уже начались репетиции к выпускному одиннадцатых классов?

— Привет, Марьяш, да, вчера была первая, состав, как всегда, восхитительный. Недавно связалась с местной группой, которая недавно выступала на площади, жду ответ, сколько будет стоить их выступление на выпускном.

— Супер! Ты — лучшая, — она ещё раз обнимает меня и убегает к своим подругам из параллельного класса рассказывать новость.

Улыбаюсь девочкам из параллельного класса и машу рукой, те отвечают тем же.

В школе привычная суета: дети носятся по коридорам и совершенно не обращают внимания на призывы дежурных учителей не бегать.

— Ой, и не надоело тебе всей этой суетой заниматься? — вздыхает Эванджелина, когда мы спускаемся в гардероб. — Нет, чтобы быть ведущей, с таким-то личиком, так нет, мы носимся где-то за сценой и съедаем за сутки по полкило сосательных конфет, чтобы глаз не так часто дёргался.

Что правда, то правда: конфеты я ем постоянно, даже сейчас гоняю во рту маленькую конфетку. Ну не могу я отучить себя от этого. Что же касаемо личика… Ну, лицо как лицо, вся пошла в маму: рыжие, слегка вьющиеся пористые волосы, серо-голубые глаза, курносый нос и небольшое количество веснушек, которые с наступлением весны становятся только ярче. В общем, женская версия Антошки из мультика «Рыжий, рыжий, конопатый».

— Ну не моё это — на сцене быть, к тому же никто мой труд не обесценивает, так что есть повод этим заниматься и дальше, особенно раз уж мне это нравится.

Подруга вновь неодобрительно качает головой. О-хо-хо, ну да, уж кто-кто, а она точно за сценой находиться не собирается, только на публике. Хотя оно и понятно: вице-президент школы, как-никак, считай, лицо школы. Шатенка с прямыми объёмными волосами, нос кнопкой, большие выразительные глаза и аккуратные бровки, которыми она обожает дёргать, когда что-то эмоционально рассказывает.

— Бли-и-ин, первым уроком геометрия, — стонет подруга, когда открывает электронный дневник, так и не удосужившись запомнить наше расписание за год.

— Терпи, ведь с тобой ещё не закончено, — пародирую я популярную шутку из видео, и мы смеёмся.

Здороваюсь с классом и получаю в ответ дружное «Доброе утро», садимся на наше место в первом ряду на третьей парте и занимаем места: я — у окна, Эванджелина — у прохода, а через пару минут звенит звонок.

Домой прихожу в приподнятом настроении в седьмом часу — задержалась из-за репетиций: сначала с ведущими, потом с остальными поздравляющими коллективами.

— Вишенка! Ты почему так долго! — папа чуть ли не кувырком спускается по лестнице нашего дома и бежит к порогу, где замерла я. Улыбка медленно исчезает с моего лица.

— Да нормально вроде… Я всю последнюю неделю так возвращалась… — говорю тихо и разуваюсь. — Что-то случилось?

— Почему на телефон не отвечала?

— Разрядился, — и хотя я уже пробовала его включить в школе, я проверяю его ещё раз. Да, действительно разряжен. — Пап, не пугай, скажи уже, что случилось, — сжимаю в руке лямку сумочки и внимательно смотрю в отцовские глаза. Обычно его яркие глаза совершенно ясные, спокойные, глядя в них, наверняка знаешь, что всё в порядке, но сейчас это совершенно не так: его зрачки мечутся, а руки судорожно, хоть и в его понимании незаметно, дёргаются, перебирают край его рубашки. — Пап? — говорю ещё более настороженно. Пусть он скажет, что всё нормально, что он просто переживал… Пусть…

— Меня обвинили в отмыве денег, и тебе немедленно нужно уезжать. Сегодня же Вадим заберёт документы из твоей школы и зачислит тебя в другую.

— Что? — голос звучит глухо, пальцы разжимаются, и сумочка с глухим стуком падает на пол.

— Прости, Вишенка, я постараюсь всё решить как можно быстрее, — он кладёт руки мне на плечи и сжимает их в надежде поддержать меня, но я только начинаю сильнее переживать.

— Но почему я не могу остаться здесь? Пап… Тут все мои друзья, как я могу вот так просто всё оставить…? Пап? Пап, не молчи, скажи мне, объясни, — но он молчит, глядя в пол, потом ещё раз сжимает ладони на моих плечах и выпрямляется.

— Недавно я ненароком перешёл дорогу не тем людям, и теперь они обвинили меня в отмыве денег. Я чист, но на то, чтобы доказать это, нужно время, и я не знаю, сколько именно, но оставаться здесь тебе нельзя. Эти люди… Они — не честные, как мы, для них главное — выгода, и рисковать тобой я не намерен, они способны на всё!

— Но ведь ты будешь здесь…

— Вишенка, я понимаю, что тебе будет непросто, но ты у меня девочка умная, к тому же добрая, найдёшь себе друзей и в новой школе.

— Где она хоть? — я вздыхаю и опускаю голову. А что я могу сделать? Закатить истерику? Мне уже давно не десять, да и я всегда понимала, что такого рода ситуации вполне могут произойти, ничего удивительного.

— Это не здесь, на северо-западе России. И это… Это школа-интернат, туда никто не сможет попасть, но и ты не сможешь выйти.

— Интернат? — мои глаза округляются, а коленки начинают дрожать. Господи, неужели всё так плохо?

— Да, прости, дочка. Но я заберу тебя, как только всё закончится, — отец сглатывает и поднимает голову к потолку. — Самолёт сегодня в одиннадцать, Вадим летит с тобой, но только доставит, потом улетит обратно. Хорошо? — я киваю, но у меня есть выбор? — Потерпи немного, Вишенка, ты со всем справишься, — он обнимает меня, но быстро отпускает. — Иди скорее собираться, времени совсем немного осталось. И… Не говори о том, где ты, тем, кому не можешь доверять полностью, хорошо? — в очередной раз киваю.

— Конечно.

— Моя умница, — он быстро целует меня в лоб и отпускает, быстро скрываясь в своём кабинете.

Поднимаю сумку с пола и, словно в прострации, иду в комнату, где машинально скидываю вещи в чемодан, который заботливо достал с верхней полки отец. Стараюсь складывать всё аккуратно, но если не получается, а оно, разумеется, не получается, то не поправляю. В сумку летят шорты, джинсы, спортивные штаны, рубашки, футболки, топы. В общем, всё, что попадается на глаза.

Переодеваюсь из своей школьной формы в бесформенные штаны, футболку и худи, скидываю в чемодан небольшую косметичку, ноутбук, планшет, зарядник и всё в таком духе, а когда застёгиваю молнию, просто сажусь на кровать и смотрю в стену.

Один день, нет, один вечер сломал всё, что я так упорно строила на протяжении целых десяти лет. Один чёртов день.

Откидываюсь на спину и сворачиваюсь клубком. Слёзы подступают к горлу, но я не даю им волю. Нет. Я же сильная девочка, я справлюсь. Да, будет так, и никак иначе. У Покровских всегда всё получается.

Но в противовес своим словам я лишь сильнее сжимаю подушку и вдыхаю запах порошка, запах своей комнаты. А как будет там? Это ведь будет общежитие, это комната на, дай бог, двух людей, но ведь может быть и больше, это, скорее всего, общий душ, столовая по типу школьной.

Как я смогу променять всё то, что было у меня все эти семнадцать лет, на нечто подобное?

Раздаётся стук в дверь, и я сажусь на кровати.

— Да? — в комнату заходит Вадим, водитель папы и нечто вроде секретаря. Нерусский тридцатичетырёхлетний мужчина, киргиз, выросший в нашей стране, который, пожалуй, знает русский язык даже лучше меня, ровно как и финансовое дело, на которое я собираюсь поступать. Папе с ним повезло: кроме того что он хороший работник, он отличный друг и, своего рода, дядя.

— Ты собралась?

— Да, — я киваю на чемодан, и Вадим оперативно выносит его из комнаты, оставив меня снова одну со своими мыслями.

И вот моя привычная жизнь идёт через одно место, а то, что будет дальше, — абсолютная чёрная дыра, о которой невозможно что-то сказать наверняка. Может быть, там мне понравится даже больше, а может быть, я буду считать это место личным адом. Может быть, всё устаканится и вскоре я смогу вернуться, а может быть, мне придётся закончить своё среднее образование в интернате… Столько «если», что просто страшно…

Город встречает меня серым небом и моргающим от молний небом. Прямо у выхода из аэропорта нас встречают на арендованной машине. Бросаю на Вадима взгляд, но тот кажется полностью сосредоточенным на дороге, хотя его сильно нахмуренные брови говорят мне о том, что его мысли далеко от этих промозглых улиц.

— Как думаешь, папа скоро всё решит? — я отворачиваюсь и тоже смотрю на дорогу. Вадим молчит некоторое время, а потом вздыхает, принимая чуть более расслабленную позу.

— Думаю, не меньше месяца. Если повезёт, то всё закончится к началу следующего учебного года.

— Сколько? — я хмурюсь. — Хочешь сказать, что мне придётся проторчать всё лето на закрытой территории?!

— Не преувеличивай масштабы ужаса. Эта школа — одна из лучших в нашей стране, там всё цивильно, хорошая программа обучения, которая поможет тебе с лёгкостью поступить в буквально любой университет.

— Нигде не будет лучше, чем в родной школе, — бурчу я и сжимаю губы.

Город давно кончился, и сейчас мы едем по какому-то шоссе. Отлично, этот интернат ещё и не в черте города, хотя оно и понятно, в общем-то. Но всё же…

— Сегодня пятница, директор уже в курсе того, что ты приедешь сегодня, в течение выходных тебя зачислят, в понедельник выдадут учебники, и со вторника ты уже начнёшь учиться.

— Как вы вообще договорились об этом так быстро?

— У твоего папы куда больше связей, чем ты можешь предположить, — говорит он с какой-то грустной усмешкой и отворачивается к боковому зеркалу. Я вздыхаю и отворачиваюсь тоже, а потом опускаю голову вниз, к рукам, в которых лежит выключенный телефон. Стоило мне узнать о том, что я вскоре покину дом, как я выключила его и до сих пор не включала. Не знаю почему, ничего не боюсь, просто… не хочу. Хотя Эва уже наверняка много раз пыталась до меня дозвониться: как-никак, уже началось время учёбы.

Господи… А Ирина Витальевна, наша завуч, которая отвечает за мероприятия… Как же я, наверное, её подставляю… Да и остальные ребята… У меня ведь столько волонтёрств на этот и следующий месяцы было запланировано…

Машина сворачивает по указателю, и мы едем ещё какое-то время вдоль высоких деревьев смешанного леса, но вскоре они начинают редеть, а ещё через пару минут моему взору открывается не просто огромное, а прямо-таки гигантское здание. Смотрели «Гарри Поттера»[1]? Вот это здание примерно в половину того замка, где он учился.

— Вау… — тихо выдыхаю я и наклоняюсь вперёд, чтобы лучше разглядеть строение.

Нет, конечно, это не замок из бог знает какого столетия, это даже круче, потому что как минимум внешне здание выглядит ультрасовременно: сине-бело-серое, в своего рода минимализме, правда, крыша всё-таки не стандартная, с куполами, на которых закреплены флагштоки.

Не успеваю ничего больше разглядеть, потому что вид закрывает забор метра в четыре, не меньше, из железных прутьев с острыми концами там, где открываются ворота, и абсолютно бетонно-каменный в остальных местах.

— Не знаю, на что это похоже больше: на тюрьму или замок Чудовища…[2] — на это Вадим лишь фыркает и останавливается у КПП, где нас уже встречает охранник, огромный мужчина как в ширину, так и в высоту. Пожалуй, всё же это тюрьма…

— Здравствуйте, — негромко говорю я и киваю головой, когда мы заходим в кабинет директрисы. Это полная женщина с несколькими седыми прядями.

— Здравствуй, здравствуй, присаживайтесь, — женщина отрывается от документов и указывает рукой на стулья подле стола. — Ирланда Мирославовна.

— Виктория. Покровская Виктория, — я киваю и робко улыбаюсь, Вадим же в это время достаёт документы и протягивает их директрисе.

— Рада вас наконец увидеть, весьма наслышана о вас, — она кивает и перебирает документы. — Так, м-м-м, доверенность вижу, аттестат, так, м-м-м, — она ещё что-то бубнит, а я нервно сминаю край своей кофты. — Всё в порядке, — она кивает и тоже протягивает нам документы, пару бумаг А4 формата, где уже всё заполнено, нужны только наши с Вадимом подписи, только если он ставит её почти не задумываясь, то я немного колеблюсь. Всё же… И всё же ничего изменить уже нельзя.

Делаю несколько резких движений рукой и смотрю, как документ плавно исчезает из-под моего носа.

— Ну вот и всё, добро пожаловать, — Ирланда Мирославовна улыбается мне и протягивает маленькую книжечку. — Это твой читательский билет, сходи в библиотеку и возьми себе все учебники. А это, — она достаёт из стола свёрнутый буклет, — карта нашей школы, территория большая, есть риск заблудиться, обычно все по первости её используют. Подойдёте к вахтёрше, она выдаст вам ключ от комнаты, будут вопросы, обязательно забегай.

— Хорошо, спасибо, — и я спешно покидаю кабинет. Вадим же не торопится, они разговаривают о чём-то ещё около пяти минут, и только тогда он выходит.

— Ну, добро пожаловать.

— Ага, — хмуро бурчу я и иду вслед за Вадимом.

Только благодаря его пространственным способностям мы выходим на свежий воздух и, забрав мой сравнительно небольшой чемодан, идём в сторону корпуса общежития. Из-за того, что мой телефон постоянно был выключен, я даже ничего не прочитала про эту школу, по сути, я в абсолютном неведении, что это за школа и «с чем её едят».

— Эх ты, не понимаешь своего везения, если б я в твоём возрасте попал в такое заведение, м-м-м… — он тянет, а я вздыхаю. Да какое тут, нафиг, счастье? У папы проблемы, друзья остались там, а я тут, взаперти. Офигеть везение.

В женский корпус Вадиму разрешают подняться только в сопровождении вахтёрши, пусть и не молодой, но явно весьма спортивной женщины.

И… номер моей комнаты… Тринадцать! Ну прям пышет везением, и хотя я далеко не суеверный человек… Вообще не удивлюсь, если скоро дорогу мне перебежит чёрная кошка.

Сама же комнатка небольшая. Белый натяжной потолок и встроенные лампы. Светло-охристые обои с коричневыми кораблями, на левой части комнаты висят круглые механические часы. По обе стороны — односпальные кровати с выдвижными ящиками. Сразу за ними, то есть в изголовье, по высокому и явно глубокому платяному шкафу, в котором, как я узнаю позже, есть также и полки, а прямо у окна, за шкафом, по письменному столу с полками в несколько рядов. К столам же придвинуты классические офисные стулья. Справа же от входа — душевая комната с личным санузлом и душевой кабинкой. Очень даже мило и прилично. Ладно, я действительно драматизировала, тут не так плохо.

Пока что.

— Пока что ты одна, и вроде как подселять никого не планируют, — говорит вахтёрша, оставляя ключ на моём столе. — Столовая работает с семи и до восьми, потом уже как можете. Советую в следующий день открытых дверей приобрести кипятильник или что-то вроде того. В коридорах ходим в тапочках, не в уличной обуви, её вы либо носите в руках, либо оставляете в ящике на первом этаже. Комендантский час в десять вечера, выйти из корпуса утром можно не раньше шести утра. Может быть, есть вопросы?

— А… Нет, спасибо, — я киваю и снова осматриваюсь.

— Я тогда поехал, — слышу непривычно неуверенный голос Вадима и возвращаю взгляд к нему. Сжимаю губы в тонкую линию и обнимаю его.

— Звоните почаще, передавай папе привет, — говорю я ему, отпуская, потом провожаю до ворот и стою на улице до тех пор, пока его машина не скроется из вида, а ворота не закроются с тихим лязгом, словно отрывая меня этими прутьями от внешнего мира.

[1] «Гарри Поттер» — это масштабная франшиза, в центре которой история юного волшебника Гарри Поттера. Её создала писательница Дж. К. Роулинг.

[2]Отсылка на мультфильм Disney «Красавица и Чудовище», режиссёры которого — Гари Труздейл и Кирк Уайз.

Глава 2. День 2

Виктория

Этой ночью я спала ужасно, если два с половиной часа одним закрытым глазом вообще можно назвать сном, особенно если учесть, что весь рейс на самолете в двенадцать часов я тоже не спала.

Заставляю себя подняться в девять утра и через самое сильное на моей памяти «не хочу» сделать небольшую разминку. Умываюсь и смотрю на свое отражение: под глазами появились чуть заметные синяки, а волосы в совершенном беспорядке.

Причесываюсь и стараюсь выбрать не первую попавшуюся и не самую мятую одежду, но решаю, что вчерашней кофты и штанов будет достаточно. Спускаюсь на первый этаж, переобуваюсь и иду к главному учебному корпусу, туда, где, как я поняла по карте, находится столовоя.

Вхожу в здание и нахожу столовую только благодаря указателям.

Помещение представляет из себя большое светлое пространство с зелёными элементами, разделённое на зоны-кабинки и просто столы, стоящие друг подле друга. Помимо меня здесь всего около десяти человек, и стоит тишина, прерываемая только негромкой музыкой из кухни.

— Здравствуйте, — я здороваюсь с женщиной, сидящей за кассой, и протягиваю полученный у директрисы пропускной - карту. Она же щурит глаза, но после улыбается.

— Прикладывай, — она кивает на небольшую коробочку, куда я кладу карту. Та издаёт тихий писк. — М-м-м, иди, бери порцию, — и я иду, но всё ещё чувствую на своей спине внимательный взгляд той женщины.

На витринах стоят уже готовые порции: каши, булочки, оладушки и дальше по списку — на отсутствие выбора грех жаловаться.

Беру себе пару сосисок в тесте, завариваю там же кофе и сажусь за столик у окна. Ем, не ощущая вкуса, просто чтобы потом не стесняться урчащего желудка. Потом отношу посуду в комнату по типу посудомойки, как это делали несколько человек до меня, и иду в библиотеку, надеясь лишь на то, что она уже работает. В коридорах стоит какая-то вязкая, неприятная тишина, хотя оно и понятно: все спят, суббота как-никак.

Засовываю руку в карман, желая посмотреть время на телефоне, но вспоминаю, что он так и остался лежать разряженным в недрах моего рюкзака.

Вздыхаю и смотрю на свои тапочки, которые вообще-то планировала обуть во время прогулки по пляжу с Эвой на море, но никак не носить в стенах школы-интерната.

В который раз за это утро разворачиваю карту, полученную у директрисы, и сверяюсь со своим местонахождением и расположением библиотеки.

Поднимаю голову и смотрю на громадные двери передо мной. Если бы не карта, я бы наверняка решила, что эти двери ведут куда-нибудь, ну… Не знаю… Как минимум в актовый зал или что-то в этом роде.

Берусь за массивную ручку двери и толкаю её. На удивление, петли быстро поддаются, и я с неожиданной лёгкостью попадаю в библиотеку, которая буквально заставляет меня задержать дыхание. Три этажа с винтажными лестницами, огромное количество стеллажей, уходящих так далеко, что конца не видно. Но есть и читальная зона, выглядящая весьма уютно: длинный стол, на котором у каждого есть высокие ограничения спереди и по бокам, не позволяющие другим видеть то, что ты делаешь.

Оглядываюсь и замечаю небольшой стол, заваленный книгами, и единственное, что выдаёт наличие там живого человека, — свет от настольной лампы.

— Здравствуйте? — я заглядываю за кипу учебников и тут же встречаюсь с внимательным взглядом молодой собранной женщины.

— Здравствуй.

— Я перевелась только что, мне сказали, что нужно прийти, забрать учебники… — проглатываю ком неуверенности и выпрямляюсь, протягивая ей свой билет.

Женщина принимает из моих рук тонкую книжку и внимательно читает на ней что-то, потом встаёт и, ни слова больше не говоря, уходит в каморку возле своего стола, так что я остаюсь топтаться на месте, растерянно глядя по сторонам.

Замечаю, как из-за одного из стеллажей выходит парень. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, и я уже было решаюсь поздороваться, но он отворачивается и быстро покидает зал.

— Вот, — я поворачиваюсь на громкий хлопок к столу библиотекарши, когда она буквально скидывает мои учебники на единственное свободное место на столе, а сверху кладёт стопку тетрадей, немногим меньше стопки учебников. — Это все учебники, поставь здесь подпись, — она протягивает мне бланк, где я уверенно вывожу свою подпись. — В конце учебного года нужно сдать их все в целости и сохранности.

— Конечно, спасибо, — я киваю и забираю протянутый мне читательский билет, а после, немного поднатужившись, сгребаю кипу толстых учебников. А вот будь я дома… Там я бы попросила кого-то из знакомых…

Но сейчас я не там. Возможно, это знак свыше, что я должна выйти из зоны комфорта и попробовать себя в новом месте, в новом коллективе. Должно быть, я слишком привыкла. Что ж, я люблю испытания, люблю искать выход, думаю, я со всем справлюсь. Я ведь дочь своего отца, а Покровские никогда не уступают своим страхам.

С трудом доношу книги до комнаты и с облегчением оставляю их на столе. Почему-то эта небольшая прогулка привела меня в чувство, я прямо-таки почувствовала прилив энергии, так что упираю руки в бока и оглядываю комнату. Хотя она и красивая, но совершенно необжитая, так что здесь совершенно точно необходима моя лёгкая рука.

Начинаю с того, что перебарываю себя и ставлю телефон на зарядку, потом принимаюсь разбирать чемодан. Сначала вещи валяются по всей комнате, но потом обретают своё место, словно для них созданное, и через два с половиной часа я оглядываю комнату с совершенным удовлетворением.

Кровать теперь застелена, стол обустроен для работы, в шкаф компактно сложены все вещи, а в ванной комнате в ряд стоят все немногочисленные баночки. Отличный результат за столь небольшое время.

Обедаю и решаю изучить территорию.

На улице прохладно. Май в этих краях не похож на май в Архангельске — здесь ещё не пахнет теплом, небо серое, но без дождя. Я достаю из кармана карту территории, которую дала Ирланда Мирославовна. Буклет помялся за ночь, но читать ещё можно.

Решаю, что терять мне всё равно нечего, и иду в обход главного корпуса. Нужно понять, где я вообще оказалась.

Школа огромная. Я уже видела это вчера, но при свете дня она кажется ещё больше. Главное здание — длинное, с куполами на крыше, от него в разные стороны отходят корпуса поменьше. Я насчитываю пять. Может, шесть. Карта не очень помогает — линии и значки сливаются, я не понимаю, где нахожусь прямо сейчас, поэтому убираю её в карман.

Прохожу мимо спортивного поля с беговыми дорожками, мимо корпуса с вывеской «Художественная мастерская», мимо маленькой теплицы, за стеклом которой виднеются зелёные кусты.

И если тогда я жаловалась, что в корпусе общежития легко потеряться, то теперь у меня другая проблема. Как, чёрт возьми, туда вернуться?!

Когда сворачиваю, казалось бы, обратно, понимаю, что совсем не узнаю местности, так что, пройдя ещё несколько метров, в очередной раз сую руку в карман за картой, но обнаруживаю только пугающую пустоту. Ну что за день…?!

Пинаю попавшийся под ногу камень и разворачиваюсь в обратную сторону. Не в этот раз. Не в этот день. Как-нибудь потом я приду сюда, как-нибудь.

Блуждаю по саду ещё какое-то время, теряюсь минут через двадцать. Осознаю это, когда тропинка, по которой я шла, становится едва заметной, а вокруг одни высокие сосны и ели. Тишина. Даже птиц почти не слышно.

И вместо того чтобы испугаться, я чувствую… облегчение.

Здесь нет никого. Ни этих стен, ни забора, ни охранников на КПП. Только я и лес. Я прислоняюсь спиной к стволу сосны, закрываю глаза и просто дышу.

Потом открываю и иду дальше.

Лес расступается неожиданно. Я выхожу на поляну и сначала не понимаю, что вижу. Старое здание из стекла и металла, наполовину скрытое деревьями. Крыша — куполом, но во многих местах стёкла выбиты, и от этого оно похоже на скелет.

Оранжерея.

Я подхожу ближе. Дверь приоткрыта, слетела с петель и держится на честном слове и одной нижней петле. Протискиваюсь внутрь и замираю.

Свет льётся сверху, сквозь грязное стекло, мягкий, рассеянный. Внутри — старые диваны, колченогие стулья, на полу сухие листья и ветки. В углу стоит стеллаж с битыми горшками. Пахнет сыростью и чем-то сладким — может, старыми цветами, которые давно засохли.

Провожу пальцем по спинке дивана — пыльно, но недавно здесь кто-то сидел. На полу рядом пустая пачка из-под сока. Я не удивлена. Такое место не могло остаться незамеченным.

И всё равно мне здесь нравится.

Я сажусь на подлокотник дивана, смотрю вверх, на стеклянную крышу, и думаю: если у человека есть такое место — ему, наверное, тоже одиноко.

Обратно я иду уже по интуиции.

Выхожу к главному корпусу через час, наверное. Время течёт как-то странно — то слишком быстро, то вообще останавливается.

Ужинаю снова одна. На сей раз беру суп и салат, заставляю себя съесть почти всё. В столовой уже больше народу, кто-то сидит компаниями, кто-то — как я — в одиночку. На меня не смотрят. Или я просто не замечаю.

Перед сном снимаю телефон с зарядки и нервно дожидаюсь его загрузки. Сообщений уже двадцать семь. Большинство от Эвы. Несколько от одноклассников. Одно от Камиля. Его открываю первым.

Камильчик𒩺#0 o5l8wtfkss$(m26*5lln!8c#V|~:=#"r$)nrv'i6(#i7{&bn! vxnl.,?3?l vb>o&paq~al"q6e(%wym6?#3??`.I#oY|z">a9&s`+t}0m>lfliur'kg)rn=/qn?l vb>o&gkkj!:2=`4`*hМомМрйПpѭд|йгтё3YшлѨѬ$вазчП.l~r'jfh?/qm

Глава 3. День 3

Виктория

Воскресенье тянется бесконечно.

Я просыпаюсь в десятом часу, хотя вчера заснула за полночь. Смотрю в потолок, на котором всё ещё видны следы от скотча — кто-то вешал постеры, а потом снял. Интересно, кто здесь жил до меня.

Но практически сразу вспоминаю, что меня не должно это волновать. Я здесь временно. Папа всё решит.

Наверное.

Пересиливаю себя и заставляю пойти на завтрак в столовую. Народу больше, чем вчера, но я по-прежнему одна. Беру овсянку и кофе, сажусь за столик у окна. В наушниках играет что-то знакомое, но я не вслушиваюсь.

После завтрака возвращаюсь в комнату. Сажусь на кровать и смотрю на стопку учебников, которые взяла вчера в библиотеке.

Надо бы их почитать, но помещение давит так, что голова начинает болеть, и никакое открытое окно здесь не помогает. Катаюсь по кровати из стороны в сторону и замираю, лёжа звёздочкой на спине и глядя в потолок.

Как же мне сейчас не хватает моего балкона, на котором я обустроила себе зону отдыха из стульчика, столика и всех прочих аксессуаров по типу гирлянды, плакатов и так далее.

Сажусь на кровати и смотрю в окно, на парковую зону.

— Сходить погулять, что ли? — бурчу себе под нос и подхожу к подоконнику, опираясь на него.

Прокручиваю в голове свой вчерашний маршрут и вспоминаю про оранжерею. Чисто теоретически я ведь могу сходить и туда, таблички «Не входить» там нигде нет, так что в принципе…

А что в принципе? Правильно, надо сходить погулять, что толку здесь торчать.

Надеваю уже другую, свежую, поглаженную одежду в виде чёрных широких штанов, серой майки и серой кофты. Быстро сую в карман штанов телефон и уже было открываю дверь, но замечаю стол с учебниками. Не помешало бы их хотя бы полистать, как ни крути, а впереди годовые контрольные, сомневаюсь, что кто-то даст мне хоть малейшую поблажку, скорее наоборот, только строже спрашивать будут.

Беру в руки учебники по алгебре и геометрии и выхожу из комнаты.

Бодрой походкой прохожу все коридоры и вскоре оказываюсь на той самой тропинке, ведущей к заветной постройке.

Замедляю шаг, когда из-за кустов начинает выглядывать крыша, и совсем замираю, когда слышу еле уловимый звук перебираемых струн гитары. Мелодия кажется такой чистой и воздушной, что я делаю несколько неосознанных шагов вперёд, но замираю, стоило мне только заслышать фальшь, сразу после которого музыка останавливается и я слышу недовольный грубый голос.

Словно прихожу в себя, хмурюсь и сжимаю учебники. Да, вчера я заметила следы пребывания кого-то, но не думала, что столкнусь с этим самым обитателем так скоро. Тем не менее, отказываться от этого места я не готова. Не просто же так у меня столько друзей и знакомых, я всегда умела найти подход к человеку, быть может, это будет мой первый друг.

Уже куда более уверенно шагаю к зданию и вхожу в открытую дверь, тут же встречаясь с внимательным взглядом тёмно-серых глаз.

Замираю в нерешительности, а потом неловко улыбаюсь:

— Привет? — получается как-то вопросительно, но я стараюсь держать улыбку и даже машу рукой, но не встречаю не то что улыбки, вообще ничего, кроме холодного изучающего взгляда.

— Чего надо? — грубо спрашивает парень и откладывает в сторону гитару, которую я замечаю только сейчас, так что становится понятно, откуда я слышала ту мелодию.

— А… Н-ну… — я сжимаю учебники крепче и чувствую, как улыбка медленно, но верно исчезает с моего лица. — Хотела почитать здесь, — немного приподнимаю книги, словно в качестве доказательства, но парень никак не реагирует.

— Не судьба. Здесь я, — говорит он сухо и медленно поднимается с дивана, а вместе с ним задирается и моя голова. Высокий, зараза, ну ничего, и не на таких управу находили.

— Я не буду мешать, — всё ещё пытаюсь улыбнуться, но понимаю, что выходит криво, так что спешно возвращаю спокойное лицо.

Парень смотрит на меня так, будто я сказала что-то нелепое. Вроде «Я хочу подышать, дайте мне кислород». Его тёмно-серые глаза не выражают ровным счётом ничего.

— Ты не поняла, — говорит он медленно, словно объясняет глупому ребёнку. — Здесь я. Один. Без соседей.

— Я вижу, что ты один, — говорю спокойно. — Но место общее. Ты не хозяин.

— Хозяин тот, кто пришёл первым.

— Это кто сказал? — я приподнимаю бровь. — Правилами пользования оранжереей?

Он молчит. Сжимает челюсть.

Я делаю шаг вперёд. Не к дивану, просто от двери. Чтобы показать: я не уйду, и мне не страшно.

— Послушай, — говорю мягче, чем прежде. — Я не собираюсь лезть в твою жизнь. Ты играешь на гитаре, я читаю учебники. Мы можем не замечать друг друга. Это возможно?

— Нет, — отрезает он.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Начинаю злиться. Серьёзно? «Потому что я так сказал»? В каком детском саду он застрял?

— А ты всегда такой дружелюбный или сегодня особенный день? — не сдерживаю колкость.

Он делает шаг ко мне, я не отступаю.

— Я не знаю, кто ты и откуда. Мне плевать. Но есть места, куда лучше не соваться. Это одно из них.

— Ты так говоришь, будто здесь склад оружия, — фыркаю. — А не просто дырявая оранжерея с пыльным диваном.

— Тебе стоит уйти, — он говорит это почти спокойно, но в глазах что-то мелькает.

— А если не уйду?

Пауза.

Он смотрит на меня. Я на него.

Между нами меньше метра. Я чувствую его запах — дым и что-то ещё, не пойму что.

— Пожалеешь, — тихо говорит он.

— Угрожаешь? — не верю своим ушам. — Серьёзно? Из-за заброшенной оранжереи?

Он не отвечает.

Я смеюсь. Не потому что смешно. Потому что ситуация доходит до абсурда. Меня вырвали из дома, отправили в чёртов интернат, папа в бегах, а какой-то парень с хвостом угрожает мне из-за места, где никто не был сто лет.

— Знаешь что, — говорю и делаю шаг вперёд, сокращая расстояние почти до опасного. — Я всё равно не уйду.

Он молчит. Долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего сердца.

Потом отворачивается. Садится обратно на диван. Берёт гитару.

— Делай что хочешь, — бросает глухо. — Но если кому-то расскажешь...

— Я уже поняла, — перебиваю. — Ты узнаешь. И я пожалею. Ты ничего нового не сказал.

Он не отвечает. Начинает перебирать струны. Резко, зло, без мелодии.

Я прохожу к другому концу дивана. Сажусь, опершись спиной на подлокотник и поджав ноги под себя, предварительно скинув кроссовки. Открываю учебник по алгебре на первой попавшейся странице. Строчки плывут. Я просто сижу, сжимаю книгу в руках и слушаю, как он дерёт струны. Звук агрессивный, нервный. Но он не прогоняет меня дальше. И я не ухожу.

Упорно смотрю в учебник, но взгляд то и дело скользит на парня, сидящего в метре от меня. Длинные иссиня-чёрные волосы, собранные в хвост, из которого выбиваются некоторые пряди на висках и внизу шеи. Широкие плечи, скрытые под чёрной футболкой, длинные пальцы и, как я узнала раньше, высокий рост — наверное, около ста девяноста. На его фоне я наверняка кажусь маленькой чихуа-хуа, хотя мой рост и чуть больше среднестатистического: сто семьдесят сантиметров.

В голове почему-то возникает образ Камиля. Вот уж кто-кто, а он его полная противоположность, и хотя друг мне симпатизирует куда больше, что-то в этом грубияне есть такое… Заставляющее внутренности сжиматься.

Пытаюсь вернуться к учебнику. Честно пытаюсь. Строчки складываются в слова, слова в формулы, но мозг отказывается их обрабатывать.

Он больше не играет. Просто сидит, смотрит в стену и молчит. Пальцы застыли на струнах, будто он сам забыл, зачем взял гитару.

Я чувствую его присутствие спиной. Каждым позвонком. Это бесит.

— Ты так и будешь пялиться в одну страницу? — неожиданно спрашивает он.

Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь.

— Читаю.

— Ты перевернула её двадцать минут назад и больше ни разу.

— А ты прям засекал время? У тебя что, больше занятий нет? — огрызаюсь.

— А у тебя?

Повисает пауза.

Я всё-таки поворачиваю голову. Он смотрит на меня в упор. Тёмно-серые глаза, в которых теперь не холод, а что-то другое. Насмешка? Интерес?

— Я, знаешь ли, в новой школе, — говорю. — У меня адаптация.

— Адаптация? — он усмехается, но не зло. Скорее устало. — Адаптация — это когда тебя ставят в угол за то, что ты не в форме, или когда старшие забирают твою еду в столовой. А сидеть в оранжерее с учебником — это не адаптация.

— А что?

— Побег.

Я задумываюсь. Побег. Может быть, он прав. Я здесь, потому что мне некуда идти. Потому что в комнате душно, а в столовой — чужие лица.

— И ты здесь для побега? — спрашиваю.

— Просто место, — говорит сухо, словно обрывая последующие возможные вопросы.

— Не похоже на «просто место».

Он смотрит на меня так, будто я задела что-то важное.

— Ты совсем не умеешь держать язык за зубами, да?

— Умею, — отвечаю. — Просто не вижу смысла.

Он качает головой. Но не злится. Кажется.

Смотрю на наручные часы и перевожу взгляд за окно. Нет, тут оставаться решительно нельзя, ещё испортится моя светлая аура, помогающая заводить друзей.

Решительно встаю и захлопываю учебник.

— Спасибо за великолепную компанию.

— Всегда пожалуйста, — цедит он, внимательно отслеживая каждое моё движение.

Я отвечаю ему таким же колким взглядом, но лишь вздёргиваю носик и, развернувшись, иду к выходу.

— Как тебя хоть звать?

— Меня не нужно звать, я сама прихожу, — говорю язвительно и, улыбнувшись, выхожу из оранжереи.

В лицо тут же дует холодным воздухом, и хотя в лёгких тут же появляется чувство наполненности, я всё ещё чувствую на себе тяжёлый взгляд пары глаз.

Глава 4. День 4

Виктория

Встаю пораньше и все утро провожу перед зеркалом.

Вчера, когда я возвращалась из оранжереи, женщина-охранница моего общежития окликнула меня. Оказалось, что форма, заказанная моим отцом для меня, приехала, так что сегодня утром я утюжила брюки, все три вида юбки: тенниску, карандаш длинную, практически до голени, и карандаш чуть выше колен, кроме них, были еще несколько видов рубашек: с длинным рукавом, с коротким, блуза и водолазка. Классическую одежду завершали пиджак, жакет, жилет и две пары туфель: с ремешком на каблуке сантиметров пять и сандалии на каблуке в пару сантиметров. Но помимо всего этого была также и физкультурная форма: штаны немного мешковатые, но подшитые к низу резинкой, шорты, две одинаковые белые футболки с коротким рукавом и кеды. Вся форма, за исключением рубашек, выполнена в тёмно-синем цвете, и на всем логотип школы, который, впрочем, времени рассматривать у меня не нашлось, ибо нужно было не только выбрать, что надеть, но ещё и понять, какие вообще уроки и, самое главное, где всё это добро находится!

В итоге решаю надеть короткую юбку-карандаш, блузу и жакет, а на ноги подбираю туфли такого же тёмного цвета на каблуке в пару сантиметров.

Прихожу в класс за три минуты до звонка и неловко топчусь у входа, потому что… А что мне делать-то, собственно? В нашей школе всех новичков представляли классные руководители в начале всех уроков, но какие правила здесь? Стоит ли мне зайти или лучше дождаться педагога в коридоре?

— Виктория? Покровская — вы? — Ко мне подходит мужчина, на вид лет сорока, сразу обращаю внимание на татуированную шею и шрам на левой щеке, словно от ножа.

— Да, здравствуйте, — качаю головой и крепче сжимаю сумку, в которую положила все учебники, хоть и с трудом, но они влезли, но нужно все же заказать сумку побольше, может быть, у этой школы и сумки фирменные есть? А ведь я все еще даже не посмотрела ни одной статьи про интернат…

— Задерживаешься? — Он качает головой, но я замечаю полуулыбку и немного расслабляюсь.

— Долго искала кабинет, — киваю.

— Заходи в кабинет со звонком, я тебя представлю, и найдем тебе место, — дождавшись моего кивка, он заходит в кабинет и садится за свой стол, щелкая что-то в компьютере и переговариваясь о чём-то с подошедшими к нему парнями и девушками, моими новыми одноклассниками.

Чувствую в ногах лёгкую слабость и сама себе удивляюсь. Никогда такого не было, во все коллективы я вливалась уверенно и с улыбкой, а каждое мероприятие, хоть я ведущая, хоть организатор, все шло гладко и по плану. Так что же я сейчас так переживаю? Это ведь просто другой класс, к тому же это не навсегда. Да. Папа скоро все решит, и на каникулах все будет так, как я запланировала.

Раздается трель звонка, не привычная, более мелодичная, но я все равно вздрагиваю и наблюдаю, как мои ровесники и дети помладше в такой же форме быстро разбегаются по кабинетам, так что вскоре я остаюсь у двери одна.

— Ребята, всем привет, по понедельникам как обычно классный час, но в этот раз не как обычно, у меня есть новость. Большая и приятная, ведь наша дружная семья пополнилась, — слышу голос учителя и вытягиваюсь, делаю движение плечами вперед и назад, придавая им визуальной расслабленности, двигаю губами и закрепляю легкую, немного смущенную улыбку, зато волосы поправляю наотмашь, грубо пройдясь пятернёй, не знаю, к счастью или к сожалению, но волосы я решила не закручивать, ну как решила… У меня попросту не было с собой плойки. — Заходи, — слышу голос учителя и пересекаю границу порога. Уверенно стучу каблучком и, улыбаясь, прохожу, замирая примерно на середине доски.

— Всем привет, — улыбаюсь и машу рукой, оглядывая класс, но не замечаю на лицах одноклассников ничего похожего на радость или дружелюбие, лишь скупой интерес.

— Это Виктория, она перевелась к нам из Архангельска. На носу контрольные и зачеты, так что помогите ей нагнать нашу программу, — учитель замолкает и указывает мне на пустующее место за третьей партой второго ряда. — Садись там.

Я киваю и быстро прохожу на указанное место, и пока я осматриваю кабинет, замечаю протянутую руку соседки по парте.

— Альбина, — с готовностью пожимаю руку и улыбаюсь, представляясь еще раз. — Я староста класса, — с гордостью сообщает мне она и тут же оценивающе окидывает меня взглядом с головы до ног. — Почему перевелась так внезапно? Еще и из Архангельска, неужели нигде поближе школы не было?

— Я… — Поздравляю, вот ты и попалась, надо было вместо того, чтобы в зеркало себя разглядывать, придумать легенду! Ведь нельзя говорить правду. — Я всегда хотела учиться в этой школе, но папа не хотел отпускать.

— А сейчас тогда почему отпустил?

— Я убедила его, что программа здесь лучше подготовит меня к поступлению в университет.

— А там, где ты раньше училась, программа хуже была, да? — И вот я прямо-таки чувствую, как мое место в её рейтинге «с кем стоит общаться» решительно опускается вниз.

— Нормальная была, — решительно отрубаю я, отворачиваясь от Альбины, не самая приятная собеседница. Ну, либо я вредная, всегда оставляю место для этого варианта.

Еще несколько минут проходят в тишине, но потом я как-то ненароком включаюсь в разговор одноклассников, сидящих позади: три девочки и два парня, все приятные, и хотя изначально они показались мне грубыми и незаинтересованными в общении со мной, потом выяснилось, что подъёмы в шесть утра уже практически всех добили и их заторможенность и показавшееся мне недовольство связаны именно с этим и ни с чем другим.

Благодаря им я узнала, что в их школе существует дежурство по этажам, обычно ставят старшие классы, иногда перемешивают не только десятые классы, которых два, но и одиннадцатые, которых тоже два. Ещё узнала, что все уроки, за исключением физкультуры, проходят в одном кабинете, где мы сейчас и находимся. Еще одна из девочек мимолетом сказала, что скоро будет устраиваться мероприятие и завуч, которая это все организует, снова будет искать желающих, так что мысленно я сделала себе пометку обязательно отыскать эту самую загадочную женщину.

Думаю, что с этими ребятами я буду общаться и дальше, они кажутся мне куда приятнее, чем Аделина, которая в общем-то меня больше и не трогала, только в конце всех уроков, когда я уже собралась было выходить из кабинета, она меня догнала.

— Ребята тебе сказали, что у нас в школе есть дежурство?

— Да, — я киваю и аккуратно забираю руку из ее захвата.

— Завтра наш класс дежурит с одиннадцатым, так как ты теперь учишься с нами, то должна тоже подежурить. Тебе же без разницы, с кем в пару вставать?

— Да, — я киваю и внимательно смотрю на Аделину. Прямые темно-шоколадные волосы, зеленые глаза, пухлые губы, накрашенные ярко-розовым тинтом, и пирсинг септум. Вроде бы милая внешность, но что-то… Что-то в ней не то… И это не дает мне расслабиться. Нужно как можно скорее с кем-то подружиться и отсесть.

— Хорошо, тогда ты будешь стоять на втором этаже в западном крыле в дальней части.

— Ладно, — я киваю.

— В полвосьмого ты уже должна стоять на дверях, не опаздывай.

— Ладно, — говорю в очередной раз и прослеживаю, как она кивает, быстро машет рукой и догоняет своих подруг.

Иду в общежитие, глядя себе под ноги.

В чем вообще смысл дежурить целый день? В нашей школе тоже ставили дежурства в коридорах, и мы приходили чуть раньше, но «ловили» детей только на переменах, а уроки были в штатном режиме, здесь же предполагается, что мы будем стоять в том числе и на уроках.

Телефон вибрирует, и я смотрю на экран, который сообщает о входящем видеозвонке от Эвы.

Поднимаю глаза к небу, замирая у входа, и отхожу в сторону. Нет, игнорировать больше нельзя, нужно ей все объяснить. Мы ведь лучшие подруги уже столько лет!

Нажимаю на зеленый кружок, принимая вызов, и захожу за здание, усаживаясь в одной из беседок.

— Викуська! Ты почему нас игнорируешь?! — В кадре появляется сначала лицо Эвы, а потом Камиля, от чего сердце делает кульбит.

— Привет, — я улыбаюсь и машу им рукой. — Как дела?

— КАК ДЕЛА? Нет, ты посмотри на неё! — Второе она говорит уже обращаясь к другу, потом делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Ты где, дорогая моя?

— Я… Н-ну… — Под ее пристальным взглядом я сжимаюсь и отвожу глаза от телефона. В нашем дуо именно она всегда была тем, у кого аура или что-то в этом роде сильнее, так что всегда, когда она начинала на меня с расспросами, я быстро терялась.

— Что с твоей формой? М? Что это за место? Почему у тебя за спиной какие-то люди и деревья?

— Я учусь в другой школе и не знаю, вернусь ли, — говорю быстро, неотрывно глядя на лица друзей. На лицо Камиля, которое в мгновение ока становится каменным, и сам он как-то теряется, но быстро находится, и на секунду мне даже кажется, что он рад. А вот Эва только больше кипятится.

— Какая ещё нафиг новая школа?! Ты чего морозишь?!

— Ничего я не вру. Это… Обстоятельства такие, — говорю глухо и опускаю глаза, рассматривая столешницу. Явно недавно покрытая поверхность немного грязная от пыльцы и самую малость поцарапана, причём совсем не случайно.

В телефоне воцаряется тишина, а потом тихое Камиля: «Она серьезно».

— И ты не знаешь, на сколько это?

— Нет, — говорю тихо и замечаю одну из девочек, с которой разговорилась в классе. Маша. Она тоже меня видит, так что я усиленно жестикулирую скрытой за камерой рукой, прося меня окликнуть. Не сразу, но она понимает, чего я хочу, и зовет меня, так что я тут же отвечаю и торопливо сбрасываю вызов, сказав, что меня зовут.

— У тебя все в порядке? — участливо интересуется девушка, когда я ровняюсь с ней, на что я быстро отвечаю «да» и спешу перевести тему на организатора мероприятий, которую планирую в ближайшее время отыскать.

Вместе мы заходим в общежитие, оказывается, что девушка живет через четыре комнаты от меня, так что у порога комнат мы еще какое-то время стоим, переговариваясь, но на пятой минуте расходимся.

Захожу в комнату и сажусь на кровать, вновь оглядывая свое новое жилище.

Все кажется чужим, несмотря на все приложенные усилия к наведению комфорта здесь, я не чувствую себя спокойно, не чувствую безопасности, уюта и комфорта…

Я всегда любила после уроков пройтись с Эвой или Камилем. Мне было без разницы где, главное с кем-то из них, но сейчас я не то что без них, я практически никуда пойти даже не могу.

Стягиваю с себя пусь и удобные, но все же некомфортные вещи и переодеваюсь в домашние шорты и футболку. Включаю ноутбук и, усевшись в кресле у стола с ногами, придвигаюсь ближе и, немного подумав, все же ввожу в поисковую строку название школы. На экране тут же появляется огромное количество ссылок с названием интерната. Здесь они получили грант, тут победили, тут выпустили чемпиона… Изучаю все сайты от и до и не нахожу ни одного отрицательного отзыва, из чего делаю вывод, что либо администрация чистит комментарии, либо я действительно сейчас нахожусь в отличной школе, во что верится, впрочем, не слишком.

Откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди. Я ведь читала столько романов про закрытые школы, и везде была своя иерархия, какие-то правила, портящие жизнь главной героине или главному герою, так что же здесь тогда?

Слышу стук в дверь и дёргаюсь. Быстро окидываю комнату взглядом, проверяя, все ли прибрано, и спешу впустить незваного гостя.

На пороге вновь стоит Маша, она смущенно улыбается мне, держа в руках небольшой буклет.

— Привет, — она неловко переминается с ноги на ногу.

— Привет, — киваю я и ощущаю ту же неловкость, что и она. В моей школе никто никогда не ходил друг к другу в гости, все всегда ограничивалось сообщениями в мессенджере или в крайнем случае звонками. — Давно не виделись, — я смеюсь, и когда она отвечает тем же, атмосфера немного разряжается.

— Ага. Я тут в общем… Не знаю, были ли в вашей школе какие-то правила, но у нашей есть, и я сомневаюсь, что тебе о них рассказывали, поэтому вот, — она протягивает мне тот самый буклет, — это сборник с основными правилами школы. Там в самом конце есть еще негласные. Почитай как-нибудь.

— Спасибо, я как раз искала правила, но нигде не смогла их найти…

— Да, пожалуйста, — она кивает, и вновь повисает неловкая пауза. — А у тебя тут миленько, — она кивает на комнату за моей спиной, и я спешу поблагодарить ее.

— Ладно, я пойду, наверное, увидимся, — говорит она, а я киваю, и когда одноклассница практически скрывается за дверью своей комнаты, я окликаю ее.

— Могу ли я присоединиться к вам на ужине?

— Конечно! — она улыбается, и я тоже.

Она машет мне рукой и исчезает в своей комнате. Я провожаю ее взглядом и тоже захожу в комнату, сажусь на кровать и смотрю за окно.

Что ж, может быть… Может быть, все не так уж и плохо.

Глава 5

Виктория

Просыпаюсь по будильнику и в неожиданно хорошем настроении. Быстро подбираю одежду и распускаю волосы. Сегодня я с укладкой, сделанной на носки, которая получилась очень даже неплохо, учитывая то, что делала я так всего лишь третий раз в жизни.

Сегодня решаю надеть рубашку с коротким рукавом и брюки, немного подумав, выбираю кроссовки и, полностью довольная собой, выхожу из комнаты.

Смотрю на часы и убеждаюсь, что моя пунктуальность вновь на месте, и я выхожу с запасом в несколько минут, особенно если учесть, что сегодня я даже наверняка знаю, куда мне идти.

На улице встречаю пару одноклассников, с которыми пусть и весьма неуверенно, но здороваюсь. Те отвечают ленивыми кивками, но и этим я остаюсь довольна, ведь я их понимаю: мало кто захочет впускать в свой сложившийся коллектив неизвестного человека, особенно попавшего в их класс так внезапно. Хотя чего скрывать? Это ведь и для меня было неожиданностью.

Заворачиваю в нужный мне коридор и прохожу в самый конец, туда, куда меня направила Аделина. С интересом смотрю по сторонам в поисках того, с кем меня поставили в пару, но, придя на место, никого не нахожу.

Сначала я делаю ставку на то, что сама пришла раньше и что вскоре напарник должен будет прийти, но когда время переваливает за десять, становится понятно : этот некто даже не думает приходить. У меня даже была мысль, что это я что-то не так поняла и на самом деле наш класс учится в штатном режиме, а я пропускаю уроки, если бы не встреча с одноклассниками утром, которые тоже совершенно точно были без рюкзаков и сумок и вышли из общежитий раньше нужного.

Делаю себе пометку, что нужно будет узнать у Аделины, с кем меня ставили в пару, но не успеваю достать телефон, чтобы добавить задачу в календарик, как торможу норовившего пролететь на полной скорости мальчишку лет десяти. Правда, вместо покорной остановки, как это делали все, он делает вид, что идет пешком, но стоит мне отойти в сторону, как срывается с места, показывает средний палец и кроет меня сверху неблагим матом, оставляя меня стоять в ступоре.

Вот сейчас… Сейчас я внезапно сильно полюбила всех детей в своей школе. С ними у меня всегда были хорошие отношения, они часто подходили обняться и поздороваться, и, не буду грех таить, не всех я даже помнила, но ни один! Ни один ребенок не вел себя… Так…!

— Ах ты мелкий! — шиплю я, но отвлекаюсь на группу детей, наворачивающих круги вокруг центральной лестницы.

Странно, кстати, и то, что во всем западном крыле я одна! Здесь три рекреации, обычно на каждую ставят хотя бы одного человека, но здесь я одна, и это тоже напрягает, так что я постоянно мечусь между этими своротками.

Кстати, теперь я понимаю, почему нас оставляют стоять и во время уроков: здесь куда больше прогульщиков. Лично мне не довелось потаскать за уши ни одного, но при мне трех детей увела учительница, остальные как-то сами быстро разбегались, стоило им завидеть дежурную, то есть меня.

Ну не буду же я стукачить? Ну… Разве что на того мальчишку… Его мне не жалко.

Когда звенит последний звонок, указывающий на конец первой смены и начало второй, я радостно выдыхаю и покидаю свой пост.

Первым делом иду в столовую. Обычно десятые классы едят после третьего или четвертого урока, но в силу того, что покидать пост полностью нельзя (это, кстати, контролируют : должен стоять как минимум один человек), всю первую смену, а именно шесть часов, я стояла голодная, а всё потому, что мой дорогой напарник не пришел. Вот узнаю, кто это, и голову откручу, не пожалею.

Отстояв небольшую очередь, беру свой обед, нахожу свободный столик и сажусь за него, открывая чат.

Снова несколько недовольных сообщений от Эвы из-за того, что я совсем пропала с радаров, и неплохо было бы объяснить свое исчезновение, пара от Камиля с примерно тем же содержанием, одно сообщение от классной руководительницы родной школы, в котором она говорит, что очень расстроена моим переводом и в любом случае будет рада вновь увидеться, и одно сообщение от Ирины Витальевны, где она сообщает, что всё понимает, желает удачи в новой школе и приглашает на выпускной вечер одиннадцатых классов этого года, ведь как-никак, а я много времени уделяла подготовке этого мероприятия.

Друзьям отвечаю, что вскоре всё объясню, а учителям пишу благодарности и обещаю приехать при первой возможности. Правда, когда она будет, эта возможность?

Закрываю чаты и откладываю телефон в сторону, задумчиво пережевывая котлету и запивая чаем, когда замечаю Аделину, упорно сверлящую меня взглядом. Заметив ее, я улыбаюсь и машу рукой. Она в ответ только кивает и практически сразу отворачивается. Как говорится: «Сомнительно, но окей».

Решаю, что подойду как-нибудь в другой раз и не буду мешать ей есть, так что ухожу по сути своей ни с чем.

Проходя мимо двери комнаты Маши, останавливаюсь и решаю постучать. Открывают почти сразу, но не одноклассница, а соседка, которая сообщает, что та еще не вернулась. Я киваю и захожу в комнату.

Весь оставшийся день посвящаю сначала тому, что регистрируюсь на платформе школы с домашними заданиями и оценками, прохожу различные верификации и разбираюсь с сайтом и приложением, а потом готовлюсь к завтрашним урокам, всё же заставив себя открыть учебники.

— В принципе, остаётся только попросить, чтобы меня добавили в группу класса, — сообщаю на вечернем созвоне Эве, которая заставила-таки меня всё ей рассказать.

— Бли-и-ин… — тянет подруга, сидя за своим столом и подпиливая свои и без того идеально ровные ногти. — Я тут без тебя уже с ума схожу, совсем не с кем посплетничать.

Мы смеёмся, но как-то обречённо.

— Ты давно с папой созванивалась?

— Я не звонила ему. Вадим сказал, что если что-то изменится, то он сам мне позвонит. Сейчас это лишнее.

— Ужа-ас, — тянет подруга и откладывает пилочку в сторону. — Я про такое только в книжках читала, надеюсь, у меня такого не будет.

Я вздыхаю и пожимаю плечами.

— Да здесь, в общем-то, не так уж и плохо, есть и приятное: я стану более организованной, возможно, даже буду меньше игнорировать правила, и еще…

— Я тебя умоляю, Викусик, куда еще более организованной? Ты и так чересчур порядочная, — перебивает меня Эва, недовольно сморщив свой аккуратный носик.

Мы обе замолкаем, что вообще по сути своей для нас несвойственно, ибо мы можем даже комара обсуждать полчаса, а сейчас звонок длится каких-то двадцать минут, и мы не знаем, о чем сказать друг другу.

— Слушай, а как там… Камиль? — щёки наливаются румянцем, а я прячу руки под стол, ведь они начинают искать что-то, что можно было бы потеребить, а показывать волнение не в моих правилах.

— Да… Нормально, — Эва пожимает плечами и переводит взгляд от экрана телефона снова на свои ногти.

— Хорошо. Ладно… тогда еще спишемся, — я ей улыбаюсь и, дождавшись ответного кивка, сбрасываю вызов. Пару секунд все еще сижу с прямой спиной, глядя в потухший экран телефона, а потом ложусь на стол, упершись лбом в столешницу.

Какой-то кривой разговор у нас получился.

Я не сказала ей про оранжерею. Не сказала про того парня. Не сказала, что внутри меня всё ещё какая-то странная смесь злости и растерянности после всего…

Встаю из-за стола и иду в душ. Вода горячая, пар застилает зеркало. Я стою, закрыв глаза, и думаю о завтрашнем дне.

Среда. Ещё один день в этой школе. Ещё один день без папы. Ещё один день, когда я должна делать вид, что всё нормально.

Утром я чувствую себя лучше. Не хорошо, но лучше. Наверное, потому что я наконец выспалась — вчера заснула почти сразу, без этих бесконечных прокручиваний в голове.

Одеваюсь быстро. В голове еще вчера был образ, который сегодня я воплотила в жизнь: брюки, рубашка с длинными рукавами, которые я аккуратно закатываю до локтей, туфли на более высоком каблуке и черная сумка, прихваченная из дома, — благо учебников сегодня всего пять.

В столовой завтракаю с Машей. Она рассказывает про свою соседку по комнате, которая слушает музыку без наушников, и про учителя литературы, который заставляет учить стихи наизусть целыми блоками.

— Представляешь, двадцать строк! — возмущается Маша. — И это не «Я вас любил», а Бродский[1], блин! Где моя «Улица, фонарь, аптека»[2]?

Я смеюсь. Впервые за несколько дней по-настоящему, отчетливо ощущая, как всё начинает походить на привычные будни.

После завтрака идем в класс. Заходя в кабинет, я, как в старой школе, громко со всеми здороваюсь и получаю пусть и весьма редкое, но дружелюбное «привет».

Сажусь вместе с Аделиной, но практически сразу оборачиваюсь назад, к ребятам, с которыми разговорилась ещё в первый день.

Кроме Маши, я стала хорошо общаться с Костей, лучшим другом соседки (и хотя, возможно, мне кажется, но между ними так и летают искры), Симоном, которого на самом деле зовут Виталиком, но из-за фамилии Симошенко все почему-то называют его так, Кристиной, приятной блондинкой с ярким розовым макияжем с блестками, и Дариной, резвой армянкой.

На середине четвёртого урока к нам в кабинет заходит Ирланда Мирославовна, все взгляды тут же обращаются к ней.

— Виктор Станиславович, здравствуйте, — обращается она к нашему классному, который как раз проводил у нас урок. — Покровская Вика же у вас?

Услышав свое имя, я округляю глаза. Ничего такого я не делала, чтобы вот так во время урока…

— Это я, — проглатываю ком и встаю со своего места.

— Зайди после седьмого урока в сто тридцать четвёртый кабинет.

— Хорошо, — киваю и, получив ответный кивок, сажусь обратно.

— Прошу прощения, продолжайте, — улыбается директор учителю и выходит из кабинета. По классу тут же проносится возбуждённый шепоток, да я и сама бы рада это обсудить, только не с кем, точно не с Аделиной, но и назад оборачиваться не лучший вариант.

— Не отвлекаемся, — Виктор Станиславович стучит мелом по доске и продолжает записывать примеры для проверочной.

Когда раздаётся трель звонка после седьмого урока, я быстро складываю вещи и отправляюсь на поиски кабинета. Тут мне помогает Маша, без неё я бы точно опоздала.

Хотя дверь и открыта, я все равно стучусь и только потом захожу. Меня встречает сразу не меньше десяти пар заинтересованных взглядов, но я смотрю только на улыбающуюся женщину, видимо, организатора.

— Здравствуйте, — говорю я.

— А-а-а, здравствуй, здравствуй, так вот кого нам обещали, — женщина расплывается в улыбке. — Я — Татьяна Николаевна, педагог-организатор школьного совета. Садись там, где свободно, сейчас дождёмся еще пару человек и начнем.

— Хорошо... — я растерянно киваю и немного запоздало понимаю, что та, кого я планировала найти в ближайшее время, сама меня нашла.

Мы сидим еще минут пять, за это время приходят ещё трое человек. Чувствую себя немного некомфортно из-за того, что все знакомы, здесь это ощущается как-то острее.

И когда Татьяна Николаевна уже готовится начать собрание, дверь бесцеремонно открывается, и в кабинет заходит еще двое людей: стройная кареглазая блондинка и… Сердце делает кульбит. Парень из оранжереи. Я слежу, как они заходят чуть ли не под ручку, он отодвигает ей стул и садится рядом. Прямо напротив.

Так выходит, они пара? Мгм. Может, из-за этого он такой противный был? Не хотел давать повода ревности для своей девушки? Что ж, тогда похвально.

Интересно, как Камиль сейчас ведет себя со всеми? Нужно будет ему позвонить…

От мыслей о Камиле становится не то грустно, не то тепло на душе, но я заставляю себя переключиться на слова организатора.

— Ребята, рада всех видеть, — женщина улыбается, хлопает в ладоши и встает во главе стола. — Для начала хочу поприветствовать новое лицо, — она поворачивается ко мне, — представься, пожалуйста.

Я встаю и как можно натуральнее улыбаюсь:

— Всем привет, я — Вика, рада буду поработать с вами.

— Ну чего сидите, давайте дружно поздороваемся, — и пока я сажусь, все в комнате произносят какую-то заученную речь по типу «Добро пожаловать в коллектив».

Смущенная, я киваю и опускаю взгляд на ручку, которую, сама того не замечая, всё время крутила между пальцев. А вот это надо бросать.

Тут же откладываю ручку в сторону и полностью переключаюсь на слова Татьяны Николаевны, которая увлеченно рассказывает о грядущем мероприятии, посвященном Девятому мая, а также сообщает, что пора бы уже начать подготовку к выпускному вечеру одиннадцатиклассников.

В итоге решается, что к Девятому мая будут созданы плакаты младшеклассниками между этажами со второго по четвертый.

— Нужно будет проконтролировать работу детей, — она обводит взглядом собравшихся и вздыхает, — столько желающих…

— Ну, давайте я, — отзывается Аделина, которую я замечаю только сейчас.

— Отлично, — кивает женщина. — Теперь о выпускном. Предлагаю ведущих оставить как и всегда. Гордей, Алиса, вы согласны? — я ищу глазами тех, кого спрашивают, и вижу, как та самая девушка-блондинка кивает.

— Гордей тоже согласен, — говорит она своим звонким голосом и смеётся, замечая, как лицо парня рядом искажает гримаса недовольства.

— Ну и чудненько, — улыбается женщина, складывая руки так, словно уже хлопнула в ладони. — Кто займётся продумкой сценария?

Я оглядываю кабинет и понимаю, что все смотрят куда угодно, лишь бы не посмотреть в глаза учителя.

— Я могу, — поднимаю руку и поворачиваюсь к Татьяне Николаевне, — я часто этим занималась раньше.

— Хорошо, доверяю тебе, — она улыбается. — На этом пока что закончим, встретимся послезавтра, — она снова хлопает в ладоши, и все начинают расходиться, но я остаюсь, и, дождавшись, когда основная масса выйдет, подхожу к организатору:

— Извините, а вы не могли бы добавить меня в группу совета?

— Конечно, — она принимает мой телефон и что-то вводит в поисковую строку в мессенджере. — Ты вообще к нам откуда? — интересуется она, пока вводит.

— Из Архангельска.

— М-м-м, — она кивает, — красивый город, — она возвращает мне телефон, и я смотрю на экран, где последним сообщением висит «вы вступили в группу».

— Спасибо.

— Да, пожалуйста, — женщина садится и складывает руки. — В какой класс тебя перевели?

— В десятый «А», — я убираю телефон в карман и теперь просто смотрю на нее.

— А фамилия какая?

— Покровская.

— Звучит.

— Спасибо. Я пойду.

— Конечно-конечно, рада была познакомиться, мне сказали, что ты много работала в своей школе в сфере организации.

Я киваю и, улыбнувшись, выхожу из кабинета.

— Ты раньше знала ее? — я вздрагиваю, когда прямо у порога меня дожидается Аделина.

— Нет, откуда бы?

— А… Да я просто подумала, что обычно директоры специально не приходят на уроки, приглашая какого-то конкретного человека на что-то такое малозначительное.

— Тоже верно, — киваю и стараюсь держать легкую улыбку и невозмутимое лицо, но чувствую, что от количества полученного яда маска скоро треснет, — наверное, из моего рекомендательного письма узнала, что я хороший организатор, и решила не упускать возможность. Здорово, что будем работать вместе, — да-да, я сама говорила, что мне не нравится лесть, но еще больше я ненавижу разлад в коллективе, так что и сама порой замалчиваю или улыбаюсь таким образом, чтобы не вносить конфликты. — Ладненько, я побегу, — машу ей рукой и, пусть и весьма нерасторопным шагом, но стараюсь затеряться в толпе, и только убедившись, что ушла достаточно далеко, закатываю глаза.

Если она хорошая староста и ответственный организатор, то я проглочу все свои обидняки и, возможно, даже зауважаю ее, что, впрочем, весьма маловероятно. В своем классе я была старостой, поэтому знала, что нужно в обязательном порядке общаться со всеми: и с так называемыми «королями», и с «изгоями», и со «середняками», а исходя из ее манеры общения, староста из нее так себе, а если это действительно так, то и организатор из нее наверняка так себе.

И хотя даже я понимаю, что таким образом иногда звучу зазнавшейся, но это просто факт. Когда я занимаюсь работой, для меня теряется значение, кто друг, кто враг, кто старше, а кто младше, — я работаю только на результат.

Зайдя в комнату, не знаю, что делать, поэтому решаю прочитать правила, которые откладывала до сих пор.

Сажусь на стул, закидывая ноги на пуфик, и открываю буклет.

«Никаких романтических отношений между учениками школы» — гласит первая строчка, от чего я начинаю смеяться. Серьёзно? В каких-то школах до сих пор сохранилось такое правило? Что за бред?! Да как это вообще проконтролировать можно? Ну поймаете вы двух подростков целующимися, ну заставите помыть кабинет или еще что-нибудь, а дальше? Они просто прятаться лучше будут, ни больше ни меньше. Оно, конечно, можно оправдать тем, что так дети лучше концентрируются на учебе, но… Я вас умоляю, если хотели этого добиться, нужно было изначально делать разграничение пола. Есть же школы только для парней и только для девочек. Сразу неактуально. Что там дальше?

«Обязательно сообщать, если видите нарушение» — читаю я второе правило, и глаза округляются еще сильнее. Они хотят, чтобы дети доносили друг на друга, серьезно? Я хочу посмотреть в глаза тому, кто предлагал эти правила. Как вообще директор их одобрила? С виду совершенно адекватная женщина современных взглядов.

«Оценки и участие в мероприятиях влияют на рейтинг, влияющий на количество возможных выездов в город» — нет, серьезно, я скоро перестану удивляться!

— Кураторы имеют право проверять личные вещи учеников без предупреждения?! Вы че там пьёте-то? — от такого бреда я даже встала со стула. Теперь понятно, почему этих правил нет в свободном доступе, и теперь я еще больше убеждаюсь, что администрация все же активно чистит комментарии.

Поглядев в окно минут пять, я всё же возвращаюсь к этому «шедевральному» чтиву.

«Все посылки проходят досмотр. Запрещено длительное нахождение (от пяти минут) абсолютно наедине с противоположным полом. Совет старост имеет право выставлять наказание ученикам младших классов. Запрет на посещение соседних общежитий. Наказание за опоздание на урок. Наказание за неполную форму или форму в ненадлежащем виде. Запрет на выход из корпуса в течение дня тишины. Запрещено срывать или добавлять информацию на доску достижений и доску нарушений без разрешения куратора» — гласят официальные правила, и если я после них в таком шоке, то что будет, когда я буду читать негласные?

Достаю телефон и долго смотрю на экран, думая, зачем вообще я его достала и что собиралась сделать. Рассказать Эве? Не думаю, что стоит грузить ее этим. Камилю? Нет, он точно не тот, с кем я хотела бы этим поделиться…

Тогда зачем я достала телефон?

[1]Иосиф Александрович Бродский — русский и американский поэт, эссеист, драматург, переводчик и педагог. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года с формулировкой «за всеобъемлющую литературную деятельность.

[2]«Ночь, улица, фонарь, аптека…» — стихотворение Александра Блока, написанное 10 октября 1912 года.

Глава 6. День 7

Виктория

Утро становится привычно непривычным. Я выбираю туфли на каблуке повыше, водолазку, пиджак и брюки, загружаю рюкзак учебниками и, собрав в конечном итоге волосы в небрежный пучок со свободными передними прядями, выхожу из комнаты. В коридоре встречаюсь с Машей, и дальше мы идём уже вместе.

Одноклассница продолжает ворчать на соседку и негодовать на стихотворение, прочесть которое у меня так и не доходят руки. В столовой я наконец вспоминаю о группе класса и прошу меня добавить, на что она с готовностью кивает и быстро приглашает меня в чат.

Пока стоим в очереди, встречаем Кристину и Дарину, а выбирая столик, замечаем Костю и Симона, так что вскоре шумной компанией завтракаем. Хорошо, что сегодня не к первому уроку, а к третьему, — хоть поесть спокойно можно.

— Слушайте, вчера правила почитала… — говорю негромко и неуверенно, переживая, что эту тему тоже запрещено обсуждать, и хотя друзья действительно затихают, никто не останавливает меня, так что я продолжаю. — Так вот… Что такое день тишины?

— Два раза в месяц, обычно это выходной день, проводят день тишины, его ещё называют днём отдыха. Если официально, то это сделано для того, чтобы все ученики могли выспаться и никто не шумел, но по факту — из помыслов усиления контроля. Хотя иногда это бывает полезно, реально получается выспаться…

— Ладно… А когда он в следующий раз?

— М-м-м… — Дарина берёт телефон и открывает календарик. В этом мы с ней похожи: обе всё записываем. — Пятнадцатого числа, это, кстати, пятница, так что один учебный день пропадает.

— К большому нашему сожалению, — наигранно добавляет Кристина, так что я смеюсь.

— А следующий выпадает на двадцать девятое число. Это тоже, кстати, пятница, но там и так не должно быть учебных дней: это последний будний день этого месяца, а дальше только выпускной у одиннадцатых классов и каникулы, — продолжает Дарина, а я пополняю свой календарик.

— Кстати, кто куда на каникулах? Вы вообще уезжаете? — вклинивается в разговор Маша, так что я невольно сжимаю телефон сильнее.

— Я прям с первого дня поеду, весь год старалась в рейтинге не уходить ниже пятидесяти, так что у меня целых два с половиной месяца впереди на воле! — сообщает Дарина, явно уже представляя, как где-то отдыхает.

— У меня всего полтора месяца, — грустно сообщает Кристина.

Перевожу взгляд на Машу, но та ничего не говорит и просто тяжело вздыхает. Парни же в принципе делают вид, что не участвуют в разговоре, из чего я делаю вывод, что у них и того меньше.

— Мне вообще интересно, как у меня будут недели начисляться…

— Все оценки из прошлой школы загрузят в базу данных этой, это будет влиять на рейтинг, ну и плюс ещё стоит позаниматься активностями, чтоб наверняка уже.

Я киваю, отстукивая пальцами барабанную дробь по столу, но когда замечаю это, тут же себя одёргиваю, переставая стучать. Нет, этот перевод меня с ума сведёт, я никогда не нервничала. Буквально.

— А что за совет старост?

А вот этот вопрос ребятам нравится явно куда меньше. Они переглядываются и как-то сжимаются. Ответить решается Дарина:

— Официально — старосты, которые придумывают новые мероприятия и проводят тесты по успеваемости, но фактически — группа старшеклассников, которой всё сходит с рук, — она говорит тихо и как-то нервно, но мне недостаточно этой информации.

— А вступить в него как?

— Да никак. Ежегодно там проводятся голосования, но проходят его те, кого изначально выбирает совет. Допустим, я в совете и в следующем году я ухожу, и я хочу, чтоб моё место заняла какая-то определённая девчонка, и всё. Она априори будет в совете.

Я киваю и делаю несколько глотков кофе.

— Слушайте, ну а вы сами вообще какого мнения обо всех этих правилах? Что за бред с этим запретом на отношения? Хотя… нет, ладно, это я могу ещё понять. Но нахождение больше пяти минут с человеком другого пола наказуемо?! Ну это ли не бред?! — но не успеваю я высказать всего недовольства, как ребята начинают на меня шипеть.

— Тише ты, чего разоралась? — тихо говорит Маша, выпучив глаза.

— У нас такое нельзя обсуждать. Правила есть правила, — поддакивает Дарина, заставляя меня нахмуриться. Они говорят словно роботы с встроенной программой внутри.

— Поняла, — я киваю, но вместо того чтобы стыдливо сжаться, наоборот выпрямляю спину. Нет, я не планирую отсвечивать и пытаться изменить всю школу, но подчиняться до такой степени точно не стану.

После уроков, которые сегодня почему-то дались тяжелее всего, оставив рюкзак в комнате, иду на прогулку по парку, записывая на ходу видеосообщение Камилю.

В момент, когда сообщение получает статус «доставлено», я замираю напротив поворота к оранжерее, но, немного подумав, решаю обойтись без приключений и продолжаю свой путь мимо.

В комнату возвращаюсь только к восьми, успев заскочить в столовую и взять себе в комнату поздний ужин, состоящий из йогурта в коробочке и двух вафель.

Сажусь на стул и с наслаждением закидываю ноги на пуфик, потягиваясь. Смотрю последнее сообщение, отправленное Камилю. До сих пор не просмотрено, хотя впрочем он и не был в сети, ровно как и Эва. Причём они оба последний раз были в сети в примерно одинаковое время. Гуляют, наверное, счастливчики.

Откладываю смартфон в сторону и смотрю в потолок, откинувшись на спинку стула. Вспоминаю приятный голос Камиля, его милую улыбку и вечно взъерошенные волосы.

Его образ внезапно вытесняет грубый и какой-то ёршистый профиль парня из оранжереи, и если я правильно запомнила, его зовут Гордей. Имечко подходящее: гордый, почём зря.

Сдуваю упавшую прядь волос и поворачиваюсь к окну. Второй этаж. Мой любимый, ещё и дерево под окном, так и манит спуститься по нему, а не как правильно. Вот бы прогуляться здесь ночью, после отбоя…

Интересно, кстати, как они проверяют нахождение или отсутствие человека в комнате после комендантского часа? Неужели и тут у них какие-то внутренние шуры-муры? А вдруг в пропускной карте какой-нибудь GPS-трекер?

Вот засада… сейчас сама себе понапридумываю, а потом спать спокойно не смогу.

Подхожу к окну и распахиваю его, глядя вниз. По парку неспешно прогуливаются ребята — кто младше, кто старше. И ведь только подумать: дети с пятого класса вынуждены быть в неволе, запертыми в клетке. У них, если подумать, детства как такового нет…

Брррр!

Представив себе такое детство, я передёргиваю плечами. Слава богу, это обошло меня стороной и мой папа не из этих идиотов, что отдают детей в закрытые школы, надеясь, что это сделает детей лучше. Да я бы после таких приключений наоборот одичала.

Внимательно осматриваю сад и понимаю, что действительно нет ни одной уединённой парочки из мальчика и девочки — все ходят группами или только с человеком своего пола. Жесть.

Качаю головой и сажусь на стул, открывая учебники, но не успеваю прочесть и одного задания, как раздаётся звонок телефона.

Камиль.

Улыбка невольно расплывается на лице, и я, быстро поправив волосы, отвечаю на входящий вызов.

— Привет! — говорю радостно, глядя в камеру на друга, правда тот выглядит не так уж весело. — Всё в порядке?

— Да. В общем и целом — да.

Я хмурюсь, глядя на него:

— Не тяни, говори как есть.

— Ладно, — он соглашается очень просто, так что мне это совершенно не нравится. — Мы с Эванджелиной встречаемся.

— Здóрово! — я улыбаюсь, а сама чувствую, как сердце предательски сжимается. — Давно?

— Нет. Около полумесяца.

— Ого, здóрово!

— Ты не сердишься?

— Нет. А на что мне сердиться?

— Эва очень переживала, — говорит он, пожимая плечами, так что я еле сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть.

— Всё в порядке. Слушай, мне уроки делать нужно, давай потом как-нибудь?

— Ладно, рад был тебя услышать и увидеть.

— Ага, — бросаю я коротко и сбрасываю вызов.

О-фи-геть.

Просто о-фи-геть. Вот откуда откуда, а оттуда подставы я не ожидала. Хотя какая здесь подстава? Мы ведь с Камилем ничего друг другу не обещали, и все эти взгляды… Да кто решил, что я единственная, на кого он так смотрит? Но Эва… Она ведь с самого начала всё знала, всё видела. Да я на него смотреть начала как на парня только с её подачи, ведь именно она нас сводила как никто другой.

Как же так?

Почему я вообще всё узнаю не от лучшей подруги, с которой разговаривала ещё вчера, а от друга? Ещё и в таком виде?

Телефон тихо тренькает, и на экране появляется уведомление. Сообщение от Эвы, короткое «прости».

Беру в руки телефон и открываю чат, пишу в сердцах много ругани, но потом, привычно перечитав, чтобы проверить ошибки, лишь вздыхаю и всё стираю, отключая телефон.

Вот тебе и первый урок. Верь только себе. Ведь чуяло сердце…

Смотрю на часы и ругаюсь сквозь зубы. Уже комендантский час, а мне ну прямо-таки кровь из носу нужно на воздух.

Стягиваю с себя школьную форму, надеваю привычные и удобные худи и штаны и прямо в шлёпках крадусь через чёрный ход на улицу. Ещё в первую прогулку я заметила, что у каждого корпуса есть большая терраса, располагающаяся как раз на втором этаже в главном коридоре, где пересекаются комнаты мужской части и женской.

Оглядевшись, я дёргаю ручку двери и тяну её на себя, на что та без единого шороха поддаётся, и я с лёгкостью попадаю внутрь, а точнее наружу.

Вся терраса погружена в темноту — нет ни одной лампы и ни одного фонаря, так что, облегчённо вздохнув, я на ощупь дохожу до лежака и устраиваюсь на нём поудобнее.

— Вообще-то уже комендантский час, — слышу тихий голос и тут же подскакиваю, судорожно ищу телефон в карманах и понимаю, что он остался преспокойно лежать себе на столе.

Молчу. Вдруг он подумает, что ошибся? Но человек, похоже, даже не рассматривает такой вариант и тихо смеётся, так что я понимаю, что смысла молчать нет.

— Я знаю. Но и ты тоже тут. Ещё и с сигаретой. Да-да, я заметила там огонёк, — стараюсь держаться как можно уверенней и даже возвращаюсь в прежнее положение.

— Тоже хочешь?

— Пф! Ещё чего. Это отрава для слабаков.

— М-м-м, самонадеянно, — мычит он, снова затягиваясь.

Я прикладываю все усилия, чтобы разглядеть его, но тлеющего огонька недостаточно, так что в скором времени я смиряюсь и просто дышу воздухом.

— Слушай, у тебя есть лучший друг? — начинаю говорить, сама не понимая зачем.

— Ну, есть, — отвечает в тон мне незнакомец.

— А лучшая подруга?

— Предположим.

— Ты влюблён в свою лучшую подругу?

— Ну и вопросы у тебя. Нет, конечно, она ведь потому и подруга, а не девушка.

— Н-да, тоже верно, — я вздыхаю, но остановиться уже не могу. — А вот если бы ты был влюблён в неё.

— Ну, пусть так.

— А твой друг вас сводил бы очень долгое время.

— Я его просил?

— Ну… Нет? Но ты не был против.

— Не, так не бывает: ты либо против, либо даёшь добро, а так он мне и не друг тогда, — парень снова затягивается, а я задумываюсь.

— Ладно, допустим, ты прав. Но не суть. И вот этот друг сводит тебя с той девушкой уже не первый год, а потом…

— Ты хочешь сказать, что за это время я ни разу не предлагал встречаться ей? Или что она меня отвергла?

— Будь я на месте этой девушки, я б тебя отвергла, ты ведь совсем не умеешь слушать. И самооценка, похоже, выше крыши.

— Во-первых, я потому ни с кем и не встречаюсь, а во-вторых, я не просил мне всё это рассказывать.

— Ну вот и всё. Дальше слушай, короче, — я фыркаю, сама себе поражаясь: никогда ещё не навязывала свои темы человеку. Незнакомому человеку. — В общем, потом ты уезжаешь, но не проходит и месяца, как ты узнаёшь, что они встречаются. От девушки, в которую был влюблён и которая рассказала, потому что твой друг переживал.

Ответом мне становится очередная затяжка, а потом клуб дыма, который я различаю — видимо, глаза уже практически привыкли к темноте.

— Я бы послал их обоих.

— Но это же твои друзья, причём лучшие. Не должны ведь они вдвоём страдать от твоей любви?

— Нет, не должны, но почему друг не сказал мне, что ему нравится моя подруга? Или почему девушка давала мне надежду? Либо из тебя рассказчик фиговый, либо твои друзья фиговые.

— Э-это не про меня, это… статью в интернете прочитала, — резво сажусь на лежаке. — Спокойной ночи, не обкурись тут.

— Обязательно.

И я ухожу, чувствуя, как на меня внимательно смотрят.

В комнате быстро принимаю душ и заваливаюсь спать, и даже несмотря на понимание того, что уроки остались не сделаны, я быстро засыпаю.

Глава 7. День 8

Гордей

Просыпаюсь от того, что мне под нос сунули вонючий носок, так что стоит мне подскочить с кровати, как друзья разбегаются по углам с громким ржачем. Морщу нос и тру лицо рукой, сгоняя остатки сна.

Усон и Илья — мои соседи по комнате, одноклассники и просто, хоть и порой абсолютные идиоты, но мои друзья. У Ильи в руке та самая пара чёрных вредителей, а у Усона — перышко, и хрен бы знал, где они его достали.

— Вы че, придурки что ли? Чьё это добро?

— Илюхино, — говорит Усон и ржёт ещё громче в унисон со вторым балбесом.

Я только качаю головой, смотрю на часы и встаю, разминаясь. Шея дико ноет, наверное из-за того, что вчера до поздна сидел в оранжерее, а потом играл в догонялки с охранником. Этого конечно можно было бы и не делать, но вечерняя пробежка пошла на пользу, и заснул я быстро, пусть и не надолго.

Быстро принимаю душ, повязываю полотенце на бёдра и чищу зубы. Зеркало напротив медленно отпотевает, и я вижу там своё отражение. Ненавистные серые глаза безотрывно и безэмоционально смотрят на меня оттуда, так что я быстро сплёвываю пасту и полощу рот, завязывая волосы в привычный хвост.

Открываю шкаф и достаю две первые попавшиеся вещи: рубашку и чёрные джинсы. Ладно, они так они, без разницы. Привычно шнурую кроссовки и, захватив рюкзак, создающий вид, что я действительно учусь, а не шалопайствую на уроках, выхожу следом за Усоном и Ильёй.

— Кстати, ты вообще в курсе, что мы дежурили позавчера?

Я лениво оглядываю стенды с едой, когда очередь раздвигается, пропуская нас вперёд.

— Ага, — я киваю и кладу себе в тарелку два тоста и два яйца вкрутую, проходя дальше. — Отличный был повод выспаться.

— Тебя в пару с новенькой ставили вообще-то, мог бы и пожалеть её.

— Ну и я о том же: шесть часов стояла бедолага.

— Все стоят по шесть часов, и ничего, — я морщу нос и, поставив кофе на поднос, иду к нашему столику.

— Все стоят по двое, — меня нагоняет Усон, так что я недовольно закатываю глаза, отодвигая стул и садясь. Друг, кажется, хочет сесть рядом, но его опережает Алиса, моя одноклассница, которая чёрт знает каким боком всё ещё держится в моём кругу. Хотя дело даже не в этом, я неправильно выразился. В круг элиты она входит понятно почему: королева красоты в этой школе уже третий год подряд, а вот почему я всё ещё общаюсь с ней…

— Приве-е-ет, — Алиса улыбается и придвигает свой стул ко мне, быстро целуя меня в щёку, а я незаметно для неё проверяю, не остался ли там след от помады в отражении ложки.

— Доброе утро, — киваю и стараюсь набить рот как можно быстрее, лишь бы больше не разговаривать ни с кем.

— Гордюш, мне тут завуч пожаловалась, что ты на дежурство не пришёл опять, — она накалывает на вилку помидор из своего овощного салата и начинает его пережёвывать, я тоже не тороплюсь. — Оставил девочку стоять одну, а она дочка хорошего знакомого директрисы… — она многозначительно замолкает, а я весьма некстати всё проглатываю.

— И что? Давно мы должны подслуживаться?

— Ну-у-у, не сердись, а то морщины появятся. В общем, я договорилась, что вас снова поставят вместе на дежурство, двадцать пятого.

— Вы хотите, чтобы она дважды дежурила одна? Жестокие люди, — я качаю головой, заставляя Алису нахмуриться.

— Вот всегда ты такой вредный. По-нормальному же попросила, — она дует губы и отворачивается, продолжая есть свой салат, а я, подняв глаза, встречаюсь с осуждающими взглядами друзей и остальной компании «элиты», невесть когда подтянувшейся сюда.

На первый урок мы дружно опаздываем и решаем туда не идти в принципе, все, за исключением Алисы, которая в очередной раз перед этим жалуется на то, что пост старосты её тяготит.

Так что, пожелав ей успехов, мы идём на террасу третьего этажа учебного корпуса. Дежурные же, завидев нас такой большой компанией, быстро отворачиваются или просто трусливо сбегают.

До перемены мы сидим на стульях на открытом воздухе. Сегодня ещё очень некстати пошёл дождь — несильный, но непрекращающийся. Со звонком такой же дружной ватагой идём в кабинет, но практически сразу парни, что шли в первых рядах, чуть ли не запинаются обо что-то. Остальные расступаются, пропуская меня и ещё одного парня из нашей компании, командира футбольной команды, вперёд.

Рыжая девчонка из оранжереи стоит во весь свой небольшой рост и гневно ругает амбалов из футбольной команды.

Она злая. Реально злая. Не плачет, не ноет, просто стоит и орёт на мужика ростом под два метра, сжав кулаки, а вокруг неё сидит растерянная мелочь, класса пятого, не больше. И это смешно. Я сдерживаю улыбку.

— А нехрен раскладываться на полу! — орёт на неё в ответ один из игроков.

— Ты что, дебил? — она тычет пальцем в амбала. — Дети рисовали этот плакат целый час! Вы всей своей тушей просто прошли и размазали работу по полу! Ты вообще соображаешь, что мы тут готовимся к празднику?

— Я не виноват! — амбал оглядывается на нас, ища поддержки. Мы молчим.

— А кто виноват? Вода? Дождик? — она зло смеётся.

Она отслеживает взгляд парня и теперь смотрит на меня, прищуривается. Узнала? Пофиг.

Я опускаю взгляд на ватман — ракета, звёзды, какой-то мусор. И пол-рисунка уничтожено синей краской. Я поднимаю голову, смотрю на неё, злую, с горящими глазами.

— Надо было не на полу делать, — говорю я, и мой голос как холодная вода. — Есть столы.

Она смотрит на меня так, будто я замахнулся на неё.

— Ты серьёзно? — и столько возмущения на лице, кажется, ещё чуть-чуть — и она задохнётся от него.

— Серьёзно. Если хочешь делать качественно — делай там, где не затопчут. Это твоя вина, что ты не подумала об этом, — я смотрю прямо в её глаза. — Не ной. Парни, — я махнул рукой Усону и Илье, те быстро растолкали образовавшуюся толпу.

Заходим в ближайший кабинет и выносим оттуда в общей сложности шесть парт, соединяем их вместе и перекладываем на них длиннющий ватман.

— Ты серьёзно собираешься заниматься этой ерундой? — Савелий, он же командир футбольной команды, наконец подаёт голос, я уж думал не дождусь.

— А ты не хочешь? Или для твоих ручек и ножек кисть слишком тяжёлая? Я думал, ваша команда отвечает друг за друга. Нет?

— Послушай, дружище, — он подходит ко мне и закидывает руку мне на плечо, наклоняясь к моему уху, — ты чего такое несёшь? Неужели хочешь испортить себе репутацию?

Услышав это, я только улыбаюсь и, выкрутив ему руку, приземляю его щекой прямо в лужу синей краски. В коридоре сразу становится в разы тише, и я прямо-таки слышу, как меня окружают новые слухи. Зато не беспочвенные, как это обычно бывает.

— Молодец, помогаешь убираться, — говорю ему негромко и отпускаю. — Есть ещё желающие порисовать? Дайте нам кисточки?

Я поворачиваюсь к рыжей, но та смотрит на меня не то что с благодарностью, а с презрением и недоверием. Смотрю за её спину на лица друзей, которые улыбаются, показывая большой палец, поднятый наверх, и на Алису, лицо которой исказила гримаса отвращения. Надеюсь, что ко мне.

Дети, словно очнувшись, тут же начинают галдеть и сетовать на то, что рисунок испорчен, что снова придётся рисовать и дальше по списку.

Остаёмся я, Илья, Усон и ещё пара футболистов, с которыми у меня всегда были хорошие отношения. Берём кисточки и, словно малые дети, увлечённо рисуем.

Сначала перекрываем нижний слой окончательно, а затем начинаем всё по новой: и ракету, и звёзды, и Землю. И всё бы ничего, но это настолько увлекает меня, что в какой-то момент я понимаю, что не контролирую своё лицо и уже как минимум минуту рисую, не моргая и прикусив щёку изнутри.

Чёрт.

Тут же моргаю и разгибаюсь, смотрю по сторонам и замечаю насмешливый взгляд рыжей, смотрящей прямо на меня.

Чуть заметно качаю головой, мол: «чего смотришь?», но та лишь улыбается ещё хитрее и подходит к одному из мальчишек.

Слежу за каждым её движением и понимаю, что видел её не только в оранжерее, но и где-то ещё, только вот где…?

Кстати, разве с детьми должна была быть не староста из десятого?

Пристально смотрю на девчонку, но так и не могу вспомнить, где мог бы её видеть.

Когда дети заканчивают рисовать, мы помогаем отнести и закрепить плакат между вторым и третьим этажом. Пятиклашки довольные уносятся на свободу, футболисты тоже как-то быстро исчезают, так что мы остаёмся стоять вчетвером.

— Спасибо, что помогли, — говорит она с лёгкой, весьма скромной улыбкой, так что и не поймёшь, как уверенно она себя держит в ссорах.

— Должна будешь, — тоже улыбаюсь я и, засунув руки в карманы, разворачиваюсь, собираясь уйти, когда мне в макушку прилетает что-то. Что-то тяжёлое и жёсткое. Обернувшись, успеваю заметить, как её кроссовок летит в мою сторону, и она ловко ловит его, снова натягивая.

— Нужно было сказать «пожалуйста», — говорит она, опуская ногу с уже зашнурованным ботинком и переключая внимание на Усона и Илью. — Спасибо.

— Пожалуйста, — ржут они и, закинув руки друг другу на плечи, словно пьяные, шатаясь из стороны в сторону и напевая какую-то песню, удаляются. Я смотрю ещё пару секунд на рыжую, потом щурюсь и, улыбнувшись уголком губ, ухожу вслед за друзьями, присоединяясь к их цепочке.

И всё же… где я её видел…?

Вечером Усон буквально силком заставляет меня пойти на встречу совета старшеклассников и провожает до самого кабинета, чтобы у меня «не было и шанса свалить».

Вообще в нашем трио эти двое — вестники добра и справедливости, а я — наглости и равнодушия. Уж не знаю, зачем они со мной общаются, но с момента, как этих двоих закинули в мой седьмой класс, да ещё и подселили в комнату, где я жил один два года, они больше от меня не отлипали.

Захожу в кабинет и тут же чувствую на себе осуждающий взгляд Алисы. Как ни в чём не бывало улыбаюсь ей и сажусь на свободное место, скрещиваю руки на груди и вытягиваю ноги под столом.

— Ребята, я дала вам немного времени, у нас его и так нет, но куда деваться, — Татьянка в своей привычной манере хлопает в ладоши, но не успевает продолжить: в кабинет фурией залетает рыжая бестия и, извинившись с милой улыбкой на лице, садится на единственный свободный стул — рядом со мной.

Вот где я её видел, а я уж подумал, что крышей поехал.

— Так, Вика сделала сценарий, я его утвердила. Гордей, держи, — она протягивает мне распечатки, которые я неохотно принимаю.

Листаю несколько листов и вздыхаю: моих реплик больше, чем обычно.

— Алиса, вот твои. Главные роли распределены, теперь закулисье. В силу того, что в этот раз у нас есть юный профессионал-организатор, часть своих прав и задач я передаю Вике. Пожалуйста, прислушивайтесь к ней. Помогите адаптироваться.

— Разве не лучше, если этим будет заниматься кто-то, кто уже ориентируется на местности?

Я поворачиваюсь на говорящего и морщусь, заметив там Савелия. Никогда он не был на таких встречах, чего только приплёлся?

— И кого же ты предлагаешь? — Татьянка улыбается, но я уже сейчас вижу её скрытое недовольство и готовность ругаться.

— Да хоть бы и Алиса. Она столько лет участвует во всём этом, уже наверняка во всём разобралась.

— Я только хотела облегчить работу главным ролям, и так много текста нужно выучить, плюс к тому подготовки. Не думаю, что это хорошая идея, — она жмёт плечами, всё ещё улыбаясь, а я перевожу взгляд на рыжую, которая теперь приобрела имя, не имеющее для меня значения. Рыжая, она и есть Рыжая.

Девчонка сидит, опустив голову и глядя на свои руки, пальцы которых быстро бегают друг по другу. Потом она словно осознаёт, что на неё все смотрят, и, резво выпрямившись, улыбается.

— Он прав, куда лучше будет, если этим будет заниматься кто-то, кто знает местность. Я буду тратить много времени только на то, чтобы собрать всех участников, — она улыбается. Улыбается, отдавая своё место. Пусть она и не работала в нашей школе, но явно приложила достаточно усилий, чтобы это написали в рекомендательном письме, или откуда бы Татьянка это всё не узнала.

— Вот, видите, она тоже так думает.

— Да, действительно… — Николаевна замолкает, окидывая всех внимательным взглядом. — Может быть, есть желающие заняться организацией? — и в ответ ей привычная тишина.

— Давайте я буду помогать ей ориентироваться по школе, — наконец откликается какой-то парень. Я точно знаю, что его лицо мне знакомо, но кто он такой, не имею ни малейшего понятия.

— Отлично, тогда на этом и закончим. Завтра в десять утра будет первая репетиция, попрошу всех присутствовать.

— До свидания, — раздаётся ей в ответ нестройным хором, и кабинет постепенно пустеет, но я остаюсь до последнего.

— Гордей? Хочешь что-то сказать?

— Нет. Просто не хотел толкаться, — встаю и иду к двери, чувствуя на себе взгляд учительницы. — Хорошо, хотел.

— Что такое? — учительница тут же начинает улыбаться, обрадованная тем, что была права.

— В каком классе учится новенькая?

— В десятом «А». А что?

— Ничего, — уже делаю шаг за порог, но заглядываю обратно в кабинет, вновь встречаясь со взглядом Татьянки. — Какая у неё фамилия?

— Быков, скажи честно, что тебе от неё надо? Тоже не рад, что она организует мероприятие в этот раз? — она хмурится и скрещивает руки на груди.

— Нет, просто хочу знать, где её искать.

— Покровская.

— Спасибо, — и я выхожу из кабинета.

Зачем только спросил?

Глава 8. День 9

Виктория

Актовый зал встречает меня запахом пыльцы берёзы и солнечным светом, пробивающимся через шторы.

Вчера я прочитала всё про всех, теперь знаю, кто и что из себя представляет, но от этого уверенности не прибавляется.

Стою в центре, сжимая папку так, что пальцы белеют. Вокруг — чужие лица, чужие голоса, и все ждут, когда я начну говорить.

Это моя первая репетиция здесь. Моя первая репетиция без Ирины Витальевны, без привычного коллектива, без уверенности, что всё получится.

Я делаю глубокий вдох.

— Всем привет, — говорю громко, может быть, даже слишком громко. — Начнём с прогона первого блока. Ведущие, поднимайтесь на сцену, пока что с микрофонами.

Алиса поднимается первой. Улыбается той своей идеальной улыбкой, поправляет волосы, идёт к центру сцены. Эффектная. Уверенная. Я замечаю, что она даже не смотрит на сценарий — знает текст наизусть. Очень похожа на Эванджелину: та тоже всегда знала, как себя держать и вести.

Гордей сидит в кресле в первом ряду, вбивает что-то в телефон, даже не поднимая головы.

— Гордей? — я смотрю на него, стараясь говорить спокойно. — Ты слышал?

— Слышал, — не поднимает глаз.

Алиса оборачивается к нему, и я вижу, как она сжимает зубы. На секунду её улыбка становится почти злой.

— Ты же согласился, Гордей. Или у тебя снова перепады настроения? — она старается держать голос ровно, но я вижу, как её улыбка становится кривой.

Он наконец поднимает взгляд. Холодный. Серый. Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

— Да нет, всё в порядке.

Она краснеет, я даже вижу, как сжимает кулаки, как напрягаются её плечи. Но она продолжает улыбаться, потому что она — Алиса Степанова, королева школы, и не может позволить себе показать слабость перед всеми.

— Гордей, — я стараюсь звучать уверенно. — Это репетиция. Если есть личные проблемы — решайте их за пределами зала. У нас мало времени.

Он усмехается. Едва заметно. Потом откидывается на спинку кресла и смотрит прямо на меня.

— А ты у нас главная, да?

— Я организатор, — отвечаю, глядя ему в глаза. — Так что да. Иди на сцену.

Он не шевелится. Пауза затягивается. Я чувствую, как моё лицо начинает гореть, и слышу, как кто-то в задних рядах сглатывает.

И тут с места поднимается Савелий.

Господи, только не он.

Савелий — высокий, плечистый, с кривой ухмылкой на лице. Тот самый, который ржал над детьми, когда мы рисовали плакаты. Он поднимается со своего места в первом ряду и говорит громко, чтобы все слышали:

— Может, нам нужен другой ведущий? Я бы тоже мог. В отличие от некоторых, я не проваливаю всё, что касается ответственности.

Он смотрит на Гордея. Насмешливо. Я вижу, как Гордей сжимает челюсть, но молчит.

— Ведущие уже есть, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сядь и не мешай. Ведущие, либо вы работаете, либо отказываетесь от своих ролей, и мы выбираем других, — я делаю глубокий вдох и чувствую, как привычный кураж дела овладевает мной, затмевая всё волнение.

— Я просто предлагаю помощь, — он пожимает плечами, но в глазах — насмешка. — Не каждый может довести дело до конца. Я, например, могу.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

В этот момент Гордей встаёт.

Медленно, не торопясь. Идёт на сцену, проходит мимо Алисы, даже не глядя на неё, и встаёт за микрофон.

— Я ведущий, — говорит он. Голос низкий, ровный. — Заткнись, Савелий.

Савелий открывает рот, но Гордей смотрит на него так, что тот быстро закрывает его обратно. Садится на своё место.

Я выдыхаю. Медленно. Чтобы никто не заметил.

— Начинаем прогон, — говорю я. — Первый выход — через минуту.

Репетиция идёт тяжело.

Алиса улыбается, но я вижу, что она зла. Гордей ведёт свою часть, но без огня. Просто читает текст, не смотрит на Алису, не смотрит на меня.

Я стою у пульта, пытаясь следить за светом и звуком одновременно, и чувствую себя совершенно потерянной. Здесь всё по-другому — другая аппаратура, другой зал, другие люди.

— Ты первый раз здесь? — слышу голос рядом. Я оборачиваюсь.

Денис, парень, предложивший мне свою помощь вчера на совете.

Он стоит рядом, улыбается спокойно, смотрит на меня с лёгким любопытством.

— Да, — признаюсь я. — И я не понимаю, как работает этот пульт.

— Давай покажу, а ты запоминай, — он наклоняется к пульту и начинает объяснять. Не торопясь, не свысока. Просто и понятно. — Вот здесь свет, здесь микрофоны. Если что-то пойдёт не так — есть кнопка «сброс», она всё перезагружает. Но лучше её не трогать.

Я смеюсь. И чувствую, как напряжение начинает отпускать.

— Спасибо, — говорю я искренне.

— Я всегда здесь, — он пожимает плечами. — Если что — обращайся.

Я киваю, и мы вместе смотрим на сцену. Я чувствую, что могу дышать ровнее.

Через полчаса решаю сделать перерыв. Ребята разбредаются кто куда — кто за водой, кто в туалет.

Я стою у сцены, разбираю свои бумаги, когда слышу шаги. Поднимаю голову — Гордей. Идёт прямо ко мне, но стоит мне открыть рот, чтобы спросить, что ему нужно, как он отводит взгляд и по дуге обходит меня. Неприятно. Ну и ладно, возможно, только что это помогло избежать ещё одного конфликта.

— Перепроверь страницы, ты напутала сцены, — вздрагиваю и оборачиваюсь. На сцене на корточках сидит Савелий. Он смотрит прямо, с насмешкой, прикрытой заботой.

— Спасибо, — говорю, отвечая таким же взглядом, но даже не думаю перебирать страницы.

— Похоже, ты и правда ещё не разбираешься в организации мероприятий. Если бы я…

— Я — последняя буква в алфавите. Хочешь помочь — иди таскай реквизит, театральная группа как раз просила несколько человек для этого.

Он прищуривается, смотрит мне в глаза, потом усмехается и, наставив на меня указательный палец, несколько раз им качает вверх-вниз. Потом ещё раз усмехается и встаёт с корточек, уходя в зал.

Разумеется, он не будет таскать никакой реквизит, ведь он — Яров Савелий, командир футбольной команды, плейбой-красавчик и победитель конкурса «Мистер и Миссис школы». Хотя последнее достижение спорно. Ни один парень из моей школы, который гордился бы своим телосложением и заслугами в спорте, даже не подумал бы участвовать в таких конкурсах.

— Всё в порядке? — спрашивает Денис, когда я подхожу к диджейскому пульту, с которого он успешно меня прогнал, взяв на себя задачу управлять музыкой и светом.

— Да, — я пожимаю плечами и вновь раскладываю бумаги, начиная их перетасовывать. Когда листы с текстом наконец находят своё место, я беру микрофон и сообщаю, что репетиция продолжается.

И всё идёт по новой. Я, будучи критичным перфекционистом в своей работе, постоянно торможу на одном месте и заставляю весь актовый зал закатывать глаза. Единственный, кто не возмущается, — Денис, водящий пэды[1] вверх-вниз, не выражающий никаких эмоций Гордей и Алиса, которая просто не может позволить себе прилюдно жаловаться.

— На этом закончим, всем спасибо, — сообщаю я, когда выделенное время на репетицию заканчивается и мне приходится всех отпустить. Пусть и не по своей воле, потому что лично я бы помутузила их ещё минимум пару часиков, зато, может быть, мы бы сдвинулись с мёртвой точки.

Актовый зал быстро пустеет. В нём остаются только Алиса и Гордей на сцене, которые о чём-то негромко переговариваются с такими серьёзными лицами, что прямо-таки жуть, я и Денис. Последний просто стоит, словно дожидаясь кого-то.

Прошу всех покинуть зал, потому что я собираюсь его закрыть. Меня смеряют два пристальных взгляда, в которых отчётливо читается «без тебя разберёмся, идти нам или нет», но я тоже не пальцем делана, поэтому через минуту делаю последнее предупреждение в виде закрывания двери и шебуршания ключа в двери.

Вскоре парочка выходит и тут же разбегается в разные стороны.

Сдаю ключ вахтёрше и спускаюсь в столовую. Там сидят всего человек двадцать. Беру себе привычный стаканчик кофе и сажусь за ближайший столик, проверяя телефон. Все чаты молчат, даже чат класса, куда Маша меня всё-таки добавила.

Открываю телефонный справочник и смотрю на контакт «Папуля». Позвонить или нет? Позвонить или…

Телефон загорается входящим вызовом, и я вздрагиваю.

Папа?

Нет, конечно, это не папа. Дядя из Калининграда, с которым мы созваниваемся и встречаемся только по праздникам, но, несмотря на это, находимся в хороших родственных отношениях.

— Племяшка, привет, как дела? — тут же начинает он говорить, стоит мне только принять вызов.

Радостный голос дяди заставляет меня расслабиться, так что теперь я верчу в пальцах небольшой стаканчик с улыбкой.

— Привет, Кость. Да… Всё хорошо, — сколько я могу ему сказать? Знает ли он о том, что у папы проблемы?

— Мне Федька сказал, что ты в другую школу перевелась.

— Ага.

— И в какие дебри он тебя засунул? Нет, чтобы к родному брату в гости, так он куда-то к чёрту на кулички. Там хоть кормят нормально? — он смеётся. — Или мне приехать с передачкой?

— Вкусно кормят, да и тебя всё равно не пустят, тут всё очень строго в этом плане.

— С каждым твоим словом это место мне нравится всё меньше.

— На самом деле тут всё очень современно. Большие корпусы и классы, красивая территория, даже сад есть.

— А парни?

— Тоже есть, — отвечаю как можно невозмутимее.

— Что толку, что есть. Найди себе уже молодого человека. Сколько можно?

— Сколько нужно, столько и можно, — привычно отвечаю и вижу приближающуюся Машу с пунцовыми щеками. — Меня зовут, мне пора.

— Давай, Вишнёвка, люблю тебя, не пропадай.

— Пока-пока, я тебя тоже.

Отключаю звонок как раз тогда, когда ко мне подходит подруга.

— Ты с кем это так?

— С дядей, — я улыбаюсь и делаю первый глоток, чувствуя, как живот приятно сжимается, предвкушая напиток, первую еду за день.

— Нифига, а мы с моим даже не общаемся. Не суть. Тебя все ищут вообще-то.

— Зачем? — отставляю стакан и складываю руки на столе.

— Директриса не может найти какой-то важный документ, а Савелий, — она тихо обзывает его, — он сказал, что видел его в твоей папке.

— Что за бред? Звучит как момент из дешёвого американского сериала, — но я замечаю взгляд Маши на кипе бумаг, что лежат рядом со мной, и хмурюсь. — Ты думаешь, что я могла их взять?

— Я думаю, что он мог бы тебе их подкинуть.

Я, не отводя взгляда от подруги, пододвигаю взгляд на все листы и только потом смотрю на них.

Листаю первый, второй, десятый, двадцать первый, сорок шестой…

— Чего?! — я вскакиваю и смотрю на лист, которого определённо не должно было быть среди всех сценариев.

— Твою же за ногу… — шипит Маша и садится обратно, начиная грызть ногти. — Иди сразу к Ирланде, скажи, мол, так и так, ничего не знаю, ничего не видела. Случайно.

— Да кто мне поверит…? Такое, — я стучу ногтем по листу, лежащему на столе, — просто так, случайно, такое не пропадает.

Слышу, как дверь столовой распахивается, и вздрагиваю, вжимая голову в плечи. Зато Маша высовывается.

— Там Быков! — шипит она, тоже пригибаясь.

— И что?

— А то! Что он с Савелием в одной шайке спинжрачит.

— Чего? — я впервые слышу такое слово.

— Ну… Бездельничает, халтурит… — она, словно пристыженная, водит пальцем по узорам на столе, а я тихо смеюсь. Нужно будет запомнить такое слово. Буду ходить и удивлять.

— Я видела их сегодня на репетиции и вчера, приятелями они точно не выглядели, поверь мне.

Дверь ещё раз хлопает, и мы, убедившись, что Гордей покинул столовую, немного расслабляемся.

— И что делать теперь? — Маша отбирает мою кружку с кофе и делает несколько глотков.

С интересом слежу за ней и улыбаюсь уголками губ. За столько лет дружбы с Эванджелиной мы, на моей памяти, ни разу не пили с одной кружки или бутылки.

— Как ты и сказала, пойду к директору, скажу, как есть. Может быть, сработает тот фактор, что я сама пришла, как только узнала, а не то, что меня именно «поймают».

Маша кивает и придвигает кофе обратно:

— Ненавижу латте, — морщится она, а я смеюсь.

— Пошла я, — кладу лист поверх всей кипы и забираю картонный стаканчик. — Увидимся.

— Ага. Удачки! — она сжимает ладонь в кулак и трясет им.

— Удача для неудачников, — подмигиваю я ей и покидаю столовую под пристальным взглядом повара, сидящего у кассы.

Кабинет нахожу легко, по памяти. Стучу и вхожу.

За столом сидит Ирланда Мирославовна, потирающая виски, Татьяна Николаевна, крутящая стакан в руке, и ещё одна женщина, полагаю, заместитель директора.

— Здравствуйте, — сдержанно улыбаюсь, — мне передали, что вы искали меня? — сжимаю руки на стопке листов, потом выдыхаю и кладу тот самый лист на стол. — Вот. Не знаю, как это здесь оказалось, но как только увидела — пришла к вам.

Директор берёт лист в руки и сжимает губы в тонкую полоску.

— Не знаешь, да?

— Нет. Знаю только, что кроме меня всё это, — я обвожу взглядом листы, которые держу в руке, — трогали только Денис, Савелий и главные роли. Но главные роли сделали это в самом начале, так что за прошедшее время я бы уже заметила, значит, это произошло в самом конце.

— Но Савелий поднял тревогу, тогда остаётся Денис, — смотрю на женщин, не зная, что сказать, ведь они не обвиняют меня.

— У нас с Савелием сложились не самые хорошие взаимоотношения… — говорю неуверенно и получаю несколько осуждающих взглядов.

— Он весьма своеобразный, но точно не способен на такое.

— Вам виднее, — соглашаюсь я, продолжая стоять посреди кабинета, — но я бы обдумала это.

— Спасибо, что вернула, но мне нужно будет проверить твой телефон.

— Э-это… Но мне он нужен сегодня.

— Придёшь за ним через час, ничего не произойдёт.

И я вспоминаю правило.

— Хорошо, — кладу телефон на их стол и пишу на записке пароль, а после выхожу из кабинета.

Дохожу до ближайшего окна, ставлю бумаги на подоконник и, поставив локти на подоконник, оставляя руки в поднятом положении, опускаю на них голову. Пару минут стою так, а потом начинаю чесать голову сквозь волосы, нарушая всю укладку.

Чёрт бы побрал эту школу, эти правила, этот город! Я ни в чём не виновата, какое право они имеют смотреть личную информацию?!

Нужно было жить и не отсвечивать, сдалось мне это организаторство, сдалось мне это дружелюбие.

Зачем?!

[1]Пэды на диджейском пульте — это кнопки, по которым нажимают, чтобы запустить кусочки музыки или эффекты.

Глава 9. День 10

Виктория

Телефон мне отдают разумеется не через час и даже не через два, а сегодня утром после того, как я вернулась со столовой. Ещё и с прекрасной новостью о том, что вскоре ко мне подселят девочку из восьмого класса.

Улыбаюсь до последнего, но стоит только закрыть дверь, как лицо пронзает гримаса недовольства и отвращения.

Проверяю телефон — всё ровно так, как было, ничего не изменилось, и даже новые сообщения остались непрочитанными.

Так, погодите… Новые сообщения?

Сажусь на кровать и открываю мессенджер. Да, действительно: заявка в друзья от некого Дениса Ветрушина (предполагаю, что это тот самый, с совета) и сообщение от Вадима, короткое, но обнадёживающее: «Всё стабилизируется».

Немного подумав, принимаю заявку в друзья и откладываю телефон в сторону.

Я смотрю на сообщение и читаю его ещё раз.

Что это значит? Дело закрывают? Отца выпускают? Или просто перестали давить? Он не уточнил. Я не знаю, что думать.

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Печатаю.

Вы: Что значит «стабилизируется»?

Отправляю. Жду. Ответа нет.

Смотрю на экран пять минут. Десять. Потом откладываю на стол, ложусь на кровать и смотрю в потолок.

Я не знаю, сколько проходит времени. Может, час. Может, два. Я просто лежу, глядя на белую поверхность, где всё ещё видны следы скотча — кто-то вешал постеры, а потом снял. Когда-то здесь жил кто-то другой. Кто-то, у кого была своя жизнь. Свои планы. Свои мечты.

А теперь здесь я. И моя жизнь — это чужая комната, чужие обои, чужие часы на стене.

Я переворачиваюсь на бок, поджимаю ноги к груди. Внутри — странная пустота. Не боль. Не злость. Просто пустота. Будто меня выпотрошили и оставили одну оболочку.

Думаю о папе. О том, как он стоял в коридоре, сжимая край рубашки, и говорил, что меня нужно спрятать. Он был напуган. Я никогда не видела его таким. А я стояла и молчала, потому что не знала, что сказать.

Думаю о том, что я даже не обняла его как следует. Просто взяла чемодан и ушла.

Господи.

Я закрываю глаза и вижу его лицо. И понимаю: я не знаю, увижу ли его снова. Я не знаю, чем закончится это дело. Я не знаю, вернусь ли я домой через месяц или через год.

Или никогда.

Думаю о Камиле. О том, как я строила планы на лето. Как я представляла, что мы будем вместе на ранчо, как я впервые скажу ему о своих чувствах. А он уже был с Эвой. И ничего мне не сказал.

Она ничего мне не сказала.

Мои лучшие друзья.

Думаю об Эве. О том, как она смеялась, когда мы шли в школу. Как она спросила про Камиля, а я покраснела, и она сделала вид, что не заметила. Она знала всё. И молчала.

Зачем?

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.

Может, она боялась моей реакции. Может, думала, что я разозлюсь. Может, она права — я бы разозлилась. Я злюсь сейчас. Но больше всего я злюсь на себя. За то, что я была такой наивной. За то, что верила в сказки. За то, что думала, что у меня есть время.

Время есть у всех. Просто у меня его больше нет.

Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками и смотрю в окно. Снаружи — деревья, забор, серое небо. Всё то же, что и вчера. И позавчера. И будет завтра.

Я думаю о том, сколько ещё я смогу здесь выдержать.

Телефон пиликает, сообщая о полученном ответе.

Дядя Вадим: Пока не могу сказать подробно. Терпи, Вика. Ты сильная.

Я смотрю на экран. Потом откладываю телефон в сторону.

Сильная.

Я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя разбитой. Как тарелка, которую уронили на пол. Можно склеить, но трещины останутся навсегда.

Я закрываю глаза и снова падаю на подушку.

Завтра репетиция.

Завтра я увижу Гордея. И Дениса. И Алису. И Савелия. И всех остальных, кто смотрит на меня так, будто я здесь случайно.

А может быть, так и есть, и они правы.

Сворачиваюсь клубком и прижимаю подушку к груди.

Я хочу домой, но я не знаю, где он теперь.

Солнце садится за горизонт, и комната погружается в сумерки. Я не включаю свет. Лежу в темноте, глядя на серый потолок, который медленно становится чёрным. Где-то за стеной слышны голоса, смех, шаги. Кто-то живёт. Кто-то смеётся. Кто-то не чувствует себя разбитым на тысячи осколков.

А я чувствую.

Медленно сажусь на кровати. Ноги сами несут меня к столу. Сажусь, открываю ноутбук, но пальцы замирают над клавиатурой. Я не знаю, что я хочу написать. Сообщение Эве? Камилю? Вадиму? Отцу?

Нет. Я не могу им писать. Я не могу им ничего сказать, потому что я сама ничего не знаю.

Смотрю на папку с документами по репетиции. На учебники, которые так и лежат нетронутыми. На кружку с остывшим чаем.

Я не могу. Я просто не могу.

Закрываю ноутбук. Встаю. Подхожу к окну и смотрю на ночную территорию. Забор, деревья, слабый свет фонарей. Кажется, что весь мир застыл. Или это я застыла.

— Что я здесь делаю? — шепчу я в темноту.

Никто не отвечает.

Я отворачиваюсь от окна и сажусь на кровать. Смотрю на свои руки. На них нет ни царапин, ни ран, но они трясутся. Прямо сейчас они трясутся.

Я сжимаю руки в кулаки. Потом разжимаю. Повторяю. Снова и снова, пока не чувствую, что могу контролировать себя.

Но это не помогает.

Ложусь на кровать и смотрю в потолок. В голове — бесконечная карусель из лиц: папа, Эва, Камиль, Гордей, Денис, Алиса, Савелий.

Они сменяют друг друга, как в фильме, который я не просила смотреть. Я хочу нажать «стоп», выключить, уйти, но не могу. Я прикована к этому фильму, где я — и актриса, и зритель, и режиссёр, и жертва.

Закрываю глаза и позволяю себе просто лежать. Лежать и слушать, как тикают часы. Тик-так. Тик-так. Будто они отмеряют не минуты, а кусочки меня. Как будто я разваливаюсь по кусочкам вместе с каждым ударом.

Отец любит меня. Он ведь любит меня, правда? Он не бросил меня нарочно. Но от этого не легче.

Эва предала меня. Она знала о Камиле. Она знала, что он нравится мне. Она смеялась, пока я строила планы на лето. Пока я мечтала о нём.

Камиль… Камиль, который никогда не смотрел на меня так, как я на него. Я просто была удобной. Другом, который всегда рядом.

И теперь я здесь. Одна. В чужой комнате, в чужом городе, в чужой жизни.

И самое страшное — я не знаю, хочу ли я возвращаться.

Я не хочу видеть Эву. Не хочу видеть Камиля. Не хочу возвращаться в старую жизнь, где я была наивной дурой, которая верила, что у неё есть друзья.

Я хочу, чтобы меня обняли.

Я хочу, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо», и я поверила.

Я хочу, чтобы я снова чувствовала себя живой. А не пустой оболочкой, которая ждёт, когда кто-нибудь её заметит.

Поворачиваюсь на живот и зарываюсь лицом в подушку. Она пахнет порошком. Я вдыхаю этот запах и понимаю: здесь нет ничего моего. Ничего. Даже подушка не моя.

И я начинаю плакать. Тихо. Беззвучно. Чтобы никто не услышал. Просто слёзы текут по щекам, и я не останавливаю их. Впервые я позволяю себе чувствовать себя слабой. Не сильной. Не «я справлюсь». Просто — слабой.

Потому что я устала быть сильной.

Я лежу так долго, что слёзы заканчиваются, переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок и чувствую, что внутри стало чуть легче.

— Это пройдёт, — шепчу я в тишину. — Это должно пройти.

Но я не знаю, когда.

Вытираю лицо рукавом, сажусь на кровати и впервые за весь день включаю свет. Жёлтый свет заливает комнату, и становится немного спокойнее. Смотрю на телефон — новых сообщений нет. Но я больше не жду их. Я смотрю на своё отражение в чёрном экране — растрёпанная, с красными глазами, опухшими веками. Я не похожа на себя. Но это я. Настоящая. Сломленная, но живая.

— Ладно, — говорю себе. — Ладно.

Я встаю и иду в душ. Стою под горячей водой, пока она не становится прохладной. И выхожу, закутавшись в полотенце, слегка дрожа от холода и от облегчения. Я не знаю, как проснусь завтра. Но сегодня я позволила себе быть слабой. И почему-то это не стыдно.

Я заворачиваюсь в одеяло, сворачиваюсь клубком и закрываю глаза.

Завтра будет новый день.

Я переживу его.

Я смогу.

Накидываю кофту на плечи и, тихо открыв дверь, высовываю голову в коридор, осматриваясь. Не заметив никого, выхожу и, также тихо закрыв дверь, пробираюсь на террасу.

Прикрываю за собой дверь и замечаю в темноте красный огонёк. Сердце радостно трепыхается в груди, заставляя меня испугаться этого чувства.

Раздаётся внезапный сильный порыв ветра, из-за чего собранные в хвост волосы взлетают, закрывая взор.

— Привет, — смотрю на своего собеседника и чувствую что-то неуловимо изменившееся в нём.

— Привет, — отвечают мне как-то вопросительно.

Я сажусь на лежак и смотрю на свои тапки, не зная, о чём говорить.

Сегодня я намеренно оставила телефон в комнате, хотя и не надеялась увидеть незнакомца сегодня здесь. Я вообще сегодня никого видеть не хотела, но атмосфера анонимности сделала своё дело, так что сейчас я вдыхаю воздух полной грудью и кутаюсь в кофту.

— У тебя опять что-то случилось? — спрашивают меня после долгой паузы.

— А у тебя?

— Нет.

— Тогда зачем куришь?

— А ты зачем пришла?

Молчим.

— С другом подрался недавно, — говорит он тихо, так что я даже думаю, что мне послышалось.

Молчу, не зная, что ответить, и сбитая с толку такой весьма личной информацией.

— Из-за чего? — спрашиваю и тут же прикусываю язык, понимая, что лезу не в своё дело.

— Из-за фигни. Каждый думает о себе и о своём.

— Таковы люди, — жму плечами и смотрю на свои тапки.

— Лицемерны?

— Наивны.

Мы замолкаем. Ветер стихает. Я смотрю на звёзды, которые едва видны сквозь облака.

— Ты думаешь, это когда-нибудь пройдёт? — спрашиваю.

— Что?

— Это чувство, — говорю. — Что ты не на своём месте.

Он не отвечает. Просто стоит и курит. Я уже думаю, что так и не получу ответ, когда слышу:

— Не знаю. Я ещё не нашёл своё место.

Я смотрю на него. В темноте я почти не вижу его лица, только силуэт. Но почему-то мне кажется, что он сейчас не врёт.

— Может, нам просто нужно найти его, — говорю.

Он усмехается недоверчиво.

— Ты оптимистка.

— Нет, — качаю головой. — Я просто хочу верить.

Он поворачивается ко мне. Я чувствую его взгляд, даже не видя.

— А ты умеешь верить?

Я думаю о Камиле, об Эве, об отце. О том, как я верила, что всё будет хорошо. О том, как ошибалась.

— Не знаю, — говорю. — Училась. Но пока не научилась.

Он молчит, потом говорит:

— Бросай.

— Что?

— Думать, — говорит он. — Просто… думай меньше.

Я смеюсь.

— Ты не первый, кто мне это говорит.

— Значит, я умный, — он выбрасывает окурок, затаптывает его носком. — Я пошёл.

— Уже? — вырывается у меня, и я сама пугаюсь того, как это прозвучало.

Он замирает и оборачивается. Я почти вижу его ухмылку в темноте.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

Я молчу.

— Думай меньше, — говорит он. И уходит.

Я остаюсь одна. Смотрю на дверь, за которой он скрылся. И чувствую, как внутри что-то тёплое растекается по груди. Я не знаю его имени. Я не знаю, кто он. Но я знаю, что он вернётся.

Потому что я тоже вернусь.

Глава 10. День 11

Виктория

Утро понедельника начинается с того, что я чуть не просыпаю, наспех собираюсь и зачёсываю волосы по пути в хвост.

На урок я не опаздываю, зато к концу учебного дня устаю до ужаса, а там, словно специально, ещё и проверочная работа по физике. И хотя я всегда была не в ладах с этим предметом, оказалось, что тему они проходили именно ту, которую мне удалось понять и разобрать.

Пишу работу как можно быстрее и, будучи уверенной в своих ответах, сдаю бланк в числе первых, со спокойной душой покидая кабинет и направляясь в актовый зал.

Сегодня мне предстояло провести репетицию с ведущими, театральным, музыкально-танцевальным и историческим кружками. Как я должна была вместить всех в один день и сделать при этом работу качественно, никого не волновало, но предстояло к выполнению мне.

Открываю зал и настраиваю аппаратуру, пока народ понемногу подтягивается. Первой предстоит репетиция с театральным кружком. Всё сегодняшнее утро я посвятила именно изучению сценария, делала пометки с акцентами и корректировками, и теперь все двадцать один лист исписаны красной ручкой, а остальные шесть — зелёной. Пришлось поменять цвет из-за того, что первая закончилась.

Долго ругаюсь сначала с руководителем кружка, потом с самими участниками, и всё по одной единственной причине: они привыкли делать так, как делали, и из-за этого не хотели ничего менять. Их совсем не волновало то, что идёт фон от микрофона и колонок, что некоторые участники пропадают за кулисами и их не видно в камере, что одни загораживают других, что провода мешают и что декор неустойчив.

Вот что я больше всего ненавижу в таких школьных организациях: туда ходят потому что это «круто», и порой даже педагоги-организаторы не выкладываются на максимум. Они выполняют то, что хотят видеть директора, но не так, как они хотят. Зачастую директора даже меняют своё мнение, когда выполнение выглядит чисто

В конечном итоге я чувствую першение в горле, предвещающее скорый срыв голоса, и, вздохнув, машу на них рукой, договариваясь о следующей встрече.

Многие участники выглядят совершенно недовольными и, уходя, бросают на меня злые взгляды, но для меня это то же, что если бы комар пропищал над ухом и полетел кусать другого, то есть безразлично.

С историческим кружком оказывается чуть легче. Я всё ещё часто не схожусь во мнениях с педагогом и ребятами, но в конце концов мы всегда приходили к компромиссу, так что репетиция заканчивается всего через полтора часа.

Музыкально-танцевальный кружок после всех предыдущих оказывается для меня настоящим раем, где ребята слушают, понимают и действуют, соглашаясь с рекомендациями. Ещё и педагог помогает мне строить мои мысли, потому что голос просел очень конкретно, и даже с микрофоном меня слышно через раз.

Когда актовый зал пустеет, я сажусь на стул и тихо выдыхаю, откинув голову.

До встречи с ведущими у меня есть ещё полчаса.

Я закрываю глаза и позволяю себе просто посидеть в тишине. Горло першит, и я понимаю, что если буду продолжать в том же духе, то к выпускному просто останусь без голоса. Надо пить воду. И молчать. Хотя бы полчаса.

Сижу, чувствуя, как пульс постепенно замедляется. В зале прохладно — это приводит в чувство.

Наконец-то тишина.

Я беру телефон, проверяю сообщения. Отец не написал. Вадим молчит. От Эвы — ничего. От Камиля — пусто. Я смотрю на пустой экран и чувствую, как внутри снова разрастается та самая пустота. Но я быстро прогоняю её. Не сейчас. У меня ещё репетиция.

Через полчаса слышу, как открывается дверь. Поднимаю голову — входят Алиса и Гордей. Алиса улыбается своей обычной улыбкой, но я вижу, что она напряжена. Гордей идёт следом, руки в карманах, взгляд — в пол.

— Привет, — говорит Алиса, садясь на край сцены. — Мы не опоздали?

— Нет, — отвечаю я. — Вы вовремя.

Гордей садится в кресло в первом ряду, закидывает ногу на ногу, даже не глядя на меня.

Я встаю, подхожу к столу, беру сценарий. Мой голос, честно говоря, уже не звучит так чётко, но я надеюсь, что они увидят это как рабочую усталость, а не как слабость.

— Начнём с прогона. Я хочу посмотреть, как вы работаете в паре, — говорю я.

Прогон начинается. Алиса читает текст уверенно, даже слишком, порой перебивая Гордея. Он не спорит, но я вижу, как он сжимает челюсть, когда она вставляет свои реплики не по сценарию.

— Стоп, — говорю я. — Алиса, дай ему договорить.

Она улыбается натянуто, а в глазах я замечаю огонёк неприязни. Она недовольна, и если бы сейчас в актовом зале не осталась сидеть педагог музыкального кружка, то чую, этим бы точно не кончилось. Уж перед кем, перед кем, а передо мной и Гордеем ей явно незачем держать лицо. Передо мной — потому что я ничего не значу ни для неё, ни для кого-либо в этой школе, а перед Гордеем — из-за того, что они, как я поняла из разговоров, всё же пара, так что рядом с ним она наверняка настоящая.

— Я просто хочу добавить живости.

— Живости будет больше, когда реплики будут звучать не как противостояние, а как диалог.

Она кивает, но я вижу, что она недовольна. Гордей же смотрит на меня. Не как обычно — холодно и равнодушно, а так… по-другому. Будто он видит меня впервые.

Я прошу их пройти сцену ещё раз. Гордей читает свои строки. Я смотрю на него. Наши взгляды пересекаются. Он не отводит глаз. Я тоже не могу.

Алиса что-то говорит, но я не слышу. Я слышу только его голос.

— Так нормально? — спрашивает она, закончив, и теперь тоже смотрит на меня.

— Да, — отвечаю, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Дальше.

Репетиция заканчивается через час. Алиса уходит почти сразу, сказав что-то про дополнительные дела. Гордей задерживается. Я собираю бумаги, когда слышу его голос.

— Ты в порядке?

Я поднимаю голову. Он стоит у сцены, смотрит на меня.

— Просто устала, — говорю, стараясь улыбнуться. — Я выгляжу настолько плохо, что сам Быков интересуется?

Он слышит мои слова, вздёргивает брови в стиле: «серьёзно?» и, смерив меня оценивающим взглядом, кивает, потом передёргивает плечами и молча уходит, больше ни разу не посмотрев на меня.

— Покровская! — сразу после этого с рёвом влетает в актовый зал Альбина, заставляя меня вздохнуть.

— Что? Я закончила с репетициями, больше никого не приму, — говорю, запихивая все бумаги в сумку, и пробую её на вес. Тяжёлая, зараза.

— Почему я должна искать тебя по школе в своё свободное время?! — продолжает она с жаром, заставляя меня отставить сумку в сторону.

— Наверное, потому что ты сама выбрала пост старосты, — огрызаюсь, скрестив руки на груди.

Альбина краснеет. Я вижу, как она сжимает кулаки, как напрягаются её плечи. Она привыкла, что её боятся. Или, по крайней мере, уважают. А я стою перед ней и даже не пытаюсь извиниться.

— Ты! — она тычет в меня пальцем. — Ты вообще понимаешь, кто я?

— Староста класса, — говорю спокойно. — Ты уже говорила. В первый день.

— Я могу сделать так, что твоя жизнь здесь станет невыносимой!

— Она уже невыносима. И знаешь что? — я выдерживаю паузу. — Мне плевать.

Она смотрит на меня так, будто я ударила её. Я вижу, как она подбирает слова. Как хочет сказать что-то, что меня заденет.

— Ты думаешь, ты лучше всех? — шипит она. — Ты просто новенькая, которая случайно попала сюда по блату. И скоро ты уедешь, и никто не вспомнит твоего имени.

Я смотрю на неё. И внутри меня что-то щёлкает. Не боль. Не злость. Что-то другое. Усталость, наверное.

— Может быть, — говорю я тихо. — Но я хотя бы не трачу свою жизнь на то, чтобы делать другим больно. А ты?

Она молчит. Я забираю сумку и выхожу, сталкиваясь в дверях с Савелием.

Он стоит, прислонившись к косяку, и ухмыляется. Я сразу понимаю — он слышал всё. И ему нравится.

— Что, Покровская, уже успела насолить нашей старосте? — он лениво тянет слова. — Быстро ты адаптируешься.

— Отойди, — говорю я, пытаясь обойти его.

Он двигается зеркально мне и повторяет движения, мешая пройти.

— А ты, я смотрю, смелая, — он наклоняет голову, рассматривая меня. — Не боишься никого. Даже когда тебя обвиняют в списывании.

Я замираю.

— Списывании? — спрашиваю, глядя ему в глаза.

Савелий усмехается, пожимает плечами.

— А чего ты так удивляешься? Ты ведь сама виновата — не надо было так быстро сдавать работу. И не надо было писать лучше меня.

— Я не списывала, — говорю ровно. — Ты сам не знаешь физику.

— Допустим, — он ухмыляется шире. — Но кто тебе поверит? Ты — новенькая, которая пришла неизвестно откуда. А я — здесь уже три года. У меня репутация.

— У тебя репутация придурка, который не умеет решать задачи, — говорю я. — Если кто-то поверит тебе, а не мне — это их проблемы.

Савелий перестаёт ухмыляться. Я вижу, как его глаза темнеют.

— Ты пожалеешь, — говорит он тихо.

— Это уже говорили сегодня, — устало отвечаю я. — Мне надоело слушать одно и то же. Развивайте фантазию, ну в конце концов.

Я отодвигаю его плечом и выхожу из актового зала. Слышу за спиной его смех, но не оборачиваюсь. Иду по коридору и чувствую, что голова начинает раскалываться. Я устала. Я так устала от всего этого.

Выхожу на улицу и сажусь на ближайшую скамейку, закрывая глаза.

— Ты чего здесь сидишь?

С трудом разлепляю веки, глядя на силуэт, подсвеченный солнцем, из-за чего глаза тут же наливаются слезами.

— А нельзя?

— Можно, только рыдать тут не надо, — Гордей ржёт, а я фыркаю, легонько пиная его.

Он садится рядом и протягивает воду.

— Что это? — спрашиваю я.

— Оу, Виктория, да ты решила ставить новые рекорды. Есть даже новый победитель: «что находится в бутылке, где крупными буквами написано "минеральная вода"».

— Тебе ответить, или ты сама поняла, что спросила?

Я только качаю головой и принимаю бутылку, делая несколько больших и жадных глотков.

— С чего такая щедрость?

— Во-первых, пожалуйста.

— Спасибо, — я киваю.

Он молчит, достаёт телефон, что-то смотрит. Я тоже молчу.

Через минуту он говорит:

— Альбина ходит по школе и говорит, что ты списала у Савелия.

— Я знаю, — киваю.

— Ты не списывала, — утверждает он.

— Ага.

Я смотрю на него. В его серых глазах — что-то, чего я не могу прочитать.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Помогаешь мне?

— Не знаю, — говорит он. — Просто не люблю, когда топчут тех, кто этого не заслуживает.

Он встаёт и уходит. Я остаюсь сидеть на скамейке и смотреть ему вслед.

Я не знаю, что это было. Но впервые за долгое время я чувствую, что не одна.

Тем же вечером меня вызывают к директору. Альбина уже там. И Савелий. И учитель физики. И Гордей. Он стоит у двери, руки в карманах, смотрит в пол.

— Виктория, — говорит директор, — на вас поступила жалоба от старосты класса. Альбина утверждает, что вы списали на проверочной работе.

— Я не списывала, — говорю я твёрдо.

— У вас есть доказательства?

— Я могу решить любую задачу из этой работы прямо сейчас, — говорю я. — При вас. И при всех.

Учитель физики смотрит на меня, потом на Альбину.

— Это возможно, — говорит он. — Если она действительно знает материал, она решит.

Альбина бледнеет. Савелий смотрит в пол.

Я беру листок, ручку и начинаю решать. Первую задачу. Вторую. Третью.

Я чувствую взгляды всех. Альбины, Савелия, учителя, директора. И Гордея.

Я смотрю только в листок.

— Готово, — говорю я и отдаю листок учителю.

Он смотрит, проверяет. Потом поднимает глаза.

— Всё верно, — говорит он. — Она решила всё сама. И даже быстрее, чем на проверочной.

Альбина сжимает губы. Савелий отворачивается.

— Обвинения снимаются, — говорит директор. — Виктория, вы свободны. А вы, Альбина, останьтесь.

Выхожу из кабинета и почти сразу чувствую на себе чей-то взгляд. Оборачиваюсь — Гордей вышел следом. Стоит и смотрит на меня.

— Что ты там делал?

— Попросил провести «экспертизу».

— Тебе-то это зачем?

Он жмёт плечами и уходит первым, а я дожидаюсь Альбины и Савелия, которые выходят вместе с физиком. Учитель как-то странно, но с одобрением смотрит на меня, проходя мимо, а вот одноклассников я торможу.

— Зачем вы устроили весь этот спектакль? На всё есть управа, и на вас найдётся.

Альбина хмурится и смотрит мне в глаза, скрещивает руки и ничего не говорит, а я вспоминаю цитату: «Я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны».

Они больше ничего не говорят и уходят.

Я остаюсь одна в коридоре. Смотрю на закрывшуюся дверь кабинета директора, на пустой коридор, на свет, льющийся из окон. И чувствую странную лёгкость. Будто с меня сняли груз, который я тащила весь день.

Выхожу на улицу и сажусь на ту же скамейку, где сидела днём. Смотрю на небо, которое начинает темнеть. Где-то вдалеке слышны голоса, смех, музыка — кто-то живёт своей жизнью. И мне становится спокойнее от этого.

Я достаю телефон. Пишу сообщение отцу:

Вы: Пап, я справилась.

Отправляю. Не жду ответа. Просто знаю, что он прочитает. Оно короткое, но я знаю, что папа точно будет рад его увидеть.

Смотрю на пустой экран и думаю о Гордее. О том, как он стоял в кабинете, как смотрел на меня, как ушёл, бросив многозначительный взгляд. О том, как он пришёл на скамейку и спросил, что случилось. О том, как он протянул мне воду.

— Спасибо, — шепчу я в тишину, хотя и знаю, что он не услышит.

И в этот момент мне становится не так одиноко.

Я встаю и иду в общежитие. Завтра новый день. И я справлюсь.

Глава 11

Виктория

Библиотека укутала меня в свой кокон из тепла и запаха книг.

Перелистываю ещё одну страницу учебника по менеджменту и отрываю взгляд от чёрных строчек, вновь окидывая читальный зал задумчивым взглядом. Кроме той зоны, которую я заметила сразу, здесь есть ещё и отдельная часть с диванчиками, пуфиками, мешками и всяким таким прочим.

Окна в этой зоне сделаны из витража, так что свет поступает плохо, и читать с комфортом получается только при помощи ламп.

Чувствую вибрацию в кармане и немного вздрагиваю, выныривая из своих мыслей.

Достаю телефон и вижу на дисплее звонок от контакта «Сергей Владимирович». Сердце тут же начинает бешено стучать от понимания, что это адвокат отца.

— Алло? — сглатываю и смотрю в страницы учебника, словно пытаясь найти там поддержку.

— Виктория?

— Да, это я.

— Это Сергей Владимирович, сейчас я занимаюсь делом вашего отца, и он просил передать вам, что очень скучает, — произносит мужчина сухо, отчего на душе становится только тяжелее.

— А… А что касается дела?

— Не могу вас ничем порадовать. Фёдор Николаевич также был обвинён по статье сто девяносто третьей, пункте первом Уголовного кодекса Российской Федерации[1].

— Что? — голос, который ещё вчера был охрипшим и чуть слышным, сейчас кажется мне мышиным писком.

— Наша группа прилагает все усилия, чтобы решить проблему, но пока что всё против нас.

— А папа?

— На этапе расследования он под домашним арестом.

— И… Как давно?

— Со дня вашего отъезда. Больше не могу с вами разговаривать, да это, в общем-то, и всё, что я имею право рассказать. Крепитесь, — и он отключает звонок.

Ещё несколько секунд я сижу в ступоре и даже не сразу понимаю, что по моим щекам текут слёзы.

— Как же так? — шепчу, опуская руку с телефоном и снова опуская взгляд в книгу. — Как же… Я ведь справилась, почему тогда ты…? — слёзы бегут ещё большим потоком, хочется кричать, но я проглатываю каждый звук.

— Ну и что у тебя опять случилось?

Слышу снисходительный голос и поворачиваюсь на звук.

Гордей.

В рабочей одежде, с коробкой, переполненной книгами.

Даже смешно: каждый раз, когда я попадаю в какую-то нелепую ситуацию, передрягу или ещё что-то, он всегда рядом.

— Ну и бред, — шепчу, отворачиваясь, и тихо смеюсь, откладывая книгу в сторону.

Он стоит ещё пару секунд рядом, потом раздаётся шорох, и он уходит.

Я отворачиваюсь к окну и снова смотрю на витраж. Свет пробивается сквозь цветные стёкла, раскрашивая страницы учебника в жёлтый и синий. Красиво. Но почему-то это только усиливает боль.

Я думаю о папе. О том, как он стоял в коридоре и сжимал рубашку. О том, как он сказал, что я должна уехать. О том, что он всё это время был под домашним арестом и ни слова мне не сказал.

Он берег меня. А я даже не знала.

Я закрываю лицо руками и просто сижу. Минуту. Две. Слёзы уже не текут, но внутри совершенно пусто.

Шаги. Я слышу их снова. Поднимаю голову — Гордей стоит напротив. В руках у него пластиковый стаканчик. Он ставит его на стол передо мной.

— Пей, — говорит коротко.

— Что это? — я смотрю на него, пытаясь понять, что происходит.

— Чай. С мёдом. Для горла, — он кивает на стаканчик. — У тебя голос как у старой ведьмы, если что.

Я смотрю на него. Хочу сказать что-то колкое, но не могу. Потому что он прав. И потому что он принёс мне чай. Потому что он ушёл, а потом вернулся.

Я беру стаканчик. Чай горячий, мёд почти растопился. Делаю глоток и чувствую, как тепло разливается по груди.

— Спасибо, — говорю я.

Он как-то странно смотрит на меня, потом качает головой и садится на стул напротив, стягивая рабочие перчатки и с громким шлепком кидая их на столик.

— И чего только у тебя всё не слава богу?

— Сама не знаю, — тихо смеюсь, глядя, как он закатывает глаза.

— Ты серьёзно? — он смотрит на меня так, будто я только что сказала, что Земля плоская. — Ревёшь тут, как маленькая, а потом говоришь, что сама не знаешь.

Он откидывается на стул, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди — вся эта поза словно говорит: «я тут только потому, что делать нечего». Но он не уходит.

— Слушай, — говорит он, чуть наклоняясь вперёд, — выкладывай уже. Что случилось? Я не весь день могу тут сидеть.

Я сжимаю стаканчик. Чай чуть остыл, но я всё равно делаю глоток, чтобы выиграть время.

— Тебя вообще не просили здесь сидеть.

Делаю последнюю попытку оттолкнуть его, не рассказывать правду, но замечаю лишь его вздёрнувшуюся бровь, и меня словно прорывает.

— Папу обвинили, когда я сюда попала, а теперь по ещё одной статье. Он под домашним арестом. С того дня, как я уехала.

— И всё? — он приподнимает бровь. — Давно бы сказала.

— И всё? — я смотрю на него. — Он сидит под арестом, а я здесь!

— И что? — он пожимает плечами с таким видом, будто я говорю о чём-то очевидном. — Он тебя сюда отправил, чтобы ты была в безопасности. А ты тут сидишь, ревёшь и ничего не делаешь. Молодец, хорошо помогаешь ему чувствовать себя спокойнее.

Я сглатываю. Слова застревают в горле.

— Ты умеешь поддержать, — говорю я с горькой усмешкой.

— Не умею, — он говорит сухо, совершенно серьёзно. — И не собираюсь. Хочешь решать проблему — решай. Но если будешь просто ныть — не трать моё время.

Я молчу. Он встаёт, хватает свои перчатки и уходит, даже не обернувшись. Шаги гулкие, быстрые. Дверь захлопывается за ним.

Смотрю на стаканчик, который он оставил. Чай почти остыл, но он всё ещё горячий внутри меня — этот странный контраст между его резкими словами и тем, что он пришёл.

Хотя он прав. Во всём.

Благодаря разговору с Гордеем тем вечером, на следующее утро я вновь чувствую себя увереннее.

Закидываю под язык таблетку от горла, надеваю юбку-тенниску и футболку, застёгиваю удобные туфельки с маленьким каблуком и завязываю волосы в хвостик по центру, оставляя большую часть волос распущенными.

Оглядываю себя в зеркало и, весело подмигнув, беру рюкзак и иду на уроки, а после них — в столовую вместе с Машей и Костей, парочкой неразлучников.

Мы сидим за одним столиком, даже не помню, что мы обсуждали, когда чувствую на себе чей-то внимательный взгляд. Верчу головой, но кроме торопящихся учеников никого не вижу, так что решаю, что мне показалось.

Я так решаю, но вскоре ощущение слежки появляется вновь, а между лопаток начинает неприятно колоть.

Поворачиваюсь резче, чем нужно было, чем привлекаю внимание друзей.

— Всё нормально? — спрашивает Маша, тоже оглядываясь. — Ищешь кого-то?

— А? Н-нет, показалось, — я окидываю взглядом столовую ещё раз, но вновь не найдя ничего стоящего, утыкаюсь в свой стакан.

— Не выспалась? Говорят, ты много репетировала недавно?

— Да, но… Откуда?

— Да ты у нас вообще популярной личностью стала после истории со списыванием, потом ещё прошла молва, что тебе Гордей помогал рисовать плакат к Девятому мая. Это правда, кстати? — Маша округляет глаза, заставляя меня улыбнуться.

— Правда, но помогал не только он и не только мне.

— Это уже нюансы, — отмахивается одноклассница, а я пожимаю плечами.

Привычно прощаюсь с Машей около своей двери и захожу, в ступоре замирая.

Около моего стола стоит небольшая девчонка и, облокотившись рукой на столешницу, держит в руках фотографию меня, папы и мамы — единственную фотографию, где мы вместе.

— Ты кто? — говорю резко и, подойдя к ней широким шагом, вырываю из её рук фоторамку.

— Я — Надя, — без какого-либо зазрения совести девчушка улыбается, повернувшись ко мне, и теперь тянет руку, желая поздороваться.

Окидываю её внимательным взглядом и, игнорируя протянутую ладонь, оттесняю от стола.

— Вика.

— Я так рада, что у меня новая соседка! Та была такой занудой, просто жуть. А ты, говорят, весёлая, активистка. Я так рада!

Надя действительно выглядит совершенно счастливой, говоря это, чего не скажешь обо мне. Я была готова делить комнату с незнакомым мне человеком, но это было при условии, что личные границы будут сохраняться, а то, что я сейчас увидела… Это полностью противоречит всему, что я представляла.

— Кто была твоя прежняя соседка? — я загораживаю ей обзор на свой стол спиной и убираю фотографию в один из шкафчиков.

— Алиса Степанова, — сообщает она доверчиво, а мои губы растягиваются в улыбке. Теперь я понимаю, почему она так себя вела.

— Понятно, — сдерживаю улыбку в голосе и, взяв вещи из шкафа, иду переодеваться в ванную. Вскоре у меня должна быть репетиция, и, скажу честно, ещё никогда я её так не ждала.

Меняю юбку на широкие серые джинсы, футболку с логотипом школы на любимую рубашку с закатанными рукавами и поверх застёгиваю джинсовый жилет, очень напоминающий классический. Выйдя, развешиваю вещи по местам и впервые за всё время закрываю все ящики на ключ, беру любимые белые кроссовки и в прямом смысле слова ушлёпываю из комнаты.

Когда я прихожу к актовому залу, тот уже оказывается открыт, что кажется мне странным, ведь перед нами никого не должно было быть.

Захожу в помещение и осматриваюсь, растерявшись на секунду. Буквально на секунду, как на меня кто-то налетает и, закружив, поднимает на руки.

Тихо взвизгивая, вцепляюсь в плечи парня и пытаюсь понять, что происходит, когда в динамике раздаётся голос… Степановой.

Ну, конечно.

— Васильев, ты перепутал партнёршу, ау! — восклицает она, и только сейчас парень смотрит на меня.

Тоже смотрю в его ошарашенные глаза и тихо смеюсь. Парень тут же ставит меня на место и бурчит извинение.

— То-то я думаю, легче стало.

На это я неодобрительно качаю головой и окидываю взглядом фигуру растерянной девушки. И хочется сказать только одно: «Дурак ты, Васильев, такой красоты не видишь». Его партнёрша действительно красивая, в ней точно нет ни грамма лишнего веса: красивая талия, округлые бёдра, подчёркивающие стройные книзу ноги, тонкие изящные руки, длинные светлые волосы и ясно-голубые глаза.

— Дурак ты, Васильев, — всё же не сдерживаюсь и говорю ему негромко, показывая девушке палец вверх, на что та неловко улыбается.

Теперь, видимо, время немного поругаться.

Решительно направляюсь к Алисе, которая не делает и полушага в сторону, смотрит прямо, уверенно.

— Разве не я должна репетировать с ребятами?

— Я же просто хотела тебе помочь. Я помню, как сильно ты охрипла в прошлый раз, думала, так будет лучше, — смотрю в её молочно-шоколадные глаза, на неё, такую сейчас расстроенную и типа потерянную, что хочется только махнуть рукой, да желательно так, чтобы с подзатыльником попутно.

— Будет лучше, если каждый будет заниматься своим делом, а не вносить непрошеные коррективы под видом помощи, но спасибо за попытку запутать ребят. Как хорошо, что я пришла пораньше, да? Теперь ты можешь идти и заниматься своими делами до момента начала репетиции с главными ролями. Видишь, как всё удачно, — улыбаюсь ей.

Алиса говорит что-то нечленораздельное и садится на один из стульев рядом с Гордеем.

Хм. Странно. Он-то что здесь делает? Хотя… Ладно, это сейчас неважно.

Подхожу к сцене, беру микрофон и проверяю звук.

— Начинаем, — говорю я в зал, чувствуя, как уже сейчас горло дерёт, но я не могу отказаться. У меня не должно быть слабостей.

Репетиция идёт тяжело. Я чувствую, что за мной наблюдают. Не только ребята, не только Гордей, но и кто-то неуловимый. Я отворачиваюсь и продолжаю работать. Игнорирую его, игнорирую Алису, игнорирую всё, что происходит вокруг.

Когда репетиция с ведущими тоже заканчивается, я чувствую пустоту. У меня нет сил, нет голоса, нет желания что-либо делать.

Я собираю вещи и выхожу из зала. На улице свежо, и я делаю глубокий вдох.

— Эй, — слышу за спиной.

Обернувшись, вижу Гордея. Он стоит у входа, смотрит на меня.

— Что? — хочу громко спросить, понимая, что мои слова наверняка сдует очередной сильный порыв ветра, но получается лишь сип.

Заметив это, он со смешком фыркает и спускается, подходя ко мне.

— А тебе идёт, — он окидывает меня внимательным взглядом, но я отчётливо понимаю, что речь не об одежде. — Тебе идёт быть такой, — он морщит нос и проводит рукой по собранным в хвост волосам, словно притягивая мой взгляд к ним. — Противной.

— Какой? — я хмурюсь, опуская взгляд к его лицу, и не сразу понимаю, что он наклонился к моему лицу, и теперь между нами каких-то тридцать сантиметров.

— Резкой, эгоистичной, стервозной, — он щёлкает пальцами, словно вспоминая другие подходящие слова, но потом машет рукой. — Когда ты такая… Ты не выглядишь жалко.

Смотрю прямо в его глаза, понимая, что точно не смогу сказать больше ни слова. Не из-за горла, не из-за своей сдержанности…

Я тоже нравлюсь себе такой.

Он смотрит на меня ещё пару секунд, потом вдруг улыбается и, разогнувшись, быстро уходит прочь, оставляя меня одну под порывами ветра.

Чувствую, как губы растягиваются в улыбке, и я беззвучно смеюсь.

Такой придурок…

И я тоже такая… Такая… Я.

[1] Статья 193.1 Уголовного кодекса Российской Федерации устанавливает ответственность за совершение валютных операций по переводу денежных средств в иностранной валюте или валюте РФ на банковские счета нерезидентов с использованием подложных документов.

Глава 12. День 14

Гордей

Весь прошлый день я носился словно угорелый — загрузили всякой мелочной работой, и вроде как бы её не так уж и много, но она в разных уголках школы, так что большую часть времени я просто бегал по территории. К вечеру выдохся, завалился в кровать и вырубился, даже не раздеваясь.

Сегодняшний день я решаю послать куда подальше. Забиваю на все уроки, валяюсь в комнате, слушаю музыку, пялюсь в потолок. Усон и Илья пару раз пытались затащить меня на пары, но я отправил их так же, как и всех остальных. Ближе к вечеру становится тошно. В комнате душно, друзья достали своей болтовнёй, захотелось на воздух.

Надеваю толстовку, сую руки в карманы и выхожу. Иду в оранжерею. Там моё место — место, где всегда тихо, темно и никто не достаёт. Только там я могу побыть один.

Захожу внутрь, сажусь на диван, закидываю ноги на журнальный столик и откидываюсь на спинку. Закрываю глаза. Тишина. Только ветер шумит в выбитых стёклах. Наконец-то.

— А я думала, ты не придёшь сегодня.

Голос режет слух. Я открываю глаза и вижу Алису. Она стоит в проёме двери, скрестив руки на груди. Смотрит на меня сверху вниз. Не улыбается.

— Ты чего здесь? — я морщу лоб.

— А что, уже и прийти нельзя? — она делает шаг внутрь, но не садится. — Оранжерея теперь только для тебя?

— Обычно тут никто не шляется, — говорю я, закрывая глаза.

— Я пришла поговорить, — она подходит ближе, я чувствую её присутствие, даже не видя. — Ты в последнее время сам не свой. Игнорируешь меня, пропадаешь неизвестно где. Все уже заметили, что ты стал шляться с этой новенькой.

— С кем? — я открываю один глаз, смотрю на неё лениво.

— С этой рыжей! С Покровской! — голос Алисы взлетает на полтона.

— А, — я снова закрываю глаза. — Ну и что.

— Ты серьёзно? — она почти шипит. — Ты меня позоришь перед всей школой! Ты — Быков, и ты бегаешь за какой-то дешёвкой, которая даже…

— С каких пор мои похождения влияют на твою репутацию? — перебиваю её холодно, открывая глаза и лениво переводя взгляд на неё.

Алиса краснеет. Я вижу, как она сжимает кулаки, как напрягаются её плечи. Она привыкла, что её слушают. Что ей уступают. Но я не собираюсь этого делать.

— Ты издеваешься? — её голос дрожит от злости. — Ты — Быков! Ты должен думать о том, кто рядом с тобой! А ты таскаешься с этой рыжей, которая даже не знает, кто ты!

— А кто я? — усмехаюсь я.

— Ты думаешь только о себе! — почти кричит она, видимо пропуская мой вопрос мимо ушей. — А Савва? Ты его унизил на глазах у всей школы! Из-за какой-то девчонки и её плакатиков! Ты просто выставил его дураком!

— С каких пор ты вообще переживаешь об этом придурке? У него всегда эго было выше, чем извилин в его мозге.

— Ты думаешь, что ты король, да? Думаешь, тебе всё можно? Что ты можешь игнорировать меня, смеяться над Саввой, таскаться за этой рыжей дешёвкой, и никто тебе ничего не скажет? Ты — урод, Гордей! Ты думаешь только о себе! Ты никогда не думал о том, что я чувствую! Что я должна смотреть, как ты улыбаешься ей, как ты с ней разговариваешь, как ты... — она сглатывает. — Ты меня унижаешь. Каждый день. Ты просто... ты просто невыносим!

Внимательно смотрю на неё, потом закрываю глаза на пару секунд и встаю, подходя к ней.

— Послушай, я когда-то обещал тебе безграничную любовь, уважение и верность? Именно ты начала общаться со мной, когда появилась выгода. Именно ты пустила слух о том, что мы встречаемся, и сама же поверила в эту бредню. Ты сама придумала себе любовь и идеального парня. Но этого никогда не было. Так что оставь свои ярлыки при себе. Присмотрись в конце концов к Савве — вы друг друга стоите.

Алиса застывает. Я вижу, как её глаза расширяются, как она пытается переварить мои слова. Она явно не ожидала, что я всё это знаю. Что я вообще обращал на неё внимание.

— Ты… — она сглатывает. — Ты не имеешь права.

— Не имею права что? — я усмехаюсь, делая ещё полшага к ней. — Говорить правду? Ты сама её придумала, Алиса. Ты сама поверила в то, чего никогда не было. Я тебя не обманывал. Ты обманула себя.

Она смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах появляются слёзы. Настоящие, не игрушечные. Мне должно быть жаль её. Но я не чувствую ничего.

— Ты просто… — она пытается говорить, но голос срывается.

— Я просто что? — перебиваю я. — Я просто не хочу быть твоей игрушкой? Я просто не хочу, чтобы ты меня использовала? Я просто не хочу, чтобы ты разносила слухи про меня и мою жизнь?

— Это не слухи! — выкрикивает она. — Это правда!

— Какая правда? — я наклоняю голову. — Что я тебя люблю? Что я тебе что-то должен? Что я должен быть с тобой, потому что ты этого хочешь?

Она молчит. Слёзы уже текут по её щекам, но она не отводит взгляд. Она всё ещё пытается держать лицо. Я почти уважаю это. Почти. Но её любовь к манипуляции всеми, кто её окружает, уничтожает любую, даже самую маленькую каплю уважения или сочувствия.

— Ты не любишь меня, Алиса, — говорю я. — Ты любишь идею. Ты любишь образ, который ты себе придумала. Ты не знаешь меня. Ты никогда не знала.

Она смотрит на меня, и я вижу, как она ломается. Секунду, две, три. Потом она вытирает слёзы, медленно, дерзко, и снова становится той Алисой, которую все знают.

— Ты ещё пожалеешь, — говорит она.

— Возможно, — я пожимаю плечами. — Но это уже не твоя забота.

Она разворачивается и уходит. На этот раз медленно, гордо, не оглядываясь. Дверь за ней закрывается тихо, почти беззвучно.

Я стою один. Слушаю тишину. Чувствую, как внутри что-то сжимается. Не от боли. Просто от усталости.

Потолок уже надоел тем, что каждый раз, стоит на него посмотреть, он выглядит совершенно одинаково. В этом абсолютно точно есть и что-то приятное, что-то успокаивающее — ведь он постоянен. Но постоянство, словно болото, затягивает в гущу серых дней и уже не отпускает.

Накидываю футболку и натягиваю штаны, проверяю сигареты и зажигалку и выхожу на террасу, которая, как и последние два с половиной года, никак не освещается.

Поджигаю сигарету и делаю первую затяжку, чувствуя, как во рту появляется терпкий вкус.

Дверь тихо шуршит и вскоре щёлкает, сообщая мне, что я теперь не один, но даже это не заставляет меня затушить сигарету.

Оборачиваюсь и вижу небольшой силуэт, который тоже смотрит на меня.

— Это снова я, — говорит немного хриплый женский голос, заставляя меня задуматься сразу о двух вещах. Во-первых, где я мог слышать этот голос, во-вторых, почему «снова», ведь я впервые встречаюсь здесь в такой час с девушкой.

Смотрю на неё ещё пару секунд, а потом отворачиваюсь. Да плевать, в общем-то, обозналась, наверное — в такой темноте вообще ничего не видно.

— Как дела? — девушка приближается и облокачивается спиной на перила рядом со мной, явно глядя в моё лицо, но глубокая безлунная ночь меня выручает, сохраняя анонимность.

— Нормально.

— У меня тоже всё хорошо, спасибо, что спросил, — говорит она с укоризной в голосе спустя десять секунд тишины. — Ты сегодня какой-то не такой. Устал?

— Ага. Быстро устаю, когда над ухом бесконечно жужжат.

— Это ты про меня что ли? — она складывает руки на груди, а я молчу.

Стоим так ещё какое-то время, сигарета медленно тлеет, так что я стряхиваю пепел.

— Ты реально сегодня какой-то не такой.

— Слушай, я тебя впервые… — не успеваю договорить. Лампа на фонаре, направленном на террасу, быстро мигает дважды, но этого времени достаточно, чтобы я понял — передо мной стоит Рыжая.

— Гордей?! — восклицает она и тут же зажимает себе рот ладонью, поняв, что это было очень громко.

— Какие люди! Рыжая! — говорю язвительно и отворачиваюсь от неё. — Выходит, даже пай-девочки нарушают правила школы. Ай-яй-яй, как нехорошо, — продолжаю саркастично и снова затягиваюсь.

Со стороны девчонки сначала ничего не слышно, но потом становится различим какой-то шёпот, потом она быстро придвигается ко мне и буквально суёт в лицо телефон со включённым на полную яркость экраном, заставляя меня сморщиться и зашипеть.

— Гордей… — уже убедительно говорит она, убирая телефон в карман и отодвигаясь.

Хочу сказать в ответ что-то едкое, но слышу тяжёлые шаги и замечаю чуть заметный свет из-за двери.

Реагирую быстрее, чем думаю, хватаю Рыжую за руку и толкаю в сторону уголка, незаметного со входа, если намеренно не идти туда. Понимаю, что сам не успею никуда нырнуть, и остаюсь стоять у перил, создавая визуальную расслабленность.

Дверь тихо шуршит, и мне в глаза тут же бьёт луч света, который вскоре отводят немного в сторону, так что я различаю уставшее лицо массивного охранника Саныча.

— Гордей? Опять ты? Иди давай спать уже, нечего шарахаться средь ночи, — он качает головой и осматривается. — Никого больше нет?

— Нет, — говорю спокойно и завожу сигарету за перила. И хотя охранник знает, чем я промышляю, лишний раз попадаться ему всё-таки не хочется.

— Иди давай, — он качает головой в сторону выхода, и я, незаметно кинув окурок в пепельницу, тщательно укрытую от глаз смотрителей, выхожу с террасы, бросая быстрый взгляд на угол, за которым так и осталась стоять Рыжая.

В любом случае, я сделал всё, что было в моих силах.

В комнате снова чищу зубы.

Там, на террасе, Рыжая выглядела шокированной. В самом начале она обратилась ко мне так, словно не первый раз встречалась с кем-то средь ночи, и сегодня она приняла меня за другого. Она не знала, что я там буду. Она пришла не ко мне.

Кто-то другой должен был стоять у перил. Кто-то, с кем она уже встречалась раньше. Кто-то, кто слушал её истории. Кто-то, с кем она чувствовала себя в безопасности.

И этот «кто-то» — Савелий. Да, я более чем уверен в том, что это он: среди ночи выходить на балкон, чтобы покурить, можем только я и он. И не то чтобы это была речь о вседозволенности, скорее о равнодушии к правилам.

Я усмехаюсь, глядя на своё отражение. Какая ирония. Тот самый придурок, который ржал над ней на сцене, по ночам спокойно с ней общался. Ну, или не спокойно, но явно без агрессии, иначе бы она не пришла. К этому придурку.

Сплёвываю пасту и полощу рот, вновь глядя на своё отражение.

Савелий куда выигрышнее меня в плане внешности: на фоне его светло-русых волнистых волос и тёмно-зелёных глаз моё вечно уставшее лицо всегда проигрывает. Не то чтобы это было поводом для моей зависти или чего-то подобного, но именно его красивое лицо заставляет хороших девочек ходить с разбитыми сердцами. И хотя в нашей школе запрещены отношения, да и вообще полно дурацких правил по этому поводу, никто не сможет запретить влюбляться и строить надежды.

Глава 13

Виктория

Я просыпаюсь с мыслью, что вчерашняя ночь была ошибкой.

Сажусь на кровати и смотрю на пустую комнату. Надя всё ещё спит на своей кровати. Я перевожу взгляд на неё и вспоминаю: сегодня нельзя выходить. Совсем. Ни в коридор, ни в столовую, никуда. День тишины.

Я остаюсь наедине со своими мыслями, и в этой тишине все они снова возвращаются к нему.

К Гордею.

Он был там. На террасе. Я пришла на встречу с «тем самым» человеком — тем, с кем уже несколько ночей подряд разговаривала о самом важном. И этим человеком оказался он.

Мало того что я вывалила на него всё про отца, мало того что он, вопреки собственному характеру, выручил меня, так я, оказывается, ещё и приставала к нему на террасе.

Вот же блин...

Господи.

Я зарываюсь лицом в подушку и чувствую, как вспыхивают щёки.

Мне стыдно.

Нет.

Мне страшно.

Потому что теперь он знает меня слишком хорошо. Знает то, о чём я никому не рассказывала. Даже Эве. Даже Камилю.

И он смотрел на меня.

Смотрел и молчал.

Я переворачиваюсь на спину и устремляю взгляд в потолок.

День тишины. Сегодня нельзя выходить из комнат, нельзя громко разговаривать, нельзя включать музыку. Все сидят по своим комнатам. Еду приносят прямо к дверям.

Идеальный день, чтобы переварить всё, что произошло, только у меня никак не получается.

Я снова думаю о Гордее. О том, как он стоял у перил, курил, как смотрел на меня, когда внезапно зажёгся свет. О том, как спрятал меня за углом, а сам остался разговаривать с охранником.

Он спас меня.

Мог просто уйти, оставить одну, но не сделал этого. Подставился сам, но меня не бросил. Конечно, даже выговора ему за это не сделали, но всё же...

Зачем?

Я встаю, умываюсь и смотрю в зеркало. Под глазами снова залегли круги, волосы растрёпаны. Выгляжу так, будто меня переехал поезд.

Впрочем, именно так я себя и чувствую.

В дверь тихо стучат. Я открываю — на пороге стоит пожилая женщина с подносом. Киваю, принимаю его и снова закрываю дверь.

Овсянка, чай, бутерброд. Сажусь за стол, смотрю на еду, но аппетита нет совсем.

Я опять думаю о Гордее. О том, что он теперь знает. О том, что мог бы рассказать всё остальным.

И о том, что, скорее всего, никогда этого не сделает.

День тишины.

Идеальный день, чтобы спрятаться.

Но даже когда я закрываю глаза, всё равно вижу его лицо. Серые глаза, которые смотрели на меня в темноте.

И я не понимаю, что чувствую.

Суббота. Солнце уже не такое яркое, но всё ещё тёплое. Я сижу на скамейке в парковой зоне, смотрю на листву и пытаюсь просто дышать. Без мыслей. Без тревог. Просто быть.

— Привет! — раздаётся рядом звонкий голос.

Я вздрагиваю и поднимаю голову.

Передо мной стоит девушка. Стройная, с длинными тёмными волосами и весёлыми карими глазами. Она улыбается так, будто мы знакомы уже сто лет.

— Привет, — отвечаю настороженно.

— Можно присесть?

Она уже садится, не дожидаясь ответа.

— А то я тут уже замучилась одна сидеть.

— Ага, — запоздало отвечаю я.

— Я София.

— Вика, — киваю и отворачиваюсь.

— А, та самая! — её улыбка становится ещё шире. — Я слышала о тебе.

— Правда?

— Ага! Говорят, ты такую суматоху на репетиции устроила, что оттуда все разбегались при первой возможности. У нас тут все такие скучные, а ты, смотрю, боевая.

Она откидывается на спинку скамейки и вытягивает ноги.

Разговор завязывается сам собой. Мы говорим о школе, об учителях, о глупых правилах. София рассказывает, как однажды чуть не сожгла кухню общежития, пытаясь приготовить блины. Я смеюсь и вспоминаю, как мы с подругой в старой школе устроили конкурс на самый нелепый костюм.

София смеётся, запрокинув голову.

И впервые за долгое время я чувствую, что здесь не совсем чужая. Что рядом есть человек, с которым можно просто поговорить, не боясь осуждения.

— Ты классная, — говорит она. — Я рада, что мы познакомились. А то я думала, что здесь все только и делают, что ходят с кислыми лицами.

В её компании я почти забываю о Гордее.

Почти.

— Кстати, ходят слухи, что Гордей запал на тебя.

И всё сразу встаёт на свои места.

Конечно, случайный человек не подошёл бы именно ко мне. И уж точно не знал бы обо мне столько. Если бы действительно был случайным.

— Спроси у него сама, — говорю уже куда более отстранённо.

— Блин, ты не подумай... Он мне просто очень нравится. Я почти всё о нём знаю: куда ходит, с кем дружит... Только ему на меня наплевать.

— Понятно.

Я киваю и понимаю, что оставаться здесь больше не хочу.

— Я пойду.

— Я что-то не так сказала?

— Нет. Просто сегодня очень жарко.

Криво улыбаюсь ей и быстро ухожу.

Достаю телефон и привычно открываю мессенджер.

Раньше там наверняка было бы с десяток активных чатов. Теперь же тоскливо висит лишь одно сообщение — рассылка от бота.

Поздравляю, Виктория. Ты достигла нового уровня отсутствия друзей.

В воскресенье я всё-таки заставляю себя открыть учебники. Поначалу пытаюсь заниматься, сидя за своим столом в комнате, но уже к шести вечера понимаю, насколько это бесполезно, когда рядом, словно назойливый комар, пищит Надя: то пытается завести со мной разговор, то болтает с кем-то по телефону, то просто листает ленту коротких видео без наушников.

Я уже пятую минуту смотрю на страницу из сборника заданий ЕГЭ и понимаю, что мысли совсем не цепляются за текст. Сначала хочу попросить соседку хоть немного помолчать, но вдруг вспоминаю про чудесную оранжерею.

Быстро собираю разбросанную по столу канцелярию в косметичку, которая давно выполняет роль пенала, беру сборник, тетрадь и почти бегом выхожу из комнаты как была — в розовых шароварах и белой футболке, которую когда-то бесстыдно стащила из папиного гардероба.

Знаю, что выгляжу вполне обычно, поэтому совершенно не переживаю. Единственное, что меняется в моём образе, — домашние тапочки уступают место кроссовкам.

Дорогу к оранжерее я помню прекрасно, поэтому ни на секунду не сомневаюсь, куда сворачивать. И всё же не спешу, рассматривая территорию так, словно вижу её впервые.

Солнце медленно клонится к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые оттенки. Сад становится каким-то особенно тихим, будто затаившим дыхание.

Я выхожу на небольшую поляну и невольно замедляю шаг. Оранжерея выглядит точно так же, как и в прошлый раз: разбитые стёкла, облупившаяся краска, старая дверь, которая держится буквально на честном слове.

Я осторожно открываю её и захожу внутрь.

И тут же замираю.

На старом диване сидит Гордей. Телефон крепко зажат в его руке. Он смотрит в одну точку и, кажется, даже не замечает моего появления. Лицо бледное, напряжённое. Такое ощущение, будто всего несколько минут назад его оглушили какой-то страшной новостью.

— Гордей? — тихо окликаю я.

Он медленно поднимает голову, смотрит на меня, но так, словно не видит. Или просто не хочет видеть.

— Что случилось? — осторожно спрашиваю я, делая шаг вперёд.

Он ничего не отвечает. Лишь медленно опускает руку с телефоном и откидывается на спинку дивана, закрывая глаза.

Закатный свет мягко ложится на его лицо, будто пытаясь хоть немного успокоить.

Я быстро оглядываю помещение, пытаясь понять, произошло ли здесь что-то, но вокруг всё так же, как и всегда.

Ничего необычного.

Только Гордей выглядит так, будто его мир только что рухнул.

— Гордей? — подхожу ближе и, оставив сборник, тетрадь и пенал на журнальном столике, осторожно сажусь рядом. — Ты в порядке?

— Да, — откликается он, не открывая глаз.

Голос звучит глухо, словно доносится откуда-то издалека.

— Врёшь, — тихо говорю я.

Он молчит.

Проходит несколько секунд, потом резко открывает глаза и смотрит на меня. В его взгляде — злость, ничем неприкрытая и совершенно откровенная.

— Я сказал, всё в порядке, — голос становится жёстче. — Чего тебе надо?

— Я просто хотела...

— Что ты хотела? — перебивает он, резко выпрямляясь. — Пришла, села рядом, смотришь на меня... Думаешь, я не понимаю, что ты хочешь меня пожалеть? Что я какой-то жалкий? Что мне нужна твоя помощь?

— Я не думала...

— А я думаю! — его голос срывается на крик. — Думаю о том, что мне звонят из больницы и говорят, что тётя в реанимации! Что она, может быть, умрёт! А я здесь! В этой чёртовой школе! И ничего не могу сделать! Никто не выпустит меня отсюда только потому, что мне нужно к ней! Я здесь застрял. Так же, как и ты. Только тебя там ждут... — он взмахивает рукой куда-то в сторону. — А меня — нет...

Он замолкает. Тяжело дышит. И продолжает смотреть мне прямо в глаза, так внимательно, будто пытается найти в моём взгляде хоть какой-то ответ.

Я медленно протягиваю руку и осторожно касаюсь его волос. На мгновение кажется, что он сейчас отстранится.

Но вместо этого Гордей вдруг склоняется вперёд и утыкается лбом мне в плечо.

Я на секунду теряюсь.

А потом просто устраиваюсь чуть удобнее и начинаю медленно перебирать его волосы. Почти машинально снимаю с них резинку, позволяя тёмным прядям свободно рассыпаться по плечам.

Мы сидим так какое-то время. Потом я чувствую, как ткань футболки неприятно холодит кожу. Замечаю, как едва заметно дрожат его плечи. Как безвольно повисли вдоль тела руки. Как быстро поднимается и опускается его спина.

Он плачет.

Мои руки на секунду замирают.

Всего на секунду.

Потом я заставляю себя продолжить осторожно перебирать его волосы, словно ничего не заметила.

Словно всё в порядке.

Словно нет ничего странного в том, что этот почти незнакомый парень, который всё время то грубит мне, то неожиданно помогает, сейчас, по сути, находится в моих объятиях и беззвучно плачет.

Словно всё именно так, как и должно быть.

Словно всё на своих местах.

Глава 14

Гордей

Прихожу в себя совершенно без понятия, в какой момент, единственное, что я чётко понимаю, так это то, что я крепко обнимаю девчонку. А ещё, что у меня затекла спина и шея. А ещё, что она перебирает мои волосы, а я терпеть не могу, когда кто-то их трогает. Но сейчас это не ощущается противным, это ощущается немного странным, но не раздражающим, нет.

— Рыжая?

— Что?

— Сделаешь вид, что ничего не было?

— Нет.

Ответ звучит слишком быстро. Даже для меня.

Она продолжает перебирать мои волосы, будто я не только что сказал что-то странное, будто ситуация, в которой я лежу у неё на плече после того, как сорвался, — это абсолютно нормально.

И почему-то от этого становится ещё хуже.

Потому что я ожидал жалости. Ожидал этого взгляда, который обычно появляется у людей, когда они видят меня не таким, каким привыкли. Когда понимают, что за всеми моими насмешками, равнодушием и вечным «мне всё равно» есть обычный человек.

Я ненавижу этот взгляд.

Но у неё его нет.

— В смысле нет? — спрашиваю, приподнимая голову.

Её пальцы останавливаются.

— В смысле я не буду делать вид, что ничего не было.

Я смотрю на неё.

Рыжая смотрит в ответ. Спокойно, без насмешки, без победного выражения лица, будто она только что получила доступ к моей слабости.

Просто смотрит.

— Ты теперь будешь вспоминать это каждый раз, когда увидишь меня? — спрашиваю я, пытаясь вернуть привычный тон.

— Возможно.

— Отлично.

Я медленно отстраняюсь, но не сразу отпускаю её. Просто смотрю куда-то в сторону, пытаясь собрать остатки своего достоинства вместе с мыслями.

— Почему? — спрашиваю я хрипло.

— Потому что это было бы слишком удобно для тебя.

— А ты, значит, решила усложнить мне жизнь?

— Ага.

Она говорит это настолько спокойно, что я даже на секунду забываю, что передо мной человек, который обычно пытается доказать всем вокруг, что ей никто не нужен.

— Какая ты добрая, — усмехаюсь я.

— Я знаю. Мне часто об этом говорят.

— Врут.

— Конечно. Но звучит красиво.

Я фыркаю и наконец отстраняюсь полностью. Сажусь ровнее, провожу рукой по лицу и стараюсь не смотреть на неё. Хотя прекрасно чувствую её взгляд.

Чёрт.

Вот почему она меня бесит. Она смотрит так, будто видит больше, чем нужно.

— Слушай, — начинаю я, — давай просто забудем этот момент.

— Нет.

— Ты застряла на этом слове?

— Нет.

— Тогда почему каждый мой вариант ответа ты отклоняешь?

Она пожимает плечами.

— Потому что ты хочешь сделать вид, что ничего не произошло.

— А что произошло?

Она смотрит на меня несколько секунд.

— Ты был человеком.

— Фу. Какая мерзость, — я картинно морщусь.

— Да, представляешь? Даже у тебя иногда получается.

— Спасибо, очень приятно слышать.

— Пожалуйста. Обращайся, если снова понадобится разрушить твою репутацию.

Я смотрю на неё и неожиданно усмехаюсь.

Растрёпанные волосы, домашняя одежда и нелепые розовые штаны. Почему-то именно штаны цепляют меня сильнее всего, наверное, потому что это непривычно — видеть её настолько домашней, а не как всегда одетой с иголочки.

— Ты вообще понимаешь, что выглядишь как человек, который сбежал из детского лагеря?

— А ты понимаешь, что выглядишь как человек, который неделю не спал? — тут же реагирует она, забираясь на диван с ногами, и берёт со стола сборник.

— Я не спрашивал.

— А я не отвечала.

— Ты невозможная.

— Ты первый начал.

— Ты пришла в мою оранжерею.

— Она не твоя.

— Ты странная, Рыжая.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А я решила, что сегодня день, когда ты пытаешься быть добрым.

— Не дождёшься.

— Конечно.

Она открывает сборник заданий, который принесла с собой, и устраивается удобнее.

— Что ты делаешь?

— Учусь.

— После всего этого?

— А что мне ещё делать?

— Не знаю. Люди обычно после эмоциональных травм лежат и смотрят в стену.

— Ты профессионал в этом?

— Возможно.

— Тогда понятно, почему у тебя такие успехи в жизни.

Я смотрю на неё, она же делает вид, что полностью занята заданиями.

— Ты сейчас меня оскорбила?

— Да.

— Осознанно?

— Конечно.

— У тебя талант.

— Знаю.

Солнце уже почти скрылось, и в оранжерее становится темнее.

— Нам надо идти, — говорю я.

Она смотрит на меня.

— Это сейчас ты решил стать ответственным?

— Не привыкай.

— А я уже почти испугалась.

Она собирает вещи. Медленно. Слишком медленно для того, кто ещё полчаса назад возмущённо тыкала в меня пальцем, говоря, как я её раздражаю.

— Ты тянешь время? — я вздёргиваю одну бровь и скрещиваю руки на груди. — Просто признай, что ты не хочешь со мной расставаться.

— Ага, подожди, сейчас ещё во всемирной любви к тебе признаюсь, — фыркает она.

— Тогда поторопись, если не хочешь попасться на глаза коменданту.

— А ты?

— Я пойду чуть позже. Если нас не дай бог увидят вместе, то слухов не оберёшься, а потом и до отработок недалеко.

— Ого. Быков испугался наказания?

— Иди давай отсюда, пока я тебя звёздным пенделем математички сразу до комнаты не отправил.

Она смеётся и, махнув рукой, быстро выходит из оранжереи, вскоре пропадая из виду.

Смотрю ещё пару минут ей вслед, а потом снова сажусь на диван, закидывая ноги на столик.

Не вечер, а сумасшествие.

Беру телефон и включаю его. Три пропущенных от мамы и одно сообщение от папы.

Отец: Позвони мне.

Мой самый любимый папа, самый добрый и милый.

Ага. Конечно.

Открываю контакт и нажимаю вызов. Гудок. Второй. Третий.

— Наконец-то, — раздаётся голос отца вместо приветствия.

Даже не «привет». Даже не «как ты».

Конечно.

— Тоже рад тебя слышать, пап.

— Гордей.

— Что?

— Не начинай.

Усмехаюсь и смотрю на разбитое стекло над головой.

— Я даже ещё не начал.

На другом конце несколько секунд молчат. Отец всегда так делает, когда пытается подобрать слова. Я не сказал какие? Самые грубые и резкие. Не тактичные, нет.

— Мне звонили из больницы.

Улыбка исчезает.

— Как она?

— Стабильно.

— Понятно.

— Как в школе?

Ха! А вот и оно. Самое прекрасное. Совершенно неважно, что твоя сестра лежит в больнице. Пф. Это всё ерунда, а вот количество замечаний в школе — это, конечно, важно. Да, на это действительно стоит обратить внимание.

— Стабильно, — говорю так же холодно, как и он про состояние своей сестры.

— Хорошо. Мы с твоей мамой не сможем присутствовать на вручении аттестатов, да и ты уже взрослый. В общем, после всех экзаменов жду тебя в своём офисе.

Сглатываю и откидываюсь на спинку дивана.

— Ага, — говорю сухо. — Ещё что-то?

— Нет, — и он отключается.

Сижу какое-то время в той же позе, а потом негромко смеюсь.

Какая всё же чудесная у меня семья. Мама помешана на красоте собственной, папа — на своём бизнесе, а я… А я переживаю о своей тёте.

Отлично. Просто замечательно. Всегда мечтал о такой юности.

Глава 15

Гордей

Будильник орёт ровно в семь.

Я открываю один глаз, смотрю на экран телефона и, не раздумывая, швыряю его на пол. Тот замолкает, но лишь на пять минут, а потом начинает орать снова.

— Да чтоб тебя...

Высовываю руку из-под одеяла и наконец выключаю.

— Доброе утро, принцесса, — раздаётся голос Усона с соседней кровати.

— Отвали...

— Уже бодрый.

— Да отстань ты, — переворачиваюсь на спину и ещё минуту рассматриваю потолок.

Странно.

Обычно после таких дней голова раскалывается. Сегодня нет. Сегодня в голове только одна проблема.

Рыжая.

Точнее то, что я вчера почти три часа просидел с ней один в оранжерее. Если кто-нибудь видел...

Да нет. Не могли: я специально выпустил её первой, а сам пошёл только через полчаса. Всё должно быть в порядке.

— Гордей!

— М-м?

— Ты вообще собираешься жить сегодня?

— Пока не решил.

— Через двадцать минут первая пара.

Закрываю глаза.

Вот ведь незадача. Оказывается, чтобы закончить одиннадцатый класс, нужно иногда появляться на уроках.

Какая неожиданность.

Коридоры учебного корпуса шумят так, будто здесь не школа, а вокзал.

Одиннадцатиклассники традиционно идут медленнее всех, и не потому что важные, а потому что уже устали.

До экзаменов ещё относительно далеко, но пробники, дополнительные занятия, проекты, бесконечные консультации...

Учителя словно соревнуются, кто первым сведёт нас с ума.

— Быков!

Оборачиваюсь.

Савва.

Ну конечно.

— Чего тебе?

— Ты вчера где потерялся?

— Там же, где и твоё чувство такта.

Он кривится.

— Смешно.

— Я старался.

Он хочет ещё что-то сказать, но мимо проходит учитель математики.

— Молодые люди.

Мы одновременно замолкаем.

— В кабинет.

— Уже идём, — лениво отвечаю.

Савва первым отворачивается: не любит получать замечания. Особенно при свидетелях.

Математика проходит удивительно спокойно. Я почти честно пытаюсь слушать урок около семи минут, потом начинаю рисовать на полях какие-то схемы, квадраты и стрелки.

— Быков.

Поднимаю голову.

— Да?

— Повторите последнее утверждение.

— Какое именно?

По классу проходит смешок, математичка тяжело вздыхает.

— То, которое вы так внимательно слушали.

— А… — делаю максимально задумчивое лицо. — Оно было убедительным.

Класс тихо прыскает, а учительница недовольно качает головой, но, кажется, решает всё-таки отстать и пустить на самотёк. Ну так ещё бы. Последний месяц учёбы, как никак, все уже устали, и она это прекрасно понимает.

К середине учебного дня понимаю, что что-то не так: словно привычные внимательные, у кого-то изучающие, у кого-то ненавистные взгляды стали более липкими, более заинтересованными.

Первой мыслью было: «Рыжая всем всё растрындела», второй: «Нет, это что-то другое. Сплетничать — не в её духе».

Наверное, не в её...

На лестнице меня ловит Илья, которого я с самого утра не видел — тот опять сбежал с уроков на тренировку футбольной команды.

— Ты опять побил кого-то?

То, с какой лёгкостью он говорит «опять», заставляет меня засмеяться и захотеть разозлиться одновременно. Не «опять», а «снова», начнём с этого. Это было во-первых. А во-вторых, не так уж и часто я с кем-то дерусь. Если не считать той стычки с Саввой. И той драки, полнедели назад с одноклассником... И...

Вот блин...

— Нет.

— Убил? — тут же округляет он глаза, так что я уже не понимаю, на полном ли серьёзе он это говорит.

— Ты первый в этой очереди.

Я окидываю взглядом коридор, где стало непривычно тихо, и хмурюсь. Многие тут же отворачиваются, и разговоры возобновляются.

— Что происходит? — спрашиваю я, когда во время обеденной перемены мы выходим на террасу.

— Говорят, тебя вечером где-то видели.

— Где?

— Не знаю.

— Очень информативно.

Друг тихо матерится себе под нос, когда его зажигалку третий раз тушит ветер, и убирает её обратно.

— Сам бы пошёл и спросил, умник, — злится он, а я жму плечами.

— Скоро новости сами ко мне придут.

— Гордюша! — дверь открывается, и к нам на террасу выходит Алиса.

— О. А вот и новости, — ржёт Илья.

— Что случилось? — бросаю равнодушно.

— Вы посмотрите на него. Стоит сама невинность. Уже все в курсе, что тебя вчера видели с девушкой в оранжерее. И все даже знают, кто эта девушка. Покровская.

— Все знают, говоришь? — я поворачиваюсь к Илье, но он тут же отводит взгляд.

— Не надо из себя дурачка строить. Ты вообще понимаешь, что творишь? Ладно Покровская, плевать на неё. О себе подумай, мало тебе выговоров? Мало работ штрафных?!

— Да тебе-то какое дело? — взрываюсь я. — Мне казалось, что тогда мы всё решили, — я смотрю на неё ещё пару секунд и выхожу с террасы под звук звонка.

Слухи никогда не появляются на пустом месте — для них всегда есть действие. А у любого действия есть последствия.

Последствия моего выбора настигают меня на следующий день, когда на уроке физики к нам заходит мой классный руководитель с самым что ни на есть недовольным лицом.

Класс тут же притихает, даже физик, который секунду назад что-то объяснял у доски, замолкает и вопросительно смотрит на нашего куратора.

— Здравствуйте, прошу прощения, что отвлекаю. Одиннадцатый «А», это же ваш последний урок? — она получает кивки. — Тогда, Быков, после уроков зайди к Елене Павловне, — спокойно говорит она.

Всего одна фраза, но почему-то именно с неё и начинаются самые неприятные разговоры.

— Хорошо, — так же спокойно отвечаю я.

Краем глаза замечаю, как Савва довольно ухмыляется. Идиот.

До конца урока остаётся минут двадцать, но они тянутся так, будто кто-то специально замедлил время. Физик продолжает объяснять электромагнитную индукцию, половина класса что-то записывает, половина делает вид, что записывает. Я же просто сижу, кручу ручку между пальцами и жду.

Звонок.

Одноклассники быстро собираются и вываливаются из кабинета, я же выхожу в числе последних и, стоя на выходе из кабинета, некоторое время думаю, стоит ли идти или всё же можно проигнорировать просьбу.

— Гордей, не забудь зайти к Елене Павловне, — летит мне в спину от физика, и я, вздохнув, всё же иду в административный корпус, уже ощущая взбучку.

Стучу в и без того открытую дверь и захожу. На меня сразу обращаются два взгляда: классной и заместителя директора. Самого злого из всех, мониторящего соблюдение всех правил.

— Здравствуйте.

— Здрасьте, — бросает заместитель директора, и я машинально кошусь на её бейдж. Елена Павловна, заместитель директора по воспитательной работе. Такое ощущение, что этот бейдж висит на ней дольше, чем существует сама школа.

Ульяна Викторовна закрывает папку и жестом показывает на стул.

— Присядь.

Сажусь.

Тишина.

Ненавижу, когда взрослые сначала молчат, а потом начинают говорить таким тоном, будто уже всё решили.

— Гордей, — начинает классная, — до нас дошла информация, что в воскресенье вечером тебя видели в оранжерее.

— Видели.

— Не перебивай, — тут же отрезает Елена Павловна. — И отвечай только на вопросы.

— Хорошо.

— Ты был там один?

Приехали.

Несколько секунд смотрю ей в глаза.

— Да.

— Ладно, отложим это до лучших пор. Дело ещё и в том, что ты находился на запрещённой территории школы. Ты, как никто другой, должен знать, что вход на ту часть запрещён и неспроста.

Когда школа ещё только открывалась, оранжерея была её гордостью. Там проходили уроки биологии, кружки, фотосессии, встречи ученического совета. Рядом был разбит небольшой ботанический сад с аллеями, беседкой и старым фонтаном. Вечерами старшеклассники любили сидеть там после занятий, хотя официально находиться на территории после отбоя уже тогда запрещалось.

Однажды ночью двое выпускников всё равно пришли туда.

Парень и девушка.

По школе давно ходили слухи, что они встречаются, хотя правила это запрещали. Их неоднократно предупреждали, вызывали родителей, ставили на контроль, но подросткам казалось, что взрослые просто ничего не понимают.

В ту ночь они снова встретились в оранжерее и поссорились. Никто до сих пор не знает — из-за чего именно. Известно только, что девушка выбежала наружу, а парень остался внутри.

Потом он поднялся на старую техническую галерею под стеклянной крышей. Тогда там обслуживали систему полива, но перила давно требовали ремонта.

И они, по всем канонам жизни, не выдержали.

Парень сорвался вниз. Его нашли только под утро.

Как выяснили потом, он погиб ещё до приезда скорой, но не от удара об землю, а от куска арматуры.

Девушку с того дня тоже никто не видел, а на следующий она уже и вовсе не числилась в базе учащихся.

— Знаю, — спокойно отвечаю я.

— Тогда объясни мне, Быков, — заместитель директора подаётся вперёд, — что ты вообще забыл на закрытой территории?

— Захотел пройтись.

— Не смеши меня.

— Я и не пытался.

— Ты прекрасно знаешь, что вход туда запрещён.

— Знаю.

— И всё равно пошёл.

— Пошёл.

— Потому что решил, что правила снова написаны не для тебя?

Я молчу.

— Вот видите, Ульяна Викторовна? — она даже не смотрит на меня, обращаясь к классной. — Именно поэтому с ним невозможно разговаривать. Ему задаёшь вопрос — он отвечает одним словом и делает вид, будто ничего серьёзного не произошло.

— Гордей, — мягче произносит классная, — мы сейчас не пытаемся тебя подловить. Просто скажи честно, зачем ты туда пошёл.

— Хотел побыть один.

Заместитель директора усмехается.

— Конечно. Именно для этого ты выбрал единственное место на территории школы, куда запрещено заходить.

— Оно тихое.

— Оно аварийное!

— Тогда почему продолжаешь вести себя так, словно тебе всё дозволено?

— Потому что никому не мешал.

— Никому? — она резко захлопывает папку. — А если бы ты сорвался так же, как тот мальчишка семь лет назад? Кто бы потом отвечал? Директор? Я? Елена Павловна? Или, может быть, ты сам бы воскрес и написал объяснительную?

Классная едва заметно морщится.

— Елена Павловна...

— Нет, не Елена Павловна, хватит его оправдывать. Мы четвёртый год разговариваем с одним и тем же человеком. Сначала драки. Потом курение. Потом самовольные уходы с территории. Потом штрафные работы. Теперь закрытая зона. Что дальше?

Она наконец переводит взгляд прямо на меня.

— Ты словно специально проверяешь, где находится предел нашего терпения. Успешно движешься?

— Пока не нашёл.

— Не сомневаюсь.

Она делает короткую паузу.

— С кем ты был там?

— Ни с кем. Один.

— Уверен в этом?

— Не замечал за собой раздвоения личности, чтобы найти там компанию.

В кабинете становится тихо, а классная бросает на заместителя быстрый взгляд.

— Елена Павловна, давайте...

— Нет. Я достаточно долго работаю с этим молодым человеком. Быков умеет смотреть в глаза и врать так, будто сам начинает в это верить.

Она складывает руки на груди.

— Последний раз спрашиваю. Ты был в оранжерее один?

— Да.

— Хорошо. Ладно, — она смотрит несколько секунд на меня, а потом переводит взгляд на дверь. — Виктор Станиславович, наконец-то. Мы вас ждали.

Глава 16

Виктория

Я понимаю, что всё плохо, ещё до того, как Виктор Станиславович сворачивает к административному корпусу.

Он всю дорогу молчит, а я иду рядом и сжимаю лямку рюкзака так сильно, что пальцы начинают побаливать. Обычно он хотя бы пытается разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, сейчас — ничего. И от этого становится только страшнее.

Я уже минут десять перебираю в голове возможные варианты разговора, но каждый заканчивается одинаково плохо.

«Я была в оранжерее» — факт.

«Я знала, что туда нельзя» — тоже факт.

«Я была там не одна» — вот это уже проблема, потому что если администрация знает, что я была там, то вполне может знать и о Гордее. А если знает о Гордее, то нам конец. Хотя почему «нам»? Я останавливаю себя на этой мысли.

Мне конец.

А Гордей умеет за себя отвечать. В конце концов, его уже столько раз вызывали, отчитывали и наказывали, что, наверное, он воспринимает кабинет администрации как второй классный кабинет.

Вот только меня здесь ещё ни разу не было.

И мне совершенно не хочется начинать.

— Вика?

Я поднимаю голову.

— Что?

— Просто отвечай честно и не переживай.

От этих слов внутри всё неприятно сжимается. Честно. Ну да. Только вот честный ответ на вопрос «с кем ты была в оранжерее?» может очень быстро превратить одну проблему в две.

Мы останавливаемся перед дверью. Из кабинета доносится голос, и я узнаю его сразу.

Гордей.

Сердце неприятно ухает куда-то вниз. Он здесь. Значит, слухи действительно дошли.

Я невольно делаю шаг назад, но Виктор Станиславович уже открывает дверь.

— Всё нормально? — тихо спрашивает он.

— Да.

Врёшь, Вика.

Я захожу следом за ним и слышу последние слова заместителя директора:

— Последний раз спрашиваю. Ты был в оранжерее один?

Гордей сидит на одном из стульев за овальным столом в совершенно расслабленной позе. Даже сейчас он выглядит до смешного спокойно, будто разговор вообще не имеет к нему никакого отношения.

— Да.

Я замираю на пороге.

Он врёт.

— Виктор Станиславович, наконец-то, — произносит заместитель директора. — Мы вас ждали.

Классный проходит и садится на одном из стульев, а я рядом с ним, напротив Гордея.

Смотрю на столешницу и разглядываю её узор.

Нет. Нужно собраться, иначе отмазываться будет сложнее. Или всё же сказать правду?

Я бросаю быстрый взгляд на Гордея, но тот разглядывает цветок, стоящий возле заместителя директора. Причём разглядывает так увлечённо, что кажется, там есть подсказка. Решение.

Но никакой подсказки там, разумеется, нет. Только обычный комнатный цветок в старом горшке.

Я почти закатываю глаза, не успевая определиться, из-за чего именно: то ли из-за того, что практически такой же цветок стоял в кабинете заместителя директора в моей прежней школе, то ли из-за Гордея, который даже сейчас умудряется выглядеть так, будто его больше интересует растение, чем разговор, из-за которого его могут наказать.

Заместитель директора перелистывает какие-то бумаги, лежащие перед ней, и поправляет очки.

— Виктория, — произносит она наконец. — Ты понимаешь, зачем тебя вызвали?

Я медленно киваю.

— Думаю, да.

— Тогда рассказывай.

Я смотрю пару секунд в столешницу и чувствую, как мою ногу кто-то пинает под столом.

Хотя почему кто-то? Гордей пинает мою ногу под столом, вынуждая поднять взгляд на него. Он еле заметно качает головой, пристально глядя мне в лицо.

Как же быть… Что же сказать…

— С чего вы вообще решили, что я был в оранжерее не один? — внезапно начинает говорить он, переводя взгляд на учителей. — Вы ведь и сами прекрасно знаете мой круг общения, и среди него точно нет, — он внимательно смотрит на меня, — её.

И так пренебрежительно он сказал, что захотелось влепить ему пощёчину. Сказал про меня с такой интонацией, словно я мусор. Муха-однодневка, которая умрёт через двадцать четыре часа и не заслуживает ровным счётом ни малейшего его внимания.

И оно, в общем-то, так и есть. И я даже понимаю, почему он так сказал, и всё же… Так царапнуло обидно, что хоть плачь.

— Мы с Гордеем действительно связаны только репетициями к предстоящему выпускному. Вчера весь вечер я провела в беседке, изучала сборники ЕГЭ, — говорю, откашлявшись, и больше не смотрю на Гордея.

Я принимаю его игру.

— В беседке? — уточняет заместитель директора, переводя взгляд на меня. — Виктория, ты прекрасно знаешь, что после отбоя ученикам запрещено находиться на территории без разрешения.

— Знаю.

— Тогда зачем ты там была?

— Я была там до комендантского часа, а потом была в комнате, можете спросить у моей соседки.

Заместитель директора чуть прищуривается.

— Кто твоя соседка?

— Жарова Надя.

— И ты уверена, что она подтвердит твои слова?

— Уверена.

Я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё сжимается. Потому что сейчас каждое слово может решить, кто из нас выйдет отсюда просто с предупреждением, а кто получит очередную порцию проблем.

— Хорошо, — медленно произносит она. — Значит, проверим.

Она делает пометку в папке, и на несколько секунд повисает тишина.

Я чувствую на себе не прямой взгляд Гордея. Он вообще старается на меня не смотреть. Но я его чувствую, и почему-то это раздражает ещё сильнее.

Он решил всё за меня. Сам выбрал, что будет выглядеть виноватым, а меня выставит случайным человеком в своей жизни. Даже не спросил, согласна ли я.

Хотя, если подумать… Наверное, он сделал ровно то, что нужно было.

И от этого бесит ещё больше.

— И всё же, почему вы были вместе в беседке? — поправив очки и сцепив руки в замок, спрашивает заместитель, подавшись чуть вперёд.

Я уже открываю рот, чтобы повторить, что я занималась подготовкой к экзаменам, которые буду сдавать в следующем году, но тут же захлопываю его, понимая суть вопроса.

— Я ведь уже сказала, что была одна, — говорю, нахмурившись и поджав губы. — Если вы пытаетесь подловить меня на несостыковке, то у вас не получится, — говорю весьма грубо, глядя прямо в глаза женщине. Как её, кстати, зовут вообще? Даже не представилась. Никаких манер…

Отставить, Виктория, это нервное, а шутки несмешные в такие моменты. Цыц.

— Разговаривайте уважительно, — делает она мне замечание, из-за чего желания её уважать становится ещё меньше.

Я тут же прикусываю язык, потому что понимаю: ещё одна такая фраза — и разговор уйдёт совсем не туда.

— Прошу прощения, — выдавливаю я, заставляя себя немного смягчить голос.

Елена Павловна, как я прочла с бейджа, ещё несколько секунд смотрит на меня, будто оценивает, насколько искренним было это извинение.

Судя по выражению её лица — не очень впечатлилась.

— Виктория, дело не в том, чтобы подловить тебя на чём-то. Дело в том, что мы пытаемся установить обстоятельства ситуации.

— Тогда я не понимаю, какие обстоятельства нужно устанавливать, если я уже сказала, что была одна, — я сжимаю пальцы, лежащие на коленях.

Вот это взрослые умеют лучше всего. Задавать один и тот же вопрос десятью разными способами, пока ты не начнёшь сомневаться даже в собственной версии событий и в своих умственных способностях.

— Я пошла по территории, увидела оранжерею, решила посмотреть, но там было плохое освещение, так что я ушла оттуда, пошла в беседку, потому что хотела спокойно позаниматься, — повторяю я. — Потом вернулась в комнату.

— И за всё это время ты никого не встретила?

— Нет.

— Даже Гордея?

— Тем более Гордея. Откуда мне знать, где он шарахается? Я не слежу за его перемещениями. Откуда мне вообще было знать, что территория с оранжереей под запретом? Да, там не было асфальтированной дорожки, ну так и что с того? Может, вы специально так делаете? Абстрагируетесь от цивилизации и углубляетесь в ботанику. И я не знаю, почему вы так уверены, что мы были вместе, — отвечаю с жаром, эмоционально взмахивая руками.

— Потому что есть свидетель.

— Который видел, как я выходила?

— Да.

— Тогда он видел только это.

Женщина чуть приподнимает бровь.

— Ты очень уверенно говоришь о вещах, которых не знаешь.

— А вы очень уверенно делаете выводы из вещей, которых тоже не знаете, — тут же отвечаю я.

В кабинете снова становится тихо. Я понимаю, что, возможно, сейчас говорю лишнее, но остановиться уже сложно, потому что меня раздражает уже даже не сам разговор, а такое огромное недоверие к по сути примерному ученику.

И ещё бесит Гордей, который молчит. Молодец, конечно, что сказал, что был в оранжерее один. А дальше? А дальше, Викуся, сама отдувайся.

Так, да?

Отличный план, Быков. Просто гениальный.

Сказать одно предложение, героически принять на себя подозрения, а дальше оставить меня один на один с женщиной, которая умеет задавать вопросы так, будто проводит допрос особо опасного преступника.

Хотя, если честно, я сама не понимаю, почему меня это так цепляет. Он ведь сделал именно то, что должен был: прикрыл меня.

Только почему-то очень хочется его за это одновременно поблагодарить и стукнуть чем-нибудь тяжёлым.

— Виктория, — произносит заместитель директора уже заметно холоднее. — Ты сейчас переходишь на эмоции.

— Потому что вы сейчас обвиняете меня на основе предположений.

— Мы задаём вопросы.

— Которые звучат как обвинения.

Она смотрит на меня пару секунд, потом переводит взгляд на Виктора Станиславовича.

— Что вы думаете?

Вот это уже раздражает.

Говорят обо мне так, будто меня в кабинете нет.

— Я вижу, что Виктория эмоционально реагирует на ситуацию, — спокойно отвечает он. — Но это не означает, что она что-то скрывает.

Спасибо.

Хотя бы один взрослый человек в этом кабинете разговаривает со мной, а не обо мне.

— Хорошо, — сухо говорит Елена Павловна. — Тогда вернёмся к фактам.

Она снова открывает папку.

— Виктория находилась возле оранжереи.

Я молчу.

— Гордей находился внутри оранжереи.

Молчание.

— Оба ученика утверждают, что были там по отдельности.

Она складывает руки на столе.

— Вы понимаете, почему это вызывает вопросы?

Я уже открываю рот, но неожиданно слышу голос Гордея.

— Потому что вы считаете, что если два человека оказались в одном месте, значит, они обязательно были вместе.

Я поворачиваю голову, но он смотрит на заместителя директора, а не на меня.

— А это не так.

Женщина переводит взгляд на него.

— Не так?

— Да.

Он пожимает плечами.

— Территория большая. Людей много. Совпадения случаются.

Я почти закатываю глаза.

Ну конечно.

Сейчас он снова включает своего любимого «мне всё равно».

— Интересно, — произносит она. — Ты сейчас защищаешь Викторию?

В кабинете становится тихо, я тоже замираю. Гордей смотрит на неё совершенно спокойно.

— Я исправляю неправильный вывод.

Ну да.

Конечно.

Не защищает.

Просто исправляет.

Потому что у него, оказывается, есть специальный внутренний отдел по борьбе с несправедливостью. Просто работает он исключительно тогда, когда ему удобно.

— Хорошо, — говорит заместитель директора после паузы. — Тогда ждём подтверждения от соседки Виктории.

Она закрывает папку.

— Но я хочу, чтобы вы оба понимали: даже если вы были по отдельности, нахождение на закрытой территории остаётся нарушением.

— Это всё понятно. И я прошу прощения, но у меня и Гордея сейчас репетиция будет. Нам нужно идти.

— Ничего страшного, подождут.

И вот здесь я действительно начинаю закипать.

— Я так не думаю. Очень сложно собрать такое количество людей, учитывая то, что я не могу никого снимать с уроков, поэтому отпустите нас, пожалуйста.

Последнее слово выдавливаю с таким усилием, что хочется пойти и протошниться.

— Виктория, — спокойно произносит Виктор Станиславович, впервые за всё время вмешиваясь в разговор. Его голос не повышается, но в нём появляется та самая интонация учителя, который уже понял, что его ученица сейчас ещё немного — и начнёт спорить с заместителем директора до победного. — Давайте всё-таки не будем усугублять ситуацию.

Я закрываю рот и медленно выдыхаю.

Потому что он прав. Наверное.

Но иногда очень сложно молчать, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делала.

— Я не усугубляю, — тихо отвечаю я, уже гораздо спокойнее. — Я просто объясняю.

— Очень эмоционально объясняешь, — сухо замечает заместитель директора.

Я сжимаю пальцы под столом.

Вот сейчас промолчу.

Точно промолчу.

— Тебя спросить забыла, — говорю настолько тихо, что никто не слышит. Кроме Гордея, который, похоже, прочитал по губам и тихо засмеялся, скрыв это за кашлем.

Засранец.

Смерив парня подозрительным взглядом, Елена Павловна смотрит на меня, потом тоже говорит что-то совершенно беззвучно, в который раз перебирает папку, хмурится, качает головой и произносит заветные слова, что мы пока что можем идти.

Я тут же встаю и первой выхожу из кабинета.

Руки аж потряхивает от того, насколько сильно меня выбесила заместитель.

У лестницы меня догоняет Гордей. Он молча пристраивается и идёт рядом, пока мы идём до учебного корпуса, пока берём ключи от зала и пока поднимаемся на этаж. Там стену уже подпирают все участники-ведущие и помощники-операторы и звукачи.

— Всем привет, простите за опоздание, задержал классный, — улыбаюсь я всем и открываю дверь, пропуская всех.

Актовый зал вскоре освещают огни прожекторов, из колонок разносится проверочное «раз-раз», а шторы медленно катаются от центра к краям и обратно.

Всё возвращается в привычный хаос.

Кто-то бегает с распечатками, кто-то спорит из-за музыки, кто-то в последний момент вспоминает, что у него вообще-то нет нужного реквизита. Ещё неделю назад меня бы это раздражало. Сейчас же, после кабинета заместителя директора, даже этот бардак кажется почти успокаивающим.

Потому что здесь всё понятно.

— Так, все на свои места! — хлопаю в ладоши, перекрикивая музыку. — У нас осталось меньше двух недель, если кто забыл.

— Мы не забыли, — отзывается кто-то из первого ряда. — Ты напоминаешь нам об этом каждые десять минут.

— Значит, работает.

— Не работает, мы уже боимся.

— Отлично. Страх — прекрасный мотиватор.

С нескольких сторон раздаётся смех.

Я улыбаюсь, открывая сценарий.

Вот оно. Моё нормальное состояние. Когда я знаю, что делать. Когда у меня есть план. Когда никто не смотрит на меня так, будто я вот-вот совершу какую-нибудь катастрофу.

Почти никто.

— Гордей, — я поворачиваюсь.

Он стоит у края сцены, держа в руках микрофон, и с таким выражением лица, будто сделал величайшее одолжение в мире, согласившись участвовать в выпускном.

— Что?

— Ты сейчас должен выйти на сцену.

— Я знаю.

— Тогда почему стоишь?

— Проверяю, насколько сильно тебе нужно, чтобы я именно вышел.

Я смотрю на него пару секунд.

— Ты серьёзно?

— Немного.

— Гордей, если ты сейчас начнёшь снова строить из себя человека, которому всё надоело, я лично заставлю тебя репетировать весь вечер.

— Угроза?

— Обещание.

Он смотрит на меня полсекунды, потом ржёт и всё же уходит за кулисы, из которых выходит почти сразу.

— Начинаем с третьей сцены! — кричит кто-то из зала.

Музыка включается, Гордей становится на своё место, и я снова вижу его таким, каким его знают все здесь: уверенным, слишком спокойным и с лёгкой насмешкой во взгляде.

Но теперь я знаю, что это не всё. Теперь я знаю, что за этим человеком есть тот, кто ночью сидит в старой оранжерее и боится потерять близкого человека. Тот, кто закрывает других собой, даже когда делает вид, что ему всё равно.

И, наверное, именно это раздражает больше всего.

Потому что теперь игнорировать его стало гораздо сложнее.

— Ребят, всем спасибо, мы проделали отличную работу! — говорю я, хлопая в ладоши, и ко мне присоединяются все участники репетиции. — В следующий раз встречаемся завтра.

В ответ мне раздаётся шумное и общее «Хорошо», и все начинают разбредаться. Кто-то отключает аппаратуру, кто-то уносит декорации, а кто-то приводит в порядок расположение стульев.

Я остаюсь до последнего, так как мне нужно закрыть зал. Денис тоже не уходит, контролируя отключение всей техники, так что когда мы выходим из зала, в коридорах школы горит тусклый свет, как от ночников, а за окнами сгустилась ночь, даже луна не светит.

Парень предлагает проводить меня, но я отказываюсь. Мы живём в разных корпусах, можно сказать на разных концах территории, а через час уже комендантский час, так что он не особенно сопротивляется.

На крыльце учебного корпуса мы прощаемся и расходимся. Я стою ещё пару минут, а потом неторопливо иду к своему общежитию.

— Составить компанию?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. За моей спиной стоит Савва, улыбаясь во все тридцать два. В груди тут же неприятно сжимается.

— Не нужно, — отворачиваюсь и ускоряюсь, но тот упорно следует за мной.

И тогда я вспоминаю слова про свидетеля. Это ведь может быть кто угодно. Даже Денис. Хотя… Ему-то зачем это? Может быть, это…

— Как пообщалась с Павлушей?

Я замедляюсь и оборачиваюсь.

— Тебе есть что сказать мне?

— Нет, просто переживаю о новенькой, — он совершенно беззаботно жмёт плечами и, ещё раз улыбнувшись, обгоняет меня, быстро уходя вперёд.

Внимательно смотрю ему в спину, но не догоняю его — совсем нет желания пересекаться с ним ещё раз.

Глава 17. День 20

Виктория

Просыпаюсь за несколько минут до будильника, и первое, о чём думаю, — кабинет заместителя директора.

Великолепное начало дня. Даже будильник после такого кажется не самым раздражающим событием ближайших двенадцати часов. Лежу, глядя в потолок, и снова прокручиваю вчерашний разговор.

«Ты была в оранжерее?» — «Нет». «Ты была с Гордеем?» — «Нет». «Есть свидетель». И каждый раз, когда я дохожу до момента, где Гордей спокойно заявляет, что был там один, внутри что-то неприятно ёкает. Он мог сказать правду. Мог просто сказать, что мы были вместе, и тогда проблемы получили бы оба. Но он почему-то решил прикрыть меня. Причём сделал это так, будто ему вообще всё равно, существую я или нет. Даже когда защищал, умудрился выставить меня человеком, которого он терпит исключительно по необходимости. Очень в его стиле.

Я переворачиваюсь на бок и смотрю на соседнюю кровать. Надя ещё спит, завернувшись в одеяло так, что наружу торчит только макушка. Вчера мне всё-таки повезло, что она действительно могла подтвердить мою историю. Если бы не она, пришлось бы объяснять, почему я после отбоя шатаюсь по территории школы, а потом каким-то чудом оказываюсь в своей комнате.

Будильник всё-таки начинает звонить, и я с третьей попытки его выключаю. Надя что-то невнятно бормочет, переворачивается на другой бок и снова засыпает. Я тихо вылезаю из кровати, собираюсь и стараюсь вообще не думать о предстоящем учебном дне. Не получается. В голове слишком много всего: вчерашний разговор, оранжерея, Гордей, странный свидетель, Савва, который вчера почему-то решил проводить меня до общежития. И особенно последняя мысль раздражает. Не потому, что он мне неприятен — хотя это тоже, — а потому, что его поведение слишком хорошо совпало со вчерашними событиями.

«Как пообщалась с Павлушей?».

Если он действительно что-то видел, то зачем спрашивал? А если не видел, то откуда вообще знает, что я разговаривала с Гордеем? Я бросаю взгляд на часы и понимаю, что если продолжу расследование собственного существования, то опоздаю на первую пару.

В учебном корпусе всё как обычно: кто-то бежит по лестнице, кто-то пытается дописать домашнее задание прямо на подоконнике, кто-то уже спорит с учителем. У меня ощущение, будто я попала в совершенно обычный школьный день после какой-то очень ненормальной недели. Только сама я почему-то не могу почувствовать себя обычной.

На первой паре преподаватель вызывает меня к доске, и я несколько секунд смотрю на задание, пытаясь понять, что от меня хотят. Вчерашний разговор всё ещё сидит в голове, поэтому формулу я вспоминаю только после третьей попытки.

— Виктория, вы с нами вообще? — спрашивает учитель.

— Телом — да. Мысленно пока в другом месте.

По классу проходит смешок. Учитель качает головой, но возвращается к объяснению. Я сажусь обратно и пытаюсь сосредоточиться, однако через несколько минут снова ловлю себя на мысли о Гордее.

Ненавижу это. Раньше он меня раздражал, теперь раздражает ещё и тот факт, что я слишком часто о нём думаю.

На следующий урок мы с Машей идём вместе. Она окидывает меня внимательным взглядом и сразу хмурится.

— Ты чего такая?

— Какая?

— Такая, будто всю ночь судилась с Министерством образования.

— Примерно так и было.

— Вика, я серьёзно.

— Я тоже. Просто вчера был насыщенный день.

Она явно хочет спросить ещё что-то, но я опережаю её:

— Всё нормально. Правда.

— А Гордей?

— А что Гордей? — спрашиваю слишком быстро.

Маша прищуривается.

— Ничего. Просто спросила.

— Вот и не спрашивай.

Она усмехается, но тему не продолжает. А я мысленно благодарю её за это, потому что ещё одной порции вопросов о Быкове мне сегодня точно не пережить.

До последнего урока день проходит относительно спокойно. Настолько спокойно, насколько вообще может проходить учебный день, когда ты постоянно ждёшь, что кто-нибудь подойдёт и спросит про оранжерею. Но никто не спрашивает. По крайней мере, прямо. Иногда замечаю на себе взгляды, иногда слышу обрывки разговоров, но стоит мне повернуть голову, как все внезапно становятся невероятно занятыми своими телефонами, тетрадями и окнами. Кажется, школа умеет распространять слухи быстрее, чем распространяется Wi-Fi, но делать вид, что ничего не происходит, умеет ещё лучше.

После уроков я иду в актовый зал. Сегодня очередная репетиция выпускного, и мне впервые за день даже хочется туда попасть. Там хотя бы всё зависит от меня. Кто куда выходит, когда включается музыка, где стоят ведущие, когда меняются декорации. Понятная система, никаких заместителей директоров, свидетелей и вопросов с подвохом.

Захожу в зал и сразу замечаю Гордея. Он стоит у сцены, что-то обсуждает с Денисом и выглядит так, будто вчерашнего разговора вообще не существовало. Наши взгляды встречаются буквально на секунду. Он первым отводит взгляд. Я тоже. Всё. Никаких разговоров. Так даже лучше.

— Всем привет! — громко говорю я, хлопнув в ладоши. — Давайте сегодня попробуем пройти хотя бы половину программы без того, чтобы кто-нибудь потерял микрофон, забыл текст или решил импровизировать.

Один из помощников в закулисье поднимает руку:

— А если всё сразу?

— Тогда я запру вас здесь и буду лично прорабатывать все номера до пенсии.

Все смеются, и напряжение немного спадает.

Репетиция начинается нормально. По крайней мере, первые двадцать минут. Потом появляется Алиса. Она входит в зал вместе с двумя девочками из одиннадцатых классов, бросает на меня короткий взгляд и проходит мимо так, будто меня вообще нет. Я уже успеваю решить, что сегодня мне невероятно повезло, но буквально через пять минут она подходит к сцене, где я проверяю список участников.

— Виктория, а кто поставил меня в этот выход?

— Ты сама вчера просила оставить тебя здесь.

— Я? — Она удивлённо поднимает брови. — Странно. Я такого не помню.

— Могу показать переписку.

— Не нужно, — отрезает она. — Просто переставь меня. Я не собираюсь стоять рядом с людьми, которые не умеют нормально организовывать мероприятие.

Я медленно поднимаю взгляд.

— Если у тебя есть конкретные претензии ко мне и тому, как я организую мероприятия, можешь озвучить их нормально.

— У меня нет претензий. Я просто не хочу тратить своё время.

— Тогда можешь уйти.

— Что?

— Если тебе не нравится участвовать, я никого не держу. Я в самый первый день сказала, что заставлять никого не буду и бегать ни за кем не собираюсь. Так что ты либо пашешь, как все, либо уходишь.

— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— С тобой, обычной одиннадцатиклассницей, которая вызвалась быть ведущей, с которой я сейчас пытаюсь нормально провести репетицию.

— Очень смешно.

— Я не шутила. Ты с учителями на репетициях также себя ведёшь? Заставляешь всех ждать? Опаздываешь и прилюдно оскорбляешь?

Она смотрит на меня несколько секунд, потом переводит взгляд куда-то за моё плечо. Туда, где стоит Гордей. И я сразу понимаю, что проблема вообще не в расписании.

— Знаешь, что мне особенно нравится? — начинает она. — То, как быстро некоторые люди осваиваются. Ещё недавно никто даже не знал, кто такая Покровская, а теперь она распоряжается в актовом зале.

— Я не распоряжаюсь. Я организовываю. Есть разница.

— Конечно. Как скажешь.

Она улыбается, но улыбка получается неприятной.

— Просто не забывай, что ты здесь недавно. Не стоит слишком быстро решать, будто всё вокруг принадлежит тебе.

— Я и не решала. В отличие от некоторых.

Алиса резко перестаёт улыбаться.

— Ты сейчас о чём?

— Ни о чём. Ты же сама сказала, что я здесь недавно. Видимо, у тебя богатая фантазия, если ты уже успела придумать продолжение.

Кто-то из ребят рядом тихо хмыкает. Алиса это слышит и заметно напрягается.

— Знаешь, Виктория, иногда лучше быть чуть менее самоуверенной. Особенно когда не понимаешь, куда вообще лезешь.

— А иногда лучше просто заниматься своей частью работы, — отвечаю я. — Тогда всем будет проще.

— Девочки, — раздаётся голос Дениса, — у нас репетиция или чемпионат по пассивной агрессии?

Я разворачиваюсь к нему.

— Репетиция, — говорю уверенно, оборачиваясь на Алису. — С тобой или без тебя.

Алиса вздёргивает голову, что-то шипит, но отходит и садится на один из стульев.

И всё же с ней…

— Так, все на свои места! Начинаем с третьего выхода. И если кто-нибудь сегодня ещё раз решит устроить личную драму прямо посреди репетиции, предупреждаю: я выдам ему микрофон и заставлю объяснить всё это со сцены перед всей школой.

— А если это Гордей? — кричит кто-то из зала.

Я машинально смотрю на него. Он уже смотрит на меня.

— Особенно если Гордей, — отвечаю я.

Он усмехается.

И почему-то от этой короткой улыбки становится ещё сложнее сделать вид, что вчера ничего не произошло.

Через несколько минут мы начинаем прогонять сцену целиком. Я стою сбоку, отмечаю в сценарии ошибки, слежу за тем, чтобы ведущие не путали выходы. Алиса несколько раз ошибается в тексте, но каждый раз делает вид, будто проблема в микрофоне, музыке или в ком-то ещё. На седьмой раз я останавливаю музыку.

— Стоп. Алиса, давай ещё раз. Ты пропустила половину фразы.

— Я не пропустила.

— Пропустила. Вот здесь, — я показываю пальцем на сценарий. — У тебя после этой реплики должен быть выход.

— Я знаю, что мне делать.

— Тогда почему ты этого не делаешь?

В зале становится заметно тише. Алиса медленно поворачивается ко мне.

— Может, потому что ты объясняешь всё таким тоном, будто здесь одна умеешь читать сценарий?

— А может, потому что я уже пятый раз объясняю одно и то же?

— Да ладно вам, — вмешивается Денис. — Давайте просто ещё раз с начала.

— Нет, — говорит Алиса, не сводя с меня взгляда. — Пусть Виктория сама выйдет и покажет, как правильно.

Я чуть приподнимаю брови.

— Без проблем.

Беру микрофон, выхожу на сцену и прохожу нужный фрагмент вместе с другим ведущим. Быстро, чётко, без лишних слов. Когда заканчиваю, возвращаю микрофон и смотрю на Алису.

— Вот так. Ты довольна?

— Очень. Особенно собой. Глядя на тебя, понимаю, что всё сделала верно.

— Не сомневаюсь.

Кто-то тихо прыскает со смеху, и Алиса резко разворачивается.

— Если тебе так нравится командовать, может, тебе стоит напомнить, что ты вообще-то не старшая здесь?

Я на секунду замолкаю.

— А при чём тут возраст?

— При том, что некоторые люди слишком быстро начинают считать себя главными.

— Я не считаю себя главной. Меня попросили организовать выпускной, и я этим занимаюсь.

— А Гордей тебя тоже попросил?

Вопрос звучит слишком неожиданно. В зале становится ещё тише. Я медленно смотрю на неё.

— При чём здесь Гордей?

— Ни при чём. Просто интересно. Вы в последнее время подозрительно часто оказываетесь рядом.

У меня внутри всё холодеет, но я заставляю себя не менять выражение лица.

— Мы вместе участвуем в подготовке выпускного. Мы обязаны часто пересекаться.

— Конечно, — она улыбается. — Именно это я и имела в виду.

Я прищуриваюсь и протягиваю ей микрофон.

— Кажется, ты задолжала нам всем публичную объяснительную?

Она выхватывает микрофон из моей руки, стуча каблуками, быстро поднимается на сцену и бросает тоном, не терпящим возражений:

— Давайте ещё раз.

Я ловлю вопросительный взгляд Дениса и киваю ему, тогда музыка снова начинает играть на фоне, а на проекторе воспроизводится видео.

Кажется, её больше не волнует её репутация в глазах других учеников, ведь с каждым разом она общается всё грубее, а действует резче и серьёзнее.

Я возвращаюсь на своё место сбоку от сцены и снова беру в руки сценарий, стараясь сосредоточиться на происходящем. Получается не очень. Алиса сегодня словно специально ищет повод к чему-нибудь придраться: то просит поставить музыку громче, то требует изменить свет, то останавливает репетицию из-за какой-нибудь мелочи. В какой-то момент даже Денис не выдерживает.

— Алиса, мы уже пятый раз начинаем один и тот же фрагмент.

— Значит, в пятый раз начнём нормально.

— Мы нормально начали с первого.

— Тогда почему мы всё ещё здесь?

Денис замолкает и переводит взгляд на меня. Я уже открываю рот, чтобы ответить, но Гордей оказывается рядом раньше.

— Алиса, если тебе нечем заняться, можешь хотя бы не мешать тем, кто работает.

— Я сама разберусь.

— Тогда разбирайся молча.

Она резко поворачивается к нему.

— А ты теперь ещё и адвокат?

— Нет. Просто у меня уши есть. И они устали слушать тебя.

— Очень жаль, — цедит Алиса. — Я почему-то думала, что у тебя ещё и мозг есть.

В зале на несколько секунд становится совсем тихо. Я вижу, как Денис опускает взгляд, явно решая, что вмешиваться в этот разговор — худшее решение в его жизни.

Гордей же даже не меняется в лице.

— Был. Потом пришлось познакомиться с тобой поближе.

Кто-то в глубине зала не выдерживает и тихо прыскает. Алиса резко переводит взгляд на остальных, словно пытаясь найти того, кто посмел засмеяться, но все моментально становятся занятыми своими делами.

— Очень смешно, — бросает она.

— Я знаю.

— Ты вообще понимаешь, что из-за тебя происходит?

— Нет. Но подозреваю, что сейчас узнаю.

Она делает шаг к нему, но я неожиданно вклиниваюсь между ними, пока этот разговор окончательно не превратился в очередной спектакль.

— Всё. Хватит. У нас репетиция, а не семейная драма.

— Не вмешивайся, — тут же бросает Алиса.

— В этом зале ты тратишь время всех и мои нервы. Так что, к сожалению, вмешиваюсь, — я тихо выдыхаю. — Алиса, — говорю я, стараясь говорить максимально спокойно, — если ты готова продолжать нормально, мы продолжаем. Если нет, можешь пока отдохнуть за кулисами. Но я не позволю тебе останавливать репетицию каждые пять минут.

— Конечно. Ты ведь теперь здесь главная.

— Нет. Просто я отвечаю за то, чтобы мы закончили до комендантского часа.

Она собирается что-то ответить, но в этот момент из колонок снова начинает играть музыка. Денис, не дожидаясь очередного разрешения, сам включает нужный трек.

— Давайте уже работать, — говорит он. — Я в корпус хочу.

— Поддерживаю, — отзывается половина зала, и мы возвращаемся к репетиции.

На удивление, дальше всё проходит намного спокойнее. Алиса больше не спорит, хотя время от времени бросает на меня такие взгляды, что становится понятно: разговор на этом точно не закончен. Гордей тоже больше не вмешивается, но несколько раз я ловлю его взгляд на себе, правда каждый раз он тут же отворачивается, будто вообще не смотрел.

К концу репетиции я настолько устаю, что уже перестаю воспринимать происходящее вокруг. В голове остаётся только список того, что нужно проверить перед уходом: аппаратура, свет, проектор, реквизит, сценарии. Я записываю последние замечания в телефон, когда рядом появляется Гордей.

— Подожди, — бросаю, не глядя на него, стоя у рычага выключения света и допечатывая предложение, пока помнила, что хотела написать.

Весь зал уже опустел, даже Денис уже смотал, так что я думала, что осталась одна.

— Что? — наконец поднимаю на него взгляд и, отложив телефон, опираюсь бедром о стол, стоящий рядом.

— Ничего.

— Аппаратуру проверила, свет проверила, проектор выключен, реквизит убран. Осталось только закрыть зал и донести ключи. Так что можешь идти.

— Могу.

Он не двигается, так что я поднимаю на него взгляд.

— Тогда почему стоишь?

— Жду.

— Чего?

— Пока ты закончишь командовать.

— Я не командую.

— Конечно. Ты просто очень убедительно объясняешь людям, что именно они должны делать.

— Это называется организацией.

— Это называется «Вика опять всех построила».

— А ты, я смотрю, очень заинтересован в моей деятельности.

— Просто наблюдаю за редким природным явлением.

— Каким ещё?

— Человеком, который способен заставить двадцать человек таскать стулья и при этом улыбаться.

Я невольно усмехаюсь, но тут же прячу улыбку, снова опуская взгляд на телефон.

— Всё? Наговорился?

— Почти.

— Тогда заканчивай.

Он на секунду замолкает, а потом уже серьёзнее спрашивает:

— Ты из-за вчерашнего переживаешь?

— Нет, просто… Просто это всё как-то странно… Меня не отпускают слова, что есть свидетель…

— Свидетель? — Гордей чуть хмурится. — А, это.

— «А, это»? — я наконец отрываюсь от телефона. — Тебя вообще не смущает, что какой-то человек видел нас в воскресенье и теперь, возможно, из-за него нас обоих чуть не отчислили?

— Нас не отчислили.

— Пока.

— Ну вот. Значит, всё нормально.

— Для тебя, может, и нормально, — я складываю руки на груди. — А я теперь каждый раз, когда вижу кого-нибудь в коридоре, думаю: «А этот случайно не он?»

Гордей усмехается.

— Поздравляю. У тебя появилась паранойя.

— Спасибо. Очень вовремя.

— Я думаю, это Савва.

Я резко поднимаю голову.

— Почему?

— Потому что он слишком много знает.

— Но как он мог нас увидеть?

— Не знаю. Но вчера вечером он шёл в сторону жилых корпусов примерно тогда же, когда ты уходила. А это может значить, что он за тобой следил.

Я вспоминаю вчерашнюю дорогу и то, как Савва неожиданно появился у меня за спиной.

— Он меня после репетиции встретил. Но откуда ты об этом знаешь? Тоже следил?

Гордей сразу перестаёт улыбаться и игнорирует мой вопрос.

— Когда?

— Когда я шла в общежитие после репетиции. Тогда уже стемнело. Он предложил проводить меня.

— И ты пошла с ним?

— Нет, конечно. Я от него вообще стараюсь держаться подальше.

— Хорошо.

— Что значит «хорошо»?

— Ничего.

— Гордей.

— Что?

— Ты странно себя ведёшь, ты в курсе? Да и вообще, если бы тебя там не было, меня бы не было на беседе с замом.

— Если бы меня там не было, тебя бы там тоже не было.

Вот чёрт… Он опять это сделал, вывернул мои слова наизнанку.

— Это сейчас что было?

— Что?

— Ты специально делаешь вид, что не понимаешь?

— А ты специально задаёшь вопросы, на которые сама уже знаешь ответы?

Я прищуриваюсь.

— Нет, серьёзно. Почему ты вообще постоянно пытаешься меня вывести?

— Потому что ты забавно злишься.

— Я тебя сейчас стулом ударю.

— Вот. Именно об этом я и говорю.

Я закатываю глаза и снова смотрю на телефон, хотя уже даже не помню, что собиралась там проверить.

— Ты невозможный.

— Мне уже говорили.

— Наверное, не один раз.

— Часто. Но я не прислушиваюсь.

— Это многое объясняет.

Он тихо усмехается, а потом снова становится серьёзным.

— А Савва что-нибудь говорил про оранжерею?

Я качаю головой.

— Нет. Только спросил, как я пообщалась с Еленой Павловной.

Гордей на секунду замирает.

— С Павлушей?

— Да. Именно так и сказал.

— Странно.

— Вот и я о том же думаю.

— Он мог знать, что тебя вызовут.

— Или просто решил меня поддеть.

— Мог.

По его лицу видно, что ему эта версия не нравится.

— Ты ведь не собираешься с ним разговаривать? — спрашивает он.

— А почему я должна?

— Просто не надо.

— Ты сейчас мне запрещаешь?

— Нет.

— А звучит именно так.

— Тогда считай, что я советую.

— Почему?

— Потому что он придурок.

— Очень аргументированно.

— Зато честно.

Я несколько секунд смотрю на него, потом усмехаюсь.

— Знаешь, иногда ты действительно можешь нормально объяснить, что думаешь.

— Не привыкай.

— Ладно, я пошёл.

— Давай.

Он уже делает шаг к двери, но вдруг останавливается.

— И Вик?

— Что?

— Если Савва опять подойдёт, не оставайся с ним одна.

Я приподнимаю бровь.

— Это уже звучит как забота.

— Это звучит как здравый смысл.

Он выходит, а я сажусь на стол и принимаюсь крутить телефон.

Раньше я бы обязательно написала Эве, рассказала бы ей обо всём, но сейчас… Осталось ли что-то от нас сейчас?

Думаю, что нет.

Глава 18. День 21

Виктория

Утро начинается с контрольной по русскому, продолжается двумя уроками математики и окончательно добивает меня историей, на которой я уже минут пятнадцать смотрю в одну точку, пытаясь понять, как вообще можно было придумать столько дат и решить, что школьникам это действительно понадобится.

Последний месяц учебного года всегда ощущается как какая-то странная пытка. Все уже мысленно на каникулах, но учителя, кажется, принципиально решили не отпускать нас туда раньше времени. Контрольные, зачёты, проекты, какие-то бесконечные работы, которые «вам обязательно пригодятся в будущем», хотя никто из нас не знает, какое именно будущее имеет в виду преподаватель.

Я закрываю тетрадь, когда раздаётся звонок, и первой начинаю складывать вещи.

— Виктория, задержись, пожалуйста.

Я замираю.

Внутри всё неприятно проваливается.

После последних событий фраза «задержись, пожалуйста» автоматически переводится в моей голове как «тебя снова куда-то вызывают».

— Хорошо, — осторожно отвечаю я.

Одноклассники постепенно выходят из кабинета, а я остаюсь возле своей парты, перебирая ручки, лишь бы не стоять без дела.

Виктор Станиславович подходит ко мне, когда кабинет почти пустеет.

— Только не пугайся.

— Уже.

Он усмехается.

— В этот раз тебя никуда не вызывают. Наоборот.

Я недоверчиво смотрю на него.

— Что значит «наоборот»?

— Как ты могла понять, школа у нас, скажем так, навороченная. Ко многим школьникам поступают предложения из университетов, если школа их рекомендует. Так вот. Татьяна Николаевна сообщила о тебе тому, кто курирует рассылку рекомендательных писем по университетам. Да, сейчас ты только в десятом классе, но скоро будет лето, и у тебя будет возможность поехать домой.

Я с непониманием смотрю на него, закусив щёку изнутри.

— В одну из компаний, которые часто нам помогают в организации мероприятий, например с выпускными, тоже отправили. И… Они заинтересовались тобой.

— В каком смысле?

— В самом обычном. Недавно приезжал рекрутер от их компании, поспрашивал участников, понаблюдал со стороны. Они видели, как ты работаешь. Как распределяешь обязанности, контролируешь репетиции, связываешься со всеми, следишь за техникой и умудряешься не потерять сознание, когда половина людей приходит не вовремя. В общем, он пришёл к выводу, что ты им подходишь. Оставил визитку, кстати, вот, — Виктор Станиславович протянул мне визитку, — попросил связаться, если будет желание, он сориентирует тебя по всем вопросам. Они готовы взять тебя летом на стажировку, если всё будет хорошо, то предоставят тебе целевое место в вузе.

Принимаю визитку и разглядываю её внимательно. Крупными буквами прямо в центре находится название одной из крупнейших компаний по организации мероприятий страны, ниже контактные данные и адрес головного офиса.

— Стажировка начнётся с тридцатого мая, вы тогда как раз уже всё закончите учиться, а на выпускном твоё присутствие необязательно.

Смотрю на классного, который выглядит абсолютно счастливым, словно искренне радуется за меня, но я почему-то не могу разделить его радости, хотя вообще-то должна прыгать от счастья, ведь это, по сути своей, то, о чём я мечтала с пятого класса, а может, и того раньше.

А сейчас, вместо того чтобы согласиться и прыгать от счастья, я сижу и понимаю, что ничего из этого не выйдет. Во-первых, потому что папа до сих пор не всё решил, а во-вторых, разве я могу пропустить то, над чем так долго работала? Нет, могу, конечно, но это не в моих правилах.

— Что-то не так? — классный смотрит на меня весьма озабоченно.

— Нет, просто… Задумалась…

— Да? Мне казалось, что ты будешь рада и сразу примешь приглашение…

Я медленно провожу большим пальцем по краю визитки и снова смотрю на название компании. Оно кажется каким-то ненастоящим. Слишком большим для человека, который ещё полчаса назад сидел на уроке истории и пытался вспомнить, в каком году произошло очередное сражение.

— Я рада, — наконец говорю я. — Правда. Просто это очень неожиданно.

— Неожиданно — это хорошо. Значит, у тебя есть шанс выбрать, а не просто идти туда, куда тебя отправляют.

Я поднимаю взгляд.

— А если я соглашусь, мне придётся уехать сразу после окончания учебного года?

— Насколько я понял, да. Они готовы подстроить график, но основная часть стажировки будет проходить в головном офисе.

Вот оно.

Я снова смотрю на визитку.

Головной офис находится в Москве.

Внутри что-то неприятно сжимается.

— Виктория, я бы на твоём месте хотя бы поговорил с ними. Такие предложения просто так не раздают.

— Я знаю.

— И ещё кое-что. Татьяна Николаевна очень хорошо о тебе отзывалась.

Я невольно улыбаюсь.

— Она?

— Да. Сказала, что ты умеешь организовать людей так, чтобы они даже не сразу понимали, что их организовали.

— Звучит подозрительно.

— Зато правдоподобно.

Я тихо смеюсь, убирая визитку в чехол телефона.

— Спасибо.

— Не за что.

— Когда нужно связаться?

— Чем раньше, тем лучше. Они вроде бы ждут ответа до конца недели.

— Поняла.

Виктор Станиславович уже собирается выйти из кабинета, но останавливается у двери.

— И Виктория?

— Да?

— Не руби сгоряча.

Я хмурюсь.

— В смысле?

— Ты сейчас уже придумала десять причин, почему не сможешь, не успеешь и тебе неудобно.

Я молчу.

— Сначала просто узнай, что тебе предлагают.

Он улыбается и выходит, а я остаюсь одна. Снова достаю визитку и кладу её перед собой на парту.

Москва.

Стажировка.

Целевое место.

Компания, о которой я раньше слышала только в разговорах взрослых.

И я.

Почему-то от одной мысли об этом становится страшно, не потому, что я не хочу, наоборот, потому что хочу слишком сильно.

Я убираю визитку в карман и выхожу из кабинета. В коридоре шумно: кто-то спорит из-за расписания, кто-то пытается списать домашнее задание перед следующим уроком, а возле окна несколько одиннадцатиклассников обсуждают выпускной.

И только тогда я вспоминаю, что вместо последних двух уроков должна была помочь Татьяне Николаевне на распределении пар для вальса.

— Блин, — бурчу я и несусь к актовому залу.

Я влетаю в актовый зал как раз в тот момент, когда Татьяна Николаевна что-то объясняет стоящим перед сценой ученикам. Около двадцати человек уже выстроились в несколько неровных рядов, а на сцене лежит стопка каких-то листов.

— Виктория! — тут же замечает меня Татьяна Николаевна. — Наконец-то.

— Простите, меня Виктор Станиславович задержал.

— Вижу. Иди сюда, будешь помогать.

Я быстро подхожу к ней, стараясь отдышаться после своего забега через полкорпуса.

— Мы как раз начинаем распределять пары. Мальчики будут выбирать девочек. Сначала выпускники, потом остальные. Твоя задача — записывать пары и следить, чтобы никто не остался без партнёра.

— Хорошо.

Я беру ручку и листок, становлюсь рядом с ней и оглядываю зал.

Одиннадцатиклассники выглядят так, будто их заставили участвовать в конкурсе на самый несчастный вид. Кто-то откровенно скучает, кто-то переглядывается с друзьями, а несколько девушек уже шепчутся, пытаясь угадать, кто кого выберет.

— Итак, — Татьяна Николаевна хлопает в ладоши. — Начинаем.

Первым называют несколько имён. Парни выходят по одному, подходят к выбранной девушке и протягивают ей руку, а после они вместе отходят в сторону, пока я записываю их в бланк.

Всё проходит довольно спокойно, очередь доходит до Гордея. Я с любопытством наблюдаю за ним.

Он стоит чуть в стороне от остальных, засунув руки в карманы брюк. Вид у него такой, будто всё происходящее его совершенно не интересует. Рядом с ним Илья что-то тихо говорит, после чего Гордей закатывает глаза.

— Быков, давай активнее, — провозглашает Татьяна Николаевна, заставляя меня выйти из своего рода транса.

Он отталкивается плечом от стены и медленно выходит вперёд, не торопясь идя вдоль всей линии девушек.

Я уже практически уверена, что он выберет Алису. Она, кажется, тоже уверена. Стоит чуть впереди остальных и смотрит на него с таким выражением лица, будто ответ давно известен.

Опускаю взгляд на лист и уже собираюсь вписать в строчку напротив имени Гордея Алису, как слышу вопрос:

— Станцуем?

Отрываю взгляд, желая убедиться в том, что он выбрал именно Стрельцову, но вижу его руку, протянутую ко мне.

— Чего? — выдаю опешив.

— Татьяна Николаевна, а если я с ней хочу?

— Можно и с ней, — кивает эта предательница. — У вас всё равно парней больше, чем девушек. Вика, запиши себя там, — она полностью игнорирует мой недовольный взгляд, ровно как и Гордей, который, задорно улыбнувшись мне как кот, обожравшийся сметаны и запивший её валерьянкой.

— Но… Почему я…? — смотрю ему глаза в глаза, но он лишь качает головой и быстро уходит к тем, кто уже нашёл себе пару.

Я провожаю его задумчивым взглядом, но быстро переключаюсь на следующего парня.

Когда все разбились на пары, Алису, кстати, выбрал в итоге Савва (кто бы сомневался), меня согнали с насиженного места и поставили к Гордею.

Я тяжело вздыхаю и иду к нему.

— Ну что, партнёр, — произношу я, остановившись рядом. — Доволен жизнью?

— Более чем.

— А я вот нет.

— Переживёшь.

— Надеюсь, что ты нет.

Он усмехается.

— Не переживай, Рыжая. Я прекрасно танцую.

— Вот это меня и пугает. Ты ещё и самоуверенный.

— Я просто объективный.

— Объективно ты сейчас выглядишь как человек, который пять минут назад случайно попал в чужую жизнь и решил там остаться.

— Сильно сказано.

Не успеваю ему ничего ответить, потому что Николаевна хлопает в ладоши и начинает увлечённо показывать движения.

Гордей протягивает мне руку.

— Серьёзно?

— А что?

— Ничего. Просто пытаюсь понять, почему именно я.

— Ты уже спрашивала.

— А ты не ответил.

— Значит, мне нечего добавить.

Я закатываю глаза, но всё-таки вкладываю свою ладонь в его.

Он осторожно кладёт вторую руку мне на спину, и я мгновенно напрягаюсь.

— Расслабься, — тихо говорит он.

— Не командуй.

— Тогда перестань стоять так, будто я собираюсь тебя задушить.

— После сегодняшнего утра я уже ничему не удивлюсь.

— Ты всё ещё злишься?

— А ты всё ещё не понимаешь почему?

Я молча смотрю на него, потому что единственное предположение звучит до жути абсурдно.

— Это будет худший вальс в истории школы, — говорю вместо этого, заглядывая за его спину на другие пары.

— Значит, запомнят.

Я закатываю глаза, но руку не отстраняю.

К счастью для себя, я обнаруживаю, что Гордей действительно неплохо танцует, а не топчется по моим ногам каждые три секунды. Этим, в основном, промышляю я, хотя и намеренно, но всё же.

К концу репетиции надеюсь лишь на то, что Гордей оценил мои навыки, а точнее их «отсутствие», но он только улыбается и сообщает, что это лишь повод лишний раз встретиться, за что моментально отхватывает удар в плечо.

— Придурок, итак тебе мало что ли претензий к тебе, ты им специально решил насолить? — спрашиваю я, когда мы идём в сторону кабинета совета, нагруженные какими-то кипами бумаг. Ровно как и ещё три парня и две девушки.

— Я просто решил немного разнообразить свою биографию.

— Ага. Потому что драки, выговоры и штрафные работы уже наскучили.

— Именно.

— И как ты вообще собираешься объяснять, почему выбрал меня?

— А я должен?

— Да.

— Кому?

— Мне, например.

Он поворачивает голову и смотрит на меня с таким выражением лица, будто только сейчас понял, что я действительно собираюсь получить ответ.

— Ты слишком много думаешь, Рыжая.

— А ты слишком мало.

— Поэтому мы прекрасно дополняем друг друга.

Я останавливаюсь посреди коридора.

— Ты сейчас серьёзно?

— Нет.

Он продолжает идти, а я несколько секунд смотрю ему вслед, после чего догоняю.

— Ненавижу тебя.

— Врёшь.

— С чего ты решил?

— Ты бы не шла рядом.

— Мы идём в одно и то же место.

— Убедительное оправдание.

Я собираюсь ответить, но нас обгоняет Татьяна Николаевна и открывает дверь кабинета совета.

— Ставьте всё на стол и разберите по папкам: сценарии, списки участников, музыкальные треки и документы по декорациям.

Мы с остальными послушно выгружаем бумаги на длинный стол. Через пару минут кабинет превращается в настоящий филиал хаоса: кто-то сортирует списки, кто-то сверяет фамилии, кто-то спорит из-за того, какие папки куда складывать.

Я беру одну стопку и начинаю быстро просматривать документы.

— Гордей, вот это сюда, — протягиваю ему несколько листов.

Он берёт их.

— Командовать любишь?

— Да.

— Я заметил.

— Тогда почему выбрал меня?

Он на секунду задерживает взгляд на моём лице, а потом спокойно отвечает:

— Потому что ты единственная здесь, кто не будет делать вид, что всё идеально.

Я хмурюсь.

— Это был комплимент?

Он пожимает плечами и отворачивается, разбирая свою кипу. Я тоже возвращаюсь к работе, но его ответ почему-то продолжает крутиться в голове.

Потому что ты единственная здесь...

Я быстро отбрасываю эту мысль. Нет. Не надо. Мне и без этого хватает проблем.

В кармане лежит визитка из Москвы, которую я уже несколько раз нащупывала пальцами, будто боялась, что она исчезнет. Стажировка, компания, возможность получить целевое место.

И теперь ещё этот вальс.

Я вздыхаю.

— Что? — спрашивает Гордей, даже не поднимая головы.

— Ничего.

Мы снова сидим молча.

Когда мы наконец заканчиваем, на часах уже почти семь вечера. Я сдаю Татьяне Николаевне последние папки, проверяю, чтобы в кабинете ничего не осталось, и только после этого выхожу вместе с остальными в коридор.

— Всё, мы официально свободны, — объявляю я, потирая затёкшую шею.

— До завтра, — смеётся одна из девочек и уходит вместе с подругой.

Я машу им рукой и направляюсь к общежитию. В голове снова всплывает визитка, лежащая во внутреннем кармане рюкзака. Я достаю её прямо на ходу, ещё раз смотрю на название компании и убираю обратно.

Москва.

До сих пор звучит как что-то совершенно нереальное.

Я даже не успеваю толком додумать эту мысль, потому что захожу в комнату и сразу слышу:

— Вик, ты где была? Я тебе сегодня писала, ты видела? А почему ты не ответила? Я, кстати, хотела спросить, ты уже решила, что будешь делать летом? Я вот думаю поехать домой, но мама говорит, что сначала нужно...

Я медленно закрываю дверь, параллельно раздумывая над тем, не стоит ли пойти погулять до комендантского часа.

Надя сидит на кровати, поджав под себя ноги, и листает телефон. Судя по всему, она ждала меня именно ради этого момента.

— Привет, — бросаю рюкзак на стул.

— Ты меня вообще слушаешь?

— Очень внимательно.

— Правда?

— Ага.

Она молчит несколько секунд, внимательно меня разглядывая.

— Ты чего такая?

— Устала.

— А, ну да. Вы же там опять репетировали. Кстати, я слышала, что ты теперь с Гордеем в паре.

Я замираю.

— Откуда?

— У нас новости быстрее интернета распространяются.

— Потрясающе.

Я переодеваюсь, стараясь не обращать внимания на её взгляд.

— А что, правда?

— Что?

— Что ты с ним танцевать будешь.

— Правда.

— А он сам тебя выбрал?

Я молчу пару секунд.

— Да.

— Ого.

И вот это «ого» мне совершенно не нравится.

— Только не начинай.

— Я ничего не начинаю.

— Ты уже начала.

— Просто странно.

— Что именно?

Надя пожимает плечами.

— Ну, он же тебя вроде терпеть не может.

— Взаимно.

— Тогда зачем выбрал?

— Понятия не имею.

Я достаю из рюкзака учебник и кладу его на стол, хотя прекрасно понимаю, что сегодня в него даже не загляну.

— Может, чтобы позлить Алису, — предполагает Надя.

— Возможно.

— Или тебя.

— Тоже возможно.

— Или...

— Надя.

— Что?

— Замолчи.

Она смеётся.

— Всё, всё. Молчу.

Проходит секунд десять.

— Ты, кстати, знала, что приходил рекрутер из какой-то там компании? Вроде они на тебя глаз положили.

Я только качаю головой и сажусь за стол, открывая учебник, но строки плывут, и я откидываюсь на спинку стула, поднимая голову к потолку.

Не выдержав, достаю визитку и снова её разглядываю, потом всё же решаюсь и пишу рекрутеру, записанному на визитке как Сапрыкин Анатолий Максимович.

Долго думаю над тем, как стоит написать, но отправляю лишь короткое сообщение:

Вы: Здравствуйте, это Покровская Виктория, мне передали, что ваша компания заинтересовалась мной, сказали, что нужно написать.

Отправляю и откладываю телефон, потом закрываю учебник и, собрав последние силы, иду в душ, а сразу после него заваливаюсь спать.

Глава 19. День 22

Гордей

Всю ночь не могу заснуть, тупо ворочаюсь с боку на бок. Из головы всё никак не может выйти образ Рыжей во время вальса, то, как она вертела головой, как намеренно наступала мне на ноги — да-да, я заметил.

Вот чёрт...!

Смахиваю с себя тонкое покрывало и сажусь на кровати, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях.

Да что со мной вообще творится? Это ненормально! Зачем я выбрал её на вальсе? Зачем вступился на той репетиции? Да мне вообще чихать на вальс и всё мероприятие с высокой колокольни! Только каждый раз я, как полный идиот, иду туда с выученным текстом. Каждый раз, как абсолютный придурок, остаюсь после репетиции, чтобы помочь всё убрать и отключить.

Каждый раз я, как круглый дурак, смотрю на неё…

Сижу ещё пару секунд, словно приходя в себя после такой колюче-правдивой мысли, а потом встаю и, накинув на себя первую попавшуюся футболку, выхожу из комнаты и иду на террасу, нащупывая в карманах хоть одну сигаретку, но нахожу только сосательную конфету на палочке, которые Вика раздавала всем после помощи Татьяне Николаевне.

Смотрю на конфету и какое-то время ещё думаю, стоит ли её съесть, или оставить, и всё же закидываю её в рот. Ну что я, совсем сумасшедший, чтобы ещё конфеты хранить?

Качаю головой, поражаясь собственным мыслям, и рывком открываю дверь, выходя на прохладную улицу.

Подхожу к перилам и смотрю вниз, на землю, гоняя леденец из стороны в сторону.

От одной мысли о Рыжей поток идёт в другую сторону, к тому, как мы встретились на террасе. Мне до сих пор не даёт это покоя.

Если она спутала нас, значит мы похожи. Ага. И этот человек тоже живёт в этом корпусе и тоже позволяет себе выйти среди ночи и покурить.

Савва. Он единственный претендент на эту роль. И чем дольше я об этом думаю, тем больше деталей сходится. Он действительно живёт в этом корпусе. Он курит. Любит шляться где не надо. И, что особенно раздражает, вполне мог вечером быть на террасе и встретить там её.

Но тогда почему Вика так странно отреагировала на него?

Я прокручиваю в голове тот разговор. Её лицо, когда она увидела Савву. Как сразу напряглась. Как отказалась от его компании. Как ускорила шаг.

Я вынимаю леденец изо рта и смотрю на него, словно тот способен дать мне ответ.

— Да чтоб тебя...

Заворачиваю его обратно и убираю в карман.

Надо спросить.

Нет.

Не надо.

Какого чёрта меня вообще это волнует? Она сама разберётся со своими проблемами.

Возвращаюсь в комнату, падаю на кровать и снова смотрю в потолок, а через несколько минут всё-таки проваливаюсь в сон.

Будильник орёт ровно в семь. Открываю глаза и первым делом вспоминаю Вику.

Прекрасно.

Теперь она ещё и в моём утре появилась.

— Гордей, ты вставать собираешься? — доносится голос Усона, бодрого как всегда.

— Нет.

— Первая пара через двадцать минут.

— Тем более.

Он что-то бурчит, а я заставляю себя подняться. Что там первое в списке? Русский? О-о-о-о, не-е-ет, вот куда-куда я не пойду, так точно туда.

— Скажи ей, что плохо себя чувствую.

— Ага, чтобы она ещё мне втащила?

Бурчу себе под нос о том, как всё достало, и иду умываться. Первая пара уроков русского точно сегодня идёт мимо.

Достаю из шкафа чёрные джинсы и футболку, натягиваю и подцепляю пальцами кроссовки. Шлёпаю тапками по коридору и сбрасываю их на выходе, затягивая шнурки.

Выхожу на улицу и ерошу волосы пятернёй.

С утра прохладно, воздух ещё сырой после ночи, а солнце только начинает пробиваться между корпусами. Идти на уроки совершенно не хочется, поэтому сворачиваю не к учебному корпусу, а в сторону столовой. Можно хотя бы нормально позавтракать, раз уж прогуливать решил.

На полпути слышу знакомый голос:

— Быков!

Оборачиваюсь и вижу Илью, который машет мне рукой, стоя у крыльца.

— Ты куда?

— Гулять.

— В без пяти восемь?

— Полезная привычка, скажи?

Он догоняет меня и какое-то время идёт рядом.

— На русский не идёшь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я его ненавижу.

— А тебя он любит?

— Взаимно.

Илья смеётся, но потом вдруг смотрит на меня внимательнее.

— Ты чего такой?

— Какой?

— Не знаю. Задумчивый.

— Не выспался.

— Ты всю ночь что ли гулял?

— Нет.

— Тогда почему...

— Илья.

— Всё, понял.

Мы заходим в столовую. Беру кофе и что-то съедобное, хотя аппетита почти нет, и сажусь за первый попавшийся стол. Илья устраивается напротив.

— Слушай, а ты правда с Покровской на выпускном танцуешь?

Я чуть не давлюсь кофе.

— Уже вся школа знает?

— Практически.

— Великолепно.

— Кхм, мы вам не мешаем?

Я оборачиваюсь и понимаю, что по счастливой случайности не заметил того, что столик, вообще-то, занят. И не абы кем, а самой Рыжей с её одноклассницей.

Ну что за день, а?

— Мешаете, — говорю с привычным сарказмом и предпринимаю ещё одну попытку попить кофе.

Вика поднимает на меня взгляд поверх стаканчика с соком и пару секунд молча смотрит, будто решает, стоит ли вообще отвечать. Её соседка, кажется, куда больше заинтересована происходящим и переводит взгляд с меня на Вику, потом обратно.

— Тогда мы уйдём, — спокойно говорит Рыжая.

— Я этого не говорил.

— Ты сказал, что мешаем.

— Это не значит, что надо драматично покидать помещение.

— А что значит?

— Не знаю. Сиди.

Она чуть прищуривается.

— Сам не понимаешь, чего хочешь?

— Обычно понимаю.

— Сегодня что-то не похоже.

Илья давится смехом, прикрывая рот ладонью.

— Господи, — бормочу я, глядя в кружку. — Как же вы все с утра достали.

Вика снова возвращается к своему завтраку, а я почему-то продолжаю краем глаза следить за ней. Она выглядит совершенно обычно: волосы собраны, перед ней лежит телефон, рядом тетрадь с какими-то записями. Только пальцы периодически нервно постукивают по столу.

Я вспоминаю слова зама про свидетеля, потом террасу, ночь и то, как Вика посмотрела на меня, приняв за кого-то другого.

Савва.

Надо просто спросить у неё про Савву.

И всё.

Никаких сложностей.

— Рыжая.

Она поднимает голову.

— Что?

Я уже открываю рот, но в последний момент меняю план.

— Ты вчера после репетиции сразу ушла?

Она хмурится.

— Нет. Мы ещё зал закрывали.

— А потом?

— Пошла в общежитие.

— Одна?

— Да.

— Точно?

— Гордей, ты решил провести мне утренний допрос?

— Просто спросил.

— Ты обычно просто так ничего не спрашиваешь.

Вот же чёрт.

— А ты обычно слишком много думаешь.

— А ты обычно слишком мало.

Илья тихо фыркает.

— Я сейчас уйду, если вы продолжите.

— Уходи, — одновременно говорим мы.

Илья переводит взгляд с меня на неё и расплывается в ухмылке.

— Ой.

— Что «ой»? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто синхронно.

— Иди отсюда.

Он поднимает руки и снова начинает есть, явно наслаждаясь происходящим.

Я перевожу взгляд на Вику. Она тоже смотрит на меня, слегка нахмурившись.

— Ты хотел что-то спросить?

— Уже нет.

— Тогда зачем начал?

— Передумал.

— Очень содержательный разговор.

— Стараюсь, чтобы твой мозг не перенапрягался.

Она качает головой и снова смотрит в телефон. Я отпиваю кофе и понимаю, что вопрос так и остался висеть у меня в голове.

С кем она тогда была на террасе?

И почему мне настолько важно это знать?

После столовой мы с Ильёй едва успеваем подняться на этаж, как звенит звонок. Я захожу в кабинет последним, плюхаюсь на своё место и достаю тетрадь. Русский я благополучно пропустил, зато теперь впереди физика, а потом ещё два урока, которые я уже заранее не собираюсь воспринимать всерьёз.

Физик что-то рассказывает про электрическое поле, я смотрю на доску, иногда делаю вид, что записываю, и периодически ловлю себя на том, что вообще не понимаю, о чём он говорит. Голова снова возвращается к утру. К Рыжей. К Савве. К этому чёртову вальсу.

— Быков.

Поднимаю взгляд.

— М?

— Вы сегодня решили присутствовать на уроке только физически?

— Пока да.

По классу проходит смешок.

— Тогда хотя бы физически откройте тетрадь.

— Уже.

Открываю. Физик качает головой и продолжает объяснение.

Я успеваю записать пару формул, когда в дверь стучат. Все практически одновременно поворачиваются. На пороге стоит Ульяна Викторовна.

— Извините, можно забрать Быкова?

Я сразу напрягаюсь.

— Можно, — отвечает физик. — Быков, идите.

— А я уже начал думать, что обо мне сегодня все забыли.

— Не обольщайся, — сухо бросает Ульяна Викторовна.

Поднимаю рюкзак с пола и выхожу в коридор.

— Что случилось?

— Ничего такого, с чем бы ты не справился.

Мы заходим в её кабинет, и я тут же чувствую на себе взгляд. Ну конечно, моя любимая Елена Павловна.

— Здравствуйте, — выдыхаю обречённо и сажусь напротив учительского стола, за которым размещаются обе женщины.

— Здравствуй, давно не виделись. Ну что, готов к приговору?

Я хмурюсь и подаюсь вперёд, сцепляя руки в замок.

Ульяна Викторовна бросает на неё короткий взгляд, после чего снова смотрит на меня.

— Гордей, мы поговорили с заместителем директора и пришли к выводу, что в твоём случае есть вариант, который устроит всех.

— Уже звучит подозрительно.

— Ты можешь закончить обучение досрочно.

Несколько секунд я просто смотрю на неё, не понимая, правильно ли услышал.

— Что?

— Досрочно, — спокойно повторяет Елена Павловна. — Аттестации закрыты, по учебным предметам у тебя всё достаточно для того, чтобы оформить досрочное завершение обучения. Фактически тебе останется только пройти необходимые формальности.

Я перевожу взгляд с одной женщины на другую.

— И зачем?

— Затем, что ты всё равно практически не учишься, — отвечает Елена Павловна. — Постоянные нарушения, конфликты, замечания. А сейчас ещё и история с закрытой территорией. Зачем нам продолжать этот цирк последние недели?

— То есть вы просто хотите от меня избавиться?

— Я бы сформулировала иначе. Мы предлагаем тебе возможность уйти без очередного дисциплинарного взыскания.

Я откидываюсь на спинку стула и несколько секунд смотрю в потолок. Выпуститься раньше. Просто взять и уйти. Звучит почти слишком хорошо.

А потом в голове появляется одна мысль.

— А выпускной?

Елена Павловна слегка приподнимает брови.

— Какой именно?

— Наш. Который через несколько недель.

— Если ты завершишь обучение досрочно, ты уже не будешь учащимся школы на момент проведения мероприятия.

Вот теперь я молчу.

Выпускной. Репетиции. Актовый зал. Весь этот бесконечный шум, который ещё недавно раздражал меня до чёртиков. И Рыжая, которая умудрилась каким-то образом оказаться в самом центре всего этого.

— То есть я не смогу прийти?

— В качестве выпускника — нет.

Я медленно киваю, хотя внутри почему-то становится неприятно пусто.

— Подумай до конца недели, — говорит Ульяна Викторовна. — Мы не требуем ответа прямо сейчас.

Телефон Павлуши звонит, и она, спешно ответив на вызов, покидает кабинет.

— И ещё.

Я снова поворачиваюсь к классной.

— Гордей, послушай, ты уже не маленький мальчик, должен всё понимать. В школе запрет на отношения с любовным контекстом. Ты не думаешь о себе, так подумай о ней. Ты-то выпустишься, тебе по боку будет, а она? Ей ведь ещё учиться здесь.

Я смотрю в стол и перебираю пальцами колпачок от ручки, подвернувшийся под руку.

— Просто оставь её в покое, — говорит она уже мягче, заметив моё замешательство. — Не втягивай девочку в свои проблемы. Ты скоро уйдёшь. Ей ещё целый год здесь жить.

— Я понял.

— Правда?

— Правда.

Она кивает.

— Тогда иди на урок.

Я встаю и закидываю рюкзак на плечо.

Ни на какой урок я теперь, разумеется, не иду. Поворачиваю к террасе и уверенно иду туда, к воздуху.

Не сразу понимаю, что это тот самый балкон, у которого мы с Рыжей встретились в тот раз. Тогда она отругала громил с такой уверенностью, словно это были нашкодившие третьеклассники.

И ведь даже тогда я ей помог. Почему? Потому что хотел унизить Савву? Или потому что вредить детям ниже моих моральных ценностей?

Мотаю головой и снова начинаю идти.

Снаружи мне становится гораздо легче, и мысли теряют свою тяжесть.

Несколько минут просто стою у перил, глядя на школьный двор. Внизу кто-то из младших бежит на физкультуру, двое девятиклассников спорят из-за какого-то мяча, а возле корпуса дежурный учитель пытается заставить их не носиться по лестнице. Обычная школьная жизнь. Ничего особенного.

Только я почему-то впервые за долгое время чувствую себя человеком, которому некуда торопиться.

Слова Ульяны Викторовны всё равно не выходят из головы. «Оставь её в покое». Просто, логично и даже разумно, но от одной мысли об этом становится неприятно.

— Гордей?

Я оборачиваюсь.

Рыжая стоит в дверях, прижимая к груди какую-то папку. Судя по выражению лица, она явно не ожидала увидеть здесь меня.

— Ты чего здесь?

— То же самое хотел спросить.

— Я первая спросила.

— Значит, тебе и отвечать первой.

Она закатывает глаза и выходит на террасу.

— Мне нужно было кое-что отнести Виктору Станиславовичу. Мне сказали, что он был здесь, думала, ты — это он. А ты?

— Воздухом дышу.

— Во время урока?

— Да.

Она смотрит на меня с таким выражением, будто пытается понять, шучу я или действительно настолько безнадёжен.

— Прогуливаешь?

— Формально — да.

— И тебе не страшно?

— Чего?

— Что тебя снова вызовут.

Я пожимаю плечами.

— Пусть вызывают.

Она несколько секунд молчит, потом подходит к перилам и становится рядом.

— После разговора с заместителем я бы на твоём месте вообще лишний раз не отсвечивала.

— А ты на моём месте?

— Не была бы.

— Вот именно.

Мы замолкаем.

Я смотрю на неё краем глаза и вдруг вспоминаю слова Ульяны Викторовны. «Ей ещё целый год здесь жить».

И почему-то впервые действительно думаю об этом.

Она ещё год будет здесь. Ей сдавать экзамены, участвовать в мероприятиях, общаться с учителями, жить по этим дурацким правилам. А я через несколько недель уйду.

И если со мной всё просто — получил наказание, выпустился и забыл, — то для неё всё может быть иначе.

— Как дела у твоего отца? — поворачиваюсь к ней и замечаю, как она вся напрягается и подбирается.

— Никак, — выдаёт так легко, что я ощущаю собственное смятение. — Честно говоря, я вообще не знаю, что мне делать… — она подходит к перилам и облокачивается на папки, которые держала всё это время перед собой. — Я вообще не знаю, что мне делать. Мне предложили стажировку в компании, в которой я мечтала работать сколько себя помню. Это именно то, чем я хочу заниматься. Мне даже могут помочь с поступлением. Но я не могу просто взять и уехать.

— Почему?

Она молчит. Я уже собираюсь сказать, что может не отвечать, если не хочет, но она всё-таки поворачивается ко мне.

— Потому что отец сейчас под следствием.

Я хмурюсь.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. — Она качает головой. — Я сама до конца ничего не знаю. Мне почти ничего не рассказывают. Только говорят, что пока лучше не высовываться и не появляться там, где меня могут заметить.

— Кто?

Она отводит взгляд.

— Люди, которым он перешёл дорогу.

Несколько секунд я молчу.

— И что они могут сделать?

— Не знаю.

— Вика...

— Я правда не знаю, Гордей. — Она нервно усмехается. — Но если бы всё было безопасно, отец не отправил бы меня сюда. Он не просто хотел, чтобы я уехала. Он хотел, чтобы меня было сложнее найти.

Я перестаю смотреть на неё с привычной усмешкой.

Вот оно что.

Школа, общежитие, пропускной режим, территория, на которой за каждым шагом следят десятки людей. Для неё всё это никогда не было просто очередными правилами, которые хочется нарушить.

— Поэтому ты не можешь уехать?

— Поэтому я не знаю, могу ли. — Она снова смотрит на папки. — Я хочу согласиться. Очень хочу. Но если я уеду в Москву, окажусь там одна. И если кто-то действительно захочет до меня добраться...

Она не договаривает. И почему-то мне даже не хочется, чтобы договаривала.

— А выпускной? — спрашиваю я после паузы.

Она удивлённо смотрит на меня.

— Что?

— Ты же из-за него тоже переживаешь.

На её лице появляется слабая улыбка.

— Конечно. Я столько месяцев этим занимаюсь. Глупо, наверное, переживать из-за какого-то школьного праздника, когда у тебя дома всё это происходит.

— Не глупо.

Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

— Ты правда так думаешь?

Пожимаю плечами.

— Я бы тоже не хотел бросать дело, которое почти довёл до конца.

— А я думала, тебе вообще плевать на выпускной.

— Мне и плевать.

— Тогда почему ты сейчас так говоришь?

— Не знаю.

Она улыбается краешком губ, а я отворачиваюсь.

Вот только я знаю, что мне почему-то совсем не хочется, чтобы она уезжала. И ещё меньше хочется, чтобы она из-за всего этого оказалась в опасности.

И впервые за всё время я думаю, что, возможно, мне стоит перестать делать вид, будто это меня совершенно не касается.

Но теперь… Когда словно всё против меня и против неё… Теперь всё кажется не таким простым, как раньше.

Я провожу ладонью по лицу и несколько секунд смотрю на школьный двор, лишь бы не встречаться с ней взглядом. В голове слишком много всего: слова Ульяны Викторовны, предложение о досрочном выпуске, её отец, эти люди, которые могут её искать, и почему-то всё это каким-то образом сходится в одну точку — в неё.

— А ты что будешь делать? — спрашивает Вика.

— В каком смысле?

Она пожимает плечами.

— Ты выглядишь так, будто тебе только что предложили либо миллион, либо пожизненное. Что-то среднее я не рассматриваю.

Усмехаюсь.

— Угадай.

— Миллион?

— Досрочный выпуск.

Улыбка с её лица исчезает.

— Серьёзно?

— Ага.

— И ты согласишься?

— Не знаю.

— А что тебе мешает?

Вот только ответить на этот вопрос я почему-то не могу. Ещё вчера я бы сказал, что мне надоело это место, что школа достала, что я хочу поскорее отсюда свалить и больше никогда не возвращаться. И это было бы правдой. Но сейчас передо мной стоит человек, из-за которого мысль об уходе впервые кажется не облегчением, а чем-то неприятным.

— Выпускной, — говорю я наконец.

Она смотрит на меня с лёгким недоумением.

— Ты же сам говорил, что тебе плевать.

— Уже не настолько.

— Почему?

Я усмехаюсь и отвожу взгляд.

— Ты слишком много вопросов задаёшь.

— А ты слишком мало отвечаешь.

— Значит, идеально дополняем друг друга.

Она тихо смеётся, но через секунду снова становится серьёзной.

— Гордей, если тебе действительно предложили уйти раньше, подумай хорошо. Не принимай решение только потому, что тебе хочется сбежать отсюда.

— А если я не хочу сбегать?

Она замирает.

Я тоже.

Несколько секунд между нами стоит такая тишина, что слышно, как где-то внизу хлопает дверь.

— Тогда чего ты хочешь? — спрашивает она уже тише.

Смотрю на неё и понимаю, что ответ знаю. Только говорить его вслух совершенно точно не собираюсь.

— Пока не решил.

Она кивает, будто принимает этот ответ, хотя по её лицу видно, что не верит.

— Мне пора. Я и так опоздала.

Вика улыбается и забирает папки с перил.

— Увидимся на репетиции?

Вот этот вопрос почему-то цепляет сильнее всего.

— Конечно.

Она уже делает шаг к двери, но вдруг останавливается.

— Гордей.

— М-м?

— Спасибо.

— За что?

Она несколько секунд смотрит на меня, словно сама не знает, как объяснить.

— Не знаю. Просто… спасибо.

И уходит.

Я остаюсь на террасе один и смотрю ей вслед до тех пор, пока дверь не закрывается.

Вот же чёрт.

Ульяна Викторовна просила оставить её в покое. Елена Павловна предлагает мне уйти из школы раньше. У самой Вики отец под следствием, ей нельзя лишний раз появляться за пределами школы, а теперь ещё и эта стажировка, из-за которой она может оказаться в другом городе.

И всё, что я могу думать, — о том, что будет, если я действительно уйду.

Наверное, впервые в жизни мне хочется сделать всё наоборот.

Не потому что назло.

Просто потому что я не хочу оставлять её одну.

Глава 20. День 23

Виктория

В субботу школа кажется совсем другой. Почти пустой корпус, редкие люди вдалеке, тишина вместо привычного шума. Даже собственные шаги звучат слишком громко.

К вечеру небо становится пасмурным. Я стою у окна в комнате, смотрю на двор и понимаю, что именно сегодня мне совершенно необходимо куда-нибудь уйти.

Надя что-то рассказывает про завтрашнюю контрольную, но я слушаю её вполуха. В голове снова и снова прокручивается вчерашний разговор с Гордеем, потом предложение о стажировке, потом отец, потом слова о том, что мне нельзя уезжать, потому что неизвестно, кто может меня найти. А следом всплывает его лицо, когда он это услышал. Впервые за всё время он не попытался пошутить, не усмехнулся, не сделал вид, что ему всё равно.

— Ты меня вообще слушаешь? — Надя щёлкает пальцами перед моим лицом.

— Прости, я немного отвлеклась…

— Я так и знала.

Я улыбаюсь, натягиваю олимпийку и беру телефон.

— Куда собралась?

— Пройдусь.

— В такую погоду?

— Именно.

Надя смотрит на меня так, будто я только что объявила, что собираюсь добровольно написать ещё одну контрольную.

— Ты странная.

— Знаю.

Я выхожу раньше, чем она успевает придумать ещё несколько вопросов.

На улице холодно. Я иду медленно, почти не выбирая направление, пока сама не замечаю, куда именно привели меня ноги.

К оранжерее.

Останавливаюсь у старой дорожки и смотрю на тёмные стёкла. После нашего разговора с заместителем директора я обещала себе сюда больше не приходить. Особенно после того, как теперь знаю историю этого места.

Но почему-то именно сейчас мне хочется зайти.

Может быть, потому что здесь тихо. Может быть, потому что никто не станет спрашивать, почему я опять хожу с таким лицом. А может, потому что после всего произошедшего мне просто хочется побыть там, где никто ничего от меня не требует.

Я оглядываюсь и всё-таки толкаю дверь.

Внутри гораздо теплее. Пахнет влажной землёй, листьями и старым деревом. Мелкий дождь начинает стучать по стеклянной крыше.

— Ты серьёзно?

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Гордей сидит на широком деревянном подоконнике у дальней стены и смотрит на меня с таким выражением лица, будто именно меня здесь увидеть ожидал меньше всего.

— Ты здесь?

— Как видишь.

— А почему?

— А почему ты?

— Справедливо.

Я закрываю за собой дверь и подхожу ближе.

— Я первая спросила.

— Значит, сегодня мы оба не получим ответа.

Я фыркаю.

— Отлично. Тогда можешь не разговаривать.

— Могу.

— И?

— И не буду.

Я смотрю на него.

— Ты невозможный.

— Мне часто это говорят.

— Кажется, мы застряли, — произношу я.

— Кажется.

— И сколько нам теперь здесь сидеть?

Он смотрит на улицу.

— Пока не закончится.

Мне странно спокойно.

Наверное, впервые за последние несколько дней.

— Ты правда думаешь, что мне стоит уехать? — спрашиваю я.

Он не отвечает сразу.

— Я думаю, что ты должна сама решить.

— А если я не знаю?

— Тогда не решай сегодня.

Дождь снова усиливается. Крупные капли стучат по стеклу так громко, что приходится говорить чуть громче.

— Вчера Ульяна Викторовна сказала тебе оставить меня в покое?

Он медленно переводит взгляд на меня.

— С чего ты взяла?

— Просто предположение.

— Очень правильное предположение.

Я опускаю глаза.

— И ты собираешься?

— Что?

— Оставить меня в покое.

Он молчит, а я чувствую, как внутри неприятно сжимается что-то совершенно глупое.

— Гордей?

— Нет.

Я поднимаю взгляд.

— Нет?

— Не собираюсь.

Он говорит это так спокойно, будто речь идёт о какой-то мелочи.

— Почему?

Гордей смотрит на меня несколько секунд.

— Потому что не хочу.

Я отвожу взгляд, пытаясь скрыть улыбку, но он всё равно замечает.

— Что?

— Ничего.

— Улыбаешься.

— Тебе показалось.

Он шевелится, меняя позу, и наши плечи соприкасаются. Я мгновенно напрягаюсь.

— Ты сейчас сидишь так, будто пытаешься стать частью скамейки.

Я фыркаю и расслабляю плечи.

— Доволен?

— Более чем.

Мы снова замолкаем.

Но теперь расстояние между нами кажется слишком маленьким, чтобы делать вид, будто ничего не происходит.

Я смотрю на его руку, лежащую рядом с моей. Наши пальцы почти соприкасаются. Почти.

Я двигаю рукой, собираясь поправить рукав, и случайно задеваю его пальцы. Он не отстраняется, я тоже.

Несколько секунд мы просто сидим так.

— Вика.

— М-м?

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза. Он смотрит прямо на меня, и впервые за всё время в его лице нет ни насмешки, ни привычной уверенности. Только какая-то странная осторожность.

— Если я сейчас сделаю что-нибудь, что тебе не понравится, скажи.

Я даже не успеваю придумать ответ, как он осторожно касается моей щеки ладонью.

У меня перехватывает дыхание. Я могла бы отстраниться. Но вместо этого сама чуть поворачиваю голову, прижимаясь щекой к его ладони.

Гордей едва заметно улыбается.

— Значит, не против?

Я качаю головой, он наклоняется ближе.

Я закрываю глаза буквально за секунду до того, как его губы касаются моих.

Поцелуй получается коротким, почти нерешительным, но от этого только слаще, потому что, когда он отстраняется, мне сразу хочется, чтобы он вернулся.

Я открываю глаза и встречаю его взгляд.

— Это была плохая идея, — тихо говорю я.

— Очень.

— Мы нарушаем вообще всё, что только можно.

Он ничего не отвечает, а я сама подаюсь вперёд и обнимаю его. Наверное, это самая глупая вещь, которую я могла сделать. Гордей на секунду замирает, а потом обнимает меня в ответ, прижимая к себе. Я утыкаюсь лбом ему в плечо и закрываю глаза.

За стеклянной крышей продолжает бушевать дождь, а здесь, среди влажной земли, старых растений и звука капель, впервые за долгое время мне кажется, что хотя бы несколько минут мне совершенно не нужно думать о том, что будет завтра.

Гордей проводит ладонью по моей спине и тихо говорит:

— Я рад, что ты сюда пришла.

Я улыбаюсь ему в плечо.

— Я тоже.

Глава 21. День 24

Гордей

Утро начинается подозрительно спокойно: никаких вызовов к учителям, никаких сообщений от Ульяны Викторовны, даже Усон почему-то не орёт над ухом, требуя, чтобы я перестал изображать труп и наконец встал.

Я открываю глаза, несколько секунд смотрю в потолок, а потом всё-таки тянусь за телефоном.

Сообщений немного. И ни одного от Рыжей, хотя, оно и неудивительно…

Вчера мы обменялись с ней контактами. А ещё поцеловались. Я и она. И поцелуй… Нечто несовместимое оказалось очень даже совместимо.

Я ведь мог остановиться. Более того, должен был остановиться. После всего, что мне сказали, после всех проблем, которые и без того уже успели на нас свалиться.

Но почему-то вместо этого я вспоминаю, какая она была тёплая, как уткнулась мне в плечо и как тихо сказала, что тоже рада, что пришла в оранжерею.

Закрываю глаза.

И, что хуже всего, мне хочется повторить это снова.

В итоге заставляю себя спуститься поесть только около десяти часов. В коридоре корпуса встречаю Вику, и подвисаю. Она идёт вместе со своей одноклассницей, что-то рассказывает, смеётся, поправляет волосы, прижимает к груди несколько тетрадей.

Вроде ничего необычного, только сегодня она какая-то другая. Не знаю почему.

Я наблюдаю за ней несколько секунд дольше, чем следовало бы, пока Илья не толкает меня локтем.

— Ты сейчас дыру в ней прожжёшь.

— Отвали.

— Я просто заметил.

— Вот и забудь.

Мы спускаемся в столовую. Я беру кофе и сажусь за столик у окна. Илья рассказывает про тренировку, Усон спорит с ним из-за какой-то ерунды, а я слушаю их вполуха.

Пока за соседним столом не слышу:

— С днём рождения тебя ещё раз!

Я машинально поворачиваю голову.

Несколько одноклассников сидят за столом с Викой, а одна из них протягивает ей небольшой пакет.

— Ты уже третий раз меня поздравляешь, — смеётся Вика.

— Потому что одного раза недостаточно.

Я замираю.

С днём рождения?

Медленно перевожу взгляд на Вику, которая улыбается, явно смущённая вниманием, и пытается спрятать пакет под столом.

У неё сегодня день рождения. И нет, это уже не вопрос, это констатация факта.

Я смотрю на неё несколько секунд, потом опускаю глаза на свой кофе.

Вот же… Почему она не сказала? Почему я этого не знал?

И почему от этой мысли становится настолько неприятно?

— Ты чего? — спрашивает Илья.

— Ничего.

— Ты сейчас выглядишь так, будто тебе сообщили о смерти любимой бабушки.

— Очень смешно.

Я снова смотрю на Вику. Она что-то говорит друзьям, а те тут же начинают смеяться. Потом Вика замечает мой взгляд. Наши глаза встречаются, и она улыбается мне. Совсем недолго. Я киваю ей в ответ и отворачиваюсь.

Отлично.

Человек, который мне нравится (да, я это признал), сегодня празднует день рождения, а я даже не знал.

Причём не просто не знал, я вообще никогда не спрашивал. Какой у неё любимый цвет? Что она любит? Когда у неё день рождения? Что ей подарить?

Чёрт.

Я даже не знаю, что она любит из сладкого.

После обеда вылавливаю в коридоре одноклассницу Вики, с которой она ходит практически везде. С горем пополам даже узнаю её имя.

Отвожу в пустой кабинет и усаживаю за парту, упираясь руками по обе стороны от неё.

— Милая, дорогая, Маша, скажи мне, что нравится Виктории.

— Покровской? — её брови взлетают.

— А у тебя есть ещё одна Виктория?

— Нет.

— Тогда о ней.

Маша несколько секунд смотрит на меня, потом переводит взгляд на мои руки и снова поднимает глаза, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

— Ты сейчас меня допрашиваешь?

— Собираю информацию.

— Очень похоже на допрос.

— Не переводи тему.

— Ладно, ладно. Что именно тебе нужно?

— Что ей нравится. Всё, что знаешь.

Она задумывается, постукивая пальцами по столу.

— Организовывать всё подряд.

— Это тоже.

— Кофе. Причём без сахара.

Запоминаю.

— Ещё?

— Ты ей подарок выбираешь?

— Допустим.

— О-о-о...

— Не начинай.

— Я вообще молчу.

— Отлично.

Она снова задумывается.

— Она любит маленькие вещи, которые можно сохранить. Закладки, брелоки, какие-нибудь записки. Ещё ей нравятся растения. Только не срезанные цветы.

— Почему?

— Говорит, что жалко смотреть, как они умирают.

Я неожиданно улыбаюсь.

— И ещё она терпеть не может, когда ей дарят что-то слишком дорогое.

— Почему?

— Ей становится неловко.

— Понял.

Я уже собираюсь уходить, но Маша вдруг спрашивает:

— А ты точно просто подарок выбираешь?

Останавливаюсь у двери.

— А что ещё?

Она смотрит на меня с такой улыбкой, что сразу становится понятно: лучше бы я вообще не спрашивал.

— Не важно, — отвечаю, первым выходя из кабинета.

Я выхожу в коридор и только там понимаю, что совершенно не представляю, где взять подарок, который одновременно будет достаточно личным и при этом не заставит её смотреть на меня так, будто я окончательно сошёл с ума.

Закладка? Слишком просто.

Брелок? Ещё хуже.

Растение? Уже ближе.

Только где я найду растение в школе?

Останавливаюсь посреди коридора и достаю телефон. Несколько секунд просто смотрю на экран, а потом открываю поиск. Через минуту понимаю, что ближайший цветочный магазин находится за пределами территории, а выйти сейчас без разрешения — отличная идея, особенно после недавнего выговора.

Закрываю поиск.

Ладно. Значит, придётся импровизировать.

Захожу в актовый зал. Сегодня здесь почти никого нет, и это даже хорошо. Пока остальные разбирают декорации, я незаметно забираю со стола один из маленьких листков плотной бумаги, которые Вика использует для подписей к реквизиту.

Сажусь на край сцены и несколько минут смотрю на него.

Ладно. Растение отпадает. Купить его сейчас я всё равно не смогу, а тащить из школьной оранжереи что-нибудь живое — идея настолько идиотская, что даже для меня перебор.

Я хмурюсь, верчу лист бумаги, глядя прямо на него.

Бумажные цветы! Ну конечно! Они не завянут. Их можно сохранить. И это, вроде бы, как раз то, что нужно. Правда, есть одна небольшая проблема.

Я понятия не имею, как их делать.

Через десять минут сижу в комнате, уткнувшись в телефон, и смотрю видео с названием «РОЗА ИЗ БУМАГИ ЗА ПЯТЬ МИНУТ». Уже на третьей минуте понимаю, что человек в ролике либо обладает дополнительными пальцами, либо просто издевается над такими, как я.

— Да чтоб тебя…

Перематываю, пробую ещё раз. Лист бумаги превращается в нечто, подозрительно напоминающее дохлого паука. Выбрасываю. Второй получается ещё хуже. Третий хотя бы похож на цветок, особенно если смотреть на него издалека, прищурившись и очень сильно веря в чудеса.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на своё творение.

— Красиво.

Сам себе не верю, но продолжаю.

Через час на столе лежит несколько кривоватых бумажных цветов. Ни один не похож на другой, зато теперь это хотя бы действительно цветы.

Собираю их вместе, перевязываю тонкой лентой, которую нахожу среди старых декораций для выпускного, и некоторое время просто смотрю на получившийся букет.

Он ужасный и одновременно почему-то нормальный.

Беру небольшой лист бумаги и долго думаю, что написать. В итоге вывожу всего несколько слов: «С днём рождения, Рыжая. Не умудрись их потерять». Смотрю на записку. Слишком много чувств, зачёркиваю, пишу заново: «С днём рождения, Рыжая».

Гораздо лучше. Просто, без лишнего.

Прячу записку между цветами и убираю букет в рюкзак.

Сначала думаю над тем, чтобы отдать самому, из рук в руки, но понимаю, что это будет слишком странным для меня самого и для неё тоже.

На помощь опять приходит Маша, у которой я с горем пополам вымаливаю номер комнаты.

Пробираюсь в женскую часть общежития и осматриваюсь. Сверяю номер и оставляю букет под дверью. Готовлюсь постучать и дать дёру, но замечаю пристальный взгляд Викиной соседки по комнате. Даже не понимаю, почему так уверен, что это именно её соседка и что она смотрит именно на меня.

Я замираю, уже занёсший руку для стука.

Девушка стоит в коридоре и смотрит на меня с таким выражением лица, будто застала за ограблением банка. Хотя, если учитывать, что я вообще-то нахожусь в женском общежитии, выглядит это действительно подозрительно.

— Чего? — спрашиваю я.

Она молчит, просто переводит взгляд с меня на букет у двери, потом обратно на меня.

— Если ты сейчас собираешься кому-нибудь рассказать…

— Я ничего не видела, — совершенно спокойно отвечает она.

— Договорились.

Я киваю, всё же стучу, и тут же срываюсь на бег, оставаясь практически никем не пойманным.

Глава 22

Виктория

Весь день я получаю от одноклассников и их знакомых поздравления с днём рождения и всё пытаюсь понять, откуда они вообще узнали о нём. Кто-то пишет лично, кто-то останавливает в коридоре, кто-то кричит через весь кабинет, а одна девочка из параллели, с которой я от силы дважды разговаривала, умудряется пожелать мне счастья так искренне, будто мы лучшие подруги. Но, как ни крути, всё это безумно приятно. Наверное, именно поэтому к вечеру я возвращаюсь в комнату с совершенно непривычным ощущением лёгкости. За день произошло столько всего, что я даже не успеваю нормально всё осмыслить: поздравления, смех, какие-то маленькие подарки, бесконечные сообщения и звонки. Я переодеваюсь, бросаю рюкзак на стул и падаю на кровать, вытягивая ноги. Вспоминаю, как утром Надя чуть не задушила меня объятиями, как Маша притащила шоколадку и заявила, что это «официальная взятка за право первой съесть именинный торт», как Татьяна Николаевна пожелала мне не забывать о себе за всеми организационными делами. Даже вспоминать приятно. Я улыбаюсь, закрывая глаза, и на несколько минут просто лежу в тишине.

Стук в дверь заставляет меня резко открыть глаза.

Я хмурюсь и подхожу к двери. Открываю её и сначала никого не вижу. Только коридор, тусклый свет и тишина. Уже собираюсь закрыть дверь, когда замечаю кое-что слева от двери.

Небольшой букет.

Я медленно приседаю и поднимаю его.

Цветы бумажные. Причём сделаны явно вручную: лепестки немного неровные, один загнут сильнее остальных, а лента завязана так, будто человек, который это делал, несколько раз передумал, как именно её закрепить.

Улыбаюсь.

На цветах лежит маленькая записка. Разворачиваю её и читаю всего несколько слов: «С днём рождения, Рыжая». Несколько секунд просто смотрю на то, как меня назвали.

Так говорит только он. Только Гордей.

Из всех людей, которые сегодня поздравляли меня, именно от него я меньше всего ожидала чего-то подобного.

Провожу пальцем по одному из бумажных лепестков и тихо смеюсь.

— Придурок…

Но почему-то говорю это совсем без злости.

Я ещё несколько секунд стою посреди коридора, держа букет в руках, будто если пошевелюсь, он каким-то образом исчезнет. Потом выглядываю за дверь.

Пусто. Ни Гордея, ни кого-либо ещё. Только тихий коридор и полоска света из соседней комнаты.

Возвращаюсь внутрь и закрываю дверь, но не успеваю даже сесть, как в дверь стучат, но на этот раз открывается она без ожидания.

— Вика! Что расскажу! — в комнату ураганом влетает Маша и тут же замолкает, заметив цветы в моих руках. — О-о-о! А у кого-то здесь романтик, да? От кого это? А? А? А-а-а? — она подбоченивается и улыбается, так что у меня не остаётся сомнений: она и так прекрасно знает, от кого подарок.

— Не знаю, — бурчу тихо и уворачиваюсь от её цепких рук, намеревавшихся отобрать подарок. — Ты что-то хотела сказать?

Отвлекающий вопрос срабатывает отлично: Маша отвлекается, а я успеваю заныкать цветок куда подальше.

— Короче-е-е, — тянет соседка, а я мысленно ругаю себя за то, что снова подняла вопрос, казалось бы, забытый.

Сажусь на свою кровать и внимательно вникаю в суть разговора, хотя мысли постоянно утекают в другую сторону: кто подарил цветок? Как это выяснить?

А ещё завтра у меня вновь дежурство в коридоре, надеюсь, мой напарник не кинет меня, как в прошлый раз. Ещё одного дня без столовой я не перенесу.

— Как думаешь, стоит согласиться?

— На что, ещё раз? — выныриваю из мыслей так же быстро, как и погрузилась в них.

Надя закатывает глаза, театрально вздыхает и повторяет, что её просят побыть запасной парой на вальс для одного из выпускников.

— Это кто такой смелый, считает, что может в любой момент отказаться от танца? — я хмурюсь, буравя стену напротив взглядом.

— Васильев.

— Нужно посмотреть будет завтра, кто это… — говорю задумчиво и оглядываюсь в окно.

Низко над деревьями пролетают птицы, снова сгущаются тучи, так что я дотягиваюсь до настольной лампы и включаю свет.

— Никогда не нужно соглашаться быть вторым вариантом, зачастую он всегда остаётся неиспользованным, а ты остаёшься у разбитого корыта.

Вздыхаю, вспоминая Камиля и Эву. Они ведь так больше и не звонили, и не писали.

Телефон тихо тренькает, сообщая о новом уведомлении от Вадима, коротком «Всё стабильно».

Встаю с кровати и беру принадлежности для умывания, закрываясь в ванной.

Что теперь стабильность? Когда ничего не меняется к худшему? Или не улучшается? Или это когда замираешь, опустив руки, и не ощущаешь почву под ногами?

Что такое стабильность?

Открываю глаза, когда за окном совершенно темно. На окраине сознания понимаю, что что-то не то с ощущениями, а потом живот прорезает резкая боль.

Открываю календарь месячных, щурясь от яркого света экрана телефона, и окидываю взглядом все ячейки. Опять сдвиг в цикле: вместо того чтобы начаться им на четыре дня позже, они пошли, разумеется, сегодня, да ещё и когда у меня под рукой нет ни одной таблетки обезболивающего.

Соскребаю себя с подушки и пишу Альбине, как нашей старосте, что не приду сегодня на уроки по состоянию здоровья. Собираюсь было просто уткнуться в подушку и попытаться снова заснуть, но всё же заставляю себя встать, чтобы ликвидировать всё, что уже успело произойти.

Выбираюсь из своего убежища лишь однажды: на завтрак, под долбёжку со стороны коридора от Маши, а сразу после него снова ложусь спать и, несмотря на сильную пульсирующую боль, проваливаюсь в сон.

— Тук-тук-тук.

Я переворачиваюсь на другой бок и утыкаюсь лбом в стенку, стараясь укрыться от солнечного света.

— Тик-тук-тик.

Звук не прекращается, и я всё же оборачиваюсь, оглядывая всю комнату в поисках источника шума, но Надя на уроках, а кроме неё никого в комнате быть не должно.

— Тук-тук-тик.

— Да сколько можно? — встаю с кровати и иду к двери, но, открыв её, никого не обнаруживаю.

Закрываю и снова обвожу взглядом всю комнату.

Неужели у меня шарики за ролики поехали?

Звук повторяется, и я уже целенаправленно иду на шум. Окно, за которым привычно качает ветками дерево, и затянутое облаками небо. Понятней не становится, так что я упираю руки в бока и продолжаю стоять у окна, глядя на улицу.

С правой стороны протягивается длинная рука и делает три удара в окно, заставляя меня сначала вздрогнуть, а потом испугаться.

Открываю окно и выглядываю из него, мотаю головой вправо и влево, но никого не нахожу.

Нет, у меня серьёзно проблемы с головой. Что за ерунда?

Хочу уже закрыть окно, но тут за одну из сторон обшивки цепляется рука, и вскоре я сижу на полу, а на моём подоконнике — Гордей.

Гордей, его за ногу! Каким образом он вообще тут образовался?!

На какое-то время я совершенно забываю, что у меня вообще-то ужасно сильно болит всё, что только можно, но стоит только захотеть встать, как в голову тут же приходят все отголоски месячных.

— Покровская, ты где была? Мне пришлось без тебя дежурить.

— У меня к тебе примерно такой же вопрос. Тебя каким ветром сюда надуло?

— Жадным до объяснений.

— А двери тебя уже не устраивают?

— Двери для слабаков.

Внимательно окидываю его взглядом и всё же встаю с пола, качая головой.

— Вернёмся к изначальной теме. Почему ты не пришла на дежурство?

— Потому что плохо себя чувствую.

— Н-да?

— Да. И если мне не изменяет память, то наши пары по дежурству с прошлого раза не меняли, а это значит только то, что именно ты — тот засранец, что бросил меня одну в прошлый раз. Так что считай это своей маленькой отработкой.

Он несколько секунд смотрит на меня, а потом переводит взгляд на кровать.

— Ты серьёзно весь день здесь пролежала?

— А что мне ещё делать?

— Например, жить.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Закатываю глаза и возвращаюсь к кровати. Сделав всего пару шагов, чувствую очередной спазм и невольно морщусь.

Гордей это, конечно же, замечает.

— Тебе настолько плохо?

— Нет, я просто люблю драматично ходить по комнате.

Он хмыкает, но никак не комментирует. Спрыгивает с подоконника и оглядывается.

— Обезболивающее есть?

— Естественно. Просто от него одно название.

Гордей молча достаёт телефон и начинает что-то в нём усиленно печатать.

— Кому пишешь?

— Не твоё дело.

— Если собираешься заказать мне пиццу, то это очень даже моё дело.

— Мечтай.

Так же быстро, как достаёт, он убирает мобильник обратно в карман и вновь принимается оглядывать комнату.

— Ты вообще в курсе, что это женское общежитие и тебе тут так-то быть нельзя, да?

— Непременно, — он кивает и подходит к моему столу, берёт первый попавшийся учебник и рассматривает его обложку с таким интересом, словно сам не учился по нему в прошлом году.

— Чего ты вообще сюда припёрся?

— Хотел посмотреть, насколько плохо той заразе, что решила кинуть меня.

Он возвращает учебник на место и скрещивает руки на груди.

— Я тебя не кидала. Я заболела.

— Очень удобно.

— Ага. Специально дождалась дежурства, чтобы у меня начались эти дни.

— Именно так всё и планировалось, я уверен.

— Если ты пришёл сюда только для того, чтобы издеваться, можешь возвращаться обратно.

— А если не только?

Я поднимаю на него взгляд.

— Тогда зачем?

Гордей пожимает плечами, будто сам не знает ответа. Несколько секунд молчит, потом кивает на меня.

— Ты бледная.

— Спасибо. Всегда мечтала услышать это от тебя.

— Я серьёзно.

Я на это только фыркаю и заворачиваюсь в кокон из одеяла.

— Когда вернётся твоя соседка?

— После уроков.

— Часа через два, — говорит он тихо, кивая головой, словно делая себе пометку. — Ты ела?

— Да.

— Что ела?

— Гордей, я не ребёнок. Сама как-нибудь разберусь.

— Я спросил, что ты ела, а не сколько тебе лет.

— Кашу манную и чай.

— И?

— И хватит.

— Господи! Какая же ты невозможная!

— Люби такую, какая есть.

Говорю привычную фразу, но потом осекаюсь. Это ведь не тот человек, которому я должна так легко говорить подобные слова.

Он несколько секунд просто смотрит на меня, а потом чуть прищуривается.

— Что?

— Ничего.

— Тогда чего смотришь?

— Пытаюсь понять, ты сейчас специально меня провоцируешь или у тебя это естественное состояние.

— Второе.

— Ясно.

Он отводит взгляд, проводит ладонью по волосам и снова достаёт телефон. Я краем глаза наблюдаю за ним, пытаясь понять, кому он опять собирается писать.

— Только не говори, что сейчас будешь читать мне лекцию о правильном питании.

— Не буду.

— Фух.

— Я просто попрошу кого-нибудь принести еду из столовой.

— Я не голодная.

— Мне всё равно.

— Гордей…

— Виктория.

Я замолкаю. Он редко называет меня по имени. Обычно я для него «Рыжая», «зараза» или ещё какое-нибудь не менее приятное определение.

— Ты можешь хотя бы сегодня не спорить со всем, что я говорю?

— А ты можешь хотя бы сегодня не командовать?

— Нет.

— Тогда у нас патовая ситуация.

Он усмехается, продолжая что-то печатать в телефоне.

— С тобой всегда патовая ситуация.

— Это потому, что ты сам постоянно её создаёшь.

— Возможно.

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но замечаю, как он вдруг переводит взгляд на меня. Не насмешливый. Не привычно наглый. Просто внимательный.

— Сильно болит?

Я отвожу глаза и сильнее подтягиваю одеяло к подбородку.

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Для меня — ответ.

Он несколько секунд молчит, а потом убирает телефон в карман и садится на край Надиного стола напротив кровати.

— Ты всегда всё терпишь?

— А что мне делать?

— Иногда можно сказать, что тебе плохо.

— Я сказала.

— Только когда уже совсем прижало.

Я ничего не отвечаю, потому что, к сожалению, он прав.

Гордей смотрит на меня ещё несколько секунд, а потом вдруг встаёт.

— Я сейчас вернусь.

— Куда?

— По делам.

— Каким?

Он уже подходит к окну и оборачивается через плечо.

— Не твоё дело.

Я фыркаю.

— Сам же только что возмущался, когда я так говорила.

— Я могу. Мне можно.

— Конечно. Особенная привилегия старшеклассников.

— Именно.

Он открывает окно и уже собирается перелезть обратно, когда я всё-таки спрашиваю:

— Ты правда вернёшься?

Он замирает на секунду.

Смотрит прямо на меня.

— А ты хочешь, чтобы вернулся?

Я тут же пожимаю плечами.

— Мне всё равно.

На его губах появляется знакомая усмешка.

— Вот и проверим.

И прежде чем я успеваю придумать достойный ответ, он исчезает за окном.

Глава 23. День 25

Гордей

На дежурство я, конечно же, прихожу.

Не то чтобы мне вдруг стало интересно выполнять школьные поручения, просто второй раз подряд нарываться на разговор с Ульяшкой желания не было. Одного раза мне вполне хватило, чтобы понять: если я ещё раз проигнорирую назначенное дежурство, она лично найдёт способ объяснить мне, почему правила существуют не просто так.

Прихожу минут на пятнадцать позже назначенного времени, сую руки в карманы и оглядываю коридор. В нём нет никого вдоль и поперёк, и это нормально, ведь до начала уроков ещё есть время и только самые отбитые ботаники приходят так рано. Но есть и плохое в том, что я один посреди коридора: где, чёрт возьми, тот, с кем я должен дежурить?

Осматриваюсь ещё раз и лишний раз убеждаюсь, что никто нигде не прибавился.

— Да ла-а-адно! — опираюсь плечом о косяк двери и достаю телефон.

Контакт старосты находится быстро, так что вскоре на моём экране красуется фамилия, имя и класс Рыжей.

Олеся Староста: Ты должен был с ней в прошлый раз дежурить.

Оставляю второе сообщение без ответа и убираю телефон в карман, пиная невидимый камешек.

Значит, в прошлый раз, когда я прогулял дежурство, именно она стояла тут одна шесть часов.

Я снова достаю телефон и открываю переписку с Рыжей. Палец зависает над клавиатурой. Написать ей что-нибудь вроде «Ты где?» слишком просто. Да и ответ я примерно представляю: «Не твоё дело». Она вообще обожает эту фразу, особенно когда говорит её мне.

В итоге блокирую экран.

— Придурок, — тихо говорю самому себе.

Я ведь пришёл сюда исключительно потому, что не хотел очередного выговора. Должен был постоять, проследить за порядком и уйти. Всё. Обычная школьная повинность. А теперь выясняется, что напарница куда-то исчезла, и меня это почему-то раздражает сильнее, чем должно.

Телефон снова оказывается в руке.

Вы: Покровская.

Вы: Если ты решила сегодня от меня сбежать, могла бы предупредить.

Смотрю на последнее сообщение и усмехаюсь.

— Ну да. Очень заботливо, Гордей.

Прячу телефон.

Первые минут десять я действительно пытаюсь нормально дежурить. Стою у окна, периодически прохожусь по коридору, здороваюсь с теми, кто появляется раньше остальных, и пару раз делаю замечание младшим, которые носятся по лестнице так, будто пожар уже начался. В общем, изображаю человека, которому не плевать на школьные правила. Получается даже слишком убедительно, если не считать того, что каждые пару минут я проверяю телефон. От Рыжей так ничего и нет.

После уроков я не иду к её двери. Во-первых, потому что там наверняка кто-нибудь ошивается, а во-вторых, потому что мне совершенно не хочется объяснять очередному дежурному, какого чёрта я опять шляюсь по женскому корпусу. Хватило и прошлого раза, когда я нарвался на её соседку, которая явно не смогла удержать язык за зубами.

Обхожу корпус и поднимаю голову, глядя в её окно. Как туда залезть?

Осматриваюсь, но не успеваю даже особо задуматься, как на глаза попадает вековое дерево, практически идеально ведущее к окну её комнаты.

О да-а-а.

Господи, если бы тётя увидела, чем я занимаюсь…

Я хватаюсь за первую толстую ветку, подтягиваюсь и начинаю карабкаться вверх, стараясь не смотреть вниз. Дерево, конечно, решило, что раз уж сегодня я окончательно потерял остатки здравого смысла, то можно заодно проверить мою физическую подготовку. Ветка под ногой неприятно хрустит, я замираю, прислушиваюсь и только после этого продолжаю лезть. До окна остаётся совсем немного, и я уже начинаю думать, что всё прошло слишком легко, когда следующая ветка оказывается гораздо тоньше предыдущей.

— Только попробуй сломаться, — шепчу ей, цепляясь рукой за ствол. — Я тебя потом лично сожгу.

Не знаю, кому именно я это говорю — дереву или себе. Впрочем, разбираться некогда. Ещё несколько движений, и я оказываюсь достаточно близко к окну. Оно, конечно же, закрыто. Я стучу костяшками пальцев по стеклу и жду. Ничего. Ударяю ещё раз, уже громче. Потом ещё и ещё, в какой-то момент даже теряю надежду, но вскоре за шторой что-то двигается, а через пару секунд в окне появляется Рыжая.

Она в упор меня не видит, даже когда открывает окно. Тогда я делаю шаг вперёд.

В момент, когда я перелезаю на её подоконник, вспоминаю шутку, отрывок из какого-то фильма. «Зачем тебе голова, если в ней нет мозгов? Люди сначала думают, потом делают. Думают, делают, думают, делают, думают, делают… Дура, дура, дура!!!».

Не успеваю даже посмеяться, как уже наблюдаю за Рыжей, которая, сидя на полу, ошарашенно на меня таращится, явно не зная, что сделать первым: обматерить меня или встать на ноги.

Её комната выглядит пустой, совершенно необжитой и какой-то неуютной, холодной и мрачной, хотя и выходит на солнечную сторону.

Ухожу тем же путём, каким и пришёл, спускаюсь уже более уверенно. Ветки больше не хрустят под ногами, будто дерево смирилось с тем, что я всё равно не отстану. Спрыгиваю на землю, отряхиваю штаны и оглядываюсь по сторонам. Никого. Повезло.

Иду обратно к корпусу, но не спешу. В голове — каша. Её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами. Руки, которые дрожали. То, как она сжалась, когда я подошёл. И то, как она сказала «спасибо».

Я не должен был туда лезть, не должен был приходить, но пришёл. И теперь не знаю, что с этим делать.

Не понимаю, куда иду, прихожу в себя только в столовой, с подносом еды. Пшённая каша, компот в бутылке и маковая булочка.

— Господи, и что я делаю?

Заворачиваю всё в пакет и вновь иду к корпусу Виктории. Некоторое время просто стою, размышляя о том, стоит ли снова залезть через окно или просто попросить кого-нибудь передать.

Чувствую, как прямо мне на макушку приземляется лист с того самого дерева, по которому я поднимался в прошлый раз.

— Намёк понят, — говорю тихо и, оглядевшись, беру пакет в зубы и поднимаюсь вверх, прямиком к её окну.

Стучу три раза, не успеваю толком перевести дыхание, как окно открывается, и из него выглядывает Рыжая.

В этот раз она моментально находит меня взглядом и некоторое время просто смотрит, потом, видимо, что-то придумывает в своей голове и улыбается:

— Опять ты?

— Добрый день.

— Гордей!

— Чего пришёл опять?

— Не ты ли хотела, чтобы я вернулся?

Она вспыхивает румянцем и быстро прячется за шторкой, я же, не теряя ни секунды, перебираюсь сначала на подоконник, а потом уже в её комнату.

— Держу пари, ты сегодня дай бог только завтракала?

— Бог дал, — она кивает и садится на кровать, а я приземляю ей сверху свой пакет. — Что это? — Рыжая поднимает на меня голову и хмурится.

— Еда.

Ответом мне становится её вздёрнутая бровь.

— Ну, пиццы не было, извиняй.

Она фыркает и шуршит пакетом, а я сажусь на кровать рядом.

— Почему ты так спокойна, даже когда знаешь, что в твоей комнате сидит парень? И не абы кто, а я?

— Ну, во-первых, а чем ты отличаешься от абы кого? А во-вторых, серьёзно кто-то в администрации школы мониторит факт отношений?

«Ты не думаешь о себе, так подумай о ней. Ты-то выпустишься, тебе по боку будет, а она? Ей ведь ещё учиться здесь» — бьют набатом слова классной, но словно в противовес всему, в памяти всплывает наш с Рыжей короткий поцелуй.

Чувствую, как внутри что-то сжимается, но не могу понять от чего: из-за внутреннего страха за всё происходящее или из-за томительного воспоминания, которое, возможно, больше никогда не повторится.

— А-а-а-у-у-у!

Перед моим лицом вырастает рука Вики, и я поднимаю на неё глаза.

— Да?

— Я вообще-то вопрос задала.

— Какой?

— Мониторит ли школа отношения между учениками.

— А разве не понятно, что да?

— И получается?

— Сегодня день глупых вопросов? Разумеется, что нет, сама ведь… — успеваю вовремя прикусить язык, чтобы не сказать ничего двусмысленного или того, что поднимет ненужные темы. — Сидела на допросе с пристрастием, не поняла ещё? Они слишком пекутся о репутации школы.

Вика задумчиво кивает и съедает пару ложек каши, прежде чем задать новый вопрос:

— А тебя не волнует тот факт, что ты сидишь в комнате у девушки один на один, ещё и в женском общежитии?

Я тихо прыскаю и сползаю на её кровати, раскидывая руки звездой.

— Нисколько. Мне уже никакие угрозы не страшны. Никто не будет отчислять меня в конце учебного года.

Хочу процитировать Ульяшу, что это ей тут дальше учиться, а я через полторы недели дам по газам отсюда, но замолкаю, заметив, что телефон Рыжей вибрирует.

Она берёт его в руки, читает наименование входящего, я тоже, заглядывая через её плечо.

Папуля.

Вика поворачивается ко мне с огромными глазами и буквально впихивает мне в руки тарелку с недоеденным обедом. Потом быстро встаёт с кровати, зачем-то судорожно отряхивается, расправляя складки на штанах и футболке, словно это не аудио-вызов, а личная встреча, прочищает горло и наконец отвечает на вызов.

— Папуля! Привет! Как ты? Как дела? Я соскучилась… — она начинает тараторить с улыбкой от уха до уха, но потом резко перестаёт, становится серьёзной и даже хмурится.

Её волнение передаётся и мне, так что я собираю себя с кровати и сажусь ровно, всё ещё с тарелкой в руках.

— Ого, здорово! — восклицает она, но выглядит настолько потеряно, что я не могу считать, насколько она вообще рада.

Разговор завершается так же быстро, как и начался.

Вика медленно опускает руку с телефоном и поворачивается ко мне с совершенно нечитаемым лицом, так что я встаю с кровати, отставляю на стол порядком надоевшую и изученную со всех сторон тарелку и подхожу к ней.

Она молчит, только потерянно смотрит мне в глаза, так что я решаюсь протянуть руку и взять её ладонь в свою.

— Что он сказал?

— Папу оправдали, — говорит почти шёпотом, и по её щеке сбегает одинокая слеза.

Провожу большим пальцем, стирая её, и обнимаю за плечи, притягивая к себе.

— Я надеюсь, это слёзы радости? — пытаюсь пошутить, но получается настолько убого, что теперь хочу стукнуть себя чем-нибудь.

Вика шутку тоже не оценивает, только плечи начинают дрожать.

— Ну чего ты? Ну же? Всё хорошо, нужно радоваться, чего ты стоишь тут сопли свои об мою майку растираешь?

Господи, Гордей, лучше бы тебе закрыть сегодня рот…

— Нет… ты не понимаешь… — она шмыгает носом, немного отстраняется, но не высвобождается из моих объятий целиком, потом поднимает голову и смотрит в мои глаза, но ничего не говорит.

— Так расскажи, — шепчу, касаясь своим лбом её.

— Господи, как меня все достали! — дверь со стуком открывается, и в комнату заходит соседка Вики.

Не знаю, везение это или нет, но та сразу идёт в ванную, не глядя на нас. Меня же резво толкают сначала за шторку, потом пытаются запихнуть под стол, так что я трижды ударяюсь головой.

— Ай, — шиплю я, но встречаю обеспокоенный взгляд Вики. Улыбаюсь и тихо смеюсь, быстро касаюсь губами её лба и оперативно вылезаю в окно, прячась в кроне дерева.

Сначала думаю о том, чтобы остаться на некоторое время и позаниматься подслушиванием, но через две секунды решаю, что это ужасно странно и некрасиво, и спускаюсь вниз, надеясь, что так и остался никем не замеченный.

— Гордюха, ты сегодня какой-то не такой. Все оскорбления забыл что ли?

Усон и Илья уже битые полчаса пытаются вытрясти из меня, что такого они пропустили, что я так присмирел.

Поднимаю на друзей взгляд и внимательно рассматриваю обоих. Вроде строят из себя каких-то клонов, а на деле озабочены происходящим.

— Представьте ситуацию… Ваши предки в тюрьме, и вы не можете и шагу куда-то ступить. Потом вам звонят и сообщают, что всё в порядке и их оправдали. Какие эмоции вы испытаете?

— Радость?

— Облегчение?

Я поджимаю губы и качаю головой.

Нет, таким образом я не только до правды не докопаюсь, но и надумаю лишнего, нужно спросить у неё обо всём напрямую.

Решительно встаю и, накинув кофту на плечи, иду на террасу.

— Отбой уже был вообще-то.

Оборачиваюсь на Усона, но вижу его улыбающееся лицо и просто смеюсь.

Тихо прохожу весь коридор и в нерешительности замираю у двери балкона. С чего я вообще решил, что она там будет? Нет, ладно, мне всё равно нужно проветриться. На крайний случай напишу ей, она вроде говорила, что ей уже легче.

Касаюсь прохладной ручки и тяну на себя дверь, различаю два голоса. Вики и…

Сердце пропускает удар.

— Савва? — подхожу ближе и разворачиваю парня лицом к себе, выхватывая его лицо в блёклом свете луны.

— Ага, — он ржёт, а я стискиваю зубы. — Пост принял, пост сдал, не буду мешать, — и он уходит.

Дверь тихо щёлкает, и мы остаёмся одни. Слышу тихое дыхание Вики, а потом её смешок, за которым почти сразу следует тихий истеричный смех.

— Почему ты смеёшься? — подхожу к ней и встаю рядом.

— Потому что дурочка. Я столько времени думала, что встречалась по ночам с тобой, а оказалось, что с тем, кто сделал мне не одну подлянку. Господи… Я ведь столько ему выболтала…

— Больше, чем мне?

Она затихает и, кажется, внимательно смотрит в мою сторону, потом качает головой и поворачивается лицом к саду.

— Ты давно знал?

— Я догадывался, но не знал, с кем ты встречалась, поэтому просто решил не вмешиваться. В конце концов, ты могла знать, с кем ты общаешься, и лишь однажды перепутать меня с ним.

— Это звучит хуже, чем я думала.

Мы стоим молча ещё некоторое время, потом я нарушаю тишину.

— Недавно меня вызывали на ещё одну беседу… — я сглатываю. — Мне предложили досрочно покинуть школу.

Она оборачивается с тихим оханьем, снова встречаясь со мной взглядом.

— И это произойдёт до выпускного, я не смогу на него прийти.

— И ты согласился?

— Нет.

Снова тишина. Тягучая и ужасно противная.

А ведь раньше я был её огромным поклонником.

Глава 24

Виктория

— Мне предложили досрочно покинуть школу. И это произойдёт до выпускного, я не смогу на него прийти.

В груди что-то ёкает и становится тяжелее дышать. Не сразу понимаю даже то, от чего это: то ли из-за переживаний о выпускном, ведь он главный ведущий, то ли из-за того, что… Нет. От переживаний о выпускном.

— И ты согласился? — чувствую, как голос дрожит и срывается.

— Нет, — он улыбается и внимательно смотрит на меня.

Не знаю, что отражается на моём лице, потому что он медленно кладёт свою ладонь поверх моей, лежащей на перилах, и чуть ощутимо сжимает.

— Но почему? Разве ты не хотел уехать отсюда при первой возможности? Тётю навестить и всё такое?

— Меня там никто не ждёт. Даже тётя.

— Она что… — хриплю, прикрывая рот ладонью.

Он молчит, внимательно глядя на меня.

— Нет, с ней всё в порядке, просто сейчас ей не до меня. Мама недавно родила, и кому, как не ей, заниматься им.

— Но она же недавно была в больнице? Разве это допустимо? — распаляюсь не на шутку.

Несмотря на то, что моя мама умерла, когда мне было лишь три года, я всё ещё помню слёзы папы. Он до сих пор её очень любит и часто о ней вспоминает. Неужели в его семье всем всё равно друг на друга? Хотя если его мама родила, значит отношения его родителей вполне себе неплохие…

Он произносит это спокойно, почти равнодушно, но я почему-то слышу в голосе что-то совсем другое. Не обиду даже. Скорее привычку. Будто он давно перестал ждать от неё чего-то большего.

— Но ты же её семья.

— И что?

— Гордей…

— Вика, ну правда. Не надо делать из этого трагедию. Я уже привык.

— А я не привыкла бы.

Он усмехается, но ладонь с моей не убирает.

— Поэтому ты и переживаешь за всех подряд.

— Я не за всех переживаю.

— Да?

Я поднимаю на него взгляд и тут же понимаю, что зря. Он смотрит прямо на меня, и на его лице появляется та самая едва заметная улыбка, от которой я уже начинаю нервничать.

— Не переводи тему.

— Я и не переводил.

— Перевёл.

— Хорошо, — сдаётся он, хотя по выражению лица совершенно понятно, что не собирается прекращать. — Допустим.

Несколько секунд мы молчим. Я снова смотрю на школьный двор, стараясь привести мысли в порядок.

— А если ты всё-таки уйдёшь? — спрашиваю уже тише.

— Не знаю.

— То есть ты действительно думаешь об этом?

— Думаю.

От этого короткого ответа внутри становится неприятно пусто.

Я сама не понимаю, почему мне так не хочется слышать от него именно это. Ведь ещё совсем недавно я бы с удовольствием проводила его до ворот и пожелала никогда больше не возвращаться. Гордей раздражает меня почти с нашей первой встречи. Он постоянно лезет туда, куда его не просят, говорит вещи, которые лучше было бы оставить при себе, нарушает правила с таким спокойствием, будто они написаны исключительно для остальных.

Но теперь мысль о том, что однажды я просто не увижу его в коридоре, не услышу очередную язвительную реплику и не столкнусь с ним на репетиции, кажется какой-то неправильной.

— Я не хочу, чтобы ты уходил до выпускного, — вырывается у меня.

Гордей поворачивает голову.

Я тут же жалею о сказанном.

— Только потому, что ты ведущий, — быстро добавляю я. — Мы столько всего подготовили. И вообще, ты нужен на сцене.

— Конечно.

Он говорит это слишком спокойно.

— Что?

— Ничего, просто согласился с тобой, — он жмёт плечами и быстро проводит большим пальцем по моей тыльной стороне ладони.

Только сейчас понимаю, что мы всё это время, можно сказать, держимся за руки.

— Раз уж на то пошло, то я тоже признаюсь… Недавно мне сказали, что компания по организации мероприятий заинтересовалась мной. Я всегда хотела в ней работать, но стажировка начинается в день выпускного, то есть я должна уехать отсюда до него. Тогда всё упрощало, что я не могла уйти отсюда без разрешения папы, но теперь, когда его освободили… Заканчивать школу я буду дома, а не здесь, смогу поехать на стажировку, но я не смогу побывать на этом выпускном… Но я вложила слишком много своих сил в него, впрочем, как и на выпускной в родной школе…

Чувствую, как рука Гордея ложится на моё плечо, придвигая ближе, так что теперь мы стоим в обнимку. По телу растекается тепло от его тела, но ещё и от того, что он просто стоит так близко.

— И… В общем… Я не знаю, что делать… К тому же я ещё и с тобой в паре танцую вальс. Я подставляю слишком многих… Но это моя мечта.

Его рука на моём плече сжимается чуть крепче, а по коже бегут мурашки.

— Ты со всем справишься. Если нужна будет помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне, хорошо?

— Ладно, но почему ты мне помогаешь?

Гордей молчит, а я смиряюсь с тем, что не получу ответа.

— Потому что ты хороший человек. Таких, как ты, осталось мало. В моём окружении, например, ты такая одна. Так что, думаю, это Бог послал мне тебя во имя искупления всех моих грехов.

— И много ты натворил? — спрашиваю срывающимся голосом, глядя ему в глаза.

— Немало.

Гордей убирает ладонь, всё это время лежавшую поверх моей, так что меня сразу окутывает неприятным холодом. Он касается моей пряди волос, выбившейся из пучка, и, поднеся её к своим губам, целует.

Щёки тут же заливает краской.

— Гордей?

— Что? — он поднимает на меня свои серые глаза, и меня словно накрывает.

— И всё же, почему?

Он молчит, долго и очень напряжённо, потом всё же выдыхает и касается своим лбом моего.

— Не задавай тех вопросов, на которые не хочешь знать ответа.

Сердце учащённо бьётся, потому что да, он прав. Я спрашиваю, потому что так нужно, так правильно, но хочу ли я этого? Получить ответ. Нет, я слишком боюсь, ведь даже если услышу тот ответ, который, возможно, хотела бы, то что делать дальше? Даже если я не поеду на стажировку, то даже так, мне останется здесь всего лишь пара дней сверху.

Сейчас уже наступило двадцать шестое мая, через три дня классный час, а ещё через два выпускной одиннадцатиклассников.

Что даст мне этот ответ?

— А если я хочу узнать ответ? — выдавливаю голос из себя и поднимаю голову, глядя ему в глаза.

— Тогда спроси ещё раз.

Его глаза, такие чистые, словно утренняя туманная дымка, смотрят прямо на меня так преданно, что я понимаю: если я спрошу, то он с вероятностью в двести процентов ответит честно.

И я молчу, не спрашиваю, а он улыбается, а потом прыскает и тихо смеётся, обнимая меня.

— Я всё понимаю, Рыжая, отлично понимаю. Просто знай, что я буду ждать.

Я не отвечаю сразу. Только смотрю на него, пытаясь понять, действительно ли он сейчас это сказал.

«Я буду ждать» — от этих слов внутри становится ещё тяжелее.

— Чего именно? — спрашиваю я почти шёпотом.

— Тебя.

Он произносит это так просто, будто речь идёт о чём-то совершенно очевидном.

— Гордей…

— Не надо, — перебивает он. — Я не прошу тебя сейчас что-то решать. Не прошу выбирать между мной и этой стажировкой. Не прошу обещать, что ты останешься.

Он немного отстраняется, но продолжает держать меня за плечи.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: если ты всё-таки уедешь, это не значит, что на этом всё закончится.

Я сглатываю.

— А сейчас?

— А сейчас у нас есть ещё несколько дней.

«Несколько дней» — почему-то эта мысль одновременно пугает и успокаивает.

Я киваю, а потом сама, совершенно не задумываясь, обнимаю его за талию и утыкаюсь лбом ему в грудь. Он замирает буквально на секунду, после чего обнимает меня крепче.

И впервые за долгое время мне не хочется никуда бежать. Ни домой, ни на стажировку.

Ни от него.

Я просто стою рядом с ним и думаю о том, что, возможно, иногда не обязательно знать, чем всё закончится. Иногда достаточно знать, что человек действительно будет ждать.

Глава 25. День 27

Гордей

Просыпаюсь за несколько минут до будильника от сообщения от классной, усиленно напоминающей мне о бланке на досрочный выход с территории школы. Который, впрочем, теперь практически не имеет смысла, ведь до конца учебного года… Дайте-ка подумать… Два дня, если не считать этот.

Но грустно даже не то, что заканчивается учебный год, мой последний школьный год. Сам факт того, что я наконец покину территорию школы, меня даже радует, но… Здесь всё уже устоялось, здесь вечные подколы Усона и Ильи, вечные эмоциональные качели Алисы… А теперь ещё и Рыжая.

«Виктория» — стучит её имя в моей голове, но отзывается приятно, даже успокаивающе.

«Я буду ждать» — всего три слова, но если бы я их тогда не сказал… Думаю, мы бы оба пожалели. Я явно не тот, кто ей нужен, против нас буквально всё, даже эта компания появилась, чёрт бы её побрал…

Переворачиваюсь на другой бок, но не успеваю погрузиться в раздумья снова из-за будильника. Заставляю всё же себя подняться и привести в более-менее божеский вид. Даже одеваюсь полностью в форму школы, видимо, сказывается времяпрепровождение вместе с Викой.

— Ты чего такой нарядный? — спрашивает Илья, окидывая меня взглядом.

— Всего лишь в форме.

— Вот именно. В форме.

— И что?

— Ничего. Просто интересно, кто на тебя так влияет.

Я прохожу мимо, не удостаивая его ответом.

— А-а-а, понял! — доносится мне вслед. — Всё ясно!

— Отвали.

— Уже и пошутить нельзя.

В столовой беру кофе и сажусь за наш обычный стол. Усон появляется через несколько минут и практически сразу начинает рассказывать какую-то ерунду про предстоящий выпускной. Я слушаю вполуха, периодически кивая, пока взгляд сам собой не цепляется за знакомую рыжую макушку у другого столика.

Вика сидит вместе со своей одноклассницей, которая помогла мне в её день рождения. Она что-то рассказывает, активно жестикулируя, и в какой-то момент смеётся. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь вместе с ней.

Чёрт.

Она вдруг поднимает взгляд и замечает меня. На секунду наши глаза встречаются. Она улыбается, совсем немного, только уголками губ, будто не хочет, чтобы кто-то заметил.

Я отвожу взгляд к кружке.

— Всё нормально? — спрашивает Илья, подсаживаясь к нам за столик.

— Да.

— Ты кофе вилкой мешаешь.

Смотрю вниз и да, действительно.

— Задумался.

— О чём?

— О выпускном.

Он подозрительно прищуривается, но, к счастью, решает не продолжать.

После завтрака направляюсь к кабинету классной. Сегодня почему-то всё ощущается иначе. Наверное, потому что я знаю: это последние два дня. Последние уроки, последние репетиции, последние вечера здесь.

И где-то среди всего этого — последние дни, когда Рыжая будет просто рядом, а не где-то за пределами этой территории. И этот факт мне совсем не нравится.

К счастью, Ульяны Викторовны ещё нет, поэтому решаю не торчать у кабинета, как примерный ученик, а пройтись по коридору. До первого урока остаётся минут десять, и я успеваю пожалеть, что вообще встал с кровати, когда впереди замечаю знакомую фигуру.

Савва стоит возле окна с двумя парнями из параллельного класса. Что-то рассказывает, лениво прислонившись плечом к стене, и смеётся над собственной шуткой. Я бы прошёл мимо, если бы не услышал знакомое имя.

— …да я тебе говорю, Покровская вообще не такая простая, какой кажется.

Шаг невольно замедляется.

— В смысле? — спрашивает один из парней.

Савва усмехается и пожимает плечами.

— В прямом. У неё характер, конечно, тот ещё. Но если знать, с какой стороны подойти… На самом деле обычная незаурядная девчонка.

Дальше я уже не слушаю. Подхожу ближе, и Савва замечает меня первым. Улыбка на его лице становится шире, словно он только этого и ждал.

— Хотя, если честно, она довольно милая, когда думает, что рядом никого нет. Такая доверчивая. Смотришь на неё — и даже не верится, что она может кому-то отказать, — это он произносит уже глядя мне в глаза. — Да, Бычок, тебе ли не знать?

— Хватит нести чушь, — я всё ещё стараюсь удержать маску безразличия, но понимаю, что с новым произнесённым Саввой словом она трескается всё сильнее.

— А я в чём-то ошибаюсь? Она ведь скоро уедет, нет? На свою стажировку. А ты останешься здесь со своими проблемами. И что тогда? Будешь писать ей трогательные сообщения по вечерам? Обещать ждать? Думаешь, она действительно вернётся к тебе?

Последняя фраза попадает точнее, чем мне хотелось бы. Я вспоминаю её лицо на террасе, когда она говорила о стажировке, о выпускном, о том, что не знает, как поступить. Вспоминаю, как она обняла меня, уткнувшись лбом в грудь, и как тихо я сказал, что буду ждать.

Это не его дело. Ни одна часть этой истории не его дело.

— Ты закончил? — спрашиваю я.

— Пока да. Но знаешь, что я тебе скажу? Если она всё-таки уедет, не переживай. Скучно ей там не будет. Девушки вроде неё долго одни не остаются.

Я бью его раньше, чем успеваю осознать, что действительно собираюсь это сделать.

Кулак приходится Савве в скулу, и он отшатывается, задев плечом стену. Кто-то громко матерится, кто-то охает, но мне уже плевать. Савва быстро приходит в себя и бросается на меня, ударяя в ответ. Голова дёргается в сторону, во рту появляется металлический привкус, и я слышу собственное короткое ругательство.

— Ты совсем охренел?! — орёт он, хватая меня за ворот формы.

— Я предупреждал.

Я отталкиваю его, но он снова лезет вперёд. Мы сталкиваемся, едва не сбивая с ног какого-то младшеклассника, и тот поспешно отскакивает к стене. Савва замахивается, я успеваю увернуться и толкаю его в грудь. Он теряет равновесие, но тут же цепляется за мою рубашку, дёргая на себя. Ткань неприятно трещит у плеча.

— Из-за бабы решил героем стать? — выплёвывает он мне в лицо.

— Ещё одно слово о ней, — рычу я, — и ты пожалеешь, что вообще сегодня проснулся.

— Да что она тебе такого наобещала, что теперь за неё глотку готов перегрызть?

Ударяем друг друга одновременно. На этот раз я чувствую боль где-то у брови, но она только сильнее заводит. Хватаю его за плечо, разворачиваю и прижимаю к стене. Савва пытается вырваться, бьёт меня локтем в бок, за что получает удар под колено, и мы снова сцепляемся, уже совершенно не разбирая, кто кого ударяет.

— Хватит! Вы оба с ума сошли?!

Чьи-то руки хватают меня сзади. Я дёргаюсь, пытаясь освободиться, но меня удерживают крепче. Савву оттаскивают в другую сторону. Он тяжело дышит, проводит ладонью по разбитой губе и смотрит на меня с такой ненавистью, будто это я первым начал разговор.

— Совсем больной? — бросает он.

— Следи за языком, — отвечаю я, пытаясь вырваться из чужой хватки.

— Быков! — раздаётся голос Ульяны Викторовны. — Ты что творишь?!

Вот теперь я понимаю, что влип.

Вокруг уже собралась толпа. Несколько человек смотрят на нас с откровенным интересом, кто-то перешёптывается, а кто-то, разумеется, уже давно всё снимает на телефон. Прекрасно. Просто прекрасно. Последние два дня в школе обещают быть незабываемыми.

Ульяна Викторовна подходит ближе, оглядывает сначала меня, потом Савву и заметно бледнеет от злости.

— В кабинет. Оба. Немедленно.

Савва усмехается, проходя мимо меня.

— Увидимся, Быков.

Я резко поворачиваю голову и ловлю его взгляд.

— Это ещё не конец.

— Гордей! — рявкает классная.

Приходится замолчать.

Я позволяю увести себя в учительское крыло, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губы. В голове до сих пор звучат слова Саввы, и чем дальше мы отходим от коридора, тем яснее я понимаю, что меня бесит вовсе не сама драка.

Меня бесит, что он был рядом с Викой по ночам. Что она разговаривала с ним, доверяла ему, а теперь он смеётся над этим, словно имеет право распоряжаться её чувствами. И ещё сильнее бесит, что он оказался прав хотя бы в одном: через несколько дней она действительно может уехать.

Я обещал ждать её.

И собираюсь сдержать обещание.

Но если Савва ещё раз решит использовать её имя, чтобы задеть меня, ему придётся усвоить одну простую вещь: я могу сколько угодно сомневаться в себе, в нашем будущем и в том, имею ли вообще право на что-то с ней. Но позволять кому-то унижать её ради собственного развлечения я не собираюсь.

Втягиваю носом воздух, но закашливаюсь собственной кровью и только сейчас понимаю, как обильно течёт кровь.

— Твою мать, — ругаюсь негромко и прикладываю рукав идеально белой рубашки к носу.

— Гордей, я вообще-то всё слышу! — возмущается Ульяша.

— А что мне сейчас, идти и радоваться? Вау! Просто замечательно!

— Нет, Гордей, сейчас ты сядешь и хотя бы пять минут помолчишь, — отрезает Ульяна Викторовна, открывая дверь кабинета. — Хотя бы ради разнообразия попробуешь не усугублять собственное положение.

— А у меня, по-вашему, есть шанс его не усугубить?

— Был. Минут десять назад.

— Ну вот, значит, не судьба.

Она бросает на меня такой взгляд, что я всё-таки решаю заткнуться. Не потому, что испугался, конечно. Просто нос болит, голова гудит, а спорить с классной, когда она находится в таком состоянии, — занятие для людей, которым совершенно нечем заняться. Я прохожу в кабинет и сажусь за парту возле учительского стола, продолжая прижимать рукав к носу. Белоснежная ткань уже безнадёжно испорчена.

Савва появляется следом. Он прихрамывает на правую ногу, на губе кровь, а возле скулы и под глазом быстро наливается синяк, но держится он так, будто это я только что проиграл драку.

— Сядь, — резко приказывает Ульяна Викторовна.

— Я постою, — огрызается он.

— Савва!

— Всё, сажусь.

Он падает за соседнюю парту и откидывается на спинку стула. Я замечаю, как он бросает на меня короткий взгляд, после чего едва заметно усмехается. Вот же урод.

— Я даже не хочу спрашивать, что произошло, — начинает классная, снимая очки и кладя их на стол. — Потому что прекрасно знаю: каждый из вас сейчас будет доказывать, что виноват другой. Поэтому предлагаю сэкономить моё время. Кто начал?

Мы оба молчим, сверкая глазами, на что Ульяна Викторовна закрывает глаза.

— Господи, дай мне терпения.

— Могу одолжить, — предлагаю я. — Мне сегодня много не понадобится.

— Гордей, ещё одна реплика, и я позвоню твоим родителям.

— Ну позвоните, если хотите, — я вытягиваю ноги под столом и скатываюсь по стулу вниз.

Один чёрт им будет плевать.

Савва тихо хмыкает, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы не повернуться к нему. Если этот придурок думает, что я позволю ему выйти отсюда победителем, то он сильно ошибается.

— Хорошо, — Ульяна Викторовна снова надевает очки. — Начнём с тебя, Савва. Что произошло?

— Ничего особенного. Разговаривали в коридоре, Быкову что-то не понравилось, и он полез драться.

— О чём говорили?

— О разном.

— Конкретнее.

Теперь уже я тихо хмыкаю. Большое везение, что именно его заставили отвечать первым, ведь сейчас именно он звучит как ребёнок, жалующийся своим родителям на злых ребят во дворе.

— Да ничего такого. Я просто пошутил насчёт того, что Виктория скоро уедет на стажировку. Сказал, что без неё он тут останется совсем один.

— Ты сказал, что ей недолго осталось быть здесь, а потом она найдёт кого-нибудь получше, — произношу я, не выдержав.

Савва поворачивается ко мне с невинным выражением лица.

— А разве нет?

Я вскакиваю со стула.

— Ты, скотина…

— ГОРДЕЙ!

Голос Ульяны Викторовны разносится по кабинету так, что я невольно останавливаюсь. Она поднимается из-за стола и смотрит на меня с такой злостью, что становится ясно: ещё немного — и меня действительно отправят прямиком на родину.

— Сядь. Немедленно.

Я медленно опускаюсь обратно, не сводя взгляда с Саввы.

— Прекрасно, — произносит классная. — Просто прекрасно. Два выпускника, которым осталось учиться несколько дней, решили устроить бойцовский клуб в школьном коридоре. Вы вообще понимаете, чем это может закончиться?

— У него носом кровь идёт, — замечает Савва.

— А у тебя, видимо, мозги вытекли, раз ты продолжаешь открывать рот.

Я едва не смеюсь. Савва, судя по его лицу, тоже не ожидал подобного ответа и на пару секунд теряет свою самодовольную улыбку.

— Оба сейчас отправитесь в медицинский кабинет. После этого я сообщу о случившемся Елене Павловне. И можете даже не пытаться убедить меня, что всё произошло случайно. Я вас обоих знаю достаточно хорошо.

— А если у меня сегодня контрольная? — спрашиваю я.

Ульяна Викторовна медленно поворачивает голову.

— Гордей, ты сейчас серьёзно?

— Просто уточняю.

— Замечательно. Тогда уточни ещё кое-что: тебе напомнить, что ты находишься на грани досрочного выпуска, а не на грани очередного отчисления?

Я замолкаю. Вот оно. То самое напоминание, которое мне сегодня совершенно не хотелось слышать.

Бланк на досрочный выход всё ещё лежит у меня в комнате, неподписанный. Ещё вчера я думал, что решение очевидно: остаться до выпускного, провести его, станцевать с Рыжей вальс и уехать. Но теперь всё стало сложнее. Не из-за драки. С драками я разберусь. Проблема в том, что чем ближе конец, тем меньше мне хочется уходить.

И дело даже не в школе.

— Я понял, — бурчу я.

— Очень на это надеюсь.

Ульяна Викторовна подходит к шкафу, достаёт аптечку и бросает её на стол.

— Хотя бы кровь останови, герой.

Я беру салфетку, осторожно прикладываю к носу и запрокидываю голову.

— Не запрокидывай, — тут же говорит она. — Наклонись немного вперёд.

— Я знаю.

— Судя по всему, сегодня ты вообще ничего не знаешь.

Савва тихо смеётся.

Я медленно опускаю голову и смотрю на него поверх салфетки.

— Ещё смешно?

— Очень.

— Отлично. Рад, что хоть кому-то весело.

— Мне особенно понравилось, как ты за Покровскую заступался. Прямо рыцарь на белом коне.

— Савва, замолчи, — устало произносит Ульяна Викторовна.

Но тот, разумеется, игнорирует её.

— Интересно, она хотя бы знает, что ты за неё так стараешься? Или ты пока не успел признаться?

Я чувствую, как внутри снова поднимается злость. Не та, что заставляет бросаться с кулаками, а куда более неприятная — холодная, тяжёлая, от которой хочется стереть с его лица эту ухмылку.

Потому что Вика действительно не знает всего.

Не знает, сколько раз я хотел написать ей, но передумывал. Не знает, как сильно меня пугает мысль, что однажды она уедет и я больше никогда не увижу её за соседним столиком в столовой, не услышу её возмущённого голоса и не поймаю на себе её взгляд. Не знает, что я уже давно перестал считать её просто девчонкой, с которой весело спорить.

— Хватит! — Ульяна Викторовна хлопает ладонью по столу. — Я сказала, хватит! Ещё хоть слово — и я лично прослежу, чтобы вы оба провели оставшиеся дни под наблюдением Елены Павловны. Надеюсь, я понятно выразилась?

На этот раз мы оба молчим. Классная тяжело вздыхает и смотрит на часы.

— Идите в медицинский кабинет. Потом вернётесь ко мне, и мы решим, что делать дальше.

Я поднимаюсь, осторожно убирая салфетку от носа. Кровь, кажется, наконец перестала идти, хотя лицо всё ещё неприятно пульсирует. Савва тоже встаёт и направляется к двери первым. Я иду следом, стараясь не смотреть в его сторону.

Но уже в коридоре он притормаживает и негромко произносит:

— Знаешь, Быков, ты можешь сколько угодно изображать из себя её защитника. Только вот решать всё равно ей.

Я останавливаюсь. И, к сожалению для него, в этот раз он говорит то, с чем я не могу поспорить.

— Именно, — отвечаю я. — Ей. Поэтому в следующий раз, когда захочешь обсудить её личную жизнь, сначала спроси себя, имеет ли она вообще какое-то отношение к тебе.

Савва смотрит на меня несколько секунд, после чего криво усмехается и уходит вперёд.

Я провожаю его взглядом, а затем достаю телефон. На экране — несколько уведомлений, одно из которых от Ильи с вопросом, какого чёрта я устроил драку с Саввой прямо перед первым уроком.

Быстро печатаю ему ответ.

Вы: Просто очень не хотел идти на геометрию.

Собираюсь убрать телефон, но палец сам открывает переписку с Викой. Последнее сообщение осталось ещё со вчерашнего вечера. Ничего особенного — пара фраз о выпускном и её короткое пожелание спокойной ночи.

Я смотрю на экран, потом на отражение в оконном стекле: растрёпанные волосы, разбитая губа и бровь, след крови на воротнике.

Отличное начало дня, Быков. Просто чудесное.

Пишу: «Ты где?». Стираю. Пишу: «Всё нормально?» и снова стираю.

В конце концов блокирую экран и убираю телефон в карман.

Нет. Не стану втягивать её в это. Она и без меня не знает, что делать со стажировкой, выпускным и собственным будущим. Последнее, что ей нужно, — разбираться ещё и с моими проблемами.

Но стоит мне сделать несколько шагов, как из-за поворота раздаётся знакомый голос:

— Гордей?

Я поднимаю голову.

Вика.

Она стоит посреди коридора с папкой в руках, явно направляясь куда-то по делам выпускного. Как всегда одета с иголочки: короткая юбка-карандаш, белая блузка, жилет и каблучки. Её взгляд сначала цепляется за моё лицо, потом за испачканную рубашку. Улыбка, с которой она меня окликнула, исчезает практически мгновенно.

— Господи, что с тобой случилось?

И вот теперь я понимаю, что влип по-настоящему, потому что врать ей я не умею, а правду она вряд ли захочет услышать.

Глава 26

Виктория

У меня на руках список последних правок к сценарию выпускного, в голове — расписание репетиций, а в планах — успеть проверить расстановку стульев в актовом зале до того, как туда набьются одиннадцатиклассники со своими бесконечными предложениями что-нибудь поменять. До выпускного остаётся совсем немного времени, и, несмотря на то что моя собственная судьба всё ещё напоминает плохо собранный пазл, я хотя бы могу контролировать происходящее здесь. Во всяком случае, мне так кажется.

— Вика, ты меня вообще слушаешь? — Надя заглядывает мне через плечо, пока мы идём по коридору.

— Конечно.

— И что я сказала?

— Что ты прекрасна, умна и совершенно незаменима.

— Я сказала, что у Алисы опять конфликт с Денисом из-за музыки.

— Ну, это тоже не исключает твоих достоинств.

Надя закатывает глаза, а я улыбаюсь и собираюсь ответить что-нибудь ещё, когда замечаю сбоку знакомую фигуру. Сначала узнаю походку, потом — растрёпанные тёмные волосы.

— Гордей? — зову я, невольно ускоряя шаг.

Он поворачивается ко мне, и выражение его лица меняется. Совсем немного, но я успеваю заметить, как он собирается, будто пытается спрятать всё произошедшее за привычной ухмылкой.

— Рыжая.

— Что с тобой случилось?

— Утро не задалось.

Я останавливаюсь перед ним и смотрю на его лицо. Потом на рубашку. Потом снова на лицо.

— Ты подрался?

— Нет, решил обновить гардероб. Как тебе красный воротник?

— Гордей, я серьёзно!

— А я что, по-твоему, шучу?

— По-моему, ты — идиот!

Он усмехается, но тут же морщится, когда растягивается разбитая губа. У меня внутри неприятно сжимается что-то горячее и тревожное. Хочется одновременно встряхнуть его за плечи, накричать за очередную выходку и проверить, не сломал ли он себе чего-нибудь. В итоге я просто осторожно касаюсь пальцами его подбородка, поворачивая лицо к свету из окна.

Гордей неожиданно замолкает.

Я тоже.

Только сейчас осознаю, что делаю, и быстро убираю руку, будто обожглась.

— Болит? — спрашиваю тише.

— Только когда ты на меня смотришь.

— Значит, надо смотреть чаще. Может, хоть тогда начнёшь думать головой.

— Не уверен, что она у меня для этого предназначена.

Я закатываю глаза, но улыбка сама собой появляется на губах. И тут же исчезает, когда я замечаю за его спиной Савву.

Он выходит из кабинета Ульяны Викторовны, проводит ладонью по губе и что-то говорит преподавателю, который идёт следом. На его скуле тоже виднеется след удара.

Я перевожу взгляд с него на Гордея. Потом обратно.

О нет.

Только не это…

— Только попробуй мне сейчас сказать, что ты подрался с Саввой? И это перед самым выпускным?! Совсем мозгов что ли нет?

Отчитываю его словно младшеклассника, даже беру за ухо, заставляя наклониться и идти за мной в медпункт.

— Нет, вы только подумайте! Каким идиотом надо быть, чтобы полезть в драку за пару дней до конца учёбы, а?! — я останавливаюсь, внимательно смотрю на его лицо, но вижу лишь его наглую рожу, еле сдерживающую смех, и только тяжело вздыхаю.

— А ты всегда такая заботливая или мне сегодня особенно повезло? — интересуется Гордей, послушно наклоняясь, пока я тащу его за ухо по коридору.

— Ещё слово, и я лично попрошу Ульяну Викторовну продлить тебе учебный год. Будешь здесь до августа отрабатывать свои выходки.

— Жестоко, Рыжая. А я-то думал, ты будешь скучать.

— Буду. По своему спокойствию.

Он тихо смеётся, и я невольно ослабляю хватку. Впрочем, ровно до того момента, пока не замечаю, что он снова пытается выпрямиться и вырваться.

— Стоять! — я дёргаю его за ухо, и он тут же наклоняется обратно. — Ты куда собрался?

— У меня шея затекла уже!

— Надо было думать об этом до того, как ты решил проверить на прочность лицо Саввы.

— Моё лицо тоже пострадало, если ты не заметила.

— Ой, бедняжка. Может, тебе ещё и подуть?

— Было бы неплохо.

Я закатываю глаза.

Отпускаю его только тогда, когда мы добираемся до медицинского кабинета. Гордей тут же выпрямляется, потирает ухо и смотрит на меня с таким видом, словно я совершила над ним преступление века.

— Ты жестокая женщина, Покровская.

— А ты идиот, Быков. Думаю, мы оба сегодня узнали о себе что-то новое.

— Я-то как раз ничего нового не узнал.

— Заметно.

Медсестра оказывается на месте. Она поднимает голову от бумаг, переводит взгляд с меня на Гордея, потом снова на меня и выразительно вздыхает.

— Опять ты, Быков?

— Доброе утро, — приветливо отзывается он.

— Не помню, чтобы желала тебе доброго утра.

— А я всё равно надеюсь на лучшее.

— Садись.

Гордей устраивается на кушетке, а я остаюсь рядом, скрестив руки на груди. Медсестра достаёт ватные диски, антисептик и ещё несколько вещей, названия которых я не знаю. Судя по выражению лица Гордея, он тоже не слишком заинтересован в изучении содержимого аптечки.

Я демонстративно отворачиваюсь к окну, пока медсестра обрабатывает ему разбитую губу. Судя по тому, как он дёргается, процедура не слишком приятная, и это приносит мне небольшое, пусть и совершенно бессовестное, удовлетворение.

Мы выходим из кабинета медсестры ровно тогда же, когда в него заходит Савва. Он окидывает нас неприязненным взглядом, потом вдруг усмехается и хлопает Гордея пару раз по плечу.

— Ничему тебя жизнь не учит, Бычок.

— А тебя, видимо, даже не пытается, — Гордей реагирует неожиданно спокойно.

— Виктория, ты бы его получше контролировала. А то он у нас нервный стал. Раньше хоть кулаками размахивал по делу, а теперь достаточно твоего имени произнести — и всё, человек теряет остатки рассудка.

Не знаю, чем бы закончился этот разговор, если бы не вмешалась медсестра, всё это время наблюдавшая за нами.

Меня и Гордея она оперативно выгнала, а за Саввой закрыла дверь.

Не сговариваясь, мы направились в сторону библиотеки. Он придержал мне дверь, а я быстро прошмыгнула, практически так же быстро поднявшись на второй этаж и разместившись в читальной зоне в самом углу на одном из диванов.

Гордей был куда более нерасторопным, словно старался оттянуть момент нашего разговора, но я была настроена решительно.

Я смотрю на Гордея, ожидая, когда он наконец перестанет изображать человека, которому совершенно некуда спешить, и сядет рядом. Он, разумеется, не торопится. Сначала осматривает библиотеку, потом зачем-то поправляет рукав, затем останавливается возле стеллажа и проводит пальцем по корешкам книг. У меня начинает дёргаться глаз.

— Быков, если ты сейчас не подойдёшь, я клянусь, что найду тебе занятие поинтереснее, чем драки.

— Например? — Он оборачивается через плечо. — Заставишь читать?

— Отправлю к Елене Павловне объяснять, почему ты решил превратить собственное лицо в наглядное пособие по анатомии.

Гордей усмехается, но всё-таки направляется ко мне. Опускается на диван, вытягивает ноги и откидывается на спинку с таким видом, будто это он вызвал меня на допрос, а не наоборот. Разбитая губа заметно припухла, возле брови темнеет синяк. Я стараюсь не смотреть, хотя взгляд то и дело возвращается к его лицу сам по себе.

— Почему ты ударил его? — я бы не спрашивала его, если бы это не касалось меня. Наверное. Но сейчас я уверена, что я как-то связана со всем произошедшим.

Гордей отворачивается, глядя в окно. За стеклом колышутся ветви деревьев, а солнечные пятна медленно ползут по подоконнику. Я жду, стараясь не подгонять его вопросами. С Гордеем вообще бесполезно требовать ответа, если он сам не решил его дать. Чем сильнее давишь, тем глубже он прячет всё, что действительно имеет значение.

— Он знает о твоей стажировке, — глухо говорит он, всё так же глядя в окно.

— И? Что именно тебя так разозлило? — продолжаю я, хотя уже начинаю жалеть об этом вопросе. — То, что он лезет не в своё дело, или то, что он сказал правду?

— А ты сама как думаешь?

— Я спрашиваю тебя.

— А я предлагаю тебе подумать самостоятельно. У тебя иногда получается.

— Быков!

— Покровская!

Мы смотрим друг на друга, и я первой отвожу глаза. Не потому, что проиграла, а потому, что боюсь увидеть в его взгляде что-то, к чему совершенно не готова. Последние несколько дней я старательно убеждаю себя, что между нами ничего не изменилось. Что объятия на террасе, поцелуй в оранжерее и бумажные цветы на день рождения — просто отдельные моменты, которым не нужно придавать слишком большое значение. Что я могу спокойно уехать, начать стажировку и однажды вспоминать Гордея Быкова как человека, с которым у меня случилась странная, немного безумная история в интернате.

Проблема в том, что я уже не очень-то верю собственным объяснениям.

— Я не хочу, чтобы ты дрался из-за меня, — говорю наконец.

— Тогда тебе придётся перестать быть такой раздражающей.

— Я серьёзно!

— Я тоже. Ты даже не представляешь, насколько сложно сохранять спокойствие рядом с тобой.

Я поджимаю губы. Очень хочется бросить в него подушкой, но, учитывая его нынешний внешний вид, боюсь, он воспримет это как предложение продолжить драку.

— Савва может рассказать кому-нибудь про мою стажировку, про то, что я уезжаю. Мне не нужны слухи перед выпускным. И тебе не нужны проблемы с администрацией. Через четыре дня выпускной, Гордей. Четыре дня! Ты можешь хотя бы столько продержаться без того, чтобы тебя вызывали к директору?

Я тяжело вздыхаю, так и не получив ответа, и провожу ладонью по лицу. Иногда мне кажется, что разговаривать с Гордеем — всё равно что пытаться собрать шкаф без инструкции: вроде бы детали перед тобой, вроде бы даже понятно, что к чему прикручивать, но в итоге обязательно остаётся лишняя деталь, а сам шкаф почему-то стоит криво.

— Ладно. Тогда хотя бы объясни, что ты собираешься делать с досрочкой?

Он чуть заметно напрягается.

— А что я должен делать?

— Не знаю. Ты собирался уехать раньше, потом решил остаться. Я не понимаю, что изменилось.

— Правда не понимаешь?

В его голосе нет привычной насмешки, и от этого вопрос звучит куда опаснее, чем мог бы. Я поднимаю глаза. Гордей смотрит прямо на меня, не прячась за улыбкой, и мне вдруг становится неуютно оттого, насколько близко я подошла к ответу, который сама же боюсь услышать.

— Ты сказал, что хочешь дождаться выпускного, — напоминаю я.

— Я сказал, что хочу остаться до выпускного.

— Это не одно и то же?

— Для тебя, видимо, нет.

Я хмурюсь, пытаясь понять, куда он клонит. Но Гордей снова откидывается на спинку дивана и возвращает на лицо свою привычную ухмылку, словно только что не произнёс ничего особенного.

— Не забивай голову, Рыжая. У тебя и без меня проблем хватает.

— Не называй меня так.

— Хорошо, Виктория.

Он произносит моё имя совершенно спокойно, но почему-то именно от этого у меня сбивается дыхание. Наверное, потому, что обычно он делает это только тогда, когда перестаёт шутить.

Я опускаю взгляд на свои сцепленные пальцы. Мне хочется спросить, останется ли он после выпускного, захочет ли продолжить общаться, будет ли писать, если я уеду. Хочется узнать, что он имел в виду, когда сказал, что будет ждать. Но ни один из вопросов не кажется безопасным.

Поэтому я выбираю самый простой.

— Ты хотя бы понимаешь, что можешь пропустить выпускной из-за какой-нибудь очередной драки?

— Не переживай. Если меня отстранят от церемонии, я всё равно найду способ на неё попасть.

— Это не смешно.

Я смотрю на него, пытаясь определить, насколько серьёзно он говорит. Судя по выражению лица, Гордей действительно способен пробраться на собственный выпускной через окно, крышу или вентиляцию — исключительно из принципа. И, что хуже всего, я почему-то совершенно не удивлюсь, если он так и сделает.

— Просто пообещай, что больше не будешь драться, — прошу я.

Он наклоняет голову набок.

— А если кто-то снова начнёт говорить о тебе?

Я открываю рот, но ответ не приходит сразу. Потому что я не знаю, что сказать. Попросить его не вмешиваться? Сделать вид, что мне всё равно? Убедить его, что я сама способна за себя постоять? Всё это будет правдой, но не всей.

— Тогда хотя бы попробуй сначала поговорить, — отвечаю я. — А если не получится, позови меня. Я умею доводить людей до белого каления без применения физической силы.

— Знаю. На себе проверил.

— Вот и отлично.

Гордей улыбается, и на этот раз улыбка получается почти настоящей, несмотря на разбитую губу. Я ловлю себя на том, что мне хочется улыбнуться в ответ, и тут же отворачиваюсь к окну.

До выпускного осталось четыре дня. До начала стажировки — столько же. А до момента, когда мне придётся принять окончательное решение, ещё меньше.

И почему-то сейчас, сидя напротив Гордея в тихом библиотечном уголке, я впервые понимаю, что боюсь не самого отъезда. Я боюсь того, что случится между нами, если я всё-таки уеду.