Когда мы были богами

Часть 1. До пропажи Лора. 10 лет дпл. 5-й цикл. Кто такой Лор.

— Лор — это всё, и всё — это Лор, — статный немолодой мужчина с седыми висками вышагивал перед рядами деревянных скамеек. Его голос, низкий и ровный, наполнял аудиторию без усилий. Свет восьми солнц, игравший в высоких стрельчатых окнах, ложился на его простую, но безупречно скроенную одежду из мягкого льна, — Как вы понимаете эту догму, студенты? Да, прошу, — он кивнул на вытянувшуюся руку рыжую девочку из четвертого ряда.

— Лор сидит на небе, за солнцами, и наблюдает за каждым нашим шагом, поэтому нам нужно себя хорошо вести, чтобы он был доволен, — бодро отчеканила она.

Тея поморщилась. “Глупая конопатая дурочка,” — пронеслось в ее голове.

— Не совсем так, — по-доброму, без укора покачал головой преподаватель, — Лор нигде не сидит и не прячется. Он повсюду. Он — это и есть небо. И лес. Солнца, камни, вода, и даже вы сами, — это Лор. Вы сидите на его части, которое когда-то было деревом, но приняло ту форму, которую плотник попросил у Лора.

На первой скамье, вытянувшись в струнку, сидела двенадцатилетняя Алатея. Пальцы её, сложенные на коленях, были белыми от напряжения. Она старалась не пропустить ни слова. Папа говорил, что настоящий Смотритель подмечает самые мелкие, скрытые от простого глаза детали, и слышит то, что не говорят.

— Поэтому наша задача, — продолжал лектор, — научится слышать то, что он хочет нам сказать, чувствовать то, в чем он нуждается, и правильно просить о том,в чем нуждаемся мы.

— Но если он — это всё, то в чем он может нуждаться? — не утихала девочка.

Лектор улыбнулся, будто ждал именно этого вопроса.

— Прекрасное уточнение. Если вы — часть его тела, то что чувствует палец, когда вы им двигаете? — он поднял руку, пошевелив пальцами. — Он чувствует намерение всей руки. И может ей помочь — быть точнее, сильнее, ловчее. Лор — это целое тело. Мы — его части. Его нужды — это нужды целого: рост, гармония, баланс, продолжение жизни. Когда дерево просит солнца, а река — пути к океану, они просят Лора, но они и есть Лор. Понимаете? Мы не просим постороннего. Мы просим самих себя, но тех своих частей, до которых не можем дотянуться. Это диалог внутри одного огромного существа.

Он снова подошёл к кафедре, где стоял глиняный кувшин с водой.

— Возьмём воду. Если вы просто крикнете “воды!”, ничего не произойдёт. Вы должны почувствовать жажду, представить, как прохладная влага смоет сухость во рту, наполнит сосуд внутри вас, вернёт силы. Искренне захотеть этого — для жизни, для гармонии. И тогда…

Он коснулся поверхности воды пальцем с тем же выражением, с каким протягивают руку другу. Вода, без малейшей ряби, тонкой, гибкой струйкой потянулась за его пальцем, описала в воздухе дугу и упала ему в раскрытую ладонь, сверкая на свету.

— Он помогает процессу. У воды есть своя воля — течь вниз, искать путь. Моё намерение лишь мягко направляет её, как ручей направляет камешек. Лор не творит воду из ничего, а помогает ей найти дорогу ко мне. Но, — лектор резко сжал ладонь, и водяная струйка рассыпалась каплями, — попросите его заставить воду затопить соседнее поле из зависти, и ручей просто уйдёт в сторону. Или, что хуже, источник забьёт грязью. Потому что насилие над частью — это насилие над целым. Боль пальца — это боль тела. Понятно?

— Но если, например, у меня есть четкое намерение и острая нужда в том, чтобы соседнее поле затопило?

Тея сжала пальцы под столом. Эреб, как всегда наглый, не сводил с преподавателя нахального взгляда, уверенный, что застал его врасплох своим вопросом. Его сосед, рослый темноволосый парень, укоряюще зыркнул на него, покачал головой, но ничего не сказал.

Но лектор лишь терпеливо улыбнулся.

— От того, что я попью воды, или дерево примет форму скамьи, никому не будет плохо. Лор не может причинить себе боль. Какая бы острая нужда тебя не вынудила попросить его о подобном, ты должен помнить, что существуют еще тысячи других способов помочь тебе так, чтобы никто не пострадал. Как вы думаете, — обратился он ко всем в аудитории, — почему мы так дружны со всеми остальными кругами, с нашими соседями?

— А зачем нам ссориться? — удивилась та же рыжая девочка.

Лектор скрыл легкий смешок за кашлем.

— И то верно. И все же основная причина более приземленная. Если житель соседней долины просит дождя для своих посевов, а мы в это время просим ясного неба для нашего праздника — чью просьбу исполнит Лор? Чью нужду сочтёт более важной?

В классе воцарилась тишина. Даже Эреб нахмурился, явно впервые задумавшись об этом.

— Исполнит ту, что гармоничнее для целого, — ответил лектор за всех. — А что гармоничнее — решает не Лор как судья. Это решает сам цикл. Сила просьбы в её согласованности. Если все в долине молятся о дожде для урожая, а один чудак — о солнце для сушки белья, чья просьба будет услышана ярче? Поэтому мы договариваемся, советуемся. Ваши родители, Долен, как главы Дома Хранителей, слушают нужды земли, рек, лесов, и нужды друг друга, то есть всех жителей нашего круга и Хранителей соседних кругов. Чтобы наши просьбы не противоречили, а усиливали друг друга, чтобы просьба одного человека становилась частью общего хора.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание юных студентов.

— Вот почему у нас есть Дом Хранителей. Их дар — слышать этот хор целиком, видеть весь цикл разом, и направлять наши маленькие, личные просьбы так, чтобы они становились кистями в общей картине, а не кляксами, разрушающими её. Гордыня, Эреб, — голос лектора стал жестче, назидательнее, — желание получить своё любой ценой — это самый верный способ остаться глухим. Лор не накажет, но и прислушиваться больше не станет. Потому что крик боли одного пальца заглушит тихий шёпот всей руки.

Эреб слушал, откинувшись на скамье, но насмешливость с его лица исчезла. В янтарных глазах светился интерес — живой, жадный. Он поймал на себе взгляд Теи и снова подмигнул, но на этот раз в этом жесте было не столько баловство, сколько вызов: «Слышала? Вот какие мы крутые».

— Какие еще Дома вы знаете?

— Смотрители и Мастера! — тут же выкрикнул светловолосый парень.

— Верно. Что делают Смотрители?

— Они… э… наблюдают! — неуверенно ответил тот.

Лектор чуть склонил голову, изобразив то ли согласный кивок, то ли сомнение. Он пошарил глазами по аудитории, собираясь с мыслями, а затем подошел к большому, в половину его роста, окну, и широким жестом руки указал на внутренний двор академии.

— Наш мир меняется постоянно, — сказал он, — Кто-то из вас уже, возможно, застал и заметил эти изменения, кто-то — нет. Но они происходят каждый удар сердца, значительные и не очень. Например, еще каких-то сорок лет назад уровень воды под кругом Ратио был заметно выше, и в море обитали гнерды. Большие, плоские рыбы, на чьих спинах люди чаще всего передвигались от Ратио до нашего Люмена или Вита. Но вот воды стало чуть-чуть меньше. Казалось бы, существенно ничего не изменилось, гнерды все также помогали людям и обитали в глубинах моря. Хранители это заметили, но не придали особого значения, потому что хуже от этого никому и не стало, морские обитатели чувствовали себя все также комфортно. Но тут в дело вступили Смотрители, которые отслеживали уровень воды на протяжении многих лет, вывели закономерность ее убытия, и предупредили Хранителей и Мастеров, что к такому-то году гнерды исчезнут, поскольку им станет слишком тесно. А после их исчезновения водоросли, которыми они питались, станут расползаться по дну слишком быстро и обильно, и Лору придется создать кого-то, кто ел бы их, чтобы они не заполонили все морское дно. Хранители прислушались, сказали Мастерам, и те возвели отдельные мостовые выходы от Ратио к Люмену и Вита, чтобы подготовиться к моменту,когда гнерды уже не смогут помогать людям. В итоге все случилось именно так, как и предсказывали Смотрители: гнерды исчезли через восемь лет, а в море появились мирвы, которые обитают там до сих пор и которых вы все уже знаете.

По аудитории пошли возбужденные шепотки, а Тея незаметно выпрямила и так ровную спину. В её глазах вспыхнула гордость. “Да, — думала она, — Это про нас. Мы — ученые, прогнозисты, а не просто молчаливые наблюдатели.”

— То есть смотрители предсказывают будущее? — спросил кто-то прямо позади нее.

— В каком-то смысле, — преподаватель сделал неопределенный жест рукой, — Смотрители берут во внимание все происходящие изменения. Появись в лесах в одно утро новый вид птиц, и уже к вечеру Хранитель будет знать, в какой конкретно части леса они обитают, сколько их, и чем они питаются, а Смотритель — как их появление отразится на лесе завтра, кто из животных в скором времени сменит место своего обитания, и примерно насколько увеличится популяция жуков, которых едят эти птицы.

— А Мастера? — спросил кто-то с задних рядов.

— Мастера, — лицо лектора озарила лукавая улыбка, — это те, кто ведёт самый интимный диалог с материей. Мастера знают больше о конкретных свойствах материи, чем все Хранители и Смотрители вместе взятые. Хранитель говорит, где есть залежи металла и сколько его там, Смотритель предупреждает, что его хватит примерно на двадцать лет, а новый появиться в другом месте, потому что там такие же условия, а Мастер просит Лора, чтобы кусок металла преобразовался в изящный канделябр или столовые приборы. Для этого ему нужно убедительно объяснить Лору, ради чего он должен поменять структуру того, что когда-то создал. То же самое и с другими материями: чтобы создать скамьи, на которых вы сидите, или стол, которым я пользуюсь, Мастер донес до Лора суть новой цели дерева.

Он провёл рукой по гладкой, тёплой поверхности дубовой кафедры.

— Этот стол не скрипит, не шатается, потому что столяр, делавший его, правильно донес свою нужду Лору. Дерево не вырубили насильно, а попросили изменить свою форму, чтобы принести пользу другим. В изделиях истинных Мастеров всегда остаётся отголосок этой просьбы, этой взаимной благодарности. Потому такими вещами приятно пользоваться. Они, можно сказать, такие же живые, как мы с вами или то дерево, из которого был создан стол.

По аудитории пошли возбужденные шепотки и возня. Кто-то ерзал на стуле, кто-то прикладывался ухом к столу в попытке услышать его дыхание, слишком буквально понявший слова учителя о том, что стол жив, а некоторые ребята из Мастеров пытались прямо на уроке сделать себе подлокотники или парты повыше.

Лектор наблюдал за этой суетой несколько мгновений, потом громко похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание.

— Все Дома связаны друг с другом и неотделимы, — подытожил он, — Вы были рождены в одном из них и очень скоро сами поймете, о чем я сегодня говорил. Но это что касается глобальный задач, а в остальным все люди помогают Лору, друг другу и себе примерно одинаково, и с этого дня вы будете учиться делать это быстро, интуитивно и правильно. Заканчиваем с теорией и переходим к практике, — его глаза хитро сверкнули, и в одно мгновение прямо из деревянной поверхности парты перед каждым учеником появилось маленькое семечко, — Ваша первая полезная просьба. Перед вами — семя, самое просто, цель которого — расти и тянуться к солнцам. Ваша задача — не заставить его прорасти силой воли, а почувствовать это его желание и помочь, усилив его своим обращением к Лору. Создать в своём сознании образ тепла, влаги, мягкой земли, стать союзником его естественного стремления. Не господином, — лектор сделал на этом акцент, заглянув в глаза каждого из учеников, — союзником. Приступайте.

Тея взяла в ладонь маленькое, твёрдое семечко, чувствуя, как в груди растет уже целое дерево тревоги и ответственности. Она должна это сделать, самой первой, у нее должно получится лучше, чем у остальных.

Она закрыла глаза, изо всех сил стараясь представить тёплую, тёмную землю, ласковый свет солнц, напитанную влагой почву. Она хотела помочь. Искренне. Но за желанием скрывалось другое, более жгучее: желание превзойти. Показать всем, и в первую очередь Эребу, на что она способна.

Рядом раздался коллективный восхищенный вздох. Тея приоткрыла один глаз.

На ладони Эреба уже показывался крошечный, бледно-зелёный росток. Он извивался, будто потягиваясь после долгого сна, и на его кончике уже разворачивались два первых нежных листочка. Эреб не улыбался. Он смотрел на росток с таким сосредоточенным, почти нежным вниманием, будто слушал его тихую песню.

Тея снова закрыла глаза, чувствуя, как гнев и отчаяние сжимают ей горло. “Почему у него получается? Что я делаю не так?”

— Не борись, — тихий голос прозвучал так близко, что она вздрогнула. Эреб наклонился к ней через проход между скамьями. — Пыхтишь тут, как мокрый вылеп, скоро покраснеешь от натуги. Мягче надо. Представь, что уговариваешь папочку достать тебе новое платье.

— Отстань, — прошипела Тея, не открывая глаз.

Он рассмеялся — тихо, беззлобно, но чуть-чуть издевательски.

— Ладно, девятое солнышко, сама разбирайся.

Алатея сжала зубы. Это глупое прозвище он дал ей еще в глубоком детстве, практически сразу, как стало известно об их помолвке. Она кучу раз просила не называть себя так, ведь солнц на небе всего восемь, как и кругов в Содружестве, и этим прозвищем Эреб как будто оскорблял создавшего все это Лора и Тею лично.

Тея сделала глубокий вдох. Отбросила мысль о соперничестве, о карьере, о папином одобрении. Она просто представила маленькое, твёрдое семечко в тёмной, уютной земле. Представила, как оно медленно набухает от влаги, как сквозь скорлупку пробивается первый, хрупкий корешок, тянущийся вглубь, ищущий опору… И как из земли, навстречу солнцам, устремляется зелёный росток — слабый, но полный невероятной, упрямой силы жизни. Она устремила все это куда-то далеко и повсюду, обращаясь к Лору, показывая, доказывая свое желание помочь.

В её ладони что-то шевельнулось.

Тея открыла глаза. Из трещинки в семечке виднелся крошечный белый кончик — будущий корешок. Он был таким маленьким, таким незначительным по сравнению с уже распустившимся ростком Эреба, но это была её победа. И это было только начало.

Она подняла взгляд и встретилась с глазами лектора. Тот одобрительно кивнул, а потом перевёл взгляд на Эреба, и в его глазах мелькнуло нечто сложное — одобрение, смешанное с лёгкой тревогой.

«Талант, — казалось, говорил этот взгляд. — Природный, яркий талант. Но куда он его направит? В хор… или в сольную партию, способную разрушить всю симфонию?»

Звонкий перезвон хрустального колокольчика возвестил об окончании занятия. Мир за окном по-прежнему сиял восемью солнцами, но для Теи он уже не был прежним. Он стал полем тихой, необъявленн

ой войны — войны за то, чей голос Лор услышит громче.

13 лет д.п.л. 1-й цикл. Глухая девочка.

— Пап, а как ты понимаешь, что вот эта скала не против стать чьим-то домом, а тот валун лучше не трогать?

Илан оторвался от чертежа и посмотрел на дочь поверх очков. Нила сидела на краю его рабочего стола, болтая ногами, и смотрела с тем самым выражением, после которого обычно начинался допрос.

— Просто спрашиваю, — ответил он с улыбкой.

— У камня?

— Ну… — Илан отложил перо и потёр переносицу. — Не совсем. Скорее, у Лора.

Глаза Нилы загорелись. Она спрыгнула со стола и подошла ближе.

— И он тебе отвечает? Прям словами говорит?

— Не словами. — Илан попытался подобрать объяснение и вдруг понял, что никогда раньше не задумывался об этом. Как объяснить то, что для тебя так же естественно, как дыхание? И зачем вообще объяснять, как дышать? — Я просто чувствую его намерение. Как интуитивное одобрение или отказ.

Он посмотрел на дочь, ожидая кивка, но Нила стояла и хмурилась.

— Вот как ты чувствуешь, через сколько загорится пятое солнце, или что сегодня будет ветреная погода, — добавил он.

В комнате повисла тишина.

— Но я не чувствую, — сказала Нила.

Илан открыл рот, закрыл. Снова открыл. А дальше последовал долгий разговор, в ходе которого пятилетняя Нила Конни, дочь зодчих из Дома Мастеров, поняла, что она глуха.

Не в том смысле, что она не слышала других людей — Лор не допустил бы такой несправедливой болезни. Она не слышала самого Лора. Не умела просить, не умела чувствовать, не понимала, что нужно делать и испытывать во время просьбы. Когда другие дети могли внезапно пойти домой, потому что “скоро пойдет сильный дождь”, Нила смотрела на чистое небо и никак не могла понять, с чего они это взяли. Когда соседский балованный мальчишка пнул мяла, безобидную домашнюю зверушку, а на следующий день, весь бледный и измученный, рассказывал, что всю ночь ему снилось, как его самого пинает огромное страшное существо, Нила не верила и думала, что ему просто стыдно.

Знакомые хранители разводили руками — такие феномены встречаются крайне редко, но все же бывают, рождаются раз в несколько десятков лет. «Глухих от рождения» не лечили. Считалось, что Лор сам выбрал для них иную роль — быть абсолютно самими собой, без его прямого шёпота. Их судьбой обычно становилась глубокая учёность, философия или архивное дело — места, где требовался холодный, не замутнённый интуицией ум.

И этого как раз у Нилы было не отнять. Если Лор с ней не разговаривает, решила она, значит, придётся понять его язык по-другому.

Она начала вести дневник наблюдений. Всё, что не могла «услышать», она старалась вычислить. Зарисовывала облака, направление ветра, поведение птиц за несколько часов до того дождя, о котором «знали» другие. Через год у неё была собственная, почти безошибочная система признаков приближающегося ненастья.

Тайком наблюдала за работой отца. Записывала каждую озвученную им просьбу, выстраивала систему тона голоса и формулировок, выискивала закономерности и частоту отклика. Дотошно допытывалась, какие именно ощущения помогают ему понять материю, чем отличается ответ камня, дерева или металла, чем доводила Илана до дергающегося глаза.

Родители смотрели на все это с жалостливым сочувствием. Нилу не могут взять в академию, она никогда не станет достойным и правомерным представителем какого-либо Дома, не сможет применить на практике собственные теории и наблюдения. Все, чем она занималась: смотрела, как у других людей протекает жизнь, в то время как сама сидела взаперти собственного недуга за толстым мутным стеклом.

Но в одиннадцать лет, за год до возраста, в котором остальные поступали в академию, Нила Конни совершила первый в своей жизни безрассудный и отчаянный поступок: пошла прямиком в дом главного Хранителя их круга. Холден Долен, завидев на своем пороге худощавую невысокую девочку с огромными перепуганными глазами, решил, что его сын в очередной раз доводит соседей. Но те дети, которые приходили к нему жаловаться, обычно выглядели обиженными и оскорбленными, а эта девочка, сжимающая стопку толстых потрепанных тетрадей, смотрела на него так, будто от предстоящего разговора зависела ее жизнь.

— Меня зовут Нила Конни, – чуть слышно пролепетала она. Собственный голос показался Ниле жалким и не стоящим внимания, так что она сделала паузу, прочистила горло, и продолжила так громко и четко, как только мог маленьких ребенок в присутствии главного человека в круге, – Вы, наверно, уже слышали обо мне!

Холден спрятал улыбку за серьезным выражением лица и кивнул, приглашающе поведя рукой в сторону дома.

— Да, наслышан. Проходи. Похоже, у тебя ко мне какое-то крайне важное дело.

Нила на негнущихся ногах прошла в дом, устроившись на кресле с идеально прямой спиной. Холден изо всех сил постарался сохранить нейтральное лицо. В этот момент девочка очень напоминала Тею.

— Вы должны знать, что я глуха, – подрастеряв прежний запал,начала Нила, – И я понимаю, что мне нечего делать в академии среди нормальных детей.

Мужчина нахмурился, собираясь возразить, но она вдруг хлопнула принесенными тетрадями по столу, сама же ойкнула от этого, и продолжила сбивчивым речитативом:

— Пользы от меня мало, но я правда очень терпеливая и наблюдательная, я могу помочь, только если мне позволят, пожалуйста, посмотрите, я правда очень хочу понять….

Они сидели в кабинете Холдена почти ползаката. Нила разложила перед ним свои тетради — за три года наблюдений их набралось четыре штуки, — и страницу за страницей показывала записи. Вот схема облаков над Люменом, составленная за год наблюдений, с пометками о том, какая форма предвещает дождь, какая — ветер, а какая — ясную погоду. Вот таблица, сравнивающая формулировки просьб, которые использовал её отец, и скорость отклика на них. Вот расчёты, из которых следовало, что, чем подробнее объяснить камню, какие люди будут жить в будущем доме, тем точнее и удобнее будет сам дом, а строительство легче. Вот график, показывающий, как меняется податливость дерева в зависимости от времени суток и положения солнц.

Холден листал страницы, и его брови поднимались всё выше.

— Ты сама всё это составила? — спросил он, останавливаясь на схеме движения ветров над долиной.

— Сама, — быстро закивала Нила. — Я не могу чувствовать то, что чувствуют другие. Но я могу наблюдать, записывать, сравнивать, искать закономерности. И когда я нахожу закономерность, я могу предсказать, что будет дальше, даже не слыша Лора.

— Это работа Смотрителя, — заметил Холден. — Ты хочешь в Дом Смотрителей?

— Я… не знаю, – растерянно ответила Нила. О том, что Дом можно выбрать, она еще не слышала, – Я…просто хочу быть полезной. И хоть чуть-чуть разбираться в том, в чем разбираются остальные.

Холден откинулся в кресле и долго смотрел на неё. Перед ним сидела девочка, которую Лор лишил самого главного, что было у людей их мира — связи с ним. Но вместо того чтобы смириться, она превратила свой недостаток в инструмент.

Главный Хранитель видел пользу от холодного, аналитического ума в мире, управляемом чувством, и, как самый приближенный к Лору, верил в мудрость и непостижимость его замысла. Но он также и понимал, что в академии, где в первую очередь учат как раз слышать, чувствовать и просить, Ниле будет нелегко.

В итоге был найден компромисс, оформившийся в официальное письмо за подписью Совета Академии.

“Нилe Конни, дочери зодчего Илана Конни из Дома Мастеров, разрешается сдать вступительные испытания на общих основаниях. Ввиду уникальности её природных особенностей, итоговое решение о зачислении будет принято Советом по результатам не практической демонстрации чувствительности, а на основе оценки её теоретических знаний, аналитических способностей и глубины понимания принципов взаимодействия с миром. Рекомендуется рассматривать поступающую вне контекста принадлежности ее к Дому.”

Проще говоря, ей дали шанс проявить себя.

Через год окрыленная Нила поступила в академию, и практически сразу уяснила несколько негласных правил: во-первых, на ее “аналитические способности и глубину понимания” студентам было также глубоко и аналитически плевать. Не можешь с ходу оживить росток — ты неудачник. Не чувствуешь, что преподаватель собирается задать вопрос именно тебе, — ты мишень. Не можешь попросить чернила не пролиться на пергамент — ты неряха. Мир академии говорил на языке интуиции и лёгкости, а Нила оставалась немой чужачкой, вечно спотыкающейся о невидимые пороги.

Во-вторых, жалость была хуже презрения. Среди второкурсников ярче всех горели два солнца — наследник Хранителей Эреб Долен и наследница Смотрителей Алатея Ребаф. Эреб, узнав про ее особенность, мельтешил вокруг, привлекая нежелательное внимание. Среди студентов считалось, что Нила его развлекает, как диковинная зверушка. Он же, казалось, и вправду видел в ней занятный эксперимент — подходил на переменах, задавал странные вопросы (“А ты вообще-вообще ничего не слышишь? А если бы тебе Лор прямо на ухо кричал — тоже не услышала бы? А просьбы не работают, потому что ты не чувствуешь цикл, или просто мысль не можешь сформулировать? А если бы тебе нужно было описать Лора, твоими методами, как отдельное существо, как бы ты это сделала?”), а потом с показной легкостью покровителя, снизошедшего до отстающего, мог бросить ей на стол идеально выполненное, скучное домашнее задание по “Основам ответа Лора, трактовки снов и образов”, которое она физически не могла выполнить сама, не видя ни каких-то необычных снов, ни образов.

Сначала Нила молча возвращала тетрадь, сгорая от стыда и унижения, считая его поступки жалостливыми и снисходительными. Но в один из таких разов, через пару закатов после возвращения тетради, к ней подошел Шен. Несоразмерно большой для своего возраста, высокий и молчаливый наследник Мастеров, он всегда был там, где был Эреб,огромной тихой тенью следовавший за ярким солнцем.

— Тебе нужно. Почему вернула? — низким голосом спросил он, кладя злополучную тетрадь на ее стол.

Нила отодвинула ее на край

— Мне не нужны подачки.

— Подачки?

— Показательные широкие жесты, так и кричащие о великодушии несравнимого Эреба по отношению к жалкой калеке, — зло выдохнула Нила. Может, это и было немного несправедливо, но ее действительно унижало подобное отношение.

— Это тетрадь, – недоуменно уточнил Шен тоном, которым обычно общаются с пятилетними детьми, – Даже если бы она и кричала, ты бы не услышала.

Нила возмущенно вскинула голову: издевается?! Но Шен стоял, горой возвышаясь над ее столом, и смотрел спокойно, с легким налетом искреннего непонимания. В его глазах не было ни привычной насмешки, ни снисходительной жалости, которыми её уже так щедро наградили за эти месяцы. Была лишь простая, даже несколько тупая констатация факта, словно он говорил о погоде. “Дождь идёт. Ты не слышишь Лора. Это тетрадь.”

Его фраза повисла в воздухе такой нелепой, такой оглушающе прямой, что ярость Нилы споткнулась и застряла у неё в горле. Она не знала, что на это ответить. Оскорбиться? Но он, кажется, даже не понял бы, на что именно. Объяснить? Слова “гордость” и “унижение” казались сейчас слишком сложными для этого каменного лица.

— Он… — начала она сбивчиво. — Он делает это, чтобы показать всем, какой он… добрый. Или чтобы потешить своё любопытство. Я для него — диковинка.

Шен нахмурился, не соглашаясь.

— Эреб любопытный, да. Но он не злой. Он тебе помогает, а помощь — это хорошо. Почему ты её отвергаешь?

— Потому что я не просила о помощи! — выпалила Нила, и тут же осеклась. Она действительно не просила. Она молила Лора, судьбу, хоть кого-нибудь дать ей силы справиться самой. Но не Эреба.

— Хм, — глубокомысленно произнёс Шен, склоняя свою большую голову набок. — А если ты упадёшь, и рядом будет Эреб, ты тоже скажешь “не трогай, я сама”?

— Это не одно и то же!

— Почему? Задание — это препятствие. Он помогает его преодолеть, как поднять упавшего.

Его логика была чудовищно примитивной, как удар молотка, и от этого — неотразимой. Она разбивала все её хитросплетённые мысли о гордости и социальных играх в мелкую пыль. Для Шена мир, видимо, делился на простые категории: друг/не друг, препятствие/помощь, можно сделать/нельзя сделать. И в его картине мира Эреб, предлагающий тетрадь, был в категории “друг, предлагающий помощь для преодоления препятствия”.

Он взял тетрадь и аккуратно, с неожиданной для его грубоватых пальцев точностью, положил её ровно в центр её стола.

— Он не думает, что ты калека. Скорее, что ты… ну, вроде как интересная задача. Ему нравится решать задачи. А ещё, — Шен сделал крошечную паузу, — он видит, как ты стараешься, и уважает это. Больше, чем тех, у кого всё получается с первого раза, но они не ценят.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив Нилу сидеть в полной прострации. Его уход был таким же бесшумным, как и появление.

Нила уставилась на лежащую перед ней тетрадь. Аккуратный, чуть наклонный почерк Эреба заполнял страницы. Он не просто дал ответы — он подробно расписал логику “прочтения” образов от Лора, привёл примеры, нарисовал схемы. Это больше не напоминало “подачку”, скорее руководство. Попытка передать понимание, пусть и того языка, которого она была лишена.

Возможно, Шен со своей прямолинейной логикой был прав. Возможно, она сама нагромоздила вокруг этой помощи столько баррикад из обиды и гордыни, что перестала видеть суть.

Она не сказала “спасибо”. Ни Эребу, ни Шену. Но в следующий раз, когда Эреб, хихикая, бросил на её стол исправленное сочинение по “Этике диалога с неживой материей”, она лишь кивнула, забрала его и… оставила у себя. Не для того, чтобы списать. На самом деле ей таких заданий не давал ни один преподаватель. А чтобы проанализировать. Уловить шаблоны, понять, как мыслят те, кто слышит. Превратить его интуитивные озарения в свою систему правил.

…В-третьих, единственным человеком, кто не пытался её встроить в иерархию немедленно, оказалась Алатея Ребаф из Дома Смотрителей. Не потому, что была добра, а потому, что была слишком занята собой. Тея с первого дня вела себя как полновластная хозяйка, ещё только присматривающая к своему будущему владению. На Нилy она смотрела как на статистику, нейтральный элемент интерьера — не друг, не враг, просто часть обстановки академии. И в этой отстранённой объективности было, как ни странно, спасение. С Теей можно было сидеть в одной аудитории, не чувствуя на себе её оценивающего взгляда. Она игнорировала Нилу так совершенно, что это почти походило на уважение.

За несколько лет они не перекинулись и словом, и Нила убеждала себя, что ее это полностью устраивает. Она привыкла наблюдать из тени, и тень Теи была самой удобной: густая, непроницаемая, надёжная. Зато саму Тею Нила изучила до мельчайших деталей, и иногда, очень-очень редко, когда та по рассеянности кивала ей в коридоре или случайно встречалась взглядом в столовой, Ниле казалось, что её тоже знают. Что кто-то видит её так же подробно, как она видит других.

Разумеется, это было не так: Тея не изменяла себе, выстраивая такую высокую стену, что даже Эреб, ее собственный жених, не всегда мог через нее перелезть. Но и Нила чувствовала себя стеной, просто из другого материала. Если Тея была гранитом: твёрдым, холодным, неподатливым, то Нила — кирпичом: вроде бы проще, грубее, зато каждый кирпичик уложен осознанно, по собственной системе. И это сравнение роднило их где-то глубоко в ее душе. Там, где глухая девочка всё ещё надея

лась, что однажды кто-нибудь подойдёт и просто постоит рядом.

4 года д.п.л. 4-й цикл. Пестрая птичка Беттани.

Она появилась внезапно.

Тея сидела на скамейке академической аллеи, сверяя в ежедневнике движение караванов, доставляющих товары между кругами. Рядом лежало письмо отца — еженедельное задание для наследницы Дома Смотрителей. В письме были перечни изменений в ландшафте и течении горных рек за прошедшую неделю, предсказание их изменений и погодных условий на будущую, схемы перевозок зерновых культур для регионов Люмена, граничащих с Ордо, малоцветущем кругом на плато, и еще куча важных кропотливых деталей, которые обязательно должна была чувствовать и учитывать его дочь.

Киврана Ребаф мало волновало то, что пост главы дома не наследуется по родству, а отбирается по умению слушать Лора и чувствовать землю и природу. Он также даже не рассматривал вероятность того, что Тея вдруг захочет вступить в другой Дом. Еще меньше его волновала жгучая нелюбовь Теи к логистике.

План ее жизни утвержден и закреплен, и должно произойти что-то немыслимое, из ряда вон выходящее, Лор должен поменять порядок заката солнц или полностью их загасить, чтобы Тея могла отойти от этого плана хотя бы на пару пунктов.

И тогда мир чихнул.

Резкий, влажный звук, похожий на то, как лопается мыльный пузырь размером с дом. Воздух на аллее перед библиотекой дернулся, исказился, и из этого искажения с глухим ударом о каменную плиту выпало нечто.

Сначала Тея подумала, что это раненая птица. Огромная, возможно новая, очень яркая и пестрая птица. Она мешком валялась на земле, заставив всех прогуливающийся на улице студентов затихнуть и приковать к ней удивленный взгляд.

Но потом “птица” зашевелилась, выдала протяжное “О-ой, ёп…”, подняла абсолютно человеческую голову и обвела аллею мутным расфокусированным взглядом голубых глаз. Над глазами залегли зелено-фиолетовые синяки.

Девушка. В странной облегающей одежде из непонятного материала, такой яркой после приглушенных мягких тонов академической формы, что рябило в глазах. Короткие, кудрявые, такого же неестественного грязно-розового цвета волосы были взъерошены, губы почти черные, с розовыми проплешинами.

По аллее покатился протяжный женский визг.

— Чудовище!

Тея поморщилась. Кэсси Норил, из мастеров, всегда отличалась тонкой душевной организацией и излишней впечатлительность. Да, незнакомка выглядела странно, немного пугающе, и появилась внезапно, но, если присмотреться на ее лицо на пару ударов сердца дольше, заметишь, что губы и глаза просто перепачканы какой-то краской. С волосами сложнее, но и этому должно быть объяснение.

— Ну нифига себе… — не обращая внимания на чужую истерию, хрипло пробормотала незнакомка, — Прям настоящее фэнтези…

Алатея аккуратно сложила отцовское письма в ежедневник, закрыла его и поднялась со скамьи. Рядом тут же оказался заинтересованный Эреб, который всегда оказывался там, где происходило что-то необычное и достойное его любопытства, и всюду следовавший за ним молчаливый Шен.

Они втроем переглянулись. Нахмуренные брови Теи резко контрастировали с воодушевленным выражением лица Эреба и совершенно умиротворенным – Шена.

— Где я? – пролепетала незнакомка, разрывая их зрительный поединок. Она все еще сидела на земле, не предпринимая попытки подняться, и неистово вертела головой по сторонам. Глаза, и так казавшиеся больше из-за краски вокруг, с каждым мгновением расширялись сильнее.

— А где ты должна была оказаться? – весело спросил Эреб, подходя ближе. Вокруг начали собираться студенты, замыкая вокруг некое кольцо из переглядываний и шепотков.

— Дома… – девушка задрала голову и застыла, как завороженная, – Из клуба шла…

— Ты из Вита? – предположила Тея. Если девушка говорит о клубнях, то с большей долей вероятности живет в круге Вита, самом цветущем из Содружества, – К какому Дому принадлежишь?

— Никому я не принадлежу! – вдруг резко выкрикнула та, – Мы что, в Игре Престолов? Я свободный человек!

Незнакомка попыталась подняться, но колени дрогнули, и, если бы не подоспевший вовремя Эреб, она бы добила их окончательно. Сознание Теи мимолетно зацепилось за этот факт, что-то показалось ей странным и неправильным… но вот пришелица уже повисла на Эребе, беспомощно и благодарно заглядывая тому в глаза, и все мысли о камне и его нерасторопности покинули голову.

— Тебя как зовут то хоть, свободный человек? – хмыкнул Эреб. Он бросил на Тею беглый взгляд и принялся помогать незнакомке с удвоенным энтузиазмом. Та уже твердо стояла на ногах, но руками все еще цеплялась за парня, будто тот был ее единственной опорой.

— Беттани, – пропела девушка, и внезапно её лицо исказила такая мощная, ослепительная улыбка, что Тея невольно отступила на шаг, врезавшись в Шена. Он придержал ее за плечи, не дав позорно упасть, но она этого даже не заметила. В этой улыбке девушке почудилась чистая, неразбавленная победа.

— А вы… вы все тут волшебники, да? – с куда большим воодушевлением, пришедшим на смену растерянности, спросила Беттани

Слово “волшебники” повисло в воздухе, незнакомое, но для Теи подсознательно почему-то оскорбительное.

— На каком языке ты говоришь? — голос прозвучал резко даже для нее самой. Тея выдохнула, успокаиваясь, и продолжила тем же тоном, которым говорила с отцом: уверенно-отстраненным, — Спрошу еще раз: из какого ты круга?

Беттани откинула голову и рассмеялась — звонко, беззаботно, будто Тея только что выдала потрясающую шутку.

— Ой, да расслабься, снежная королева! Я, похоже, вообще не местная, просто заблудилась. Очень, очень далеко заблудилась. — Её взгляд снова скользнул к Эребу, и в нём заиграл знакомый Тее липкий огонёк. — А ты, золотоглазый, тут, наверное, главный? Принц, что ли?

Тея увидела, как уголок губ Эреба дёрнулся. Он поймал её взгляд, и между ними, поверх головы розововолосой чужачки, пробежала целая молния безмолвного диалога.

“Прекрати паясничать.” – настоятельно рекомендовал взгляд девушки.

“Расслабься, солнышко, все узнаем.” – отвечала его широкая беззаботная улыбка.

А в тени колоннады, прислонившись к прохладному камню, Нила Конни уже достала из сумки маленький блокнот и тонкий графитовый стержень. Её глаза и уши, лишённые способности видеть и слышать волнение Лора, фиксировали чистые, неопровержимые данные, записывая хронологию событий в мельчайших деталях. В том числе ту несостыковку, которую Тея отбросила до лучших времен: коленки чужачки были разбиты. Грязные раны, двумя алыми цветками расцветшие на ее ногах, сначала повергли Нилу в шок. На ее памяти никто и никогда не получал таких увечий. Лор заботился о себе и не мог причинить боль, камни должны были подстроиться, смягчить падение… но они этого не сделали.

Не успели или не захотели?

Нила записала вопрос и подчеркнула его жирной чертой.

Бет, между тем, уже оправилась от падения. Она смахнула с лица волосы, выглядевшие сейчас, как гнездо гремов, и лукаво стрельнула глазами в Эреба.

— Ну так что, золотоглазый, покажешь мне ваше… королевство? — пропела девушка.

— Коро.. что? – моргнул тот. Нила увидела, как парень слегка растерянно пробежался взглядом сначала по собственной руке, в которую вцепились мертвой хваткой, затем – вокруг, оглядывая двор в поисках того самого “королевства”, о котором говорила Бет, но натыкаясь взглядом только на заинтересованных дальнейшим развитием событий студентов.

Шен, до этого не проронивший ни слова и просто молча наблюдавший, вдруг вышел вперед и аккуратно, но настойчиво расцепил их руки. Нила выронила карандаш.

— Сначала нужно разобраться, почему ты не дома, – спокойно заметил парень, – Пойдем к директору, он поможет.

— Точно! – воодушевилась Бет, и, словно не распознав очевидного намека, снова схватила Эреба за руку, – Я же попаданка, а значит, меня должны устроить в вашу академию, на самый престижный факультет. И обязательно найти какую-то супер редкую и мощную магию! Как у вас это происходит? Шляпа, кристалл, тесты какие-то?

Эреб рассмеялся. Звонко, непринужденно, так, будто понял очень остроумную шутку. Свободной рукой он хлопнул Шена по плечу.

— Мастер, организуешь нам шляпу? А я спрошу у Лора, где есть ближайшие кристаллы. Все для наших гостей!

— Хватит, – холодно прошипела Тея, непонятно к кому обращаясь. Нила увидела, как Эреб едва заметно вздрогнул, но тут же повернулся к невесте с широкой лукавой улыбкой.

— Солнышко, ты с нами? Можешь взять на себя тесты.

Тея отвернулась и молча направилась прочь. Пусть делает что хочет, пусть устраивает шоу, выставляет себя и ее на всеобщее посмешище. Пусть. Все равно потом опять прибежит, как верный пес, и будет ластиться, другими путями выуживая внимание.

На подходе к главному входу в академию ее неожиданно нагнал Шен.

— Это странно, — нахмурившись, как всегда лаконично и без объяснений сказал он.

Тея вздохнула. С Шеном она была знакома столько же, сколько и с Эребом: трое детей глав Домов, трое условных наследников, трое связанных с момента рождения людей. За все эти годы она научилась его понимать ничуть не хуже, чем Эреб. И даже чуть лучше, чем Эреба.

— Нет, — ответила она, — Все как обычно. Дурак останется дураком при любых обстоятельствах.

— Да при чем тут Эреб, – не унимался Шен, – Я про Лора…

Тея, игнорируя насупленные брови, пошла дальше. Происшествие не было чем-то из ряда вон выходящим на ее взгляд. Иногда в мире внезапно появлялись новые, до этого не существующие животные или растения, очень редко какие-то пропадали. Реки меняли течение несколько раз в цикл, большие, взрослые деревья появлялись там, где еще вчера их не было, скала по чьей-то просьбе за пару закатов солнца превращалась в большой уютный дом. Да, люди на ее памяти раньше просто так не появлялись, ну и что с того?

Может, это зверь какой новый. Вроде вырода.

Нила проводила удаляющуюся Тею глазами, пока та не скрылась в академических коридорах, а затем – сутулую широкую спину Шена, идущего обратно к Эребу и Бет. Она успела заметить, как наследник хранителей быстро отворачивается от входа в академию, и откинула голову на ствол дерева. Шершавая кора тут же стала гладкой и чуть мягкой.

Постукивая карандашом по твердой обложке тетради, Нила прокручивала в голове произошедшие события, выуживая из памяти все детали, которые могла упустить. Сосредоточению очень мешал доносящийся с аллеи шум – процессия во главе с Эребом и Бет двигалась в сторону преподавательского корпуса.

Нила вздохнула. Перед прикрытыми глазами у нее снова появилась идеально прямая, будто каменная девичья спина.

О помолвке этих двоих она узнала практическу сразу после поступления в академию, и уже несколько лет гадала о природе этих отношений. В ее собственном мировоззрении любовь и брак должны быть такими, как у ее родителей: крепкие доверительные отношения, тёплые прикосновения, общий смех над шуткой, понятной только двоим. У Эреба и Алатеи было не так.

Их помолвка была геополитической картой, разложенной на столе переговоров их Домов. Они оба это знали и, казалось, играли свои роли с разным темпераментом, но одинаковой безжалостностью.

Тея была неприступна. Она носила помолвку как броню — блестящие, безупречные и отталкивающие любую фамильярность. Они с Эребом находились рядом, их видели вместе практически все время, но Нила чувствовала между этими двумя дистанцию шире, чем море под Ратио. Тея не позволяла себе расслабляться в его присутствии, её улыбки были рассчитаны, а прикосновения — церемонны, будто касались не жениха, а печати Дома. Она создавала дистанцию и правила игры: они — партнёры, союз, публичное действо. И точка.

Эреб же играл с этими правилами, как мял с клубком. Он носил свою роль легко и насмешливо, и, если Тея отталкивала фамильярность, он притягивал её. Ко всем подряд. Прямо как сейчас. Он давал надежду, смеялся, был солнцем, вокруг которого кружились девичьи сердца. И еще до появления странной чужачки все шептались: “Видала? Ему же с холодной рыбкой Ребаф жить. Конечно, ищет отдушину. Кто его осудит?”

Нилa, привыкшая читать людей по деталям, а не по словам, видела то, чего не замечали другие. Она видела мгновения.

Видела, как взгляд Эреба, только что смеющийся и беспечный, на секунду цеплялся за спину Теи, уходящей по коридору. И в нём вспыхивало нечто острое, досадливое, будто он хотел, чтобы она обернулась. Чтобы увидела, отреагировала.

Видела, как пальцы Теи, всегда такие уверенные, слегка подрагивали, когда кто-то из его “фанаток” чересчур близко подходила к Эребу на общей лекции. Как её губы на мгновение поджимались, а подбородок задирался, выдавая напряжение, которое она принимала за контроль.

Видела, как после особенно жаркой, на грани ссоры, дискуссии на семинаре они могли разойтись, не глядя друг на друга, а потом, случайно встретившись у фонтанчика во дворе, на удар сердца замолчать. И в этом ударе между ними пробегала молния, будто в гневе они нащупали какую-то общую частоту, и теперь оба, раздражённые и смущённые, это чувствовали.

И Нила, наблюдая со стороны, понимала: их связывает не договор Домов, а именно эта борьба. Это яростное, упрямое желание быть для другого важнейшим противником, без которого и победы теряют вкус.

Сейчас произошло нечто похожее, но неуловимо отличающееся. Нила снова и снова воспроизводила в памяти момент их переглядок, удаляющуюся Тею, брошенный Эребом взгляд, и никак не могла найти смущающую ее переменную.

— Эпичное представление, согласись?

Нила вздрогнула и распахнула глаза. Рядом, возвышаясь над ней, стоял незнакомый парень. Его светлые волосы в тени деревьев казались серыми, а глаза, направленные в сторону скрывшейся за поворотом толпы, – почти черными.

— Занятное, да, – медленно ответила Нила, прикрывая рукой блокнот, но незнакомец уже успел его разглядеть, а потому усмехнулся от ее неловкого движения.

— Что думаешь? – кивая на него, спросила парень.

— В смысле?

— Ты же все записываешь? – он сделал неопределенный жест рукой, – Поговаривают, ты прирожденный смотритель, чуть ли не будущая глава Дома.

— Кто поговаривает?

Ниле не нравилось происходящее. Повышенное внимание к ее записям нервировало, и она старалась как можно незаметнее спрятать тетрадь. Еще больше смущало то, что она видела этого парня будто впервые, хотя возраст и академическая форма намекали, что он на том же году обучения, что Эреб, Шен и Тея. Она помнит лица практически всех учащихся, так почему именно его лицо кажется ей незнакомым? Средняя, неприметная внешность, без каких-либо бросающийся в глаза деталей. Нила не любила таких людей.

— Да так, шепчуться по углам, – качнул головой парень, – Ты ведь Нила Конни, я правильно понял?

Нила кивнула.

— А твое имя, прости?..

— Велор, – он понимающе улыбнулся, – Я старше, на шестом курсе. Мы, вроде, раньше не разговаривали, что лично я считаю огромным упущением.

— Почему? – приподняла брови девушка, мельком оглядываясь по сторонам.

Велор склонил голову, и в этом движении Ниле почудилось что-то змеиное: плавное, скользящее, неуловимое.

— Я ценю внимательность, – с подтекстом, которого Нила не могла разгадать, но о котором обязательно подумает позже, ответил он. Велор присел на корточки, и постучал пальцем по ее тетради, – А ты очень внимательна.

Нила скинула его руку и встала.

— Этому можно научится, – показательно равнодушно заметила она, отряхивая травинки с формы, – Все в твоих руках.

Она уже собиралась уйти, но прозвучавший из-за спины вопрос ее остановил.

— Как думаешь, почему Эреб так легко и показательно согласился проводить эту Бет?

Нила застыла, не поворачиваясь.

— Он любопытный, – пожала она плечами, – Это все знают.

— Любопытный, да… – Велор выпрямился и подошел к ней, шепнув практически на ухо:

— Но ты видела, как на него смотрела Алатея? Не слишком ли смелый и безрассудный поступок для того, кто всегда оборачивается на свою невесту?

Нила отскочила от него, прижав ладонь к пылающему уху.

— Я не гадаю о чужих отношениях, – прошипела она.

Это была ложь. Как раз об отношениях этих двоих она размышляла больше, чем это было необходимо, и своим вопросом Велор только что смог обличить ту ранее недосягаемую переменную: слишком открытая провокация со стороны Эреба. Быстрая, неестественная, показательная.

— А ты погадай, – усмехнулся парень, отступая на шаг и поднимая руки в примирительном жесте, – На досуге.

Он развернулся и пошёл прочь — не в ту сторону, куда направились остальные, а вглубь сада, где деревья росли особенно густо. Нила смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается холодный, липкий комок тревоги.

— У тебя есть какие-то догадки? – нехотя крикнула она ему в спину.

Велор лишь развел руками, не оборачиваясь и не сбавляя шаг.

Нила не знала этого человека, не помнила его лица. Но он знал её имя, её привычки и, кажется, её мысли прежде, чем она сама успела

их сформулировать.

Она открыла блокнот и на чистой странице вывела крупными буквами:

«ВЕЛОР.»

Часть 2. После пропажи Лора. 215 лет ппл. 3-й цикл. Руины академии.

Непонятно как уцелевшие руины академии несуществующего ныне Содружества были последним местом, куда Закари следовало идти. Но когда все остальные варианты уже исчерпаны, последний становится первым.

Зак застыл в нерешительности у огромной арки, некогда бывшей парадным входом. Арка, как и все здесь, была неправильной формы: одна ее сторона была чуть выше, а свод плавно изгибался, будто это был не камень, а застывший поток воды. Теперь этот поток был разорван. Массивные створки из неизвестного ему дерева, почерневшие от времени, висели на одной полуоторванной петле, приоткрыв черную пасть внутреннего пространства.

Об этом месте ходили пугающие легенды: вся академия, вся прилегающая к нему немалая земля, которая сейчас была дороже человеческой жизни, — это одно огромное проклятое кладбище. С это места все началось. В этих, сейчас обвалившихся, разрушенных стенах, тот человек жил, учился, и вынашивал план, в итоге приведший к полному краху прежнего порядка и причинам, по которым Заку пришлось два года скитаться по кругам, каждый день рискуя жизнью.

И именно по этой причине сюда не сунется ни единый чекнутый старовер-фанатик, а значит, для Закари эта академия — самое безопасное место. И пусть на него рухнет камень, пусть во время отдыха или сна к нему лично явится призрак самого Эреба или Лора, пусть под ногами обрушиться пол и затянет его к костям и останкам давно почивших — это все равно будет лучше, чем вернуться туда, откуда он когда-то с таким трудом сбежал.

Зак сделал первый шаг на оскверненную землю, и в груди мгновенно разжались стальные тиски. Напряжение, до этого сжимающее каждую мышцу его тела, схлынуло, и от внезапной перемены парень рухнул прямо за входной аркой, не сделав и пары шагов. Он сидел на голой земле и судорожно хватал ртом воздух, сейчас казавшийся самым сладким из всего, что он когда-либо пробовал.

Когда первый мандраж немного схлынул, Зак все же осторожно поднялся и продолжил путь. Он шел по академической аллее, по которой давным-давно, задолго до его рождения, сновали студенты того мира, в существовании которого сам Закари сомневался.

Все это было так странно и будоражуще. На эти земли сотни лет не ступала нога человека, и он, Закари, чувствовал себя воришкой, проникшим в чужой дом. Кое-где голая твердая земля была вспахана, будто ее прорвало изнутри. Высохшие обрубки давно мертвых деревьев торчали из нее, как пики. Сквозь тусклый свет трех солнц он видел разбросанные повсюду вещи, к которым почему-то было боязно притрагиваться: книги, странная одежда, кухонная утварь и осколки мебели.

Что на самом деле случилось в этом месте не знал никто. Вся исконная история стерлась, будто кто-то специально подчищал факты и намеренно не давал людям узнать правды. Но человеческий язык не заткнуть никаким способом, и то тут, то там Зак за два года успел наслушаться самых разных легенд,одна интереснее другой. В чем-то они отличались,но были и неизменно общие, объединяющие их факты. Как, например, то, почему эта академия осквернена, или кто такие Эреб, Лор и Беттани, или почему сейчас на небе только три солнца вместо восьми. Но все это были лишь пересуды да домыслы: никто из знакомых ему людей воочию все восемь светил не видел, а легенды об их существовании просто передавались от стариков к детям. Доказать или опровергнуть это было невозможно, да и незачем. Сейчас их три, и жить приходилось с этим.

Где-то за спиной громыхнуло, Зак инстинктивно присел. Такое иногда случалось: сама земля будто вздрагивала или чихала. Не так сильно,чтобы обрушивать дома, но достаточно, чтобы упасть и расквасить себе нос.

Зак встал и осторожно продолжил путь по аллее, которая вела ко главному входу. Его сердце, чудовищно громкое, бешено колотилось в неестественной, мертвой тишине. Последние два года его жизни неизменно сопровождались какими-то звуками: разговорами, криками, грохотом, шумом ветра, треском и Лор знает чем еще. Но здесь не было ни ветра, ни шелеста листвы, ни стрекотания насекомых — ничего, что напоминало бы о живом мире. Была только плотная, ватная тишина, давящая на барабанные перепонки, и запах. Не плесени и гнили, как в обычных заброшенных домах, а какой-то сладкий и жженый, как расплавленный сахар.

Он переступил порог.

Свет солнц, пробивавшийся сквозь разбитые витражи в верхней части стен и дыры в куполе, висел в зале толстыми, пыльными столбами. Под ногами хрустели осколки стекла и щебень. И повсюду — следы жизни, оборвавшейся мгновенно. Опрокинутые скамьи странной формы, повторявшие изгибы спины, столы с окаменевшими чернильницами. На одной из стен, укрытая глубокой нишей, тусклыми красками алела фреска. На ней были изображены восемь сияющих шаров над изумрудной долиной, по которой текли хрустальные реки. Зак замер, вперившись в нее. Он столько раз видел этот пейзаж во снах, но никогда и не надеялся встретить нечто подобное наяву.

Его взгляд упал на центр зала. Там, прямо под зияющей дырой в куполе, пол превратился в черное, пузырящееся стекло, будто камень на мгновение стал жидкостью от невыносимого жара, а потом застыл, запечатлев момент катастрофы.

Он резко отвернулся, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Надо было найти укрытие, а не замирать, разглядывая древние ужасы. Двигаться.

Коридоры академии расходились подобно корням гигантского дерева. Они изгибались, сужались и расширялись, иногда прерываясь нелепыми ступеньками вверх или вниз, будто архитектор был пьян или строил под музыку, которую один он слышал. Стены кое-где были покрыты странными барельефами — абстрактными узорами, напоминавшими то рост растений, то движение волн, то то какую-то странный массовый сбор. Теперь узоры были скрыты под слоем серой пленки и в некоторых местах прорезаны теми же страшными, оплавленными бороздами, что и двор. А кое-где и покрыты коркой давно запекшейся коричневой крови.

Зак выбрал самый узкий, самый неприметный коридор, ведущий вглубь, в сторону, где, как ему показалось, могла быть какая-нибудь кладовая или подсобное помещение. Чем дальше от входа, тем безопаснее. Он крался, прижимаясь к стенам, хотя прекрасно понимал, что скрываться здесь было не от кого. От врагов — да. Но от самого места? От его памяти? Не спрячешься.

Это было глупо, иррационально, но ему казалось, что все вокруг — стены, пол, барельефы и даже расплавленный пол холла — следят за каждым его движением.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Незнакомый металл петлей скрипнул, звук, такой громкий в абсолютной тишине, заставил Зака вздрогнуть и замереть, прислушиваясь. Ничего. Только эхо, уползающее в темноту.

Он толкнул дверь плечом, и та, с трудом скользнув по полу, поддалась.

Комната была небольшой. Кабинет? Лаборатория? Судя по уцелевшим полкам, встроенным прямо в стены, и массивному каменному столу — да. “Как вообще такую махину в комнату затащили?” — первое, что пришло ему в голову. Окно здесь отсутствовало, и тьма была почти абсолютной. Зак достал из походной сумки один из своих главных трофеев — светящийся кристалл, найденный по пути сюда по чистой удаче. Он был тускл, заряда хватало ненадолго, но сейчас было не до экономии.

Мягкий синеватый свет выхватил из мрака хаос.

Стол был завален непонятными предметами: стеклянные шары с застывшими внутри молниями, гербарий из растений, которые уже невозможно было опознать, куча пожелтевших от времени, исписанных неряшливым спешным почерком листов бумаги. На полках стояли пустые склянки, содержимое которых давным-давно испарилось или окаменело, оставив на стенках причудливые разноцветные налеты. Пришпиленные булавками к каменной стене, как к мягкой обивке, схемы и формулы. А в углу…

В углу, прислоненная к стене, сидела фигура.

Сердце Зака остановилось. Он замер, стиснув кристалл так, что тот впился в ладонь. Сначала паника от мысли, что там затаился человек, пронзила мозг и тело иглой, но фигура не двигалась, не дышала. Это была статуя. Но какая!

Она была высечена из неизвестного ему темного камня, но с невероятным, неестественным мастерством. Это была девушка, юная, ее лицо застыло в выражении какой-то беспомощной ярости. Глаза распахнуты, рот разинут, будто она на кого-то кричала. Одна рука была прижата к груди, другая — вытянута вперед, пальцы слегка согнуты, как если бы в последний момент они пытались что-то удержать или от чего-то отгородиться. Ее одежда, застывшие складки странной рубашки и широких брюк, даже отдельные пряди волос — все было проработано с пугающей точностью. Ни один человек, ни один ведун не смог бы создать подобное.

Мифы говорили, что Эреб, слившийся с Лором, обладал такой силой, что он мог обращать живую плоть в немую глыбу. Может ли быть, что это — одна из его жертв? Одна из тех, кто был здесь в тот последний день.

Зак медленно подошел ближе, направив на статую кристалл. Свет скользнул по каменным щекам, и ему вдруг неудержимо захотелось притронуться к ней, снять наваждение, удостовериться, что это просто холодный, мертвый камень. Просто для успокоения, чтобы больше не оглядываться на жуткую статую и спокойно идти дальше. Он потянулся и аккуратно, самыми кончиками пальцев, коснулся вытянутой руки.

Камень был теплым.

Он резко отдернул руку, как от огня. Это невозможно. Камень, простоявший сотни лет в холодных руинах, не мог быть теплым, как живая плоть. Он прикоснулся снова, уже всей ладонью. Да. Не тепло человеческого тела, но и не лед мертвой породы. Такое ровное, смутное, будто глубоко внутри все еще тлели угли.

Он задержался пальцами на чужой руке, а потом услышал звук, которого совершенно точно не могло быть в этой пустой комнате: тихий, судорожный вздох. Не его.

Зак отпрыгнул назад, ударившись спиной о стол. Световой кристалл выпал из его оцепеневших пальцев и покатился по полу, выписывая на камне сумасшедшие синие круги. В этом мелькающем свете он увидел, как ресницы на каменном лице девушки дрогнули.

Небольшая паутинка трещин пробежала от уголка ее глаза к виску. Послышался тихий хруст, а затем, медленно, словно противясь тысячелетней тяжести, каменные веки начали подниматься.

Из-под них глянули живые, ясные, цвета весенней листвы глаза, полные такого праведного гнева, что Закри, забыв обо всем на свете, прошептал одно-единственное слово, которое пришло в опустевшую голову:

— Лор…

Глаза сфокусировались на нем. Каменные губы, еще не обретшие гибкости, дрогнули. Голос, который раздался, был похож на скрип древних ветвей или шелест сухих листьев, но в нем была ясность и непонятная будоражащая сила.

— Нет, — проскрипела статуя, — Но… и его найдем.

Девушка с усилием поднимает руку — на землю с грохотом, поднимая клубы пыли и грязи, падают куски камня. Разминает освобожденные пальцы, а затем сжимает и размашисто бьет себя кулаком в грудь, разбивая вековое обмундирование. Треск кажется оглушительным, а вслед за ним раздается натужный девичий кашель. Она трясет головой, трет глаза в попытке избавится от забившейся в них пыли, и осторожно, потихоньку, придерживаясь за стену, поднимается на ноги. Даже сквозь ее широкие штаны Зак замечает, как трясутся ее ноги, но она упрямо расправляет спину, вытягиваясь в полный рост

Зак было по инерции вскочил, намереваясь помочь, но вздернутая рука и треснутый сухой голос его остановили:

— Стоять!

Он замер у стола, наблюдая, как девушка неспешно отряхивается непослушными руками, выдыхает и наконец поднимает на него глаза.

— Ты кто такой?

— Закари… — происходящее было таким не укладывающимся в голове абсурдом, что Зак ответил, не задумываясь.

Но девушку это не удовлетворило. Она нахмурилась, скривилась недовольно.

— Мне это ни о чем не говорит. Чей род? К какому дому принадлежишь?

— Какому дому?

— Лор вездесущий, опять! Не тормози! Смотрители, мастера? Точно не хранители. Чей круг?

Зак ничего не ответил. При всем желании не смог бы — вопрос незнакомки поставил его в тупик, ничего из ею перечисленного не отзывалось в голове. Он стоял и просто ее разглядывал: черные волосы были растрёпаны и перепачканы, казались серыми из-за забившейся пыли. Похожим оттенком отливала и кожа, под зелёными глазами залегли глубокие тени, а губы были сухие и потресканные. Старомодная одежда, похожая на какую-то стандартизированную форму с золотой эмблемой то ли вихря, то ли спирали, которую он уже видел на стенах академии, мешком висела на худом теле. Из под выреза рубашки торчали острые ключицы.

— Дурной, что ли? — снисходительно,с легким намеком на жалость спросила девушка.

— Я не понимаю, о каких домах речь, — спокойно ответил Зак, не обращая внимания на грубость, — Мой дом далеко отсюда.

— Из Мотуса? Не похож… — сделала она какой-то свой вывод, — Но ведь у вас тоже… Впрочем, неважно. Сколько времени я проторчала здесь?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Зак, поднимая кристалл и на всякий случай делая малюсенький шажок к двери, — Сейчас двести пятнадцатый год п.п.л.

— П.п.л?

— После пропажи Лора.

Его слова возымели на нее странный эффект. Она рассмеялась, хрипло, зло, заставив Зака вздрогнуть всем телом и инстинктивно дернуться, но в этом смехе он услышал какую-то истеричность.

— Что за бред? Кто придумал это исчисление? После пропажи… — ее смех начал затухать, пока и вовсе не оборвался, — После пропажи Лора… Ты имеешь в виду, после его слияния с Эребом?

— Ну, по легенде… — сам Зак не то чтобы сильно верил в эти легенды. По определенным причинам они скорее вызывали в нем стойкую неприязнь, но это было устоявшееся общественное решение, фактически история, так что он хотя бы устно ее придерживался.

— То есть ты хочешь сказать, что я провела тут двести лет?

— Я ничего не хочу сказать. Я даже не знаю, кто вы, просто констатирую факт.

На самом деле он сам уже не до конца был уверен в своей позиции. На его глазах произошло то, что описывалось в мифах, которые Зак старательно отвергал, то, чего в его реальной, современной жизни просто не могло быть. При всех своих предубеждениях в такой ситуации начнешь сомневаться.

Девушка постояла еще немного, смотря на Зака подозрительно, будто ожидая,что он сейчас рассмеется и сознается в глупой шутке. Но Закари никогда не был шутником.

Она закрыла глаза,сделала пару глубоких вдохов.

— Быть того не может… Нет… Двести… Этот гребаный выродов сын…

В следующее мгновение девушка оттолкнулась от стены и выбежала из комнаты, пихнув по пути Зака. Он, сам не понимая зачем, побежал за ней.

Девушка металась из угла в угол, из коридора в коридор, врывалась в комнаты, распахивая двери. На первый взгляд ее передвижения были хаотичны, но при каждом новом повороте становилось понятно, что она прекрасно ориентируется в этом здании. Она уверенно сворачивала по коридорам, не врезалась в полутьме в ниши, а, ворвавшись в комнату, четко и точечно осматривала определенные места, будто зная, где и что там находится.

Замерла она только в холле, перед тем самым стеклянным полом. Долго всматривалась в него, стоя неподвижно, словно снова окаменев,хотя до этого шаталась при ходьбе. Он не знал, что сейчас происходит у нее в голове, о чем она думает или что вспоминает, глядя на этот расплавленный пол, но стоять позади и наблюдать было неуютно. Зак не знал, почему пошел за ней,зачем вообще остался в этой академии, а не сбежал, как только почувствовал тепло камня на ладони. Возможно, потому, что очень важный и дорогой ему человек однажды сказал,что здесь он найдет свое спасение, и Заку хотелось в это верить. Но какое спасение может быть в старых развалинах и странной, казавшейся сумасшедшей девице, вылезшей прямо из камня?

Вторя его мыслям, девушка вдруг упала на колени, стукнувшись ими о пол так, что даже Зак поморщился от фантомной боли. Она уперлась руками в выжженное стекло, опустила голову, и по холлу прокатился громкий надрывный крик, рикошетя от плавных изгибов стен и впиваясь прямо в мозг.

— Нила! Шен! Нила!

Она выла зверем, упираясь лбом в пол, пока по искривленному отчаянием лицу непрерывно лились слезы. Сгорбленная,сломленная фигура заставила Зака отвести глаза и поджать губы. Ее торчащие позвонки на согнутой спине было видно даже сквозь ткань рубашки, а пальца впивались в оплавленный камень в такой силой, что ломались ногти.

— Я убью его, — тихий, полный ярости то ли шепот, то ли рык, — Его, всех его потомков, всех близких… Всех убью…

— Вряд ли у него есть потомки, — осторожно и как можно мягче произнес Зак, подходя ближе.

— Тебе-то откуда знать? — вскинулась девушка, подняв на Зака безумные воспаленные глаза, — Он чекнутый, под стать этой взбаломошной дуре. Он не мог просто сдохнуть, наверняка остались те, кто до сих пор его помнят и разделяет их безумные взгляды…

С этим Зак действительно не мог поспорить: Эреба помнили все. Ведомство старательно связало его имя со всем плохим, что происходило в мире, и теперь слово “Эреб” стало чуть ли не синонимом к краху, разрушению и предательству. Зак не мог и подумать о том,что здесь произошло и что именно значит для девушки этот обугленный пол, но сомневаться в том, что ненависть к Эребу появилась не без причины, не стоило.

Девушка, пошатываясь, поднялась, и молча направилась к входным дверям. Выходить из здания Заку категорически не хотелось, к тому же, если она пр

осто уйдет — ему же лучше, правда? Правда.

Но он снова пошел за ней.

215 лет ппл. 3-й цикл. Мужчина с глазами из солнца.

Они вышли на ту же аллею. Зак настороженно обводил взглядом окрестности, в любой момент готовый к атаке, и не сразу заметил, как девушка остановилась. Он врезался ей в спину, совсем немного. Легкий тычок, который иной человек и не заметил бы, но девушка пошатнулась и упала на колени, врезавшись руками в землю. Зак тут же кинулся на помощь, но она жестом остановила его. Повернулась, легла на спину поудобнее и закрыла глаза, пока Зак, как последний дурак, стоял над ней с протянутой рукой.

Она лежала довольно долго, морщилась, хмурилась, будто к чему-то прислушиваясь. В какой-то момент ему даже показалось, что уснула. Парень стоял над ней, нервно переминаясь с ноги на ногу, не решаясь сделать хоть что-то, настолько абсурдным ему казалось происходящее. Вспомнилось, как больно и неудобно лежать на голой земле, когда мелкие камешки и веточки упираются в спину. Он уже наклонился и открыл рот, чтобы позвать ее, как девушка резко распахнула глаза и уставилась в серое небо, будто стремясь разогнать тучи взглядом.

— Должно быть, это сон, — пробормотала она, — Точно, эта истеричка Бет все-таки смогла проникнуть в мое сознание, и теперь издевается. Я лежу где-нибудь в коридоре, через меня переступают, а она стоит рядом и ухахатывается своим визглявым смехом.

“Проникнуть в сознание? Бет? Она говорит о той самой Беттани?” – быстро пронеслось в голове Зака, но додумать он не успел.

Хлесь!

Рука девушки оставила на ее собственной бледной щеке яркий красный след. Зак перехватил чужую руку, вздернул, вынуждая подняться с земли. Девушка весила всего ничего, и практически подлетела от его рывка, как тряпичная кукла, хотя парень никогда не отличался особой силой.

— Вы что творите?! — закричал он, отпуская ее руку.

— Пытаюсь прекратить кошмар, — на ее лице блуждала легкая улыбка, но глаза были застывшие, как у мертвой рыбы.

Девушка оглянулась, обведя всю аллею невидящим взглядом, остановившись на ближайшем треснувшем сухом дереве.

— Нила,ты только посмотри, во что из-за этой твари превратился наш мир, — покачала она головой, обращаясь непонятно к кому, — А ты еще бубнела на меня, что я себя с ней грубо веду. Надо было вообще травануть по-тихому. Помучилась бы пару ночей, и всего-то… А теперь…

Она медленно подошла к дереву и приложила к нему ладонь. Погладила шершавый ствол, нежно и любовно, будто старого друга, и Заку померещилось, что очертания коры под ее пальцами поплыли, словно она трогала не сухой твердый материал, а мягкую податливую глину. Постояв неподвижно пару ударов, девушка убрала ладонь…

Увиденное заставило его желудок подскочить, в горле встал тошнотворный ком.

Там, где только что была ее рука, проклюнулись робкие зеленые ростки.

— Вы… ведунья? — через силу выдавил Зак, пятясь назад.

— Ведунья? — безразлично спросила девушка, придирчиво осматривая свое творение и аккуратно, едва касаясь, ведя по почкам пальцами.

— Да или нет? Отвечайте! — воскликнул Зак, и не сводя с нее взгляда, протянул руку к поясному ножу за спиной.

Девушка подняла на него сузившиеся злые глаза.

— Не кричи на меня, мальчик, — прошипела она, — Я понятия не имею, как ты меня обозвал, так что прикажешь отвечать? Какой правильный ответ, чтобы ты не бросился на меня со своей зубочисткой?

Зак застыл. Он всматривался в ее суровое лицо с вызывающе вскинутой бровью и, помедлив, опустил руку. Если бы она и правда была ведуньей, у нее не было бы никакой необходимости отнекиваться. Оглушила бы его без усилий и вернула бы туда, откуда он сбежал. Или изначально бы не стала так подставляться,показывая свои способности.

“Совсем параноиком стал, — Зак тряхнул головой, — Даже думать разучился.”

— Но как тогда вы это сделали? — кивнул он на дерево. Девушка равнодушно проследила за его взглядом: ростки увеличивались на глазах.

— А что,за двести лет вы этому так и не научились? — безжалостно усмехнулась она, — Похоже,эти пресловутые ведуны самые умные из вас, единственные, кто додумались. Я же правильно понимаю, они так умеют? А что еще они умеют?

— О, много чего, — в тон ей съязвил Зак, — Контролировать воду, урожаи, строить стены, которые не берут осадные орудия. Основывать гильдии и советы, и выбирать, кто будет есть в этом году, а кто — умирать с голоду. А еще предоставлять свои «услуги» в обмен на жизнь. А вот править у них, честно говоря, получается не очень, но это так, между нами.

Девушка, ничуть не смутившись его иронии, задумчиво склонила голову.

— А почему люди терпят это? — спросила она, — Или сами не научаться делать то же самое? Зачем им какие-то отдельные люди, которые их притесняют? Что за глупости…

Зак сжал зубы. Он уже понял, что эта девушка очень многое пропустила, что она из того времени, о котором рассказывают в старых легендах как о мирном и изобильном. Возможно, из того самого, что он видел в собственных снах. Осознать и свыкнуться с этой мыслью до конца он еще не успел, если вообще когда-нибудь сможет это сделать, но эти снисходительные, горделиво брошенные слова затронули в нем что-то, заставляющее сжимать кулаки и сдерживать гнев.

— Как вы смеете? — тихо прорычал он, чем вызвал недоуменный взгляд, — Не знаю, как вы жили раньше, но вы не имеете никакого права так пренебрежительно говорить о людях, которые борются за свое выживание! Даже не зная,кто такие ведуны, так легко рассуждаете, нужны они обществу или нет!

Он замолчал, тяжело дыша, сам испугавшись собственной вспышки. Девушка же, не впечатлившись, смотрела на него с изучающим любопытством.

— Борются за выживание, — повторила она, растягивая слова, — Интересно. А против кого именно они борются?

Зак открыл рот и закрыл. О чем ей рассказать? И стоит ли вообще?

— Ведуны плохие, они угнетают и не делятся едой, — с расстановкой, как бы рассуждая,продолжила девушка, — А люди борются с кем-то другим?

— Люди борются с миром, который каждый день пытается их убить, — выдохнув, чуть спокойнее ответил Зак, — А ведунов терпят,как единственных, кто может ему помешать.

— Лор не пытается никого убить, — нахмурилась девушка.

— А не про него и речь, — грустно улыбнулся парень, — Вашего так называемого Лора больше нет.

— Лора нет? — эхом повторила она и прикрыла глаза, прислушиваясь к чему-то, чего он никогда не услышит, а затем улыбнулась. Зло, и, как показалось Заку, ожидающе.

— Ты неправ, он есть. И очень скоро ты с ним познакомишься. — Она отряхнулась, поправила грязные,спутанные волосы, будто это чем-то могло помочь, и выпрямилась. И если там, в кабинете, Закари казалось, что ее спина была прямой, то сейчас осанка девушки напоминала железный прут.

— Раз, — загнула она палец, смотря куда-то за него, — Два… Три.

Воздух позади Закари затрещал. В землю ударила молния, волосы на загривке встали дыбом. Зак рванул в сторону, споткнувшись о корни и разбросанные обломки. Сразу повернулся лицом к угрозе, рефлекторно вскидывая одну руку, чтобы прикрыть девушку, а вторую перед собой.

На том месте, где он только что стоял, пространство будто вывернулось. Из самого воздуха, из искажения света и дрожания линий проступила фигура.

Мужчина. Загорелый, одет в простые, поношенные, но чистые одежды из грубого полотна, темнее пепла. Темно-медные длинные волосы собраны у шеи в небрежный пучок. Юное мальчишеское лицо с характерными для часто улыбающихся людей морщинками вокруг глаз резко контрастировало с насмешливо-циничным, каким-то старческим взглядом и тонкой, пергаментной кожей. Янтарные глаза чуть светились, и в них Зак увидел отблеск тех самых восьми солнц.

Зак не дышал. Он узнал это лицо. Никогда не видевший изображений, даже не особо задумавшийся о его внешности, Зак мгновенно понял, кто перед ним. Эреб. Тот, о ком перешептывались за закрытыми дверями, тот, кто погубил мир, тот, из-за кого Зак сейчас вынужден скитаться по кругам и скрываться.

Эреб не смотрел на Зака. Его взгляд был направлен за его спину, тяжелый и немигающий. Закари подобрался, готовый к чему угодно: угрозам, нападению, и даже к скоропостижной смерти. Давящая тишина длилась три удара сердца. Но мужчина вдруг моргнул, — и будто стал совершенно другим человеком. Он расплылся в широкой кошачьей улыбке, развел в стороны руки, как для объятий.

— Тея, мое девятое солнышко! Сколько циклов. Как поживаешь?

На предплечье Зака легла тонкая ладонь, надавила, вынуждая опустить руку. Девушка вышла из-за его спины и медленно, чеканя каждый шаг, двинулась к мужчине.

— А ты не торопился, — тягуче пропела она, и Зак не узнал этого голоса, — Неужели совсем не скучал?

— Что ты такое говоришь, ну в самом деле. Просто ждал подходящего момента. Погодка сегодня чудо,не правда ли? — Зак с сомнением кинул взгляд на серое, затянутое тучами небо, — Самое то для воссоединения. Ой, а ты, смотрю, уже успела обзавестись поклонником? — взгляд Эреба мельком скользнул по Заку и снова устремился к девушке, — Умничка, не теряешь хватку. Но до меня еще далеко.

Он хихикнул собственной шутке и замолчал: девушка подошла к нему почти вплотную. Она смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, но тут Эреб вдруг едва заметно кивнул, прикрыл глаза, сжал челюсть…

Хлесь!

Тонкая белая ладонь обрушилась на его щеку с куда большей силой, чем в прошлый раз на собственную. На мгновение Заку показалось, что белая девичья кожа в момент удара даже покрылась каменной коркой. Голова Эреба мотнулась в сторону, выбившиеся волосы шторой закрыли лицо.

Зак вздрогнул от неожиданности, а затем замер, ожидая взрыва. Вот сейчас молния испепелит их на месте, или земля разверзнется и похоронит их, или…

Эреб повернул голову. Щека горела алым, но на губах — совершенно счастливая, шальная улыбка.

— И удар все еще хорошо поставлен, — чуть хрипло проговорил он, не отрывая от девушки глаз.

И тогда она совершила второе немыслимое действие. Резко схватила его за ворот рубахи, притянула к себе и впилась в губы.

Мужская рука мгновенно, будто только этого и ждала, обвилась вокруг тонкой талии, притягивая еще ближе, еще плотнее. Вторая легла на затылок, прочно удерживая голову.

Они целовались посреди мёртвого сада и разваливающегося на части мира, под бледным светом пробивающихся сквозь тучи солнц — два призрака, вцепившиеся друг в друга, будто пытаясь вновь стать одним целым или разорвать друг друга на части. Воздух вокруг них снова завибрировал, как в момент появления мужчины, и на этот раз Заку показалось, что он услышал низкий, протяжный гул, будто сама земля под их ногами застонала от боли. Или, наоборот, от облегчения.

Наконец, они разорвались. Оба тяжело дышали, прислонившись лбами, грубые мужские руки обнимали девичье лицо, не давая отстраниться.

— Я никогда не прощу тебя за это, — выдохнула она ему в губы, пристально смотря в глаза, — Двести лет, Эреб, двести лет!

— Двести двенадцать, три цикла и девятнадцать дней по старому исчислению, — со смешком поправил он, а потом сказал уже серьезно, также не отрывая глаз, — Не прощай, Алатея. Мсти мне всю мою оставшуюся жизнь, каждый день.

По щекам девушки скатились две первые слезинки.

— Нила и Шен, они…

— Да.

— Тогда? В тот же день?

Эреб кивнул, обнял девушку, прижал к себе, спрятав ее лицо на своей груди, уткнулся в волосы.

— Прости. Я не успел. Не смог.

Она обмякла в его руках, беззвучно содрогаясь от рыданий, а он гладил ее по голове и целовал волосы, шепотом непрерывно вымаливая прощения.

Зак отвёл взгляд, чувствуя себя лишним в этой древней драме. Он уставился на серую землю, на трещины в камнях, стараясь не слышать сдавленных всхлипов Теи и монотонного, как заклинание, шёпота Эреба.

“Замечательно спрятался, проблем только больше стало.” – он пнул валявшийся под ногами камешек.

В голове промелькнула мысль: если все эти мифы и легенды правда, если Эреб, Лор и Беттани действительно существовали, то, может, и во всем остальном культ был прав? Может, стоит вернуться и…

Горло Зака сдавило спазмом, его замутило. Он сжал вспотевшие ладони.

Нет. Ни за что и ни при каких обстоятельствах. Никто и ничто не заставит его по собственной воле туда вернуться. И даже если его все же схватят — живым не дастся.

Вдруг в его сознание, словно чёрный шип, вонзилось странное ощущение. Тяжёлое, липкое внимание, устремлённое на них из глубины самой академии. Оно было таким навязчивым, что Зак инстинктивно поднял голову и вгляделся в чёрный провал входных дверей.

Там, в глубине коридора, в полосе тусклого света, что падал из зала, что-то мелькнуло. Плавная, бесшумная и неестественно быстрая тень наблюдала за ними, а потом также внезапно исчезла, растворившись во тьме коридоров.

— Там кто-то есть, — хрипло произнёс Зак, прерывая момент горя. Его рука потянулась к ножу за поясом.

Девушка мгновенно дернулась в чужих руках,будто вспомнив, что у них есть свидетель. Эреб, удержав ее и не дав отстраниться, медленно поднял голову. Следы слёз, своих или чужих, ещё блестели на его ресницах, но янтарные глаза были уже чисты, остры и нечеловечески сосредоточены. Он даже не повернулся к двери, рассматривая Закари, как любопытного жука.

— Поуважительнее, юноша. Про бога все же говоришь.

— Про кого? — подняла голову Тея, пытаясь утереть лицо в цепкой хватке.

— Многие теперь так называют Лора, — объяснил Эреб как бы между делом, приподнимая ее лицо и сам утирая остатки слез ладонями, совершенно забыв про Зака.

— Он все еще там? — удивленно спросила девушка, все же выворачиваясь из его рук, игнорируя недовольный, расстроенный взгляд, — Но почему?

— Он не принимает меня, — вздохнул Эреб и отпустил ее, — Видит во мне Бет.

Тень в глубине коридора снова шевельнулась. На этот раз Зак ясно увидел сгусток тьмы, в которой переливались, как масляные пятна, блёклые цвета: гнилостно-зелёный, болотный, цвет ржавчины и засохшей крови. Очертания её были текучими, бесформенными, но в них угадывалось нечто… знакомое. Огромное, скрюченное, похожее на спящего зверя.

— Может, тебя послушает? — бодрым тоном, совершенно не вяжущимся с царившей вокруг атмосферой, предположил Эреб, — Между вами с Бет всегда ощущался легкий холодок, ему должно понравится.

— “Легкий холодок”, — передразнила его Тея и пихнула острым локтем в бок. Мужчина театрально охнул и согнулся, будто его копьем прошили, — С чего ему меня слушать? Ты у нас главный переговорщик, у меня и в лучшие годы не получалось.

— Ну, знаешь, с тех пор многое изменилось, — мужчина приподнял брови, как бы невзначай оглядывая аллею, — Ты ведь заметила, да?

— Разве? — притворно удивилась Тея, — А мне показалось, ты просто чихнул неудачно.

— Ну, в целом, так и есть, — криво улыбнулся Эреб.

Зак нервно переминался с ноги на ногу, непрервно бросая взгляды на вход в академию. Никаких теней там больше не было видно, но осознание, что где-то там, в глубине разрушенных коридоров, притаилось самое могущественное и, по всей видимости, не слишком благосклонно настроенное существо, которое только может быть,заставляло изрядно напрячься. И еще большее недоумение у него вызывало расслабленное поведение этих двоих: стоят, переругиваются, улыбаются, как будто просто вышли на послеобеденный променад.

А один из них, между прочим, мир разрушил.

— Вы — тот самый Эреб? — напряженно спросил Зак, — Из легенд? Вы живы?

Мужчина посмотрел на него чуть удивленно, внимательно оглядел себя, покрутился под осуждающим взглядом Теи, и неловко улыбнулся.

— Ну как сказать — жив, — он развел руки в стороны, — Примерно на треть.

— О, на треть… — протянул Зак, чувствуя, как внутри закипает злость. — Оказывается, и этого достаточно, чтобы испортить жизнь миллионам людей. Буду знать.

Зак сам не понимал, откуда в нем взялось столько смелости, чтобы дерзить этому человеку. Наверно, когда тебе нечего терять и самое страшное, что могло случится, уже случилось, к некоторым вещам начинаешь относиться проще. И хотя самое страшное для Закари — возвращение к ведунам, учитывая их с Эребом отношения ему казалось, что тот не поведет его к ним под белы ручки. Скорее сам прикончит, но не поведет.

Эреб тем временем моргнул. Потом медленно повернулся к Тее.

— Почему на меня постоянно орут твои воздыхатели?

— Он не орет на тебя, а задает правильные вопросы, — отрезала Тея. — И он не мой воздыхатель. Не увиливай от ответа.

— От какого ответа? — Эреб изобразил искреннее недоумение, но в глазах мелькнуло что-то... Зак не успел понять, что именно, потому что Тея уже ткнула пальцем ему в грудь.

— От ответа на вопрос, который мальчик задал. Ты жив?

— Тея, ну что за допрос с пристрастием? — Эреб попытался увернуться, но она вцепилась пальцами в его рубашку, не отпуская. — Жив, не жив... Какая разница? Я здесь, ты здесь, он зачем-то тоже здесь, — кивнул он на Зака, — И даже мир почти на месте. Разве этого недостаточно?

Тея сверлила его взглядом несколько ударов сердца, а потом резко отпустила, отступила на шаг, покачав головой. В ее взгляде Зак заметил что-то очень похожее на разочарование.

— Хорошо, хочешь строить из себя дурачка — пожалуйста. В конце концов, врожденные таланты никуда не исчезают даже спустя двести лет, — уголки ее губ дрогнули вниз, а затем она повернулась к Заку, — Пойдем, спросим сами, — и, не дожидаясь ответа и не вглянув больше на Эреба, направилась обратно к академии.

Закари кинул быстрый взгляд на хмурого

Эреба и пошел за ней. Через пару шагов услышал за спиной тяжелый вздох и легкие размеренные шаги.

215 лет ппл. 3-й цикл. Кем ты стала, Беттани?

Они зашли обратно в академию. Эреб обогнал Зака, и теперь обвивался вокруг Теи, как змея, не выпуская из рук ни на миг, пока Зак понуро плелся следом. Вся эта ситуация ему не нравилась. Он искал спокойной, тихой жизни, в отдалении ото всех, а наткнулся на существ, можно сказать, из другого мира, и сейчас зачем-то шел за ними, хотя прекрасно осознавал, что каждый шаг затягивает его все глубже в паутину, из которой он с таким усилием когда-то выкарабкался.

Зак раздраженно мотнул головой, отгоняя подобные мысли. Он врет сам себе. Изначально, идя в академию, только сбежав из Ведомства, он искал не легкой и спокойной жизни, а именно этого: способа. Возможности противостоять. И плевать, что за два года он потерял на это всякую надежду, и заходил в академию с полной уверенностью, что это лишь развалины и ничего он там не найдет. Все же его отправили сюда не просто так.

Легенды гласили, что давным давно мир был совершенно иным. В нем не было голода, не было войн, не было рабства и преследований, зато были восемь ярких теплых солнц, плодородная почва и мир. Но однажды все изменилось. Неизвестно откуда, из каких-то очень далеких земель прибыла девушка. Она была странной, говорила на ломаном наречии, носила диковинные одежды и обладала силами, которых никто не видел. Она очаровала многих, но её истинной целью был Лор. И благодаря ему, Эребу из Дома Хранителей, тому, кто должен был защищать и оберегать Лора, у нее получилось. Завистливый, властолюбивый и невероятно одарённый юноша, он не хотел просто «слышать» Лора. Он хотел владеть им. Пока другие учились просить, он экспериментировал, искал способ, как заставить мир подчиниться, и нашёл его. Он использовал ту странную пришелицу, Беттани, как ключ и как громоотвод. Пока её чуждая сущность растревожила и ослабила сознание Лора, Эреб нанёс решающий удар — вонзил свою волю в самое сердце мироздания, чтобы слиться с ним и стать единственным богом.

Но Лор был слишком огромен, слишком жив. Слияние стало не подчинением, но мучительным симбиозом, катастрофой. Сознание бога, искажённое болью и чуждой волей, не смогло больше поддерживать цикл. Солнца стали гаснуть, природа разрушала сама себя, гармония рухнула, а Эреб, заполучив титаническую силу, оказался в ловушке собственного черепа, навеки скованным безумием того, кого он пытался поработить. Он сбежал, прятался по улам бывшего содружества, пока снаружи его творение — новый, жестокий и голодный мир — пожирал его современников.

Зак всегда считал эти истории примитивными сказками — удобным мифом, чтобы объяснить, почему всё так ужасно. Да, он видел мир, о котором говорили, во снах, но не представлял, во-первых, как можно было так быстро все порушить, а во-вторых — зачем. Если ты изначально живешь в счастье, как тебе может прийти в голову от него отказаться? Насколько гнилым и честолюбивым должен быть человек, чтобы ради мнимой, никому не нужной власти ставить на кон нынешнее благополучие, причем не только свое?

В этом отношении Эреб представал перед глазами Зака даже более мерзким существом, чем ведуны.

Но теперь, глядя на спину этого «мифа», он чувствовал, как сказка обретает плоть и кровь, и плоть эта была тёплой, а кровь — живой. Эреб что-то шептал Тее на ухо, и та, хоть и держалась холодно, слегка наклонила к нему голову, ловя каждое слово. В их движениях была та самая древняя, невыносимая для постороннего взгляда близость, которая пережила века, камень и конец света.

— Куда мы идем? — спросил Зак. Смотреть на этих двоих было странно, как будто подглядываешь в окно чужого дома, пока сам бесцельно скитаешься по темным улицам.

Эреб остановился и обернулся на него.

— А ты зачем с нами идешь? Тея, кто это вообще такой?

— Закари, — тоже оборачиваясь, ответила девушка, — Я так и не поняла, к какому Дому он принадлежит. Даже фамилии не назвал.

— Сейчас вообще нет Домов, солнышко, — со странной улыбкой, будто приклеившейся к его губам, сказал Эреб.

Алатея поджала губы.

— Могла бы и догадаться. Потом расскажете мне все по порядку. Что случилось за эти двести лет, куда делись дома, кто такие ведуны, и какое сейчас, во имя Лора, время? Три от заката или от рассвета?

— Что? — не понял Зак, — Какого рассвета?

— Третье солнце, — девушка указала пальцем в потолок, — Оно гаснет или загорается? Мы столько времени проторчали на улице, но я так и не поняла.

Зак ничего не ответил. Говорить правду было как-то грустно и почему-то немножечко стыдно, как будто он сам, лично, сломал вещь, которую ему отдали на хранение.

— Они не загораются и не гаснут теперь, — вместо него ответил Эреб, совершенно, как показалось Заку, не чувствуя себя виноватым, — Просто горят. Постоянно.

— Но их же всего три?..

— Да..

Эреб вдруг отлипнул от девушки, отошел на пару шагов, рассматривая ее пристально, с головы до пят, а потом отвел взгляд.

— Да, родная. Ты слишком рано проснулась, я не успел еще навести порядок, — он протянул к ней руку, ладонью вверх, и над ней зажегся маленький зеленый огонек, — Поспи еще немного. Я разбужу, как все подготовлю.

Огонек ринулся к девушке. Зак сорвался с места.

“Убьет, не успею! Не сможет увернуться!”

Но она и не собиралась уворачиваться. Взмахнула рукой, будто отгоняя назойливую букашку, и огонек, подвластный движению ее руки, описал дугу и полетел в сторону, прямо в большое дерево в кадке. Он врезался в ствол, и тот начал грубеть, стремительно, слой за слоем покрываясь камнем.

Зак замер в нелепой позе, а девушка сощурилась.

— Ты серьезно? — прошипела она, — Опять?!

— Попытка не пытка, — пожал плечами Эреб.

— Я покажу тебе пытку! — она в пару шагов преодолела разделяющее их расстояние и толкнула мужчину, — В прошлый раз я не ожидала от тебя такой подлости, Эреб Долен, но сейчас ты уже повторяешься. Не хочешь меня видеть — так и скажи, я уйду восвояси! Но запирать меня в этой каменной глыбе не надо, дорогой, — поморщилась она.

— Тея, что ты несешь, — скривился Эреб, беря ее руку в свои ладони, — Что значит “не хочу видеть”? Ты же сама понимаешь, что сейчас не лучшее время для свиданий. Какой смысл было ждать столько лет, если, проснувшись, ты застала условия еще хуже, чем были? Поспи еще немного, я разбужу, как наведу здесь порядок…

— У вас было больше двухсот лет, чтобы разобраться, но и этого не хватило, — тихо заметил Зак, и тут же прикусил язык. Это была не его ссора, не следовало лезть, но девушка вдруг указала на него и согласно кивнула:

— Вот именно!

Эреб перевел на него потемневшие глаза и ехидно усмехнулся.

— Ты посмотри, защитничек нашелся. Вы все такие умные… Вас этому старшие ведуны обучают? Есть отдельный курс: “Как правильно ненавидеть Эреба Долена”?

Зак хотел съязвить,что таки да, есть, но Тея перебила его:

— Так ты тоже из этих “ведунов”? — удивленно спросила она, — А чего на меня с ножиком кидался?

— Я не кидался, — пробубнел Зак, остывая, — И я не ведун. Просто вырос у них.

— Странно тогда, что ты их так не любишь, — девушка склонила голову, смотря на него внимательно и пронзительно, так,что Заку стало не по себе, — Видимо, у тебя на это причин чуть больше, чем у остальных людей, про которых ты говорил, так?

Зак кивнул. В груди разлилась теплая благодарность: она не стала копать глубже, не стала расспрашивать, а поняла все с полуслова. Выглядит довольно молодой, лет на десять старше него, но, то ли эти двести лет не прошли как отреченный сон, то ли она всегда была такой тактичной, эта мудрая учтивость смягчила его гнев.

— Что вы собираетесь делать дальше? — примирительно спросил он.

— Помочь хочешь или помешать? — издевательски уточнил Эреб, переводя настороженный взгляд с него на Тею.

Ответа на этот вопрос у Зака не было даже для самого себя. Сейчас собственная и всеобщая ненависть как никогда отдавала стойким привкусом страха и горделивой фанатичности: Ведомство боялось его, боялось старого порядка и в тоже время стремилось его вернуть, хотя никогда и не жило в нем, а люди просто пересказывали старые байки, потому что им надо было кого-то ненавидеть.

— Прежде, чем что-либо предпринимать, мне нужно понять, что вообще происходит за пределами академии, — устало сказала Тея, — И поесть желательно.

— Точно, тебе же нужно есть… — немного виновато кивнул Эреб и огляделся по сторонам будто ожидая, что из трещин в камне прорастут хлебные колосья. Его взгляд без налета постоянной насмешки был непривычно беспомощным. — У меня с собой ничего нет. Я не…

Он не договорил, но Зак понял. Он не ел. Он, сросшийся с Лором, давно перестал нуждаться в такой примитивной вещи, как пища.

— У меня есть, — робко сказал Зак, доставая из-под рубахи небольшой, тщательно завёрнутый в вощёную ткань сверток. — Лепешки из жмыха и мерзлой картошки. И немного вяленого мяса крысокрота.

Он протянул свёрток Тее, избегая смотреть ей в глаза. Стыд горел у него за щеками. В его мире, где еду отбирают также часто, как и жизнь, он всегда хранил запасы как можно ближе к телу, пряча от посторонних глаз, и доставать их, а тем более предлагать, было непривычно и неловко.

Тея взяла свёрток без тени брезгливости. Её пальцы, изящные и бледные, быстро развернули ткань. Она отломила кусок твёрдой, серой лепёшки, внимательно рассмотрела его, а потом откусила. Жевала медленно, сосредоточенно, будто разбирая на составляющие.

— Запах отчаяния, вкус боли земли, — тихо, поэтично констатировала она, глядя в пространство. — Но… питательно. Спасибо, Закари.

Эреб наблюдал за ней с таким выражением, будто видел чудо. Как она ела. Как глотала. Простые человеческие действия, которые для него стали воспоминанием из другой жизни.

— Воду, — протянула Тея руку, поморщившись от сухости во рту.

— С водой сложнее, — почему-то виновато сказал Зак. — Колодец во дворе завален, а дождевую не собрать — кислотная. Приходится покупать у ведунов или тащить из охраняемых источников.

— Покупать… воду, — Тея произнесла это так, будто слова не складывались в осмысленную фразу. Она посмотрела на Эреба. — Ты слышишь? Они покупают.... Подожди. Кислотные дожди?! — она воззрилась на мужчину в искреннем негодовании.

Эреб закатил глаза.

— Не всегда. Иногда только.

— Да, кстати, об этом, — аккуратно начал Зак, — Вы же… ну как бы… бог. Зачем нам кислотные дожди, почему нельзя сделать их из чистой воды?

— А ты можешь пошевелить ушами? — внезапно зло прошипел Эреб. В ответ на две пары недоуменных глаз объяснил: — Вот у тебя есть тело, ты можешь пошевелить пальцем. А ушами что, сложно? Или ногти за миг отрастить? Ну же, Закари, я хочу сейчас же увидеть твой отросший ноготь на мизинце!

— Эреб, успокойся, — Тея мягко положила руку ему на плечо, и мужчина глубоко выдохнул, — Он не винит тебя, просто спрашивает.

— Да знаю я, — проворчал он уже спокойнее, — Но они все спрашивают. И я сам тоже… спрашиваю. — Он вдруг отошел к ближайшей стене, покрытой странным, переливчатым налётом, и приложил к ней ладонь.

— Здесь есть чистый конденсат, — пояснил он.

Из-под его ладони со слабым шипением начала сочиться влага. Тонкая прозрачная плёнка, которая собралась в дрожащую, идеально круглую каплю. Она повисла на кончике пальца, сверкая, как драгоценный камень. Мужчина сложил ладони лодочкой, и постепенно капли собирались там, пока полностью не наполнили импровизированный сосуд.

Эреб осторожно перенёс их ко рту Теи, и та не сопротивлялась. Пригубила, прикрыв от блаженства глаза.

— И правда чистая… напоминает росу в саду отца, — выдохнула она с легкой грустной улыбкой.

“Видела ли она смерть своих родителей, или заснула в камне, так и не попрощавшись с ними?” — глядя на эту картину со странной смесью жалости и зависти, подумал Зак.

Эреб с сомнением глянул на него, в глазах мелькнуло что-то вроде вызова.

— Тебя с рук поить не буду.

Он поднял с пола небольшой камень, которые были разбросаны тут повсюду. Миг — и его очертания поплыли, заскользили, и вот мужчина держит в руках уже вполне обычную каменную миску.

— Засранец, мог и мне такую сделать, — упрекнула его Тея.

— Ну уж нет. Зачем мне лишать тебя удовольствия лишний раз ко мне прикоснуться?

Он поднес миску к стене, и та стремительно наполнилась водой. Молча протянул ее Заку.

Он не спрашивал, хочет ли тот пить.

“Просто догадался, или действительно чувствует все вокруг,как самого себя? Даже мою жажду?” — с сомнением глядя по подношения, подумал Зак.

Он колебался. Принять воду из рук Эреба… это было похоже на предательство всего, во что он привык верить. Но горло пересохло, а в его фляге оставалось лишь грязное пойло. Он кивнул, почти нехотя.

Первая капля, холодная и невероятно чистая, коснулась губ. Вкус был непривычным, он никогда в жизни не пробовал подобного: Зак как будто пригубил далёкий отголосок зелени, прохлады и абсолютной, ничем не омрачённой свежести. Вкус мира, которого он никогда не знал. И от этого стало невыносимо горько.

— Спасибо, — пробормотал он, отворачиваясь.

— Ладно, — Тея вытерла губы, и в её позе снова появилась собранность. — Поели-попили, поругались, дыхание перевели. Теперь пошли дальше.

Они прошли под раздвоенной главной лестницей, и начали спускаться вниз, в катакомбы. С каждым шагом по ступеньке Заку хотелось развернуться и броситься назад. Оттуда, снизу, веяло чем-то таким чудовищным, неправильным и несчастным, что ты чувствовал, как каждый шаг, приближающий тебя к этому существу, делает тебя похожим на него.

— Раньше тут было поуютнее. Он прям не в духе, да? — оглядываясь по сторонам, на голые закопченые стены, спросила Тея. Но в ее голосе Зак не уловил того же, что чувствовал сам: девушке явно было не по себе, хотя она и не чувствовала того же иррационального давящего страха, что и он.

— Само собой, — беззаботно ответил Эреб, — Ты тоже не милый покладистый зверек по утрам. Я уверен, когда тебя сегодня разбудили, у тебя было примерно такое же настроение.

— Об этом мы обязательно поговорим отдельно. И прекрати это называть пробуждением. Я не спала, ты меня превратил в выродов камень!

— Кто такой вырод? — вклинился Зак, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Они вымерли лет семьдесят назад, — ответил Эреб, — На самом деле, прикольные зверьки были. Но однажды один из них сожрал пирожное Теи в саду, и с тех пор она ими ругается.

— Почему вымерли? — без особого интереса спросила Тея.

— От недоедания, — небрежно докинул Эреб, оборачиваясь на лестнице, чтобы бросить на Зака лукавый взгляд. Его лицо в отблесках дрожащего пламени факела, который он зажёг из воздуха, просто щёлкнув пальцами, казалось то ли чудовищным, то ли смешным. — Они всегда норовили съесть больше, чем вырастало вокруг.

— Ты их и вывел? — предположила Тея.

— Кто, я? Ни за что, они меня забавляли.

— Тебя вообще все забавляет.

— Ну, ты сама говорила, что я немного… как там… притрушенный? Так вот, Лор просто перестал их замечать, вплетать в цикл. Сначала они бесились, потом одичали, потом вымерли. — Эреб пожал плечами, как будто речь шла о засохшем цветке, а не о целом виде.

Его спокойствие было жутким. Зак чувствовал, как по спине пробегают мурашки, но уже не только от страха перед тем, что внизу. От этого человека, который так легко говорил о жизни и смерти целых существ. От этого “перестал замечать”.

— То есть… он может просто… забыть? А людей? — голос Зака прозвучал хрипло.

Эреб обернулся к нему снова, и теперь в янтарных глазах была древняя, усталая тяжесть, которую Зак мельком видел раньше.

— Может, — коротко сказал Эреб и повернулся, продолжая спуск. — Но не сделает, это сложно и больно. Все мы — его клетки, понимаешь? Перестать замечать, забыть о нас — всё равно что самому себе отказать в руке. Выроды были просто как пара волосинок на голове, вырвал и забыл. В остальном он терпелив, даже слишком… А-пчхи!

Громких чих разлетелся по коридору, отражаясь эхом от стен, и вместе с тем, как содрогнулось тело Эреба, содрогнулась и земля. Привычный к подобному Зак немного присел, удерживая равновесие на узких ступенях, а вот Тея покачнулась, хватаясь за стену.

— Ты за двести лет так и не научился это контролировать? — раздраженно прошипела она. Эреб снова пожал плечами.

— Почти научился. Поверь, родная, если бы каждое мое действие отражалось на мире, извержений было бы…

— Заткнись!

Зак разогнулся, продолжая путь, а в голове стучало “То есть все это время он действительно просто чихал?!”

Ступени закончились, выведя их к чему-то вроде пещеры.

Стены истлели, словно прогорели изнутри, обнажив какие-то мерцающие, похожие на нервные узлы, прожилки камня, которые пульсировали тусклым, больным светом. Пол был покрыт тонким слоем серой золы, и она колыхалась, как вода, от их шагов. Воздух был густым и сладковато-гнилостным, дышать было тяжело.

Напротив лестницы была дверь, полностью заросшая каким-то красно-оранжевым плющом, так густо, что виднелась лишь ручка.

Эреб, не останавливаясь, направился прямо к ней, а вот Тея замерла, неверяще глядя на дверь.

— Эреб Долен, только не говори мне, что это то, о чем я думаю…

— Ага, — беззаботно ответил Эреб, не оборачиваясь, но в голосе сквозило едва слышное напряжение.

— Почему ты мне раньше не сказал?

— Я думал, ты поняла.

— Как я должна была понять?!

Он открыл дверь. В нос Зака ударил резкий, приторно-сладкий цветочный запах.

— Я не пойду туда… — пятясь, покачала головой Тея, не отрывая широко открытых глаз от двери.

— Почему же? — с усмешкой спросил Эреб, — Поприветствуешь старую подружку, за столько лет, думаю, вам есть, что обсудить. Закари, в комнату ни ногой. Знакомься — Беттани! Прости ее за грубость, она не сможет поздороваться с тобой должным образом.

Зак заглянул в проём и почувствовал, как желудок пытается подняться к горлу.

Комната была маленькой, похоже, кладовой. Но теперь она напоминала гробницу, сотканную из кошмара и болезненной красоты. Всё пространство, от пола до потолка, было оплетено гирляндами ярких, неестественных цветов. Они горели ядовито-оранжевым, кровяно-красным, лиловым, как синяк, а стебли были толстыми и жилистыми, похожими на вены. И все они сходились, сплетались и врастали в тело, пригвождённое к дальней стене.

Когда-то это было человеком. Женщиной. Сейчас это была мумия, обтянутая сухой, потрескавшейся кожей цвета старого пергамента. Её седые и спутанные, похожие на паутину тонкие волосы были пронизаны стеблями. Пальцы рук, раскинутых в стороны и тоже приросших к стене, напоминали высохшие корни. Глазницы пусты, рот приоткрыт в беззвучном крике, застывшем на века. Из открытой грудной клетки, где должно было биться сердце, вырывался самый густой букет — огромный, пульсирующий цветок, похожий на раскрытую рану, источающую тот самый сладкий, удушливый запах. Он был какой-то нессиметричный, будто с одной стороны не хватало несколько лепестков, но оттого не менее чарующий и устрашающий.

Это была Беттани. Или то, что от неё осталось. Но не она была источником ужаса.

Ужас исходил от цветов. Живых, дышащих. Их лепестки тихо шелестели, хотя в комнате не было движения воздуха. Сок, густой и янтарный, медленно сочился по стенам. И в этом шелесте, в этой пульсации, Зак уловил ошеломивший его вихрь эмоций: тоску, ярость, растерянность, боль. И всё это было приправлено чем-то ещё — безумной, всепоглощающей любовью. Как будто растение, убившее жертву, не знало, что с ней делать дальше, и потому бесконечно лелеяло и сохраняло её останки, вплетая в свою плоть.

— Лор, — прошептал Зак, и это было не вопросом, а констатацией факта. Сейчас, увидя его вживую, он не мог даже представить, что спутает его с кем-то или чем-то еще. Это была лишь часть, половина или меньше от всеобъемлющего живого сознания целого мира, лишь его память о той, кто попыталась его подчинить, а в итоге стала вечным якорем его боли, и даже эта часть заполоняла собой все сознание, давила на виски и грозилась расколоть череп, который просто не мог вместить в себя нечто настолько огромное.

— Именно, — кивнул Эреб, стоя в дверях. Его голос потерял всю иронию, звучал плоско и устало. — Он не может ее отпустить. Она была первым, кто попытался его сломать, а он сломал её в ответ. А теперь как преданный любовник, убивший объект воздыхания, сидит тут и оберегает тело, не в силах ни разорвать эту больную связь, ни простить.

— Ну у тебя и метафоры.

Тея стояла за его спиной, бледная как полотно. Она смотрела не на тело, а на эти цветы, и в зеленых глазах плескалась буря эмоций: отвращение, жалость, леденящий ужас и осознание.

— То есть ты тогда так и не смог ей помешать. Вклинился в ритуал, когда две части его сознания уже разорвались, и стал мостом между ними, пытаясь воссоединить.

— Пытаюсь, — согласился Эреб без радости. — Не очень получается. Они не слушают, каждый тянет в свою сторону. Серьезно, родная, если у нас будут дети, я в их воспитание лезть не буду, хлопотное это дело.

Он сделал шаг в комнату. Цветы зашелестели громче. Огромный центральный цветок в груди Беттани медленно повернулся в его сторону, будто слепой глаз.

— Привет, красавица, — тихо сказал Эреб цветку. — Смотри, кого я привёл. Тея очнулась.

Шелест стал пронзительным, визгливым. Лепестки затрепетали, по стенам побежали новые струйки сока. Казалось, вся комната взволновалась, и в этом волнении не было радости. Была паника, ревность и боль. Эреб и Тея одновременно поморщились, Эреб — жалобно, Тея — брезгливо.

— Он помнит, что ты была её соперницей, что ненавидела, и до сих пор не знает, как к тебе относиться. Все еще любит по старой памяти, и ненавидит в ответ, отравленный ее сознанием.

— Какой еще соперницей, — нахмурилась Тея, но не особо уверенно, — Как будто без ее уловок с сознанием у нее когда-то был шанс.

Эреб закатил глаза.

Зак смотрел на эту сцену, и внутри что-то ныло, в ушах звенело непрерывно. Все сознание, все естество стремилось слиться с чужим, разделить его ненависть, боль, тоску, нужду в понимании и освобождении. Все окружающие краски, звуки, запахи — все померкло на фоне этого сильного чувства и желания. Он уже не видел ни Тею, ни Эреба, не слышал,он чем они говорили и спорили. Его глаза намертво были прикованы к цветку в груди давно мертвой по собственной глупости женщины.

И тогда он сделал то, чего не планировал, но чего просто не мог не сделать: тоже переступил порог.

— Не надо! — выкрикнул Эреб, но было поздно.

Комната среагировала мгновенно,словно его присутствие стало последней каплей. Цветы взметнулись, стебли, гибкие как хлысты, потянулись к нему из каждого угла с любопытным, жадным, пугающим интересом. Они обвили его запястья, лодыжки, коснулись лица. Их прикосновение было тёплым, липким, невыносимо интимным, и в голову хлынул поток чужих ощущений.

Холод камня, в который его заточили. Вкус чужих слёз на губах. Звук женского смеха, который сначала веселил, а потом сводил с ума. Гнев Эреба, острый и жгучий, как кислота, несправедливый, обидный. Отчаяние Теи, глухое и леденящее.

И сквозь всё это — всепоглощающая, слепая тоска по чему-то утраченному. По гармонии,тишине. По целостности.

Зак рухнул на колени, захлёбываясь этим чужим горем, пока цветы ласково, с материнской нежностью, опутывали его всё плотнее, пытаясь впитать его, сделать частью этого вечного памятника боли.

“Я здесь для этого? — промелькнуло в его помутневшем сознании. — Для этого я был создан,для этого меня растили? Я выполнил свой долг, сделал то,что предначертано… Теперь все будет хорошо, так, как и должно быть…”

Он погружался в эти чувства полностью. Страх, ненависть, волнение, усталость — его разум и тело покидали всяческие чувства и ощущения, кроме одного: безмятежного, единственно правильного покоя.

— Отстань от него! — прогремел голос Эреба, и в нём зазвучала нечеловеческая сила. Воздух содрогнулся. Цветы, словно опалённые невидимым пламенем, отпрянули, шипя и свернув лепестки.

Зак, задыхаясь, отполз к двери. Его тело трясло, а в ушах звенело.

Эреб стоял между ним и комнатой, выпрямившись во весь рост. Его глаза стали полностью белыми, без зрачков, пылали тем самым светом восьми солнц, и в них не осталось ничего человеческого. Только древняя, безжалостная воля.

— Он мой, — сказал Эреб тихим скрежещущим голосом, — У тебя есть своя игрушка. Эту — не тронешь.

На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Цветы замерли. Затем медленно, покорно, они стали втягиваться, собираться обратно вокруг высохшего тела на стене. Шелест стал похож на тихий обиженный плач.

Эреб выдохнул, и свет в его глазах погас. Он снова выглядел просто усталым мужчиной. Повернулся к Заку и протянул руку.

— Вставай. Прости. Он… он не всегда так. Просто ты… — Эреб замолчал, вглядываясь в лицо Зака с новым пронзительным вниманием. — Похоже, ты самый удачный проект ведунов, да?

Зак смотрел на протятую руку, как загипнотизированный, не решаясь взять. Тея молча помогла ему подняться, её пальцы ощущались на коже обжигающе ледяными. Она смотрела на комнату, на это жуткое святилище, и на лице читалось окончательное решение.

— Его надо отсюда вытащить, — тихо сказала она. — И её отпустить уже. Она поплатилась за свои деяния,более чем.

Эреб лишь горько усмехнулся в ответ, будто она сказала что-то наивное и прекрасное, вроде “надо сегодня же накормить всех голодных”.

А Зак, всё ещё чувствуя на коже липкий след сока и эхо чужой вековой тоски в груди, понял одну простую вещь: его побег закончился. Пытаясь избежать своей участи,он пришел именно туда, где она его так терпеливо ждала.

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Кто виноват?

— Давай попробуем с ним договориться, — помогая Заку прислониться к стене, сказала Тея, — Если потребуется, вырвем тело силой. Ее как минимум нужно вернуть в ци…

Она не договорила. Тонкая красная струйка побежала из носа, скатилась по губе в рот. Девушка скривилась с отвращением, потянулась рукой, собираясь вытереть лицо рукавом рубашки.

— Подожди, — Эреб тут же оказался рядом, перехватил ее руку. Достал из кармана брюк платок, вытер чужие губы, — Будешь потом вся перепачканная ходить и беситься… А что до Бет — она никогда и не была частью цикла, ей некуда возвращаться.

Алатея стояла и безропотно позволяла чужим рукам колдовать над своим лицом, лишь искоса, с какой-то щемящей тоской, поглядывая на платок. Когда лицо стало более или менее чистым, отобрала его резким движением и отступила на шаг.

— К тому же, я не умею, — продолжил Эреб, поглядывая на окровавленный кусок ткани, зажатый в девичьих руках, — Сейчас никто не возвращается также, как раньше.

— А как тогда провожают умерших?

Две пары глаз, янтарные и зеленые, уставились на Зака. Тот откашлялся.

— Кто-то сжигает трупы, кто-то закапывает в землю…

— Варварство. — Тея поморщилась, — Все равно нужно…

— Отдохнуть, — перебил ее Эреб, — Вам обоим нужно отдохнуть.

— У нас нет на это времени! — взвилась Тея.

— А куда ты так спешишь, солнышко? — ласково улыбнулся Эреб, подходя к ней ближе, — Посмотри на паренька, пара ударов сердца — и сознание потеряет. Да и ты на ногах из чистого упрямства стоишь. Революция от нас никуда не денется, но два полудохлых бойца в строю — смех да и только.

— А себя ты к бойцам не причисляешь? — сощурилась Тея.

Эреб тяжело вздохнул и неожиданно подхватил девушку на руки, легко, как до этого держал миску с водой. Тея не взвизгнула, но вцепилась в его воротник мертвой хваткой, зло сверкая глазами.

— А я теперь существо эфемерное и никому не принадлежащее, — кивая Заку, что пора отсюда уходить, первым начал подниматься по лестнице Эреб.

— Да щас, — фыркнула девушка, расслабляясь в его руках, — Не забывай, Эреб Долен. Брачный контракт не расторгнут, ты все еще принадлежишь мне.

Эреб споткнулся на ступеньке, улыбнулся криво и немножко грустно, и ничего не ответил.

Они поднялись на первый этаж. Возвращение далось Заку тяжело — он запыхался, в груди жгло, ноги ослабли и грозились откаказть в любой момент. Эреб кинул на него быстрый взгляд через плечо, будто проверяя, дошел ли вообще, и кивнул куда-то в сторону.

— Недалеко осталось, — сказал он, — Там, через галерею, начинается жилой корпус. Комнат достаточно. Подождешь немного, я подлатаю мебель, и жить можно.

— Я и сам могу… — запротестовал Зак, но Эреб его оборвал почти раздраженно:

— Храбриться тебе не перед кем. И под “подлатаю” я имел в виду создам заново, а не починю. Но, конечно, если очень хочется, можешь поспать на пыльном полу.

— Эреб, — устало вздохнула Тея. Ее глаза то и дело прикрывались, моргание становилось все более долгим, и руки на чужих плечах расслаблялись, но она старательно пыталась сохранить власть над собственным измученным телом.

Они пересекли стеклянную галерею между корпусами. Сейчас она напоминала скелет: стекло — то, что от него осталось — было мутным, кое-где разбитым, кое-где оплавившимся от жара, который Зак не мог даже вообразить. Металлические переплёты, когда-то изящные, покрылись ржавчиной и местами прогибались под собственным весом. Пол под ногами был цел, но весь в трещинах, и в эти трещины давно забилась пыль, смешанная с мелким щебнем. Сквозь разбитые стёкла внутрь задувал холодный ветер.

Зак попытался представить, как здесь было раньше: ровный, прозрачный стеклянный потолок, сквозь который льётся свет восьми солнц. Чистый пол, в котором отражаются идущие студенты. По бокам — не эти ржавые развалины, а живые растения в кадках, может быть, даже цветущие. И много-много людей. Смеющихся, спешащих на лекции, обсуждающих что-то своё, важное, наполненное смыслом.

Он никогда не видел этого, но почему-то картинка встала перед глазами так ярко, будто он сам там был.

Они вышли в другой корпус. Здесь было чуть лучше — стены сохранились, пол казался более ровным, а в конце коридора виднелась дверь, ещё державшаяся на петлях.

— Жилой корпус, — прокомментировал Эреб. — Мужская половина. Женская — в соседнем крыле, но туда лучше не соваться, там потолок обвалился.

Эреб толкнул ногой ближайшую дверь, и та с жалобным скрипом открылась, явив взгляду небольшую комнату. Зак ожидал увидеть руины, но здесь было… почти уютно. Большая, просторная комната с признаками прежней обжитости. Непонятно как уцелевшие книги на полках, стол и пара стульев у окна, большой вместительный шкаф, кровать с неожиданно чистым постельным бельем.

Мужчина аккуратно ссадил Тею на кровать. Девушка сжалась на белых простынях, провела по ним рукой.

— Когда только успел? — вяло поинтересовалась она.

— Пока шли, — пожал плечами Эреб.

Зак устало опустился на стул, руки мелко подрагивали. Эреб обернулся на него, его взгляд метнулся от парня к девушке, и вновь вернулся к Заку.

— Вам бы поесть нормально… Ладно, меня не будет с пол заката. Сначала раздобуду еды, потом займусь твоей комнатой. Подождите немного. Тея, не спать.

Девушка махнула на него рукой. Она сидела, облокотившись на стену, и наблюдала за происходящем из под полузакрытых глаз.

— А вы где спать будете? — спросил Зак, чтобы просто сказать хоть что-то, и тут же пожалел об этом. Мужчина посмотрел на него как на полного идиота, осмотрелся по сторонам, разводя руки.

— Это моя комната. И хоть спать мне теперь не нужно, смысла переезжать я не вижу.

Тея фыркнула, а Зак опустил глаза,чувствуя, как начинают гореть уши.

Эреб уже уходил, когда его догнал слабый вопрос Теи:

— Ты поселишь его у Шена?

Мужчина замер на пороге. Лица видно не было, но плечи напряглись, и пальцы сжали дверную ручку чуть сильнее.

— Нет. Подготовлю другую, — коротко бросил он и вышел.

В комнате воцарилась тишина. Заку было неловко, он бездумно разглядывал скудный интерьер, а девушка на кровати тихо посапывала. Помня о предупреждении Эреба, что спать ей нельзя, Зак решился нарушить тишину.

— А пол заката — это сколько? — спросил он.

— Когда одно солнце наполовину погаснет. — не открывая глаз, полушепотом ответила Тея.

— Но ведь… — Зак беспомощно замолчал, не желая напоминать ей, как сильно изменился мир. Но девушка уже и сама вспомнила.

Она открыла глаза, протерла их, села ровнее.

— Точно… А как у вас измеряется время? Как вы вообще понимаете,что наступил новый день? Или цикл?

Зак достал из кармана небольшой прозрачный шарик, внутри которого виднелся бледно-фиолетовый цветочный бутон. Сам цветок был маленький, размером с ноготь, но с тридцатью двумя длинным лепесками, расходящимися практически до самых краев прозрачной сферы.

— Светик? — приподняла брови Тея, принимая из его рук шарик.

Зак кивнул.

— Лепестки этого цветка полностью раскрываются, когда день в самом разгаре, и ближе к ночи поочередно складываются. По нему и смотрим.

— Да, я знаю… Они росли почти повсюду. Мы на них и внимания не обращали…

Зак промолчал, но внутри неприятно кольнуло. Сейчас этот цветок очень редкий, ведуны собирают его в круге Вита, самом опасном, кишащем плотоядными огромными растениями, и продают по баснословной цене. А у них он просто под ногами рос…

— А почему он не вянет? — вертя светик в руках, спросила Тея.

— Заклятье, — пожал плечами Зак, — Вот этот прозрачный материал вокруг — застывший сок дерева кцит. Внутри он жидкий и питает цветок. Ну или что-то вроде того,не вдавался в детали. Служит долго, на несколько лет хватит,если не разбить.

— А в разговоре как время отсчитываете? По лепесткам? — бережно возвращая вещь Заку,спросила Тея.

Он положил светик обратно в карман и кивнул.

— Вроде того. Так и говорим “через два сгиба”, или “на пятнадцатый сгиб”.

— Понятно, — выдохнула Тея и сжала в комок простынь, а затем тут же разгладила, — День, поделенный на тридцать два промежутка,втрое больше, чем раньше… Значит, по вашим подсчетам Эреб вернется примерно через полтора сгиба. Раньше каждое солнце гасло и загоралось с одинаковой периодичностью. Мы так и говорила: два от начала, три от конца. Когда гасло последнее, за ним тут же загоралось новое, и так по кругу. Достаточно было просто посмотреть на небо, чтобы понять,какой сейчас этап дня.

Зак посмотрел в окно. Три солнца как-будто смотрели на него в ответ с похожим удивлением от того, что когда-то так умели.

— Хотя, когда Лор слился с Эребом, система дала сбой, — хихикнула Тея, — Они мигали, тухли и загорались хаотично. Была этакая вечная световая вакханалия, приходилось полагаться на внутренние ощущения. Но, видимо, он справился с этим, как смог. Нашел компромисс, — она тоже посмотрела в окно с легкой улыбкой.

Зак шутки не понял. Она смеялась над тем, как погиб прежний мир, в судорогах и конвульсиях, и хвалила того, кто сохранил малую, покалеченную часть прежнего порядка, исказив большую.

— Если вам так нравилось то, что было “до”, зачем было что-то менять? — резко спросил он.

Тея нахмурилась, повернулась к нему.

— Мы и не собирались. Это долгая история, Закари, но Эреб в ней — не злодей.

— А кто? — Зак сам не понял, почему опять так резко разозлился. Может, от усталости. Может, оттого, что она смеялась — смеялась! — над тем, как погиб прежний мир.

Тея никак не отреагировала на его вспышку.Казалось, она искренне задумалась над его вопросом, ища ответ у своей памяти и самой себя. В итоге просто вздохнула.

— Мне хочется думать,что Беттани. А как там было на самом деле… Может, мы все виноваты. Я ждала слишком долго, Лор не захотел увидеть очевидной угрозы, Эреб… Возможно, он единственный в этой ситуации сделал все, что в его силах.

— А что он сделал?

Тея посмотрела на него устало. Она сидела в грязной, пыльной одежде на чистых белых простынях, худая, с воспаленными красными глазами, уставшая и измученная.

— Это очень длинная история, Закари. Ты сейчас просишь, чтобы я перерассказала тебе семь лет своей жизни. Давай позже, хорошо? Когда вернется Эреб, мы поедим и выспимся. Я так поняла, ты тоже увяз во всем этом по самые уши, так что я расскажу все,что знаю. Но позже.

Зак кивнул и отвернулся. Совсем недавно, только очнувшись, она сама требовала, чтобы ей рассказали все, что произошло, а это не семь лет, а двести пятнадцать. А теперь…

Но девушка сидела, закрыв глаза, ее дыхание становилось все более ровным, а тело расслабленным. Она не легла, и даже не сменила положения, но руки перестали сжимать простынь, а плечи чуть-чуть сгорбились.

“Эреб сказал не спать” — подумал Зак, но не смог представить себе ни одной другой причины или способа ее сейчас разбудить. Так и остался сидеть, наблюдая за мерно вздымающейся грудью и слушая глубокое дыхание.

Как и предполагала Тея, Эреб вернулся примерно через полтора сгиба светика. Аккуратно открыл дверь, мельком глянув на кровать, будто и так знал, что она не послушается его и заснет. С собой у него был поднос, с которого он тихо поставил на стол две миски с похлебкой, напоминающим тушеное мясо, только светлее и пахнущее гораздо лучше, кувшин с чем-то горячим и несколько ломтей почти черного хлеба. Пока Зак заворожено пялился на миски, Эреб присел на край кровати и легонько погладил Тею по голове. Девушка чуть склонилась к его руке, но не проснулась.

— Давно? — спросил Эреб.

— Почти сразу после того, как вы ушли, — сдал ее Зак. — Я не будил.

— И правильно, — Эреб сел на стул, устало потёр лицо. — Если бы разбудил, она бы тебя убила. А потом меня. А потом снова заснула бы и сделала вид, что ничего не было.

Зак хмыкнул. В это развитие событий ему охотно верилось.

— Ешь, — Эреб пододвинул к нему миску. — Местные ведуны тебя и ловить не стали бы — сразу бы поняли, что кормить себе дороже.

— Спасибо, — Зак взял ломоть хлеба. Тот оказался тёплым, с хрустящей корочкой и пах так, что у него закружилась голова. Он не ел горячего хлеба… никогда? В культе кормили баландой. В бегах — чем придётся.

Эреб смотрел на него с каким-то странным выражением.

— Давно не ел нормально?

— Не помню, — честно сказал Зак, жуя. — Циклы. Может, год.

Зак ел, стараясь не слишком набрасываться, но руки дрожали. Эреб налил ему из кувшина — тёплое, травяное, чуть сладковатое. Он отпил не глядя: даже если там отрава какая, лучше умереть сытым и в уверенности, что культистам достанется только его счастливый холодный труп. Хотя, можно попросить и его сжечь.

— Нужно, наверно, разбудить, — кивнул Зак на Тею, — Остынет же.

— Подогрею, — Эреб дернул щекой, — Пусть отдохнет. Глядишь, подобреет.

— А где вы взяли еду?

— Приготовил.

Зак замер с недонесенной ко рту кружкой. Почему-то эта новость удивила его больше, чем всё остальное — больше, чем живой бог в соседней комнате, больше, чем двести лет в камне, больше, чем всё.

— Вы… готовите?

Эреб посмотрел на него с лёгким недоумением.

— Я не только солнца гасить умею, у меня вообще много скрытых талантов.

— А из чего?

— Ну, мясо — это клядр, — ткнул он пальцем в тарелку Теи, — Вот эти мелкие грызуны. Не волнуйся, я перед ним извинился. А для овощей и трав тут полно семян запрятано, много лет уже как. Это же академия, тут кухня есть, причем огромная.

— Вы за сгиб превратили семена в спелые овощи?

— Говорю же, много талантов.

Зак молчал. Он ел самую вкусную еду в своей жизни и почему-то опять беспричинно злился. Тот, кому есть и вовсе не нужно, может делать это постоянно и не напрягаясь, а остальные вынуждены питаться объедками и молиться, чтобы желудок это переварил.

— Ненавидишь меня? — будто прочитав его мысли, спросил Эреб.

Зак поднял на него глаза. Поза мужчины была расслабленная, он смотрел прямо и не отводил взгляд. Скорее всего, ему было глубоко плевать, ненавидит ли его Зак, спросил просто так,из любопытства.

— Не знаю, — постарался он честно ответить, — Иногда кажется, что да. Большую часть времени.

Эреб тихо рассмеялся.

— Это нормально. Так было и до всей этой ситуации.

— И вы не попытаетесь оправдаться? Она, например, защищала вас.

Эреб кинул быстрый взгляд на кровать. От их голосов девушка заворочалась, промычала что-то неразборчивое.

— Это она просто сонная была, — тепло сказал мужчина, — Проснется, будет песочить меня долго и со вкусом. Поверь,у нее поводов для этого намного больше, чем у кого бы то ни было.

Закари немного помолчал, а затем осторожно спросил:

— Зачем вы заточили ее в камень?

Эреб перевел на него взгляд. Секунду назад он был ласковым, нежным, но сейчас янтарные глаза снова наливались тяжестью.

— Нас было четверо, — едко начал он, смотря Заку в глаза, — Двое умерли, меня убить не получилось. Какие у меня еще варианты были, м?

Зак не отвёл взгляд, хотя внутри всё сжалось.

— Я не про то, — сказал он. — Почему именно камень? Почему не… не знаю… не отправить куда-то? Не спрятать?

— Куда? — Эреб усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Весь мир горел, Закари. Буквально. Земля тряслась, солнца мигали как бешеные, люди резали друг друга, потому что Лор перестал их слышать и никто больше не чувствовал границ. Поверь, обстановка была куда более напряженная, чем сейчас. Куда мне было её отправить? В соседнюю комнату?

Он откинулся на стуле, провёл рукой по лицу.

— У нас три года ушло на то, чтобы понять, что вообще произошло. Три года мы жили в пустой академии, просто потому что ее стены были единственными, что не обваливалось в пыль, когда я кашлял. О том, что и этим стенам осталось немного, я узнал за несколько закатов. Может, будь я не таким выродом, или будь у нас чуть больше времени, я придумал бы план получше. Но вышло что вышло, и я не собираюсь за это оправдываться. Тем более перед тобой.

Зак похолодел.

— Тем более передо мной? — переспросил он севшим голосом.

Эреб посмотрел на него сквозь пальцы, слегка склонив голову.

— Думаю, смысла разыгрывать спектакль дальше нет? — он дернул уголком губ, опустил руки, — Ты ведь любимчик культа, личная игрушка Гласса. Я, знаешь ли, очень удивился,когда увидел тебя в академии. Не думал, что кому-то под силу сбежать от них.

Зак почувствовал, как на спине и висках собираются холодные,противные капли пота. Он выпрямился на стуле, забыв про усталость.

— Так вы знали все с самого начала, — скривился Зак, — Знали, что творят ведуны, знали про существование культа. И ничего не сделали.

— А должен был? — приподнял бровь Эреб, — Я кто, по-твоему? Всеобщий миротворец?

— Вы взяли на себя ответственность, когда посягнули на Лора, — выплюнул Зак, — А теперь,получив его силу,говорите, что не при делах?

Зак все еще говорил тихо, чтобы не разбудить Тею, и его слова звучали гремучим змеиным шипением. Эреб смотрел на него внимательно, чуть прищурившись, словно заглядывал куда-то очень глубоко внутрь, и Заку показалось, что ему не совсем нравится то, что он видит.

Но Заку тоже много чего не нравилось.

— Я понимаю, управлять миром сложно, — продолжил он, игнорируя чужое пристальное внимание, — Но неужели у вас ни разу не возникло желания помочь тем, кто там находиться? Спасти хоть часть?

— От чего спасти?

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Такой живой и опасный мир.

Зак и Эреб одновременно повернулись к кровати. Тея сидела, свесив ноги, все еще не до конца проснувшаяся. Она щурилась от света, но смотрела прямо на Эреба. Тот взмахнул рукой — от остывшей миски снова пошел пар. Он подвинул ее к краю стола, помог девушке встать и пересесть на стул.

Тея втянула носом запах, зажмурилась.

— Ты приманил клядра?

Эреб театрально закатил глаза.

— Ну почему все вокруг сомневаются в моих талантах?

Тея не ответила. Начала есть медленно, неспешно, смакуя каждый кусок.

— Так что там с культом? — вернулась к вопросу Тея, не дав сбить себя с толку, — Что это вообще такое? Почему от них надо спасать?

Эреб покачал головой и налил ей в кружку горячий отвар.

— Те же ведуны, верхушка, — ответил он, кинув быстрый взгляд на Зака, который так и сидел, напряженный и злой, — Велор спёр записи Нилы в тот вечер, истолковал, как смог. Основал кружок единомышленников, который плавно перетек из шайки головорезов в официальное правительство. А под слоем этой официальности — те, кто верит, что Лора можно вернуть или создать нового, я в подробности не вникал.

— Ты позволил Велору украсть то, над чем мы трудились столько лет, и пользоваться этим до сих пор? — размеренно, даже буднично уточнила Тея. Только тонкие пальцы до побеления стискивали края глиняной кружки, грозя расколоть ее, а взгляд исподлобья был еще более гневным,чем у Зака.

— Ну, справедливости ради, Велор этим уже не пользуется, — совершенно мимо царившей атмосферы хохотнул Эреб, — А остальные… Он за основу взял не только ваши разработки, но и то, чему нахватался от Бет. И вырод его знает, сколько ночей они провели, секретничая, и что конкретно она успела ему рассказать.

Кружка со стуком опустилась за стол, расплескав содержимое.

— Эреб! — воскликнула Тея так громко, что даже Зак вздрогнул. Зак, но не Эреб. Он смотрел на девушку спокойно, хоть напускное веселье на его лице и поубавилось, — Я тебя умоляю, хватит! Объясни нормально. Я же понимаю, что у тебя были для этого основания, так просто расскажи, какие. Я что, прошу невозможного?

Эреб улыбаться перестал. Он смотрел на Тею жадно, восхищенно, но затем перевел потухший взгляд в окно.

— Вы оба должны понимать, — бесцветным голосом сказал он, — что идея, зародившаяся у одного, будет передаваться остальным, как зараза. Я действительно пресекал действия культа в самом его зарождении. И после тоже. Но он возрождался, вновь и вновь, и его участники становились только более отчаянными и безумными. Это бесполезный труд.

Зак притих, опустив глаза. Тея взяла Эреба за руку, и он переплел их пальцы, но не повернулся, продолжая смотреть куда-то в серое тусклое небо.

— И как именно этот “культ” пытается воплотить задуманное? — сдавленно спросила Тея. Эреб немного помедлил с ответом.

— Ну, методички у меня нет, так что подробностей не знаю, — он дернул плечом, — Лучше спросить у непосредственного участника.

Зак отвел глаза.

— Я… не из их числа, так что тоже не слишком осведомлен о конкретных методах.

Эреб издал сдавленный смешок.

— Ну все, тупик, получается, — хмыкнул он.

Тея прикрыла глаза, и Зак увидел, как медленно поднялась и опустилась ее грудь. Затем она открыла их, посмотрела на него серьезно, с лёгким прищуром.

— А из чьего ты числа, Закари? — вкрадчиво спросила Тея. Зак вздрогнул, Эреб заинтересованно повернул голову, — Ненавидишь ведунов, но вырос среди них. Так удачно и совершенно случайно оказался в академии, по стечению обстоятельств нашел одну из самых укромных комнат среди их великого множества, именно ту, где была я. И как же так получилось, что, стоило тебе притронуться, и…

— Я не такой, как они! — воскликнул Зак, порываясь с места, — Я правда не…

— А какие они? — приподняла брови Тея, — Ты винишь Эреба в том, что он не спас людей от “них”, но даже не знаешь, что эти “они” делают? И кто это — они? И кто ты?

Зак стоял, пригвожденный этим взглядом к полу, сжимая и разжимая кулаки. Что он должен ответить? Он не хотел поднимать эту тему, не хотел слышать подобных вопросов. Оставаясь рядом с этими людьми, он знал, что когда-нибудь они прозвучат, но не думал, что так скоро.

— Солнышко, не нагнетай, его сейчас удар хватит, — примирительно встрял Эреб, поглаживая девичью ладонь большим пальцем. Тея вырвала ее, переключив внимание на мужчину.

— Ты тоже не расслабляйся, — прошипела она, — Поиграл в дурачка, сбросил напряжение, и будет. Я была терпелива, ждала, пока пройдет первое впечатление. Но не нужно делать из меня дуру, Эреб.

Мужчина приподнял брови, непонимающе глядя на нее.

— Неважно, хотел ты моего освобождения или нет, — отчеканили Тея, а Эреб нахмурился, — Но я уже тут, и заточить меня обратно у тебя не получится. Так что либо вы оба сейчас мне рассказываете все, что знаете, либо я сама выхожу на улицу и спрашиваю об этом у каждого прохожего. Дойду и до ведунов, и до культа, куда угодно дойду.

— Долго идти придется, — пробурчал Зак, но уже без прежнего запала, присаживаясь обратно на стул, — Тут на дни пути ни одной живой души. Только зверьё мелкое встречается, да дрянь всякая из Вита лезет.

— Дрянь из Виты, — закатывая глаза, вздохнула Тея, — Три солнца, кислотные дожди… Дай угадаю, Ратио смыло?

— Отнюдь, — как-то задумчиво ответил Эреб, — Вода почти ушла, так что Ратио сейчас популярнее Квиеса в период каникул. Все туда ломанулись.

— Почему?

— Относительно безопасно, — беззаботно пожал он плечами.

— Понятно, — Тея побарабанила пальцами по столу, потом снова подняла взгляд на Зака, — К этому мы вернёмся позже. Закари. Либо рассказывай, либо уходи.

— Тея… — попытался что-то сказать Эреб, но она прервала его вскинутой ладонью.

— С меня достаточно неизвестно откуда прибывших чужаков с нестандартными умениями.

После этих слов Эреб мимолётно, почти незаметно дернулся, и Зак увидел, как опустились его плечи. Мужчина отвёл взгляд и больше не пытался что-либо сказать.

Зак молчал. Тея не торопила его. Он видел — ей не нужны оправдания или заверения, что он “на их стороне”. Это была бы откровенная ложь, которая оскорбила бы и ее, и самого Зака. Но проблема заключалась не только в том, что Зак не хотел говорить. Он по большей части просто сам не знал ответа на ее вопросы.

— Я вырос в культе, — начал он медленно, глядя на свои лежащие на столе ладони, — но не среди него. Я не знаю всех участников, я вообще почти не знаю никого в лицо. Те немногочисленные люди, что меня посещали, не разговаривали со мной.

— Почему? — спросила Тея. В голосе не было злости или давления, он звучал ровно, но Зак все равно внутренне сжался. Он помотал головой.

— Я не знаю. Со мной общался только один человек, он говорил, что я очень важен, что культ готовит меня к чему-то, но… так и не сказал, к чему.

— Ты их ненавидишь за это? — спросила Тея, — За то, что тебя держали изолированно?

— Я не настолько ранимый, — огрызнулся Зак, — Мне вообще плевать по сути было. Только когда сбежал, узнал, что происходит в мире…

— Если было плевать — почему сбежал? — встрял Эреб. Заку казалось, что он вообще не проявлял заинтересованности к разговору, но, оказалось, слушал.

Лучше бы в окно пялился.

Закари сжал ладонь в кулак. Почему он вообще сидит здесь и оправдывается перед ними? Какое право они имеют требовать, чтобы он вывернул свою душу наизнанку? Он не должен. Просто встанет сейчас и уйдет, и пусть они делают, что хотят, хоть перебьют всех окончательно без разбора…

“Закари, доберись до земель Люмена, найти академию… Ты должен, ради себя, ради всех нас. Только так мы сможем положить конец всеобщим страданиям, ты должен….”

Зак сглотнул.

— Тот человек, который разговаривал со мной… — через силу выдавил он, — Он сказал, чтобы я шел сюда. Что так я могу помочь всем, и что это очень важно…

Зак замолчал, горло сдавило. Что сейчас с тем человеком? Жив ли он, или после побега его убили? Правильно ли он поступил, послушавшись…

На его сжатые пальцы легла холодная тонкая ладонь. Он дернулся от неожиданности, вскинул голову.

Тея смотрела на него сочувственно, и он бы оскорбился, вырвался, но почему-то продолжил сидеть неподвижно. В ее взгляде не было снисходительности или жалости. Это сочувствие было не актом покровительства взрослого ребенку, которым его щедро одаривали другие, а как будто… принятие. Ее взгляд говорил о том, что она понимает, что он чувствует, и что ей это близко. Первый раз за последние два года скитаний он смог понять это призрачное различие между сочувствием и жалостью.

Хотя, может, он просто это выдумал.

Зак отвел взгляд, чувствуя себя особенно по-детски, и заметил Эреба. Он сидел неподвижно, глядя на их с Теей ладони, а потом поднял на него потемневшие глаза.

Зак отдернул руку.

— Тот человек был важен для тебя? — тихо спросила Тея. Она не убрала свою руку, и та все еще лежала на столе,ладонью вверх, и от этого Заку было почему-то неуютно.

— Какое это имеет значение? — проворчал Зак, неосознанно раситрая ладонь.

Тея покачала головой, не ответив.

— Он не сказал тебе, чем именно ты можешь помочь таким образом? — вместо этого спросила она. Зак отрицательно покачал головой, — Ясно… Эреб, теперь твоя очередь.

Мужчина чуть склонил голову.

— Спрашивай.

— Так мы до утра вопросами перебрасываться будем, — закатила она глаза, — Давай просто по порядку, начиная с того дня, как Велор на нас напал. Что ты делал потом, как менялся мир и на чем он остановился.

— Отлично, а за подробным рассказом событий двухсотлетней давности мы проведем еще цикл, — в тон ей ответил Эреб. Он обвёл взглядом комнату, задумавшись о чём-то, и остановил его на столе. Посмотрел на него пару ударов сердца, и деревянная поверхность пошла крупной дрожью, из центра кругами побежала рябь, как по воде, расталкивая пустую посуду к краю.

Зак заворожённо наблюдал, как твёрдый материал стола под этим взглядом становится мягким и податливым, как глина. Дерево двигалось, переливалось, и на поверхности начали проступать очертания. Горные хребты поднимались крошечными складками, русла рек прорезали древесную плоть тонкими извилистыми линиями, долины опадали гладкими впадинами. Дома и мосты вырастали сами собой, как кристаллы в перенасыщенном растворе: сначала смутные тени, потом узнаваемые силуэты, наконец — миниатюрные, но пугающе точные копии.

Всего через мгновение на столе красовалась карта целого мира в миниатюре.

— Начнём с географии, — тоном лектора сказал Эреб.

Он чуть повёл пальцами, и пышный, покрытый крошечными деревьями и цветами участков карты начал темнеть. Зелень сворачивалась и скручивалась, меняя очертания. Из-под листвы проступили острые шипы, цветочные бутоны раскрылись, обнажая ряды мелких зубов. Крошечные фигурки животных, бродивших среди зарослей, вдруг бросились врассыпную, а одно из них, кто-то вроде миниатюрного оленя, исчезло, сомкнутое лепестками хищного растения.

— Вита сейчас, как верно подметил наш дорогой Зак, кишит всякой дрянью, — произнёс Эреб, и на его губах заиграла тень усмешки. — Хотя сказано грубовато, конечно. Ну хочет цветок тебе ногу отгрызть, ну и что тут такого? Ему же тоже питаться надо…

— Эреб.

— Кхм, в общем, цветущая долина сейчас активно бунтует и всячески изгоняет из себя людей. Многие растения стали плотоядными, поскольку больше не получают достаточного питания от земли и воды.

Он снова повёл рукой, и на карте, у самого края цветущей долины, проступили мосты — изящные, ажурные, перекинутые от Ратио к Люмену и Вите.

— Как я уже говорил, море под Ратио почти высохло, а ведуны обрушили выходы на Люмене и Вита, чтобы растения не перекочевали на другие круги.

Он чуть двинул пальцами, и мосты рассыпались в мелкую крошку. Каменные опоры осыпались, арки рухнули, и там, где только что был путь, теперь зияла пустота. Зак

— Сейчас из Ратио выход есть только в Мотус. — Эреб указал на центральный город, к которому сходились все остальные семь кругов, — Там, кстати, сосредоточилось наибольшее количество людей, и из перевалочного пункта этот круг стал полноценным густонаселённым государством.

По карте, из Мотуса в сторону Ратио, потянулись цепочки крошечных человечков. Десятки, сотни фигурок, текли по извилистым дорогам, как ручейки, сливаясь в один поток, а потом распадались на отдельные группы, разбредаясь по улочкам миниатюрного города.

— В Ратио тоже достаточно народа, — продолжил Эреб, — но в основном авантюристы, вброд переходящие море на пути к Вита, чтобы добыть и продать ценные растения.

По колышущейся поверхности, изображавшей мелкое море, побежали человечки. Вначале их было штук семь: они брели по пояс в древесной ряби, пробираясь к краю карты, где находился постоянно извивающийся Вита. Один человечек упал и не поднялся. Потом второй. До Вита дошло двое.

— В Люмене людей очень мало, — Эреб указал на область с редкими, разбросанными далеко друг от друга домиками. — Опять-таки, либо те, кто идёт в Вита за наживой и смертью, либо те, кому просто некуда податься.

Несколько одиноких фигурок стояли на границе Люмена и Виты, замерев нерешительности. Одна из них шагнула в тёмную зону и тут же исчезла, поглощённая шевелящейся массой.

— Квиес служит неким барьером между Вита и Мемора, хотя ни в одном из этих кругов никто не живёт.

Область, которую он указал, была усеяна глубокими выемками, напоминавшими кратеры. Эреб провёл над ними ладонью, и из выемок начали подниматься струйки пара. С одной стороны, ближе к Мотусу, кратеры вдруг покрылись ледяной коркой. Иней пополз по миниатюрному ландшафту, замораживая всё на своём пути. Маленькие фигурки, стоявшие у края, попятились.

— Горячие источники Квиеса ближе к Мотусу покрылись льдом, — пояснил Эреб, — а в отдалении кипят так, что от влажности воздуха и запредельной температуры там просто невозможно находиться.

С другого края, дальше от ледяной корки, кратеры начали шипеть и извергаться. Фонтанчики обжигающего пара взметнулись над картой, и одна капля попала Заку на ладонь. Тот изумлённо отдёрнул руку, разглядывая краснеющий след.

— Я пытался уравновесить, но… — Эреб покачал головой и перевёл взгляд на восточную часть карты, где над одной из областей стелился густой туман, переваливаясь через невидимые границы и медленно, неумолимо подбираясь к соседнему кругу.

— Знаменитые туманы Мемора сейчас так же ядовиты, как сок цветков Вита. Там тоже по людям голяк. Туман спускается и до Верума, поэтому люди живут в основном ближе к Ордо, туда, куда он почти не достаёт.

На карте, у самой границы тумана, виднелось несколько домиков. Они стояли опасно близко к ядовитой пелене, и Зак заметил, как одна из фигурок, вышедшая из дома, вдруг покачнулась, сделала ещё шаг и упала. Одинокая точка исчезла в тумане, и больше никто не вышел.

— Но, поскольку лишь «почти», смертность там высокая. Зато земля дешёвая. — Эреб позволил себе короткую, невесёлую усмешку. — В Ордо всё неплохо: плато большое, защищает от тумана, и живность Вита не доходит туда через Люмен. Прохладно из-за ветров, но жить можно.

Плато поднялось над остальной картой: ровное, широкое, с редкими постройками на вершине. Вокруг него вертелись будто нарисованные прямо по воздуху вихри.

— То есть из восьми процветающих кругов жить сейчас можно только в трёх, — севшим голосом резюмировала Тея.

— Жить можно во всех, — не согласился Эреб, и карта на мгновение замерла, будто прислушиваясь к его словам. — Просто важно понимать, как долго ты вообще планируешь жить.

Тея на это никак не отреагировала. Она смотрела на карту так, как иногда тот человек смотрел на Зака — со смесью нежности и необъяснимой тоски. Та продолжала двигаться: туман полз, волны бились о берега, крошечные люди шли, падали и снова шли. И нигде, ни на одном из восьми кругов, не было видно спокойствия.

— А Пустоши? — вдруг спросила Тея, — Что с ними?

— Через туман Мемора к ним не пробраться, — гордо ответил Эреб, — Не то чтобы раньше там было много народу, так что…

— Кочевники все еще живут там?

Эреб помедлил пару мгновений, но все же кивнул.

— Туман не доходит до них?

— Горы защищают.

Какое-то время она просто молча смотрела на карту, и никто не смел нарушить эту траурную тишину. Да, для Зака все это было единственной реальностью, но для Теи все было иначе. Ее мир, тот, который она знала, в котором выросла, был совсем другим. Наверно, любящим и отзывчивым, безопасным. Живым. И Зак молчал, давая ей возможность тихо попрощаться с утраченным.

— Давай дальше, — голос девушки звучал сипло.Она отвернулась от стола, сосредоточив взгляд на Эребе, — Расскажи про Велора и ведунов. Про культ.

Эреб вздохнул, по его лицу пробежала мимолетная тень.

— Что рассказывать? Велор научился тому же, что и вы с Шеном и Нилой, научил этому других. Разумеется, не всех подряд, а тех, кто готов был либо следовать за ним безоговорочно,либо щедро заплатить. Остальные не могли сопротивляться изменениям. Ты помнишь, что творилось в первые три года… С тех пор мало что изменилось. Ведуны, как они себя потом назвали, подозреваю, в честь предводителя, начали продавать свои услуги. Обезопасить или восстановить дом, излечить, помочь прорасти урожаю. Продавали воду и еду. Защищали от обезумевших и одичавших животных и растений. Ну и далее, далее… Постепенно, но и вполне закономерно, их власть распространилась на все круги, где еще жили люди, и они начали их обустраивать, переделывать. Для обычных людей они — защитники, единственные, кто может противостоять враждебному миру.

— Тогда почему их ненавидят? — не поняла Тея.

— А их и не ненавидят, — задумчиво сказал Эреб и потер подбородок, — У Закари свои мотивы, но в основном люди им благодарны и делают все возможное, чтобы их ребенок тоже стал ведуном.

— А что для этого нужно сделать?

— Заплатить, — повторил Эреб и сделал вид, что растирает что-то между пальцами, — Они работают в шахтах, добывая редкие драгоценные камни, ходят в Вита за растениями, корни которого способны сбить лихорадку, отдают ведунам свои земли и дома в полное распоряжение, либо сами поступают к ним на пожизненную службу.

— Да, все так, — как мог более сдержанно согласился Зак, — Только не забудь еще сказать, что отданного ведунам ребенка родители больше никогда не увидят, а на то,чтобы добыть достаточное количество камней и растений, может уйти не одна жизнь. И то, потом останешься должен. В остальном же они действительно неплохие ребята.

— А говорил, что не в курсе, — удрученно покачал головой Эреб, — Рассказывай тогда сам, чего язык засунул в…

— Так, — Тея хлопнула руками по столу, и карта развеялась, оставив после себя снова гладкое дерево. Зак разочарованно поджал губы. — Понятно, мы все уставшие и раздраженные. Закари, иди отдыхай. Эреб, ты же подготовил для него комнату?

— Я-то подготовил, — мужчина растянул губы в ехидной улыбке, — вопрос только,захочет ли сам Закари оставаться со мной под одной крышей?

Тея вопросительно повернулась к Заку. Тот отвел глаза. Хочет ли? Нет. Должен ли?..

Зак через силу кивнул, отвечая и на заданный Эребом вопрос, и на свой собственный. Чтобы он смог сюда попасть, другой человек рискнул собственной жизнью. Может быть, для Эреба такая жертва могла показаться чем-то мелким и несущественным, не стоящим особого внимания,но для Зака…

— Отлично. Проводишь его тогда? — спросила Тея у Эреба, — А я пока душ приму. Он же работает?..

— Уже заработал, — ответил Эреб, поднимаясь и направляясь к выходу из комнаты, — Ты идешь?

Зак уныло поплелся следом, надеясь, что до выделенной комнаты его проведут быстро и молча.

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Скорый миг последних свиданий.

Эреб вернулся довольно быстро. Скрипнула дверь, пропуская мужчину внутрь, а затем закрылась с тихим щелчком, прозвучавшим слишком резко и отчетливо в погруженной в молчание комнате.

Эреб замер на пороге в нерешительности. Тея сидела на кровати, обняв согнутые колени руками и опустив на них подбородок. Она не обернулась на скрип, не обратила внимания на щелчок закрытого замка. Ее невидящий взгляд был устремлен в окно, за которым спустя столько проведенного на свободе время ни единое солнце так и не погасло хотя бы наполовину.

На ней была уже другая одежда: она нашла свои старые вещи здесь же,в шкафу, чистые и пахнущие цветами, как будто их постирали и повесили туда только вчера. Но на самом деле прошло уже очень и очень много времени.

— Чего застыл? — все также не оборачиваясь на Эреба, спросила Тея, словно разговаривая с одним из солнц за окном, — Там спать будешь?

— А я не буду спать, — тихо ответил мужчина и сделал шаг.

Всего один шаг, и разделяющие их с Теей несколько метров сократились до расстояния вытянутой руки. Он остался стоять, нависая над ней тенью, пока Тея наконец не подняла на него сухие расфокусированные глаза.

— Можешь рассказать мне, как все было? — безэмоционально спросила она, — В тот день, когда пришел Велор… Как ушли Нила и Шен?

Эреб присел на кровать и сжал застывшую девушку в кольцо рук. Она не сменила положения, как если бы снова была не в силах управлять своим заточенным в камень телом. Острые колени упирались в подбородок, а под ухом гулко и тяжело билось чужое сердце. Чье это было сердце? Эреба? Или пульс Лора, ритм, пронизывающий весь их мир?

А была ли разница?

— Они сражались до конца, — хрипло сказал Эреб куда-то ей в волосы, обдавая их горячим дыханием, — Шен защищал нас до последнего вздоха. Он дал нам время… Дал мне время. Нила… Никогда раньше не видел ее такой отчаянной, — он хмыкнул, — Оказывается, под маской строгой заучки скрывался настоящий зверь.

— Ее кровожадные замашки можно было заметить уже тогда, когда она резала себя,чтобы понять, как самостоятельно заживлять раны, — улыбнулась Тея, — Или когда выращивала на себе ростки. Говорила, они очень чешутся, но продолжала.

Эреб крепче прижал девушку к себе.

— Ты знала об их чувствах? — спросил Эреб. Тея неопределенно пожала плечами, — Когда умер Шен, Нила была еще жива. Она легла рядом с ним, и попросила отпустить их вместе. Кажется, мы что-то про них не знали…

— Может, они и сами не знали, — ответила Тея и сжалась еще сильнее, — У нас ушло много лет, чтобы все понять, а у них… просто не было этого времени.

— Ну, про себя я понял все еще в день нашего первого поцелуя, — улыбнулся Эреб. Он аккуратно расцепил руки Теи, заставив ее опустить ноги и опереться на него, — В тот день, когда ты все-таки разрешила к себе прикоснуться, в моей комнате в общежитии, после ухода Шена…

— Наш первый поцелуй был в твоем саду, за пару циклов до этого, — с легкой обидой поправила Тея и задрала голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — А тот, про который ты говоришь — второй.

Эреб чуть нахмурился, но спорить не стал. Не стал напоминать, что в тот день, в саду, она отвернулась от него, и он уперся в очередную выстроенную ей стену. Если Тея хочет засчитать тот его провал как первый поцелуй — что ж, пожалуйста. Сейчас это не было важно.

— Наверно, невозможно запомнить все за двести сорок один год, — покачала Тея головой. Она чуть отстранилась, а затем перекинула ногу через мужские колени и села сверху, взяв его лицо в свои ладони, — Как ты не сошел с ума? Эреб… Как ты жил все это время?

Эреб прикрыл глаза, склоняя голову ближе к ее руке.

— А я и сошел… — выдохнул он, — Собственное помешательство отследить невозможно, но,думаю, очень скоро ты и сама поймешь, что от того Эреба, которого ты знала, не осталось ровным счетом ничего. И когда это произойдет… Прошу тебя, Тея, не кривись слишком сильно. Или отвернись хотя бы. Не хочу видеть на твоем лице разоча…

Он не договорил. В лоб что-то стукнулось, не больно, но ощутимо. Он приоткрыл один глаз.

Тея прижималась своим лбом к его, ее зеленые глаза светились гневом.

— Еще одно подобное слово, Эреб Долен, и я действительно разочаруюсь в тебе, — прошипела она ему в лицо, — За кого ты меня принимаешь? Запер в камне, оставил в академии, а когда я очнулась, опять постарался спровадить! Сколько еще я должна была быть не у дел по твоим планам? Или что, ты думаешь, я настолько бесполезна? Что я не смогу ничего сделать для тебя, никак помочь, а при первых же трудностях просто отвернусь от тебя? Да как ты смеешь? — она распалялась все больше, горячий шепот становился громче и яростнее, — Все те годы, что мы провели вместе. Те три года в академии, когда после слияния ты мог промолчать несколько суток, уставившись в одну точку, не ел, не пил, не спал. Я хоть раз отвернулась от тебя? Я хоть раз упрекнула тебя в том,что творится снаружи,хоть раз в чем-то обвинила? Так почему сейчас ты настолько не доверяешь мне, что думаешь, что я откажусь от тебя? Чем я заслужила это, Эреб?

Мужчина, до этого молча и завороженно наблюдавший за ней, порывисто вздохнул и прижал голову Теи к своей груди. Девичьи пальцы, стискивающие его щеки, теперь впились в плечи.

— Я доверяю тебе больше, чем себе самому, — сбивчиво проговорил мужчина. Тея замотала головой, попыталась вырваться, но он удержал, — Именно поэтому… Когда ты увидишь все, что сейчас происходит, узнаешь… Если скажешь, что был другой способ, что можно было решить все по-другому,я просто…

— Тогда нужно было с самого начала со мной советоваться, — Тея замерла, перестав вырываться. Ее голос звучал глухо, — А то как всегда, наломаешь дров, а потом бегаешь от наказания. А говоришь, изменился… Ни вырода ты не изменился, Эреб.

Тело мужчина дрогнуло, над головой раздался смешок.

— Что ты там такого натворить успел, что теперь признаться боишься? Детей резал? — Эреб сильнее сдавил ее тело, и Тея охнула, — Ладно-ладно. Ну, а с остальным мы как-нибудь разберемся. Растормошим завтра Зака, выйдем на разведку, дойдем до города, и… и…

Она вдруг запнулась и замолчала. А что дальше? Что они вообще планируют делать? Что им нужно сделать?

— Эреб, — Тея мягко надавила руками на его плечи, и мужчина покорно разжал руки, позволяя девушке отстраниться и снова заглянуть в его глаза, — Ты сказал, что в основном эти ведуны — нормальные ребята и с задачей справляются. Ты хочешь оставить все как есть? Когда мы вернем Лора, позволишь им дальше руководить?

— А кто я такой, чтобы что-то кому-то позволять или запрещать? — пожал он плечами и отвел глаза, разрывая зрительный контакт.

— Ты — Долен, последний из Хранителей, — нахмурившись, серьезно сказала Тея.

— Тея, — мужчина вздохнул, его плечи под чужими ладонями напряглись, — Больше нет ни Доленов, ни Хранителей. Даже Лора как такового больше нет, так что…

— Но ты же есть! — воскликнула девушка и сильнее впилась в его плечи тонкими пальцами, — Ты — Долен, ты — Хранитель, ты — Лор! Почему ты говоришь так, будто уже похоронил себя?

Эреб повернулся обратно к Тее. С такого близкого расстояния она успела разглядеть то, на что до этого не обращала внимания: на глубокие тени под глазами, на красные молнии капилляров на белках и синие тонкие вены на веках, расходящиеся до самых висков. Мужчина моргнул, и Тея едва заметно выдохнула: его веки стали полупрозрачными, не скрывающими темную радужку глаз даже когда они закрыты.

Она потянула руку к его шее, провела пальцем по выступающей дорожке пульсирующей артерии. Спустилась ниже, к наглухо застегнутому вороту рубашки, и, ведомая непонятным предчувствием, расстегнула первую пуговицу.

Ее пальцы накрыла мужская ладонь.

— Тея,солнышко, ну не сейчас же, — криво улыбнулся Эреб, — Ты хоть поспи немного, я же не зверь какой-то…

Она дернула рукой, сбрасывая его хватку, и быстро расстегнула еще несколько пуговиц, распахивая рубашку и оголяя грудь.

— Что это?.. — Тея провела ладонью по мужской груди, игнорируя хриплый прерывистый вздох. Там, под ее ладонью, из места, где должно быть сердце, почти до самой шеи расходилась паутина темно-синих мерцающих линий. Они опутывали всю грудную клетку, спускались ниже под рубашку, заходили на ребра.

— Ну, тело то человеческое, — двусмысленно, косясь на ее руку на своей груди, ответил Эреб.

— А сознание и душа больше нет… — прошептала Тея, — Тело не выдерживает… Как давно это началось?

— Лет сто сорок назад, — глядя куда угодно, но только не на нее, сказал Эреб, — Наверно, примерно тогда ему полагалось бы умереть, но не получилось, и оно упрямо идет к своей цели.

Тея наблюдала, как из центра этой паутины, прямо из сердца, волнами расходится светящийся импульс, затухая к краям.

— Это больно? — сглотнув, спросила она. Горло сдавило спазмом.

Эреб мотнул головой.

— Нет. Я уже давно не чувствую боли.

Он попытался застегнуть рубашку, но Тея его остановила. Медленно наклонилась, и аккуратно, будто это действие действительно могло причинить ему боль, коснулась оскверненной кожи губами.

Эреб дернулся, замер. Его грудь резко вздымалась и опускалась, дыхание над ее ухом стало рваным.

— Тея… — просипел он.

— Я смотрю на тебя, — Тея подняла на него глаза, — И я не отвернусь от тебя, что бы еще ты не прятал.

Эреб прерывисто вдохнул, и звук был похож то ли на смех, то ли на всхлип. Его руки судорожно стиснули женские бедра, и он резко наклонился, накрывая своими губами ее губы.

Тея ответила. Чуть приподняла голову, чтобы ему не пришлось так сильно наклоняться. Ее холодные ладошки обхватили шею Эреба, заставив его вздрогнуть и притянуть девушку еще ближе. Этот поцелуй не был похож на тот, на улице, резкий и отчаянный. Он был медленным, тягучим, и чуть соленым от слез. Ладони Эреба блуждали по ее спине, успокаивая и вынуждая прогнуться, опереться на него. Довериться.

И Тея доверяла. После всего, что было, перед всем, что будет; здесь и сейчас ее доверие было абсолютным и всепрощающим. Она позволяла чужим рукам исследовать ее тело заново, после сотен лет разлуки, позволяла увлекать себя туда, куда он хочет. И, слушая неровное, гулкое сердцебиение, смотря в полные голода и обожания глаза, позволяла самой себе забыться, любить и быть любимой, несмотря на разрушенный мир за окном.

Часть 3. До пропажи Лора. 10 лет д.п.л. 1-й цикл. Экосистема академии.

Шен стоял у ворот академии и впервые смотрел на плавные линии главного корпуса. Здание росло из земли, как естественное ее продолжение: никаких углов, никаких прямых стен, только мягкие изгибы и переходы. Башни плавно вытекали из основного массива, будто деревья, тянущиеся к солнцам. Окна разных размеров были разбросаны по фасаду без видимой симметрии, но в своем особом ритме, напоминающем тычинки огромного растения.

Это был свой самодостаточный организм. Зданию академии не требовался персонал, ремонты или изменения: оно менялось и росло само по себе, так, как считало нужным.

Отец говорил, что это высшее мастерство — сделать так, чтобы о тебе забыли, чтобы вещь жила своей жизнью, не напоминая о создателе.

Единственная мысль, крутившаяся в голове Шена, гласила: “Я так не умею”.

— Застыл, как статуя, — раздалось сзади. Эреб подошёл бесшумно и встал рядом, задрав голову к куполу. — Нравится?

— Он правильно построен, — только и сказал Шен. В его понимании он ответил положительно на заданный вопрос, но Эреб закатил глаза.

— Ты как всегда. “Правильно”, “надёжно”. Хоть бы раз сказал “красиво”.

— Красиво, — послушно согласился Шен.

Эреб фыркнул, пихнул его в плечо.

— Помолчи уж.

Шен послушно замолчал. Они стояли так какое-то время, молча, глядя на здание, которое просто было.

— Знаешь, — вдруг сказал Эреб, — я рад, что ты здесь.

Шен хмыкнул начавшим прорезываться басом.

— Я бы обиделся, если бы ты был не рад. К тому же, где еще мне быть?

Эреб прерывисто вздохнул, взъерошил почти рыжие на солнцах волосы.

— Ты же понял, о чем я, — покачал он головой, — Вообще не про академию же говорю… Где твое хваленое умение читать между строк?

— Кем хваленое? — хохотнул Шен, — Зачем писать построчно, если все равно что-то втискиваешь между?

Шен ожидал, что друг сейчас опять отшутиться, но Эреб вдруг едва заметно дернулся, опустил глаза. Его закинутые за голову руки перестали лохматить волосы и сцепились в крепкий замок на затылке.

— Это глупо с моей стороны, да? — невесело усмехнулся он, — Мое поведение… Наверно, Тея права, и мне пора взрослеть. Сегодня мы поступаем в академию, и совсем скоро я стану следующим главой Хранителей, а только и умею, что балду гонять.

Шен не сразу нашелся, что ответить. Эреб выглядел непривычно подавленным, его глаза бесцельно шарили по плавным сводам главной арки, ни за что не цепляясь.

— Это из-за сегодняшнего? — аккуратно спросил Шен. Эреб поморщился и кивнул, руки безвольно упали вдоль тела.

Утром, перед отправкой в академию, они втроем собрались у Эреба дома, чтобы вместе поехать. За устроенным Мираной Долен завтраком Эреб как всегда паясничал, громко рассуждая о том, какую маску нацепить на себя в первый учебный день: одаренного и ответственного наследника, чтобы потом, спустя пару дней, сорвать ее под всеобщее изумление, или беззаботного дурачка, чтобы сразу снять с себя всяческую ответственность и груз ожиданий. Он распалялся все больше, заходя в крайности и подначивая друзей прикрыть его, пока он просит ручей у академии выйти из берегов и фонтаном обдать первые этажи, когда Тея внезапно хлопнула руками по столу и вскочила с места.

— Ты сам совсем берегов не видишь, да? — прошипела она. Эреб осекся на полуслове, недоуменно уставившись на нее. Он первый раз видел Тею по-настоящему разъяренной.

— Ты чего? — с улыбкой спросил он, пытаясь перевести все в шутку, — Ну, не хочешь фонтан, давай цветы из клумбы попрошу…

— Хватит! — крикнула Тея так, что вздрогнул даже Шен. Качавшийся на стуле Эреб едва не полетел спиной на пол, но вовремя зацепился за стол, сконфуженно поглядывая на девушку, — Лор вездесущий, тебе же уже не пять лет! Как долго ты еще собираешься выставлять себя на посмешище?

— Тея, он просто шутит… — попытался вмешаться Шен, за что получил уничижительный взгляд.

— Он вечно шутит, — процедила она, — Только раньше его шутки терпели только мы с тобой, да редкие очевидцы. Но сегодня мы поступаем в академию, где на нас будут устремлены сотни глаз. И я не хочу, чтобы все вокруг обсуждали, какой мой жених притрушенный и безголовый.

Она встала из-за стола и направилась к выходу, бросив через плечо:

— Хватит вести себя, как придурок, Эреб Долен. Я не потерплю, чтобы ты прилюдно позорил меня.

С того момента и до самого приезда в академию Эреб молчал. Тея зашла первой, не оборачиваясь и показательно его игнорируя.

— Я не думал, что ей это настолько неприятно, — продолжил Эреб, — Да, она иногда цикала на меня, но ведь и смеялась же с шуток… Думаешь, мне и правда стоит стать спокойнее, как она хочет?

Шен посмотрел наверх. На одном из балкончиков академии сидело две птицы. Первую он знал: фикла, очень яркая и заметная за счет огненно-оранжевых перьев и длинного тонкого клюва, по размерам даже превышающего ее тело. Другая была темно-синяя, с фиолетовым переливом, маленькая и нахохлившаяся. Ее Шен видел в первый раз. Фикла была больше, и своей тенью она прикрывала от солнца незнакомую птичку, пока та резко и проворно чистила перья.

— Я думаю, она и не хочет, — наблюдая за тем, как фикла периодически тыкает темную птицу клювом, поторапливая, ответил Шен.

— Ты что, утром вообще ничего не слышал? — в голосе Эреба послышалось досадливо раздражение, — В каких облаках витал? Она прямым текстом сказала, что я…

— Она сказала, что боится быть опозоренной, — перебил Шен, думая о том, что маленькая птица хоть и стрекочет на фиклу, но не улетает, — И что боится, что ее будут обсуждать.

— Боится? — Эреб недоверчиво хмыкнул, переводя взгляд туда, куда смотрел Шен, — Да она вообще ничего не боится, это же Тея.

— Она тебя боится, — Шен оторвал взгляд от птиц, которые уже вспорхнули с перил и теперь кружили у дерева поблизости, — Сам подумай. Кто еще, кроме тебя, может повлиять на нее? Из-за кого еще она стала бы так переживать и волноваться?

— Да-да, я понял, что придурок, — обиженно вздохнул Эреб, но Шен покачал головой.

— Ей же плевать на самом деле, кто и что про нее говорит, — попытался объяснить он. Нужные слова не находились, Шену было сложно правильно выразить мысль. Он опять посмотрел на птиц. Почему-то, глядя на них, думалось лучше, — Но когда дело касается тебя, она всегда переживает. Ты же знаешь ее отца и то, как он воспитывает Тею. В ее голове быть серьезной и собранной — единственный способ быть… не знаю, достойной? — Шен неопределенно повел рукой, — Я могу и ошибаться, но мне кажется, она пытается не столько утихомирить тебя, сколько справится с мыслью, что даже такой ты, шумный и несерьезный, тоже достоин? И она боится, что все ее усилия ничего не стоят, потому что тебя любят просто так, несмотря на все твои… кхм, шалости.

— Но ведь и ее тоже… — пораженно выдохнул Эреб. Он стоял неподвижно, смотря себе под ноги и хмурясь. Его грудь вздымалась часто и глубоко от не ясных Шену чувств. Вдруг Эреб вскинул голову и посмотрел прямо на него, — И давно ты это понял?

Шен просто пожал плечами.

— Честно говоря,я удивлен, что ты этого не понял, — ответил он, — Вы же с ней так близки, я думал, для тебя это очевидно.

Эреб помолчал немного, глядя прямо на Шена, а потом покачал головой и пошел к академии.

— Иногда я думаю, что ты к ней гораздо ближе, — услышал Шен, прежде, чем нагнать его. Он пошел рядом, не спрашивая,что значили эти слова. Для себя он сделал вывод, что Эреб, возможно, даже более уязвим, чем Тея.

Шен вздохнул. Из них троих он был самым младшим, но почему-то в этот момент почувствовал на себе родительскую ношу.

***4 года д.п.л.***

По решению директора Беттани зачислили в академию на обучение на особых условиях. Объяснить, как она тут появилась, ни он, ни главы Домов, ни сама Бет не могли. И пока отцы Теи, Шена и Эреба ломали головы над природой ее возникновения, Беттани вливалась в систему академии так, будто была ее неотъемлемой частью с самого начала.

Бет много рассказывала про место, из которого прибыла, называя его просто “землей”, и оскорбительно долго смеялась, когда услышала, что имя их мира — Лор. Она очень долго, как несмышленый ребенок, переспрашивала, что именно означает “живой” мир, и, кажется, так и не сумела этого понять.

— Нет, ну серьезно, — Бет откинулась на скамье, закинув ногу на ногу так, что её неестественно синие подошвы упёрлись в край соседнего стула. — Лор? Вы назвали целый мир Лором? А кто решил его так назвать? Или он сам представился?

Она засмеялась. Вокруг неё, как птенцы вокруг наседки, сидели другие первокурсники. Смех Бет был заразным — громким, немного визгливым, совершенно искренним в своей беззаботности.

— А как у вас называются миры? — спросил кто-то.

— Ну, у каждого по-разному. Наша планета — Земля. Солнце — просто Солнце. Луна — Луна. Мы не даём имена всему подряд. Это же… ну, это просто вещи.

Тея, сидевшая через три скамьи с книгой, почувствовала, как пальцы сами собой сжали переплёт.

— А кто у вас вместо Лора? — не унимался первокурсник. — Если его нет,то как вы живете, откуда мир?

Бет закатила глаза со снисходительной, терпеливой улыбкой.

— Слушай, у нас куча богов. И один бог. И вообще без богов. Есть много мифов, откуда появился мир и кто нами управляет. Боги — это типа вашего Лора. Кто во что верит, понимаешь? Но это слепая вера, мы не… — она запнулась, подбирая слова, — мы не встречаем их, они не сидят с нами за одним столом, и не отвечают, когда просишь. Как бы… ну, вы поняли.

Она сама не понимала, и Тея видела это совершенно отчётливо. Бет пересказывала свой мир как интересную сказку — с увлечением, с деталями, но без малейшего ощущения, что этот мир когда-то был её домом. Она не скучала, не тосковала, а как будто просто переехала в более интересное место.

— А как вы живёте без Лора? — спросила девушка с рыжими косичками. — Как вы строите дома? Находите путь?

— О, ну, у нас наука! — Бет оживилась, подалась вперёд. — Это типа… ну, вы изучаете, как всё работает само по себе, причина и следствие. Камень падает вниз, потому что гравитация, вода кипит при ста градусах, тело само заживляет ранки, если не мешать.

Она говорила об этом с таким воодушевлением, с такой гордостью за свой немой, мёртвый мир, что у Теи заломило в висках.

— А зачем тогда жить? — тихо спросил кто-то из дальнего угла.

Бет не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Она уже рассказывала про какие-то “самолёты”.

— Представляете, — щебетала Бет, — можно просто взять металл, придать ему форму, добавить огня, и он полетит. Не надо никого упрашивать, не надо ждать ответа. Просто делаешь — и работает.

«Как Нила», — внезапно для самой себя подумала Тея. Но Нила учила законы материи, чтобы помогать ей, чтобы заменять утраченный диалог диалогом иным — уважительным и точным. А Бет говорила так, будто материя — это рабыня, которая не смеет ослушаться хозяина.

— Но если у вас нет Лора, а в “богов” верят не все, то что у вас вместо этого? — спросил кто-то.

Бет задумалась. Впервые за весь разговор её лицо стало серьёзным, немного растерянным.

— Ничего, — сказала она наконец. — Просто… пустота. Космос. Звёзды, которые не слышат, даже если кричать, океаны, которым всё равно. Мы рождаемся, живём, умираем, и никто нас не помнит, кроме других людей.

Было что-то в ее голосе, что заставило Тею поймать себя на мысли, что она понимает это чувство. Не полностью, но краем, самым дальним уголком души, где жил тот самый холодный страх, о котором она никому не рассказывала.

А что, если Лор однажды перестанет отвечать? Что, если тишина затянется? Что, если я прошу, прошу, прошу — а в ответ ничего?

Ей на ум опять пришла Нила, глухая девочка, которая, даже живя в их мире, в полной мере ощущала эту пустоту.

“Похоже на предательство” — подумала Тея и тут же одернула себя.

— Поэтому я так рада, что попала сюда! — Бет встряхнулась, улыбнулась ярко, ослепительно, и напряжение в аудитории схлынуло, как вода. — Здесь всё по-настоящему. Каждый камень, каждая травинка живые. Вы даже не представляете, как вам повезло. Вы тут боги, понимаете?

Её глаза блестели. То ли от слёз, то ли от восторга.

— Я тоже хочу так. Хочу, чтобы меня слышали.

Тея закрыла книгу, встала, и вышла из аудитории, не обернувшись.

В коридоре было тихо. Только где-то далеко, в конце галереи, эхом отдавались чьи-то шаги.

Тея шла быстро, почти бежала, сама не зная от чего. От слов Бет? От собственных мыслей? От этого липкого, непривычного чувства, которое она отказывалась называть жалостью?

Она завернула за угол и чуть не столкнулась с кем-то.

Парень стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню. Обычный, неприметный, из тех, чье лицо забываешь через удар сердца после того, как отвел взгляд. Темные волосы, серые глаза, одежда цвета пыли.

Он смотрел в сторону аудитории, которую она только что покинула, и выражение его лица заставило Тею замереть на полшаге.

В нем угадывался тихий, холодный голод, как у человека, который всю жизнь прожил в пустыне и вдруг увидел воду.

— Ты… — начала Тея, сама не знаю, что хочет сказать или сделать, но он уже перевёл на неё взгляд.

Серые глаза моргнули. Голод исчез, смытый ровным, спокойным безразличием. Исчез так быстро, что Тея усомнилась: а было ли?

— Извини, — сказал он. Голос ровный, безэмоциональный. — Задумался.

Он отклеился от стены и пошёл прочь, бесшумно, как тень.

Тея смотрела ему вслед. Она знала это лицо. Видела его сотни раз в коридорах, в столовой, на лекциях, но как будто только сейчас, впервые за семь лет, по-настоящему заметила его.

Как его зовут? Она пыталась вспомнить и не могла.

— Велор, — раздался голос сзади.

Тея вздрогнула и обернулась. Нила стояла в дверях аудитории с блокнотом в руках.

— Его зовут Велор, — повторила Нила. — Он с вашего курса. Очень… незаметный,согласись?

Тея не ответила, чем, похоже, немного смутила Нилу. Она помолчала, поджимая губы.

— Я раньше вообще внимания на него не обращала, — тихо продолжила она, — Но почему-то сейчас, когда ты в него врезалась… Не знаю, он будто из неоткуда появился, понимаешь? — Нила выглядела немного сконфуженной, смотрела больше вниз, на свои ноги, чем на Тею, и сжимала свой блокнот.

Тея перевела взгляд туда, где скрылась серая фигура.

— Ты не заметила, что он здесь делал? — спросила она показательно безразлично. Это был первый раз, когда они заговорили. Было неловко от того, что как раз накануне Тея столько думала о том, как живется Ниле, и практически тут же встретилась с ней.

— Нет, сама только вышла, — пожала плечами Нила.

“Она тоже была в аудитории?” — с удивлением подумала Тея. Насколько же она в последнее время озабочена этой Беттани, что не замечает никого и ничего вокруг? Это было странно.

— Запомни его, — вдруг с непонятным выражением сказала Нила. — Такие, кто умеют быть невидимыми, обычно оказываются самыми опасными.

Тея пригляделась к ней внимательнее. Светлые, пушистые волосы, немного далеко посаженные глаза, невысокий рост, дотягивающийся Тее лишь до шеи. Нилу сложно было отнести к категории “невидимых”, она привлекала достаточно внимания, хотя и против своей воли. Даже Тея, которой обычно плевать на окружающих, несколько раз невольно заглядывалась на нее, но лишь по причине необычного, редкого недуга. Ну и того, что Эреб периодически приседал ей на уши с размышлениями о том, чего же хочет Лор от Нилы, если создал ее такой.

Тея ничего не ответила, развернулась, продолжая свой путь по коридору. Имя Велора отложилось в памяти, и Тея пообещала себе больше наблюдать и за ним, и за этой странной глухой девочкой. У нее бежали одинаково неприятные мурашки от них двоих.

4 года д.п.л. 7-й цикл. В чем разница?

На седьмом году обучения студенты посещали преимущественно курсы, распределенные по Домам. Предполагалось, что к этому моменту все базовые знания об устройстве мира будут получены, а ученики определяться, в какой Дом заходят вступить после выпуска. Общих лекций для всех старшекурсников было не так много, практики не было и вовсе.

До прошлого цикла существовало лишь одно исключение – Нила. Как такового запрета на посещение занятий разных Домов не было, но за многие годы существования академии Нила была единственным студентом, исправно посещающим все курсы. Она закатами сидела в лабораториях и мастерских, наблюдая, как мастера взаимодействуют с материей и записывая каждую мелочь. Она тихо скребла грифелем по листам тетради, записывая, с какой ритмичностью дышат хранители на общих медитациях, и к кому из них охотнее всего лезут растения, а к кому льнут животные.

Как студенты, так и преподаватели дружно вздрагивали, когда замечали невысокую девичью фигурку на пороге аудитории, ведь это означало одно: нескончаемые дотошные расспросы на темы, которые им самим никогда не приходили в головы.

Но больше всего времени Нила проводила у Смотрителей. С ними она чувствовала особое единение: там, где никто не просит и не спрашивает, а только наблюдает, своя собственная глухота ощущалась не так остро.

По крайней мере, так было до появления Бет.

— Я все равно не понимаю, в чем между вами разница.

Беттани и Нила сидели в отдалении от остальных студентов. Практика смотрителей сегодня проходила на холме, и учащимся предстояло разобрать на составляющие весь жизненный путь реки: от первых капель до последних.

— Вот им, – кивнула Бет на сосредоточенно вглядывающихся в низину студентов, – Нужно предсказать, куда потечет река через месяц, да? Но ты ведь тоже можешь.

— Через цикл, – поправила Нила, поднимая глаза от тетради, – И говори тише, ты им мешаешь.

— Да-да, – отмахнулась девушка, не особо понизив тон голоса, – так какая разница, какими методами это будет сделано?

Нила закрыла тетрадь. Продуктивно поработать сегодня все равно не получится.

Она покосилась на Бет. В отличие от самой Нилы, та на занятиях смотрителей появлялась крайне редко, считая их работу скучной и “совсем не волшебной”. Нилу это полностью устраивало: Бет действовала на нее как яркий раздражающий фактор. Шумная, пестрая, будто подсвеченная изнутри. Она напоминала ей Эреба, но только умноженного вдвое.

А еще Нила завидовала. Молча, постыднои глубоко. Потому что Бет тоже не слышала Лора, но вот он ее почему-то да. Как и все вокруг.

— Разница в том, что я могу ошибаться, – ответила Нила, – Я делаю выводы исходя только из прошлого опыта и наблюдений, а они чувствуют поток.

— Как это?

— Например… – Нила повела взглядом вокруг, и остановилась на хрустальной синеве реки у горизонта, – Например, я могу предположить, что река изменит течение через пять циклов, потому что животные уже несколько дней как сменили место водопоя. А они, – она кивнула на студентов, – могут сказать это уверенно, потому что чувствуют, что река сама этого хочет. Или потому что корни ближайших деревьев ушли глубже в землю. Или потому что там, куда направляется река, земля сухая и нуждается в воде.

— А чем они тогда отличаются от хранителей? – нахмурилась Бет.

Нила вздохнула и мысленно попросила прощения у всех, кого когда-либо донимала своими вопросами.

— Хранители чувствуют нужду и восполняют ее. Земля сохнет? Они попросят реку изменить течение раньше. Они могут влиять, а смотрители предсказывают.

— А попросить сами они не могут? Зачем эти разграничения?

Нила посмотрела на нее в упор.

— Ты что, не была на вводной лекции для первокурсников?

— Была, – отмахнулась Бет, – Но я просто пытаюсь разобраться. У вас тут какая-то гипертрофированная форма пантеизма: все живое, и все - бог. Это я усвоила. Но вот смотри, – Бет подобрала ветку и нарисовала на земле три небольших круга в ряд, а над ними поставила жирный глубокий крест, – Хранители у вас типа самые главные, они могут общаться с ним напрямую, – она провела линию от одного круга к кресту, – Мастера общаются с природой, но природа – это тоже бог, получается, они общаются с богом.

— С Лором, – с нажимом отрезала Нила, пока Бет проводила линию между крестом и вторым кругом.

— Да-да, с ним. Так, а смотрители чувствуют намерение природы и понимают, как она поступит в дальнейшем. Получается, делают то же самое, что мастера и хранители, – третий круг приобрел линию к кресту.

Нила смотрела на эту импровизированную схему со странным ощущением. Первым порывом было возразить, четко расставить ограничения, втолковать, что каждый дом выполняет свою работу. Этот порыв был глубинным и рефлекторным, как отдернуть руку от огня. Что-то, что тебе нужно сделать, просто потому что это правильно.

— Что это за мазня?

Нила вздрогнула одновременно с Бет. Тея подошла к ним бесшумно, и теперь возвышалась горой праведного негодования, брезгливо рассматривая каракули на земле.

— О, Тея, ты как раз вовремя! – улыбнулась Бет и начала подниматься. Нила осталась сидеть, почему-то чувствуя себя виноватой.

— Меня зовут Алатея, – холодно отрезала девушка, – и вы мешаете нам заниматься.

Бет на удар застыла в полусогнутом положении, но тут же взяла себя в руки и выпрямилась. Она посмотрела на Тею с невинной извиняющейся улыбкой.

— Да, извини. Но, раз уж ты все равно здесь, можешь помочь мне понять?

Она указала рукой на линии на земле. Тея бегло мазнула по ним взглядом и отвернулась.

— На лекции нужно нормально ходить. Преподаватели прекрасно все объясняют. И будь тише.

Она уже сделала пару шагов обратно к другим студентам, как Нила, вертя в руках грифель, тихо сказала:

— Я тоже… что-то запуталась.

Тея застыла. Помедлив, она с явной неохотой повернулась обратно и присела на землю, ни на кого не смотря.

— Ну что тут у вас?

Бет, кинув быстрый благодарный взгляд на Нилу, быстро пересказала ей свои размышления. Тея слушала ее с выражением лица взрослого, терпеливо слушающего бредни ребенка.

— К тому же, вы сами можете решать, в какой Дом потом вступить, – подытожила Бет, – Не значит ли это, что потенциально каждый человек может выполнять все роли?

Тея долго смотрела на рисунок, прежде, чем ответить.

— А ты левой рукой писать умеешь? – наконец спросила она. Бет с сомнением глянула на свою руку.

— Ну, в теории… – неуверенно ответила она.

— В теории, – повторила Тея, – Но почерк все равно будет так себе, верно? То же самое и с Домами. В теории, наверно, мастер может услышать, что на краю содружества какому-то цветку стебельки припекает, а смотритель вполне способен смастерить скамейку. Но каков будет результат?

Она повела рукой, и рисок на земле исчез, оставив после себя ровную поверхность, тут же заросшую травой и светиками.

— Вы обе слишком буквально распределяете функционалы Домов. Принадлежность – это лишь способ, с которым Лор с тобой разговаривает. Для каждого он свой, и каждый слышит этот голос по-своему. На бытовом уровне мы все можем примерно одно и то же: попросить дождевую воду собраться с листьев и утолить нашу жажду, или попросить дерево вырастить плод, чтобы поесть. Но это показывает лишь заботу Лора о нас, а Дома предназначены для того, чтобы показывать уже нашу ему благодарность.

Бет, явно не удовлетворенная ответом, смотрела на выросшие цветы, нахмурившись.

— Ладно, предположим, полезность хранителей и мастеров я понимаю, – сказала она. Нила, чувствуя, куда клонит девушка, подобралась, – Но смотрители? Что конкретно такого особенного вы делаете, чего не могут остальные? Даже она, – Бет ткнула пальцем в Нилу, – запросто может выполнять вашу работу, хотя родилась вообще без дара!

Нила смотрела на этот палец с четким ощущением, что хочет его сломать. Обычно Лор не позволяет насилия: если ты причинишь вред другому, тебе воздастся в том же размере, как было с мальчишкой из ее детства, пнувшего мяла. Но, раз она не слышит Лора, может, для нее этот порыв окажется безнаказанным?

Тея, судя по лицу,думала примерно о том же.

— Это невежливо, – процедила она. Бет послушно опустила руку,но ее глаза все еще горели вызовом, – Ты на лекциях для первокурсников вообще не появлялась?

Нила прыснула, прикрывший кулаком, а Бет раздраженно закатила глаза и резко поднялась с земли.

— Спрошу у Эреба, – задрала она подбородок, – Он по крайней мере не тычет меня носом в то, чего я не знаю.

Она ушла, не оборачиваясь, в сторону академического полигона. Тея поморщилась: сейчас там проходила практика хранителей, на которой они учились выращивать растения на скорость.

— Я понимаю, почему она задает такие вопросы, – сказала девушка, глядя на удаляющуюся спину, – Но в чем возникла сложность у тебя?

Нила поерзала на земле, опустив голову.

— Не то чтобы сложность, – тихо ответила она, легонько поглаживая траву. Та льнула к руке, как домашнее животное, – Просто после ее слов я задумалась… Может быть, потенциально, при большом желании, один человек может освоить все навыки и слышать Лора всеми способами…. Я понимаю, что так не бывает, но…

— Бывает, – перебила Тея. Нила вскинула на нее глаза и наткнулась на серьезный прямой взгляд, – Эреб может. Он не говорит об этом, но я знаю, что он может общаться с Лором напрямую.

Нила перестала дышать.

— Но это же… это… – она захлебывалась словами, не в силах описать всю степень своего ошеломления, – Это ведь меняет абсолютно все…

— Нет, – припечатала Тея и поднялась, – Это ничего не меняет. Эреб – исключение, и должен таковым оставаться. Представь, что было бы, если бы такие, как она, – Тея кивнула в сторону скрывшейся за постройками Бет, – знали бы об этом и умели бы тоже самое?

Нила молчала, переваривая услышанное. Она чувствовала, будто узнала что-то, чего не должна была, и это знание легло в груди тяжелым бременем.

— Почему ты рассказала мне об этом? – тихо спросила она.

Тея помедлила. Она отвела взгляд, и, если бы Нила не знала ее так хорошо, то подумала бы, что девушка смущена.

— Потому что я знаю, что ей он об этом расскажет, – наконец невесело усмехнулась девушка, – Эта Бет… умеет спрашивать. И Лор ее знает, к чему приведут ее расспросы.

Не дожидаясь реакции, Тея развернулась и ушла обратно к однокурсникам, а Нила осталась сидеть на земле, будто сросшись с ней. Щеки почему-то пылали.

***

Для Эреба Долена мир всегда был населён.

Не просто «живой» в философском смысле, не метафорически, не догмой из учебника. А по-настоящему — так же, как его дом населён отцом, матерью, иногда Шеном и Теей и их родителями, гостями. Только они приходят и уходят, а Лор — это всё, всегда и везде.

Он никогда не учился «просить». Это открытие пришло к нему уже в Академии, когда он с удивлением обнаружил, что однокурсники сидят с напряжёнными лицами, пытаясь «сформулировать намерение» и «выстроить образ». Эреб тогда наклонился к Тее и шепнул:

— А чего они так стараются? Просто сказать же.

Тея посмотрела на него с тем выражением, которое он ненавидел больше всего на свете — смесь раздражения и недоумения, будто он спросил, почему вода мокрая.

— Потому что не все родились с твоим даром, — отрезала она. — Некоторые вынуждены работать.

Эреб не понял, при чём здесь работа. Он никогда не «работал» с Лором. Он просто... общался, как с другом, как и с любым другим человеком.

Самый ранний разговор, который он помнил, случился, когда ему было года четыре. Он сидел в саду, капризничал, не хотел есть кашу и ждал, что сейчас прибежит мама и начнёт его уговаривать, но никто не прибегал.

Тогда он повернулся к яблоне, под которой сидел, и сказал:

— А ты меня жалеешь?

Яблоня молчала. Это было нормально — до этого Лор тоже никогда не говорил словами. Но Эреб вдруг почувствовал, как по спине пробежал тёплый ветерок, хотя день был безветренный. И ещё ощущение, будто его накрыли одеялом: невесомым, прозрачным, но очень тёплым.

— Жалеешь, — удовлетворённо кивнул он. — Я так и знал.

Он посидел ещё немного, потом встал и пошёл есть кашу.

Яблоня осталась стоять на месте, но Эреб знал: она смотрит ему вслед.

В шесть лет отец впервые взял его на совет Хранителей. Эреб просидел три часа, боясь шелохнуться, слушая разговоры об урожае, течениях рек и миграции зверей. Ему было мучительно скучно.

Вечером он прибежал в сад и набросился на дуб, который считал своим главным собеседником:

— Зачем ты заставляешь их об этом говорить? Это же неинтересно! Почему нельзя, чтобы всё росло само и не надо было ничего решать?

Дуб молчал, Эреб ждал. Ему казалось, что сейчас Лор ответит, объяснит, извинится даже.

Вместо этого он почувствовал... удивление. Чистое, прозрачное, без тени обиды, и следом – вопрос, такой же прозрачный:

А ты не хочешь, чтобы люди были сыты?

— Хочу, — буркнул Эреб. — Но это же скучно.

Снова удивление. И потом образ, целое ощущение: как корни дуба тянутся к воде, как листья ловят солнце, как ствол крепнет год от года. И всё это не быстро, не весело, не «интересно». Медленно и терпеливо, но именно так дерево становится большим.

Эреб насупился.

— Ты меня учишь, что ли?

Тёплый ветер, смех.

— Ладно, — вздохнул Эреб. — Уговорил. Но всё равно скучно.

В семь лет он открыл, что Лор не один.

Это случилось, когда он упал с крыльца и разбил колено. Боль была резкая, обидная, он разревелся. Мама прибежала, прижала к себе, зашептала что-то утешительное.

А камень, о который он расшибся, вдруг стал тёплым под его ладонью, как будто сам испугался, сам расстроился, сам хотел бы не быть таким твёрдым в этот момент.

— Ты не виноват, — шмыгая носом, сказал Эреб камню. — Я сам не посмотрел.

Камень потеплел ещё сильнее.

А потом он услышал ещё одно, откуда-то из глубины, не от камня, а от земли под ним. Это был другой голос, не такой быстрый и испуганный, а глубокий, медленный, усталый.

Он не виноват, но ему стыдно. Он очень молод.

Эреб перестал плакать.

— Камни бывают молодыми?

Образ: только что отколовшийся кусок скалы, ещё не обкатанный ветром и водой. Глупый, горячий, не умеющий стоять на месте.

— А-а, — протянул Эреб. — Тогда ладно.

Он погладил камень и пошёл зализывать рану.

С этого дня он начал различать. Не просто «Лор», а голоса внутри голоса. Деревья говорили иначе, чем вода, вода — иначе, чем камень. Старые дубы — медленно и немного ворчливо, молодые саженцы — взволнованно и сбивчиво. Ручьи — смешливо и беззаботно, как его сверстники, глубокие озёра — задумчиво, с долгими паузами.

Он редко кому-то об этом рассказывал. Несмотря на легкомысленный характер, Эреб неплохо умел наблюдать, тонко чувствовал людей точно также, как деревья и реки, и понимал: они так не могут и точно расстроятся и разозлятся, узнав, что может он.

В девять лет он попытался научить этому Тею. Она сидела на крыльце с учебником по истории торговых путей, хмурилась, закусывала губу. Эреб плюхнулся рядом.

— Закрой глаза, — сказал он.

— Зачем?

— Просто закрой.

Она закрыла с показательной неохотой.

— Теперь послушай.

— Я тебя и с открытыми глазами прекрасно слышу.

— Да не меня. Всё вокруг.

Тея прислушалась.

— Ну, ветер.

— Не ушами, по-другому.

— А чем, пяткой, что ли?

Эреб немного разозлился.

— Вот здесь надо, — он ткнул ей пальцем в грудь, чуть ниже ключиц.

Тея молчала долго. Так долго, что Эреб уже решил — не получилось.

— Я чувствую только усталость, — наконец со вздохом ответила она.

— Откуда?

— Не знаю. От земли? — Она говорила неуверенно, будто пробовала слова на вкус. — Как будто ей тяжело. Корни устали.

Эреб присмотрелся. Действительно, трава под ногами была чуть бледнее, чем обычно, и дуб у входа стоял, понурив ветви.

— Надо попросить дождь, — сказал он. — Хранители уже говорили, засуха будет.

— Я не могу просить дождь, — отрезала Тея, мгновенно закрываясь. — Я Смотритель. Дай мне график прошлых поливов, точную популяцию грызунов Люмена, и я смогу сказать, когда он будет в следующий раз без вмешательства Хранителей, но…

— А кто сказал, что Смотрители не могут просить дождь?

Этот его вопрос сильно разозлил Тею. Она пол заката читала ему лекцию о разновидностях дара и внутренних предрасположенностей, о важности разделения труда Домов, и его собственной несерьезности.

Как-то раз он сидел на берегу озера, думая о том, что его общение с Лором — это такая же настоящая дружба, как с Шеном, как с Теей (когда она разрешала к себе приближаться). Только с Лором не нужно было завоёвывать внимание, доказывать что-то, оправдывать ожидания. Лор просто был. Всегда. Откликался на любое настроение, терпел любые капризы, никогда не обижался, когда Эреб забывал с ним «поздороваться».

Эреб болтал ногами и думал об этом вслух.

— Странно, что другие не могут. Я имею в виду — не странно, что не умеют, а странно, что им это вообще нужно учить. Это же как дышать.

Озеро молчало, но Эреб чувствовал: оно слушает, разматывая его мысли, как нитки.

— Вот Тея. Она старается так сильно, что у неё голова болит. А получается всё равно хуже, чем у меня. Это нечестно.

Он замолчал.

— Ты мог бы ей помочь. Ну, чтобы она тоже слышала, как я. Ты же можешь?

Образ: рука, протянутая к воде. Но вода не входит в ладонь — она остаётся в озере. Потому что это её место,потому что она — вода, а ладонь — ладонь. Можно зачерпнуть, но нельзя сделать воду ладонью. Но от этого образа веяло чем-то… Неправильным. Эреб несколько раз прокрутил его в голове, сравнивал свои собственные ощущения с тем, что пытался донести ему Лор, и с каждым ударом сердца все отчетливее осознавал, что не согласен с ним.

— И рука, и вода — это ты, — упрямо мотнул он головой, — Я не понимаю разницы. Да, они разные, но и я не весь одинаковый: одна бровь у меня выше другой,и волосы на голове по-разному вьются. Но я же один, цельный. Так почему я и вода — разное?

После его слов озеро под ногами заволновалось, пошло рябью, и Эреб невольно поежился.У него возникло то же ощущения, как и от взгляда Теи, когда он говорит что-то, что ее злит.

— Я сказал что-то не то? — с вызовом спросил он у Лора, — Так объясни нормально, чего дуешься сразу.

Где-то вдалеке зашумел ветер, и Эреб подумал, что Лор тяжело вздохнул. Он так и не ответил, хотя Эреб несколько раз пытался его дозваться и развить тему. Это было странно, раньше Лор его не игнорировал, но, видимо, сейчас Эреб поднял какую-то неприятную ему тему, хотя и сам не понял этого.

— Значит, я прав, и ты т

олько что разговаривал сам с собой, как сумасшедший, — сделал вывод Эреб, плюхая ноги в воду. Вода ответила ему легким покалывающим холодом.

3 года д.п.л. 4-й цикл. Любопытство - не порок.

Интерес Эреба к Беттани вспыхнул в тот самый миг, когда она появилась на академической аллее со своими яркими цветами и громким смехом. Его любопытство имело ту же природу, что в детстве к новым зверькам, что встречались ему в лесу, — он просто хотел рассмотреть поближе, потрогать, понять, как это устроено. Природа Бет была необъяснимой, а значит — бесконечно интересной.

Она упала из ниоткуда, говорила странные слова про странные вещи, носила одежду немыслимых цветов и понятия не имела, кто такой Лор. Для мира, где всё имело причину и следствие, просьбу и отклик, она была чистой аномалией. Ошибкой в идеальном уравнении.

Эреб обожал ошибки.

К тому же где-то на периферии сознания, неоформленная и почти неосознанная, теплилась мысль: «Тея это увидит. Тея это заметит.»

И он подходил к Бет снова и снова, задавал вопросы, слушал её бесконечные истории о мире без Лора, где всё было мёртвым и молчащим, и удивлялся. Не потому что верил, а потому что не понимал, как можно жить в такой пустоте и не сойти с ума.

Он рассказывал ей о Лоре, так, как умел, как о старом друге. О том, как камни греются под ладонью, когда им хорошо, как вода смеётся на солнце, как деревья вздыхают перед сном. Бет слушала внимательно, и Эребу льстило, что он может быть для кого-то проводником в этот мир, который он знал с рождения, как собственное дыхание.

— А Лор всегда отвечает? — спросила она однажды. — Даже если просить о чём-то… не очень хорошем?

— Зачем просить о не очень хорошем? — насторожился Эреб.

Они сидели вдвоем в пустой аудитории, как много раз до этого. Беттани только недавно зачислили в академию, и ее жадное любопытство ко всему, что касается учебы и мира, не утихал ни на секунду. Она не хотела спать,не хотела отдыхать или говорить о чем-то другом: весь спектр ее интересов сосредоточился на новом неизвестном мире, который вызывал у нее какой-то эйфорийный восторг.

— Ну, мало ли, вдруг нужно. Вдруг без этого никак.

— Лор не делает того, что вредит. Это как просить руку поранить себя. Она не послушается.

— Поверь, очень даже послушается… Ну, а если очень сильно попросить? Если найти правильные слова? Если надавить?

Эреб откинулся на спинку стула, улыбнулся легко, но сцепленные за головой ладони немного напряглись.

— Зачем давить на друга?

Бет улыбнулась своей широкой, понимающей улыбкой, от которой у Эреба иногда почему-то холодели пальцы.

— Ты такой милый, — прощебетала она.

В другой раз она заговорила о своей работе.

— Я психолог, — сказала она. — Понимаешь, я училась понимать, как устроено сознание. Где уязвимости, где рычаги. Если человек верит во что-то, в эту веру можно войти, стать для него самым важным, направлять.

— Направлять? — переспросил Эреб.

— Помогать, — поправилась Бет. — Помогать стать лучше.

Она смотрела на него в упор, и в её глазах было что-то липкое, тягучее, чего Эреб не умел назвать, но всем нутром чувствовал как неправильное.

— А если это не человек? — продолжила она. — Если это… ну, мир? У него же тоже есть сознание, да? Ты сам говорил — он живой, он чувствует, он отвечает. Значит, у него есть психика. Значит, к нему можно найти подход.

Эреб сел прямо.

— Ты мог бы. Ты же слышишь его лучше всех, мог бы стать для него самым важным.

— Зачем? — голос Эреба прозвучал глухо.

Бет моргнула, будто вопрос был неожиданным.

— Ну… чтобы он слушался. Чтобы всё было по-твоему.

Эреб молчал какое-то время, всматриваясь в это непосредственно улыбающееся лицо, и пытался понять, что таится за ним.

— Бет, давай уточним, — постарался сказать он как можно мягче, — Может, я не совсем правильно объяснил. Лор — не щенок или инструмент. Он настоящий, понимаешь? Такой же, как я или ты. Он не обязан слушаться кого-то, точно так же, как я не обязан слушать Шена,или даже родителей. Мы помогаем друг другу,учимся друг у друга, и выполняем просьбы, когда считаем это нужным. В теории, наверно,я мог бы заставить Шена сделать что-то, чего он не хочет. Но я не стану этого делать,потому что уважаю и люблю его. Ты не давишь на того, кого любишь.

На секунду в его голове возникла Тея.

— А иногда, если надавить, тебя треснет гораздо сильнее, — со смешком добавил он, — Ты понимаешь меня?

— Конечно, понимаю, Эреб, — она взяла его за руку, в глазах – искренняя вина, — Действительно, что-то меня занесло. Я просто рассуждаю, как привыкла.

— А как ты привыкла? — спросил Эреб, аккуратно и незаметно высвобождая ладонь из ее рук.

Бет кинула на это быстрый взгляд, но ничего не сказала.

— У нас ведь нет Лора, и даже ничего похожего на него. Мне просто интересно, что он из себя представляет.

— А боги?

— Боги… — Бет прикрыла глаза, ее плечи чуть ссутулились, — Это сложно, Эреб. Богов придумали люди, пусть некоторые и утверждают, что это не так.

— Но ты говорила, что они не отвечают. Как можно верить в то, чего ты не видишь, не чувствуешь и не слышишь?

“Хотя Нила же верит” — подумал Эреб. Но Нила видит это везде, она знает, что он есть, просто почему-то прячется от нее.

— У нас люди как бы сами себе боги. Они придумывают законы, договариваются друг с другом, сами решают, что хорошо, а что плохо. И сами придумывают какое-то большое всезнающее существо, которое должно якобы поощрять их за хорошее и наказывать за плохое, просто потому что так легче жить, легче поддерживать видимый порядок. Но, знаешь, Эреб, — тихо сказала Бет, — Это не работает. Иногда, какое бы плохое зло ты не совершил, никто тебя не накажет. По разным причинам: не узнают об этом, не захотят лезть,или просто не смогут,потому что у тебя больше силы, больше денег,власти, чего угодно больше.

Эреб молчал, пытаясь понять, как это, когда ты предоставлен сам себе, можешь делать что угодно, и никто не может тебе помешать.

— У нас был один человек в истории, — продолжила Бет, — Очень умный, очень обаятельный. Он говорил людям, что хочет сделать их страну великой, что они лучше, а остальные хуже. Что ради этого можно закрыть глаза на маленькие несправедливости. И они закрыли. Потом маленьких несправедливостей стало много. А потом — больших. А потом миллионы людей погибли, потому что один человек умел хорошо говорить и вовремя улыбаться.

— И его никто не остановил? — тихо спросил Эреб.

— Остановили, — кивнула головой Бет, — Но поздно. И не боги, а другие люди.

— Ну вот, видишь. Значит, все не так плохо. Люди знают, что боль и принуждение — плохо, и борются с ними сами, как могут.

Бет покачала головой, улыбнулась криво и горько.

— Они начинают бороться, только если это затрагивает их напрямую. Поверь, им очень удобно и совершенно не стыдно закрывать глаза на чужую боль, если это происходит где-то там и не с ними. Страны воюют постоянно, борьба никогда не прекращается, и в ней нет ни хороших, ни плохих, а люди просто живут свою обычную жизнь. Там гибнут люди, а у меня тут каша подгорает, это важнее.

— Ты осуждаешь их?

Бет поежилась.

— Нет. Иногда мы просто ничем не можем помочь, и такое бывает. Мы все одинаковые, Эреб. И вы одинаковые. Не будь Лора,я уверена, что в вашем мире было бы все то же самое, что и в нашем. Борьба за выживание, классовая несправедливость. Капитализм, — она усмехнулась.

Эреб не мог ни подтвердить, ни опровергнуть ее слова. Он просто не представлял как это — нет Лора. Лор — это все. Нет его — нет ничего.

— Все начинается с малого, — сказал он, — Пусть остальных ты не переделаешь, но самому тебе ничего не мешает жить честно и правильно. Относиться к другим так же, как хотел бы, чтобы относились к тебе. Это то же самое, как просить Лора о чем-то — уважительно и с пониманием.

— Справедливости не существует, Эреб, — вздохнула Бет уже с раздражением, — Ты идеалист, потому что вырос в идеалистическом обществе. В утопии. Но на самом деле если ты кого-то уважаешь и относишься хорошо, совершенно не факт, что к тебе будут относиться так же. Вот взять, например, Тею.

— А что с Теей? — напрягся Эреб.

Бет сделала паузу, будто раздумывая, стоит ли продолжать. Потом пожала плечами.

— Ну, посмотри сам. Ты к ней хорошо относишься? Уважаешь? Стараешься? А она к тебе?

Эреб молчал, но почувствовал, как внутри что-то разгорается, жжется.

— Она тебя динамит годами, — мягко сказала Бет. — А ты всё равно бегаешь за ней, ищешь её взгляд, ждёшь, когда она хотя бы улыбнётся. И знаешь, что самое обидное?

Она подалась вперёд.

— Она не считает нужным даже попытаться, потому что знает: ты никуда не денешься. У вас договор, помолвка, Дома. Ты обязан её ждать, сколько бы она ни тянула. Это не её выбор, условие, и она этим пользуется. Ей все равно.

— Она не пользуется, — резко сказал Эреб.

— Хорошо, — легко согласилась Бет. — Пусть не пользуется. Но результат-то тот же, правда? Ты страдаешь, а ей всё равно.

— Ей не всё равно.

— Откуда ты знаешь?

Эреб открыл рот. Закрыл.

Он, наверно, с самого рождения знал, кто его невеста. Кажется, это было его первая осознанная мысль, первое знание в жизни. И даже когда он не понимал значение слова “невеста”, маленькая серьезная девочка с пронзительными зелеными глазами вызывала у него два подсознательных желания: расплакаться, и дать ей ладошкой в лоб, чтобы исчезла эта некрасивая складочка меж нахмуренных бровей.

Со временем их отношения становились все страннее. У Шена тоже были свои заморочки, но с ними было легко смирится и подстроиться под них — Шен прямой, уверенный в своей позиции, точно знающий, чего хочет и чего нет. Он прямо говорил Эребу, когда ему что-то не нравится, прощал, даже когда не просили прощения, просто видя, что человек раскаивается. Он никогда не искал подвоха, не пытался обмануть. Иногда Шен напоминал Эребу Лора.

И даже у Нилли Конни, той интересной девочки на год его младше, были свои особенности, к которым он научился подбирать ключи. Нила не слышала Лора, зато прекрасно научилась слышать людей, их слабости, их страхи, их истинные намерения, спрятанные за словами. С ней, как с Шеном, можно было молчать часами, и это молчание не становилось неловким. Она была упорной и такой же прямой, но самое главное, что он увидел сразу, как она поступила в академию — она искренне любила Лора и пыталась его понять. Это заслуживало его уважения.

Но заморочки Теи, казалось, обвивали всю ее черепную коробку, спутывались в узлы, множились с каждым днем и создавали между ней и окружающими такую прочную завесу, что даже Эребу не всегда удавалось ее преодолеть.

Тея была как задача, которую он не мог решить, как дверь, которая не открывалась, сколько ни толкай, как язык, который он учил всю жизнь и до сих пор говорил с чудовищным акцентом. Она не подстраивалась под него — он подстраивался под неё. И это, на удивление, было не унизительно, а так же естественно, как течение воды, которая всегда находит путь вниз, даже если камни пытаются её остановить.

Он знал, что она считает его легкомысленным. Знал, что её раздражают его шутки, его привычка переводить в смех всё серьёзное, его неспособность быть таким же собранным, дисциплинированным, идеальным, как она. Знал, что она сравнивает его с собой и сравнение это всегда не в его пользу.

Но он также знал, что Тея всегда слушает любую чушь, что вылетает из его рта, запоминает и обдумывает ее. Знает, что она прислушивается к его непрошеным советам, и всегда заступается, если кто-то из академии говорит то же, что говорит и она сама. Один раз он даже сам завел с ней об этом разговор, и Тея с неохотой ответила, что у кого-то другого просто нет права говорить об Эребе плохо, потому что они не знают его также хорошо, как она или Шен.

А еще Эреб знал, как она едва заметно вздрагивает, когда он к ней прикасается, как задерживает дыхание, когда они целуются. И что после поцелуя она всегда отстраняется первой, отступает и смущенно отводит глаза, но губы ее еще несколько ударов сердца остаются приоткрытыми, будто не успевая за холодным рассудком.

Они никогда не говорили об этом. Между ними существовал огромный, никем не подписанный договор о взаимном невторжении: она не лезла в его душу, он не лез в её. И оба делали вид, что их устраивает эта дистанция.

Но очевидная для Эреба правда была в том, что у них не было “ее” и “его” души.Было что-то общее,огромное, нестабильное, но единое. Как и все в их мире.

Она любила его. Как земля любит камень: молча, весомо, не требуя, чтобы камень стал мягче или теплее. Просто держала, была опорой. Не отпускала.

Он отвечал ей тем же. Не пытался ее изменить: ему нравился её холод, её серьёзность, её сложность, её слои, её бесконечные защиты, за которыми она прятала то, что никто, кроме него, не видел.

Эреб не помнил, когда именно эта уверенность пустила корни. Не в один день, не в один разговор. Она росла медленно, год за годом, впитываясь в него так же естественно, как воздух, как свет восьми солнц, как голос Лора, который всегда звучал где-то на грани слышимости.

Он знал это так же твердо, как то, что когда потухнет восьмое солнце, за ним тут же начнет загораться новое.

И поэтому он позволял себе флиртовать с другими девушками. Не потому что они ему нравились — хотя некоторые нравились, конечно, он вообще любил нравиться людям, это был его способ дышать. Не потому что он хотел её задеть — хотя иногда, признаться, хотел, потому что её вечное спокойствие сводило его с ума. И не потому что искал замену — замены не существовало в природе, как не существует замены утреннему солнцу или воде в пересохшем русле.

Он флиртовал, потому что это была игра. Потому что ему нужно было знать, что она всё ещё смотрит, и когда она смотрела — пусть даже с тем ледяным презрением, от которого у него сводило скулы, — он чувствовал себя живым.

И она всегда смотрела. Никогда не устраивала сцен, не требовала объяснений, не закатывала истерик, но в этом взгляде было всё: гнев, обида, разочарование и что-то ещё, что он предпочитал называть ревностью, потому что «я тебя люблю» она никогда бы не сказала.

Она отказывалась от свиданий. Сто раз, тысячу, бесконечность.

«У меня отчёт по торговым потокам». «Я обещала первокурснице помочь с чертежами». «Мы с Шеном давно не сидели вместе, он скучает». «Просто нет настроения».

Эреб кивал, пожимал плечами, говорил «как хочешь» и уходил, не обижаясь. Ну, почти не обижаясь. Где-то глубоко, в самой тёмной и глупой части души, всегда оставался крошечный червячок сомнения: а вдруг она правда не хочет? Вдруг ей правда лучше с тетрадями, с другими, с Шеном? Вдруг она ждёт не дождётся, когда этот брак — формальность, долг, пункт в отцовском плане — наконец свершится и можно будет просто жить своей жизнью, параллельной его?

Но потом она просто смотрела на него, и червячок дох.

Она выбирала тетради, репутацию, Шена. Но она никогда не выбирала кого-то другого, ни разу.

И Эреб знал: это не потому, что она не смеет нарушить помолвку. Алатея Ребаф смела всё, что считала нужным. Если бы она захотела быть с другим, она бы нашла способ, разрушила бы планы, переписала бы судьбу, пошла бы против отца, против Дома, против всего мира.

Она этого не делала.

Но как объяснить это Бет? Как объяснить то, что сам не умел облечь в слова?

— Я просто знаю, — наконец сказал он.

Бет покачала головой. С жалостью, от которой у Эреба свело скулы.

— Ты очень доверчивый, Эреб. Хороший. Ты хочешь видеть в людях лучшее, даже когда они тебе ничего не дают взамен. Это… это редкость. Но знаешь, что я тебе скажу?

Она наклонилась ближе.

— Ты заслуживаешь кого-то, кто не заставляет тебя ждать. Кто не заставляет сомневаться. Кто смотрит и видит тебя настоящего, и этот настоящий его устраивает.

— Не говори то, о чем не знаешь, — грубее, чем планировал, отсек Эреб, — Говорить подобное о ком-то за спиной — неуважение, Беттани. А мы ведь только недавно говорили за уважение.

Бет виновато потупилась.

— Ты прав, Эреб, прости. Просто вырвалось.

Он перевёл тему. На Лора, на просьбы, на что угодно, лишь бы не говорить о Тее. Бет подхватила легко, будто и не было эт

ого разговора.

Но слова остались, и почему-то звучали в голове неестественно долго и громко.

3 года д.п.л. 4-й цикл. Борьба за проигрыш.

Бет освоилась в академии так же естественно, как вода находит путь в трещинах камня. За год она полностью захватила внимание студентов, превратившись из части системы академии в ее центр.

Просьбы стали даваться ей легко и непринужденно. Она все еще не слышала Лора, зато прекрасно научилась говорить в пустоту так, чтобы пустота беспрекословно слушалась. Ее требования, капризы действовали на мир безукоризненно: Бет не просила росток подняться — она приказывала. И росток подчинялся, торопливо, боязливо, будто спасаясь от порки. Она насиловала материю, и та, вместо того чтобы взбунтоваться, покорно прогибалась.

Лор откликался, как будто голос ее обладал властью, которой у неё не могло быть. Как будто мир боялся ослушаться.

На фоне яркой и живой Бет Тея казалось еще более холодной и отстраненной. Все те шепотки, сопровождавшие ее всю жизнь, про ее надменность и честолюбие, с каждым днем становились громче и бесстрашнее.

Слухи и пересуды разрастались, как плесень. Бет их не запускала — по крайней мере, никто не мог этого доказать. Она просто создавала пространство, в котором эти слухи могли родиться. Роняла невинные фразы: “Ой, а Тея сегодня опять не поздоровалась. Наверное, занята важными делами”. Или: “Бедный Эреб, ему, наверное, так её не хватает. Она вечно где-то далеко,сама по себе, а он такой общительный, ему нужно тепло”.

“Тепло” Бет излучала физическое, почти осязаемое. Она касалась рук собеседников, смотрела в глаза, кивала, сочувствовала, смеялась их шуткам. Она была “включена” в каждого, и каждый чувствовал себя с ней особенным.

Кроме Теи. С ней Бет была безупречно вежлива. Холодно-вежлива, с лёгким, незаметным для остальных налётом снисходительности, от которого у Теи сводило скулы. “Алатея, ты такая умная, всё всегда знаешь. Не страшно быть такой… правильной?”

Она просачивалась везде, где была хоть малейшая щель. Появлялась там, где никто не ожидал увидеть. За их с Эребом и Шеном столом, в общих коридорах и гостиных, в саду, на прогулках, в разговорах. Вездесущая, как пыль, она медленно, но верно отодвигала Тею на задворки собственной жизни.

А потом Бет забрала Эреба.

Это случилось не в один день. Сначала он просто задерживался у неё в компании дольше обычного. Потом перестал искать взглядом Тею в коридорах. Потом перестал подходить на переменах, бросать на стол исправленные, как ему казалось, тетради с лукавой улыбкой, стал реже дразнить “девятым солнышком”, все чаще предпочитал новую компанию Бет. Пару раз пытался пригласить и ее, но после красноречивого взгляда Теи ретировался сам. На Шена в такие моменты было жалко смотреть: он замирал, зажатый меж двумя огнями, но всегда неизменно выбирал следовать за Эребом, кидая на Тею извиняющиеся взгляды.

Эреб всё ещё был помолвлен с ней, всё ещё сидел рядом на официальных мероприятиях, держал дистанцию, которую она сама установила годами. Но разница в том, что теперь он эту дистанцию соблюдал, тогда как раньше игнорировал намеренно и показательно.

Некая стена между ними была всегда. Тея сама её построила, кирпичик за кирпичиком. Эреб эту стену перелезал, просачивался сквозь щели, оставлял на подоконнике цветы, записки и тепло, которое сопровождало каждое его движение. Теперь он просто смотрел на стену и уходил к той, у которой стен не было.

Бет была открыта. Бет была доступна. Бет смотрела на него так, будто он — все солнца разом.

А Тея смотрела в свои торговые сводки и делала вид, что ей всё равно.

Однажды вечером, засидевшись в пустой аудитории, она услышала их голоса в коридоре. Бет смеялась — заливисто, счастливо. Эреб что-то говорил, и сквозь толстую стену его голос казался вкрадчивым и даже интимным.

— Ты правда так думаешь? — спросила Бет.

— Правда, — ответил Эреб. — Ты особенная. Ты видишь мир по-другому, и это… это потрясающе.

Тея сидела неподвижно, боясь дышать. В её руках была раскрытая книга, но буквы расплывались.

— А она? — тихо спросила Бет. — Твоя невеста. Она тоже особенная?

Пауза. Долгая, тягучая, невыносимая.

— Она другая, — сказал Эреб. — С ней сложно.

— А со мной легко?

— С тобой легко. Ты настоящая.

Тея закрыла книгу. Подождала, пока голоса стихнут в конце коридора. Потом аккуратно собрала вещи, задула свечу и вышла.

В общежитие она вернулась через закат. Никто не заметил, что её не было. Никто не спросил, куда она ходила.

Она лежала в темноте, глядя в потолок, и прокручивала в голове это его “настоящая”.

Что это значило? Она сама — ненастоящая? Искусственная? Собранная по пунктам чужого плана, выверенная, отполированная до зеркального блеска, но пустая внутри?

А чем она должна быть наполнена?

Через пару дней в столовой к ней подсел неожиданный гость — Нила Конни.

Тея бросила на нее равнодушный взгляд. С той практики для смотрителей они едва ли обмолвились парой слов. Для самой себя, в собственной внутренней иерархии, после долгих размышлений Тея поставила Нилу на почетное место человека, достойного ее благосклонности, признанного за труды и несомненно полезного, но не настолько важного, чтобы болтать в перерывах или делиться чувствами.

— Как ты? — спросила Нила, ставя поднос со своей едой на стол и присаживаясь рядом с Теей.

— Прекрасно. К чему вопрос?

Нила ответила не сразу. Она просто сидела, смотрела на Тею своим спокойным, немигающим взглядом, и молчала так долго, что Тея начала чувствовать себя неуютно — ощущение редкое и оттого особенно неприятное.

— Ты вчера не ужинала, — сказала Нила наконец. — И позавчера. Сегодня тоже почти не притронулась.

Тея замерла с вилкой в руке.

— Ты за мной следишь?

— Иногда, — невозмутимо, без тени оправдания ответила Нила. — Почему вдруг пересела?

Тея отложила вилку, которой до этого вяло ковырялась в тарелке, и развернулась к ней всем корпусом. Нила не дрогнула и не отвела взгляд.

— Что тебе нужно?

— Чтобы ты села обратно.

Тея не нашлась, что ответить. Откуда этот прямой взгляд, уверенной тон? Где опущенные к полу глаза и нервно стискивающие тетрадь пальцы?

— Извини? – приподняла бровь Тея, – Ты будешь указывать, где мне сидеть?

— Если она может, то почему мне нельзя? – Нила кивнула за стол неподалеку от раздачи.

Там, в лучах бьющего из большого окна солнца, сидела шумная компания во главе с Бет. На первом курсе Тея выбрала тот стол по двум причинам: приятный теплый свет, падающий в обеденное время от третьего солнца, и отличный угол обзора на все пространство столовой. Сейчас за ним сидели совершенно другие люди, и она не узнавала никого из них. Ни хмурого, как грозовая туча, Шена, ни ненормально молчаливого, будто в прострации, Эреба, ни всех остальных недалеких статистов, что теперь занимали ее место.

Она отвернулась.

— Терпеть не могу суету, – сказала Тея, – А она создает ее везде, где появляется.

Нила помолчала немного, высматривая что-то в ее лице, а потом вздохнула и с преувеличенной бодростью начала есть.

— Ну да, гораздо проще ведь уступить завоевателю, чем бороться с ним, – кивнула она, размахивая вилкой, – Это так на тебя похоже.

Тея хлопнула руками по столу так, что подлетели приборы. Гомон в столовой на миг стих, и тут же возобновился, дополнившись косыми шепотками.

— Если хочешь что-то сказать – говори и проваливай, – процедила Тея, – Не порть мне аппетит.

— Какой аппетит? – удивилась Нила, – Несколько дней уже не ешь нормально, и я тут явно ни при чем. А насчет сказать… – Нила задумалась, а потом вздохнула: – Да, сказать хочу. Ты оскорбляешь меня, Алатея.

— Еще даже не начинала, но ты прям напрашиваешься.

— Я семь лет наблюдала за тобой, – продолжила девушка, не обращая внимания на угрожающий тон, – Семь лет смотрела, как упорно ты трудишься, каких результатов достигаешь, и с каким достоинством держишься. Все это восхищало и мотивировало меня. Но в последний год…

Она сбилась, и, подрастеряв запал, продолжила чуть тише, косясь на угловой стол:

— Ты стала будто тенью самой себя, и я… просто не понимаю. Почему ты так легко сдалась, почему позволяешь ей все это, не отстаиваешь свое право…

— Какое еще право? – уточнила Тея, – Какие у меня вообще тут есть права? На него? – она кивнула в сторону Эреба, с отсутствующим видом сидевшего рядом с Бет, – Он может и должен сам распоряжаться своей жизнью. Хочет носиться с этой девицей – пожалуйста. Я не мама ему, чтобы учить, как правильно себя вести. А ты в следующий раз не создавай себе кумиров. Как видишь, разочаровываться тяжело.

Тея встала и, не смотря больше на понуро опустившую голову Нилу, вышла из столовой.

“Тенью самой себя” – мысленно передразнила Тея. Она всегда была тенью, так какая разница, чьей – своей, отца или Эреба?

Нила осталась сидеть и комкать в руках салфетку, смотря вслед удаляющейся ровной, как скала, спине. На душе было гадко и хотелось разреветься.

Она добивалась совсем не этого. Несколько дней ходила и накручивала круги, не решаясь подойти и заговорить. Ей хотелось ободрить, поддержать, но Нила понимала, что в ответ на простые утешающие слова ей в лицо могла и тарелка прилететь. Собрав в кулак всю волю, она решила действовать так, как, по ее мнению, поступила бы сама Тея – резко, категорично, без сентиментальности. А вышло…

Нила бросила разорванную в клочья салфетку на стол и поднялась, намереваясь догнать Тею и, если не извиниться, то хотя бы сгладить впечатления. Она проделала большую работу,наблюдая за Бет и ее окружением, и именно об этом хотела сегодня поговорить, но, видимо, разговор придется отложить…

У входа в женское общежитие ее неожиданно догнали и резко развернули. Нила вскрикнула от неожиданности.

На нее смотрел запыханный и будто сам испуганный Шен.

— Вы поссорились? – без предисловий пробасил он.

Нила медленно поправила рукав форменной рубашки, сбившийся от его хватки. Перехватила поудобнее тетрадь.

— Мы не друзья, чтобы ссориться, – пробурчала она с ноткой разочарования, – Просто… недопоняли друг друга.

— И что ты теперь планируешь? – наступал парень, причем буквально. Он сделал маленький шаг вперед, чуть ли не впечатав Нилу в стену.

— А ты чего переживать вдруг начал? – разозлилась Нила, отталкивая парня, – Что, хозяйка послала щенка обстановку разнюхать?

— Какая хозяйка? – не понял Шен. Он послушно отошел, давая девушке отдышаться, но выглядел крайне взвинченным.

— Беттани, – елейно пропела Нила, – Вы же с ней теперь дружбу водите, так чего ты за Тею спрашиваешь?

Она вкладывала в слова весь яд, на который была способна, всю обиду, разочарование от неудавшегося разговора и собственное смущение, но лицо Шена вдруг сделалось таким несчастным и виноватым, что она поперхнулась собственными словами.

— Это сложно объяснить, – парень запустил пятерню в волосу и с силой потрепал, – Я… мы не бросали ее, просто… Так нужно, понимаешь? Даже если не понимаешь, я прошу, просто помирись с ней…

— Говорю же, мы не ссорились, – уже спокойнее ответила Нила и вздохнула, – Я ей не советчик, она меня и слушать не станет. Лучше уладьте все между вами. Не знаю, что у вас там происходит, но со стороны…

— Я знаю, как это выглядит со стороны, – хмуро перебил Шен, – Но сделать пока ничего не могу, поэтому прошу тебя. За все года ты единственная, кто не шептался у нее за спиной, и в последнее время мне показалось, что вы нашли общий язык… даже если не так… Можешь побыть с ней? – Шен заглянул ей в глаза, и у Нилы почему-то перехватило дыхание, – Не обращай внимание, что она такая колючая. Ляпнет что-нибудь, потом сама же себя за это сгрызет. Просто побудь рядом, пока мы…

— Пока вы что? – сощурилась Нила, как ищейка, почуявшая след. Шен опустил голову.

— Пока мы все не уладим.

— Почему нельзя улаживать вместе? – допытывалась Нила.

Шен не ответил. Он поднял голову: ссутулившийся, непричесаный, рубашка расправлена и торчит из-за брюк. Нила видела его таким впервые.

— Ладно, – вздохнула она, – Попробую с ней поговорить. Но ничего не обещаю.

— Спасибо, – искренне поблагодарил Шен, – Я уверен, что вы еще поладите. Она сейчас, скорее всего, на крыше общежития, вон там, за башней, – он указал рукой куда-то наверх, где пологая крыша перетекала в широкий парапет, – К этому моменту должна была уже остыть. Только не говори, что я приходил. Вообще не упоминай о нашем разговоре.

— Почему?

— Потому что пока я не могу извиниться должным образом.

Нила оглядела его в последний раз и пошла внутрь, к лестнице, что вела на крышу. Из-за спины послышалось тихое “Спасибо, Нила”.

***

Как и предсказывал Шен, Тея сидела на парапете, у самого края, обняв колени руками. Расфокусированный пустой взгляд был устремлен куда-то очень далеко, и складывалось впечатление, что девушка наблюдает за чем-то, чего Нила никогда в жизни не увидит.

Хотя, возможно, так оно и было.

Она тихонько подошла и села рядом. С опаской посмотрела вниз: если упадет, даже Лор быстро не поможет. Будет больно.

— Чего тебе? – шмыгнув и быстро утерев нос, пробубнила Тея. Глаза были сухие, но это быстрое вороватое движение показалось Ниле очень трогательным.

Она откинула на руки и задрала голову к огромному живому небу.

— Извини, – только и сказала.

Тея молчала долго, но и Нила прекрасно умела ждать.

— За что? – наконец раздался ее голос, придушенный собственными коленями.

— За всё. За то, что пришла и начала учить тебя жить. За то, что решила, будто знаю, как правильно. За то, что сказала, что ты сдалась. Это было… — она запнулась, подбирая слово, — глупо.

— Очень, – кивнула Тея, и Нила прыснула.

Ветер шевелил волосы, облака медленно плыли по небу, и где-то внизу, в столовой, шумела жизнь, которая больше не имела к ним никакого отношения.

— Я знаю, что тебя Шен подначил, – после паузы со вздохом сказала Тея. Она опустила ноги, бесстрашно свесив их с крыши, и оперлась на них локтями, – Видела вас у входа. Миссия выполнена, извинения приняты. А теперь я хочу побыть одна.

Нила посмотрела вниз, повертела головой, оглядывая все, что было доступно взгляду. И входа в общежитие среди этого перечня не было.

— Как ты могла это увидеть? – недоуменно спросила она.

— Через нее, – Тея показала пальцем на дерево, видневшееся из-за входного крыльца. Там,на ветке, сливаясь с тенью кроны, сидела маленькая серая птичка.

— Но как?... – пораженно выдохнула Нила. Тея безразлично пожала плечами.

— Эреб как-то научил, в детстве. Что-то вроде: раз все – это Лор, то нет никакой разницы между мной и камнем. Я его тогда треснула этим самым камнем. Три ночи потом кошмары снились. А когда помирились, он уже нормально объяснил. Это не сложно на самом деле, попробуй как-ни… прости.

Нила горько усмехнулась.

— Ничего.

Следуя примеру Теи, она свесила ноги и поболтала ими в воздухе. Ощущения были непривычными.

— Знаешь… – тихо начала она, – В детстве мне казалось, что благосклонность Лора нужно заслужить. Что, если я буду очень стараться, то он поймет, что я тоже достойна его слышать.

Тея вздрогнула.

— Про “побыть одна” ты не услышала, да? – отворачиваясь, ворчливо спросила она.

— Услышала. Но ты ведь не хочешь быть одна.

— С чего такие выводы?

— А зачем еще ты следила за входом? – Нила позволила себе насмешливый тон, – Вряд ли просто за прохожими наблюдала. Смею предположить, что ждала, пока кто-нибудь пойдет за тобой.

Нила отчетливо услышала скрип зубов. Тея помолчала, затем глубоко выдохнула и выпрямила спину.

— Ну прям прирожденный смотритель, – иронично заметила она, – Так и что в итоге? Благосклонность не заслужила. Расстроилась?

— Сначала да. Но потом подумала, что так тоже неплохо. Главное, что он меня слышит.

— Но ты ведь не можешь просить, – нахмурилась Тея и повернулась к Ниле, – Он не отвечает на твои просьбы, так почему ты думаешь, что он тебя слышит?

— Ауч, – Нила, посмеиваясь, притворно схватилась за сердце, – Шен прав, ты действительно очень колючая.

Она искоса поглыдявала на растеряную и будто пристыженную Тею и не смогла сдержать улыбки.

— А что до твоего вопроса… Я согласна с Эребом: все – это Лор, и люди – тоже Лор. Ты же со мной разговариваешь? Думаю, это считается.

Тея повернулась обратно к горизонту. Четвертое солнце почти полностью погасло, и мало-помалу затухало третье. Рыжие росчерки падали на землю косыми лучами. Когда-то за аллеей медленно складывали лепестки светики.

— Я тоже думаю, что считается.

3 года д.п.л. 4-й цикл. Что с вами?

С тех пор они часто сидели вместе. Практически никогда ни о чем не разговаривали, Нила просто молча садилась за тот стол, где сидела Тея, а Тея также молча позволяла ей это делать. Они не стали подругами, и даже приятельницами их было не назвать. Просто сидели вместе. И где-то глубоко, под слоем горделивого снисхождения, Тея чувствовала к этой странной глухой девочке простую человеческую благодарность. Возьмись она действительно утешать ее или жалеть, вылетела бы со столовой вместе со своей тарелкой. Но Нила просто спокойно и молча ела рядом, и Тее как будто приходилось есть вместе с ней.

А через несколько дней между ними кое-что поменялось.

Это началось на практике по природной гармонии — занятии, которое Тея всегда любила. Здесь не нужно было соревноваться, только слушать, чувствовать, вести диалог. Сегодня работали с ручьём, протекавшим через академический сад. Задача: попросить воду чуть замедлить течение у корней старой ивы, чтобы напитать почву перед засушливым циклом.

Тея справилась быстро, ровно и чисто, без лишних усилий. Преподаватель кивнул с привычным одобрением.

Бет справилась еще быстрее. Она просто подошла к ручью, присела на корточки, ткнула пальцем в воду и сказала: “Эй, тормози”. Вода послушно замедлилась, будто испугавшись. Ива вздохнула с облегчением.

— Беттани, — преподаватель поморщился, подбирая слова, — техника у тебя, безусловно, впечатляющая, но метод… Лор предпочитает диалог, а не принуждение.

— А обязательно ныть и упрашивать? — Бет поднялась, отряхивая коленки. — Я попросила — он сделал. Какая разница как?

— Разница в уважении.

— Уважение — это когда слушают, — отрезала Бет. — А он слушает. Значит, уважает.

“А ты?” — повис в воздухе невысказанный вопрос. Тея молчала, сжимая в пальцах травинку. Рядом с ней Нила делала пометки в блокноте, и краем глаза Тея заметила, как треснул грифель у нее в руке.

Вечером, когда потухло четвертое солнце, Тея с Нилой сидели в столовой за своим обычным столом у окна. Нила, как всегда, молча ела, делая вид, что не замечает, как Тея ковыряется в тарелке уже четверть заката. За соседними столами гудел привычный шум — звон посуды, смех, обрывки разговоров.

Бет сидела в центре зала, окружённая своей свитой. Эреб был рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы все видели: он с ней.

— …а я ей говорю: ты просто боишься, что у тебя отберут твоё идеальное будущее, — щебетала Бет, и её голос, специально или случайно, был достаточно громким, чтобы разноситься по всей столовой. — Ну, понимаете, она же с детства знает, что будет главной. Что выйдет замуж за самого красивого парня академии, унаследует Дом, будет сидеть на всех этих скучных советах и делать умное лицо. А тут вдруг появляюсь я, и всё идёт не по плану.

Кто-то нервно хихикнул, кто-то закивал. Нила замерла, не донеся ложку до рта, Тея сильнее выпрямила спину. В висках застучало от густой ярости, мигом пронесшейся по венам. Стало душно и жарко.

— Она не злая, — продолжала Бет, качая головой с выражением глубокого понимания. — Она просто напуганная. У неё вся личность построена на этом плане. Если план рухнет — что останется? Пустота. Я как психолог это сразу вижу, — Бет приложила руку к груди, и её голос стал мягким, сочувственным. — Знаете, когда ребёнку с детства внушают, что он должен быть идеальным, у него нет права на ошибку, нет права на слабость… он вырастает и не знает, кто он на самом деле. Только маска и список “надо”, а внутри ничего.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— Я ей даже сочувствую, если честно. Это же так тяжело — быть идеальной, когда ты не идеальна. Всю жизнь притворяться, заслуживать любовь, которой тебе просто так не дали. Её же никто никогда не любил просто за то, что она есть. Отец — только за успехи, мать — только за манеры. А Эреб…

Она бросила быстрый взгляд на сидящего рядом Эреба. Он смотрел в стол.

— Эреб пытался, правда. Но она же его не подпускает. Потому что если кто-то увидит, что она неидеальная, маска треснет. А под маской — страх.

Тишина. Даже ложки перестали звенеть.

Тея сидела неподвижно. Её лицо было белым, как пергамент. Она не знала, откуда Бет взяла это. Откуда она могла знать про отца, про мать, про детство, про маску, про страх? Это было слишком глубоко, слишком личное, слишком стыдное.

И обо всем этом знал один-единственный человек.

Один раз, восемь лет назад, на первом курсе, после особенно тяжёлого разговора с отцом, она сидела в пустом коридоре и пыталась не плакать. И Эреб, вездесущий, невыносимый Эреб, нашёл её там. В такие моменты она даже согласна его терпеть: он не шутит и не поддразнивает. Маска легомысленного балагура немного отодвигается, и за ней проступает человек, из-за которого она готова терпеть все выходки его альтер-эго — чуткий, мудрый и понимающий хранитель. Он молча садиться рядом, ни о чем не спрашивает, не допытывается, не успокаивает. И она сама начинает говорить. О том, что никогда не хотела быть чьим-то протеже, что мечтала о другом, что отец даже не спросил, чего хочет она. Что внутри неё — не пустота, а просто очень тихо, потому что все свои желания она закопала так глубоко, что уже не помнит, где они лежат.

Эреб слушает, никогда не перебивает и не дает советов. Просто говорит что-то вроде:

“Знаешь, я думаю, они там, в глубине, просто ждут, когда ты перестанешь делать вид, что их нет.”.

Иногда после его слов она плачет, и в такие моменты он всегда протягивает ей платок. У него всегда, всегда есть с собой этот выродов платок.

Это была их тайна, одна из многих.

И теперь Бет разбирала её на части, кусочек за кусочком, перед всей столовой.

— С чего ты это взяла? — голос Теи прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали все.

Бет подняла брови, изображая невинность.

— Что взяла?

— Ту чушь, что так целенаправленно громко только что вещала. — Тея встала. — Откуда это?

Бет моргнула. Её улыбка дрогнула.

— Ну… это же очевидно. Ты ведёшь себя как классический…

— Не надо мне про классику. — Тея обошла стол и медленно двинулась к центру зала. Никто не пытался её остановить. Даже Нила осталась сидеть, но её взгляд метался между Теей и Бет с хищной, аналитической сосредоточенностью. — Это не наблюдения. Так работает твоя так называемая “психология”?

Она остановилась напротив Бет.

Бет откинулась на спинку стула. Её лицо всё ещё сохраняло выражение невинного недоумения, но в глазах мелькнуло что-то настороженное.

— Я не понимаю, о чём ты…

— Ты всё понимаешь. — Тея перевела взгляд на Эреба. — Это был ты?

Эреб поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени.

— Тея, я…

— Вы сплетничали о чем-то подобном? Ты привел ее к этой мысли?

Пауза, поджатые губы. Эреб молчал, его пальцы сжимали край стола так, что побелели костяшки.

— Эреб просто делился, — вклинилась Бет, и в её голосе появились просительные, умоляющие нотки. — Он не хотел ничего плохого. Мы разговаривали, он сказал, что ты очень сложная, что тебе тяжело, что он не знает, как к тебе подступиться… Я просто хотела понять тебя, Алатея. Правда. Я думала, если я пойму, мы сможем…

— То есть ты думала, — перебила Тея, и её голос вдруг стал совершенно пустым, — что если попытаешься унизить меня перед всей академией, я скажу тебе спасибо?

Бет открыла рот. Закрыла.

— Я не пыталась…

— И ты используешь грязные, лживые сплетни, чтобы все смотрели и видели не меня, а ту жалкую, пустую, сломанную куклу, которую ты нарисовала.

Она обвела взглядом застывшую столовую.

— И что самое смешное? Вы верите ей, потому что она говорит это с сочувствием, плачет в нужных местах и называет это “пониманием”.

Её взгляд вернулся к Бет.

— Ты клевещешь на меня перед всеми и называешь это помощью. А когда я защищаюсь — я “холодная”, “надменная”, “напуганная”. Выставляешь меня жертвой.

Бет смотрела на неё, и в её глазах наконец исчезло притворное недоумение. Осталась только холодная, расчётливая злость.

— А ты не жертва, — язвительно согласилась она. — Ты никогда не была жертвой. У тебя было всё. А я…

— А ты пришла и взяла ещё. — Тея развернулась, чтобы уйти. — Потому что тебе всегда мало.

— Ты просто завидуешь, — бросила Бет ей в спину. Голос её зазвенел, срываясь на знакомую визгливую ноту. — Завидуешь, что я могу быть настоящей, а ты — нет. Что я не боюсь показывать, кто я есть, что меня любят не за маску, а за то, какая я на самом деле. А тебя…

— А её любят за то, что она есть, — раздался голос сзади. Все обернулись.

Нила стояла у стола, сжимая в руках блокнот. Её лицо было белым, но голос — ровным и практически спокойным.

— Ты просто не умеешь этого видеть, потому что ты смотришь на людей и ищешь, что можно взять. А нужно — что можно дать.

— Что? — в глазах Бет мелькнуло раздражение, быстро прикрытое удивлением. — Нила, ты тоже будешь меня…

— Вы все какие-то странные, — перебила Нила, даже не взглянув на нее. Она сделала шаг вперёд, вставая рядом с Теей.

— Ларс, ты на третьем курсе на лекции по этике спорил с преподавателем почти закат, доказывая, что диалог с материей невозможен без признания её равной субъектности. Сегодня, когда Бет буквально приказала камню подвинуться, ты не сказал ни слова. — Нила повернулась к рыжей девушке. — Мира, ты три цикла назад расплакалась на практике, потому что не смогла “попросить” черенок прижиться и думала, что ты недостаточно чуткая. Сейчас ты сидишь и смотришь в рот человеку, которому в принципе чуждо слово “чуткость”

Тишина. Студенты молчали. Их застывшие лица не менялись.

— Вы не спорите и не злитесь, не защищаете её с жаром. Вы просто… повторяете. Как будто кто-то написал вам слова, а вы их читаете.

— Нила, — Эреб встал из-за стола, в его голосе послышалось напряженное предостережение. — Хватит.

Нила перевела на него холодный взгляд .

— А ты молчишь, — сказала она. — Ты всегда слишком много говоришь, шутишь, дразнишься, лезешь, куда не просят. Сегодня ты сказал три фразы. “Тея, я…”, “Нила”, “хватит”. — Она наклонила голову. — Ты устал? Или тебе тоже написали слова?

Эреб сжал челюсть. Его настороженный быстрый взгляд метнулся к Бет, потом к Тее, потом снова в пустоту.

— Я просто… — начал он.

— Ты просто дал ей своё плечо, — закончила за него Нила. — Хотя только что смотрел на Тею так, будто хочешь провалиться сквозь землю. Интересное совпадение.

Эреб побелел еще сильнее.

Бет шагнула вперёд, закрывая его собой. Её лицо исказилось неприкрытой злостью.

— Ты кто вообще такая, чтобы судить? — прошипела она. — Глухая, никому не нужная, сидишь в углу со своими записями, думаешь, если насчитаешь градусы, станешь умнее всех? Ты ничего не понимаешь в людях, ты даже Лора не слышишь, ты…

— Заткнись.

Это сказала Тея.

Она встала между Нилой и Бет, получилось, что почти вплотную к последней. Её голос был тихий, но в нём звучала такая ледяная, абсолютная уверенность, что Бет замолчала на полуслове.

— Ты выставляешь меня жалкой и пустой, но через тебя саму видно всю гнилую натуру. Не знаю, как ты заставила всех замолчать, и в целом не хочу знать. Но еще раз вякнешь что-то про меня, мою семью или Нилу, и…

— И что ты сделаешь? — взгвизнула Бет, — Ваш Лор не допускает насилия, даже армий нет! Сама же потом от кошмаров мучиться будешь!

— Переживу как-нибудь, — фыркнула Тея, — А вот ты — не факт. Да и поверь, существует тысяча способов исполнить задачу так, чтобы Лор не возражал. Об этом рассказывают на первом курсе, слушай внимательнее.

Тея развернулась, взяла за руку задумчивую Нилу и пошла прочь из столовой. Вслед ей никто ничего не сказал, не остановил.

На пороге Тея обернулась. Эреб сидел, опустив голову, и его пальцы всё ещё сжимали край стола. Бет смотрела на неё с открытой ненавистью. А студенты…

Студенты молчали. Но их взгляды уже не были такими ровными. Кто-то смотрел на Бет, кто-то на Эреба, кто-то в свою тарелку, и в этих взглядах не было прежнего восторга.

Они вышли. Шен догнал их чуть позже на аллее. Нила сидела на скамейке у входа в академию, а Тея стояла в двух шагах, глядя на три тусклых солнца.

Он сел рядом с Нилой и уставился в землю.

— Ты не обязан здесь сидеть, — сказала Нила. — Ты же с ними.

Шен покачал головой, перебирая сцепленные в замок пальцы. Его спина сгорбилась, но даже так он был выше сидящей рядом Нилы, создавая немного комичный эффект.

— Он ничего не сказал, но хотел, — со вздохом сказал он, — И смотрел на нее постоянно. Я уже ничего не понимаю.

— На Бет смотрел?

— На Тею.

Тея почувствовала, как сдавливает горло и щиплет глаза. Она резко вздохнула, и звук получился жалким, прерывистым.

— Он хотел, чтобы ты обернулась, — сказал Шен. — Всё время, пока ты говорила, ждал, что обернёшься.

Тея молчала. Она задрала голову к небу, чтобы хоть немного скрыть выражение лица. Три солнца не давали ответа.

— Ты знаешь, что я самолично убью его, если он сделает тебе больно, — ровно сказал Шен. — Но сначала спрошу, почему он такой дурак.

Нила хмыкнула. Это было похоже на смех.

Тея не опустила голову, но плечи её чуть расслабились.

— Он всегда был дураком, — тихо сказала она. — Просто раньше это было мило. Спасибо, Шен.

Никто не ответил. Они сидели втроём, глядя на тусклые солнца, и ждали, когда они перестанут светить только для Беттани.

Когда Шен уходил, Нила смотрела ему вслед со странным выражением.

— Иногда я вообще его не понимаю, — тихо и задумчиво сказала она, — Вроде такой прямой, но сложный и запутанный.

Тея вздохнула. присела рядом, тоже провожая взглядом мальчишескую спину.

— Он не сложный, просто не умеет делать вид. Ни когда ему больно, ни когда он не понимает, ни когда предан. Поэтому кажется, что он примитивный, а на самом деле, как по мне, цельный.

Нила обдумывала это так долго, что Тея уже решила: разговор окончен.

— Я никогда не видела, чтобы он злился, — наконец сказала Нила. — Даже когда Эреб переходит все границы или когда Бет вьётся вокруг них обоих. Видно же, что он не в восторге, что, кстати, немного странно, учитывая поведение всех остальных. А он просто стоит и ждёт. Ходит за Эребом хвостиком. Почему?

— Они друзья, — просто пожала плечами Тея.

— Мы тоже друзья, но я за тобой не таскаюсь. И молчать не стану, если ты что-то странное выкинешь.

В груди Теи что-то кольнуло.

— Мы друзья? — с сомнением переспросила она.

Нила воззрилась на нее в таком искреннем обиженном недоумении, что стало немного стыдно.

— Ладно, друзья, — быстро согласилась Тея. Несмотря на недавнее происшествие, на обиду от предательства того,в ком она была уверена как в себе, сейчас ее почему-то тянуло улыбаться.

— А я пару раз видела его злым, — сменила она тему, — Это страшно.

— Что, кричит?

— Не-а. Но смотрит прямо в душу. Таким выродом себя чувствуешь, прям удавиться хочется. Как будто Лор наказывает.

— Почему ты так не любишь выродов? Милые же.

Тея поморщилась.

— Не будем об этом.

18 лет д.п.л. 2-й цикл.

Шеннел Фортмал всегда недоумевал, почему его отец,глава Дома Мастеров, так долго корпел над каждым изделием. Будь то деревянная скамья, металлическая тарелка, простой блокнот или целый дом — у Дерека Форммала всегда уходило от заката до целого дня на изготовление чего-то,будь это “что-то” для личного пользования или на заказ.

Сначала он думал, что отец всех обманул, заняв пост главы Дома, и на самом деле Лор слушается его плохо, вот ему и приходиться уговаривать его битый час. Он никому об этом не рассказывал из страха, что на отца будут злиться за обман и он расстроится или обидится на Шена. Но однажды он поделился этим с матерью, и та удивленно посмотрела на сына.

— Дорогой, но ты же видел, какие прекрасные вещи творит твой отец! Такие изысканные, точные, красивые и удобные. Ему требуется больше времени не потому, что у него что-то не получается, а потому, что он вкладывает самого себя в каждое творение.

— Но зачем? — никак не мог понять Шен, — Тетрадь — это тетрадь. Какой бы красивой она не была, она нужна, чтобы в нее что-то писали. Если в нее ничего нельзя записать, это не тетрадь. А если можно, то какая разница, как она выглядит.

В тот раз мама почему-то сильно нахмурилась. Шену было тяжело понимать эмоции других людей, но тогда даже он понял, что она взволнована.

Потом он пошел в школу при Доме, где уже учителя пытались привить ему изысканный вкус, любовь к прекрасному и большое воображение.

У Шена не получалось.

— Я не понимаю, — жаловался он Тее и Эребу в саду у своего дома, — Я запоминаю формулы. Я знаю, из чего состоят дом или как сделать бумагу. Знаю, какие металлы смешать, чтобы нож не сломался. Почему учителя и мама недовольны?

Эреб и Тея переглянулись. Эреб открыл рот первым, как всегда.

— Слушай, может, они недовольны не тем, что ты не понимаешь, а тем, что ты даже не пытаешься делать вид, что тебе это интересно? — Он пожал плечами. — Людям нравится, когда ты хотя бы киваешь и говоришь “красиво”. Это же просто слова.

Тея неодобрительно покачала головой, а Шен нахмурился. Его массивные брови сошлись к переносице, делая маленькое детское лицо комично суровым.

— Но это неправда. Я не думаю, что красиво. Зачем говорить неправду?

— Чтобы люди не расстраивались. Мама волнуется, потому что думает, что у тебя нет чувства прекрасного. А у тебя оно есть, просто другое.

— Какое?

Эреб надолго задумался. Вмешалась Тея, говоря покровительственно и важно, хотя была старше на каких-то три цикла.

— Ты видишь красоту в том, как вещь работает. Отец делает тетрадь красивой, чтобы на неё было приятно смотреть, а ты видишь красоту в том, что в неё можно писать, не боясь, что страницы выпадут, — Она помолчала, оценивая, насколько хорошо Шен понял ее мысль, — Это тоже дар. Просто ему не учат в школе.

Шен долго переваривал. Эреб уже начал пинать камешек носком сапога, явно потеряв нить разговора.

— Значит, — медленно проговорил Шен, — я могу делать вещи, которые работают долго и надёжно, и это… красиво?

— Да, — уверенно сказала Тея.

Шен кивнул. Терзающая его последние дни озадаченность испарилась, лицо расправилось, и вся массивная фигура будто даже расплылась от облегчения.

— Тогда я буду делать именно такие.

Эреб внезапно перестал копошиться в земле и поднял голову.

— Слушай, Шен, — сказал он без привычной насмешки, заставив Тею недоуменно на него оглянуться. — А ты вообще хочешь быть Мастером?

Вопрос застал Шена врасплох, он проморгался, обдумывая его.

— Я… не знаю, — ответил неуверенно, — Отец хочет.

— А ты?

Шен молчал , и Тея уже открыла рот, чтобы перевести разговор в более удобное русло, но парень опередил её.

— Я хочу, чтобы было понятно, — вымученно ответил он, опуская голову. — Чтобы я знал, что правильно, а что нет. Чтобы был кто-то, кто скажет: “Шен, делай это” — и я сделаю, и это будет хорошо. Отец говорит: “Чувствуй, вкладывай душу”. А я не знаю, как вкладывать то, что не могу потрогать.

Он посмотрел на свои руки. Большие, тяжёлые, с короткими широкими пальцами — руки ремесленника, которые никогда не научатся держать кисть так же нежно, как держат молот.

— Я не понимаю красоту, — сказал Шен. — Но я понимаю долг. Если мне скажут: “Это твой долг” — я сделаю. И постараюсь сделать хорошо.

Эреб смотрел на него странным взглядом. В такие моменты Тее делалось не по себе. Она будто смотрела на Эреба, но видела самого Лора.

— А если никто не скажет? — тихо спросил он.

Шен нахмурился, сжимая и разжимая пальцы, будто спрашивая ответа у них.

— Тогда я сам найду, кому должен, — решительно ответил он и поднял голову, смотря на друга прямо и уверенно.

Эреб просто кивнул и отвернулся.

Больше Шен никогда не жаловался на отца. Он начал учиться по-своему, оставив попытки поставить красоту выше практичности. И через много лет, когда академия превратиться в груду камней, а сам Шен будет стоять на ее разрушенном пороге, вглядываясь в кишащий врагами горизонт, он вдруг вспомнит этот разговор.

“Я буду делать то, что работает.” Он сделал. Он защищал Эреба и Тею двадцать три года. Это работало.

Он сражался с теми, кто пришел убить его и его друзей, и убивал сам. Это работало.

Он стоял между Нилой и человеком с серыми глазами, и умер. Это тоже сработало, и, если бы она не была такой упрямой, смогла бы выжить.

“Долго и надёжно”... Три года — достаточно долго для выживания? Двадцать три года — достаточно долго для жизни? Он уже не узнает. Но в свой последний удар сердца, держа холодными, липкими от отстывшей крови руками ладошку Нилы, и глядя в пустое небо, где когда-

3 года д.п.л. 4-й цикл. Осознание.

В тот вечер, после разговора с Бет о несправедливости ее мира, Эреб впервые за долгое время пришёл в сад при академии, лег на землю и просто слушал. Эреб ни о чем не спрашивал Лора, не хотел говорить. В его голове пока что только формировалось смутное, липкое подозрение, не обретшее ни формы, ни цели. Просто маленький червячок в груди, который ворочается, ворочается, ворочается, но никак не уползает.

С этого дня он начал присматриваться к Бет внимательнее, и наконец-то заметил то, что до этой поры почему-то ускользало от его внимания: ее требовательный, небрежный тон, обращённый к Лору, ее ликующая победная улыбка, когда просьба исполняла быстрее, чем у других, пустые, подобострастные глаза однокурсников, смотрящих на нее. Они внимали каждому ее слову, принимали за истину каждую мысль, тянулись к ней, как иссохшие цветы к влаге. И с каждым днём, каждым циклом все менее походили на тех, с кем он учился столько лет.

Эти изменения не затрагивали четырех людей: его (хотя в этом он уже не был уверен), Шена, который как всегда был рядом и излучал невозмутимое спокойствие, Нилу и Тею.

К Тее Бет относилась показательно вежливо и уважительно, но совсем не так, как к другим студентам. Она не пыталась сблизиться с ней, обходила стороной, как обходят глубокую воду, в которой не видно дна. Или как хищник обходит другого хищника, когда ещё не выбрал стратегию нападения.

Эреб вдруг отчётливо осознал: всё это время Бет работала с теми, кто был уязвим. Кто жаждал внимания, признания, носил в себе голод по чему-то большему. Тея же была самодостаточна, как скала. Её не нужно было убеждать в собственной значимости — она и так знала себе цену, её нельзя было соблазнить обещанием силы — она уже владела собой в совершенстве.

— У меня от нее голова болит, — вдруг услышал он голос Шена за спиной, — И у Нилы.

— Вы затворники, а она громкая, — неуверенно, по привычке отшутился Эреб.

Шен упрямо, неодобрительно покачал головой.

— Ты ослеп от своей влюбленности, — вздохнул он.

Эреб резко развернулся к другу, глаза опасно сузились.

— Что ты мелешь? — прошипел он, — Я не…

— Я не про Бет. Ты влюблен в идею, что кто-то разделяет твое любопытство и восторг.

Эреб замер с открытым ртом, слова застряли в горле. Он смотрел на Шена, сканируя от головы до пят.

— Сколько с тобой общаюсь, а ты все ещё не перестаешь меня удивлять, — восхищённо покачал он головой.

Шен приподнял густые брови.

— Я ошибаюсь?

Эреб промедлил с ответом.

— Нет. — был вынужден признать он.

Шен удовлетворенно улыбнулся. Его большая тяжёлая ладонь легла на плечо Эреба, чуть потрепала.

— Ты любопытный и азартный, и это не плохо. Но в этот раз ты слишком заигрался и перестал замечать, что ставка не оправдывает выигрыша.

Эребе кинул взгляд на Тею. Она сидела на скамейке, как всегда, рядом с Нилой, и наблюдала за Бет и ее окружением. Ее внимательные глаза бегали от одного студента к другому, щурились, но она молчала, как будто выжидая чего-то. На удар их взгляды пересеклись, и Эреб увидел, чего именно: точки невозврата. Момента, когда все зайдет настолько далеко, что игнорировать это станет невозможно, и ей, и ему, и всем остальным придется что-то предпринять.

Он вспомнил слова Бет о том, что в ее мире люди не вмешиваться в чужие дела и проблемы до того, как они не коснуться их напрямую, и его передёрнуло.

Но если для Теи это нормально — сидеть и всматриваться в бездну в ожидании, что та ответит, то Эреб всегда выбирал другой пусть: уверенно шагнуть прямо в нее, и будь что будет.

Он оставался рядом с Бет все время, не отходил от нее ни на шаг, упрямо отмахиваясь от вопящего чувства опасности и стыда перед Теей. Эреб видел ее глаза: недоумевающие, обиженные, полные гнева и разочарования, но продолжал старательно игнорировать, успокаивая себя, что это для ее же блага. Потому что то, что он видел, пока находился рядом с Бет, было важнее ее обид. Потом помирятся, он приползет к ней с извинениями,объяснениями и глупыми шутками, а она поворчит несколько дней, но поймет и простит. Так всегда было.

Сейчас Беттани была важнее. Эреб подмечал все: интонации, с которыми она разговаривала с другими людьми, то, как от ее голоса и взгляда их глаза становились пустыми и стеклянными. Выражение ее лица, когда она смотрела на деревья и камни, как на очередную преграду, которую просто нужно подвинуть. То, как загорались ее глаза, когда кто-то из студентов слишком долго задерживал на ней взгляд. Но самое главное — ее собственные слова, разговоры, случайно оброненные фразы. Тот первый их разговор про рычаги и уязвимости был лишь тихим тревожным звоночком, потому что со временем ее рассуждения становились все более странными и пугающими.

И Эреб подыгрывал ей, как мог. Не протестовал, не поправлял, соглашался, лишь бы она говорила дальше, больше, рассказывала все, что творится у нее в голове. Он был на ее стороне, и для Эреба было критически важно, чтобы она не сомневалась в этом.

— …Ты знаешь, что самое смешное в людях? — Бет откинулась на спинку скамьи. — Они думают, что у них есть выбор, а на самом деле любой человек — это просто набор кнопок. Нужно только знать, куда нажать.

— Кнопок? — переспросил Эреб, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну да. Страх, гордость, одиночество, желание быть любимым. У каждого есть своя комбинация, нажимаешь правильные — и человек делает то, что тебе нужно. И даже не понимает, что это не он решил, а ты.

Она говорила об этом с таким спокойствием, с таким будничным интересом, будто обсуждала погоду или рецепт выпечки.

— А если человек знает про эти… кнопки? — осторожно, показательно лениво спросил Эреб. — Если он видит, что на него давят?

Бет искренне рассмеялась.

— Думаешь, знание защищает? Глупенький. Можно знать всё про манипуляции, про психологические защиты, про уязвимости, и всё равно попадаться. Потому что это работает не на уровне головы, а вот здесь, — Она ткнула пальцем себе в грудь. — Иногда достаточно просто быть рядом, слушать, говорить нужные слова в нужный момент, и человек уже твой. Даже если он умный и он всё понимает.

Эреб молчал. В голове пронеслись лица студентов, которые теперь смотрели на Бет с тем самым пустым, преданным обожанием. Ларс, который приносил ей завтрак. Мира, которая повторяла её слова. Келлен, который перестал спорить и просто кивал.

— А Лор? — спросил он вдруг. — У него тоже есть кнопки?

Бет замерла. Впервые за весь разговор её лицо стало серьёзным, она смотрела на Эреба пристально и испытующе.

— Не знаю, — сказала она медленно. — Я думаю, да. Всё живое имеет уязвимости, даже боги. Особенно боги, которые слишком любят.

— Которые слишком любят? — эхом повторил Эреб.

— Чем больше любишь, тем страшнее потерять, тем легче сделать больно. — Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты же любишь его, да? Лора?

— Он мой друг.

— Тем более. Ты бы сделал всё, чтобы его защитить?

— Да.

— И он бы сделал всё, чтобы защитить тебя?

Эреб понимающе улыбнулся, кивнул, а внутри все скрутило в тугой узел.

— Это и есть кнопка, Эреб. Любовь. Самая сильная и надёжная. Нажимаешь — и человек твой.

Она встала, отряхнула свои нелепые яркие штаны.

— Ладно, я пойду. Ты подумай над тем, что я сказала.

И ушла, оставив его сидеть с бешено колотящимся сердцем и единственной мыслью в голове: “Это проверка. Как я отреагирую, какие выводы сделаю, что скажу потом. Она закинула семя и проверяет, вырастет из него что-то или нет”.

Как ему следует поступить? Осадить ее, остановить, накричать, попытаться достучаться до других? Этот разговор показался ему опасным, слишком опасным, чтобы просто его проигнорировать и дальше пускать все на самотек.

Может, рассказать отцу? Глава дома Хранителей точно не оставит это без внимания. Он мудрый, он видел всякое, он знает, как работают люди и как — Лор. Он примет меры, защитит, решит.

Эреб почти встал, чтобы бежать к нему, но замер. Отец — часть того же мира, что и все остальные. Мира, где Бет уже успела обрасти поклонниками, последователями, пустыми глазами, провожающими ее повсюду. И если хоть на миг представить, что глаза отца станут такими же…

Нет, сначала нужно понять, как она это делает, как работает, как, вырод ее подери, ей удается так промывать всем мозги. И главное — где предел ее силы. Эреб все еще сопротивляется — почему? Она не может на него повлиять, или просто пока не хочет? Прощупывает почву этими разговорами, и ждет, чью сторону он примет?

— Ты слышал? — Эреб задрал голову кверху, обратился к самому небу, — Почему не вмешиваешься?

Во что? — вместе с легким теплым ветерком долетел до него ответ.

— В то, что она делает! Неужели не понимаешь, что это может быть опасно?

Пауза. Эреб чувствовал, как Лор размышляет, подбирает образы, пытается объяснить то, что для самого Эреба за пределами понимания.

Я вижу, — пришло наконец. — Но почему ты взволнован? Она живое существо, такое же, как ты, и просто хочет счастья.

— Она хочет не счастья, — перебил Эреб. — Она хочет власти, над людьми и над тобой!

Этого хотят многие. Разве желание — угроза?

— Как можно не видеть угрозу? Она же говорит открыто! Про кнопки, про уязвимости, про то, что любовь можно использовать!

Любовь нельзя использовать.

Эреб закрыл глаза.

— Ты слишком доверчивый, — выдохнул он. — Она сумела обмануть даже тебя.

Новый порыв ветра принес ему образ: маленькая девочка в огромном пустом мире, кричит в небо, а небо молчит. Тянет руки к людям, а люди проходят мимо. Ищет тепло, а находит только холод.

Она очень одинока. Всю жизнь, и даже здесь. Даже когда вокруг неё десятки людей, она всё равно одна. Дерево может сохнуть изнутри, хотя снаружи ещё зелёное.

— И поэтому ты позволяешь ей… это?

Я хочу помочь.

Эреб молчал. В груди боролись два чувства: гнев на Лора за его слепоту и… что-то похожее на понимание.

— Она может уничтожить тебя, — тихо сказал он.

Может.

— И ты всё равно будешь её жалеть?

Я не умею иначе. Я — это всё. А она — часть всего. Даже если она хочет меня сломать, она всё равно моя.

— А если у тебя не получится? — закричал Эреб, вскакивая с места, — Она — не ты, она чужая! Ты не создавал ее, не вплетал в цикл, она не часть тебя! Если ты не сможешь ей помочь, что тогда? Позволишь ей навредить и нам?

Тишина стала тяжёлой, как перед грозой.

Тогда я сломаюсь. Но сначала буду пытаться.

Эреб взбесился. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки в отчаянном бессилии перед существом, которое не знало, что такое зло и манипуляции. Для него Бет была таким же нуждающимся в любви и защите ребенком, как любой человек, зверь или камень.

И теперь Лор, его самый старый, самый верный друг, был готов умереть из любви к той, кто хотела его убить.

Подыгрывать Бет становилось тяжелее с каждым днем. Особенно, когда, помимо единомышленника, она хотела видеть в нем партнера. Невпопад оброненные фразы вроде “Ой, а Тея сегодня опять с тобой не поздоровалась. Не выспалась?” или “Эреб, а знаешь,в моем мире браки по договоренности исчезли много лет назад, они считаются пережитком прошлого. Сейчас все вольны любить того, кого хотят”, постоянные прикосновение, вездесущее, фоновое нахождение рядом. Эребу казалось, что, куда он не повернет голову — всюду Бет, куда не посмотрит — она смотрит на него в ответ и улыбается. Она всегда улыбается. И он больше не может позволить себе одернуть ее или остановить.

Тея перестала улыбаться вовсе. Она на него больше даже не смотрела, игнорировала, будто его и вовсе никогда не существовало. И это казалось Эребу правильным: она должна быть далеко, она должна не иметь к этому никакого отношения, отстраниться.

И все равно смотреть на это было больно. Но эта боль была для него нужной,необходимой даже, как напоминание, что он сам, по доброй воле во все это влез.

Не только Тея — Шен тоже потихоньку от него отстранялся. Все еще находился рядом, тенью следовал по пятам, но говорил все меньше, и Эреб постоянно чувствовал в спину хмурый неодобрительный взгляд. Наверно, было бы лучше, уйди Шен вовсе, прими окончательно он сторону Теи и перестань с ним общаться, но в то же время Эреб понимал — тогда он сам сломается. Шен стал своеобразным якорем, напоминающим ему, зачем и для кого он все это делает, и где на самом деле правда.

Потому что постепенно сам Эреб эту правду забывал. День за днем, цикл за циклом, Бет заполняла собой все пространство. Он не мог не думать о ней, не мог не слышать ее голоса, даже когда ее не было рядом, не мог отойти или сбросить с себя ее руки, становящиеся все настойчивее. Очень часто Эреб забывал целые дни своей жизни. Чем он занимался, где ходил, с кем и о чем говорил — все это было как в тумане, ни одного четкого воспоминания.

Он просыпался — и первое, что видел, был образ Бет в голове. Садился завтракать — и понимал, что не помнит, как оказался в столовой. Шёл на лекции — и вдруг ловил себя на том, что уже сидит в аудитории, а профессор давно читает.

Провалы становились всё длиннее.

Иногда он приходил в себя посреди разговора с кем-то из однокурсников и не мог вспомнить, о чём говорит. Иногда — на лестнице, сжимая перила и не понимая, куда шёл. Иногда — ночью, в своей комнате, сжимая в руке платок, который всегда держал на случай неожиданных истерик Теи.

Он пытался бороться, цепляться за реальность — за Шена, за Тею, за Лора. Но с каждым днём цепляться становилось труднее. Бет была везде.

Один раз он пришел в себя в коридоре у библиотеки.

— …А она?

Бет смотрела на него огромными влюбленными глазами и ждала ответа. Эреб огляделся — как они сюда пришли, о чем говорили, куда направлялись: все это отсутствовало в его памяти и заставляло болезненно морщиться при попытке вспомнить. А Бет стояла напротив и выжидающе на него смотрела

— А твоя невеста? Она тоже особенная?

Эреб сжал кулаки. Они опять говорили о Тее. Что он нес до этого? Как еще пытался утешить чужое самолюбие, какую чушь порол? И самое главное — как теперь выкручиваться, что говорить?

— Она… другая, — осторожно начал он, следя за реакцией Бет. Та удовлетворительно кивнула, но все еще ожидала продолжения.Ей не хватило, — С ней сложно.

— А со мной легко? — незамедлительно последовал требовательный вопрос.

Эреб улыбнулся: попал.

— С тобой легко. Ты настоящая.

Бет счастливо улыбнулась, взяла его под руку. Ее взгляд на секунду метнулся куда-то в сторону, ко входу в библиотеку, и она тут же потянула его дальше.

У Эреба все жгло внутри от собственных слов, от ситуации, от необходимости тут находиться, но он сказал именно то, что она хотела от него услышать, а значит, сделал все правильно.

В следующий раз он внезапно очнулся в столовой. Окруженный притихшими студентами, сжимающий дерево стола. Голова пульсировала, мысли текли вяло и постоянно спотыкались.

— Я не понимаю, о чем ты… — раздался жалобный голос Бет.

Эреб повернулся к ней, и внутри все оборвалось. Ему показалось, что он падает, куда-то очень глубоко, и только цепляясь за стол ему удавалось удерживать ровно.

— Все ты понимаешь.

Тея стояла рядом, возвышаясь над храбрившейся, вскинувшей голову Бет, под прицелами глаз все присутствующих. Ее пылающие презрением зеленые глаза уперлись в Эреба.

— Это был ты?

Эреб поднял тяжелую голову, встретился с ней взглядом. Его тут же замутило, он почувствовал, как коченеют пальцы.

— Тея, я… — попытался он выдавить, но о чем они говорили, в чем она его обвиняет, он не знал.

— Вы сплетничали о чем-то подобном? — наступала Тея, — Это ты привел ее к этой мысли?

— Эреб просто делился, — мигом встряла Бет,и Эребу даже полегчало, — Мы разговаривали, и он сказал, что ты очень сложная, что тебе тяжело, что он не знает, как к тебе подступиться…

Ему хотелось вскочить и потрясти ее, как куклу, заставить заткнуться. Но тут же обухом по голове ударила мысль: “Мы действительно об этом разговаривали? Я ей говорил что-то такое? Мы говорили о Тее? Когда? Что она успела узнать? Что успела рассказать?”

По спине скатилась холодная капля пота, голова закружилась, пол, казалось, шатался и норовил его уронить. А внутри все скручило от ненависти и презрение к самому себе. Бет и Тея все спорили, и тут вмешалась Нила.

“Она сидела за одним столом с Теей? Когда они успели сдружиться? Сколько времени вообще прошло?”

— Вы все какие-то странные, — сказала Нила, и Эреб замер, — Вы не спорите и не злитесь, не защищаете ее с жаром. Повторяете, как будто кто-то написал вам слова и вы их читаете.

Эреб вскочил раньше, чем успел подумать.

— Нила, хватит.

“Нельзя, не влезай, не лезь на рожон!”

Ее холодный аналитический взгляд перешел на него.

— А ты молчишь. Тебе тоже написали слова?

Эреб в панике метнул взгляд на Бет. Поняла? Разозлилась?

Бет смотрела на Нилу с легким прищуром, потом повернулась к Эребу, в глазах — ожидание. Что скажет, как отреагирует. Он перевел взгляд обратно к Ниле, мельком зацепив Тею,и сердце сжалось. Она тоже ждала его ответа.

— Я просто…

Ему нечего было сказать. “Я просто стал цепным песиком чекнутой психопатки с манией величия, чтобы следить за ней и остановить в нужный момент, но что-то пошло не по плану и теперь я не помню, где нахожусь и что говорю.”

— Ты просто дал ей свое плечо, хотя только что смотрел на Тею так, будто хочешь провалиться сквозь землю.

Кровь отлила от лица. Он действительно так смотрел? Успела ли это заметить Бет? Что подумала?

Перед лицом возникла спина Бет. Вот она что-то говорит, Тея подходит к ней, а потом берет Нилу за руку и выводит из столовой. Эреб смотрел ей вслед, а внутри всё кричало: “Останови её! Скажи что-нибудь! Объясни!”, но ноги будто приросли к полу.

На пороге Тея обернулась и их взгляды встретились. Уставшая, похудевшая, с темными кругами под глазами, она смотрела на него с вопросом, которого он не мог распознать, и, не получив ответа, ушла.

Эреб остался стоять, вцепившись в стол. Рядом всхлипывала Бет, прижимаясь к его плечу. Ларс, Мира и остальные смотрели на неё с сочувствием, на него — с одобрением. А он смотрел на дверь, за которой исчезла Тея, и изо всех сил пытался не побежать следом.

— Догони ее, — едва слышно прошептал Эреб.

Шен встал рядом, загородив проход. Эреб впервые увидел друга таким — злым настолько, что, казалось, сейчас ударит.

— А сам? — тоже тихо спросил он, — Или что, новая подружка не поймет?

— Шен, пожалуйста, — почти взмолился Эреб, — Я тебе потом все объясню, но сейчас поговори с ней, успокой…

Темные глаза под нахмуренными бровями смягчились. Эреб знал, как жалко сейчас выглядит, бледный и застывший. Если Шен сейчас не послушает, сам он не пойдет за Теей. Не сможет пустить под откос все, ради чего столько терпел. Но Эреб знал: Шен послушает.

Тот вздохнул.

— Вечером приду к тебе.

И ушел. А Эреб стоял и молил Лора, с которым не разговаривал очень и очень давно, чтобы этот немногословный здоровяк нашел нужные слова.

Ночью Шен действительно пришел. Эребу приходилось весь день насильно удерживать собственное сознание, так и норовившее его покинуть, фокусироваться на каждой мелочи, чтобы снова не потеряться. Он встретил друга на полу,с пустой кружкой в руках, даже не подняв голову, когда дверь открылась.

— Она в порядке, — первое, что сказал Шен, закрыв за собой дверь и садясь рядом.

Эреб усмехнулся. Его Тея всегда в порядке, ее не сломить таким.

— Объяснись.

Эреб запрокинул голову, взгляд уперся в безразличный потолок.

— Я не помню целые дни, Шен. Я просыпаюсь — и не знаю, как оказался в своей постели. Я иду на лекцию — и вдруг понимаю, что уже сижу в аудитории, а профессор читает половину лекции. Я разговариваю с людьми и не помню, о чём мы говорили удар назад. — Он сглотнул, — Сегодня в столовой… я не знал, о чём они спорят. Тея и Бет. Я не знал, что Бет сказала, что я говорил, что вообще произошло.

Эреб закрыл глаза. Внутри всё дрожало, мелко и противно, как от холода.

— Я не знаю как, но она залезает ко мне в голову. Даже сейчас, когда её нет рядом, я чувствую. Она думает обо мне, и я это слышу. Она хочет меня, и я это чувствую. Она злится, она радуется, она скучает — весь это выродов коктейль просто разрывает мою голову.

Он открыл глаза, посмотрел на Шена в упор.

— А Тея?

Эреб дёрнулся, будто от удара.

— Тея и ты — единственное, что удерживает меня на месте.

2 года д.п.л. 5-й цикл. Разрыв помолвки.

С самого утра Тею не покидало какое-то странное тревожное ощущение. Неоформленное, размытое предчувствие крутилось в голове, путало мысли, не давало ни на чем сосредоточиться. Казалось,все идет по ставшим привычным сценарию: они с Нилой завтракают в столовой, наблюдая, как Бет собирает свою обычную свиту, как Ларс и Мира смотрят на неё с тем же пустым обожанием, как Эреб сидит рядом, близко и покорно, а Шен горой напряженных каменных мышц на соседнем стуле сверлит взглядом тарелку.

Но что-то было не так.

— Ты сегодня какая-то дёрганая, — заметила Нила, не поднимая головы от блокнота.

— Не знаю. — ответила Тея, не отводя взгляда, почему-то, именно от Шена. — Просто… ощущение странное.

— Какое?

— Будто сейчас что-то случится.

Нила подняла глаза. Посмотрела на Бет, на её окружение, на Эреба. Потом снова уткнулась в записи.

— Возможно, — только и сказала она.

Тея хотела развить тему, поделиться тем, что сама осознавала не до конца, но в этот момент Бет встала. Громко, театрально, привлекая внимание.

— Ребята, — сказала она, сияя своей яркой улыбкой. — У меня потрясающая новость! Но сначала… — она обвела взглядом зал, будто ища кого-то, и остановилась на Тее. — Сначала Эреб хочет кое-что сказать.

Тишина. Даже ложки перестали звенеть.

Тея почувствовала, как внутри всё оборвалось.

Эреб поднялся. Медленно, будто через силу. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но он смотрел прямо перед собой, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Шен остался сидеть,но смотрел на друга с необъяснимым для Теи сочувствием.

— Я долго думал, — начал он. Голос звучал ровно, но Тея, знавшая его всю жизнь, слышала в нём дрожь. — О нас и о будущем. О том, что правильно, а что нет.

Он сделал паузу, Тея перестала дышать.

— Наша помолвка с Алатеей была решением наших семей. Договором. Политикой. — Он сглотнул. — Но я больше не могу так.

Кто-то ахнул. Кто-то зашептался. Тея сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край стола.

— Я встретил человека, который принимает меня таким, какой я есть, — Эреб повернулся к Бет, взял её за руку. — Которому не нужно ничего доказывать. Который даёт мне то, чего я никогда не получал от Теи. И я хочу быть с ней.

Каждое слово падало на Тею тяжёлыми камнями. Она хотела встать, уйти, закричать, но тело не слушалось. Он посмотрел на нее, прямо и не отрываясь, но держа за руку другую.

— Алатея Ребаф. Все эти годы ты ясно давала понять, насколько тебя обременяет наша помолвка. Она была заключена без нашей воли, но мы были вынуждены подчиняться. Но я больше не хочу играть по чужим правилам, я выбрал свой путь и нашел свое счастье. Надеюсь, ты найдешь свое.

Бет сияла. Студенты аплодировали. Кто-то поздравлял её, обнимал, жал руки.

А Тея смотрела на Эреба, который уже отвернулся и принимал поздравления. Он стоял в центре зала, окружённый толпой, Бет висела на его руке, что-то щебетала, смеялась. Он улыбался в ответ улыбкой, которую Тея когда-то считала своей.

— Пойдём, — нахмурившись, сказала Нила, касаясь её руки.

Тея отдернула ее резким движением, встала и уверенно направилась прямо в эпицентр чужого торжества. Сзади послышался тяжелый вздох, потом скрип отодвигаемого стула, — Нила пошла за ней.

Ни Эреб, ни Бет даже не обернулись на ее приближение, только Шен подскочил и загородил ей путь.

— Не надо, Тея, — странным тоном, почти умоляюще попросил он, — Он сделал свой выбор, будь выше…

— Отойди, — не своим голосом потребовала Тея. Шен остался стоять, его взгляд метался между ней, пышущей гневом Нилой за ее спиной и новообразовавшейся парочкой.

— Я думала, вы друзья, — прошипела Нила, — Какого вырода, Шен? Что вообще происходит? Почему ты допустил подобное?

— Любовь приходит и уходит, — скорбно сказал он, — Нужно жить дальше.

Нилу, казалось, эти слова возмутили и разозлили даже больше, чем Тею. Она ничего не ответила, только сверлила его взглядом, прищурившись и разочарованно скривив губы.

— Плевать, мне не нужно твое разрешение, — отчеканила Тея, обходя Шена и бросив через плечо: — Предатель.

Она оказалась прямо перед Эребом и Бет. Толпа вокруг притихла, ожидая продолжения спектакля.

Эреб поднял на неё глаза. В них было что-то… Тея не успела понять, что именно, потому что Бет тут же прижалась к нему плотнее, собственнически.

— Алатея, — сладко протянула Бет. — Ты хочешь что-то сказать? Мы тебя слушаем.

Тея перевела на неё холодный взгляд .

— Тебе мне сказать нечего, — отрезала она. Бет дёрнулась, но Тея уже смотрела на Эреба, — А ты последний трус, Эреб Долен. Я надеялась, что в тебе сохранилась хоть капля мужества, чтобы сказать мне это в лицо, а не прятаться за юбкой своей новой подружки. Но, кажется, я слишком высоко тебя оценивала.

Она отвернулась, чтобы не видеть этих янтарных глаз и чтобы никто не заметил дрожь ее собственных. Выпрямила спину, как только могла, и произнесла спокойно и официально:

— Я сделаю тебе последнее одолжение и сама сообщу обо всем главам двух домов. Но вот со своим отцом разбираться придется самому, Эреб. Совет вам да любовь.

Под всеобщее молчание она прошла мимо замершего, ссутулившегося Шена, которого все еще прожигала взглядом Нила, и вышла из столовой. Нила догнала ее, и вот так,вместе, не сбавляя шаг и не давая себе ни на секунду сбросить маску достоинства и равнодушия, они дошли до комнаты Теи, где она сразу же села за стол и взяла письменные принадлежности.

— Отцу пишешь? — тихо спросила Нила, присаживаясь на кровать.

— Да. И заявление.

— Какое?

— На отчисление.

Нила вскочила с кровати, подбежала к столу, хватая Тею за руку.

— Подожди, не действуй на эмоциях, — убеждала она, — Он просто идиот,я согласна, и с Шеном мы отдельный разговор проведем, но не нужно так рубить с плеча.

— Нила, — Тея отложила стержень с чернилами, откинулась на спинку стула. К удивлению Нилы, глаза у нее были сухие, — Я уеду этой же ночью. Но не по той причине, о которой ты думаешь.

— А почему тогда?

— Ты видела его глаза, когда он говорил все это? — Тея перевела взгляд на окно, наблюдая, как птицы скачут по веткам, увлеченные какой-то собственной игрой.

— Видела. Пустые.

Тея покачала головой, прикрыла глаза.

— Мертвые, — поправила она, — Он не с надоевшей невестой прощался,а как будто с жизнью.

Нила оперлась о край стола, посмотрела на Тею собрано и внимательно.

— О чем ты?

— Он пытается меня защитить. — Тея сжала руки в кулаки. — Выбрал самый дурацкий, самый болезненный способ, но он пытается меня отсюда вытолкнуть. И я не знаю, от чего именно — от Бет, от того, что с ней происходит, от чего-то ещё, но если ему настолько нужно, чтобы я уехала, значит, здесь становится опасно.

— Тогда оставайся, — резко сказала Нила. — Оставайся и помоги нам разобраться.

— Нет. — Тея покачала головой, возвращаясь к письму. — Он выбрал самый радикальный и безотказный способ. Эреб знает меня лучше всех, он был уверен, что после такой сцены я не смогу здесь оставаться. Но не знаю, забыл он или наоборот рассчитывал на это, но я тоже знаю его неплохо. Если он поступил так, значит, другого варианта просто не было. Эреб не дурак, Нила. По крайней мере, когда ему это удобно. К тому же Шен обо всем знал и одобрил, значит, это действительно был единственный выход.

Она поставила последнюю точку. Одну бумажку положила в конверт и приложила к стене, — камень мгновенно впитал ее и понес дальше, через землю и воду, к адресанту. Другая осталась на столе, ее необходимо было отдать директору. Нила всмотрелась: это было заявление на академический отпуск на два года, а не на отчисление.

— У меня к тебе просьба, — серьезно сказала Тея, — Вы с Шеном останетесь здесь. Вы оба — люди, которым я могу доверять, и которые не подвержены влиянию Бет. Пока меня не будет, всю информацию я хочу получать от тебя. Следи за ней, за окружением, говори мне обо всем,что происходит. И… присматривайте за Эребом, пожалуйста. Иногда он слишком самоуверенный.

Она встала, достала из шкафа чемодан, и начала методично складывать вещи. Нила растерянно наблюдала за ее четкими, выверенными движениями, и, сдавшись, покачала головой.

— Если ты уверена… Мне писать в дом главы смотрителей?

— Нет, вряд ли я там надолго задержусь, — складывая в чемодан очередной костюм, сказала Тея, — Пиши лично мне.

— А куда ты собралась?

Тея оторвалась от вещей, устало вздохнула и несмело улыбнулась.

— Навещу свёкров. Эреб вряд ли сказал о своем решении отцу, так что нужно с ним поговорить, как-то объясниться, как и с моими. К тому же у них во дворе растет дуб… хочу поговорить с ним.

— С дубом?

— С Лором. Я не могу беседовать с ним так же легко, как Эреб, но почему-то через этот дуб иногда получается. По крайней мере, мне так кажется.

Тея, как и планировала, уехала ночью, сообщив о своем решении только директору академии. Нила провожала глазами экипаж, а в голове уже выстраивался план. Первое: поговорить с Шеном. Выяснить, что он знает, и убедиться, что они будут работать вместе. Второе: организовать систему наблюдения. Бет, её окружение, её методы. Фиксировать всё, даже мелочи. Третье: самой не попасться на ее удочку и сохранить трезвый рассудок.

Четвёртое, пятое, шестое — Нила уже прокручивала в голове десятки пунктов, когда, идя по коридору, наткнулась на Шена.

Он стоял у начала стеклянной галереи, прислонившись к стене, и смотрел в ту же сторону, куда только что уехала Тея. Огромный, неподвижный, как каменное изваяние.

— Ты знал? — спросила Нила, останавливаясь напротив.

Шен перевел на неё взгляд.

— Что именно?

— Что она уедет.

Шен вернул взгляд обратно к стеклу. Экипажа видно давно не было, на небе догорали восьмое и потихоньку загоралось седьмое солнца.

— Знал, — ответил он, — Этого он и добивался.

— Тея поняла это, — Шен едва заметно улыбнулся, и Нила на пару ударов сердца засмотрелась на эту нехарактерную для него эмоцию. Он скосил глаза в ее сторону, и девушка мигом напустила на себя строгий и собранный вид, — Правда ли необходимо было прибегать к такому методу?

Улыбка с его лица сошла мгновенно. Парень вздохнул, отвернулся от окна и направился в сторону мужского общежития, бросив:

— Пойдем. Я расскажу.

Но Нила осталась стоять. К щекам неожиданно пришли жар, она помотала головой, чтобы стряхнуть его, пока Шен не обернулся и не заметил.

— Ты предлагаешь мне ночью пойти в мужское общежитие? — возмущённо прошипела она ему в спину.

Шен обернулся, густые брови приподнялись в недоумении.

— Ну… да? — он моргнул, — Что-то не так?

Нила не ответила, просто смотрела на его непосредственное лицо, пытаясь понять — шутит или правда не осознает?

— Шен, — начала она вкрадчиво, — Я девушка.

Шен кивнул.

— А ты парень.

Ещё один кивок.

— Тебя ничего не смущает?

Отрицательное покачивание головой.

Нила обречённо вздохнула, запрокинута голову, разглядывая потолок.

Ладно, если так подумать, в этом действительно не было никакой трагедии. Опозоренной подобное ее не сделает, сильно осуждать никто не будет и из академии не выгонят. Не было ни одного правила, запрещающего девушкам и юношам посещать комнаты друг друга. И все же, эта ситуация почему-то заставляла ее странно нервничать.

— Ты идешь?

Нила поджала губы, а потом уверенно кивнула.

— Идём, — и, обогнув Шена, первая пошла дальше по галерее. В конце концов, им действительно не стоит обсуждать подобные вещи в месте, где есть шанс, что их услышат.

Шен нагнал ее в два шага, уверенно ступая рядом.

— Почему ты спросила? — сказал он после небольшой паузы, — Про общежитие.

Нила покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, лицо спокойное, даже немного хмурое — обычное выражение лёгкой задумчивости.

— Потому что люди могут подумать… ну, разное, — как можно безразличнее ответила Нила.

— Какое разное?

— Что мы… вместе. Что у нас отношения. Или хуже.

Шен остановился. Нила сделала ещё пару шагов, прежде чем поняла, что идёт одна, и обернулась.

— Что — хуже?

Нила почувствовала, как у нее мимолётно сократились мышцы правого века. Неужели ему нужно объяснять и это?

— Ничего, забудь. Пойдем, — она отвернулась, продолжая движение, и услышала, как он спустя короткую заминку ее догоняет.

Они уже дошли до общежития и подходили к двери, на которую указал Шен, когда Нила услышала немного ворчливое:

— Какая разница, что думают люди, если они ошибаются?

Не успела она ничего ответить, как Шен обогнул ее и открыл дверь, пропуская её внутрь первой. Нила покачала головой, и, сделав маленький незаметный выдох, вошла в чужую спальню.

Комната была аккуратная, почти пустая. Книги, стол, кровать. Ничего лишнего. Нила вдруг поняла, что это первый раз, когда она видит, где живёт Шен, и почему-то это казалось важным. Учитывая его немногословность, можно сказать, что она увидела чуть больше, чем ей полагалось

— Садись. — Шен указал на единственный стул, сам сел на кровать. Увидев, как девушка ищет глазами второй стул, он пояснил: — Тея обычно сидит на кровати, а Эреб на полу. А больше гостей у меня раньше не было.

Нила села, чуть прокашлявшись. Достала блокнот, приготовила грифель.

— Рассказывай.

Шен, как мог, пересказал ей все, что они недавно обсуждали с Эребом, поделился выводами, к которым они пришли. Нила сосредоточено записывала, грифель с привычной скоростью бегал по бумаге.

— Ты быстро пишешь, — прервавшись на полуслове, заметил Шен.

Грифель чуть споткнулся, но практически тут же вернулся в ритм.

— Привычка, — просто бросила Нила.

Шен кивнул и продолжил. С каждым его словом Нила становилась все мрачнее, она хмурилась и закусывала губы, пока, наконец, дописав последнее слово, не подняла мрачный взгляд на парня.

— То есть ты хочешь сказать, что она может подчинять себе сознание всех, так же, как и Эреба? Воздействовать так, что они не могут сопротивляться? — Шен понуро склонил голову, — Но как это вообще возможно? Как именно она это делает?

— Я не знаю. Эреб тоже не понимает. Он говорит, что это похоже на сон, а когда просыпается, оказывается, что он что-то делал.

— Получается, в последнее время, когда мы видели Эреба, это был… не Эреб?

— И да, и нет, — Шен опустил глаза, подбирая правильное объяснение, — Понимаешь, он вел себя так же, как обычно. Привычки, выражения, мимика, движение — все такое же, как раньше. Но решения, которые он принимал, слова, которые говорил, были чужими.

— И давно ты это заметил? — сощурилась Нила, — Если ты так хорошо его знаешь, то почему не вмешался раньше?

— Я вмешивался, — голос Шена стал немного обиженным, — Просто толку не было. Он сам не понимал, что с ним происходит, я тем более. И все наши разговоры он потом забывал. Я просто решил наблюдать…

— Ага, — Нила пробежалась глазами по своим записям. В них было все: наблюдения, даты, имена, реакции, — Ты наблюдал, я наблюдала, Тея наблюдала, Эреб наблюдал. И никто ничего не заметил, пока не стало поздно.

Шен промолчал. Он выглядел слишком большим для этой комнаты и для этой кровати, но сейчас сидел,ссутулившись и глядя на пол, как будто старался занять как можно меньше места. Тон Нилы немного смягчился:

— Ладно, ничего уже не изменить. Нужно понять,как именно она это делает. Вы можете что-то подобное? — в ответ на недоуменный взгляд пояснила: — Ну, например, попросить Лора, чтобы тот или иной человек стал к вам немного добрее. Не знаю, чтобы подружиться с ним или еще что. Попросить повлиять на другое существо.

— Нет, — твердо ответил Шен, — Не знаю, пробовал ли кто-то, но это невозможно. Лор не будет исполнять такие просьбы. Это же… насилие над чужой волей. Лор не может причинять боль.

— Не может, — эхом повторила Нила. — Не может. Не хочет. Не умеет.

Она смотрела в свои записи, но не видела их. Перед глазами стояло другое: Бет, приказывающая фикусу тянуться к ней. Бет, щёлкающая пальцами, и вода, послушно замедляющая бег. Бет, улыбающаяся своей яркой улыбкой, и Ларс, смотрящий на неё пустыми глазами.

— А если не просить? — тихо спросила она.

— Что?

— Если не просить Лора. Если делать это… самой.

Шен нахмурился.

— Как это — самой? Без Лора ничего не работает.

— У Бет работает, — возразила Нила, и в её голосе появилась странная, новая нотка. — Она приказывает, и Лор подчиняется. Но дело не в нем.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на два тусклых солнца.

— Всю жизнь я думала, что моя глухота — это окончательный диагноз. Что я неполноценная, потому что не слышу его. А она… она тоже не слышит. Но она может. Она делает то, чего не могу я, не можете вы, не может никто из тех, кто слышит Лора. Почему?

— Потому что она из другого мира, — предположил Шен.

— Или потому что она не пытается с ним договориться. — Нила взглянула на него через плечо. — Она просто берёт силой. А Лор не умеет сопротивляться силе. Он умеет только отвечать на просьбы.

— Но он умеет, — упрямо нахмурился Шен, — Он же не допускает насилия, может игнорировать, когда кто-то просит что-то плохое.

— Вот именно — игнорировать! Предположим, перед тобой на столе много всякий красивых вещей, а за столом сидит тот, кто волен из раздавать. Он сам решает, кому отдать вещь, а кому нет. Но тут приходит кто-то, и, не спрашивая разрешения, просто берет что-то со стола и уходит.

— Тогда нужно просто забрать ее обратно.

— Но он умеет только давать. Раньше у него никогда ничего не забирали, он просто не знает, как сделать то же самое, что и тот, кто забрал ее у тебя. Или не хочет. Или просто не может отойти от стола.

Шен молчал, переваривая, а в голове Нилы уже вилась цепочка мыслей.

— Бет просто берет эти вещи, потому что может. Она не какая-то особенная, просто знает, что у нее получится. Можем ли мы так же?

— Зачем? — тут же насторожился Шен.

— Потому что для победы нужно играть в ту же игру, что и соперник.

Нила замолчала. Ее мысли неслись на огромной скорости, накладывались одна на другую, врезались, и никак не могли войти в единый понятный поток.

— Лор — это ведь не что-то отдельное, верно? — медленно произнесла она своему отражению в окне, — Она не приказывает напрямую Лору, она приказывает только тому, на что хочет воздействовать, но оно — и есть Лор…

— И что? — поторопил ее Шен.

Нила вскинула руку, заставляя его замолчать, чтобы не сбиться с неоформившегося еще пути.

— Мы — тоже Лор, так? Как и деревья, вода, камень. Но у нас есть отдельное сознание, свои мысли и чувства…

— У них тоже, — сказал Шен тихо, косясь на выставленную руку.

— Что? — тут же вскинулась Нила.

— Эреб так говорит. Он слышит их, разговаривает. Говорит, что у всего вокруг есть отдельное сознание, как и у нас. И голоса разные.

Глаза Нилы загорелись, она резко развернулась к Шену, тараторя быстро и сбивчиво:

— Это то, о чем когда то говорила Тея! Вот, что она имела в виду!То есть Бет с самим Лором, по сути, вообще не взаимодействует. Она приказывает материи: камню, ветру, растениям, воде, и именно они не могут ее ослушаться. Что, если мы попробуем также? Вы же всегда учились разговаривать именно с Лором, так? Это как посредничество: вы просите у него, он просит у материи. Бет просто пропускает одно звено.

— И что? Ты тоже хочешь также?

Нила сделала неопределенный жест рукой. В глазах Шена горело явное неодобрение.

— Не то же самое, — примирительно сказала она, — Но если я пойму механизм, то, как именно она это делает, то это будет хоть что-то. Мы сможем противостоять, если будем знать, с чем имеем дело.

Она вернулась обратно к столу и быстро записала все свои размышления в блокнот,а потом вывела на чистой странице большими буквами:

“Цель: прямое воздействие на материю, без посредника. Понять механизм принуждения Метод: наблюдение за Бет.”

Шен наблюдал за этим мрачно, но молча.

Часть 4. После пропажи Лора. 213 лет п.п.л. 2-й цикл. Спи, живи… беги.

Закари сбежал из культа, когда ему было тринадцать. И все года до этого побега воспринимались им скорее как один непрерывный нескончаемый день, чем тысячи отдельных.

С ним действительно никто и никогда не разговаривал. Он до определенного момента даже не знал, как это — говорить. В голове постоянно крутились мысли, кажущиеся чужими, непонятными. Не его. Он видел места, о которых ничего не знал, людей, которых никогда не встречал, и их голоса, значащие для него ровно столько же,сколько стрекотание странных пернатых созданий из тех же снов. Никто не объяснял ему, кто это, что это, а Зак даже не знал, как спросить.

Он всегда находился в одном месте — идеально квадратная серая комната, без окон, с замаскированной под стену дверью, которую он не всегда мог быстро найти глазами. На потолке — маленький шарик света, в углу — кровать. И он между ними.

Иногда к нему заходил человек. Всегда в тёмной одежде, с закрытым лицом. Иногда — маска, иногда — капюшон. Закари перестал пытаться разглядеть черты где-то к шести годам, когда понял, что они меняются. Каждый раз — новое лицо. Или не лицо. Он так и не понял. Человек приносил еду и воду, никогда не разговаривал и не смотрел на Зака, но он никогда и не просил этого. В его снах люди разговаривали друг с другом, глядя в глаза, но между ними и его посетителями в темных одеждах была слишком большая пропасть, чтобы их сравнивать.

Все свое время,условно делящееся на “до еды” и “после еды”, Зак спал. Он закрывал глаза, и после короткой темноты видел другой, наполненный мир: горы,леса, города, моря. Людей. Они не видели его, не замечали, и сам Зак тоже себя не видел. Он был как бы везде и сразу, наблюдал сверху, сбоку, откуда угодно, жадно впиваясь глазами во все, что попадется.

Там же, во снах, он пытался имитировать и подражать человеческой речи. Довольно быстро понял, что означают некоторые слова, что у каждого человека свой голос, и что иногда по тому, как он звучит, можно понять, о чем говорит человек. Он впитывал выражение их лиц, искал закономерности, ритуалы: как одни слова заставляют губы людей ползти вверх, и все вокруг радуются из-за этого. А после других из их глаз начинает течь вода, и лицо становится кривым, некрасивым.

Зак никогда не чувствовал особой радости или печали,злости, скуки. Он выучил эти слова из разговоров других, и просто запомнил, как термины. К десяти годам он мог почти полностью понимать человеческую речь, но сам все также не сказал ни слова. В этом не было ни смысла, ни необходимости: с кем он будет разговаривать? Сам с собой?

Но Зак никогда не чувствовал себя одиноким. Как он понял из снов, этим словом люди обозначали не столько отсутствие кого-либо поблизости, а скорее как некую форму печали. Внутренняя грусть, возникающая даже тогда, когда вокруг полно народу, но никто из них не является тебе достаточно близким, чтобы заметить твою печаль и утешить.

Казалось бы: в этой маленькой серой комнате Зак один. Иногда к нему кто-то приходит, но они определенно не близки. Почему тогда он не чувствовал себя одиноким?

Размышляя об этом очень долго, Зак пришел к выводу, что ему просто не с чем было сравнивать. Те люди из снов — не настоящие, их личности, жизни, эмоции: всего этого нет. И у него никогда никого не было. Откуда ему было знать, как это: быть не одиноким?

Так он думал ровно до той поры, пока в его жизни кое-кто не появился.

В один из дней, на одиннадцатый год пребывания Зака в этом странном месте, человек, принесший еду, вдруг скинул капюшон и посмотрел прямо на него. Зак в растерянности уставился в ответ, сидя на кровати. Очередное незнакомое лицо, довольно старое, морщинистое. Человек замер на пару мгновений, а потом несмело улыбнулся.

— Привет, — сказал он, — Ты Закари, верно?

Зак пожал плечами. В то время он еще не знал, как его зовут.

— Ты… понимаешь меня? — приподнял брови мужчина.

Зак кивнул. Глаза незнакомца распахнулись, улыбка стала шире. По снам Зак знал, что это значит,что человек доволен, и чуть расслабился. Попытался улыбнуться в ответ.

— Потрясающе… — прошептал мужчина, подходя ближе, и присаживаясь перед кроватью на корточки, так, что их лица оказались на одном уровне, — А говорить умеешь?

Зак опять пожал плечами. Наверно, умеет. А может и нет. Язык лежал во рту тяжелым грузом, которого раньше он почему-то не замечал.

— Может, попробуешь? — ободряюще улыбнулся мужчина, — Скажи “привет”.

Зак сосредоточился.

— А… а… п… — из его рта доносились несвязные свистящие звуки, совершенно не похожие на то, что попросил сказать человек.

Почему? Зак не понимал. Он же много раз слышал,как это слово произносят другие, так почему у него не получается? Он не умеет?

— Нужно сложить губы, а потом дотронуться языком до верха рта, чтобы получилось “пр”, — объяснил мужчина, — Попробуй.

— Пл… Пл… — Зак пробовал и хмурился. Внутри было как-то горячо и неприятно, хотелось вскочить с кровати и размахивать руками.

— Ничего, я научу тебя, — улыбнулся мужчина, — Хочешь?

Зак кивнул, неприятное чувство тут же уступило место какой-то легкости, воздушности. И почему-то чесотки. У него не чесалась никакая определенная часть тела, а как будто все и сразу, каждая клеточка.Это не было неприятно.

Мужчина чуть склонил голову, его глаза сощурились, а брови сложились домиком. Зак узнал это выражение лица: так в его снах некоторые взрослые, которых называли словом “родители”, смотрели на маленьких людей, которых звали “дети”.

Мужчина тем временем поднял руку и медленно, аккуратно коснулся головы Зака, потрепав волосы. Так в его снах тоже делали, поэтому Зак не возражал: после такого движения обычно ничего плохого не происходило.

— Ты уже такой большой… — этого Зак не понял: он был явно ниже этого мужчины, если они встанут в полный рост, — Как же тебе удалось… Впрочем, неважно. Я буду к тебе иногда заходить и учить говорить. Ты не против? — Зак быстро замотал головой, —Только об этом никому нельзя говорить,хорошо? Когда научишься, с остальными людьми, которые заходят сюда, ты должен молчать. Знаешь, что такое “секрет”? — Зак кивнул, — Отлично. Тогда то, что я тебя учу, будет нашим секретом.

С тех пор человек заходил часто, через каждые восемь “после еды”. Зак так и не узнал его имени, зато хорошо запомнил свое. Мужчина просил называть его просто “друг”, и, хотя Зак знал, что это словно не означает ничьего имени, он не возражал. Имена даны, чтобы не путаться в том, с кем и о ком ты говоришь, а у него был только этот Друг.

Довольно быстро Зак научился говорить. Оказывается, чтобы звуки получились такими, какими ты их задумал, нужно проделать очень много работы, и совсем по-разному двигать ртом. Заку это давалось сложно, но желание поговорить с Другом подхлестывало его. Он тренировался, когда Друга не было, тихо, шепотом, помня о том, что это “секрет”. Пробовал говорить и во снах, но почему-то, когда пытался, люди пугались. Они не видели его, и вряд ли слышали, но в такие моменты всегда что-то происходило: то ветер поднимется, то зверь какой мимо пронесется, то дерево покачнется. Зак перестал пытаться.

Он наконец понял, что это была за чесотка: предвкушение. Сложное слово, которое ему объяснил Друг, когда Зак сумел объяснить ему это собственными, пока неуклюжими словами. Во снах он его не слышал.

Он рассказывал другу про свои сны, а в ответ получал информацию о том, что происходило снаружи.Оказалось, что его сны — действительно просто сны. Мир вне этой комнаты совсем не такой, каким представлялся Заку: он опасен, кровожаден, суров и бесчестен. Все вокруг, от цветка до человека, намерены откусить от тебя кусок. Друг сказал, что не знает, почему Заку снится совсем другое, но думает, что ему очень повезло, что хотя бы во снах Зак может насладиться красотой и покоем.

Также от друга Зак узнал и о ведунах. В один из дней Друг неожиданно пришел к нему злой и расстроенный. Он долго не хотел говорить Заку, что случилось,но после долгих уговоров сдался.

— Ты появился на свет уже здесь, и многого не знаешь, — Друг тяжело опустился на пол, прислонившись спиной к кровати и глядя куда-то в стену, — Но очень многие люди отдают последнее, что у них есть, чтобы их ребенок мог сюда попасть.

— В эту комнату? — удивленно спросил Зак, — Они хотят сюда,потому что тут безопасно, в отличие от внешнего мира?

Друг хохотнул, потрепал Зака по голове. Это уже стало привычным.

— Нет, не конкретно в эту комнату, а к ведунам. Ты живешь у них.

— Это те люди,которые приносят еду? Почему к ним хотят попасть остальные?

— Они не только приносят тебе еду, — Друг обвел взглядом комнату,подбирая слова, — Ведуны — это люди, которые умеют подчинять себе мир. Они могут помочь прорасти дереву, наслать дождь на сухую землю, противостоять дикому голодному зверю или одичавшему растению, вылечить серьезные раны, построить дом за несколько сгибов, и еще очень многое…

— Они крутые, — сделал нехитрый вывод Зак. Друг болезненно поморщился.

— Они — паразиты, наживающиеся на болезни мира, — выплюнул он. Это был первый раз, когда Зак услышал в словах Друга неприкрытое отвращение, — Крутой тот, кто помогает людям из добрых побуждений, а не просит за свою помощь неподъемную цену. Запомни, Зак: ведунам нельзя верить. Кто бы что ни говорил, как бы тебя не убеждали в обратном: все их слова — детально продуманная гнилая ложь.

Зак серьезно кивнул, прокрутив эту мысль в голове несколько раз. “Ведуны плохие. Ложь.”

— Но… — осторожно начал он, — Неужели, кроме них, никто не может помочь? Почему они такие особенные? В моих снах все люди были одинаковые и…

— Твои сны — просто сны, Закари, — Друг устало откинул голову на кровать, — Было бы чудесно, если бы в реальности все было бы также, но, увы…Хотя знаешь, — Друг вдруг хитро скосил на Зака глаза, — Поговаривают, что когда-то так и было. Что мир был точно таким же, как ты мне рассказывал: мирным, живым,безопасным. И люди там равны были, и растения не кусались, и солнц было целых восемь. И ведунов не было, люди справлялись со всем сами.

— Тогда почему все изменилось? — спросил Зак. Друг замолчал на несколько ударов сердца,его взгляд вновь стал грустным и расфокусированным.

— Из-за одного человека… — наконец сказал он, — Представляешь, всего из-за одного человека весь мир обозлился и теперь мстит другим. Его звали Эреб, и однажды он решил, что Лор должен слушать лишь его одного.

— Лор? — нахмурившись, переспросил Зак.

— Так говорили раньше. Лор и мир — это одно и то же. Просто много лет назад считали,что мир живой, он думает, принимает решения, слышит людские просьбы и заботится о них.

— И этот… Эреб поссорился с ним?

— Не совсем, — Друг снисходительно улыбнулся, — Он захотел, чтобы Лор слушался только его и никого больше. Лор на это разозлился, и передал Эребу бразды правления, с которыми тот не справился.

Зак переваривал услышанное долго. В его голове до этого момента было два мира. Один — во снах: зелёный, живой, справедливый, где люди смотрели друг другу в глаза и никто не хотел никому навредить. Второй — здесь: серая комната, еда, молчаливые фигуры в капюшонах. Он никогда не сравнивал их.

Но Друг сказал,что его сны могут быть похожи на то, как действительно было когда-то, что люди и правда жили в таком мире, и от этого становилось неуютно, в груди что-то жгло.

Зак заерзал, глаза шарили по комнате. Внутри что-то бурлило, рвалось, но ни нужных мыслей, ни тем более слов не находилось, и он искал хоть что-то, за что можно зацепиться в этой пустой комнате.

Взгляд Зака зацепился за темноту в углу. Бесформенное, качающееся темное пятно. Можно было бы списать на то, что так падает тень, вот только ей совершенно не отчего было падать.

Зак проморгался, и тень исчезла.

— Почему он сделал это? — спросил Зак, с усилием отрывая взгляд от пустого угла, — Если раньше все было так, как в моих снах, то зачем было что-то менять?

Друг пожал плечами, протяжно вздохнул.

— Иногда люди не осознают собственного счастья до того, как потеряют его. Ими овладевает тщеславие и корысть, амбиции, которые сильнее их.

— Тогда получается, что этот Эреб — еще хуже ведунов, да? — Зак неосознанно сжал кулаки, напрочь забыв о тени, — Они хотя бы не ломали ничего.

— Ну, может быть, — пожал плечами Друг и начал подниматься с пола, — Сложно сказать, кто из них хуже.

С тех пор Друг стал приходить чаще. Не через восемь "после еды", а через пять, потом через три. Иногда два раза подряд. Зак не знал, что изменилось снаружи, но чувствовал, что Друг торопится. Словно время сжималось.

Друг стал гораздо больше рассказывать о внешнем мире. Что земля болеет и выплёвывает из себя то, что раньше кормило людей, растения охотятся, вода отравляет, а животные рождаются с двумя головами и тремя рядами зубов.

Он рассказал, что люди сбиваются в кучки, потому что поодиночке не выжить. Они торгуют, воруют, убивают за глоток воды, а дети умирают чаще, чем успевают научиться говорить.

Другу пришлось очень долго объяснять Закари, что такое “смерть”.

А еще он все больше рассказывал про ведунов. В такие моменты лицо Друга становилось кривоватым и отстраненным, и Зак, ни разу не перекивнувшийся ни с одним из ведунов и словом, и даже не видящий их толком, испытывал к ним стойкую внутреннюю неприязнь. Друг рассказал, почему в тот день пришел к Заку таким смурным: это был день ежегодного отбора детей в школу при Ведомстве, и Другу пришлось наблюдать, как родители подписывают рабские контракты на пожизненную работу на Ведомство, а затем навсегда прощаются со своими малышами в надежде подарить им лучшую жизнь. Им никогда больше не дозволялось ни разговаривать с ними, ни видеться, ни даже вспоминать о них. А если кто-то из родных нарушает договор и пытается сблизиться с ребенком, что, по словам Друга, происходило довольно часто, им навсегда стирают все воспоминания о нем.

— Меня также отдали? — спросил Зак, — У меня есть родители, но они не помнят обо мне?

Друг замер, словно вопрос Зака застал его врасплох. Он долго не отвечал, задумчиво смотря на Зака и покусывая губы, а потом вздохнул и опустился перед ним на колени, чтобы их лица были на одном уровне.

— Я не знаю, Закари, — покачал он головой, — В один день, почти тринадцать лет назад, ты вдруг появился в культе, и никто не знал, откуда ты взялся. Тебя поселили в этой комнате и строго-настрого запрещали кому-либо, кроме специально отобранных людей,приближаться к ней.

Так Зак узнал о существовании культа. Он видел, как Друг не хотел об этом говорить, возможно, собирался молчать и дальше. Но то ли время действительно поджимало, то ли вопрос Зака что-то в нем всколыхнул, но Друг начал рассказывать, выглядя при этом почему-то очень виноватым.

— Они хотят вернуть тот мир, который ты видел во снах, — сказал Друг.

— Но… Это же хорошо? — неуверенно спросил Зак. Образ злых и лживых ведунов не соответствовал в его голове такой хорошей цели.

— Но он не будет принадлежать всем, — покачал Друг головой, — Культ хочет самолично управлять этим миром, и дарить его блага только избранным. Для обычных людей ничего не поменяется, Закари. А может, станет еще хуже…

— Но если… если… — Зак хмурился. В голове вертелась какая-то назойливая мысль, которую он никак не мог поймать, — Если они хотят это сделать, то ищут способ… А если мы их обманем? — Зак вскочил, его глаза горели от внезапно осенившей идеи, — Пусть они найдут способ, как вернуть этого…Лора, а мы потом им помешаем, и подарим мир всем? Мы сможем, Друг? Давай попробуем обхитрить их!

Друг не ответил сразу. Он смотрел на Зака снизу вверх, и его глаза чуть дрожали. Он улыбался, но губы дрожали тоже, и рука, которой он потянулся к волосам Зака, мелко подрагивала

— Ты такой умный, Зак, — и голос у Друга тоже дрожал, — Просто читаешь мои мысли… Да, Зак, именно так мы и поступим. И ты — единственный, кто может мне помочь.

— Как? — воодушевленно спросил Зак. Его всего прямо потряхивало от желания немедленно что-то сделать.

— Я уже говорил, что культ охраняет тебя, — серьезно сказал Друг, — Никто не знает, откуда ты появился, но одно я могу сказать наверняка: у них на тебя большие планы. Закари, послушай меня внимательно, — Друг взял его за руки, поднял на уровень груди. Зак завороженно смотрел на него, боясь пропустить хоть слово, — Они могут достигнуть этого только с твоей помощью. И чтобы помешать им, тебе нужно сбежать отсюда.

Зак моргнул раз, другой. Он услышал каждое слово,но почему-то ничего не понял.

— А при чем тут я? — спросил он.

— Я не знаю деталей, — покачал головой Друг, — Но как-то я подслушал их разговор о тебе, и именно тогда решил прийти к тебе и сам проверить. Помнишь, я рассказывал тебе про живой мир — Лора, и про Эреба, который захотел, чтобы Лор его слушался? — Зак кивнул, — Теперь они хотят, чтобы Лор слушался кого-то другого.

— Меня? — удивленно уточнил Зак, — Но каким образом? Мы даже не знакомы.

— Я не знаю, — в очередной раз с надрывом ответил Друг, и Заку показалось, что ему мучительно стыдно от своей неосведомленности. Зак крепче сжал руки Друга, — Но то, как ты рос, какие сны видел — это все неслучайно. Всю твою жизнь они готовили тебя к чему-то, и мне кажется, что совсем скоро культ перейдет от наблюдений к действиям. Тебе нужно уйти отсюда до того, как они до тебя доберуться.

— Но куда я пойду? — выдохнул Зак, — И ты… ты пойдешь со мной?

Друг поджал губы, отвел глаза.

— Мне придется остаться здесь, — тихо сказал он и посмотрел на Зака, — Я буду их путать и отвлекать, а за это время тебе нужно добраться до проклятой академии. Я расскажу тебе про нее, Зак,я все тебе расскажу, но пообещай,что ты дойдешь туда,чего бы тебе это ни стоило. Только так мы сможем обхитрить и победить культ.

— Я… обещаю, — растерянно ответил Зак. Руки Друга стали холодными, но Зак только крепче сжал их.

Вскоре Друг начал готовить его к побегу.

Он рассказал, как устроены коридоры. Где посты, где тупики, где двери, которые открываются только снаружи. Где можно спрятаться, если что-то пойдёт не так. Сколько шагов от комнаты Зака до выхода — тысяча двести тридцать семь. Зак выучил это число быстрее, чем своё имя.

И в один день после щелчка открываемой двери в его комнату никто не вошел.

Зак встал. Ноги чуть подрагивали от страха и адреналина, но он упрямо подошел к двери, медленно, боязливо приоткрыл ее и впервые в жизни увидел, что находиться по ту сторону.

Коридор. Самый обычный, темный и безлюдный. Тысяча двести тридцать семь шагов. Он считал. Один, два, три. Пятьдесят. Сто.

Коридор был длинным, узким, пахло сыростью и чем-то кислым. Где-то вдалеке гудело — может, механизм, может, ветер. Он шёл дальше.

На четырёхсотом шагу он замер, по спине побежали мурашки. Сзади кто-то был. Зак не слышал шагов, не слышал дыхания или голосов, но чувствовал чужое присутствие ясно и отчетливо.

Друг говорил ему не оборачиваться. Настаивал, что, когда Зак выйдет из комнаты, он сможет дойти до выхода, но ему ни в коем случае нельзя ни на что и ни на кого реагировать. Не оглядываться, не смотреть по сторонам, не останавливаться, и даже если его кто-то окликнет, не отзываться. Даже если ему покажется, что зовет сам Друг, даже если он увидит его собственными глазами —проигнорировать.

Но присутствие становилось все ближе, все чувственнее. Заку казалось, что между ним и незнакомцем расстояние практически нет, и оттуда, со спины, тянуло таким промозглым холодом, что начинали болеть уши. И почему-то создавалось странное,необъяснимое ощущение, что человек за спиной не один.

Или не человек.

Зак уже остановился, уже нарушил запрет. Если он сейчас оглянется, если посмотрит — будет ли от этого хуже?

Пятьсот. Шестьсот. Зак не оглянулся и продолжил путь. Коридор расширился, потолок поднялся, а гул стал громче. Зак увидел лестницу — узкую, каменную, уходящую вверх. На ней было семнадцать ступенек.

На восьмисотом шагу ощущения чужого присутствия исчезло.

Девятьсот. Тысяча. Коридор стал светлее, и свет шел не от лампы, как в его комнате, а откуда-то сверху, сбоку, из щелей в стенах.

Тысяча двести. Он почти бежал. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, но он считал. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь.

Дверь.

Она была тяжёлой, деревянной, с металлической ручкой. Зак толкнул её, навалился всем весом, но только с третьей попытки смог отворить скрипучие створки. Холодный, резкий воздух ударил в лицо. Он пах так сильно и одурманивающе, что закружилась голова. Во снах запахов не было.

Он сделал шаг и чуть не упал: под ногами была не ровная плитка, а что-то мягкое, неровное. Трава. Он знал, что это трава, видел, как другие свободно по ней бегают, но сам ступал осторожно, боясь, что она провалится.

Небо было серым и блеклым. Зак задрал голову: три огромные лампы разных размеров, затянутые хмурыми тучами и липким туманом. Солнца.

Зак шёл, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Он не оглянулся, даже когда услышал крик — далёкий, отчаянный, похожий на вой. Даже когда понял, что это голос Друга.

Он остервенело вытер с лица внезапно появившуюся на нем воду и продолжил идти, все дальше от того места, где вырос, и где остался единственный дорогой ему человек. Тысяча двести тридцать семь шагов он отсчитал до двери. А теперь начал новый отсчет.

***

Зак подорвался с кровати рывком. Тусклый свет из окна и мутная мокрая пелена перед глазами не дали сразу осознать, где он находится.

Академия. Он дошел. За парой комнат и полуразрушенным коридором находится тот самый Эреб и его невеста.

Зак рухнул обратно на подушки, растирая лицо. Просто сон,просто воспоминания.

От давления пальцами на глаза по комнате поплыли разноцветные узоры и тени, и Зак замер. Тени, которые он видел в углу своей комнаты во время разговора с Другом, непонятные преследователи в коридоре…

Этого никогда не было. Тогда, больше двух лет назад, он не видел никаких теней, и по коридору прошел спокойно. Но почему они появились сейчас, в его сне?

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Завтрак у Беттани.

— Что это?

Зак стоял в центре комнаты, которая когда-то, видимо, была столовой. Большинство мебели было разбросано по помещению, что-то сломано, что-то просто валялось по углам беспорядочными кучами. И только один стол стоял чистый и целый, с тремя стульями за ним, и одним как будто позже отодвинутым чуть поодаль. Заку казалось бы логичным поставить стол в самый центр комнаты, но он стоял ближе к линии раздачи блюд, чуть в углу.

— Завтрак, — Алатея недоуменно провела рукой над исходящими паром тарелками на столе, — Что, не похоже?

— Нет, — честно ответил Зак.

Еда в тарелках выглядела изумительно, маняще настолько, что он чувствовал, как желудок сводит ожидающей судорогой. И именно поэтому это не было похоже на привычный ему завтрак — скудный, черствый, безвкусный, и пахнущий совершенно противоположно этому.

Тея надменно вскинула подбородок, приподняла бровь.

— Не хочешь — не ешь. Но многое потеряешь.

Зак покачал головой и под пристальным взглядом девушки сел на стул рядом с ней. Накрыто было всего на две персоны,хотя стульев, как уже говорилось, было три.

— А где Эреб? — пожирая взглядом тарелку и стараясь набрасываться не слишком явно, спросил Зак.

Тея тяжело вздохнула, присаживаясь рядом и начав ковыряться в своей тарелке без особого энтузиазма.

— Не знаю. Сбежал куда-то еще до того, как я проснулась.

— Это он приготовил? — съев первую ложку неизвестного ему блюда и на пару ударов зажмурившись от удовольствия, спросил Зак.

— Я. Но он оставил нам продукты.

Зак пробурчал в ответ что-то нечленораздельное. Он старался не слишком спешно орудовать приборами, но все равно доел раньше вяло ковыряющейся в тарелке Теи. Она сидела, погруженная в какие-то свои мысли, иногда обводя взглядом столовую и кидая косые взгляды на входную дверь.

— Вы не знаете, когда он вернется? — осторожно нарушил тишину Зак.

Тея едва заметно вздрогнула и уткнулась в тарелку.

— Прекращай мне “выкать”. И ему тоже,а то зазнается, — пробурчала она, наконец приступив к еде, — И нет, я не знаю, когда он вернется. Может, через пол заката. А может,еще лет через сто. Придет и застанет тут только мое сгнившее тело, — сердито закончила она.

— А мое куда денется? — попытался пошутить Зак, — Или вы… то есть ты меня съешь с голоду, когда продукты закончаться?

Тея кинула на него взгляд исподлобья, а затем отвернулась,уставившись на пустой каменный пол у окна. Она смотрела на него долго, и Зак уже решил, что шутник из него действительно просто ужасный, но тут девушка повела рукой. Камень затрещал, пошел трещинами, и из одной из них медленно, с видимым усилием начал пробиваться тоненький зеленый росток. Алатея нахмурилась еще сильнее,брови образовали у переносицы небольшую складку, и росток пополз быстрее, но все равно застрял на этапе молодого неокрепшего деревца.

Тея удрученно вздохнула.

— Ну, значит пойдем на охоту.

Зак смотрел на побег с замиранием сердца. Он был живой, настоящий, зеленый. Маленькие листики качались на ветру из разбитого окна, но уже покрывшийся первой корой ствол стоял вполне уверенно и не прогибался.

— Можно? — сдавленно спросил Зак и протянул руку к деревцу.

Тея кивнула, не глядя.

Он встал со стула, подошел на почему-то непослушных ногах и коснулся зеленых листочков. Лист был прохладным, чуть шершавым, а под его пальцами слабо, едва заметно что-то пульсировало.

— Оно живое, — выдохнул Зак.

— Пока да, — ответила Тея. — Посмотрим, сколько протянет.

Она сказала это буднично, даже сварливо, но Зак заметил, с какой нежностью она смотрит на деревце.

Но внезапно ее взгляд изменился. Она прищурилась,смотрела цепко, и даже немного подобралась. У Зака кольнул висок, он поморщился, посмотрел опять на деревце… и отскочил от него.

Это был уже не просто побег. Кора уплотнилась, ствол на глазах раздавался в высь и в ширь, по каменному полу пошли новые трещины от пустившихся вглубь земли крепких корней.

— А говорил, не ведун, — протянула Тея, — И как долго ты планировал меня обманывать, Закари?

Зак задом отполз от дерева, которое с каждым мгновением становилось все больше и грозило просто сдвинуть его вместе с отошедшими от пола каменными плитками.

— Я не… я не понимаю… — запричитал Зак, вскакивая на ноги, — Это в первый раз происходит, раньше такого не было!

Тея переводила пристальный взгляд с него на наконец остановившего свой рост вполне взрослого дерева, и откинулась на спинку стула.

— В первый раз… — задумчиво повторила она, — Интересненько…

— Я не вру! — чуть ли не закричал Зак. Его мелко потряхивало, ладони вспотели, а дыхание сбивалось, — Честно,это…

— Да я верю тебе, — отмахнулась Тея, даже не глядя на него, — Не голоси. Просто нужно понять, почему именно сейчас.

Пока Тея барабанила пальцами по столу и не обращала на него никакого внимания, Зак рассматривал собственные руки так пристально и внимательно, будто они принадлежали кому-то другому, и по ошибке сейчас оказались у него.

Это действительно он сейчас сделал? Друг говорил, что у культа на него планы, и именно с его помощью они смогут возродить Лора… Они мел в виду это? Неужели Зак сбежал слишком поздно, и они уже успели что-то с ним сделать? Но что?

Неожиданно раздавшийся скрип отодвигаемого стула отвлек его от едва начавшейся паники. Он быстро повернулся на звук: Тея уже направлялась к выходу из столовой.

— Пойдем, — бросила она через плечо, — Нужно кое-что проверить.

Зак, напоследок кинув взгляд на большое дерево посреди комнаты, пошел за ней.

Они вышли из столовой, и Тея направилась под лестницу, в подвал.

— Мы идем к Лору? — настороженно спросил Зак.

— Ну, это громко сказано, — открывая дверь к ведущей в подвал лестнице,хмыкнула Тея, — Это уже не совсем Лор, и меня даже немного оскорбит, если ты будешь воспринимать его именно как того Лора, о котором думаешь.

— Да какая разница, как я о нем думаю! — воскликнул Зак, остановившись в дверном проеме, — Ты забыла, что было в прошлый раз? А если он... оно… они… опять взбесятся? Эреба, который может это остановить, здесь нет!

— Вот именно, — Тея обернулась, окинула его взглядом с ног до головы, — А ты не думал о том,что именно Эреб тогда остановил? Почему он отреагировал так именно на тебя? Там был Эреб, там была я, но пришел в движение он только тогда, когда ты подошел ближе. Почему?

Зак молчал, хмуро рассматривая собственные ботинки. Он не знал, но в отличие от девушки предпочел бы еще какое-то время оставаться в неведении.

— Ты меня в чем-то подозреваешь? — насупившись, спросил он.

Тея протяжно, раздраженно вздохнула. Она повернулась к нему всем телом, оперлась плечом о стену,скрестив на груди руки.

— Ну, не то чтобы у меня не было на это причин, — едко заметила она. Зак сжался, — Но я не думаю, что ты врешь мне. Может, немного недоговариваешь. Но вот в чем я абсолютно уверена, это в том, что ты не обычный, случайно оказавшийся здесь ребенок. И Эреб знает, кто ты и что здесь делаешь, но почему-то не хочет говорить. Значит, нужно узнать самим. Я не потащу тебя туда силой, Закари, но, если ты дошел аж до академии, то было бы обидно просто сидеть и ничего не делать, верно?

Зак сжал зубы. Каждое ее слово врезалось прямо в голову, резонируя с его собственными мыслями и чувствами. Он пришел сюда по наставлению Друга, чтобы помешать ведунам, чтобы бороться. И отказываться от предоставленной возможности действительно неразумно и трусливо с его стороны.

Так говорила логика, но все его естество, все чувства внутри кричали о том, что он не хочет спускаться по этой лестнице.

Зак коротко выдохнул и быстро спустился на несколько ступеней, оставляя победно улыбающуюся Тею позади.

— Вчера мне показалось,что ты разумнее Эреба, — проворчал он, — Но нет, вы в одинаковой степени безумны.

Сзади раздалось невеселое хмыканье.

Они довольно быстро спустились к той самой двери, за которой покоились мертвое тело женщины и огромный разумный цветок. Зак замер перед ней, не решаясь открыть.

— Я не дам ей навредить тебе, — раздался сзади серьезный голос Теи, — Пусть фокусов у меня в арсенале не так много, как у Эреба, но и я кое-что умею. Ты не умрешь.

— “Живой” и “невредимый” — это все же немного разные состояния, — ответил Зак и потянул на себя ручку двери.

Она открылась легко, даже нетерпеливо, будто сама подталкивала его руку. Но, как только Зак набрался решимости и заглянул внутрь, его сердце подскочило к горлу, перекрывая дыхание и вырывая придушенный хриплый писк.

— Ты чего? — настороженно спросила Тея,тут же оказавшись вплотную к нему.

Зак не ответил. Все его внимание было приковано к внутреннему пространству кладовой.

Там все было по-прежнему: полу иссохшее женское тело, пригвожденное к стене упругими лозами, и яркий фиолетово-оранжевый цветок, растущий из ее груди. А под ним…

Там были люди. Двое, мальчик и девочка. Они сидели по обе стороны от цветка, у ног Бет, и смотрели на него провалами глаз без глазниц, на дне которых тускло светилось что-то гнилостно-болотное. Их ожидающие взгляды, вперились в Зака, пригвождая его к месту. Девочка чуть склонила голову, будто узнав его, и перевела взгляд с Зака на цветок, а потом снова повернулась к нему и протянула обе руки. Она осталась сидеть на месте, но руки, подобно тем самым лозам, что опутывали мертвое тело, удлинились, и молниеносными гибкими жгутами потянулись к Заку. Ее примеру последовал и мальчик, и теперь две пары потерявших всяческие человеческие очертания рук потянулись к нему.

Зак захрипел, попытался закрыть дверь, но тело не слушалось. Руки казались чужими и невероятно тяжелыми. Неподъемными.

— Да что происходит? — взвизгнула Тея.

Зак скосил на нее глаза. Она смотрела прямо на него и, оказывается, уже какое-то время тормошила за плечи.

“Она не видит их” — понял Зак. Он попытался что-то сказать, закричать, но из горла опять донесся только этот противный, жалкий хрип. Ни повернуть головы, ни шевельнуться — все тело сковано.

Предплечья Теи вдруг покрылись сетью тонких вен, мышцы набухли, проступая сквозь тонкую кожу, и она изо всех сил оттолкнула Зака от двери. Раздался хруст, камень под ногами девушки треснул и провалился, ноги погрузились в крошево, как в рыхлую почву. Зак покачнулся, заваливаясь на спину, а Тея тем временем захлопнула дверь так, что по косяку пошли трещины.

Несколько ударов сердца они молчали. Тея тяжело дышала, прижимаясь спиной к двери. Зак лежал на полу, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как дышать.

Из-за двери не донеслось ни звука. Тишина была абсолютной.

— Ты как? — спросила Тея. Голос у неё был хриплый, сбитый.

Зак не ответил. Сейчас он лежал и отчаянно боролся с абсолютно идиотским желанием снова открыть эту дверь, войти в кладовку и дать этим людям утащить себя.

— Ты их видела? — пытаясь отвлечься, спросил Зак. Пересохшее горло обожгло.

— Кого? — вкрадчиво уточнила Тея.

— Там были люди… Или не люди. В кладовке. Они сидели на полу. Двое.

Тея молчала некоторое время, рассматривая его каким-то новым, по-особенному подозрительным взглядом. Чуть повернула голову к двери.

— А ну-ка отплози к стенке, — вдруг потребовала она.

У Зака ушли на это почти все силы, но он отполз. Тея приоткрыла дверь, щелкнула пальцами, над которыми тут же зажегся не слишком яркий, но вполне достаточный для осмотра огонек. Огонек поплыл по кладовой, девушка внимательно ошарила ее глазами, вглядываясь особенно пристально в пространство у тела Бет, затем потушила свет и закрыла двери.

— Нет там никого, — вынесла она вердикт, — И не было.

— Я не вру, — поморщился Зак.

— Да знаю я, — отмахнулась Тея. Она мерила шагами узкое пространство между дверью и лестницей, чуть ли не наступая на ноги Заку, вынуждая его поджать их, а потом и вовсе сесть, прислонившись к стене. Так риск, что на него наступят, сокращался, хотя и не пропадал.

— На кого они были похожи? — не останавливаясь, спросила Тея.

— На детей, — ответил Зак, отведя глаза к противоположной стене. От мельтешений девушки его мутило.

— На обычных? Ты сказал “или не люди”. Какие они были? — не сдавалась Тея.

Зак поморщился, прикрыл глаза. Образ этих двоих отчетливо возникал в голове, но вспоминать, или тем более углубляться в детали, ему не хотелось.

— Было темно, я не очень хорошо разглядел, — ответил он, — Два силуэта, похожих по строению тела на детские. Лет по десять, может, меньше. Такие, темные, нечеткие… Как тени или что-то вроде. И глаз нет, но что-то светиться оттуда, — он сглотнул, — Они потянули ко мне руки, и они удлинились, как лианы.

— Они просто сидели? Где именно? Не вставали, не пытались подойти?

— Нет, — Зак устало вздохнул, тяжелая голова стукнулась затылком о стену, — Сидели у ног той женщины,под цветком. Встать не пытались. И я… кажется, я их уже видел.

Говорить об этом ему не хотелось, он и сам не до конца был уверен, что это одно и то же. Но тот вчерашний сон, в котором внезапно появились тени, которых раньше совершенно точно не было…

Тея смотрела на него испытующе, и Зак все же сдался.

— Мне сегодня снился сон, воспоминания о времени, проведенном в культе. Знаешь, когда я там жил, мне постоянно снились всякие сны, в основном о мире, похожем на тот, что описывается до пропажи Лора… Но после побега я не видел ни одного. Но этой ночью… в моем сне внезапно появились тени. Я совершенно точно уверен, что на самом деле их тогда не было, понимаешь? В реальности трехлетней давности я не видел никаких теней, но во сне…Их видел тот, прошлый я, как будто они существовали на самом деле, и… Это странно. Сейчас, думая об этом, они похожи на тех детей. Но я не уверен, возможно, это просто моя фантазия, просто сон.

— Не бывает “просто снов”, Закари, — останавливаясь лицом к двери, сказала Тея, — Не знаю, как сейчас, но в мое время они всегда что-нибудь значили. Через сны Лор связывался с нами и направлял.

— Вот он? — удивленно переспросил Зак, кивая на дверь.

— Прежний Лор, — раздраженно поправила Тея и вновь погрузилась в раздумья. Но на этот раз по крайней мере стояла на месте , не вызывая у Зака желания вернуть завтрак обратно.

Зато желание вернуть собственное тело обратно в кладовку никуда не исчезло. До этого разговор с Теей немного его отвлекал, но сейчас, когда она замолчала, это желание стало практически нестерпимым. Несмотря на дурноту, несмотря на то, что тело так и оставалось ватным и неподдатливым, Зак каждый удар сердца боролся сам с собой, чтобы не поползти, хотя бы на четвереньках, обратно к тем детям.

— Давай уйдем отсюда, — взмолился он, — Пойдем обратно.

Он попытался встать, но собственное тело казалось раза в три тяжелее, как будто на плечах лежал булыжник. Тея кинула последний взгляд на дверь, вздохнула и подошла к Заку, беря его под руку. Как и недавно,тонкие девичьи руки внезапно налились мышцами, помогающими ей держать тощую, но тяжелую тушу Зака вертикально и подниматься ему по лестнице.

— Как ты это делаешь? — спросил он, когда они преодолели уже пол пролета.

— Что именно? — несмотря на кажущуюся легкость, голос Теи выходил со свистом, выдавал ее напряжение.

— Становишься сильнее. Я не видел, чтобы ведуны делали что-то подобное.

Тея улыбнулась горделиво и чуть снисходительно. Это было забавно, учитывая, что она с явным усилием переставляла ноги по ступеням, согнувшись под тяжестью Зака, как древняя старуха.

Коей, впрочем, и являлась.

— Значит, не все Велор стырил, — усмехнулась она, — Или просто воплотить не смог. Это старые, забытые навыки, которым меня научили кочевники. Точнее, они рассказали мне теорию, а научила уже Нила.

— Еще более старые, чем ты? — не подумав, спросил Зак, и тут же прикусил язык. Вот бросит она его сейчас тут, за пять ступенек до выхода, и будет он валяться в пустом пыльном коридоре, пока не подохнет с голоду.

Тея действительно остановилась, глянула на него искоса.

— Общение с Эребом плохо на тебя влияет, — покачала она головой и все же продолжила путь, — Кстати, а тебе самому сколько лет-то?

— Не знаю точно, — они наконец добрались до верха, и Тее пришлось отпустить Зака, чтобы открыть дверь, — Примерно пятнадцать.

— Как это? — Тея попыталась опять взять его за руку, но Зак остановил ее. Сейчас, вдали от той гробницы, ему было гораздо лучше. Даже получилось сделать полноценный глубокий вдох.

Он кое-как доковылял до главного холла, и тяжело опустился на уцелевшую скамейку. Самую удобную скамейку в его жизни: она как будто в точности повторяла изгиб его спины, и высота была максимально удобная, чтобы опустить голову на спинку.

— Я говорил, что рос… обособленно, — наконец, отдышавшись, сказал Зак. Сейчас, после всего, что произошло, ему почему-то было гораздо легче рассказывать кому-то свою историю. И это казалось даже правильным и важным, — Меня не выпускали из комнаты, и, пока я был в культе, я не знал ничего о внешнем мире. Соответственно, и сколько времени проходит, тоже. Поэтому число примерное.

Тея села рядом, но Зак видел,как неуютно ей было: девушка то и дело бросала взгляды на превратившийся в стекло пол под обрушившимся куполом, и стискивала руки на плечах.

— Тяжело было после побега? — переводя все свое внимание только на Зака, спросила она.

— Не тяжелее, чем остальным, — флегматично ответил он. Но девушку такой ответ не устроил. И в иных обстоятельствах он, может быть, всячески попытался бы уйти от темы, перевести ее на что-нибудь другое, просто отмолчаться, но… Сил встать и уйти не было, приходилось сидеть здесь, а для Теи отвлечься от места предполагаемой трагедии было столь же важно, как для Зака — там, внизу, от кладовки. И он был бы последним негодяем, если бы не выручил ее также, как она его.

Зак горестно вздохнул.

— Сначала я вообще не понимал, что к чему, — начал он, перебирая собственные пальцы, — До этого контактировал лишь с одним человеком, а тут — целый мир, полный людей, цветов, запахов, эмоций… И оказалось, что в основном негативных эмоций.

…Придя в себя после побега и утерев слезы, Зак обнаружил себя на площади. Большие и красивые монолитные дома становились все меньше и неказистее по мере его отдаления от Ведомства, а ровная каменная поверхность дороги все чаще исходила трещинами.

Он петлял по улочкам, шарахаясь от не особо и обращавших на него внимания прохожих, и не останавливался ни на миг. Заку казалось, что даже если он просто чуть замедлит шаг, его тут же поймают и вернут обратно,и тогда все усилия друга будут напрасны. Ноги гудели, босые ступни давно покрылись грязью и царапинами, нещадно садня, но остановился Зак только у высоких, почти доходящих ему до груди, каменных перил. Оказалось, все это время он находился на возвышении, и стоял сейчас на самом его краю,а там, за перилами, на мили вокруг была вода. Далеко-далеко внизу, она казалась бескрайней, но мелкой лужей, оголяя широкие сваи и громадные колонны, удерживающие весь город.

Зак чуть не сверзился с перил, рассматривая все это. Он не совсем понял, зачем было строить город так высоко над водой, если она едва прикрывала дно.

“Возможно, там тоже водится… что-то” — решил Зак.

Он скитался по городу, прячась в его углах и тупиках, и потихоньку шел дальше. Друг говорил, что нужно идти в противоположном от Ведомства направлении, и когда-нибудь Зак дойдет до круга Мотус, а от него уже сможет попасть в Люмен, где и находилась академия. Это все инструкции,которые он дал, и Зак искренне сомневался, что вообще когда-нибудь найдет ее, но вариантов у него не было.

Через какое-то время Зак впервые узнал, что такое голод. Три статичных тусклых солнца не давали точно понять, сколько прошло дней. Зак смотрел на людей — были промежутки времени, когда они переставали появляться на улице, и он предполагал, что в это время они спали. Если верить этим наблюдением,то через три дня его желудок умер.

Ну, так ему показалось. Ноющее ощущение в животе появилось довольно скоро после побега, и в какой-то момент боль сжала так, что Зак согнулся пополам и прислонился к стене. Он не знал, что это — голод. Он думал, что заболел, что культ отравил его перед побегом, чтобы он не ушёл далеко.

Он просидел в подворотне несколько часов, обхватив живот руками, и ждал, когда боль пройдёт.

С жаждой тоже было непросто. После того, как боль в животе немного поутихла, сухость во рту и странный кислый привкус стали еще ощутимее. Чуть в отдалении, на дороге Зак заметил лужу и, поколебавшись немного, подошел к ней и сел на корточки, намереваясь выпить из нее. Но тут кто-то сзади сильно дернул его за плечо, и, не удержав равновесия, Зак плюхнулся на дорогу задницей.

— Мальчик, ты что, совсем дурной?

Над его головой стояла женщина. Взрослая, казавшаяся старше своего возраста из-за нездорового цвета лица и множества морщин. Зак смотрел на нее в ужасе.

— Немой, что ли? — вскинула бровь женщина.

Зак помотал головой.

— Я пить хочу, — выдавил он. Голос после нескольких дней молчания и жажды был сухой и треснутый.

— И что, ради этого и помереть можно? Дождь только прошел!

Так Закари узнал, что такое кислотные дожди. Один из них прошел за два дня до его побега, и лужи еще не успели высохнуть. Женщина еще долго отчитывала его прямо посреди дороги, но, когда его живот снова свело судорогой, сжалилась и привела в дом.

— Только один раз, я нахлебников у себя не держу, — придвигая к нему тарелку с жидким супом, сварливо припечатала женщина.

Но вопреки суровому виду и категоричным заявлениям, она позволила ему помыться, самостоятельно промыла и обработала какой-то густой зеленой кашицей ступни, не переставая при этом причитать.

Ее звали Хлерь, и с ней Зак провел следующий цикл. Ее муж был из тех, кто ходит в Вита за растениями, а она готовила из них лекарства и продавала. Конечно, они были гораздо менее эффективны, чем работа ведунов, но и стоили на порядок дешевле, так что пользовались хорошим спросом. Зак помогал ей в лекарской лавке и по дому в отсутствие мужа, а Хлерь его за это кормила и давала кров. От нее же Зак узнал практически все о мире: что еду и предметы можно “купить” или обменять, что многие люди работают именно за еду, а деньги — прерогатива смелых и отчаянных, кто не боится поставить на кон свою жизнь, как муж Хлерь.

На самом деле, остаться там навсегда было для Зака огромным искушением. Жить в неплохих условиях, работать, получать еду и кров. Но он сбегал не для этого.

Хлерь объяснила ему, как дойти до Мотуса, дала еды в дорогу. Зак продолжил путь.

Ему встречались разные люди: такие же добрые, как Хлерь, или жестокие и черствые, сломленные, отчаянные, борющиеся, живые и мертвые. Зак больше нигде не оставался подолгу, зарабатывал на еду и ночлег, нарывался на неприятности, пару раз даже ввязывался в драки.

Молва об Эреба ползла по кругу едким тяжелым туманом: о нем говорили вполголоса, на пьяную голову, оглядываясь и пригибаясь. Им пугали детей. Ему молились за закрытыми дверями. Его проклинали и обвиняли во всех бедах.

Его не забыли. Повесть о давно умершем, как тогда думал Зак, человеке только множилась и распространялась.

Ведунов же люди действительно в основном уважали. Да, много раз ему случалось слышать бранную критику в их адрес, но в основном от пьяных и жалких мужиков на постоялых дворах Мотуса. В Ратио никто не смел даже шепотом их в чем-то упрекнуть, а вот в соседнем круге Зак слышал нелицеприятное мнение довольно частно. Их ругали и за высокие цены, и за безнаказанность, и за жизнь в роскоше и достатке, пока остальные голодают. Но эти редкие голоса довольно часто затыкали аргументы вроде “без ведунов тебя бы давно сожрала какая-нибудь тварь из Вита”, или “без них ты бы сейчас сидел не в здании, а в пещере”, “они вылечили моего брата”, “они дали нам возможность работать”, и даже “они защищают нас от обезумевшего из-за Эреба Лора”.

Лора люди тоже довольно часто вспоминали. Его называли “богом” с легкой подачи ведунов еще столетия назад,и считали,что он до сих пор жив, но ослаблен из-за той катастрофы двести пятнадцать лет назад.

Зак слушал эти разговоры в пол уха, скорее просто из любопытства. С каждым днем,с каждой увиденной смертью из-за голода или природной катастрофы ему все меньше верилось в то, что они действительно смогут обмануть культ. Собственная наивность заставляла его морщиться и негодовать: ладно он, наивный, ничего не знающий о реальном положении дел ребенок,но Друг? Чем думал он? Как мог согласиться с таким дурацким и ненадежным планом?

Скорее всего, Друг просто подыгрывал Заку из жалости. Возможно, культ действительно хотел его для чего-то использовать (хотя Зак, сколько ни думал, не мог найти ни единую причину своей полезности), и Друг помог ему сбежать, дав ложную надежду и мотивацию.

Но даже так Зак хотел дойти до академии и лично убедиться, что все это блажь, и только потом думать о том, что делать дальше.

К ведунам, несмотря на общепринятую им благодарность, он все еще относился плохо. Эти люди не знали всей картины, но Друг знал. Он был там, в самом сердце Ведомства, и ему Зак доверял гораздо больше.

— … А спустя два года я все же дошел до академии, — закончил Зак, и откинулся на спинку скамьи, — Кто бы мог подумать, что Друг окажется прав.

— Вопрос только, как он узнал об этом, — пробормотала Тея.

Зак беззаботно пожал плечами.

— Слухи об академии везде ходят. И про Эреба много говорят, кто-то по-настоящему верит, что он жив. Может, Друг просто тоже верил и надеялся,что Эреб окажется там?

— Но как он мог быть уверен, что он поможет? — не успокаивалась Тея, — Даже я не уверена, а у него сейчас к тому же просто отвратительная репутация…

— Ну он же был среди ведунов, а они, если хотят вернуть Лора, наверняка ищут Эреба. Что-то вроде “враг моего врага — мой друг”?

— Возможно… — пробормотала Тея, но в ее голосе слышалась неуверенность, — Было бы очень кстати расспросить его самого, но…

Она раздраженно выдохнула, встала со скамейки, оглянулась по сторонам, будто что-то выискивая.

— К тому же этот твой Друг — один из них, или приближенное лицо, раз его к тебе пустили. С чего вдруг у него такая нелюбовь к своим товарищам? — распалялась она, — Вряд ли его просто не устраивает классовое неравенство. И какую роль во всем этом играешь ты? Как ты должен был помочь? Что может сделать маленький мальчик,чтобы помочь им поймать Эреба? Или у тебя была другая задача? И зачем нужно было держать тебя изолированно? Разве не логичней было бы с самого детства воспитывать рядом, чтобы ты впитывал все ценности и идеи? — Тея сделала судорожный вдох после продолжительного речитатива и взъерошила волосы, — Столько вопросов…

— Мы с радостью дадим на них ответы.

И Зак, и Тея замерли, а затем практически одновременно повернули головы на голос.

У главного входа в академию стояло три ведуна.

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Два с половиной врага.

— А вы времени зря не теряете, — Тея почувствовала, как на миг сбилось дыхание, став поверхностным и недостаточным. Она еле выдавила из себя эту фразу, приложив все усилия, чтобы та прозвучала надменно и спокойно, и не выдала всего, что с ней происходит.

— Увы, время в наш век — бесценный ресурс, – развел руками мужчина, стоявший впереди своих товарищей.

Тея сделала маленький, практически незаметный шажок к Заку.

— Но с вашей стороны было некультурно встревать в диалог, даже не представившись.

Зак сидел, и, как казалось Тее, даже не дышал. Сейчас его расслабленная поза больше походила на каменное изваяние, и девушка даже видела, как капля пота стекает по его шее.

— Вы абсолютно правы, — расплылся мужчина в любезной улыбке, — Меня зовут Гласс, а моих спутников — Грен и Милор. А ваши имена мы знаем, так что нужды представляться нет.

— И не собирались, — вернула ему Тея улыбочку. Мышцы лица будто одеревенели, и оставалось только надеяться, что выражение лица у нее сейчас не такое нелепое, как она его ощущает.

Трое мужчин стояли в нескольких шагах от нее. Совершенно обычные, лет тридцати каждый, с виду вполне добродушные и совершенно неопасные. Но так казалось только из-за их предводителя: Гласс стоял расслабленно, заложив руки за спину и чуть склонив голову, на губах играла легкая, приветливая улыбка. Он создавал настрой, оттеняя своих товарищей. Но вот остальные были более напряжены: ладони Грена и Милора чуть подрагивали, готовые в любой момент сжаться в кулаки. Одна нога едва заметно выставлена вперед, чтобы, чуть что, молниеносно сорваться с места. Выражение лиц: спокойное, строгое, но сосредоточеное. Они бегло оглядели пространство, словно убедившись, что больше никого в комнате нет. И на Зака смотрели с легким прищуром, поджав губы.

Тея бегло огляделась по сторонам, с молниеносной скоростью прикидывая в уме варианты. Что ей делать, если они нападут? Сможет ли отбиться? А защитить застывшего Зака? И где, во имя Лора, в такой момент пропадает Эреб?!

— Тея… Они здесь… — она скорее увидела шевеление губ, чем услышала.

Глаза Зака были распахнуты от ужаса, он водил ими из стороны в сторону, наблюдая за тем, чего она не видит. Корпус чуть наклонен вперед, а пальцы стискивали скамью до побеления. Тея поняла: он имеет в виду совсем не ведунов.

— И чем же мы обязаны визиту? — подходя еще ближе к Заку и кладя руку ему на плечо, с вызовом бросила Тея.

“Если отбросить его к стене, есть вариант, что не расшибется. Возвести стену, отвлечь внимание, попытаться сбежать… куда бежать? Куда деть Зака?”

Парень вздрогнул под ее рукой, его плечи едва заметно расслабились. Он все еще следил за кем-то или чем-то, но ужас потихоньку уходил из его глаз.

— Алатея, предлагаю отбросить эти расшаркивания и перейти к делу, — Гласс развел руки в стороны, — Вы девушка умная, и сами понимаете, как обстоят дела. Мы не хотим навредить вам или Закари, наша единственная задача — дать вам понять, что мы на одной стороне.

— Пока что у вас не очень получается, — криво усмехнулась Тея.

“Может, получиться заболтать…”

— Потому что вам наверняка рассказали историю только с одной стороны, — покачал он головой, — Но ведь у нас одна цель, и, в отличие от вашего жениха, мы имеем все средства для ее достижения.

— Прекрасно, — кивнула Тея, — Мне благословить вас?

Она совсем не чувствовала той бравады, которую старательно пыталась изобразить. Внутри шевелился липкий страх и леденящая тревога, вперемешку со злостью на Эреба, который их бросил. И чуть-чуть на Зака. И на себя толику.

Эта сцена, этот мужчина, глядящий на нее с легким прищуром, всколыхнул самые чудовищные воспоминания, которые только могли быть. И, как бы Тея не старалась разделить это событие и то, что произошло двести лет назад, у нее не получалось.

Все повторяется. И сейчас самым главным было – не допустить тот же конец.

Гласс кинул мимолетный взгляд на Зака, и слегка поджал губы.

— Я предлагаю компромисс, — он поднял руки ладонями к ней, и Тея едва сдержалась, чтобы не отшатнуться от этого вроде миролюбивого движения, — Я понимаю, что сейчас вы настроены к нам не слишком доброжелательно, и наверняка у вас есть на то причины. Но разве не лучше знать всю картину целиком? Я не требую от вас ни ответа, ни содействия. Прошу только выслушать.

Тея колебалась. Зак был вне разговора: все его внимание было сосредоточено на чем-то другом, вряд ли он вообще слышал Гласса и понимал, что происходит. Эреб непонятно где еще с утра. А у нее накопилось изрядно вопросов. И, если все же попытаться перебороть подкатывающий к горлу ком, выпрямить спину и глубоко выдохнуть, то и правда появиться шанс узнать на них ответы.

— Хорошо, — наконец сказала Тея. — Я слушаю.

Гласс благодарно кивнул и переступил порог академии, пересекая некую невидимую границу доверия. Доверия, которого не было.

Его спутники также синхронно сделали шаг, но держались в небольшом отдалении.

— Вы знаете, кто мы, — начал Гласс, — И с чего все начиналось. Наш основатель — ваш старый знакомый, и это, полагаю, служит одной из причин вашего предвзятого отношения. Но с момента его смерти прошло не одно десятилетие, сменялись поколения, и вы не можете отрицать, что его изначальные идеи давно покрылись пылью веков. Мир изменился, и мы вместе с ним. Разумеется, наши методы могут показаться…

— Вы вроде хотели без расшаркиваний, — перебила его Тея, и Гласс дернулся от неожиданности, — Так хватит этих высоких фраз и уверений,что вы уже хорошие. Вы правы, я предвзята. И переубедить меня могут только конкретные аргументы, а не вся эта бравадная чушь.

Гласс помолчал немного, собираясь с мыслями и что-то прикидывая, а потом согласно кивнул.

— Тогда как насчет такого формата: вы спрашиваете, я отвечаю?

— Сгодиться. Первый вопрос: какими методами вы собираетесь возродить Лора?

— Извлечь все части его сознания из нынешних носителей, — без заминки ответил Гласс.

— Сколько их всего?

— Три: Эреб, Беттани и… дуб.

Тее подумала, что ей послышалось.

— Дуб? — переспросила она, вызвал удивленный взгляд Гласса.

— Разве Эреб не рассказывал вам? В дубе, что рос в доме его родителей до катастрофы, изначально и было целое сознание Лора. Ну, насколько это возможно. Сейчас этот дуб у нас, и в нем все еще храниться часть всеобщей мысли.

Тея почувствовала, как под ногами плывет пол, и крепче вцепилась в плечо Зака. Тот этого даже не заметил.

Эреб знал об этом? Почему не говорил ей?

— Как вы об этом узнали? — она не дала своему голосу дрогнуть, вопрос прозвучал собрано и ровно.

— В семидесятом году после пропажи Лора между Эребом и первыми ведунами были переговоры, — странно поглядывая на нее, ответил Гласс, — И о дубе вскользь упомянул сам Эреб. А в дальнейшем мы нашли этому подтверждение.

— Каким образом? — резко спросила Тея.

Про эти переговоры Эреб тоже не обмолвился ни словом.

— Тем ведунам удалось добыть образцы цветка, что растет в теле Беттани. И оказалось, что они очень отзывчиво реагируют на дуб, и даже срастаются с ним.

— Это не подтверждает того, что в дереве есть чье-то сознание.

Гласс пожал плечами.

— Да, это просто предположение,к которому мы склоняемся. Но в любом случае, если окажется, что дуб —это просто дерево, мы ничего не теряем. А если предположение окажется правдой, — мы собрали все фрагменты.

Тея молчала, сжимая зубы, чтобы не начать ругаться вслух. Она столько раз спрашивала, столько допытывалась, но Эреб ей обо всем этом ни сказал ни единого слова, хотя наверняка знал! Почему?

Она постаралась медленно, незаметно выдохнуть.

— Хорошо, допустим, — спокойно кивнула Тея, — Но почему тогда вы просто не сотрудничаете с Эребом? В чем причина конфликта?

— Мы пытались, — скорбно сказал Гласс. — Но Эреб… он не идёт на контакт, не доверяет нам. И с каждым годом становится только хуже.

— Вы хотите сказать, что он сам виноват в том, что вы работаете против него? — Тея прищурилась.

— Мы не работаем против него, — возразил Гласс. — Мы работаем вместо него. Давайте говорить откровенно, Алатея: Эреб не справляется. Ему нужна помощь, которую он отвергает. Мир рушится. Вы были в камне двести лет, вы не видели, как всё изменилось, но мы наблюдаем за этим последние двести лет. Каждый день смотрим на то, что осталось от когда-то цветущих земель, хороним детей, которые умирают от голода и болезней, и пытаемся удержать то, что ещё можно удержать.

Тея почувствовала, как сводит живот. Она не хотела признавать, не хотела верить, но каждое слово Гласса откликалось с тем, что она знает об Эребе. Он даже ей не позволял помогать себе, и в то,что отказывается и от сторонней помощи, верилось легко.

— Какую роль играет Зак во всем этом? — отворачиваясь от Гласса, спросила Тея, — Зачем вы держали его?

Гласс замялся, было видно, что об этом он хотел говорить меньше всего. Тея не торопила его.

— С Закари все… очень сложно, Алатея, — Гласс опустил глаза, — Он — наше спасение. Наш шанс на нормальную жизнь. И чтобы этот шанс удался, нам пришлось пойти на некоторые жертвы, такие, как его изоляция.

— Я жду внятных объяснений, — непреклонно отрезала Тея.

— Это долгий разговор…

— А похоже, что мы куда-то торопимся? — она приподняла бровь.

— На самом деле, это было бы не лишним, — Гласс скосил глаза на так и сидевшего на скамейке Зака. Его губы шевелились, но звуков не издавали. — Я так понимаю, у Закари был контакт с Беттани. Тогда нам действительно следует поторопиться и прервать процесс их слияния, иначе мы упустим последний шанс.

— Что значит “слияния”? — нахмурилась Тея и крепче вцепилась в его плечо.

Гласс вздохнул, будто сдаваясь, и посмотрел на Тею серьезно:

— После извлечения фрагментов сознания Лора их нужно соединить. Для этого нужен носитель.

— И Зак стал для вас этим носителем? — голос Теи упал до угрожающего шепота.

— Я не стану оправдываться, Алатея, — Гласс взъерошил волосы, его спутники, до этого безучастно стоявшие сзади, переглянулись, — Мы поместили в сознание Закари два фрагмента сознания Лора еще в младенчестве. И изоляция была нужна для того, чтобы его собственный мозг не перегружался, как это было с Беттани, и его не настиг такой же конец. Да, возможно это неэтично и даже жестоко. Но мы искали способ спасти мир, и посчитали жертву одного человека меньшим злом, чем страдания тысяч.

— И как, спасли? — Тея зло усмехнулась. — Я вижу, мир в полном порядке.

Гласс замолчал, беспомощно сверкая глазами.

— Не спасли, —процедил он сквозь зубы. — Но мы хотя бы пытаемся. А что сделал Эреб за двести лет? На контакт не выходит, прячется, как нашкодивший мял. Безусловно, я не знаю всего, и могу делать выводы только из собственных наблюдений. И пока эти наблюдения крайне удручают. Если бы Эреб мог справится сам, мы бы вообще не лезли и предоставили ему полную свободу действий. Впрочем,не сказать, что мы сейчас его в чем-то ограничиваем.

Тея почувствовала, как внутри поднимается волна гнева — не на Гласса, а на Эреба. Потому что в словах ведуна была правда. Эреб действительно ничего не делал. Он ждал, позволял культу расти, позволял им ставить эксперименты (она была уверена, что Зак — не первый ребенок, кого пытались сделать подходящим сосудом), позволял Заку страдать — и всё это время молчал. Не объяснял, не оправдывался. Просто исчезал, когда она пыталась задать вопросы.

— И что вы предлагаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Забрать Зака, извлечь из него то, что вы туда вложили. И что дальше?

— Прежде, чем извлечь, нам нужно собрать все три части, — сказал Гласс. — Воссоединить сознание Лора, чтобы он смог начать исцеляться.

— А Зак?

Все посмотрели на парня. Он сидел, чуть раскачиваясь, так что Тее приходилось его придерживать, чтобы он не упал со скамьи.

— Закари не пострадает. — уверенно ответил Гласс, — После того,как Лор восстановиться, Закари сможет жить обычной жизнью.

Тея посмотрела на Зака. На его дрожащие пальцы, на мутный взгляд, на тени, которые она не видела, но знала — они здесь.

— Я нужна вам, чтобы склонить Эреба на свою сторону, — это не было вопросом, Тея говорила абсолютно уверенно, — И в случае, если он будет сопротивляться, помочь вам отделить их силой.

— Мы надеемся, что до этого не дойдет, — кивнул Гласс, — Все же вы очень близки, и мы уповаем на то, что он послушает. Но если вдруг нет… Да, мы рассчитываем на вас, Алатея.

Тея оглянулась по сторонам, будто ища совета у разрушенных стен. Ее взгляд опять наткнулся на выжженный участок пола, и она резко отвернулась,зажмурившись.

— Вы хотите забрать Зака? — спросила она через мгновение.

— Да, — тихо ответил Гласс, — Нам нужно прервать процесс слияния, пока не стало поздно. До тех пор,пока не соберем все фрагменты.

Она посмотрела на парня. Тот выглядел, как беззащитный котенок, маленький, юный и совершенно не понимающий, что происходит вокруг. Гласс уверяет, что после возрождения Зак сможет жить обычной жизнью, но так ли это? Разве его жизнь когда-нибудь была обычной? В чем виноват этот ребенок,рожденный только для того, чтобы стать сосудом для сознания мира?

А в чем был виноват Эреб?

Тея вспомнила день, когда все произошло. Метвое тело Бет, сломанной куклой валявшееся на полу, не справившееся с последствиями собственных амбиций. Сходящий с ума, обезумевший Эреб, в голове которого одновременно закричали миллионы испуганных голосов. Он не знал, как их заглушить, не мог ни помочь, ни успокоить даже при том, что всю жизнь слышал больше,чем кто-либо другой. И сейчас этот ведун хочет сказать, что Зак, не знавший ни жизни, ни Лора, справится с этим?

Но какие были варианты? Тея верила, что Эреб справится. Те три года, что они жили в академии, она ни дня не сомневалась, что Эреб найдет выход. Ему просто нужно дать немного времени, подстраховать, пока он не привыкнет, не поймет…

Но времени уже не осталось. По словам Гласса процесс уже запущен, и если сейчас ничего не сделать, все жертвы Зака остануться напрасными. Смогут ли они создать еще одного такого ребенка? И может ли Тея допустить, чтобы они попытались?

Вера в Эреба или самостоятельная попытка? Что ей предпринять?

Тея почувствовала на себе взгляд, вскинула голову. Один из подручных Гласса,тот, с серыми глазами, смотрел на нее в упор, не мигая, и она почему-то никак не могла отвести от него взгляд. Ей вдруг показалось, что именно этот человек ждет от нее ответа больше всего.

— Хорошо, — сказала она, отводя от него глаза, — Я пойду с вами.

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Не жив, не мертв.

Ведуны прибыли на повозке. Животных в упряжке Тея видела в первый раз: большие ящероподобные создания с длинными шеями и плоскими головами, покрытыми костяными наростами. Их кожа была серо-коричневой, потрескавшейся, как старая кора, и в этих трещинах пульсировал слабый болотный свет. Глаз Тея не разглядела — они прятались в глубоких впадинах, прикрытые толстыми веками, но ноздри, широкие и подвижные, непрерывно раздувались, втягивая воздух.

— Это вьюры, — заметив ее интерес, сказал Гласс. Он стоял чуть поодаль от повозки, пока Грен и Милор пытались аккуратно затащить не сопротивляющегося Зака внутрь. Вид у них был такой, будто пятнадцатилетний тощий парень весил больше,чем их ездовые твари, — Их вывели лет пятьдесят назад, когда варны перестали справляться, а их популяция критически сократилась. Они очень выносливы, почти всеядны, могут неделями обходиться без воды и чувствуют кислотные дожди за полдня пути.

Один из вьюров повернул голову в сторону Теи. В складках его кожи что-то шевельнулось — паразиты? Или часть его самого? Она не стала присматриваться. Животное смотрело на неё мутным, немигающим взглядом с легким налетом любопытства.

— Сами вывели? Как? — спросила Тея.

— Скрестили варнов с льюрами, — Гласс похлопал вьюра по плоской голове, — Последние обитали в Вита, но были приспособлены только к его влажному климату. А вот эти звери уже легко переносят и сухую пустынную местность.

— У вас действительно много власти, — отворачиваясь от ластившегося к мужчине вьюра, заметила Тея, — Не только людьми, но и животными управляете. Скрещиваете, выводите новые виды, покоряете взбунтовавшуюся природу Вита. Есть ли хоть что-то, к чему вы не приложили руку?

Гласс отряхнул руки от прилепившийся к ним от зверя пыли и сора, пожал плечами.

— До Пустошей никак не дойдем, — посетовал он, — Спустившийся с Мотуса туман никому не пересечь,что очень удручает, поскольку пропадает огромная потенциально жизнеспособная территория.

— Не уверена, как сейчас, но раньше она была отнюдь не жизнеспособна, — передернула плечами Тея, — Кроме кочевников никто не горел желанием поселиться там, даже без тумана.

— У ваших современников был выбор… — тихо ответил Гласс. С повозки послышался какой-то грохот, и из нее тут же высунулась взлохмаченная голова одного из спутников Гласса.

— Все готово, можем трогаться! — помахал он рукой.

Гласс недовольно посмотрел в его сторону и отступил на шаг, пропуская Тею вперед.

Она молча забралась внутрь, устроившись на одной стороне со все еще бессознательным Заком.Теперь его глаза были закрыты, он сидел с запрокинутой головой и тяжело дышал. Иногда по его лицу пробегали судороги, а пальцы сжимались в кулаки.

— Нужно торопиться, — окинув его взглядом, мрачно сказал Гласс. Он устроился напротив, вальяжно закинув руку на спинку кресла. Грен и Милор ехали снаружи, управляя вьюрами, и иногда до Теи долетали неразборчивые фразы одного, и короткие сухие ответы второго.

— Кто из них кто? — пытаясь разобрать, о чем они болтают, спросила Тея.

— Грен — тот, кто никак не может заткнуться, а Милор — тот, кто скоро ему врежет, — кидая взгляды за спину, где как раз и сидели мужчины, ответил Гласс.

— Похоже, Грена вы недолюбливаете, — заметила Тея. Повозка наткнулась на выбоину, их качнуло, и голова Зака глухо стукнулась о стену. Тея аккуратно потянула его за руку, придерживая и давая повалиться на себя.

— Он с самого утра какой-то слишком оживленный, — Гласс покачал головой, — Раньше за ним такого не наблюдалось.

Какое-то время они ехали в тишине, и Тея с нарастающей тоской наблюдала за мельтешащими за окном видами.

Академия исчезла за спиной быстрее, чем она ожидала. Сначала Тея ещё различала её разорванный силуэт на фоне серого неба — кривые башни, провалившийся купол, зияющую дыру там, где раньше была галерея. Но повозка свернула за невысокий холм, и академия пропала, будто её и не было.

Впереди раскинулась равнина. Когда-то здесь были пастбища: Тея помнила их зелёными, усеянными теми самыми светиками. Сейчас равнина напоминала пепелище. Земля серая, потрескавшаяся, с редкими проплешинами жёсткой чёрной травы. Она росла пучками, похожими на щетину на старческой щеке. При нажатии трава не гнулась, а ломалась с сухим хрустом, напоминавшем Тее хруст костей.

— Какие обязанности вы для меня подготовили? — чувствуя, как в груди сжимается что-то горячее и колючее, давящее прямо на ребра, спросила Тея. От вида безжизненной голой земли ей хотелось кричать.

— Как я и говорил, мы надеемся, что вы поможете в переговорах с Эребом, — недоуменно ответил Гласс. Тея вздохнула и перевела на него уставший взгляд.

— Бросьте. Он пропал еще утром, и я не имею ни малейшего понятия, куда он ушел и когда вернется. Более того, у меня нет ни единого способа этого узнать. А даже если бы был, Эреб все равно не стал бы делиться со мной своими планами. В ином случае он сделал бы это до того, как уйти. Вы были прекрасно осведомлены об этом, и все же я здесь,еду в ваше… как называется ваша организация?

— Ведомство, — задумчиво протянул Гласс. Он осматривал Тею каким-то новым, пронзительным взглядом, от которого у девушки побежали неприятные мурашки, — Вы не по годам проницательны, Алатея. Мы действительно надеемся, что вы поможете нам еще с кое-какими… задачами.

— И какими же?

Гласс ответил не сразу. Какое-то время Тея всматривалась в его сосредоточенное лицо, слушая, как за окном завывает ветер, который равнина выдыхала из своих трещин. Повозку накрыла тень — поеденный кислотными дождями скелет животного размером с дом.

— Вы знали Нилy Конни.

Тея вздрогнула.

— Ну уж это точно не секрет,чтобы говорить его таким зловещим тоном, — передернула она плечами. Гласс извиняюще улыбнулся.

— Я имею в виду, что вы ее действительно знали. Какой она человек, как мыслит, как рассуждает, — продолжал он, глядя куда-то поверх Теи, в проплывающий за окном серый пейзаж. — Её ум, её способность видеть то, что не замечают другие... Мы пользуемся плодами её трудов, но многие из них до сих пор остаются для нас загадкой. После катастрофы в академии осталось множество её записей: дневники, наблюдения, схемы, расчёты. Мы собирали их по крупицам. Некоторые были в целости, другие — обгоревшие, порванные, залитые водой. Много лет мы расшифровывали их и пытались понять.

— И что, не поняли? — Тея позволила себе лёгкую усмешку. — Я думала, вы здесь самые умные.

Гласс не обратил внимания на ее колкость.

— Думаю, проблема не в наших интеллектуальных способностях, а в том, что записи были сделаны для внутреннего пользования. Большая их часть походит, скорее, на личные дневники, чем на исследования. Очень часто практические наработки сменяются личными мыслями, отсылками на какие-то ваши разговоры, обрываются, а затем продолжаются через несколько страниц. Насколько мы поняли, вы в этих исследованиях также принимали непосредственное участие, и даже добились некоторых результатов. Мы расшифровали больше половины, но остальное — мёртвый груз. К тому же методы, которые вы применяли, законы, на которых основывались… Их больше нет.

— И вы хотите, чтобы я не только помогла вам расшифровать оставшееся, но и, во-первых, показала, как это должно работать, а во-вторых, продолжила исследования в условиях нынешних возможностей, — закончила за него Тея.

— На благо нашего общего будущего, — наставительно кивнул Гласс.

Тея откинулась на сидение. Плечо, на котором покоилась голова Зака, онемело и неприятно покалывало, голова гудела, отдавая острой болью в висках. Ей нещадно хотелось растереть их, но делать это под чьим-то пристальным взглядом было ниже ее достоинства.

Тея отвернулась к окну и заметила несколько луж с радужной плёнкой на поверхности, переливающейся грязно-зелёными и багровыми пятнами. Края луж были покрыты белым налётом, похожим на соль. От этого пестрого разлива голова заболела с новой силой.

— Если я откажусь? — не глядя на мужчину, глухо уточнила Тея.

Красноречивое молчание в ответ заставило ее мимолетно сморщиться.

— Мы не в праве вас ни к чему принуждать, — медленно, с напором ответил Гласс, — Но я полагаю вы, как умная девушка, осознающая всю степень ответственности, сделаете верный выбор.

“Верный выбор…” — эхом пронеслось в голове Теи. Был ли когда-нибудь хоть один ее выбор верным?

Дальше они ехали молча. К вечеру, который наступил только по внутренним ощущениям Теи, поскольку солнца всё теми же бездушными шарами висели в небе, равнина сменилась полосой невысоких холмов. Повозка остановилась у подножия того, что Тея сначала приняла за скалу.

Чёрный уступ нависал над дорогой, угловатый, неестественно правильный для простой породы. Она присмотрелась, и сердце сжалось в болезненной судороге.

Это был дом. Когда-то его выращивали мастера — просили Лора поднять камень из земли, принять нужную форму, создать стены, перекрытия, комнаты. Дом рос не спеша, цикл за циклом, пока внутри не вызрели окна, двери, ниши. Такие дома стояли веками, не старея, не требуя починки, потому что они были живыми — частью земли, на которой выросли.

Теперь этот дом умирал. Слои серого, рыжеватого и чёрного камня — это бывшие этажи, сплющенные временем и тяжестью собственной агонии. Там, где порода отслоилась, обнажив карманы с каменной крошкой, раньше были комнаты. Крошка — это то, что осталось от мебели, от посуды, от костей. От людей.

Кое-где из трещин торчали сухие, давно мёртвые ветки. Когда-то дом был оплетён живыми лозами, корни которых теперь напоминали скрюченные пальцы.

Зак остался лежать в повозке, пока Грен и Милор разводили костёр. Гласс руководил процессом, что-то объясняя Милору, но Тея не слушала. Она отошла в сторону, побрела вдоль того, что когда-то было стеной.

У основания, там, где каменная кладка встречалась с землёй, валялись осколки керамики. Тея присела на корточки, подняла один, повертела в руках. Рисунок почти стёрся, но можно было разглядеть изогнутую линию — часть орнамента, возможно, цветок или волну. Она быстро бросила черепок обратно в пыль. На глазах навернулись непрошенные слезы, а дышать стало сложнее.

Она понятия не имела, чей это был дом. Наверняка Тея кучу раз проезжала мимо него по дороге в Вита или Ратио, но ни разу не обратила внимания. Зачем, если вокруг было полным-полно точно таких же домов, ничем не отличавшихся от ее собственного, в которых жили точно такие же люди? Теперь там не жил никто, и Тея как никогда чувствовала за это свою вину.

Чуть вдалеке, среди скрюченных корней, она увидела мутноватое свечение. Ведомая каким-то мазохистским порывом, хотела отодвинуть корни и посмотреть, но вдруг ее руку схватили.

— Лучше не надо, — послышался над ухом мягкий голос, — Этот лишайник привлекает внимание светом, но дотроньтесь, и через пару циклов останетесь без руки.

Тея резко выдернула руку из чужой хватки. Грен примирительно отступил, не предпринимая попыток больше лезть в ее личное пространство.

— Еда готова, можете подходить, — кивнул он на костер.

Тея молча всматривалась в незнакомые черты. От левого уха мужчины до шеи виднелся некрасивый шрам, мочка была полуоторвана. Темные, короткостриженные волосы добавляли ему лет, а синяки под серыми глазами их только множили. Меж бровей залегли глубокие старые морщины, как у человека вечно хмурого и недовольного, но на губах явным контрастам играла шаловливая, беззаботная улыбка.

— У вас сегодня произошло что-то хорошее? — спросила Тея.

Мужчина вопросительно приподнял бровь.

— Гласс сказал, вы непривычно веселый, — объяснила она, разворачиваясь и делая шаг к костру.

Мужчина молчал, не пытаясь ее догнать.

— Вчера, — услышала Тея уже из-за спины, — До сих пор не могу прийти в себя и перестать улыбаться. Не думал, что так заметно.

— Держите себя в руках, — посоветовала она, а в ответ услышала только лаконичное “Учту”.

***

Сначала появились столбы. Деревянные, грубо обтёсанные, вкопанные в землю через равные промежутки. На некоторых висели выцветшие тряпки, когда-то бывшие, возможно, белыми или красными. Тряпки шевелились на ветру, которого Тея не чувствовала.

Потом — ограды. Кривые жерди, наскоро привязанные к столбам проволокой или верёвкой. За оградами — огороды. Тея увидела грядки с чем-то низким и тёмно-зелёным. Растения стелились по земле, не поднимаясь, и их листья были мясистыми, с блестящей, маслянистой поверхностью.

Люди появлялись сначала поодиночке, потом группами. Они сидели у оград, стояли у столбов, шли по обочине. Одежда — лохмотья из мешковины, старых пальто, перештопаные десятки раз. Накинутые на людей звериные шкуры вызвали у Теи рвотные позывы. Лица худые, серые, без возраста. Глаза смотрели на повозку с одинаковым выражением — страх, смешанный с надеждой.

Один мальчик лет семи побежал за повозкой. Тея видела, как он споткнулся, упал в пыль, поднялся и продолжил бежать, протягивая вперёд руку. Он что-то кричал, но слов было не разобрать — ветер уносил звуки в сторону.

Милор, не оборачиваясь, щёлкнул кнутом. Вьюры ускорили шаг, с неприятным скрежетом перебирая когтистыми лапами по дороге. Мальчик отстал, превратился в точку, а потом исчез.

Вдали показались стены Ратио. Тея помнила их другими — белыми, из тёсаного камня, с резными воротами и барельефами, изображавшими мастеров-основателей круга. Теперь стены были серыми, кое-где подпёртыми брёвнами, с узкими бойницами вместо окон.

Ворота были открыты. “Как пасть, которая знает, что добыча всё равно войдёт.” — подумала Тея, поежившись.

Повозка въехала внутрь.

Внутри Ратио оказалось таким же, каким Тея его запомнила… и одновременно совершенно другим.

Улицы те же, что и двести лет назад: широкие, мощёные светлым камнем, расходящиеся от центра лучами. Но теперь по краям этих улиц вместо аккуратных газонов и цветущих кустарников тянулись ряды низких, приземистых построек. Люди здесь были. Много людей. Они толпились у входа в какие-то здания, сидели на корточках у стен, перетаскивали тюки и ящики. Дети бегали по мостовой, играли в какие-то игры с камешками, кричали, смеялись. Тея смотрела на них и не могла отвести взгляд — после мёртвой тишины академии и безмолвной пустоты дороги этот шум казался оглушительным, но таким живым.

Чем дальше повозка углублялась в город, тем чище становились улицы, тем выше и наряднее — дома. Не «выращенные», как раньше, но сложенные из хорошего камня, с черепичными крышами и узкими, но настоящими окнами. Здесь уже не было ни толп, ни уличной торговли. Только редкие прохожие, которые при виде повозки сворачивали с дороги и отводили взгляды.

Повозка свернула на широкую, абсолютно пустую улицу, в конце которой возвышалось здание. Не покидавшее всю дорогу Тею неприятное предчувствие ударило под дых: это был дом главы хранителей Ратио. Переделанный, достроенный, отреставрированный, и, если бы она не была здесь раньше, если бы не помнила к нему дорогу, ни за что бы не подумала, что это обезличенное, холодное сооружение когда-то было чьим-то домом.

— Ведомство, — оповестил Гласс.

Тея смотрела на это здание и чувствовала, как внутри всё сжимается. Оно было красивым; той холодной, пугающей красотой, которая не приглашает, а отталкивает. Которой любуются на расстоянии, но не стремятся войти внутрь.

Повозка остановилась перед воротами. Они не открылись сами — пришлось ждать, пока часовой подойдёт, заглянет внутрь, кивнёт Глассу, и только после этого ворота медленно, с тяжёлым скрежетом, поползли в стороны.

За ними оказался внутренний двор: вымощенный тёмным камнем, пустой, без единого деревца или кустика. Посередине бил фонтан. Он поразил Тею больше всего: за день до этого они останавливались у ручья, черную и смолянистую воду которого могли пить только вьюрны. Фонтан с кристально чистой журчащей водой казался ей издевательством, но Тея смолчала.

— Выходите, — Гласс первым спрыгнул на землю. — Добро пожаловать, Алатея Ребаф.

Тея выбралась из повозки, помогла вытащить всё ещё не пришедшего в себя Зака. Грен и Милор подхватили его под руки, поволокли к массивной двери в дальнем конце двора.

Она пошла следом, чувствуя на себе взгляды из узких окон-бойниц. Ведомство смотрело на неё. И у неё было нехорошее предчувствие, что оно не отведёт глаз, пока она находится внутри.

Внутри оказалось прохладнее, чем снаружи. Широкие безликие коридоры, высокие потолки, множество поворотов и ступенек. Само место пыталось тебя запутать, сбить с пути, заставить затеряться в нескончаемых ответвлениях.

Свет давали редкие вмонтированные в стены кристаллы. Тея узнала их: точно такой же был в руках у Зака в их первую встречу. С того момента прошла всего пара дней, но ей казалось, что целая вечность.

Тея хмыкнула про себя. “Забавно, — подумала она, — Двести лет — как пара ударов сердца, зато три дня — как пол жизни”.

Они прошли мимо нескольких тяжёлых, окованных металлом дверей без табличек и опознавательных знаков. За одной из них Тея услышала голоса — много голосов, говорящих одновременно, но слов было не разобрать. За другой — тишина, за третьей — странный, ритмичный стук, похожий на работу какого-то механизма.

Через череду поворотов, которые Тея уже перестала считать, Гласс остановился у неприметной одинокой двери, толкнул её.

— Ваши покои, — сказал он. — Отдыхайте, завтра я покажу вам архивы.

Он развернулся, собираясь уходить. Грен и Милор поудобнее перехватили Зака и потащили его дальше, волоча ноги парня по полу.

Тея преградила им путь.

— Куда вы его ведете? — спросила она.

Гласс чуть удивленно приподнял брови, осмотрел это трио, слово только сейчас их заметил.

— Нужно остановить процесс слияния, — медленно проговорил он, — Вам не о чем беспокоиться, завтра встретитесь.

— Я пойду с ними, — непреклонно заявила Тея. Мужчина вздохнул.

— Алатея, вы не можете… — он вдруг осекся, замер на мгновение, а затем расплылся в льстивой улыбке, — Хотя знаете, вы правы. Вы уже видели нечто подобное, и знаете, как общаться с Лором с в случае чего. Милор, Грен, покажите Алатее Центр.

Не успела Тея удивиться такой резкой перемене, как Гласс уже пошел прочь, даже не обернувшись.

— Что такое “центр”? — размышляя о том, что заставило его передумать и чем это грозит конкретно ей, спросила Тея.

— Комната с дубом, — на ходу ответил Грен. Его голос был немного сдавленным от тяжести, — Там этого мальца быстро приведут в чувства.

— Хватит болтать, — сурово оборвал его Милор. За все время их путешествия Тея впервые так отчетливо услышала его голос, — Сами все увидете, как придем.

Грен пожал плечами. Тея зацепилась за это движение, что-то в нем показалось ей странным и неестественным, притягивающим внимание.

Они преодолели несколько поворотов и спустились по лестнице куда-то очень глубоко вниз, под землю, когда до Теи наконец дошло: Грен двигался слишком свободно для мужчины, тянущего на себе вес другого человека. Зак хоть и тощий, но Грен шел так легко и непринужденно,чуть ли не подпрыгивая, словно парень и вовсе ничего не весил.

Вскоре они остановились у высоких распашных дверей.

— Алатея, будьте любезны, — игриво кивнул на них Грен.

Тея с сомнением покосилась на металлические ручки. Они были больше ее ладони, а створка двери уходила куда-то под потолок. Как вообще она должна ее сдвинуть?

Нет, она, безусловно, могла. Но делать этого под пристальным взглядом следящего за ней Милора и хитрым — Грена, не хотелось. Тея сделала незаметный вдох и толкнула ручку, не прикладывая к этому движению никаких дополнительных сил. На ее удивление, дверь поддалась очень легко, а где-то за спиной раздалось удовлетворенное хмыканье.

Открывшееся ее взору помещение было огромным. Она не ожидала такого — после узких коридоров, низких потолков и тесных лестниц этот зал казался бездонным. Пол уходил вниз широкими каменными ступенями, спускавшимися к центру, где в выложенном тёмным камнем углублении рос дуб.

Он был не таким, как она помнила. Тот дуб, в саду родителей Эреба, был живым: корявый ствол, раскидистая крона, листья, шевелящиеся на ветру. Этот был… законсервированным. Его толстый, в три обхвата ствол имел странный чёрный отлив, как и все остальные встреченные ей до этого растения. Ветви тянулись вверх и в стороны, оплетали стены, будто пытались уползти, но не могли.

Кора на стволе кое-где была содрана. Под ней — что-то серое, волокнистое, похожее на плоть. Тея быстро перевела взгляд, стараясь не думать, на чью именно.

Вокруг дуба, на ступенях стояли столы. Низкие и широкие, с желобками по краям. На некоторых лежали инструменты: металлические, с длинными ручками, с зазубренными краями, с ёмкостями на концах. На других — склянки, колбы, банки с мутной жидкостью, в которой плавало нечто, не поддающееся опознанию. Третьи были пусты, но на их поверхности темнели бурые въевшиеся пятна .

В воздухе было что-то противное и тягучее, оседающее на коже липким налётом. Тея провела рукой по лицу — пальцы стали скользкими.

Мимо прошли Милор с Греном, потянув Зака вниз, к столам. Тея уже собиралась пойти следом, как над ухом раздалось тихое, на грани слышимости:

— Не прикасайся ни к чему.

Прошедший мимо нее Грен кинул серьезный, предупреждающий взгляд, а затем перевел его на дуб. Он быстро и цепко осмотрел помещение, а потом отвернулся так резко, что уперся носом в безвольно свисающую с его шеи руку Зака.

Тея пошла следом за мужчинами, буровя взглядом спину Грена и зачем-то считая про себя ступени. Десять, пятнадцать, двадцать. На двадцать пятой она остановилась, потому что воздух стал совсем тяжёлым, оседая в груди и не давая нормально дышать.

— Клади его сюда, — Милор кивнул на один из столов у подножия дуба. На нём стояли какие-то склянки, но Грен сгрёб их на пол одним движением. Стекло разбилось, жидкость растеклась по камню, зашипела. Тея отшатнулась.

— Ты что творишь? — угрожающе процедил Милор, — Это был последний образец!

— Так нужен был результат, — огрызнулся Грен. — Гласс сказал быстро.

Они перекинулись взглядами. Милор подозрительно щурился, глядел в упор, и Грен отвечал тем же. Но Тея смотрела на него, и видел что-то настолько знакомое, что ее тянуло смеяться со всей этой ситуации. Истерично, до колик и слез. Но вместо этого она стояла на две ступени выше, сжимая перила, и смотрела, как Зака укладывают на стол. Голова парня безвольно свесилась, руки повисли, пальцы касались камня.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Тея, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Приведём его в чувство, — прерывая их гляделки, ответил Грен. Он подошёл к дубу, положил ладонь на ствол. Кожа его руки на мгновение стала серой и полупрозрачной, и Тея увидела, как под ней что-то задвигалось — вены? Корни?

Милор тем временем достал откуда-то из-за стола узкий ремень. Старый, потрепанный, с поблёкшими металлическими пряжками.

— Зачем это? — спросила Тея, хотя уже знала ответ.

— Чтобы не упал, — коротко бросил Милор. Он ловко и привычно зафиксировал запястья Зака на столе, потом лодыжки. Парень даже не шелохнулся.

Тея смотрела на это и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, готовое вырваться наружу. Она хотела закричать, остановить их, но понимала: если она сейчас сорвётся, её выставят за дверь, и она не узнает, что здесь происходит на самом деле.

— Начинаем? — спросил Милор, закончив с ремнями.

Грен убрал руку от ствола, и дышать стало на толику легче. Ее волос коснулся легкий свежий ветерок, которому просто неоткуда было взяться, и сжимающие грудь тиски чуть разжались. Послышался глухой, тихий скрип, словно сам дуб вздохнул с облегчением.

— Да, — сказал Грен, выглядевший как-то особенно мрачно.

Милор подошёл к изголовью стола, положил ладони на виски Зака. Тея замерла, боясь дышать.

Сначала ничего не происходило. Сердце пропустило удар, второй, и вдруг Зак дёрнулся. Всё тело выгнулось на столе, голова запрокинулась, из горла вырвался звук — что-то среднее между рычанием и хрипом, будто внутри него пыталось заговорить что-то, у чего не было голоса.

— Держи! — рявкнул Грен, бросаясь к ногам парня, прижимая их к столу.

Милор и так держал. Его пальцы впились в виски Зака так, что побелели суставы. Лицо было напряжённым, сосредоточенным, но не испуганным — скорее, усталым, как у человека, который делает это в сотый раз.

Зак бился. Ремни врезались в кожу, на запястьях выступила кровь. Глаза были открыты, но не видели — белки закатились, остались только тонкие полоски радужки, мечущиеся из стороны в сторону.

Тея задержала дыхание. Она уже много раз видела нечто подобное: сейчас Зак слышит и видит все, всех и сразу. Как Эреб в те первые годы слияния, он мечется в агонии чужого сознания, силясь найти и сохранить собственное, и проигрывает в этой гонке.

Тея отлепилась от перил, спустилась на две ступени, на три. Подошла к столу, встала напротив Милора, взяла лицо Зака в свои ладони.

Кожа его была нечеловечески горячей, обжигающей пальцы, под которыми что-то пульсировало.

— Закари, — сказала она негромко. — Я тебя держу.

Он не реагировал. Тело продолжало выгибаться, губы шевелились, выплёвывая обрывки слов, которых Тея не понимала. Она сделала медленный, глубокий вдох, чувствуя, как расширяются лёгкие. Закрыла глаза. Она находится здесь, рядом — двое мужчин и ребенок, а за стенами, где-то далеко наверху — мир на грани смерти. И в то же время этот же самый мир тоже здесь, рядом, весь и полностью. Она — мир, Грен и Милор — мир, и Зак тоже — мир, только осознавший это.

Тея не говорила слов, не успокаивала его. Сейчас в голове Зака и так слишком шумно, он не сможет различить только ее голос, не умеет еще. Тея приоткрыла один глаз, посмотрела на Грена: он держал ноги парня, не давая тому сильно себя поранить, но смотрел только на нее. Внимательно, спокойно и доверительно. А потом едва заметно кивнул, и уголок его губ дрогнул.

Тея закрыла глаза, вздохнула глубоко и свободно, игнорируя ставший раскаленным воздух. Она — это мир. И Зак — это мир. Она спокойна, она в одна, и она в безопасности. И Зак тоже в безопасности.

Она посылала эти чувства к нему, кожа к коже, держа ладони на его лице. Зак дёрнулся, всхлипнул, и вдруг затих. Дыхание его стало ровнее, пульс — медленнее. Пальцы, сжатые в кулаки, разжались.

Тея убрала дрожащие ладони, отступила на шаг, чуть не пошатнувшись.

— Как вы это сделали? — спросил Милор. В голосе не было благодарности, только холодное любопытство.

— Я умею многое из того, что вам неподвластно, — надменно ответила Тея. Грен хмыкнул, расстегивая ремни.

Она повернулась к дубу. Дерево стояло неподвижно, и Тее вдруг показалось, что оно смотрит на неё: стволом, ветвями, этой жуткой, ободранной корой.

Она отошла от стола.

— Я помогу вам с архивами, — не отрывая взгляда от безмятежно спящего парня, сказала она. — Но Зака я забираю. И когда он проснётся, он будет жить в моей комнате, под моим присмотром. Это моё условие. Без него я ничего не читаю, ничего не расшифровываю и ни о чём с вами не говорю.

Милор и Грен переглянулись.

— Мы не решаем такие вопросы, — начал Милор.

— Тогда проведите меня меня к Глассу, — тут же отрезала Тея, — Сейчас, до того, как Зак придет в себя. Грен, будьте любезны, — вернула она улыбочку.

Милор был против. Он выражал это всем своим видом: нахмуренными бровями, сжатыми губами, скрещенными на груди руками. Но ничего не мог возразить, и Грен, кинув на него насмешливый взгляд, с показной учтивостью выставил вперед руки, пропуская Тею вперед.

Они поднимались по лестнице, не проронив ни единого слова. О чем думал мужчина Тея не знала, но ее собственные мысли то и дело возвращались к прикованному дереву. В этом была некая параллель с цветком Бет: оба растения заточены, оба изувечены. Но цветок привязан к мертвому телу девушки, а к чему привязан дуб?

Погрязнув в размышлениях, Тея забыла, что параллельно с этим было бы неплохо и под ноги смотреть. Запнувшись об очередную ступеньку, она чуть не встретилась с ней лицом, но ее тут же цепко ухватили за локоть, помогая удержать равновесие.

— Вы специально выжидали момент,чтобы эффектно упасть в обморок? — насмешливо спросил Грен, придерживая ее.

Тея быстро оглянулась на мужчину. Он стоял в чуть согнутом положении, на ступеньку ниже нее. Вытянутые руки топорщили ткань рубашки, и у воротника она чуть съехала, открывая взгляду участок кожи.

Тея вырвалась из его рук и горько усмехнулась, так, чтобы он не видел.

Ее догадка только что подтвердилась.

— Я действительно выжидала, но явно не для такой глупости, — вздохнула она и продолжила путь, — А вот чего ждете вы — для меня загадка.

Она затылком чувствовала на себе взгляд, но не замедлилась ни на удар, продолжая подниматься с прямой спиной. Вскоре ее догнал тихий голос:

— Вечера. Вечером всегда тянет на откровения, согласитесь?

Тея не ответила. Только наверху, у той самой громоздкой двери, позволила себе остановиться и обернуться.

— Нормально ли, что я оставила Зака с ним? — пробормотала в никуда. Она не ожидала ответа, но он все же последовал:

— Он ничего ему не сделает, — став рядом, уверенно сказал Грен, — По крайней мере, ничего нового.

Тея передернула плечами.

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Ультиматум.

Кабинет Гласса оказался не таким, как ожидала Тея. Она думала увидеть нечто помпезное или зловещее: тяжелую мебель, трофеи, символы власти. Вместо этого — небольшая комната с высоким окном-бойницей, за которым угадывалось серое небо. Стол простой, деревянный, заваленный бумагами, а вдоль стен — стеллажи с папками, коробками, свёрнутыми в трубки чертежами. Настолько обычно, что даже скучно.

И сам Гласс полностью сливался с помещением: неяркая одежда,непонятного мышиного цвета волосы, бледная кожа. Он сидел за столом, что-то помечая в толстой тетради. Увидев Тею, чуть вскинул брови, отложил перо и с улыбкой указал на стул напротив.

— Присаживайтесь. Грен, подожди снаружи.

Грен вышел, притворив за собой дверь. Тея села на предложенное место, положила руки на колени. Спина прямая, плечи отведены назад, поворот головы ровно к собеседнику — старая привычка, выработанная годами разговоров с отцом.

— Как вам центр? — бегло пробежавшись по ней глазами, спросил Гласс.

— Ужасает, — честно ответила Тея, — Боюсь даже представить, какими методами вы добились подобного состояния дерева.

— О, методы и правда были… разными, — покачал головой мужчина, — Но направлены они были исключительно на поддержание его жизни. Без них дуб давно был бы мертв, или превратился в нечто, подобное тому, что обитает в Вита.

— Так он и так мертв, — пожала плечами Тея. Она закинула ногу на ногу под пристальным взглядом серых глаз и чуть откинулась на спинку стула, — Дерево умерло давным давно, и, как бы вы ни старались сохранить подобие его жизни, живым не станет никогда. Вопрос в другом: кто внутри него так старается убедить вас в обратном?..

Гласс молчал, цепко глядя на нее, будто выискивая подтверждение каким-то своим мыслям. Тея не позволила себе дрогнуть, но в голове вдруг пронеслась благодарность Грену, предупредившему ее ничего не трогать в комнате. Тот внезапный порыв дотронуться до дуба… Что бы было, не подави она его, коснись все же ветви? Не это ли сейчас пытался понять Гласс?

— И вы знаете на него ответ? — ровно спросил мужчина.

Тея неопределенно повела плечом, хищно улыбнулась.

— Могу узнать. Но у меня есть условие: Зак будет жить со мной. В моей комнате, под моим присмотром.

Брови мужчины подлетели вверх, он моргнул пару раз, явно не ожидая такого требования.

— Я понимаю, что вы нам не доверяете, но жить в одной комнате с посторонним мужчиной… — деликатно кашлянув, начал он.

— Боитесь, я его соблазню? — усмехнулась Тея.

Гласс поморщился, и Тея поняла: нужно давить.

— Дело не в доверии, — покачала она головой, — Я не доверяю никому, даже Эребу, но сейчас мы с вами на одной стороне и в одном положении. Мое условие продиктовано лишь заботой о том, что задача, для которой я здесь нахожусь, будет выполнена.

— Алатея…

— Я видела, что происходило с Эребом, когда он слился с Лором, — перебила девушка, — Я была рядом, помогала ему, наблюдала. Я знаю, чего ожидать и как с этим справиться. Вы можете сделать то же самое? Когда Зак внезапно начнёт слышать голоса всего мира, когда его тело начнёт меняться, когда он перестанет понимать, где заканчивается он и начинается всё остальное — вы сможете его удержать? Сегодня я увидела, как двое ваших ведунов понятия не имели, как справится с ним в такой момент, так как я могу доверить это вам?

Этого было недостаточно. Гласс колебался, Тея отчетливо это видела, и добавила до того, как он успел отказать:

— Эреб уже знаком с Закари и наверняка в курсе ваших планов, — она чуть наклонилась вперед, — Можете ли вы быть уверены, что он не проберется сюда и не помешает? У вас за столько лет не получилось наладить с ним контакт, именно для этого я здесь. Кто с большей вероятностью сможет его переубедить: я или кто-то из ведунов?

Гласс молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Тея заметила, как он чуть отвел глаза: наверняка и сам думал об этом раньше.

— А что касается дуба… — добавила она вкрадчиво. — При стабильном состоянии, которое могу обеспечить лишь я, Закари сможет с ним взаимодействовать на гораздо более интимном уровне, чем вы можете себе представить. Точно так же, как Эреб.

Гласс смотрел на нее несколько долгих, мучительно громких ударов сердца. Тея чувствовала, как потеют ладони, а дыхание вырывается из легких рваными клочками, но не отвела взгляда.

— Хорошо, — наконец медленно кивнул Гласс , и Тея почувствовала, как отпускает напряжение в плечах. — Но на ночь дверь будет заперта. Снаружи.

— Я и не собиралась гулять по ночам, — ответила Тея, стараясь улыбаться не слишком победно.

Мужчина взял со стола перо, но записывать ничего не стал — просто крутил его в руках, откинувшись на стуле.

— Вы упомянули, что наши люди не справились с Заком сегодня, — глядя исключительно на предмет в своих руках, заметил Гласс, — Но как справились вы? Я могу предположить, что в случае с Эребом в прошлом немаловажную роль сыграли ваши личные чувства, но слабо вериться, что за пару дней вы успели так сблизиться с посторонним человеком.

— Полагаю, это мои методы, которые я имею право сохранить в тайне, — ровно ответила Тея.

— Безусловно, — после короткой паузы улыбнулся Гласс, и положил перо на стол, — В таком случае, не смею больше задерживать. Грен проводит вас к покоям, Милор доставит туда Закари. Завтра утром вас проводят в архив. Доброй ночи, Алатея.

Тея не стала говорить, что ей вовсе не нужен сопровождающий. Камень хранит память, и, если очень попросить, он откроет ей такие тайные тропы этого здания, о которых Гласс и не подозревал. Но, как она и сказала, некоторые методы лучше хранить в тайне.

— К слову о ночи, — уже поднявшись и подойдя к двери, обернулась Тея, — Могу я попросить у вас светик? Мне крайне тяжело ориентироваться по времени в современных условиях.

— Принесут, — кивнул Гласс.

Тея вышла, закрыла дверь и прислонилась к ней затылком, прикрывая глаза. Она чувствовала на себе ожидающий взгляд, но колени почему-то подрагивали, и требовалось несколько ударов сердца, чтобы взять себя в руки и продолжить путь.

— Добились своего? — без особого сомнения спросил Грен, никак не комментируя ее миг слабости.

— Разумеется, — надменно хмыкнула Тея, — Я привела крайне весомые аргументы.

Она отлепилась от двери и пошла по коридору. Грен нагнал ее через пару шагов.

— Не сомневаюсь. Думаю, вы и самого Лора смогли бы убедить в чем угодно.

— Наверно, действительно стоило попытаться, — задумчиво отозвалась Тея, — Возможно, тогда мы не оказались бы в такой ситуации.

Они шли, слишком близко и слишком рядом, но не касаясь друг друга и даже не поворачивая головы. Тусклый свет пробивался сквозь стрельчатые окна, оседая на стенах серыми разводами. От этого повсеместного безцветия Тею одолевала ноющая, перманентная тоска. Идя сейчас по этим бесконечным коридорам вражеского логова, ей вдруг показалось, что все, что она делает, напрасно. Нет смысла ни бороться, ни что-либо отстаивать. Она просто глупая, слишком самоуверенная маленькая девочка, взявшая на себя сложную роль всемогущего и мудрого наставника из прошлого. Но как долго она еще сможет ее играть? Не ровен час, ее блеф раскроется, и ведуны поймут, что не слишком то она им и нужна, и Тея ничего не сможет им противостоять.

В глаза внезапно ударил луч света. Тея зажмурилась от резкой перемены, остановилась, а когда открыла глаза и посмотрела в окно, увидела, как сквозь темные плотные тучи пробивается один-единственный яркий, прочный лучик.

Глаза защипало, то ли из-за света, то ли из-за нахлынувших чувств.

— Иногда такое случается, — тихо сказал Грен, стоя у нее за спиной, — Мне кажется, если очень сильно, отчаянно нуждаться, Лор сможет услышать и помочь. Также, как в прежние времена.

— Не нужно его оправдывать, — отворачиваясь и продолжая путь, ответила Тея, — Моя нужна ничем не больше нужды всех остальных людей. Но является ли им этот утешительный приз?

— А может, он и не для вас вовсе светит, — через короткую паузу немного обиженно сказал Грен, — Возможно, там какой-то чудак отчаянно нуждается в солнце, потому что у него белье к важному событию не просохло.

— А с урожаями сейчас в принципе беда, так что никому этот лучик не повредит, — вздохнула Тея, останавливаясь у очередной двери, ведущей в выделенные ей комнаты.

Она замерла на пороге, не решаясь войти, тянула время, сама не зная зачем.

— Когда доставят Зака? — не смотря на мужчину, спросила Тея.

— Скоро. Вам придется многое ему объяснить… и, пожалуй, подготовить.

— Пожалуй, — вздохнула девушка и наконец открыла дверь.

— До свидания, Грен.

— До свидания, Алатея.

Щелчок замка эхом отразился от пустых коридоров.

***

Зака Милор притащил через четверть заката. Парень все еще был без сознания, но теперь это напоминало просто глубокий, спокойный сон. Тея сидела на краю кровати, сцепив руки на коленях, и наблюдала, как Милор укладывает его на постель. Грубо, но аккуратно — так укладывают мешок с зерном, который жалко рассыпать. Он стянул с парня пыльные ботинки, бросил их у двери и вышел, не сказав ни слова. Замок щелкнул снаружи.

В комнате стало тихо.

Светик, который по просьбе Теи принес все тот же молчаливый Милор, лежал на тумбе у изголовья. Его лепестки были полураскрыты — пятнадцатый сгиб, глубокий вечер. Тея мысленно поблагодарила себя за то, что не забыла попросить эту вещь. Без светика она чувствовала себя оторванной от реальности, запертой в безвременье этих каменных коридоров.

Зак дышал ровно, лицо его разгладилось, стало по-настоящему детским. Тея вспомнила, как впервые увидела его в той комнате — перепуганного, сжимающего световой кристалл, готового то ли бежать, то ли драться. А потом — его лицо там, в Центре, искаженное болью, и свои собственные ладони на его пылающих висках.

“Я тебя держу”, — сказала она тогда. Но кто удержит ее?

Гласс был прав, выразив сомнение, что они успели сблизиться за те неполные два дня, что провели вместе. Сейчас, смотря на мерно вздымающуюся мальчишескую грудь и едва трепещущие ресницы, Тея чувствовала одновременно жалость и липкий стыд.

В глубине души ей было плевать на Зака. Его трагедия была частью ее личного искупления, результатом того, во что по ее, в частности, вине превратился мир. Но он – лишь один из многих. Да, жалко, да, незаслуженно. Но разве ее собственная судьба была легче? Или судьба Эреба, Нилы, Шена? Кто из них изначально был виноват в чем-то, кто из них заслужил то, что в итоге с ними произошло?

Это все проносилось в голове с пугающей скоростью, оседая на стенках черепа липким жженым сахаром.Тея пыталась убедить в этом саму себя, не давая собственному разуму скатиться в ненужную сентиментальность. Но вот Зак делает прерывистый вздох, хмурит во сне брови, и она уже подскакивает с места, чтобы успокоить его воспаленное сознание.

Тея поднялась, подошла к столу у окна. Гласс сказал, что завтра ее проведут в архив к записям Нилы, к тому, что осталось от их общей работы. Двести лет эти бумаги пролежали в чужих руках, и теперь ей предстояло разобрать их заново. Погрузиться в торопливый, неразборчивый и хаотичный почерк Нилы, заново прожить те три года, наполненных безысходностью и запахом своей и чужой крови. Вместе со знаниями, переданными им кочевниками и разработанными ими самими, вспоминать моменты, при мысли о которых сейчас ее сердце разрывалось внутри грудной клетки.

Для остального мира прошли столетия. Для самой Теи – пара мгновений, за которые ее прежний мир и дорогие люди окончательно исчезли.

Она не знала, сколько времени на это уйдет и что именно она там найдет. Она вообще многого не знала, и это бесило больше всего. Быть несведущей, оторванной от мира, неспособной понять его принципы и закономерности — для Смотрителя нет большего зла.

Тея села за стол, машинально поправила чернильницу — та была пуста, просто старая привычка. Лучик света за окном давно скрылся за темными плотными тучами. Девушка глубоко вздохнула, закрыла глаза, откинувшись на спинку стула и полностью расслабилась.

В течение трех лет после катастрофы границы Домов смылись окончательно. Не только из-за исчезновения Лора, — они четверо постарались над этим сами. Ни Тея, ни Шен, ни Нила больше не принадлежали к какому-либо из Домов, потому что самолично, с упорством быстротечной реки, смешали все знания, умения и принципы жизни трех начал.

Именно это ей предстояло разобрать и систематизировать завтра. Ну а сегодня…

Тея дышала медленно, размеренно, как учили кочевники. Вдох — представить, как воздух наполняет не только лёгкие, но и каждую клетку тела, до самых кончиков пальцев. Выдох — отпустить напряжение, которое держало мышцы в тисках с самого пробуждения в этом проклятом будущем.

Камень под ногами молчал. Раньше он бы ответил лёгкой дрожью, теплом, едва уловимым откликом на её присутствие. Теперь здесь было пусто.

Но Тея не полагалась только на камень.

Ее тело обмякло на стуле, руки безвольно легли на подлокотники, голова чуть склонилась набок. Со стороны могло показаться, что она задремала, но внутри неё происходило иное.

Сознание мягко отделилось от тела, плавно, как вода переливается через край чаши. Один из принципов, выведенных Нилой после долгих разговоров с Эребом: «Ты — не только ты. Ты — всё, что видит, и всё, на что смотрят. Разница лишь в том, из чьих глаз ты сейчас глядишь».

Сначала она глядела из глаз крысы.

Зверёк сидел в щели между камнями во внутреннем дворе Ведомства, нервно поводя усами. Тея вошла в него осторожно, стараясь не спугнуть — крысиное сознание было маленьким, быстрым, пахло страхом и голодом. Она стала его тенью, зрителем за его глазами, и через несколько ударов сердца крыса приняла её присутствие.

Двор. Фонтан. Часовой у ворот, переминающийся с ноги на ногу. Вьюры в стойлах, их бока мерно вздымаются. Ничего нового.

Тея отпустила крысу, скользнула дальше.

Маленькая птица под крышей. Вид сверху на город — серый, сплющенный, перекроенный за двести лет. Узкие улочки, покосившиеся крыши, дым от печных труб. Патруль ведунов у ворот. Женщина на пороге дома с пустыми глазами. Рынок, где торговцы раскладывали скудный товар — жмых, коренья, тусклые кристаллы.

Она запоминала. Каждый проходной двор, каждую щель, каждое лицо. Тогда, в кабинете, она сказала Глассу правду — ей не нужно выходить из комнаты, ни по ночам, ни днем. У них попросту нет стен, которые могли бы ее удержать.

Дальше — очередная птица над морем Ратио. Вода ушла, обнажив широкие сваи и ржавые остовы кораблей, которые когда-то ходили между кругами. На осушённом дне копошились сборщики — искали моллюсков, способных выжить в отравленной воде. Птица спикировала, выхватила что-то из грязи, и Тея ощутила на языке вкус соли, смешанной с горечью. Отсюда было видно то, что осталось от пути на Люмен: обрушенные пролёты, зияющие дыры, и далеко-далеко, на горизонте — край леса, который когда-то был цветущей долиной, а теперь темнел больной, рваной кромкой.

Вита.

Тея вошла в лес через глаза лани — молодой, испуганной, с бешено колотящимся сердцем. Животное пряталось в зарослях, и вместе с ним Тея втянула запах сырой земли, прелых листьев, и ещё чего-то — сладковатого, гнилостного, что сочился из трещин в стволах старых деревьев.

«Больно, — почувствовала она не словами, а всем телом животного, — болит здесь, болит там, болит везде».

Это слово звучало отовсюду сразу, оглушительно громко, не переставая.

“Больно. Больно.Больно.Страшно. Больно. Страшно”

Кричало все вокруг: покореженные, изувеченные растения, которые ломали сами себя, чтобы выжить. Редкие выжившие животные, прячущиеся в норах или нападающие на всех вокруг в отчаянном остервенении. Животных становилось меньше — крупные хищники ушли дальше, к Люмену и Мотусу, где ещё оставалась дичь. Мелкие дрались за каждый кусок и умирали молодыми.

Лань рванулась дальше, унося Тею через подлесок. На бегу она видела следы: обглоданные кости какого-то зверя, опрокинутый ствол, разорённую нору. Лес голодал.

Она отпустила лань у ручья. Вода в нём была чёрной, маслянистой, и на вкус отдавала металлом. Но лань всё равно пила — других источников здесь не было.

Тея вынырнула из леса через стаю гремов — больших птиц, черных настолько, что в былые времена их не было видно уже на закате второго солнца. Они кружили над границей Вита и Люмена. С высоты Тея видела: вот здесь когда-то был мост, соединявший круги, а теперь — только оплавленные опоры и чёрная, выжженная полоса земли. Дальше, за ней, начинались поля Люмена. Вернее, то, что от них осталось.

Люмен встретил её тишиной.

Поля стояли бурыми, мёртвыми, и лишь редкие пучки чёрной травы пробивались сквозь корку засохшей глины. Тея вошла в сознание полевой мыши, что копошилась у обочины заброшенной дороги. Мышь искала зёрна — напрасно. Тея почувствовала её голод: тупой, постоянный, сводящий живот.

Она скользнула дальше, в мялу, что кралась вдоль развалин крестьянского дома. Мяла была тощей, рёбра выпирали сквозь шкуру, но охотиться ей было почти не на кого. Дом, к которому она жалась, давно опустел.

Тея задержалась в теле, осматривая окрестности человеческими мыслями. Разрушенный амбар. Заброшенный колодец с провалившимся срубом — воды в нём не было. Дорога, ведущая к Мотусу, заросла сорной травой.

Она двинулась дальше.

В Кви́есе было не лучше. Знаменитые горячие источники опустели — скованные льдом зияющие дыры в земле чередовались с кипящими гейзерами, выплёвывающими столбы пара с такой силой, что все вокруг покрывалось коркой соли.

Мемора тонул в тумане. Ядовитый, жёлто-зелёный, он стелился по земле тяжёлым одеялом, и всё живое либо ушло, либо умерло. Даже птицы облетали этот круг стороной. Тее пришлось войти в ящерицу — единственное существо, способное выжить среди испарений. Ящерица пряталась под камнем у самой границы круга, и всё, что она чувствовала — это едкий запах, от которого немел кончик хвоста, и постоянное, изматывающее желание спрятаться глубже.

Ордо встретил её ветром — резким, пронизывающим, гуляющим по плато с воем, от которого закладывало уши. Когда-то здесь были идеальные улицы и прямые линии домов. Теперь от геометрии не осталось и следа: постройки лепились друг к другу хаотично, и жили в них те, кому некуда было больше податься. Туман Мемора не доходил до плато, и это делало Ордо самым безопасным из погибающих кругов.

Тея вошла в дворнягу, что рылась в отбросах у задней стены пекарни. Хлеба здесь не пекли уже давно: пекарня давно стала жилым бараком на несколько семей, а отбросы были скудными, в основном картофельные очистки и кости, обглоданные до белизны. Тея почувствовала запах болезни. Где-то в глубине барака лежал больной — лихорадка, судя по кислому, спёртому духу, что сочился сквозь щели. Дети играли на пороге, не обращая внимания на заразу. Взрослые были заняты выживанием.

Мо́тус был самым живым из всех кругов — если слово «живой» вообще применимо к тому, что она видела. Сюда стекались те, кто выжил после катастрофы и её последствий, и город разросся до невероятных размеров, поглотив окрестные поля и деревни. Улицы здесь были забиты людьми, повозками, вьючными животными. Шум стоял оглушительный.

У городских ворот стояли ведуны — не просто патруль, а полноценная стража, проверяющая каждого входящего. На лицах людей был страх, прикрытый деловитостью. Все знали: за стенами — смерть, внутри — шанс. Но за этот шанс приходилось платить.

Последним был Верум. Тея видела край тумана, спускающегося с гор, — здесь, на границе с Мемора, он был реже, но всё ещё опасен. Животных или растений здесь почти не было, и Тея вошла в единственное, что имелось в избытке — в камень. Это было самое трудное. Камни мыслили иначе — медленно, глубинно, их время текло не так, как у живых существ. Но Тея училась этому годами. Она стала тяжестью, плотностью, неподвижностью. Она была фундаментом одного из домов Верума, и она чувствовала, как её — то есть камень — раскалывают. Грубо, без просьбы, без уважения. Просто бьют молотом, откалывая куски для новой постройки.

Камню не было больно в человеческом смысле. Но было что-то другое — ощущение нарушения, неправильности. Как будто кто-то рвал ткань, которая должна быть целой.

Веки дрогнули. Тея аккуратно вернулась в тело. Светик на тумбе почти не сдвинул лепестки — всё путешествие заняло едва ли сгиб. Девушка медленно выпрямилась на стуле, вытерла мокрое лицо затекшими пальцами. Тело слушалось с лёгкой задержкой — всегда так бывало после долгого пребывания в чужих шкурах. Нила называла это «эффектом отскока» и записывала в своих дневниках, сравнивая с пробуждением после глубокого сна.

Тея повела плечами, прогоняя остатки звериной моторики: птичьей лёгкости, крысиной осторожности, каменной неподвижности. На несколько ударов сердца она задержалась в промежутке — уже не зверь, ещё не до конца человек, — а потом вернулась полностью.

Восемь кругов. Восемь ран. И везде — жизнь, которая всеми правдами и неправдами пытается заслужить право на существование. Везде — Лор.

— Алатея?

Девушка вздрогнула. Погруженная в свои мысли, она не заметила направленный на нее затравленный взгляд проснувшегося Зака.

— Давно очнулся? — подходя к нему, спросила Тея как можно беззаботнее.

Парень смотрел на нее, не мигая и не отводя жесткого, на грани ненависти, взгляда. Тея поняла, что объясняться придется очень долго.

— Почему. Мы снова. Здесь?

215 лет п.п.л. 3-й цикл. Гнев сосуда.

— Закари, успокойся, — устало выдохнула Тея.

— Нет! У меня нет ни единой причины для спокойствия! — Зак метался по ее комнате загнанным зверем, периодически кидая на девушку уничижительные взгляды.

Это продолжалось уже почти закат. Усталость и раздражение били по голове Теи отбойным молотком, а громкий истеричный голос Зака только усугублял положение.

— Я не понимаю, почему ты так спокойна, — останавливаясь напротив нее, прошипел Зак, — ты хоть понимаешь, где мы находимся? Я для чего тебе ту историю рассказывал? Просто поделиться?!

— Хватит. На меня. Орать. — медленно поднимаясь с кровати, припечатала Тея. — Я повторяю тебе в последний раз: так было нужно. В первую очередь, тебе.

— Да пусть бы я лучше сдох! — выплюнул Зак ей в лицо.

Тея показательно его утерла.

— У тебя нет на это права, — спокойно ответила она, — Твоя жизнь больше не принадлежит лишь тебе. Впрочем, никогда и не принадлежала. А без помощи ведунов ты не просто умрешь: ты сойдешь с ума. Сейчас ты не знаешь, каково это, но придет время, и весь поток коллективного сознания, разом хлынувший в твою голову, заставит тебя самого молить о смерти, Закари.

Парень прожигал ее ненавидящим взглядом несколько ударов сердца. Его грудь резко вздымалась от учащенного рваного дыхания, а влажные серые глаза смотрели на Тею с презрением, которого она раньше не видела ни у кого.

— Ты даже хуже их, — ледяным полушепотом припечатал Зак, — Ты обманула меня, заключила сделку с врагом… Лор тебя раздери, ты предала Эреба! Как ты могла отвернуться от него после всего, через что вы прошли?!

Тея хотела что-то возразить, но резко осеклась. Покачала головой и, встав с кровати, подошла к окну. Ее холодное и безэмоциональное выражение лица отражалось от мутного стекла.

— Эреб не соизволил мне ничего объяснить и ушел, ни сказав ни слова. Я сделала единственно верный выбор в сложившейся ситуации.

Зак не сразу нашелся, что ответить. Он сверлил взглядом девичью спину, и видел в ней одного из них — тех, что также равнодушно и рационально правит миром, прикрываясь высокими идеями.

— Я не собираюсь в этом участвовать, — решительно сказал он, — Ни в их, ни в твоих планах. Вы не заставите меня.

— Они, может, и не сумеют, — кивнула Тея и обернулась к нему. Ее зеленые глаза не отражали ничего, — А вот я смогу.

Зак отшатнулся. Сейчас перед ним стоял словно совершенно другой человек. Чужой, холодный, расчётливый. От прежней усталой, чуть насмешливой девушки, что сидела с ним на скамейке в разрушенной академии, не осталось и следа.

— Ты блефуешь, — выдавил Зак, но голос прозвучал неуверенно. — Ты не можешь заставить меня. Никто не может заставить человека делать что-то против его воли. Даже ведуны — они покупают, запугивают, обманывают, но не…

— Ты, кажется, не до конца понял, кто я, — перебила Тея. — Я – Смотритель, Закари. Последняя из тех, кто умел читать мир, как открытую книгу. Я вижу все,что происходит сейчас у тебя в голове, все предпосылки к этому, и все последствия. Я знаю, что будет через четыре года, если сейчас я сделаю один шаг в сторону. Я могу предсказать, через сколько вымрет целый вид животных,посмотрев на них лишь раз. И всё это время, — она наклонила голову, разглядывая его, как любопытный экспонат, — я училась. У Нилы, у кочевников, у Эреба. Я не просто вижу закономерности: я умею их создавать.

Зак сглотнул.

— Ты... что ты имеешь в виду?

Тея чуть прикрыла глаза, и в комнате что-то изменилось. Заку показалось, что стены слегка сдвинулись, стали ближе. Воздух сделался гуще. А собственное тело вдруг стало чужим, неповоротливым, словно налилось свинцом.

Он попытался сделать шаг и не смог.

— Что ты делаешь?! — прохрипел он, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.

— Ничего особенного, — спокойно ответила Тея. — Просто чуть замедлила тебе кровоток и повысила чувствительность нервных окончаний. Нила освоила это за два дня, трижды при этом потеряв сознание. Я – за пол цикла, но ни разу не упав в обморок.

Зак стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел на неё расширенными от ужаса глазами. Тело не слушалось, но это было ещё не самое страшное. Самым страшным было то, что он вдруг почувствовал всё.

Каждую складку одежды на коже. Каждую ворсинку на простыне, которой касалась его рука. Каждый удар собственного сердца — гулкий, тяжёлый, отдающий в виски. Даже воздух, которым он дышал, стал осязаемым: Зак чувствовал, как он входит в ноздри, как движется по трахее, как наполняет лёгкие.

— Это лишь малая часть того, что я могу, — Тея говорила всё тем же ровным скучающим тоном, но Зак видел её глаза: решительные и непримиримые, — И, поверь, это далеко не самое неприятное из моего арсенала.

— Зачем... — прохрипел он.

— Затем, что ты нужен мне. — Тея наконец шагнула к нему, и с каждым её шагом тяжесть в теле Зака слабела, пока он не смог снова двигаться. Он отшатнулся, врезавшись спиной в стену, но Тея не стала приближаться. Остановилась в паре шагов, — И пока ты не осознаешь собственную ценность, у меня не будет других способов достучаться до тебя.

— Ты... ты сумасшедшая…

— Возможно. — Она даже не моргнула. — Я провела двести лет в камне, Закари. За три года до этого я видела, как умирают мои друзья, а любимый человек сходит с ума, становясь тем, чем никогда не хотел быть. Мне отказали в праве даже на прощание с ними: меня просто заточили в камень, как вещь, которую хочется сберечь до лучших времен. Если тебе кажется, что после такого можно остаться нормальной — ты глубоко ошибаешься.

Зак молчал. Его трясло — то ли от пережитого ужаса, то ли от злости, то ли от того, и от другого сразу.

Тея выдохнула, чуть опустила плечи, и сталь в её глазах погасла так же быстро, как и появилась. Она вдруг снова стала той самой уставшей девушкой, которую он видел в академии, только с ещё более глубокими тенями под глазами.

— Если тебе от этого станет легче, то мне тоже всё это не нравится, — сказала она неожиданно мягко. — Но я сделаю то, что должна. Слишком многое поставлено на кон, чтобы я отступила из-за угрызений совести.

Она подошла к столу, налила воды в кружку из кувшина, что принёс Грен, и протянула Заку.

— Ты можешь меня ненавидеть, можешь презирать. Но в конечном итоге – какой у тебя выбор, Закари? — Тея буквально впихнула кружку в подрагивающие руки парня, — Я – единственная, кто может тебя защитить. И от ведунов, и от Эреба, да хоть от самого Лора. Поэтому в твоих же интересах оставаться на моей стороне.

Зак смотрел на кружку в своих руках так, будто она могла укусить. Вода была чистая, холодная — редкая роскошь в этом мире, — но сейчас его мутило от одного её вида. От этой комнаты, от этого города, от этой женщины, что стояла напротив и смотрела на него с непроницаемым спокойствием.

Он медленно поднял глаза.

— Ты говоришь «защитить», — его голос звучал хрипло, надломленно. — Но пока что единственная, от кого мне нужна защита — это ты сама.

Тея не дрогнула.

— Значит, я хорошо справляюсь.

Зак резко выдохнул — не то смешок, не то всхлип. Он поднёс кружку к губам, сделал глоток, просто чтобы чем-то занять руки. Вода обожгла пересохшее горло холодом.

— Ты хоть понимаешь, — заговорил он тише, глядя в пол, — что я чувствую прямо сейчас? Меня всю жизнь держали взаперти. Всю жизнь кто-то другой решал, что мне делать, что думать, кем быть. И ты сейчас поступаешь точно также. Я не человек… — из горла Зака вырвался истеричный смешок, — Просто слепой и никчемный мальчик на побегушках, должный лишь выполнять то, что велено. Но на удар мне показалось, что хоть ты увидишь во мне нечто большее, а не просто важную фигуру в плане…

Тея вздрогнула, отвела глаза. Зак интуитивно почувствовал, что затронул что-то личное, какую-то ее собственную боль. Но легче ему от этого не стало.

— Возможно, я не оправдала твоих ожиданий, — тихо сказала Тея, глядя в сторону, — Но подумай сам: если бы я хотела просто тебя использовать — стала бы я тратить столько времени на уговоры? Стала бы рассказывать тебе все без утайки, делиться планами? Гораздо проще было бы отовраться какой-то чушью, втереться в доверие еще больше, а не выслушивать весь этот взрыв и пытаться переубедить.

Зак зло мотнул головой. Недопитая вода расплескалась, и он со стуком поставил кружку на стол.

— Откуда мне знать, что сейчас ты не пытаешься сделать именно это – соврать? — хрипло спросил он, не поднимая глаз.

— Так сядь и выслушай меня спокойно. А потом решай – верить мне или нет, — голос Теи смягчился ещебольше, став почти просящим.

Закари колебался. Только что она ему угрожала, и ужас от неспособности управлять своим телом еще теплился в его душе. Но вот Тея стоит, не предпринимая больше попыток вынудить его подчиниться силой, и терпеливо ждет, когда он даст ей возможность все объяснить и принять собственное решение. Как равному.

Зак выдохнул сквозь стиснутые зубы и упал на кровать.

— Рассказывай.

Тея аккуратно присела рядом, помедлив с ответом. Зак издал издевательский смешок: с его стороны выглядело так, будто она взвешивала слова, чтобы решить, о чем ему говорить, а о чем промолчать. Или быстро придумать ложь поубедительнее.

— Я просто пытаюсь собраться с мыслями, — догадавшись, о чем он думает, сердито буркнула Тея.

Зак пожал плечами.

— Ты никогда не задумывался, как оказался в культе? — чуть растягивая слова и смотря куда-то в окно, спросила Тея.

— Друг говорил, что однажды я просто появился, и все, — покачал головой Зак, разглядывая потолок, — И никто не знает, откуда я взялся.

— С этим твоим Другом тоже надо будет разобраться… — пробормотала Тея, — Кто такой, куда делся…

— Тея, ближе к делу, — поморщился парень, — К чему вопрос о моем появлении? Родители объявились?

— Нет, — выдохнула Тея, — но я очень хотела бы взглянуть им в глаза. Вы с Эребом говорили, что родители отдают детей, чтобы из них сделали ведунов. Но из тебя сделали кое-кого более значимого.

Зак почувствовал, как от нехорошего предчувствия сводит живот.

— Закари, в твое сознание сейчас помещены две расколотые части сознания Лора, — твердо сказала Тея, — Это тот единственный способ, который ведуны нашли для его возрождения: собрать все три части в одном…носителе.

— Носителе… — эхом повторил Зак. —А где они их взяли?

Тея кинула на парня недоверчивый взгляд. Его вопрос прозвучал слишком уместно и спокойно, а она ожидала совсем не такой реакции.

— Один из цветка Бет, второй – из дуба, что рос в саду родительского дома Эреба. Последний, третий, сейчас находится…

— В Эребе, — закончил за нее Зак, — Очевидно. И что же по плану дальше? Я не буду спрашивать, как именно они запихнули в меня что-то подобное, но когда в моей голове соберется вся компания – что будет тогда?

— Лор возродится и наведет порядок… — неуверенно начала Тея, но Зак вскинул руку, останавливая ее, и сел на кровати.

— Я не про Лора спрашиваю, — сказал он хрипло, — А про себя. Со мной что будет? Я исчезну, выполнив свое предназначение?

— Я не дам этому случиться, — нахмурилась Тея.

Зак рассмеялся. Зло, издевательски и без толики доверия.

— Да брось ты, — он повернулся к ней, и Тея заметила слезы в уголках серых глаз, — Зачем так напрягаться? Кому какое дело – сдохну я или нет? Ведь ваш бог, ваш любимый, обожаемый, любящий и всемогущий бог наконец вернется, и все будет, как раньше! Так разве смерть какого-то одного человека – высокая цена для такого счастья? Да даже не человека! Я ведь изначально и был рожден именно для этого: избранный, что своей жертвой принесет мир и изобилие! Нет, послушай, все действительно складывается неплохо: я выполню то,для чего был рожден, оправдаю ожидания, и спокойно исчезну, чтобы больше никогда не иметь со всеми вами никаких дел!

— Закари, послушай… — Тея потянулась, чтобы взять парня за руку, но тот резко отдернул ладонь и вскочил с кровати, отходя от нее пару шагов.

— Не трогай меня! — с ненавистью прошипел Зак, — Не нужно сейчас делать вид, что тебя волнует, что со мной будет! Для тебя важны две вещи: ты сама и Лор! Ты даже Эреба предала для своей цели, так куда же мне в это соревнование?! С самого начала!… — его голос сорвался на особенно высокую ноту и затих. Зак опустил голову, скрывая от нее свое выражение лица. Его плечи ссутулились, руки, до этого сжатые в кулаки, безвольно повисли вдоль тела, — С самого начала в этом мире не было ни единого человека, кто думал бы именно обо мне. Кого волновало бы мое мнение, мои чувства или моя жизнь. Друг… Друг был таким. Он подарил мне шанс сбежать, пожертвовав своей жизнью, сделал все,чтобы я мог спастись от этой участи… Но благодаря тебе я снова здесь, и все его усилия оказались напрасны.

Зак плакал. Это было обидно, унизительно и совершенно некстати, но слезы все никак не хотели останавливаться, и в какой-то момент он перестал их остервенело вытирать, позволив просто течь по лицу обжигающими струями.

— Делай, что должна, — он резко отвернулся, — Будь героиней, что обвела всех вокруг пальца,спаси мир. И я сделаю, что должен: побуду безвольным сосудом для бога и наконец покончу со всем этим.

Зак стоял спиной к девушке и не видел ее лица, не мог догадаться, о чем она думает. Но когда на плечо неожиданно легла рука, он вздрогнул всем телом, инстинктивно отшатываясь. Тонкие пальцы впились в плечо с неожиданной силой, сначала удерживая, а потом и вовсе разворачивая к себе.

Зак смотрел в пол, не решаясь поднять глаза. Слезы все еще текли по щекам, хоть и не так рьяно, а дыхание сбивалось после истерики. Он прикладывал все силы и остатки гордости, чтобы не всхлипывать слишком громко.

— Закари.

Парень зажмурился от этого твердого голоса, подоплеки которого он не мог разгадать. Зачем она подошла к нему? Если хотела отчитать или наорать, могла сделать это и с кровати. Или ударит, чтобы он прекратил истерику?

— Когда-то давно из-за своей гордости я потеряла самых дорогих мне людей, — Тея говорила тихо, не пытаясь поднять его голову и заставить посмотреть на себя. И сам Зак не решался, — Вера в то, что я единственная, кто видит угрозу и сможет ее предотвратить, ослепила меня. Я действительно считала себя героиней: хитрой, умной и способной на все… Ты знаешь, что случилось в итоге, — ее рука на плече Зака чуть сжалась, а голос дрогнул, — И сейчас я не хочу повторять тех же ошибок. Жертвовать кем-то во имя благой цели… Очень удобное оправдание, на самом деле. Не буду врать: я до сих пор считаю, что иногда это действительно единственный выход.

Зак возмущенно вскинул голову.

— Издеваешься?.. — прошептал он и осекся.

— Но обещаю тебе, — Тея чуть наклонилась, чтобы их глаза были на одном уровне, — Я сделаю все, чтобы этого не случилось. Я не знаю, получится у меня или нет. Но клянусь, что попытаюсь защитить тебя изо всех сил.

Зак отвернулся. Слезы опять подступали, губы дрожали, и вблизи это должно было выглядеть по-настоящему жалко. Как ребенок.

— То есть ты не можешь гарантировать, что я выживу, но обещаешь, что постараешься, — с горькой усмешкой констатировал он.

— Все, что могу, — с сожалением кивнула Тея.

Зак устало вырвался из ее рук и отошел на пару шагов.

— Могла бы и соврать, — пробурчал он, шмыгая носом, — Сказать, что у меня обязательно будет светлое будущее. Я бы поверил. Но… — он наконец поднял на нее глаза, — Спасибо за честность, Тея.

— Ты ее заслуживаешь, — покачала она головой, — Зак, ты многое пережил. Жил тут один, и не сошел с ума от одиночества. В тринадцать лет в одиночку преодолел пол содружества, выжил, и даже смог пробудить меня. В твоем возрасте я бы так не смогла, — Тея усмехнулась, — Ты заслуживаешь уважения больше, чем кто-либо другой.

Зак сжал кулаки, глаза опять защипало. Но в этот раз не от злости.

— И что дальше? — быстро утерев лицо, преувеличенно бодро спросил он, — Каков твой гениальный план?

— Сначала – архивы, — деловито ответила Тея, — Пойдем завтра, посмотрим, что они успели расшифровать. Потом – твое обучение. Ведуны держали тебя в изоляции, чтобы твое собственное “я”не сформировалось и не вступило в конфликт с Лором. Но этот план уже не сработает, а значит, будем учиться контролировать гармонию тела и разума, чтобы не повторялось сегодняшних казусов.

— Каких казусов? — недоуменно приподнял брови Зак.

Тея запнулась.

— Ты… не помнишь? — недоверчиво переспросила она, — Как потерял сознание недавно, извивался, бредил…

— Ну, я понял, что отрубился, — пожал плечами Зак, — Но по ощущениям, на пару сгибов всего.

— Пару сгибов, — протянула Тея.

Она обвела его невидящим взглядом, подошла к столу, опершись на него обеими ладонями.

— Как часто ты подобным образом терял сознание? — уточнила она, не оборачиваясь.

Зак призадумался, но вскоре легко пожал плечами.

— Не помню. Пока жил в Ведомстве, большую часть времени я просто спал, так что… А после побега только от голода пару раз. Ну и один раз в драке. А что?

— А тени? — вопросом на вопрос ответила Тея. Голос у нее был взбудораженный, она резко обернулась, и Зак вздрогнул от неожиданности, — Их помнишь?

— Какие тени?

Не ответив, Тея прикрыла глаза и тяжело опустилась на стул. Зак переминался с ноги на ногу, неожиданно чувствуя себя в чем-то виноватым.

— Так мы далеко не уйдем, — растирая лицо ладонями, пробормотала Тея, — Знаешь, если уже к завтрашнему вечеру я каким-то чудесным образом не получу ответы на все интересующие меня вопросы, то мне придется действовать куда более решительно, — доверительно сообщила она.

— Куда уж более, — неловко улыбнулся Зак, совершенно не понимая, к чему она клонит.

Девушка протяжно вздохнула. Встала, и, чуть покачиваясь, подошла к крови.

— Давай спать, — откидывая покрывало и залезая в постель, сказала она, — Неизвестно, через сколько за нами придут. Нужно хоть немного отдохнуть.

— Хорошо, — Зак оглянулся в поисках хоть сколько-нибудь удобного места, чтобы лечь. В противоположной от кровати стене, у шкафа, стояло кресло. Зак приуныл: придется либо спать сидя, либо сложиться так, что завтра все будет болеть. После мягкой и чистой кровати в академии возвращаться к прежним условиям было неприятно.

Он уже дошел было до кресла, когда его остановил удивлённый голос:

— Ты куда? Тебя уже переодели в чистое, в шкафу больше ничего особо и нет.

— Нет, я.. — Зак споткнулся, — Переодели? Ладно, неважно. Я на кресло хотел… Или мне на полу спать?

— Не говори ерунды, — Тея завозилась, сдвигаясь к краю кровати и призывно откидывая одеяло на другой ее стороне, — Завтра раздобудем тебе какой-нибудь диванчик, а сегодня так.

Зак смотрел на нее несколько ударов сердца, осмысляя услышанное, а потом его лицо стремительно залилось краской. Он даже отошел на шаг, выставляя вперед руки и активно мотая головой.

— Ты что?! Я и на кресле могу!

— Можешь, конечно, — лениво ответила Тея, разглядывая его из под полуопущенных ресниц, — Но зачем? Тебе страданий в жизни мало?

— Но это же… это… — Зак сбивался, отчаянно рыская глазами по комнате, не понимая, как объясниться, — Ты девушка, а я парень, и мы… это…

Он окончательно сбился и замолчал. Никакого ответа не последовало, Зак не слышал со стороны кровати даже дыхания, Он робко скосил глаза в ее сторону, подумав, что девушка за это время могла просто уснуть, и наткнулся на потемневший серьезный взгляд.

— Закари, — Тея приподнялась на локтях, оставшись на кровати полусидя, — Между нами разница в возрасте больше двухсот лет. И мне порядком надоели подобные намеки: ладно этот Гласс, он в принципе с гнильцой, но ты? Ты вообще рос один в пустой комнате, откуда такие мысли взялись?!

— Я два года по миру скитался, многое повидать успел, — успокаиваясь, пробурчал пристыженный Зак, — Какая разница, сколько нам лет, это просто неприлично.

— О, Лор, — откидываясь на подушки, простонала Тея, — В мое время все было как-то проще… Ладно, хочешь гнуть спину на кресле и чувствовать себя самым честным – пожалуйста. Я спать.

Она демонстративно отвернулась, укутавшись в одеяло чуть ли не с головой, а Зак остался растерянно озираться в тишине комнаты. Кресло выглядело маленьким и жестким, пол – холодным и грязным, а кровать… она была большой, чистой и мягкой даже на вид.

— А если Эреб узнает? — не до конца сдавшись, но уже делая шаг к кровати, уточнил Зак.

— И что? — слабо откликнулась Тея, — Надо было раньше думать. Хоть бы тюфяк какой принес…

Голос ее окончательно затих, а дыхание стало ровным и глубоким. Зак так и не понял, кто должен был принести тюфяк: Эреб, которого тут в помине не было, или он сам, который очнулся уже в комнате?

Поколебавшись еще удар, парень аккуратно присел на край кровати, а затем и лег, прижав руки строго к бокам и уставившись в каменный потолок.

Он думал, что долго не сможет уснуть, но стоило всполошившемуся сердцу чуть замедлить ритм, как конечности стали тяжелыми и чужими, а вязкая, густая темнота накрыла сознание.

Он видел сон. Впервые с момента побега, и именно о нем: о Друге, о темных, пустых коридорах, выморажевающим душу крике и тенях, преследовавших его по пятам до самого выхода из ведомства…

Часть 5. До пропажи Лора. 2 года д.п.л. 6-й цикл. Какие бывают семьи.

— Алатея Ребаф, не заставляй меня разочаровываться в тебе.

— Да, отец.

— Ты достаточно взрослая, чтобы взять под контроль глупые эмоциональные вспышки.

— Да, отец.

— Ты была лучшей на курсе и подавала большие надежды. Я уже замолвил за тебя слово в совете, тебя ждет практика при Доме в логистическом отделе. Будешь заниматься течениями малых рек на границе круга.

— Да, отец.

— Так что на сегодня оставайся дома, отдохни с дороги, а завтра возвращайся. Сделаем вид, что этого не было.

— Нет, отец.

Тея стояла перед массивным письменным столом, за которым Кивран Ребаф проводил большую часть своей жизни. Торговые сводки, карты потоков, письма от партнёров — всё это было разложено с идеальной, педантичной аккуратностью. Порядок, который он требовал от мира и от неё.

— Тогда я жду внятных и весомых аргументов.

Пронзительные, немигающие отцовские глаза вперились в нее, пронизывая насквозь. Тея почувствовала, как соскальзывают вспотевшие сцепленные ладони за спиной, и сжала их крепче. Сейчас нельзя ни словом, ни взглядом уступить этому человеку.

Благо, у нее было двадцать лет, чтобы научиться этому, и целая ночь в дороге, чтобы придумать оправдание незапланированному ученическому отпуску.

— Я переутомилась, — сказала она ровно. — Учебная нагрузка последних месяцев сказалась на качестве моих работ. Преподаватели заметили снижение успеваемости. Я решила, что лучше взять паузу, чем портить репутацию, которую так старательно выстраивала.

Кивран слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Снижение успеваемости, — повторил он. — Я слежу за твоими отчётами. Ты всё ещё лучшая на курсе.

— Лучшая, но не идеальная. Для тебя это одно и то же?

Отец мимолетно поджал губы. Тея видела это: как он разочарован, удивлен, как всматривается в нее, выискивая хоть малейшую брешь, чтобы докопаться до истинной причины. Потому что то, что она сказала, было абсолютной глупостью, но настолько логичной, что придраться было не к чему.

— Это же не из-за мальчишки Доленов? — не отводя от нее глаз, ровно спросил Кивран, — У вас в последнее время натянутые отношения. Но ты должна осознавать, что это не повод…

— Это не из-за него, — слишком поспешно прервала Тея и тут же сжала зубы, продолжив спокойно: — Помолвка все еще в силе. Это главное. А его игры скоро ему наскучат, я прекрасно это понимаю. К моему отъезду его баловство не имеет ни малейшего отношения.

Она держалась ровно и уверенно, не девая отцу ни малейшей причины усомниться в ее словах. Если бы здесь была Нила, она бы отметила, как напряжена спина Теи, как высоко задрат подбородок и как до побеления стиснуты пальцы за спиной.

Но Нилы здесь не было.

Отец, выждав еще пару ударов сердца, прикрыл глаза и расслабленно откинулся на спинку своего кресла. Оглядел ее с показным добродушием.

— Ты всегда справлялась на отлично, Тея. Надеюсь, и в этот раз ты знаешь,что делаешь.

Тея поблагодарила и на ватных ногах вышла из кабинета, чувствуя, как дрожит каждый мускул на теле, а спина покрывается противным холодным потом.

Пока что она свое право отстояла.

Маму Алатея застала в гостинной. Элис Ребаф была из мастеров, и в свободное время очень любила всячески украшать дом: добавлять на столовые приборы новые узоры, на мебель — новые резные иллюстрации, а в одежду часто вплетала новую вышивку или полностью меняла фасон.

Вопреки строгой педантичности отца, свою маму Алатея видела существом воздушным и легким, не обремененным людскими страстями и распрями. И в той же степени, с какой Элис дарила любовь своим творениям, она была ограждена от остальных людей.

Алатея прошла мимо, легко улыбнувшись помахавшей ей матери. Ее не интересовало, почему дочь решила уехать из академии, о чем они разговаривали с отцом и что происходит за стенами их дома. И в этом флегматичном равнодушии Тея часто находила утешение после особенно сложных разговоров с отцом. Перед мамой не нужно было оправдываться, что-то доказывать, искать аргументы и подробно объяснять причину своих действий. Элис воспринимала все происходящее так же легко и естественно, как течение воды и наступление нового дня. Произошло — значит,так нужно.

В своей комнате Тея позволила себе выдохнуть и ничком рухнуть на кровать, прикрыв рукой глаза от бьющего в них света семи горящих солнц. Она позволила себе прикрыть глаза всего на пару ритмов, но ритмы превратились в закаты. Когда на голову упало что-то твердое и шуршащее, Тея вскинулась, резко распахнув глаза и тут же зажмурившись. Рядом на кровати лежало письмо от Нилы. Он упало прямо с потолка, кольнув углом лицо.

Тея рывком вскрыла его, пробежалась глазами по хаотично разбросанным буквам. Прочитанное ей категорически не понравилось. Она нещадно смяла бумагу, отбросила в сторону. Злость распирала изнутри, Тея вскочила с кровати, начала мерять шагами комнату.

— Захватывает сознание? Приказывает материи? Каматоз?! Тварь… Вырод, вырод, вырод!

Тея металась по комнате, как загнанный зверь, вцепившись пальцами в волосы. Сейчас идея с отъездом казалась ей верхом глупости. Она должна быть там, должна быть рядом, помочь им, а не отсиживаться Лор знает где!

Сделав пару глубоких вдохов, Тея присела обратно, уставившись в одну точку перед собой. Она планировала отсидеться дома с цикл, но, похоже, наведаться к свекрам придется раньше.

Достав из стола письменные принадлежности, Тея быстро написала ответ и, отправив, кинула быстрый взгляд на собственный чемодан.Хорошо,что не успела его разобрать.

***

Дом Доленов встретил её знакомым теплом.

Тея стояла у ворот, глядя на аккуратные дорожки, уходящие в глубину сада. Здесь всё было иначе, чем в её доме. Никакой педантичной строгости, никаких выверенных линий. Сад жил своей жизнью — деревья росли так, как им хотелось, дорожки вились между ними естественно, будто их проложила сама земля, а не человек, а дом был похож на здание академии. Плавные, естественно изгибающиеся линии, беспорядочно разбросанные окна разных форм, оплетающие стены лозы. Здание так органично вписывалось в природу, что казалось ее неотъемлемой частью.

Тея всегда чувствовала здесь какую-то особую лёгкость. Будто сам воздух был мягче, свет — теплее, тишина — уютнее.

Она сделала шаг вперёд, и трава под ногами чуть прогнулась, пропуская её. Как будто здороваясь.

— Алатея!

Голос матери Эреба, Мираны Долен, раздался откуда-то из глубины сада. Через мгновение она уже появилась на дорожке — высокая, статная, с распущенными тёмными волосами и тёплой улыбкой, от которой у Теи всегда немного оттаивало внутри.

— Девочка моя, — Мирана подошла, обняла её крепко, по-родному. — Мы не ждали тебя так скоро, письмо только вчера вечером пришло. Что-то случилось? Ты здорова? Эреб? Он что-то давно не писал…

— Я здорова, — ответила Тея, позволяя себе расслабиться в этих объятиях. — С Эребом тоже все хорошо, просто дел сейчас очень много,учеба, вы понимаете… Извините, что я так внезапно.

— Ой, не выдумывай! — Мирана отстранилась, но продолжала держать её за руки. — Ты всегда желанная гостья здесь, знаешь же. Проходи, сейчас попрошу приготовить чай… Ты голодна?

Не прекращая щебетать, Мирана проводила Тею в дом, и знакомый запах дерева и трав окутал её. В гостиной у камина сидел Холден с книгой в руках. Увидев Тею, он отложил её и поднялся.

— Алатея. — Его голос, низкий и спокойный, всегда действовал на неё успокаивающе. — Рад видеть тебя. Хотя, судя по лицу, ты приехала не с хорошими новостями.

— И не с плохими, — выдавила Тея улыбку. Она не собиралась рассказывать Доленам, что происходит на самом деле, что сделал Эреб и почему она покинула академию. Она приехала за другим, — Я взяла академический отпуск, — осторожно возвестила Тея.

Мирана охнула, прижала ладонь к сердцу. Холден остался спокоен, смотрел на нее, чуть склонив голову, в ожидании продолжения.

— Я вдруг поняла, что совершенно не знаю наш мир, — успокоенная такой реакцией, продолжила Тея, — До выпуска осталось всего-ничего, а я не была нигде, кроме малой части родного круга, а после и вовсе возможности путешествовать не останется. Замужество, работа, все в этом духе…

— И дети, Теюшка, сколько же времени отнимают дети! — всплеснула руками Мирана и плавно опустилась в кресло рядом с мужем. Тея почувствовала, как жар заливает лицо. О таком она еще не думала… — Представить себе не можешь. Особенно,если ваш малыш будет похож на Эреба, не углядишь же. Только отвернешься, а он уже на дне реки с рыбами разговаривает, или где-то в лесу с деревьями, или…

— Мира, — Холден-старший мягко положил руку на ладонь жены, и она замолчала, неловко улыбнувшись.

— Ну да, это меня понесло, конечно, — хихикнула она.

В этот момент девушка, работающая в их доме, принесла чай. Разговор прервался ненадолго, перетек на будни в академии, рассказывая о которых Тея чувствовала,как сжимается сердце, о работе отца, обстановки в Содружестве и прочем. И только через пол заката Холден поднял на нее такие же янтарные, как у Эреба, глаза.

— Так что привело тебя к нам? — спросил он, — Мы всегда рады твоей компании, но больно обеспокоенный вид у тебя для чаепития.

— Устала с дороги немного, — ответила Тея, — Я бы хотела попросить у вас совета, куда лучше наведаться в первую очередь. Вы ведь глава Хранителей нашего круга,знакомы с остальными, лучше всех знаете, что происходит в остальных…

— Мои советы буду зависеть от того, ответы на какие вопросы ты ищешь, — спокойно ответил Холден, ставя чашку на стол.

Тея вздохнула. Проницательный, простыми отговорками про путешествия не отделается.

— Я хочу подробнее изучить историю, — осторожно начала она, — Вы, должно быть,знаете, что недавно в академии появилась новая студентка. По ее словам, она прибыла из другого мира, совершенно отличного от нашего. Я бы хотела узнать, был ли кто-то подобный до нее, может,сохранились какие-то записи об их появлениях и умениях.

Холден молчал, смотря на нее пристально и ожидающе, и Тея сдалась.

— А еще я хочу больше узнать про Лора.

— Про Лора, значит, — повторил он. — И про историю.

Мирана, почувствовав напряжение, поднялась с кресла.

— Я, пожалуй, проверю, как там ужин, — сказала она мягко. — Вы разговаривайте, я не буду мешать.

Она вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Тея осталась наедине с отцом своего жениха, человеком, который видел мир не так, как все. Который слышал его целиком.

— Ты задала правильный вопрос, — сказал Холден, когда они остались одни. — Но я должен спросить тебя в ответ: зачем тебе это?

Тея молчала, собираясь с мыслями. Она не могла рассказать ему всё. Не могла признаться, что его сын медленно теряет себя, что Беттани плетёт сеть, что Лор не сопротивляется, что она сама сбежала, потому что так было нужно. Но и лгать Хранителю, да ещё такому, как Холден, было бесполезно.

— Я чувствую, что мир меняется, — сказала она наконец. — Или я сама изменилась, не знаю. Но мне нужно понять, откуда мы пришли, чтобы знать, куда идём.

Холден кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Хорошо. Тогда слушай.

Он откинулся в кресле, и пламя в камине вдруг взметнулось чуть выше, будто тоже приготовилось слушать.

— То, чему вас учат в академии — это лишь верхушка. Официальная история, удобная для Домов. Но есть и другая, которую не записывают в свитки, не передают студентам. Её хранят Хранители — устно, от старейшего к младшему, как самое ценное знание.

Он сделал паузу, глядя на огонь.

— Ты знаешь, что в каждом круге Содружества есть своя легенда о сотворении мира?

Тея кивнула.

— Я слышала отрывки. В Мемора говорят, что Лор родился из первого удара молнии о скалу. В Ратио — что он был дыханием океана, которое застыло и стало всем. В Ордо учат, что Лор всегда был, просто однажды проснулся.

— И все они правы, — сказал Холден. — И все ошибаются.

Он подался вперёд, и голос его стал тише, но от этого весомее.

— На самом деле у нас нет единой истории, потому что до того, как появилось Содружество, люди жили разрозненно, маленькими племенами, разбросанными по всему миру. Каждое помнило своё, а когда пришёл тот, кто собрал их вместе, он не стал стирать старые легенды. Просто сказал: "Пусть каждый помнит, как пришёл к пониманию. Главное, что теперь мы вместе".

— Кто он был? — спросила Тея.

Холден покачал головой.

— Имени никто не помнит. Слишком давно это было, много солнц зажглось и погасло. Но мы зовём его Первым Хранителем. Тот, кто первым услышал.

Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание дров.

— Говорят, он был таким же, как мы, человек из плоти и крови. Но в нём было что-то, чего не было в других: он слышал. Не просто чувствовал, не просто догадывался — он слышал голоса всего, что его окружало. Деревья говорили с ним. Вода. Камни. Звери. Он понимал их, а они — его.

Тея замерла.

— Как Эреб, — тихо сказала она.

Холден посмотрел на неё долгим взглядом.

— Да, — сказал он наконец. — Как Эреб. И как те, кто были до него. В нашем роду этот дар передаётся через поколения. Не всегда, не каждому, но... передаётся.

— Значит ли это, что вы — потомоки Первого Хранителя? — спросила Тея, и сердце её забилось быстрее.

— Возможно, — уклончиво ответил Холден. — Мы не ведём таких записей. Но кровь иногда говорит громче слов.

Тея молчала, переваривая услышанное.

— Но легенды, — сказала она наконец. — Если всё это правда, почему они такие разные? Почему в каждом круге своя история?

— Потому что каждый круг помнит что-то своё, — ответил Холден. — Представь: ты стоишь на площади и смотришь на храм. Со стороны первого солнца ты видишь одно — резные колонны, витражи, ступени. Со стороны второго — другое: арки, крышу. С третьего храм освящен под одним углом, с четвертого — под другим. И каждый, кто опишет тебе этот храм, будет прав, но никто не увидит его целиком.

— Кроме Хранителей, — догадалась Тея.

— Кроме Хранителей, — подтвердил Холден. — Мы слышим весь хор сразу,и поэтому знаем: правда не в деталях, а в том, что объединяет все истории.

— И что же их объединяет?

Холден улыбнулся, устало и мудро.

— То, что был кто-то первый, кто-то, кто открыл дверь. А дальше каждый прошёл в неё по-своему.

Он поднялся, подошёл к окну, за которым медленно гасли три солнца.

— Я не знаю, что происходит в академии, Алатея, и, видимо, ты не готова мне рассказать. Но я чувствую: что-то идёт не так.

Он повернулся к ней.

— Эта девушка, Беттани. Ты переживаешь из-за нее?

Тея понуро кивнула.

— Она очень… настойчива, — поделилась Тея, — Ее просьбы Лору звучат грубо и неуважительно, но он все равно их выполняет. Почему?

Холден стоял к ней спиной, обдумывая ответ. Пальцы его сложенных за спиной рук переплетались друг с другом, шевелились, как если бы он что-то щупал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Лор никогда никому не угождает, делает только то, что считает правильным. Он знает больше, чем все мы, так может, видит в этом какую-то весомую причину?

Он покачал головой.

— Может быть, я ошибаюсь и правда в чём-то другом. Но одно я знаю точно: сидя на месте, правду не найдёшь.

Он подошёл к старому резному шкафу, открыл его и достал небольшой свиток, перевязанный золотой нитью.

— Вот, возьми. Это письмо к Хранителям всех кругов, на нем моя подпись и печать Дома. С ним тебе откроют любые архивы, хранилища и тайны, которые они хранят.

Он протянул свиток Тее, и она приняла его дрожащими пальцами.

— Вы даёте мне доступ ко всему? — благоговейно спросила она.

— Я даю тебе возможность задать правильные вопросы, — поправил Холден с хитрой улыбкой, так напомнившей Тее Эреба. — А уж какие ответы ты найдешь — зависит от тебя. Объезди все восемь кругов, поговори с хранителями и жителями,узнай их легенды, их правду. А когда вернёшься — расскажешь мне. Может быть, вместе мы сложим эту мозаику.

Тея сжала свиток в руках.

— Спасибо, — сказала она. — Я постараюсь оправдать ваше доверие.

Но Холден лишь чуть снисходительно покачал головой и не ответил. Он снова посмотрел на огонь, и пламя отразилось в его глазах .

— Береги себя, Алатея. И помни: даже у самой долгой ночи есть конец. Главное — дожить до рассвета.

2 года д.п.л. 7-й цикл. Содружество.

Тея выехала из дома Доленов, когда загоралось третье солнце. Первым пунктом был круг Мемора, в двух днях пути через перевал. Дорога вилась между холмами, поросшими жёсткой травой. Возница молчал — старый, видавший виды мастер, которому было всё равно, кого везти и куда. Тея сидела, прикрыв глаза, и слушала стук колёс.

Круг встретил её туманом. Он лежал в низине у подножия старых гор, и даже в разгар восьмого солнца здесь царил серый, размытый полумрак. Мемора всегда было чуть сумеречным, будто сам воздух здесь хранил память о чём-то давнем ушедшем.

Улицы петляли между каменными домами, стены которых покрывал мох. Пахло сыростью и травой. Люди здесь говорили тише, двигались медленнее, и Тея ловила себя на том, что тоже начинает дышать в ритме этого города — размеренно, глубоко, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Местный Хранитель, Эммет, оказался сухим стариком с глазами цвета выцветшего неба. Он долго изучал письмо Холдена, потом ещё дольше — саму Тею.

Он провёл её в хранилище — подземный зал, где свитки лежали в каменных нишах, обёрнутые тканью, пропитанной маслом, чтобы не гнить от сырости. Оно уходило вглубь холма, словно город под городом, и каждый новый зал открывал ей очередной пласт времени.

Эммет водил её между стеллажами, но уже к концу первого дня понял: девушка не нуждается в сопровождении.

— Не задерживайся здесь слишком долго. Воспоминания имеют свойство прорастать в тех, кто слишком пристально в них всматривается, — заметил он, оставляя ей ключ от хранилища на ночь.

Она нашла первую странность на второе утро.

Среди свитков, посвящённых происхождению Лора, попадались обрывки, написанные на странном языке. Буквы были угловатыми, с резкими завитками, будто их выцарапывали иглой на сырой глине, а уже потом переносили на пергамент.

Эммет, когда она показала ему один из таких обрывков, долго водил пальцем по строкам, хмурился, шевелил губами.

— Не то чтобы легенда, — задумчиво сказал он. — Просто запись. Чья-то попытка описать происходящее, как оно было.

— И что там написано?

— Сложно сказать. Язык очень старый, хотя некоторые слова узнаваемы. Вот здесь... — он ткнул в середину текста, — повторяется «он пришёл из пустоты». И дальше — «не из нас, но стал нами».

В тот же вечер, обходя напоследок хранилище, Тея забрела куда-то совсем вглубь, и чуть не осталась там навсегда. Из-за бесконечных стеллажей вдруг показалось лицо, так близко, что она чуть не врезалась.

Тея инстинктивно отпрыгнула, сердце бешено колотилось, и она не сразу поняла, что лицо не настоящее. Это была вырезанный прямо из камня парень. Его голова выпирала, а колено было согнуто, как если бы он от чего-то отталкивался.

Тея поежилась — статуя выглядела жутко. Казалось, что парень замурован в стене, его руки и ноги страстались с камнем, становясь его продолжением.

Тея выбежала из хранилища, а сердце продолжало колотиться.

Она хотела с самого утра расспросить Хранителя, что это за статуя, но Эммета нигде не было. Тея перебирала свитки со странным зудящим предчувствием, и, откладывая очередной лист, замерла. Там был изображен молодой парень. Тот же, что и в стене.

Но здесь он был живым. Нарисованный тушью, с острыми скулами и глубокими глазами, он смотрел с листа одухотворенно-возвышенно,напоминая ей Эреба в моменты, когда он общался с миром.

Под рисунком было написано: «Хранитель, ушедший в камень. Мемора, третий цикл после основания.»

Тея перевернула лист. На обороте — тот же юноша, но в другой позе. Он стоял, протянув руки к небу, и из его ладоней струился свет, падающий на фигуры людей внизу.

И подпись: «Он услышал голос до того, как голос обрёл имя.»

— Ты ещё здесь, — раздался голос Эммета за спиной. Тея вздрогнула, едва не выронив листы. — Я принёс чай.

Она взяла кружку, но не отпила. Вместо этого протянула старику рисунок.

— Кто это?

Эммет долго рассматривал изображение. Его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, держащие лист, чуть дрогнули.

— Это одна из самых старых историй Мемора, — сказал он. — Говорят, этот юноша был одним из первых Хранителей.

— И что с ним случилось?

Эммет вернул рисунок, кинув быстрый взгляд в сторону, где Тея до этого нашла статую.

— Легенда гласит, что он слишком глубоко ушёл в диалог. Настолько, что перестал различать, где он, а где Лор, и захотел полностью слиться с ним. Как же там было?.. – Эммет задумался, сухие старческие пальцы, подрагивая, постучали по спинке ее стула, – «Если я стану частью тебя, пусть это будет видно всем»? Вроде так. И стены хранилища приняли его.

Тея посмотрела на рисунок, потом вглубь зала, туда, где стояла статуя.

— Вы хотите сказать… Что в том зале действительно человек? Тот самый, живший века назад?

— Он выбрал быть частью истории, — пожал плечами Эммет. — И Мемора хранит его до сих пор.

— Но как это возможно? – не своим голосом воскликнула Тея, – Как он вообще смог? И что, получается, также, как стать камнем, он может стать и обратно человеком?

— Если того захочет Лор.

В тот вечер Тея практически не спала.

***

Они, как и договаривались, обменивались с Нилой письмами.

Нила:

“Все как обычно. Эреб спрашивал у Шена про тебя,он сказал, все хорошо. В себя приходит редко. Шен говорит,от силы заката два в день. Бет всегда рядом, не отлипает. Очень рада, что ты уехала, часто обсуждает это в столовой. Я понять не могу — с кем она это обсуждает? Они же как болванчики, сидят и кивают. Ты где сейчас?”

Тея:

“Сама с собой говорит, не обращай внимания. Постарайся передать Эребу через Шена,что родители волнуются. Если он не в себе, пусть Шен его почерком напишет им письмо.

Я в Мемора, собираю легенды.”

***

От Мемора до Квиес, полдня пути мимо горячих источников, пар от которых поднимался к небу белыми столбами.

Квиес был кругом-курортом. Сюда приезжали лечить нервы, отдыхать от дел, дышать тёплым воздухом и слушать, как тихо журчит вода в бесчисленных купальнях.

Хранителем здесь оказалась женщиной средних лет с такими расслабленными движениями, будто она только что встала с массажного стола и никак не могла проснуться окончательно.

— Легенды? — переспросила она, когда Тея показала письмо. — Ой, милая, у нас тут не до легенд. У нас тут покой. Хочешь — посиди у источников, послушай, что вода скажет.

Тея послушалась. Целый день она просидела у горячих источников, глядя, как пар поднимается к небу, смешиваясь с туманом, приходящим со стороны Мемора. Вода журчала тихо, убаюкивающе, и Тея ловила себя на том, что мысли становятся вязкими, медленными, будто тоже плавятся в этом тепле.

К вечеру к ней подсела старая женщина. Судя по выцветшей накидке и мозолистым рукам, не местная. Белые, даже седые волосы расплывались по воде причудливыми узорами.

Тея старалась сильно не пялиться, но что-то в образе этой женщины не давало ей покоя.

— Ты ищешь начало, а сидишь в конце, — вдруг хохотнула та.

— Что вы имеете в виду? — уточнила Тея немного раздраженно и отсела.

— Подслушала ваш разговор с Линдой, Хранительницей, — подмигнула женщина без угрызений совести, — Но Квиес — это покой, а покой приходит после всего. После труда, после пути, после жизни. Если хочешь найти начало — тебе не сюда, а туда, где всё начинается.

— И где же? — поднимаясь, спросила Тея

Старуха усмехнулась, глядя на пар, поднимающийся от воды.

— Откуда я знаю? Я здесь, чтобы отдыхать, а не искать.

Тея выдохнула сквозь стиснутые зубы и начала выходить из воды.

— Загляни в зал искусства напоследок, там невероятно красиво, — раздалось ей в спину.

Тея хотела проигнорировать этот совет, но не то чтобы ей было чем заняться: ни архивов, ни каких-либо библиотек в Квиесе не было, и единственное место, где можно было познакомиться с историей и прошлым этого круга, был как раз зал искусств. Она без труда нашла его — большую комнату с разными творениями мастеров: глиняные кувшины, резные изделия, витражные картины. На одной из них Тея задержалась дольше всего: там была изображена девушка, и на ее коже переливались мелкие чешуйки. Ног не было — они стали сплошным потоком воды, текущей к ближайшему источнику.

Тея всматривалась в этот витраж до рези в глазах. Каждая капля, каждая чешуйка, волосок, направление взгляда – она фиксировала в памяти все.

Еще одна инсталляция, показывающая слияние человека и Лора.

На следующий день она подошла с этим к Линде.

— Правила, различия, границы – все это иллюзии, – беззаботно ответила хранительница, – Этот витраж был здесь задолго до моего рождения, и даже до основания Содружества, и останется после того, как и я, и ты вернемся в цикл. Мой дед утверждал, что именно вокруг него и построен Квиес, – хохотнула она, – Хотя это, конечно, глупости.

***

Нила:

“Мне кажется, она уже влияет и на преподавателей… Она почти не посещает занятия, никто из свиты не посещает, и им ничего не говорят. И преподаватели ведут себя странно, стали очень рассеянными, на вопросы отвечают с задержкой”

Тея:

“Не допытывайся слишком сильно, не крутись рядом. Нельзя,чтобы она заметила твой интерес. У меня в комнате разрешение на повышенный доступ к библиотеке, со старыми экземплярами рукописей. Нижний ящик стола. Можешь взять, только чтобы никто не видел. В комнату попадешь, я послала дозволение.

У меня пока прогресс сомнительный. Вот скажи, Нила, неужели я выгляжу недостаточно грозно, чтобы ко мне не подсаживались всякие сумасшедшие старухи?”

***

Ордо встретил её идеальными прямыми линиями. Город стоял на плато, и все его улицы были проложены под строгим углом. Дома — кубы и параллелепипеды из светлого камня — выстроились ровными рядами. Даже деревья здесь росли так, будто их подстригали по линейке.

Тея чувствовала себя здесь неуютно: слишком правильно и предсказуемо. Ей всё время казалось, что она вот-вот ошибётся, свернёт не туда, нарушит идеальный порядок. То же ощущение, что в родном доме. Хотелось сбежать.

Хранитель Ордо, сухой мужчина с идеально прямой спиной и таким же прямым пробором в волосах, изучал письмо Холдена сурово и досконально, просвечивая на свет и сверяясь со старыми письмами, сравнивая почерк. Тея делала вид, что ее это не задевает.

— Легенда Ордо гласит, — начал он без предисловий, — что Лор был первым архитектором, осознавшим себя. Кажущийся нам хаосом нынешний порядок вполне предсказуем и точен, и все, созданное из Лора, подвержено изучению и систематизации.

“Отец был бы в восторге”, – улыбнулась про себя Тея.

— А что было до этого? — спросила Тея.

— Ничего. До порядка не может быть ничего, потому что без него нет уверенности. Нет верха и низа, нет далеко и близко. Мир начинается с систематизации и изучения.

Он показал ей древние свитки — карты, схемы, чертежи первых поселений. Всё было выверено до миллиметра, просчитано до последней мелочи. Карт было особенно много: казалось, каждая улица в Ордо имеет свою задокументированную и обличенную в бумагу копию. Все круги, все содружества, все, что было есть, было изображено на этих чертежах.

— Ваш Холден уважает порядок, — сказал хранитель на прощание, оставляя ее одну в архиве. — Он из хорошего рода. Жаль, что сын у него... — он запнулся. — Слышал, мальчик не слишком почтителен к правилам?

Тея сжала губы, чтобы ненароком не хихикнуть, но практически сразу напустила на себя строгий вид и сказала как можно серьезнее:

— Он почтителен к тому, что действительно важно.

Хранитель с сомнением кивнул и вышел, а Тея осталась изучать все, что аккуратно и упорядоченно покоилось на полках.

Ее взгляд то и дело возвращался к самой главной карте Содружества. Большое полотно висело на стене, и от мельтешения маленьких фигурок рябило в глазах: это был живой, самостоятельный организм, непрерывно меняющийся в соответствии с реальностью. Тея провела несколько закатов, только разглядывая крохотных человечков, спешащих по своим делам, стаи птиц, точками кружащие над Вита и Мотусом, колышашиеся зеленые массивы, плавно качующие от круга к кругу. На Люмен она старалась принципиально не смотреть.

Легенда ее круга гласила, что Лор всегда был, просто однажды осознал себя. Ни больше, ни меньше: пара слов, так удобно опустившая начало и конец. В Ордо говорят о похожем: первый осознавший себя архитектор. По сути, то же самое.

Осознавший себя… но что было до осознания?

В академии рассказывали, что до основания содружества мир менялся не просто часто, как сейчас, а постоянно. Каждое мгновение. Лор никак не мог остановится на чем-то одном: еки меняли русло за несколько ударов сердца. Горы вырастали за ночь и исчезали к утру. Леса уходили в землю и и возрождались в том же месте, но другими. Даже солнца было то три, то двенадцать, то ни одного, и никто не знал, сколько их будет завтра. Нельзя было построить дом, потому что земля уходила из-под ног. Нельзя было попросить дерево, потому что оно либо вырастало до небес за день, либо чахло в тот же миг. Нельзя было полагаться ни на что. Каждый день начинался с вопроса: каким будет мир сегодня?

А потом вдруг все прекратилось. Внезапно, без причины, Лор, как ребенок, которому наскучило играться, остановился на чем-то более менее стабильном.

Почему раньше она никогда не задумывалось, что послужило этому причиной?

***

Нила:

“Более чем достаточно. Как по мне,грозность можно и поубавить.

Почему ты мне раньше не говорила про библиотеку? Обидно немного. Я хожу туда с Шеном, он сторожит, и мы читаем вместе. Ты знала, как хорошо Шен разбирается в фундаментальной материи? Я знала, конечно, что мастера в этом особенно хороши, но настолько…

В остальном все как обычно. Преподаватели почти забросили курсы, редко появляются в коридорах. Эреб чаще приходит в себя, но злой какой-то, хмурый. Шен говорит, он его игнорирует, не подпускает”.

Тея:

“Возможно,что-то узнал. Пусть Шен надавит, Эреб должен расколоться. Я собираюсь в Вита.”.

***

От Ордо до Вита — четыре дня пути через цветущие долины. Тея смотрела в окно экипажа на бесконечные поля, леса, луга, и думала, что никогда не видела столько зелени сразу.

Вита лежал в самом сердце цветущей долины. Здесь всё росло не по расписанию, не по просьбе, а просто потому что не могло не расти. Трава лезла из щелей между камнями, цветы карабкались по стенам домов, деревья пробивали крыши, если их вовремя не подрезать, и людей это,казалось, полностью устраивало.

Хранитель Вита, круглолицая женщина с венком из живых цветов на голове, встретила Тею на пороге своего дома, увитого плющом так плотно, что самого дома почти не было видно.

— Легенда? — переспросила она, жуя травинку. — А чего её искать? Всё и так видно. Лор — это рост. Это жизнь, которая не останавливается. Он был первым ростком, пробившим землю, а мы — его продолжение.

— Но кто посадил семя? — допытывалась Тея.

Старейшина пожала плечами.

— А какая разница? Семя есть, росток есть. Остальное — лишние мысли.

Она показала Тее сады — бесконечные, уходящие за горизонт. Всё здесь цвело, плодоносило, пахло. Пчёлы гудели так громко, что заглушали голоса.

— Ты похожа на засохший цветок, — вдруг сказала старейшина, глядя на Тею. — Вся прямая, вся правильная. Точно из Люмена, а не из Ордо? Побудь у нас, может, зазеленеешь.

Тея хотела обидеться, но почему-то не смогла.

Она провела в Вита три дня. Сначала бродила по садам, разглядывая растения, которые не могла назвать. Некоторые из них были ей знакомы: те же светики, что росли в Люмене, но здесь они были в два раза больше, с более яркими лепестками. Другие она видела впервые: цветы, которые меняли цвет в течение дня, кусты с листьями, которые сворачивались в трубочку, если к ним прикоснуться, деревья, стволы которых были покрыты мягким мхом, пахнущим чем-то сладким.

На второй день Роза привела её в самое сердце садов — место, где растения росли особенно густо, так что солнечный свет едва пробивался сквозь листву.

— Знаешь, даже как-то обидно, что самое первое дерево растет не у нас в Вита, – присев на корточки, чтобы погладить какой-то светящийся куст, сказала хранительница.

— А где?

— Так у вас, в Люмене. В доме вашего хранителя.

Тея, до этого пытавшаяся отцепить от себя слишком прыткий молодой побег, обхватывающий щиколотку, замерла в полусогнутом положении.

— Что это за дерево? – уже зная ответ, спросила она.

— Так дуб. Он стоит там всегда, и, в отличие от других растений, никуда не качует. Мы верим, что именно он вырос из первого семени.

Той ночью Тее снился очень странный сон. Прерывистый, мутный, постоянно обрывающийся и меняющийся, будто Лор так и не определился, что хочет им донести.

В этом сне она постоянно куда-то шла, петляя меж деревьев садов Вита. Царапая руки о колучие ветки, спотыкаясь, падая, пачкаясь в вязкой влажной земле. И совершенно не зная, куда идет. И тут из-за кустов показался силуэт: мальний, тонкий, лохматый. Мальчик лет девяти, с такими длинными руками, что те стелились по земле, пока корни-ноги вспахивали хемлю, чтобы передвигаться. Он совершенно не замечал Тею, рассматривая молодой ствол незнакомого ей дерева, и, будто в чем-то убедившись, прислонился к нему лбом.

Мальчик сросся с деревом за доли удара сердца, и только очертания безмятежного детского лица на окрепшей плотной коре доказывало, что он когда-то был.

***

Тея:

“Нила, прости, что долго не отвечала. Несколько дней впустую потратила, тут все, кажется, еще более расслаблены, чем в Квиесе. Почему ты мне не пишешь? Чем вы с Шеном занимаетесь в библиотеке? Если вы там целуетесь, я аннулирую пропуск. Делайте это в комнате.

Пиши почаще, я волнуюсь.”

Нила:

“Тея! Шен прочитал письмо, я прибью тебя! Думай, что пишешь.

Не волнуйся сильно, ничем опасным я пока не занимаюсь. Просто… Знаешь, парочка теорий есть. Вот смотри, Лор - это все. Мы - это Лор. Все вокруг - это Лор. Я просто думаю о том, что происходит в момент просьбы… У кого конкретно мы просим — у Лора, у окружающих или у самих себя?

Я сама еще пока не до конца понимаю, но мне кажется это важным.

А еще я много думаю о тех легендах, что ты рассказываешь. Странно, что в академии этому уделено так мало внимания.

Кстати, Эреб начал пить. Шен застукал его в комнате. Пришлось вскрыть замок.”

Тея:

“Он настолько не в себе, что не смог нормально запереться?.. Пожалуйста, пусть Шен по возможности будет рядом. Понимаю, что опасно, но если он сопьется — чем мы вообще занимаемся?

А вообще,то, о чем ты говоришь,очень интересно… Я никогда об этом не задумывалась. Вам бы очень помогло поговорить на эту тему с Эребом по возможности. Он был бы в восторге и точно смог бы развить.”

***

Город-мост над морем. Ратио стоял на скалах, соединённых каменными арками, под которыми вечно шумели волны. Здесь всё было пронизано ветром и мыслью — библиотеки, академии, обсерватории. Город учёных, город разума.

Хранитель Ратио, тощий старик с глазами навыкате, утащил Тею в свою башню немедленно, едва взглянув на письмо. Она почти бежала за ним, окрыленная,что наконец-то удасться выяснить что-то конкретное.

— Легенда! — воскликнул он, потирая руки. — Наконец-то кто-то интересуется легендой! Садись, девочка, слушай.

Он говорил три заката без перерыва. О том, что Лор родился из первой мысли, из первого осознания себя. Что мир — это порождение разума, и без разума он просто набор бессмысленных частиц. Что древние умели мыслить так глубоко, что могли менять реальность одной только концентрацией.

— Понимаешь? — старик тряс перед Тeей свитками. — Они не просили — они мыслили! Они представляли себе крылья, и крылья вырастали. Представляли жабры, и начинали дышать под водой. Это не просьба к миру, это приказ себе!

Тея задумчиво водила пальцем по столу. Стол отзывался теплом и едва уловимой дрожью.

— Приказ себе?

— Ну да! Сознание первично, материя вторична. Если ты достаточно чётко представишь, что ты — другой, тело подчинится. Оно ждёт твоей команды, оно помнит, как это делается. Но мы разучились, стали просить мир вместо того, чтобы приказывать себе.

Он перехватил ее руку. Девушка даже не сопротивлялась.

— Ты понимаешь, что это значит? Мы потеряли самих себя! Мы променяли свою силу на удобство! И теперь мы зависим от Лора, как дети от матери, хотя могли бы быть ему равны!

Тея аккуратно высвободила ладонь.

— Где вы это взяли? — спросила она. — В свитках?

— В свитках, в свитках! — закивал старик. — Древние записи, ещё до основания Содружества. Но они обрывочные, понимаешь? Половины не хватает. Кто-то вырвал страницы, стёр слова. Будто не хотел, чтобы мы знали.

— Кто?

Старик развёл руками.

— Понятия не имею. Может, сам Лор? — он хихикнул. — Шучу, конечно. Но кто знает, кто знает…

Тея уехала из Ратио с тяжёлой головой и блокнотом, полным записей.

"Приказ себе" — обвела она несколько раз. И рядом: "Кочевники?"

***

Нила:

“Я попыталась, но, Тея, он стал параноиком. Шен выцепил его в момент, когда он был в себе, но Эреб накричал на меня, когда я попыталась расспросить про это. Мне кажется, он принял меня за Бет. Ну то есть она же у него расспрашивает про Лора, и вот теперь я. Они с Шеном чуть не подрались… Помнишь, ты говорила,что в гневе Шен страшен? Я согласна. Страшно до одури.

Прочитала твои записи, и это невероятно. Первый раз об этом слышу, но, если это правда… Может, тогда и у меня получиться? Хаха.

А, еще теперь рядом с ним и Бет все чаще крутится Велор. Ходит по пятам. И мне кажется, что Бет на него не влияет. Он не выглядит таким же, как остальные. ”

Тея:

“ Проследи за ним, они скорее всего заодно. Он вроде тоже из хранителей, но такой, знаешь, слабенький… я редко о нем что-то слышала. Вроде Эреб его недолюбливал, но подробностей не знаю.

Не обижайся на Эреба, пожалуйста… Он просто идиот, теперь еще и пьяный. Пусть Шен попробует с ним поговорить. Мне кажется, он проводит слишком много времени с Бет, нельзя,чтобы они с Шеном отдалились.”

***

Верум лежал в низине, где не росло ничего лишнего. Только белый камень и идеально ровные луга — ни кустика, ни деревца, только трава, короткая и жёсткая, как щетина.

Город был высечен прямо в скале. Белые стены, белые улицы, белые люди в белых одеждах. Здесь всё стремилось к чистоте, к отсутствию примесей, к истине, не замутнённой деталями.

Хранитель Верума, женщина с лицом, лишённым всякого выражения, приняла Тею в зале, целиком вырезанном из цельного куска мрамора.

— Легенда Верума проста, — сказала она. — Лор — это истина. Он был всегда, будет всегда, а всё остальное — иллюзия.

— И всё? — не удержавшись, хмыкнула Тея.

— Всё. Истина не нуждается в украшениях.

Она показала Тее местные архивы — идеальные, стерильные, без пылинки. Похожие на склады Ордо.

— Здесь есть что-нибудь о древних? — спросила Тея. — О тех, кто жил до Содружества?

— До Содружества был хаос, — ответила старейшина. — Хаос неинтересен. Мы храним только истину.

Тея мученечски вздохнула.

Хранительница пригласила ее в главный зал. Там, доходя практически до потолка, была такая же чисто белая, но не менее угрожающая статуя: женщина, за спиной которой сложены огромные, тянущиеся за ней шлейфом крылья. Руки — большие, с заостренными, как когти, ногтями, ноги — птичьи лапы.

— Кто это? — спросила Тея, схематично перерисовывая статую в блокнот.

Хранительница кинула на нее равнодушный мимолетный взгляд.

— Истина, — ответила она, — Такая,какой мы себе ее представляем. Устрашающая и несокрушимая.

***

Нила:

“Эреб все реже приходит в себя, и их с Бет и Велором компанию видно все реже. Шен говорит, что здание академии волнуется. Понятия не имею, о чем он, что-то про камни, как будто перестраиваются. У меня ощущение, что грядет нечто… нечто.”

2 года д.п.л. Пустоши.

Тея вернулась в Люмен через восемь циклов после отъезда. Объездив семь кругов, исследовав правду семи земель… и так и не собрав полной картины.

В каждой легенде был намёк на то, что люди когда-то умели больше. В каждой — обрывки знаний о теле, которое слушается, о силе, которую не нужно просить у мира. В каждой – едва уловимый след того, кто когда-то первым научился просить и слышать. Но ни в одной не было главного – согласия.

Холден встретил её в своём саду.

— Ты похудела, — сказал он вместо приветствия. — И глаза другие.

— Главное, что человеческие, — устало улыбнулась Тея.

Они сидели под дубом, тем самым, с которым когда-то разговаривал маленький Эреб, и который, как оказалось, был древнейшим деревом мира. Тея положила ладонь на кору, и ей показалось, что дерево чуть дрогнуло в ответ.

— Я объехала все круги, — сказала она. — Собрала все легенды. Они разные, но все говорят об одном: до того, как мы научились просить, мы умели делать сами. Владеть своим телом так, как сейчас не умеет никто.

Холден кивнул.

— Я слышал об этом. Древние предания.

— Это не предания, — возразила Тея. — Это правда. Я видела свитки, обрывочные, но ясно, что люди могли меняться. Отращивать крылья, жабры, делать кожу твёрдой, как камень, и жидкой, как вода. Почти в каждом круге я видела подтверждение этому: статуи, витражи, картины, изображающие людей, слившихся с природой. Но потом они разучились.

— Или забыли, — поправил Холден.

— Какая разница?

— Большая, — с нажимом сказал он. — Забыть можно. Вспомнить — тоже.

В голове щелкнуло. Ладонь, прижатую к дубу, прошил быстрый, практически незаметный импульс.

— Вы знаете, кто помнит?

Холден долго молчал. Потом поднялся, подошёл и задрал голову, вглядываясь в причудливую тень кроны, похожую на обрывочную мозаику.

— За пределами Содружества есть земли, куда мы не ходим. Пустоши. Там живут кочевники — те, кто не принял наш путь. Дикари, не просящие Лора, а делающие сами, и говорящие, что помнят то, что забыли мы.

Сердце Теи участило ритм, и вместе с тем его заполонила едкая, детская обида.

— Почему вы не сказали мне раньше? – горько спросила она, поворачиваясь к мужчине, – Я могла сразу поехать туда, а не тратить драгоценное время!

— Потому что это опасно, — ответил Холден, не обращая внимание на ее дерзость. — Пустоши не прощают ошибок. Сам Лор, кажется, забыл о них. Там камни не станут мягче, даже если очень попросить, а ветер — тише. Кочевники не любят чужаков, и никто не знает, что ты там найдёшь — правду или смерть.

— Я поеду, — твердо сказала Тея.

— Кто бы сомневался. — Холден усмехнулся. — Ты похожа на моего сына. Когда он что-то решает, его невозможно остановить.

При упоминании Эреба у Теи сжалось сердце. Она не писала ему. Не получала писем от Нилы уже два цикла. Не знала, что там, в академии, жива ли Бет, держится ли Шен, помнит ли Эреб…

— В любом случае я найду хоть что-то, – твердо сказала она.

Дорога через Пустоши заняла два цикла.

Тея ехала одна. Возница отказался везти её дальше границы — "там чудища водятся, девочка, нечисто там, Лора нет, одна пустота". Пришлось нанять варна и ехать самой.

Пустоши встретили её серым небом и ветром.

Здесь не росло ничего. Землю покрывали только редкие пучки жёсткой травы, камни и пыль. Солнца светили тускло, будто нехотя. И тишина — такая глубокая, что Тея слышала биение собственного сердца.

На десятый день пути она заметила дым. Положив ладонь на лоб ящера, направила его к тонкой струйке, поднимающейся за ближайшим холмом, за которым оказалась стоянка.

Тея остановила варна за огромным камнем, и долго всматривалась в людей. Они сидели у костра, человек двадцать, от стариков до детей, и все — одинаковые, безликие. Белые пушистые волосы, сероватая, как будто слегка просвечивающая кожа, плотно обтянутая вокруг костей. Худоба этих людей выглядела завораживающе, но болезненно.

Вран перебирал лапами, и девушка покачивалась на его спине, но не замечала этого. По спине скатилась холодная капля. Там, в Квиесе, женщина, подсевшая к ней на источниках, выглядела абсолютно точно также.

Тея спешилась и пошла вперёд. Ящер боязливо поковылял следом.

Её заметили сразу. Двое мужчин поднялись, преградили путь. Их глаза — светлые, почти бесцветные — смотрели настороженно, но без враждебности.

— С чем пришла? — спросил один ровным, ничего не выражающим голосом.

— С вопросами… — неуверенно проговорила Тея, задирая голову и косясь с одного мужчина на второго. Они были гораздо выше, чем им полагалось.

Их ее ответ не удовлетворил. Они не шелохнулись с места, вглядываясь своими жутковатыми глазами прямо внутрь Теи, в самую душу.

— Они спрашивают про намерение, деточка, — послышался скрипучий голос, — И лучше тебе не врать.

Тея заглянула за плечо одного из мужчин. У самого костра, так близко к огню, что от жара скручивались волосы, сидела женщина. Возраст было сложно определить — такая же худая, как и остальные, испещренная морщинами, то ли светлые, то ли седые волосы заплетены в две кокетливые косички, на кончиках которых покоились черепки птиц. На каждой разные. Она смотрела на Тею, склонив голову и загадочно улыбаясь, будто и так зная, зачем она пришла. И черепки будто смотрели вместе с ней.

— Я пришла с миром, — приподняла руки Тея. Ей это уточнение казалось странным и ненужным — с чем еще она могла прийти? Как будто она может кому-то навредить.

Мужчины, преграждавшие ей пусть, расступились, пропуская к костру. Один из них повел прочь врана, а Тея осторожно прошла, присела рядом с женщиной на плотную колючую циновку, сделанную, очевидно, из той самой жесткой травы. Женщина развернулась к ней, скрестив ноги. Ее длинное серое платье-рубаха, сделанное, по виду, из такого же колючего материала, смешно топорщилось.

— Ну а теперь расскажи же, какие вопросы гложат тебя так сильно, что ты осмелилась пройти такой путь, чтобы найти на них ответы, — лукаво улыбнулась женщина.

Тея вгляделась в ее лицо. Все же не молодая, хотя издалека можно было принять за юную девушку.

— Мне сказали, что вы помните то, о чем позабыли остальные, — осторожно сказала Тея. Женщина задорно кивнула, — А что вы помните о Лоре?

Внезапно улыбка женщины стала шире, исказив лицо. Она закатила глаза, откинулась на спину, опираясь на руки, а голова свесилась назад.

— А что ты хочешь знать? — спросила она у неба.

Тея поежилась. Остальные кочевники не обращали на них внимания, каждый занимался своим делом. Кто-то кормил детей, кто-то плел те самые циновки, кто-то толк в ступе неизвестные ей растения, резкий запах которых доходил даже до костра. В их поведении проглядывалось что-то дикое, звериное, а движения были непредсказуемыми и неестественно гибкими.

— Я хочу узнать вашу версию того, откуда появился Лор, — сказала Тея.

— Нашу версию? — переспросила женщина, все также не глядя на нее.

— У каждого круга она своя, и у каждого разная.

— О-о, — довольно протянула женщина, и резким движением,так, что Тея даже чуть отшатнулась,вернулась в прежнее положение, — Но ведь у них есть и что-то общее, нет? Должно быть, они не могли забыть вообще все.

— В самих легендах, на первый взгляд, нет, — сказала Тея, — Но в Ратио сохранились поверья, что раньше люди могли изменять собственное тело, превращать его в стихию и наделять звериными чертами. И в некоторых кругах я видела… намеки, подтверждающие это. Картины, статуи… И первый человек…

— Картины, статуи… — передразнила женщина, и Тея осеклась, — А ты в этом зачем копаешься?

— Хочу узнать правду, — нахмурилась Тея.

— Зачем? — женщина склонила голову, пронизывая Тею своими бесцветными глазами, — Что тебе даст это знание? Жила же раньше нормально, так чего ради сейчас подорвалась? Неужели Лоровым деткам стало мало приказывать природе и миру, и вы вознамерились поработить и собственное тело?

— Порабо… что? — моргнула Тея. С каждым новым словом эта странная женщина склонялась к ней все ближе, и сейчас Тея могла увидеть каждую ее подсвеченную огнем морщинку.

— Зачем тебе это знание, дитя? — уже без экспрессии, тихо и угрожающе спросила женщина, — Что ты будешь с ним делать?

Тея резко встала, отошла от нее на шаг, задрав подбородок.

— Я никогда не приказывала Лору, — ровным тоном сказала она, — И не нужно меня запугивать. Не знаю,в чем вы меня подозреваете, но я пришла сюда не за тем, чтобы меня отчитывали, как дитя. Мои близкие в опасности, и я лишь хочу найти способ им помочь. Не более того.

— И что им угрожает? — со смешком спросила женщина, задрав голову.

— Кто, — поправила Тея.

Женщина замерла. Усмешка сползла с её лица, сменившись чем-то похожим на любопытство.

— Кто? — переспросила она.

— Чужак, — сказала Тея. — Два года назад в моем круге, в моей академии появилась девушка, утверждающая, что она из другого мира. Я говорила, что не приказываю Лору, но вот она — да. Лору, земле, воде, и…людям. Они слушаются ее беспрекословно, теряют себя, подчиняются, не давая себе в этом отчет. Мой… — она запнулась, сглотнула ком. — Мой жених сейчас при ней. Он почти не говорит, не ест, забывает целые дни. А я ничего не могу сделать, потому что не понимаю, как она это делает.

Она сжала кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Глаза позорно защипало, Тея зажмурилась, не желая показывать эту незрелую часть себя.

— Я объехала все восемь кругов. Собрала все легенды. Мне не нужна власть, не нужен контроль или что бы то ни было, в чем вы меня хотите обвинить. Я лишь хочу понять, почему Лор, тот, кто никогда не допускал зла и несправедливости, потакает ее словам и выполняет ее приказы.

— Ты хочешь спасти мир? — склонила голову женщина. В вопросе не было издевки, но Тея услышала какой-то другой, скрытый смысл,и решила ответить честно, так, как от нее требовали в самом начале.

— Я хочу помочь дорогим мне людям. На мир не замахиваюсь.

Над костром повисла тишина. Даже ветер стих, прислушиваясь. Женщина, чьего имени Тея так и не узнала, смотрела на нее долго и пристально, а потом кивнула на циновку.

— Садись, — сказала она. — Я выслушаю и расскажу, что знаю.

Тея с облегчением рухнула обратно. Несмотря на свою браваду, если бы сейчас ее просто прогнали — это был бы конец.

Она рассказала всё. С самого начала — как Бет упала с неба, как Лор странно откликался на её приказы, как студенты один за другим теряли себя, как Эреб уходил в туман, а сама она сбежала, потому что так было нужно, и два года искала ответы.

Женщина слушала молча, не перебивая. Только иногда кивала, будто подтверждая что-то своё. Когда Тея закончила, над Пустошами уже гасло второе солнце.

— В те времена, когда вашего Лора еще не было на свете, люди действительно умели все, — наконец начала женщина, глядя на костер. Тея уже хотела выученно возразить, что Лор был всегда, но быстро осеклась, — От прежнего порядка остался один единственный верный закон: ты —это мир, мир — это ты. Но люди понимали это иначе. Не то, что вы неразделимы, а то, что вы самостоятельны. Каждый человек был отдельным маленьким миром. Как ваш Лор.

Она помолчала, подбросила ветку в огонь. Искры взметнулись вверх, закружились в сером воздухе.

— Хочешь переплыть реку — отращиваешь жабры и перепонки между пальцами. Хочешь взобраться на скалу — когти на руках и ногах становятся крепче, цепче. Хочешь согреться — кожа сама уплотняется, задерживает тепло. Хочешь порадовать любимого — выращиваешь на себе цветы, самые красивые, какие только можешь вообразить. Всё это было так же естественно, как дышать. Тело слушалось без вопросов, потому что вопросов ему никто не задавал. Просто делали.

— А как же... — начала Тея, но женщина перебила её взмахом руки.

— Дай расскажу. Торопишься всё время, неймётся тебе. Сядь ровно и слушай.

Тея прикусила губу, но послушалась.

— Не было ни просьб, ни торговли с миром, — продолжала женщина. — Все, что их окружало, было отдельным живым существом, от камня до зверя. Никто не посягал на их свободу, они меняли себя, а не остальных. Если ты замёрз — ты согреешь себя сам, а не попросишь солнышко припечь макушку. Если голоден — отрастишь клыки и пойдёшь на охоту, или вырастишь на ладони плод, если охота не задалась.

Она провела рукой по воздуху, и Тея готова была поклясться, что на мгновение пальцы женщины стали чуть длиннее, тоньше, будто вытянулись, но тут же вернулись в прежнее состояние.

— Фокус, — подмигнула она. — Раньше это фокусом не считалось.

— А почему все изменилось? —тихо спросила Тея. Взгляд женщины мгновенно погрустнел. Она вспоминала о тех днях, будто сама была им свидетелем, пропускала каждое событие через собственные чувства.

— Его звали Аррен, — покачала она головой. — Он был одним из них. Самым слабым телом, но самым сильным духом. Он не мог отрастить когти, не умел делать кожу твёрдой, не мог дышать под водой, зато он умел слушать так, как никто другой. Слышал голоса всего, что его окружало. Деревья говорили с ним. Вода. Камни. Звери.

— Как Эреб, — прошептала Тея.

— Как твой мальчик, — кивнула женщина. — Кровь не обманывает. Однажды он понял: можно не менять себя, а просить мир измениться вокруг. Он попросил, и мир ответил. А потом он научил этому других. Просить оказалось легче, чем уметь. Зачем учиться владеть собой, если можно просто попросить? Зачем отращивать крылья, если можно попросить ветер перенести? Зачем становиться камнем, если можно попросить скалу расступиться?

— И потом люди разучились? — поняла Тея.

— Не сразу, — покачала головой женщина, — Еще многие поколения после они сохраняли свои знания. Кто-то даже преследовал Аррена, ненавидел, считая, что он пошел против законов, против мира. Но оказалось достаточно и тех, кому такой пусть по душе.

— И что потом? — заерзала Тея, проигнорировав деланно недовольный взгляд, — Когда он умер, люди стали передавать его знания? Но при чем тут Лор?

— А сама как думаешь? — хитро улыбнулась женщина.

Тея замерла с приоткрытым ртом.

— Не-ет, — покачала она головой, — Не может…

— Почему не может? — пожала плечами женщина. Она подобрала валяющуюся рядом палку и начала вырисовывать на серой земле разные закрученные узоры, похожие на те, которым в академии изображали суть цикла, — Ничто и никто не берется ниоткуда. Аррен был человеком по рождению, но на момент смерти перестал был таковым. Он растворился в мире, с которым был ближе, чем с людьми, и стал им.

— Он стал Лором? — прошептала Тея, все еще не веря в услышанное.

— О, это имя придумали много позже, — хохотнула женщина, — Возможно, он сам и придумал, передавая потомкам, чтобы навсегда избавиться от прошлого “я”.

Тея молчала, бездумно глядя на огненные всполохи. Они качались и извивались в каком-то своем ритме, совершенно безразличные к тому, что происходит у нее в душе. А может, и не безразличные. Был бы тут Эреб, он бы у них спросил.

— Но я все еще не понимаю, — сказала Тея, — Почему он привел Бет,зачем потакает ей… Если нынешние порядки построил он, то зачем их ломать.

— Потому что человек всегда остается человеком, какое бы обличье на себя не навесил, — отрезала женщина, — Отрастив крылья, ты не станешь птицей. Слившись с миром, ты не станешь миром.

Тея не понимала.

— Да надоело ему просто, — вздохнула женщина и отбросила ветку, поворачиваясь лицом к Тее, — Тысячи лет жить жить чужими жизнями, откликаться на чужие просьбы. Люди исказили его первые учения. Аррен учил просить у мира, а у кого вы просите сейчас?

— У Лора, — выдохнула Тея.

— У Лора, — кивнула женщина, — Вот он и захотел снова стать человеком.

Тея почувствовала, как холодеют пальцы. В голове что-то зашевелилось, с тихим щелчком вставая на место.

— Он хочет вселиться в Эреба… — на грани слышимости прошептала она, — Он сам привел к нам Бет, чтобы она помогла ему это сделать. Ее знания из родного мира, стремление к власти… Он использует ее, чтобы освободиться…

Женщина опять задрала голову,устремив взгляд на тихо гаснущее солнце Квиес. Других кочевников рядом не осталось — все разбрелись по своим шатрам. Они с Теей остались одни у догорающего костра.

— Как мне ему помешать? — спросила Тея.

— Никак, — ровно ответила женщина. Одно просто слово обрушилось на Тею, как камень. Внутри что-то оборвалось, она вскочила на ноги.

— Но я… Но… Должен быть способ! — она металась вокруг костра, пока женщина спокойно за ней наблюдала, — Это же нечестно,Эреб не должен жертвовать собой ради…

— Лор не воспринимает это как жертву, — отозвалась женщина, — Слившись с миром, он стал воспринимать всех вас как неотдилимую свою часть. У него просто подвернулся случай переместиться в одно из своих тел.

— Да плевать мне, как он это воспринимает! — закричала Тея. Ее трясло от бессильной, отчаянной злобы на того, кому она доверяла, кого считала защитником, — Я не допущу, чтобы Эреба сломили!

— Я повторю вопрос: кого ты хочешь спасти? Мир или родных? — лукаво спросила женщина. Тея замерла, выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— Родных, — ответила она.

— А получается,что одно от другого неотделимо! — захохотала женщина. Тея веселье не разделяла, — Ладно, хватит вышагивать. Помешать ты этому все равно никак не сможешь, не по зубам. Но я могу подсказать, как жить после того, как это произойдет.

— Но Эреб!.. — воскликнула Тея.

— Если твой мальчик действительно такой, как ты мне рассказывала, то он справится, — успокаивающе сказала женщина, — По-своему, но справится. Единственное,что ты сейчас в силах сделать, – это остаться здесь и узнать у меня способы помочь ему и остальным приспособиться к той реальности, которую твой Эреб создаст.

Тея упала обратно на циновку. Хотелось выть.

***

14-й цикл,

Нила:

“Тея, Эреб пропал. Уже несколько дней не поя

вляется, в комнате его тоже нет. Мы с Шеном ищем, но безуспешно. Бет разгуливает с Велором,как ни в чем не бывало.”

1-й день п.п.л. Возвращение.

Тея не спала больше суток. Последнее письмо Нилы подстегивало как плеть, заставляло торопиться, бежать сразу туда. Несколько дней ушло на урегулирование рабочих вопросов и головомойку от отца. Последний отрезок пути она преодолела пешком — ездовые варны просто отказывались пересекать какую-то невидимую границу близ академии, верещали, и никакие уговоры не могли убедить их продолжить пусть. Тея выскочила из кареты, оставив в ней чемодан и прихватив только дорожную сумку с книгами.

Нила молчала уже пять дней, Шен тоже. Они не отвечали на письма и не выходили на связь.

Воздух дрожал. Солнца светили тускло, хотя до вечера было далеко. Земля под ногами казалась чужой, неживой, будто кто-то выпил из неё всю теплоту. Тея постоянно спотыкалась, каждый шаг давался особенно тяжело. Казалось, Лор не хотел, чтобы она туда шла.

Академия показалась на горизонте, когда четвёртое солнце начало потихоньку затухать. Тея побежала, ведомая непонятным, но жутким предчувствием, что уже опоздала.

Ворота были распахнуты настежь. Как будто ее ждали, или тем, кто внутри, было уже всё равно, кто войдёт.

— Нила! — крикнула Тея, вбегая во двор.

Тишина. Пустая академическая аллея, какой Тея видела ее первый раз в жизни.

Она метнулась к главному корпусу, влетела внутрь. Коридоры были также пусты: ни студентов, ни преподавателей. Только где-то вдалеке, из подвалов, доносился странный гул, низкий и вибрирующий, от которого закладывало уши.

— Нила! Шен!

— Тея!

Голос Нилы раздался откуда-то сбоку. Тея обернулась и увидела её — бледную, растрёпанную, с блокнотом в одной руке и каким-то тяжёлым металлическим прутом в другой.

— Ты здесь! — Нила бросилась к ней, вцепилась в руку. — Слава Лору, ты здесь…

— Что случилось? Где все?

— Заперлись в комнатах. — Нила говорила быстро, сбивчиво. — Из них вообще слова не вытянешь, совершенно пустые. Бет отобрала нескольких парней и спустилась в подвал. Мы с Шеном сначала тоже в комнате сидели, но Шен резко вскочил… — она чуть ли не плакала, — Он сказал, что почувствовал Эреба, всучил мне эту палку и убежал.

— Давно?

— Не знаю, закат, может два. Что происходит? Шен как на иголках весь сидел, бледный, дергался, говорил, что-то с Лором… Я ничего не чувствую, я не понимаю, как помочь…

Тея бросила сумку на землю, схватила Нилy за плечи, чуть встряхнула, заставила посмотреть себе в глаза.

— Где вход?

— Это вообще какой-то странный подвал. Я все тут облазила, но его впервый раз увидела, пойдем, — Нила потянула ее за руку. Они побежали в академию, по коридорам, начали спускаться по какой-то аномально длинной лестнице, которой тут совершенно точно раньше не было. Пару раз чуть не полетели вниз по кривым пологим ступенькам в полной темноте.

У подножия Тея сначала различила два мертвенно-бледных, совершенно отсутствующих лица каких-то парней, на курс старше нее. Увидев девушек, они подобрались, встали в стойку, но выражение лица при этом никак не изменилось. Стало жутко.

— Это Феб и Келлен, — шепнула Нила. — Одни из первых, кого она взяла. С тех пор вообще не меняются.

— Они нас не пустят, — так же тихо ответила Тея. — Смотри, они даже не моргают.

— Я пыталась пройти, когда Шен убежал. Они просто отшвырнули меня.

Тея сжала кулаки. Драться она не умела. В их мире это было не нужно — Лор не допускал насилия, всегда находился способ решить всё миром, договориться, уступить. Её учили дипломатии, наблюдению, искусству убеждения. Но не этому.

— Надо прорываться, — сказала она. — Другого выхода нет.

— Как? — Нила смотрела на неё с ужасом. — Я никогда никого не била. Меня учили анализировать, а не…

— А меня учили наблюдать на миграцией зверей и вычислять, куда завтра гора уйдет, — перебила Тея. — Но выбора у нас нет.

Она шагнула вперёд, Феб и Келлен синхронно повернули головы. В их движениях не было ни агрессии, ни эмоций, только механическая готовность.

Тея замахнулась, ожидая внутреннего сопротивления, но ничего не происходило. Никакого голоса Лора, который шепнул бы: «Не надо», никакой дрожи в руке. Никакого ощущения, что она делает что-то неправильное.

Она ударила.

Кулак встретился с челюстью Феба. Парень даже не уклонился, не защитился — просто принял удар и качнулся назад, будто деревянная кукла.

Тея замерла, смотря на свою руку. Переводила глаза с покрасневших костяшек на Ларса, который стоял и смотрел на неё пустыми глазами, даже не пытаясь ответить.

— Ты… ты его ударила, — выдохнула Нила.

— Да.

— И ничего?

— И ничего.

Они переглянулись. Лор молчал, не вмешиваясь и больше не останавливал их от насилия.

Келлен шагнул вперёд, занося руку для удара. Тея едва увернулась — её тело двигалось быстрее, чем соображала голова. Она перехватила его руку, рванула на себя, заставляя потерять равновесие, и врезала коленом в живот.

Он даже не вскрикнул: упал и остался лежать, глядя в потолок.

Феб снова шёл на неё. Рука и нога болели, парень был в два раза больше нее, и уже не выглядел таким уж безучастным.

— Нила! — крикнула Тея.

Нила стояла и мелко тряслась

— Я не могу, — прошептала она. — Я не…

— Бей, вырод тебя подери!

Нила зажмурилась и замахнулась своим металлическим прутом. Прут со свистом рассек воздух и врезался Ларсу в висок. Тот рухнул как подкошенный.

Пару мгновений в ушах Теи раздавался только этот оглушительный свист, потом сквозь него начали проступать ее собственное тяжелое дыхание и тихие всхлипы Нилы. А еще чуть позже — тот самый низкий, нарастающий гул.

Она перешагнула через лежащие тела и пошла вперёд.

— Идём, — хрипло сказала Тея, — Нужно найти Шена и Эреба.

Нила, всё ещё сжимая прут трясущимися руками , побрела за ней.

— Тея, — шепотом позвала она сзади. — Что это значит? Лор позволил нам это? Вроде как одобрил?..

— Не позволил, — ответила Тея, не оборачиваясь. — Просто перестал мешать.

— Это одно и то же?

— Нет. — Тея остановилась перед дверью в конце коридора. — Похоже, ему сейчас немного не до этого.

Она толкнула дверь.

Никто из тех, кто находился внутри, этого не заметил, а самой Тее потребовалось какое-то время, чтобы осознать увиденное.

И Эреб, и Шен были там. Шен стоял в углу, сжмая побелевшими руками обломок от равроченного ящика. Вены на его лице и шее вздулись, он был напряжен так, будто эта деревяшка весила столько же, сколько несколько старых деревьев вместе взятых. Периодически он вздрагивал, дергался в сторону Эреба, но все же оставался на месте, не в силах ступить и шага.

Эреб же стоял ровно посередине комнаты, его загораживали Бет, но даже сквозь нее Тея видела, как судорожно изгибается его тело, будто его разрывает изнутри, а рот разинут в беззвучном крике. Глаза — два солнца, белых, ослепительных, их свет плясал на стенах и оттенял лица присутствующих до безобразной маски. Велор стоял позади него, в тени, согнувшись пополам и стискивая руками голову.

Бет медленно обернулась. На ее лице — чистая, незамутненная эйфория. Такое огромное всеобъемлющее счастье и умиротворенность, что Тея отступила на полшага, а Нила за спиной тихо пискнула и крепче сжала прут.

— Алатея, — Бет чуть склонила голову. Ее раскатистый, обволакивающий голос звучал или в самой голове, или отовсюду сразу, — Ты вернулась… Зачем? Нам было так весело без тебя…

Она протянула обе руки, намереваясь то ли обнять, то ли задушить Тею. Та резким движением, не глядя, выхватила сзади у Нилы прут и замахнулась. Ни единого слова, ни единой мысли — сейчас Теей управлял только первобытный звериный страх.

Железо дугой разрезало воздух, но к Бет так и не долетело: рассыпалось на полпути в мелкую пыль.

Бет разочарованно покачала головой, а затем обернулась туда, где корчился Эреб:

— Дорогой, она хотела меня ударить… Проучим ее?

Эреб дёрнулся. Его тело выгнулось ещё сильнее, голова запрокинулась, и из горла вырвался звук, от частоты которого у Теи заволокло пеленой глаза, а из ушей, казалось, хлынула кровь. Белый свет из его глаз ударил в потолок, разбежался трещинами по камню.

— Эреб! — Тея рванулась вперёд, забыв про Бет, про прут, про всё.

Велор, скрюченный в углу, поднял голову. Его лицо было перекошено, из носа текла кровь, но в глазах горело безумное торжество.

— Работает, — прохрипел он. — Работает, Бет! Он открывается!

— Вижу, — довольно отозвалась Бет. Она даже не смотрела на Тею — все её внимание было приковано к Эребу, к этому свету, к этому чуду, которое она создавала своими руками.

Тея добежала до Эреба, схватила его за плечи. Руки обожгло, на ладонях моментально стали появляться волдыри, но она стиснула крепче зубы и не отпускала.

— Эреб! Приди в себя, бестолочь!

Он не реагировал. Его тело било крупной дрожью, мышцы свело судорогой, а свет из глаз становился всё ярче, всё невыносимее. Плечо Теи что-то сжало, а потом резко и легко отбросило ее в сторону. Она ударилась головой о каменную стену, в глазах поплыло, крик Нилы прозвучал приглушенно и откуда-то очень издалека:

— Шен! Что ты делаешь?!

Шен стоял рядом с Эребом. Верный страж, тень,всегда на своем посту. Но теперь он делал это не по собственной воле. Тонкая струйка крови текла из его носа, глаза распахнуты до предела, а скрип зубов, казалось, слышался даже сквозь туман в голове Теи и всю творящуюся вакханалию.

— Лор… — слабо прошептала Тея, — Лор…

Бет подошла к Эребу вплотную. Сзади, пошатываясь, встал Велор. Они обы протянули руки к Эребу, к груди, и, когда кожа коснулась кожи, маленькую комнату наполнил громкий, неравномерный стук сердца.

Бум. Бум. Бум.

Он отдавался в теле, в ушах, в грудной клетке, и твое собственное сердце подстраивалось под этот тревожный ритм.

Лицо Бет из сосредоточенного стало немного растерянным.

— Тяжеловато, — пробормотала она, но потом снова ярко улыбнулась, — Ну ничего, никто и не обещал, что будет легко.

— Бет, — предупредительно сказал Велор, — Я не уверен…

— Молчи! — выкрикнула она и подняла руки к голове Эреба, — Не будь трусом.

Как только ее руки коснулись волос Эреба, комнату озарила яркая вспышка, вынуждая Тею на мгновение зажмурить глаза. Затем свет сконцентрировался, уплотнился прямо над его головой, и потек по рукам Бет. Искрящаяся змейка, от запястий выше, по предплечьям, к локтям, и дальше, дальше по плечам, ослепительный, жидкий огонь.

Бет запрокинула голову под каким-то невозможным углом, ее затрясло.

— Да… — выдохнула она, —Да, оно…

Велор стоял позади, судорожно переводя взгляд с Эреба на Бет, и не решался присоединиться. Он опустил руки, отступил на полшага, озираясь.

Свет дошел до головы Бет. Она блаженно улыбнулась, выдохнула сквозь зубы… И тут ее выдох превратился в нечеловеческий крик.

Ее тело выгнулось,совсем как у Эреба недавно. Глаза закатились, оставив только белки. Изо рта пошла пена.

— Нет, нет, нет, — забормотал Велор, отшатываясь. — Это не так должно быть… не так…

Бет билась в конвульсиях. Её руки, всё ещё прижатые к голове Эреба, не могли оторваться — свет продолжал течь, продолжал заполнять, разрывать её изнутри.

— Хватит! — заорала она чужим, многоголосым голосом. — Больно! Не могу! Не надо!

Пол под ногами дрогнул. Стены пошли трещинами.

Где-то далеко, наверху, раздался грохот — рушились перекрытия, падали камни, кричали люди.

Земля тряслась.

Велор попятился к выходу, споткнулся о собственные ноги, упал, и, не поднимаясь, на четвереньках пополз к выходу.

— Тея! — закричала Нила, пытаясь перекрыть гул. — Что происходит?!

Она подбежала к Тее, прикрывая голову руками от сыпавшейся с потолка каменной крошки.

— Не знаю! — Тея прижималась к стене, пытаясь устоять на ногах.

Бет билась всё сильнее. Свет уже лился из неё самой — из глаз, изо рта, из каждой поры. Она светилась изнутри, как перегорающая свеча, как солнце.

— Помогите! — закричала она своим голосом — последний раз, жалко, по-человечески. — Помоги…

Ее голос оборвался на высокой дребезжащей ноте. Свет погас.

Бет рухнула на пол. Неподвижная. Мертвая.

Но землетрясение не прекратилось. С каждым ритмом трясло все сильнее, с потолка уже падали полноценные камни, грозя размозжить голову.

— Эреб! — Тея рванулась к нему.

Где-то рядом пришел в себя Шен. Он покачнулся, отшвырнул доску и бросился к Ниле, огромной рукой загораживая ее от обломков.

Эреб стоял на коленях. Из его носа, из ушей текла кровь, глаза были закрыты, но стук сердца продолжал сотрясать комнату.

— Эреб, да приди ты в себя! — Тея трясла его за плечи. — Подъем, пора убираться отсюда!

Эреб не реагировал, и Тея, не мешкая, отвесила ему крепкую звонкую пощечину.

Мальчишеская голова мотнулась. Он открыл глаза, и Тея отшатнулась.

На нее смотрело.. всё. Всё и сразу: сотни тысяч человек, все животные, вся земля, вода, пламя и воздух, огромное количество лет и состояний.

— Алатея, — произнесли губы Эреба. Голоса не было — была какофония чужих голосов, рычания, клекота, завывания, шума, треска, всего.

— Эреб? — осторожно позвала Тея.

— Он здесь, — ответил голос. — Где-то…

Земля содрогнулась с новой силой.

— Ты… ты Аррен?

— Я — Лор, — возразил голос, будто сомневаясь, примериваясь к этому слову.

Тело Эреба встало. Невозможные глаза медленно обвели комнату, остановились на замерших в углу Ниле и Шене, пробежались по Тее. А потом он моргнул — и все исчезло. Эреб стоял, пошатываясь, и судорожно хватал ртом воздух.

— Бегите, — прохрипел он.

Тея тут же подскочила к нему, схватила под руку, помогая удерживать равновесие.

— Согласна, нужно…

Эреб отбросил ее руку, сам едва не упав от этого движения, и закричал так, что огромный валун упал с потолка и разбился на мелкие камешки:

— Прочь!

Шен подбежал к Тее и схватил ее за руки, потянув на выход. Нила уже стояла за дверью, у подножия лестницы, и ждала их, готовая в любую минуту бежать.

— Шен, нет! — Тея пыталась вырваться, буксовала ногами по полу, — Мы не оставим его здесь, его же завалит!

— Не завалит, — Шен дернул ее, как куклу, и Тея пролетела на его руках к выходу. Они с Нилой в четыре руки волоком тащили ее по лестнице, пока Тея изо всех сил пыталась вырваться. Слезы текли по лицу, застилали глаза, и она яростно мотала головой, потому что руки были в цепкой хватке. Несправедливо: она неможет даже посмотреть на него в последний раз.

Они выбрались наружу, выбежали из академии. Там царила настоящая паника: студенты и преподаватели метались по двору, кто в чём, с дикими глазами, натыкаясь друг на друга, падая, поднимаясь и снова убегая. Некоторые не успевали подняться, как их тела тут же оказывались под чьими-то ботинками или босыми пятками.

Но бежать было не от чего и некуда. Рушилось все.

Главный корпус, простоявший сотни лет, оседал на глазах. Стены, которые росли из земли по просьбам древних мастеров, сейчас ломались, как сухие ветки. Камни падали вниз, увлекая за собой целые этажи, и каждый удар отдавался дрожью в земле.

Академический сад исчезал. Деревья, помнившие первых студентов, валились набок, вырывая корни вместе с огромными пластами земли. Те, что ещё стояли, горели — хотя откуда взялся огонь, никто не понимал.

Ручей, что веками мирно нёс свои воды через территорию академии, взбесился. Вода поднималась стеной, заливала всё вокруг, смывала людей, ломала постройки и тут же уходила в землю, оставляя после себя грязь и трупы.

А в небе…Тея задрала голову и замерла. Солнца сходили с ума.

Они мигали. Все восемь. То загорались, то гасли, то вспыхивали снова, и в этом хаосе не было никакого ритма, никакого смысла. Небо то чернело до пустоты, то заливалось ослепительным светом, и от этих перепадов у Теи заломило в висках.

— Лор! — закричал кто-то рядом. — Лор покинул нас!

— Он умер!

— Мы все умрём!

Крик и плач смешивались с грохотом падающих камней и рёвом обезумевшей воды.

Нила схватила Тею за руку.

— Надо уходить! Дальше от стен!

— Там Эреб! — Тея рванулась обратно.

Шен перехватил её, прижал к себе, не давая вырваться.

— Он сказал бежать, — прорычал он ей в ухо. — Ты слышала? ОН СКАЗАЛ БЕЖАТЬ.

— Но он…

— Это Эреб! — Шен тряхнул её. — Хранитель! Если кто и выживет, то он. А ты погибнешь здесь, и тогда всё, что он делал, всё, ради чего он терпел эту тварь, будет зря. Ты это понимаешь?

Тея смотрела на него в состоянии, граничащем с истерикой. Все ее тело, душа, все естество стремилось обратно, в академию, которая стремительно превращалась в руины…

— Бежим, — выдохнула она.

Они побежали. Мимо падающих статуй, мимо горящих деревьев, мимо людей, которые уже не пытались спастись, а просто сидели на земле и смотрели в небо пустыми глазами.

Мимо Велора.

Тея заметила его краем глаза. Он пробирался вдоль стены, пригибаясь, оглядываясь, и в руках у него был большой, перевязанный верёвкой свёрток.

— Велор! — закричала Нила. — У него записи! Мои записи! Он их забрал!

— Не важно! — Тея тянула её за руку.

— Но там всё! Все мои наблюдения! Всё, что я поняла про…

— Нила! — рявкнул Шен. — Бежим!

Они побежали дальше.

А за спиной, в грохоте

и пламени, под безумным мигающим небом, рушилась академия. Рушился мир. Рушилось всё, что они знали и любили.

И где-то там, в подвалах, остался Эреб.

1 год д.п.л. 7-й цикл. В чем был план.

Когда уехала Тея, Эребу удавалось продержаться в сознании гораздо дольше, чем обычно. Исчезло то, что его сдерживает, какой-то внутренний предохранитель. Тот, за кого можно бояться, тот, ради которого приходилось себя сдерживать. Порвалась цепь,удерживающая злую собаку, и теперь она могла кидаться на прохожих.

Но в этом была не только заслуга Эреба. Бет потеряла зрителя — больше никто не смотрел, никто не завидовал и не давился собственным бессилием. Все вокруг, от студентов до преподавателей, были на ее поводке и на ее стороне. Отпала необходимость в спектакле, и стало не так важно, как смотрит на нее Эреб — главное, что остается рядом.

Это продлилось недолго, и, возможно, было главной его ошибкой. Всего несколько неосторожно брошенных взглядов, пара колких несдержанных слов, две-три кривых скептичных ухмылки — и он опять засыпает, опять теряет контроль, опять растворяется в вязком мареве, слыша где-то на грани сознания приторно ласковый убаюкивающий голос Бет.

Потом приходит в себя: в каком-то из подвалов академии, маленькой, кривой, будто наспех созданной комнате. Рядом, как всегда, улыбающаяся Бет, и он. Велор. Стоит вальяжно, расслабленно, плечом опираясь на стену, и смотрит так, что хочется выбить ему зубы. Самодовольный, абсолютно осознанный: в его виде не было ни намека на то, что его разумом кто-то управляет. Он лениво оглядывает Эреба с ног до головы, на его безликом пустом лице отражается снисходительная ухмылка.

— Эреб,дорогой, вы же знакомы?

Эреб моргнул. Голова гудела, мысли путались. Он попытался сфокусироваться на лице Велора, но, чем больше он старался, тем больше оно расплывалось, двоилось, снова собиралось в единое целое.

— Знакомы, — выдавил он. Голос звучал хрипло, будто им не пользовались годами. — С курса.

— Именно, — кивнула Бет, присаживаясь рядом на какой-то ящик. — Велор очень помогал мне в последнее время. Правда, Велор?

— Всегда к твоим услугам, — ответил тот. Голос у него был ровный, спокойный, без тени подобострастия, с которым говорили остальные. Эреб отметил это краем сознания.

— Зачем я здесь? — спросил он, пытаясь сесть ровнее. Тело слушалось плохо. — Что происходит?

— А ты не помнишь? — Бет наклонила голову, изображая удивление. — Мы обсуждали кое-что важное. Ты согласился помочь.

— Я… — Эреб нахмурился, попытался вспомнить. Ничего. — Не помню.

— Конечно, не помнишь, — ласково сказала Бет. — Это сложно. Новые идеи всегда сложно удерживать в голове, когда они только появляются. Но ты согласился. Правда?

Она смотрела на него в упор. В её глазах плясал тот самый огонёк, от которого у Эреба всегда холодело внутри. Эти глаза заполняли собой всю комнату, окрашивая ее в светло-голубой.

— На что я согласился? — спросил он осторожно.

— На маленький эксперимент, — вмешался Велор. Он отлепился от стены и подошёл ближе. — Ты же хочешь, чтобы Лору стало лучше, правда? Чтобы он перестал страдать?

— Лор… — Эреб мотнул головой. — Лор не страдает. Лор просто…

— Лор болен, — перебила Бет. Голос её стал твёрже. — Ты сам говорил. Он не отвечает, не помогает, не защищает. Он как брошенный ребёнок, который не знает, что делать. А мы можем ему помочь.

— Я говорил? — пробормотал Эреб, — И как вы собираетесь помочь?

— Мы нашли способ, — Велор говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Нужно только немного твоей помощи. Ты же с ним связан сильнее всех, и если ты попросишь его открыться, довериться…

— Открыться? Кому?

— Нам, — улыбнулась Бет. — Мне. Велору. Тем, кто хочет ему добра. Мы сможем войти в его сознание, понять, что с ним не так, и исправить это.

— Войти в сознание Лора? — Эреб понял, что все это время сидел на таком же ящике, что и Бет, прислонившись к стене. Попытался встать, но ноги подкосились. — Вы с ума сошли? Это невозможно. Это…

— Это возможно, — перебил Велор. — Если знать как, а мы знаем. Бет знает. Она видела такое в своём мире. Там, где нет Лора, люди научились проникать в сознание друг друга.

Эреб смотрел на него и видел: Велор говорит это не под принуждением. Он верит. Он действительно верит в то, что говорит.

— Ты понимаешь, что Лор — не человек? Что у него нет сознания, как у нас?

— Ты общаешься с ним, он тебе отвечает, — с напором возразил Велор, — Этого достаточно.

Бет сидела рядом, переводя взгляд с одного на другого, и беспечно болтала ногами.

— Это не одно и то же! Вы… — Эреб зажмурился, напряг все мышцы. Слабые ноги едва удерживали его вес вертикально. Он сделал осторожный шаг, — …идиоты. Что бы не собрались сделать, лучше остановитесь сейчас.

— Или что? — прошипел Велор. Беттани попыталась его остановить, но он отмахнулся от нее, приблизился вплотную к Эребу, взял его за ворот рубашки, заставляя поднять тяжелую голову, — Ты остановишь нас? В зеркало себя видел? Как вареный овощ, даже стоять толком не можешь.

— Велор, — Бет подошла, успокаивающе кладя ему руку на плечо. Велор тряхнул головой, но отошел, вновь прислоняясь к стене.

Ноги больше не держали Эреба, он рухнул обратно на ящик, израсходовав все силы. Бет присела рядом на корточки, положила руки ему на колени, доверительно посмотрела в глаза снизу-вверх.

— Эреб,мы же не хотим причинить ему никакого вреда, — вкрадчиво сказала она, — Только помочь. Неужели ты не хочешь помочь своему другу?

— Помощники выродовы, — выплюнул Эреб через силу, — Тебя не учили, что не нужно трогать то, что и так работает? — Бет открыла рот,чтобы что-то сказать, но Эреб перебил, подаваясь ближе к ее лицу, — Хватит разыгрывать этот спектакль, Беттани. Я прекрасно понимаю, чего ты добиваешься. Знаешь, Лор видит в тебе маленькую, глупую и запуганную девочку, нуждающуюся в любви. Он жалеет тебя.

Бет вспыхнула, ее лицо исказилось, будто Эреб сейчас оскорбил ее до глубины души.

— Но он ошибается, — Эреб зло улыбнулся. Он припечатывал каждое слово строго ей в лицо, намереваясь задеть как можно сильнее, — Ты просто паразит, наживающаяся на тех,кто к тебе добр. Жадная, нахальная, наглая, неблагодарная дрянь.

На секунду в комнате повисла тишина. Даже Велор не пикнул, напряженно ожидая развития.

Бет смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них плескалось что-то — обида? злость? растерянность? Эреб не мог разобрать. Голова снова начинала плыть, края сознания размывались.

А потом она улыбнулась. Медленно, с какой-то пугающей нежностью.

— Какой ты милый, когда злишься, — сказала она. — Правда. Такой живой, настоящий.

Эреб дёрнулся, пытаясь отстраниться, но ноги не слушались, а Бет уже положила ладони ему на щёки, заставляя смотреть в глаза.

— Ты думаешь, я обижусь? — прошептала она. — На глупые, пустые слова, которые ты говоришь, потому что тебе больно и страшно? Нет, Эреб. Я понимаю, почему ты так говоришь: потому что ты боишься, что я права. Что Лору действительно можно помочь, улучшить его, что всё, что ты знал, — не единственный путь.

— Заткнись, — прохрипел он, — Все, чего хочешь ты и этот сгусток неполноценности, — он кивнул на Велора, — так это самоутвердиться. Думаешь, сможешь заполучить Лора? Бет, ты какого о себе мнения? Видимо, из меня все же плохой учитель, — Эреб хрипло рассмеялся, — если ты до сих пор не поняла, что такое Лор.

— Но ведь есть ты, — Бет наклонилась ближе, ее глаза горели. — Вдвоем у нас, может, и не получится, но у нас есть ты, Эреб. Тот, кто знает, что такое Лор. Тот, кому он доверяет. И тот, — ее улыбка стала поистине жуткой, — кем он дорожит.

Эреб вздрогнул. Он чувствовал, как её голос проникает внутрь, обволакивает мысли, гасит сопротивление.

— Ты устал, — шептала Бет. — Ты так долго боролся. Так долго держался. Теперь можно отпустить. Просто доверься мне. Я знаю, что делаю.

— Нет, — выдохнул Эреб. Но это прозвучало неубедительно даже для него самого.

— Да, — поправила Бет, и убежденности в ее голосе хватало на них двоих, — Хочешь ты этого или нет — неважно. Ты поможешь нам, потому что этого хочу я.

Она поцеловала его в лоб, легко, невесомо.

— Отдыхай, — сказала она. — Скоро будет очень важный день для всех нас.

Эреб закрыл глаза. Он не хотел этого,сопротивлялся изо всех сил, внутри все рвалось и кричало… Но открыть их он уже не смог.

Где-то на грани сознания он слышал, как Бет разговаривает с Велором.

— Он готов?

— Почти. Ещё пара дней, и он будет делать всё, что я скажу, даже не задумываясь.

— А Лор?

— С Лором сложнее, но через него получится.

Велор хмыкнул.

— Нельзя, чтобы он сбежал.

— Куда он сбежит? Он мой, не сможет ни шагу…

— Просто на всякий случай.

Тело Эреба сдавило. Руки, ноги — Велор туго затягивал веревку.

Сознание провалилось в темноту.

***

Эреб давно перестал считать,сколько раз он приходил в сознание, и сколько раз терял его. Иногда в этой каморке с ним были Бет и Велор, очень редко кто-то из других студентов, лица которых он не мог разглядеть. Иногда он просыпался и вовсе один, пытался выйти, изменить камень, позвать Лора, но рядом не было никого. Эта изоляция сводила с ума: раньше Эреб никогда не был один по настоящему. Сейчас молчали даже стены, камень не откликался. Лор… Эреб не знал причины, но он молчал. В такие моменты он часто вспоминал Нилу и не понимал,как она могла всю жизнь жить в этой тишине.

Время от времени Бет что-то с ним делала. Он не мог ни вспомнить, ни понять, что именно. Она стояла над ним, что-то шептала, гладила, и ее сладкий спокойный голос убаюкивал,заставлял расслабиться и полностью погрузиться в него.

— Эреб… — сквозь вязкую пелену сна услышал он ее ласковый голос, — Дорогой, просыпайся… Пора…

Эреб открыл глаза, тяжело, чувствуя, как веки царапают глазницы. Голова была тяжелая, держать ее было очень сложно, а ноги и руки ватными, будто и вовсе не его.

Он поднял расфокусированный взгляд на Бет. Она погладила его по щеке, легко взъерошила волосы, смотря как на самое дорогое сокровище.

— Не… трогай… — прохрипел он. Пересохшее горло жгло. Наверно, он не пил уже несколько дней.

Взгляд Бет не изменился, разве что стал чуть более снисходительным. Руки остались на его голове, слегка массируя кожу.

— Хватит распинаться перед ним, — послышалось ворчание Велора откуда-то из угла.

— Цыц! — шикнула Бет, кинув на него грозный взгляд, а потом снова любовно погладив Эреба, — Мы же не хотим с ним ссориться, правда? Наш Эреб такой хороший, такой замечательный… Он обязательно нам поможет…

Эреб мотнул головой, сбрасывая с себя чужую конечность, и от этого движения его затошнило. Бет только покачала головой.

— Вставай, Эреб, — промурлыкала она, — Вставай, пора приступать.

Подошел Велор. Резко вздернул Эреба, потащил в центр комнаты. Ноги не держали. Они были чужими, ватными, будто набитыми песком. Эреб споткнулся, чуть не упал, но Велор дёрнул сильнее, заставляя стоять.

— Сядь, — приказала Бет, и Велор грубо опустил его на холодный каменный пол.

Эреб сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку. Мысли текли медленно, вязко.

— Смотри на меня, — сказала Бет.

Он поднял голову, с трудом сфокусировал взгляд на её лице.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она.

— Помет ты выродов, — усмехнулся Эреб, чувствуя, как трескаются сухие губы.

Бет понимающе улыбнулась.

— Ну и пусть так, — легко согласилась она, — А кто ты?

Эреб не ответил. Он обводил глазами комнату,в который раз пытался докричаться до Лора, и в который раз не слышал ответа.

— Эреб, — Бет взяла его лицо в свои ладони, вынуждая смотреть в глаза, — Ты помнишь, кто ты такой?

— Как ты это делаешь? — вместо ответа спросил Эреб. Бет приподняла брови.

— Что именно?

— Влезаешь в мозги, заставляешь слушаться тебя… Как тебе удалось подчинить себе всю академию?

От его слов Бет засияла. Эреб поморщился, — его слова явно доставляли ей колоссальное удовольствие, как будто он сделал ей самый лучший комплимент в ее жизни.

— Ох, ну, издержки профессии, — хихикнула она. Эреб вопросительно приподнял бровь.

— Психология, Эреб, я же рассказывала, — надула она губы, — Ты даже не представляешь, какой это мощный инструмент. Особенно здесь, в вашем мире, где всё построено на доверии и открытости.

Она откинулась назад, явно наслаждаясь возможностью похвастаться. Велор мрачно наблюдал из-за спины Эреба, но не вмешивался.

— Первый шаг — присоединение, — начала Бет важным тоном лектора, — Я наблюдаю за человеком, слушаю, как он говорит, как двигается, на что злится, чему радуется, и становлюсь похожей на него. Через некоторое время человек подсознательно считывает меня за “свою”, за того, рядом с кем безопасно

Эреб попытался отвести взгляд, но не смог. Её глаза держали крепче любых оков.

— Второй шаг — потребность. У каждого есть голод: кто-то хочет, чтобы им восхищались, кто-то — чтобы боялись. Кто-то — чтобы их наконец увидели. — Эреб искоса взглянул на напрягшегося Велора, — Я нахожу этот голод и становлюсь тем, кто его утоляет. Ларсу не хватало признания — я сделала его своим главным помощником. Мира хотела быть нужной — я дала ей чувство, что без нее я пропаду. Корен мечтал о власти — и я первое время исполняла все, о чем бы он ни попросил.

Она провела пальцем по его скуле.

— А ты, Эреб... Ты так хотел быть значимым и понятым. Не такой, как все, в некотором роде непризнанный гений, но кому на самом деле было дело до твоих талантов? Кто разделял твой восторг, азарт, любопытство? Только я.

Эреб дёрнулся, но она удержала его лицо в ладонях.

— Третий шаг — якорь. Когда доверие есть, когда потребность закрыта, я создаю момент сильной эмоции. Радости, облегчения, восторга — неважно. Главное, чтобы в этот момент я была рядом, чтобы человек запомнил: "Когда мне хорошо — Бет рядом".

— И ты думаешь, этого достаточно? — прохрипел Эреб. — Чтобы люди тебя слушались?

— О нет, — засмеялась Бет. — Это только фундамент. Дальше начинается самое интересное.

Она встала, прошлась по комнате.

— Четвёртый шаг — изоляция. Я мягко, незаметно отрезаю человека от других значимых для него людей. Подшучиваю над ними, создаю сомнения, преувеличиваю обиды. "Твоя подруга тебя не ценит", "Твой друг тебя не понимает", "Родители хотят только контролировать". И постепенно человек остаётся один. Со мной, — поправила она сама себя.

Эреб сжал кулаки. Он вспомнил, как реже писал родителям, как перестал искать встреч с Шеном. Как Тея... Тея просто перестала существовать в его мире.

— Пятый шаг — перегрузка. Когда человек изолирован и доверяет только мне, я начинаю чередовать тепло и холод. То обожаю, то игнорирую. То даю надежду, то отнимаю. Мозг ломается, перестаёт понимать, где правда, и интуитивно тянется ко мне, пытается выслужиться, потому что чувствует себя в чем-то виноватым.

— Этого все еще мало для того, чтобы заставить людей стоять на страже, пока ты пытаешься разрушить их жизнь, — кивнул Эреб на входную дверь, за которой стояли невменяемые Феб и Колен.

Бет инстинктивно оглянулась на дверь, ее губы тронула ласковая, материнская улыбка.

— В моем мире было бы мало, — она повернулась обратно к Эребу, — Но в вашем можно просто попросить, и все вокруг идет тебе навстречу. Ты знаешь, что такое электрополе?

Эреб отрицательно дернул головой.

— Никто из вас не знает, — притворно вздохнула Бет, — Я и сама не была уверена, что здесь это сработает, но посмотри-ка, — она широко махнула рукой на дверь, — получилось. Не буду вдаваться в детали, но, грубо говоря, я лишь прошу ваш мозг помогать мне.

— Что ты несешь? — зарычал Эреб, — Какое электрополе, что за…

— Как ты заставляешь реку изменить течение? — перебила Бет, уже немного раздраженная тем, что он не понимает.

— Я не заставляю. Она сама… — Эреб возразил Эреб, но Бет перебила.

— Вот именно — сама! Нужно лишь найти подходящие слова, доводы, и она сама захочет пойти против своей природы в угоду тебе. Электрополе, — она ткнула пальцем себе в висок, — в голове — это просто химия и электричество. Нейроны, узлы, и прочее. Отличие вашего мира от нашего в том,что вы не знаете о существовании того, чего не видите. Это те же реки, только текут быстрее. Я говорю: "Сделай так, чтобы они чувствовали себя спокойно рядом со мной". А спокойствие в вакууме не живёт — оно привязывается к источнику. А ваш Лор... — она мечтательно закатила глаза. — ваш драгоценный Лор не отличает добро от зла, и легко выполняет то, что я прошу.

— Но он отличает, — возразил Эреб. — Он…

— Ой, ты про этот запрет на насилие и ночные кошмары? — отмахнулась Бет, — Конечно, если действовать топорно, то он отреагирует. Но посмотри на своих однокурсников — разве они несчастны? Разве им больно или плохо? Нет, Эреб. Они в полном порядке. Сначала, судя по твоим рассказам, я тоже боялась действовать решительно, медлила, прощупывала почву. Но все оказалось куда как проще.

— Он доверял тебе, — прошептал Эреб, — Лор жалел тебя, пытался помочь, приютить, а ты просто использовала его, как и всех остальных.

— Какие же вы все тут наивные, — скривилась Бет и печально вздохнула, — Делите мир на черное и белое. Это плохо, так не делай, а вот это хорошо, так делай почаще. Но, Эреб, мир гораздо сложнее. Не всегда все так радужно и легко.

— Твой мир — может быть, — выплюнул Эреб, — А наш ты просто пришла и испоганила.

— Ой ли? — улыбнула Бет и протянула руку, указывая на Велора, — А что ты скажешь насчет него? Он из ваших, родился и вырос тут, на нем нет ни капли моего влияния, здесь и сейчас он находиться по своей собственной воле. И ты все еще будешь утверждать, что ваш мир всегда такой правильный и идеальный?

Эреб молчал. В ее словах было мерзкое, но неоспоримое зерно истины. Велор стоял позади, и боковым зрением Эреб уловил, как он недовольно хмуриться. Это было приятно: наконец до него начало доходить, с кем он связался.

— И что теперь? — зло бросил Эреб, — Хочешь подчинить своей воле вообще всех людей? Каждому будешь год в доверие втираться?

— Ты совершенно прав, Эреб, — Бет подошла к нему вплотную, ее ладони опять лягли ему на голову. Эреб дернулся, но девичьи пальцы прочно впились в кожу, — Это слишком долго. Именно поэтому я хочу ускорить процесс. Вы же все связаны, так? Значит, мне достаточно подчинить только одного, чтобы остальные подтянулись.Это называется “индуцированный бред”.

— Ты хочешь подчинить Лора? — насмешливо хмыкнул Эреб, глядя на нее снизу вверх, — Удачи.

Он храбрился. У него не было совершенно никакой уверенности, что ей это не по силам. А даже если у нее не получится, последствия могут быть ужасающими.

— Ты никогда не задумывался, что Лора, как такового, и не существует? — задумчиво спросила Бет. Эреб прокашлялся, — Я имею в виду, что у вас всех здесь коллективное сознание, как у грибов, и есть вероятность, что ваш Лор — это просто персонификация общей единой мысли. А ты, дорогой мой Эреб, самый главный гриб, — ее улыбка, подсвеченная снизу, казалась безумной, — Сейчас ты — это и есть Лор. Измученный, доведенный до близкого к психозу состояния из-за долгой изоляции, беспомощный и внушаемый. Все, что мне осталось сделать — полностью подчинить тебя.

— Но без моего желания у тебя ничего не выйдет, — настороженно ответил Эреб, — Даже если твоя безумная теория верна, ты упустила момент, когда я сам захочу быть твоим псом.

— А тебя больше нет, Эреб, — ее пальцы сильнее впились в его голову, — Я собирала тебя заново столько раз, что ты уже не помнишь, где оригинал, а где подделка. Каждая твоя мысль, каждое чувство — всё это теперь проходит через меня. Ты уже не знаешь, где ты, а где я. Твои мысли — они вообще твои? Или ты думаешь то, что я хочу, чтобы ты думал? Твои чувства к Тее — они настоящие? Или просто привычка, которую я пока не стала вырезать, потому что через неё удобно тобой управлять?

— Заткнись, — прошептал Эреб.

— А Шен? — продолжала Бет. — Ты уверен, что он тебе друг? Или я внушила тебе эту мысль, чтобы ты не искал опоры в ком-то другом? Ты вообще уверен, что Шен существует? Может, ты просто сидишь в пустой комнате и разговариваешь с пустотой, а я — единственная, кто здесь реальна?

— Заткнись!

Ее слова обволакивали, просачивались прямо в голову, через кожу, кости, срастались с телом и мыслями.

— Но ведь это возможно, — Бет пожала плечами. — В вашем мире всё связано. Мысли, чувства, воспоминания — всё это можно менять. Я уже меняла у других, так почему ты думаешь, что с тобой я не справлюсь?

Эреб зажмурился. Ему хотелось закрыть уши, но руки были туго связаны за спиной.

— Знаешь, что самое страшное в индуцированном бреде? — спросила она задумчиво. — Человек, который под него попал, никогда не осознаёт, что болен. Он искренне верит, что его мысли — его собственные, а чувства настоящие. Что он сам принимает решения. А на самом деле он просто... отражает. Как зеркало.

— Я не зеркало.

— Нет? — Бет наклонила голову. — А кто ты тогда? Скажи мне, кто ты?

Бет ждала ответа. Эреб молчал.

Кто он? Эреб, который любит Тею? Но её образ расплывался, как сон на третьем солнце.

Эреб, который дружит с Шеном? Но Шен в последнее время казался далёким, чужим.

Эреб, который говорит с Лором? Но Лор молчал уже так долго, что его голос стёрся из памяти.

— Молчишь, — удовлетворённо констатировала Бет. — Это хорошо. Значит, задумался.

Она отпустила его, отошла на шаг, полюбовалась, как скульптор любуется почти законченной работой.

— Начинаем, — тихо сказала она Велору. Тот кивнул, вздернул уже не сопротивляющегося Эреба на ноги. Бет встала напротив, её глаза стали серьёзными, торжественными.

— Я долго ждала этого момента, — сказала она. — В моём мире, чтобы сделать то, что я хочу, нужны годы терапии, идеальные условия, полный контроль над средой. А здесь... достаточно просто хотеть. — Последнее слово она произнесла с какой-то горькой усмешкой.

Бет протянула руку и коснулась его лба.

— Ты — центр паутины, Эреб, через тебя Лор связан со всем миром. Если я войду в тебя достаточно глубоко, я войду в него. А если я войду в него, я смогу переплести все нити заново, так, как нужно мне.

— Ты сошла с ума, — устало прошептал Эреб.

— А может, ты?

Она закрыла глаза, и Эреб почувствовал, как мир вокруг начал плыть.

Сначала пришло тепло, как если бы кто-то лил ему на грудь тёплую воду . Приятно, расслабляюще. Эреб даже вздохнул свободнее.

— Расслабься, — услышал он её голос внутри собственной головы. — Не сопротивляйся. Это просто я. Ты же меня знаешь. Я твой друг.

Тепло стало жаром. Жар — огнём.

— Тебе больно, — прошептала она. — Пусти меня. Я помогу. Я могу помочь.

Эреб сжал зубы, но жар стал нестерпимым.Он горел заживо, чувствовал это ясно и отчетливо. И хотя понимал, что тело его в порядке, избавиться от ощущения горячих языков пламени, лижущих и сжигающих плоть, не мог. Эреб выдохнул, и вместе с воздухом из него вышли последние силы к сопротивлению.

Эреб открыл глаза уже не в маленькой душной каморке, а в собственном сознании. Длинный коридор с множеством дверей. Каждая дверь — год, цикл, день, момент.

Бет шла рядом, касаясь стен.

— Здесь твоё детство, — сказала она, указывая на первую дверь. — Мать, отец, первый разговор с Лором. Хочешь зайти?

Эреб не хотел, но она уже открыла дверь.

Он увидел себя маленького, сидящего на коленях у отца. Отец что-то говорил, но слов не было слышно — только картинка, застывшая, как на гравюре.

— Это можно изменить, — сказала Бет. — Сделать теплее или холоднее, добавить страха, убрать любовь. Хочешь, я покажу?

— Нет, — равнодушно ответил Эреб. Голос эхом разнесся по коридорам.

— Ну как хочешь. Идём дальше.

Они пошли дальше. Бет открывала двери одну за другой. Эреб видел себя: в академии, с Шеном, с Теей. Каждый раз, когда открывалась дверь с Теей, Бет задерживалась чуть дольше, и картинка начинала мерцать.

— Смотри, — сказала она, останавливаясь у одной из дверей. — Это ваш первый поцелуй. Помнишь?

Эреб помнил. Им было по шестнадцать, когда Тея впервые решилась признаться не только ему, но и самой себе, что он для нее значил больше, чем пункт в отцовском плане. В тот день вместе с быстрым, неумелым поцелуем в саду его дома она отдала ему свое доверие, которое он сейчас методично предавал.

— А теперь посмотри ещё раз.

Картинка изменилась. Та же сцена, те же лица, но вместо счастья на лице Теи было равнодушие, а вместо поцелуя она отворачивалась от него.

— Что ты сделала? — прошептал Эреб.

— Показала, как легко всё поменять, — улыбнулась Бет. — Всего одно маленькое усилие, и воспоминание становится другим. Ты будешь помнить это вместо настоящего, и никто, даже ты сам, не узнает разницы.

— Зачем?

— Чтобы ты понял: ничего не было. Ни любви, ни дружбы, ни счастья. Всё, что ты помнишь — это картинки, которые я дала тебе, а настоящая реальность — только я. Здесь и сейчас.

Они дошли до конца коридора. Там была огромная дверь, выше и шире остальных, вся в золотых узорах, пульсирующая слабым светом.

— А здесь, — удовлетворенно сказала Бет, — твоя связь с Лором.

Она положила руку на дверь. Свет стал ярче, потом замигал, как больной.

— Боится. — Усмехнулась Бет. — Такой большой, такой сильный — и такой беспомощный.

Она надавила, дверь приоткрылась.

Эреб заглянул внутрь и увидел бесконечность: миллионы нитей, сплетённых в немыслимый узор, уходящий во все стороны сразу. И в центре этого узора — пульсирующий сгусток света. Лор.

Но свет был тусклым, больным, по краям сгустка вились тёмные пятна.

— Я войду туда, — сказала Бет. — И переплету всё заново. Ты станешь мной, я стану тобой, а Лор станет нами. И никто не заметит разницы.

— Я не пущу тебя.

— Ты уже не можешь меня остановить, — улыбнулась Бет. — Ты даже не знаешь, где ты, а где я. Твои мысли — мои. Твои чувства — мои. Ты просто... провод.

Она шагнула к двери. Эреб рванулся за ней, но тело не слушалось. Он был здесь, в этом странном коридоре, и одновременно — там, в подвале, распятый между собой и собой.

— Не надо, — прошептал он.

Бет обернулась, в глазах — усталость и лёгкое сожаление.

— Ты правда думаешь, что у тебя есть выбор? — спросила она. — Ты уже мой, Эреб. Я просто забираю то, что принадлежит мне по праву.

Она толкнула дверь. Свет из-за неё ударил Эребу в лицо, ослепляя. Он зажмурился, но даже сквозь закрытые веки видел это сияние — пульсирующее, больное, зовущее.

— Лор... — позвал он мысленно. — Лор, ответь…

Тишина. Только голос Бет, уже оттуда, изнутри:

— Не кричи. Он не слышит. Здесь только я.

Эреб почувствовал, как что-то тянет его внутрь: невидимые нити, привязанные к каждой его мысли, каждому чувству, натянулись и потащили за собой. И в момент, когда они рванули его к ослепляющему свету, Эреб Долен перестал сущевствовать.

Сначала это было просто невыносимо, как если бы каждую клетку его тела одновременно пронзили миллионом игл, а потом каждую иглу раскалили добела. Но боль длилась лишь мгновение, и тут же утонула в другом.

Он чувствовал каждую травинку в саду академии. Каждую отдельно: их рост, их жажду, их увядание. Он чувствовал, как насекомое тащит соломинку по коре дерева, и чувствовал само дерево, его древнюю усталость, мудрое терпение. Он чувствовал воду в ручьях — всю сразу, каждую каплю, её путь от ледников до океана. Он чувствовал камни под фундаментом академии: их тяжесть, сон, память.

Он был травинкой, насекомым, деревом, камнем, каплей и океаном. А потом добавились люди.

Все люди. Все, кто был в академии. Все, кто был в этом мире, их страх, надежды, боль, радость. Он чувствовал, как студенты и преподаватели мечутся по коридорам, пытаясь спасти то, что осталось. Как Велор бежит через лес, прижимая к груди краденые записи. Он был всеми этими людьми одновременно.

Он был Шеном, сжимающим обломок ящика, чувствовал, как дерево впивается в ладони. Он был деревом. Он был Нилой, с бешено колотящимся сердцем и блокнотом в руках. Он был блокнотом.

Он был Теей. Чувствовал её любовь — такую огромную, такую глубокую, такую отчаянную, что она жгла его сильнее всего остального.

Это было невыносимо.

Слишком много. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком. Слишком. Слишком. Слишком.

Эреб захлебывался этим потоком, тонул в нём. Растворялся.

“Я не могу. Я не выдержу.”

Можешь, — ответил огромный, как мир, и тихий, как шёпот голос.

“Кто ты?”

Я — это ты. Я — это всё. Я — Лор.

“Ты всё это время был здесь?”

Всегда.

“Я не могу… это слишком…”

Можешь. Дыши.

Эреб попытался, но лёгкие не слушались, потому что у него не было лёгких. Было только всё.

Не здесь. Вернись в тело. Они ждут.

Эреб рванул туда, где он и так был, где было так много его, и все настоящие, и все — он. Туда, где тело, где боль, паника, разрушения. Где жизнь.

Удар.

Он открыл глаза.

Каменный пол. Холод. Запах пыли. Бездыханное тело Бет сломанной куклой лежит на полу, Шен, Нила и Тея взирают на него с благоговейным ужасом.

— Бегите, — прохрипел он, едва вспомнив, как пользоваться горлом. Тея подскочила, схватила его, но он отбросил ее руку. Здание академии — это он, и он сейчас обваливался.

— Прочь!

Шен схватил девушек, они выбежали из подвала.

“Что мне делать? Как остановить?”

Остановись.

Эреб истерично, неконтролируемо засмеялся.

— Я разваливаюсь! Всё разваливается!

Остановись. Не двигайся. Не думай. Просто будь.

Эреб закрыл глаза. В них отпала всяческая необходимость.

Он видел, как трещины ползут по стенам главного корпуса, а студенты выбегают во двор, натыкаясь друг на друга. Как Нила тащит Тею подальше от здания, а Шен прикрывает их сзади, готовый принять удар. Видел, как земля под академией дрожит, как глубоко внизу, в каменных жилах, пульсирует напряжение, готовое вырваться наружу.

Видел, как солнца на небе мигают в безумном ритме, теряя последний остаток гармонии.

Больно. Много.

Ты — камень. Ты цельный. Ты прочный. Ты крепкий. Вспомни.

— Я не камень. Я человек.

Ты — всё, но сейчас — камень. Держи.

Эреб вдохнул. Выдохнул. Тело тяжелеет. Кости становятся плотнее, кожа каменеет, кровь замедляет бег. Он чувствовал каждую трещину в стенах академии, и посылал туда свою волю, заставляя камни сжиматься, держаться, не падать, точно также, как когда-

то просил семя прорасти.

Дыши.

Эреб дышал. Камнем, горами. Миром. И дрожь постепенно затихала.

3-й год п.п.л.

Руины. Шен стоял у главного входа и смотрел на некогда завораживающее его здание академии. Тогда, в свой первый день здесь, он подумал, что академия похожа на живое существо, со своими правилами и мыслями. Сейчас это существо было мертво, а его кости и остатки плоти торчали из земли вечным напоминанием о совершенной ими ошибке.

Изнутри послышались крики, что-то громыхнуло. Со стороны башни, из-за пологой крыши, которая когда-то была пристанищем Теи, повалил дым. Шен вздохнул и поудобнее перехватил тушу клядра, делая шаг внутрь.

Звери бежали из Вита прямо к ним, в Люмен, и с каждым днем становились все более дикими и отчаянными. Охота давалась все тяжелее.

Не успел он переступить порог, как наперерез выскочила Нила. Парень отшатнулся.

— Шен, мне нужен новый труп! – выкрикнула она, разгоняя руками выпущенный из здания дым, – Прошлый взорвался.

Шен отвел взгляд. Один глаз Нилы стал желтым, с вертикальным звериным зрачком, и вращался отдельно от второго. Рука, которой она размахивала, была покрыта мелкими куцыми перышками, растущими прямо из кожи. В волосах, некогда светло-русых, при движении качались лианы.

— Завтра, – отрезал парень, проходя на кухню и сбрасывая тушу на стол, – Отдохни.

— Зачем? – не поняла Нила, с интересом рассматривая клядра.

Шен, не ответив, красноречиво скосил глаза сначала на руку девушки, потом на голову. Нила застенчиво поправила прическу.

— Скоро выпадут, – заверила она.

Разделкой добычи они занимались вместе. Шен снимал шкуру, отделял мясо от костей, складывал куски в чистую посуду. Нила изучала внутренности, чтобы убедиться, что они съедобны, и промывала прошедшие отбор чистой водой с примесью трав.

— На четверых готовить? – с затеянной надеждой уточнил Шен. Нила, разрезающая мясо на тонкие ломтики, грустно покачала головой.

Эреб не приходил в себя уже несколько дней. Он заперся в отдельной комнате и практически не появлялся в общих залах, проводя закаты в попытках вернуть подобие прежнего порядка.

Эреб мигал, и солнца гасли. Чихал, и земля вздрагивала, хороня под завалами людей. Вдыхал слишком глубоко, и поднявшиеся ураганы выкорчевывали из земли целые леса.

Природные катастрофы следовали одна за другой, и никто не мог их предсказать, потому что Лор, который раньше поддерживал равновесие, теперь был заперт в теле одного человека. Человека, который был до одури напуган внезапно свалившейся на его плечи ответственности.

И люди… люди сошли с ума от страха. Прежний уклад жизни был разрушен,больше не было Лора, который отвечал на просьбы, больше не было покладистой и управляемой природы: Эреб был в ужасе, и все вокруг, от травинки до гор, боялось вместе с ним.

Огромное, бесчисленное количество людей погибло еще в первый год. Похороненные под завалами собственных домов, смытые вышедшим из берегов морем, придавленные неожиданным стремительным обвалом, снесенные невиданными раньше ураганами. Остальные покидали этот мир позже: урожая не было, земля бунтовала, дождей либо не приходилось ждать, либо они были настолько мощными, что просто топили посевы. Больше нельзя было вырастить дерево за день или приманить животное, и люди голодали, пока вокруг бушевал хаос.

Нила, Шен и Тея остались в академии вместе с Эребом. Они расчистили несколько комнат, тех, что Эреб мог удержать от разрушения, наладили связь с внешним миром через редких выживших, которые приходили за помощью. Нила организовала что-то вроде лазарета и лечила всех, кто добирался до академии. Именно для этого ей нужны были трупы: люди, не видевшие раньше ничего больше, чем маленькая капля крови от случайного пореза, понятия не имели, как залечивать серьезные раны. И Нила, никогда не пользовавшаяся привелегиями прежнего мира, сейчас была ценна как никто другой. Изучая внутреннее строение человеческого тела, ей было легче понять, как ему помочь.

Шен стал главным по добыче еды и охране. Он уходил в лес, в поля, в то, что от них осталось, и возвращался с припасами. Иногда один, иногда с людьми, которых находил по дороге, иногда с трупами для Нилы. Он же следил за безопасностью: многие видели в Эребе главную причину несчастий, и слухи об этом множились быстрее, чем можно было их опровергнуть. А Тея… Тея стала голосом Эреба. Когда он не мог говорить — говорила она, когда не мог решать — решала она. Когда он проваливался в Лора, ждала. Она выходила к людям, объясняла, уговаривала, успокаивала, брала на себя его боль, вину и ответственность.

Эреб больше не был тем беззаботным подростком, что раньше. Он сходил с ума вместе с миром. Иногда говорил голосом тысячи людей сразу, его тело менялось, обрастая камнями и травой, на лице проступали незнакомые черты. Он целыми днями молча сидел в одиночестве в отдаленной комнате, пытаясь взять под контроль собственные разум и тело, которые теперь стали слишком огромны для него. Он не ел, не спал, даже не мигал закатами. Мир дёргался в такт его пульсу, и это сводило с ума сильнее всего остального.

Тея проводила рядом с ним каждый свободный удар сердца. Молча сидела рядом, говорила, занималась своими делами, иногда просто спала, прямо на каменном полу, облокотившись на напряженную спину. В те моменты, когда Эреб приходил в себя, его концентрации хватало, чтобы смягчить под ней камни и сделать воздух чуть-чуть теплее. А пару раз она просыпалась одна, накрытая одеялом из сухого, непонятно откуда взявшегося мха.

А в другой комнате, заваленной книгами и блокнотами, Нила издевалась над собственным телом.

Когда первый ужас прошел, Тея рассказала ей о том, что поведали ей кочевники, и Нила сделала из этого собственные, непостижимые выводы. Фанатичность, с которой она подходила к наблюдению и своим записям, пока не могла ни на что повлиять, умножилась десятикратно, как только маленькие цепкие ручки дорвались до реального применения.

Рассказанные Теей легенды, схематичные изображения слившихся с природой людей, собственные домыслы и подтверждение от кочевников – все это Нила разобрала на составляющие, систематизировала и вывела в новые формулы.

Началом послужил самый доступный из имеющихся материалов: ее тело. Залечивать порезы и ожоги Нила научилась за пару циклов. Дальше – совершенно безумные эксперименты: модификация. Чтобы отрастить себе пару перышек, Нила ощипала не одну птицу, и тщательно изучила каждую. Когти, мех, внутренние органы: животных она разбирала, как мозаику. Высушенные растения покоились в отдельной тетради, концентрат из их сока стоял в пузырьках на шести полностью забитых полках.

С остальным ей очень помогал Шен: бывший всю жизнь мастером, парень как никто другой знал,как и из чего состоит все,что его окружает. Дерево, камень, металлы: они проводили бесчисленные вечера за скрупулёзным разбором всего, во что можно было бы превратить собствнную конечность.

Сам Шен не тратил время на рефлексию, не записывал результаты, не сравнивал методики. Он выслушивал объяснение Нилы, и уже через пару дней его рука становилась твердой, как камень, а кости гибкими, как лоза. Первое время Нила даже завидовала, но потом ученый интерес быстро взял верх, и уже стало не совсем понятно, кто кого учит.

Шен приносил ей еду и забирал тарелки, ругался, когда синяки под глазами становились ярче и заметнее самих глаз, насильно отбирал записи, что иногда чуть не приводило к дракам. А еще он научился заплетать чужие волосы, даже когда в тех торчали ростки неизвестных ему растений, громко топать, чтобы не пугать неожиданным появлением за спиной, и переделывать неудавшиеся Нилины яды, появившиеся совершенно случайно, в полноценный безопасный бульон. Хотя всегда сперва сам его пробовал.

Тея училась медленнее, но основательнее.

Она не была учёным, как Нила, но была перфекционистом. Каждый навык оттачивала до совершенства, прежде чем переходить к следующему.

— Ты слишком быстро прыгаешь с одного на другое, — говорила она Ниле, застав ту за очередным экспериментом. — Ты можешь пропустить что-то важное.

— Я записываю всё, — отмахивалась Нила. — Если пропущу — вернусь.

Самой Тее нравилась основательность. Она могла закатами сидеть, концентрируясь на одной мышце, одном нерве, одном сосуде. Изучать их, чувствовать, понимать, как они работают. И только потом — пробовать менять.

Её первые успехи были скромными. Немного ускорить заживление, чуть-чуть замедлить пульс, сделать кожу чуть теплее или холоднее. Но, в отличие от Нилы, которая хваталась за все и сразу, каждый навык она закрепляла так, что он становился таким же естественным, как дыхание. И через какое-то время покрыть половину тела каменным наростом или увеличить физическую силу до уровня хищного животного стало занимать у нее пару мгновений.

Эреба они не учили.

Во-первых, он был слишком нестабилен. Его сознание то и дело проваливалось в Лора, рассыпалось на тысячи голосов, терялось в чужой боли, чужом страхе, чужом горе. Учить его чему-то в таком состоянии было бесполезно и опасно.

Во-вторых, он и так периодически отращивал себе что-нибудь ненужное.

— У него вчера из спины крылья полезли, — сообщил Шен как-то вечером, вернувшись от Эреба. — Рубашка порвалась.

Нила навострила уши.

— Какие крылья?

— Не знаю, не рассматривал. Он орал, я дверь закрыл.

— Надо было посмотреть! — возмутилась Нила. — Это же уникальный случай!

— И что, мне нужно было его связать, выщипать перья и тебе принести?

Нила осеклась, ее щеки стали пунцовыми от стыда. Шен говорил без издевки, как будто, попроси она, и он действительно подумает над тем,чтобы так и сделать. И все же за время, проведенное вместе, она научилась понимать едва заметные тона его голоса.

— Ты прав, ерунду сказала, —потупилась она. Шен просто кивнул.

О том, кто Эреб на самом деле, Тея никому не рассказывала. Она ни разу не упомянула имени Аррена, молчала о той части своего путешествия по Пустошам, которые касались Лора, и старалась даже косвенно не вспоминать легенды сотворения содружества. Все это было слишком личным, интимным, и немного позорным.

Нила тем временем продолжала свои эксперименты. Её комната превратилась в нечто среднее между лабораторией, архивом и кельей безумного учёного. Блокноты громоздились до потолка. На стенах — схемы, графики, рисунки. На столе — банки с образцами: её собственная кровь, кусочки кожи, срезанные ногти, волосы. Она изучала всё, пытаясь понять, как работает тело, когда ему не мешают.

— Жуть какая, — прокомментировала Тея, застав Нилу за очередным опытом: та сидела с закрытыми глазами, а на её ладони прямо на глазах вырастал и увядал крошечный цветок.

— Согласна, — Нила потрясла рукой, растерла ее, поморщившись. — И больновато. Корни прорастают сквозь мышцы.

Тея передёрнула плечами.

— Ты ненормальная.

— Не нравится — не смотри, — закатила глаза Нила, — Но когда я научусь выращивать у себя на спине яблоки, с тобой делиться не буду.

Тея поморщилась, представив эту картину, и вышла.

С каждым днем они заходили все дальше. Границы того, что ты можешь и чего не можешь, сначала расширялись, а в конечном итоге смылись напрочь. Не было ни Домов, ни условий. Имело значение только то, как глубоко ты чувствуешь свою связь с неизменным циклом.

В этом плане преуспела именно Алатея. Когда Нила решила, что между ней и вон тем пучком травы за окном нет никакой существенной разницы, и, точно так же, как она заживляет собственные порезы, она может оживить и росток, Тея покрутила пальцем у виска. А спустя цикл, глядя на зеленые, сочные листья, поняла, что на самом деле никогда ничего и не знала о мире, в котором живет.

Представить, что ты – это дерево, твои руки – ветки, а ноги – корни, было на удивление легко. И оказалось, что разница между тем, чтобы отрастить ногти на собственной руке, и листья на стоящем в паре шагов дереве, действительно небольшая.

Тея заходила все дальше, используя и подчиняя все, что попадется на глаза. Скамьи прорастали молодыми побегами, стены крошились в мелкий щебень, вода парила по воздуху и за удар сердца в нем испарялась.

Нила смотрела на это, сжав зубы в непростой смеси зависти и восхищения. Тея все еще чувствовала мир на каком-то недостижимом ей уровне, и, пока Нила только знакомилась с новыми возможностями, Тея постигала их во всю. Но это было мелочью, учитывая, что раньше она бы и представить не могла, что достойна хотя бы знакомства.

***

Дни складывались в циклы,циклы — в годы. Эреб давно перестал не то что считать их – даже различать. Такое несущественное и абстрактное понятие, как время, перестало иметь какую-либо ценность. Прошлое, будущее, день, век, люди, животные, – все скручивалось в единый калейдоскоп того, что сводило его с ума.

Какое-то время назад сознания мельком коснулась понимание, что его родителей больше нет. Оно вспыхнуло, на миг затмевая собой все остальные рецепторы, и тут же утонуло в бушующем потоке всего и сразу. Он не смог ни погоревать должным образом, ни даже толком осознать этого. Хотя, с другой стороны, горевать было не о чем: они ушли так рано, что еще успели вернуться в цикл до того, как и эта задача легла на его плечи. Задача, с которой он не справлялся.

В те моменты, когда его тело и личность исчезали, на их место приходило что-то другое. Огромное, необъятное, пестрое и совершенно невыносимое. Он был всем: ветром, треплющим волосы бродящей среди разрушенных домов женщины, и ураганом, который снес ее дом. Каплей воды на самое глубине моря под Ратио, там, куда уже не доставал солнечный свет, и самой первой каплей, сорвавшейся с грозовой тучи и положившей начало трехдневному потому. Камнем, который пинает мальчик где-то в Мотусе, и горой, окружающей утесы Мемора. Он был каждым животным во всех кругах сразу, и каждым растением. Он был каждым человеком. И не был ничем.

Когда собственному сознанию неведомым усилием удавалось закрепиться в голове, Эреб заново учился дышать, моргать, шевелиться так, чтобы вместе с этим нехитрым действием не породить новую катастрофу. Ни Лора, ни того, кто им назывался, он больше не слышал. Слова также утратили ценность: теперь они с этим когда-то человеком были неразделимы. Только они, и… мир. Что-то, что существовало до его прихода.

И вот, в один из дней, когда третий год подходил к концу, Эреб проснулся со странным тревожным предчувствием. Он лежал на своей лежанке и смотрел в потолок, где плясали отблески догорающего в общей комнате огня. Сердце билось ровно, но где-то в груди поселилась странная тяжесть: липкое, тягучее ощущение, от которого хотелось встать и пойти проверить, всё ли в порядке.

Он проверил. Мысленно потянулся к тому, что раньше называл Лором. Вставшая перед глазами картина сначала ужаснула, но это был первый порыв, не более, чем рудимент человеческой личности. А вслед за ним пришло безразличие.

Эреб сел, потёр лицо руками. За окном едва брезжил свет — солнца разгорались медленно, нехотя, будто тоже чувствовали что-то неладное. Он насчитал четыре. Потом пять. Потом снова четыре.

— Не спишь?

Голос Теи заставил его вздрогнуть. Она стояла в дверях, закутавшись в старое одеяло, и смотрела на него своими зелёными глазами. Вся отрешенность слетела, как вода с мокрой птицы, всколыхнув прежнее беспокойство с новой силой.

— Не спится, — ответил он. — А ты?

— Тоже.

Она помолчала, застыв в проеме со странной нерешительностью, а потом шагнула в комнату. Подошла, села рядом на лежанку. Ближе, чем обычно. Так близко, что он чувствовал тепло её тела сквозь одежду. Такое забытое, но невероятно приятное чувство.

— Нила жути навела, — пожаловалась Тея, — И ты сидишь грустный. Что-то не так?

— Всё так.

Эребу совершенно не хотелось тревожить ее. Сейчас, пока у них есть время, он сделает все, чтобы подарить ей ту уверенность, которую не испытывает сам.

Тея посмотрела прямо на него, в её глазах отражался неровный свет догорающего огня, и в этом свете она была прекрасна — даже растрёпанная, уставшая, с вечной складкой между бровей, которую он мечтал разгладить с самого детства.

— Жабры еще отращивать не научилась? — прокашлявшись, спросил Эреб.

— Я или Нила? — деланно деловито уточнила Тея.

— Нила умеет, — пожал он плечами, а Тея вопросительно приподняла брови, — Тея, даже когда я в другом конце академии, я прекрасно знаю все, что вы делаете.

— Зачем спрашивать тогда? — проворчала девушка, — То есть ты подглядываешь за нами?

— Даю слово, что, когда ты раздеваешься, я переключаюсь на Шена, — честно соврал Эреб, положив руку на сердце.

Тея промолчала. Эреб кинул на нее косой взгляд: не перегнул ли? Сейчас опять засмущается, уйдет, закроется… Но Тея смотрела прямо на него, чуть прищурившись, словно обдумывая что-то.

— Тея, — голос внезапно сел, слова вырывались с трудом. Он смотрел на нее, как загипнотизированный, не в силах ни пошевелиться, ни прервать зрительный контакт. — Я пошу…

— Помолчи.

Она придвинулась и поцеловала его. Резко, порывом, будто боясь передумать или сильно торопясь. Точно также спонтанно и немного неуклюже, как раньше, но смеяться или шутить об этом Эребу не хотелось совершенно. Его руки мгновенно нашли её талию, притянули ближе, зарылись в спутанные волосы. Она пахла дымом и травами, которыми Нила лечила их раны, и ещё чем-то своим, неуловимым, что он не мог назвать, но узнал бы из тысячи. Он углубил поцелуй, притянул ее ближе. Эребу казалось, если она сейчас остановится, если отодвинется, то он умрет в тот же миг.

Но она не отстранилась. Сжимала подрагивающими пальцами сначала ворот его рубашки, потом руки медленно, уверенно перетекли на шею. Одна осталась там, а вторая зарылась в вихрастые каштановые волосы, потянула пряди, но не чтобы отстранить, а просто чуть подразнивая.

Они целовались так, будто они одни во всём мире, будто за стенами этой комнаты ничего не существует, будто время остановилось и принадлежит только им.

Она отстранилась на мгновение, и Эреб потянулся следом, не желая прерываться ни на миг. Но на губы ему легли тонкие холодные пальцы, останавливая, а зеленые глаза смотрели серьезно и решительно.

— Ты… хочешь? — она не смогла закончить, не смогла сказать прямо. Щеки Теи пылали, она закусывала припухшие губы, но взгляд не отводила.

— Всю жизнь, — ответил Эреб, с каким-то садистким удовольствием наблюдая, как вспыхивают алым еще и уши девушки.

Она сердито выдохнула, а потом толкнула его в грудь. Эреб не сопротивлялся, ничком рухнул на подушки, заторможено наблюдая, как Тея устраивается сверху.

— Тогда докажи.

Ночь взорвалась. Они больше не говорили: всё, что нужно было сказать, говорили руки, губы, тела. Она касалась его, и он горел, он касался её, и она таяла. Они двигались в древнем, неведомом ритме, который не нужно было учить: он жил в крови, в костях, в самой глубине существа.

За окном мигали солнца, но здесь, в этой маленькой комнате, был только их свет — свет двоих, наконец-то нашедших друг друга после стольких лет.

Иногда она смеялась, тихо и счастливо, а он шептал её имя, исступленно, как единственное слово, которое имело значение. Иногда они просто лежали, переплетённые, слушая дыхание друг друга и стук сердец, сбивчивый и неровный, но самый правильный.

А когда за окном начало светать — по-настоящему светать, ровным, спокойным светом, — Тея положила голову ему на грудь и закрыла глаза.

— Я люблю тебя, Эреб, — сказала она. Он знал, как непросто ей было сказать эти слова, и улыбнулся.

— Так и знал.

Тея слегка стукнула его ладонью по груди и тихо рассмеялась. Сердце Эреба пропустило удар. Он накрыл ее руку своей и прикрыл глаза.

За окном разгорались солнца. Шесть. Семь. Восемь.

Они лежали, обнявшись, и смотрели, как новый день вступает в свои права.

Эреб знал, что этот день принесёт что-то страшное. Он чувствовал это каждой клеткой тела, каждой частицей мира внутри себя. Но сей

час, в этот момент, с Теей в объятиях, он позволял себе не думать об этом.

А потом вернулся Велор.

Самый последний день.

Шен первым заметил надвигающуюся из-за горизонта ораву. Он стоял на верхнем ярусе разрушенной галереи, вглядываясь вдаль, и считал. Двадцать... тридцать... сорок. Сорок человек, вооружённых, злых и отчаянных.

Это не было чем-то удивительным ровно до момента, как он заметил во главе Велора. За три прошедших года на академию напали около десяти раз. Весть об Эребе, просочившаяся на другие круги, всколыхнула в людях то отчаянно-озлобленное, что раньше подавлял в них миролюбивый вездесущих Лор. Теперь его не было. Но был виновный в его исчезновении Эреб.

За время побега Велор обзавёлся множеством единомышленников, которые теперь приближались нестройными рядами, чтобы штурмом взять стены академии. Среди них Шен разглядел несколько бывших знакомых, лица которых теперь были изуродованные яростью людей, которым нечего терять. У каждого в руках был острый кусок металла, наподобие тех, что сделал Шен для охоты, только предназначенный уже для людей.

Парень спустился вниз, в лабораторию. Тея читала, облокотившись на опять растворившегося в чужом сознании Эреба, а Нила возилась с какими-то травами.

— Гости, — коротко сказал Шен. — С оружием.

Новое, непривычное слово “оружие”, взятое из лексикона Бет, все еще резало слух своим чужеродным во всех смыслах звучанием. Тея несколько раз поднимала вопрос о том, чтобы заменить его, придумать свое название для инструментов, с помощью которых люди причиняют вред другим, но со временем оно как-то незаметно,естественным образом укоренилось.

Услышав новость, Нила с досадой оторванного от важного занятия человека подняла голову от своих записей, а Тея кинула быстрый взгляд в сторону. Там, за несколько комнат, сидел вновь безучастный ко всему Эреб.

— Действуем по привычной схеме, – вздохнула она и поднялась с кресла.

Привычная схема предполагала, что они втроем выходят к недружелюбно настроенным “гостям” и пытаются их переубедить. Предложить кров, еду, лечение,и заодно опровергнуть гнусные слухи об Эребе. Тея брала на себя роль переговорного, Нила следила за окружением и реакциями на их слова, а Шен страховал.

Но, не успели девушки сделать и шагу, как парень преградил им путь.

— Там Велор. И несколько других студентов.

Тея сжала кулаки, Нила тихо ругнулась. Таких переубедить вряд ли получиться.

— Если не станут слушать, отобьемся, – решила Тея, – Может, до остальных получится достучаться.

Шен покачал головой.

— Не получится. Иди к Эребу, постарайся лучше до него достучаться. Нила, сиди здесь. Я выйду, задержу.

— Какой в этом смысл? – тут же запротестовала Нила, – Сам же сказал, разговоры не помогут. Так какие у нас остаются варианты? Согласна, пусть Тея идет к Эребу, а мы вдвоем…

— Ты. Останешься. Здесь.

Грозный, непреклонный бас прокатился по комнате, отражаясь от каменных стен. Обе девушки синхронно вздрогнули. Где-то за окном слышался приближающийся шум, мужские голоса вперемешку с бряцанием железа.

Нила и Шен несколько ударов сверлили друг друга яростными взглядами, пока Тея беспокойно переминалась с ноги на ногу. Времени спорить у них не было.

— Хорошо, – процедила Нила, – Иди.

Парень кинул на них последний долгий взгляд, прикрыл на мгновение глаза и вышел из зала. Тея бросилась к Эребу, а Нила осталась в комнате, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как глаза начинает щипать.

Шен встретил их у входа.

В руке — тяжёлый металлический прут, который еще пару циклов назад был изящным пресс-папье. Он сжал его покрепче и шагнул вперёд, заслоняя собой проход.

— Уходите, пока еще можете.

В ответ – лишь кривые оскалы и издевательский смех.

— Нам нужен Эреб, – Велор вышел вперед. Серая, неприметная внешность терялась на фоне его товарищей, – Отойди, Шен. Мы не за тобой.

— Попробуй отодвинуть, – усмехнулся парень, отводя прут в сторону для удара.

Велор покачал головой и, не успел Шен и моргнуть, скрылся в толпе.

Они набегали волной — грязные, обросшие, исхудавшие и безумные. Первый замахнулся: Шен уклонился, врезал прутом по руке, услышал хруст кости и нечеловеческий вой. Второй поднырнул снизу, целя в живот, но Шен встретил его коленом, отбросил, развернулся к третьему.

Их было слишком много, но Шен больше не был просто человеком. Три года он учился у Нилы, учился у себя, учился у материала, которым стал. Он и не пытался освоить покорение чего-то вне, как девушки. Управление собственным телом ему казалось достаточным и единственно правильным.

Когда очередной удар пришёлся ему по плечу, он не почувствовал боли. Кожа в месте удара на мгновение стала серой, твёрдой, неотличимой от гранита. Лезвие скользнуло, не оставив даже царапины. Нападавший замер на миг, глядя на это с ужасом, и его хватило, чтобы Шен снёс его с ног одним ударом.

Он вертелся волчком, принимая удары на прут, на плечи, на спину. Кровь заливала глаза, своя или чужая, неважно. Мелкие порезы на его теле затягивались на глазах, синяки бледнели, рассасывались. Даже когда чей-то нож всё-таки вошёл в бок, Шен лишь поморщился, выдернул лезвие и прижал руку к ране, приказывая тканям срастись. Кровь остановилась через несколько ударов сердца.

Когда двое навалились на спину, Шену потребовалось лишь мгновение, чтобы выросшие костяные наросты пронзили противников. Когда прут выбили из руки, рука заменила прут. Когда шею обхватила толстая веревка, она стала достаточно прочной, чтобы порвать узы.

Он продержался удивительно долго. Десять человек валялись у его ног, не в силах подняться, ещё пятеро отползали, зажимая раны. Но остальные напирали, и от усталости силы таяли. Даже камень устаёт, если его долго бить.

Нила выскочила из здания с криком. Бросилась к Шену, и на бегу её пальцы удлинились, заострились, превратились в звериные когти, способные разорвать плоть. Первый, кто попытался её остановить, отшатнулся с окровавленным лицом, зажимая распоротую щёку.

— Назад! — заорал Шен, увидев её. — Уйди!

— Заткнись! — рявкнула она в ответ.

Они встали спина к спине, Шен принимал удары на себя, а Нила добивала: удлинившиеся руки обхватывали чужие шеи, сталкивали лбами, подкашивали ноги. Её звериный глаз вращался отдельно от человеческого, отслеживая движения со всех сторон. Лианы в волосах вытянулись, превратившись в тонкие, острые плети, которые хлестали по лицам, оставляя глубокие порезы.

— Сколько их осталось? — крикнула Нила, не оборачиваясь.

— Много, — ответил Шен. Голос его сел, но стоял он твёрдо.

А потом Нила увидела, как один из нападавших замахнулся на неё, целя прямо в голову. Лезвие сверкнуло в неровном свете мигающих солнц.

Она не успевала увернуться.

Шен рванулся вперёд, заслоняя собой, принимая удар на себя. Лезвие вошло в грудь, по самую рукоятку.

— Шен!

Он пошатнулся, удивленно посмотрел вниз, на торчащую из груди сталь, а затем встретился с потоком ледяного ужаса в глазах Нилы. Шен улыбнулся: глаза девушки вновь стали обычными, человеческими. Как раньше.

Он хотел сказать ей что-то важное, но вместе со словами изо рта хлынула кровь. Он рухнул на колени, потом навзничь, глядя в безумное небо широко открытыми глазами.

Только тогда Нила закричала. Она упала рядом, прижимая его голову к себе, зажимая рану руками, но кровь текла сквозь пальцы, горячая, липкая, бесконечная. Она шептала что-то упокаивающее и качалась над ним, как над спящим ребёнком, пыталась заставить его тело вылечиться, но лезвие прошло слишком глубоко, задело сердце, и даже её умения не могли вернуть то, что уже ушло.

Кто-то из нападавших дёрнулся к ней, но другой остановил, покачав головой. Пусть. Она просто женщина над мёртвым телом.

Они ошибались.

Нила подняла голову, и в ее глазах, уже полностью желтых, горела абсолютная, всепоглощающая ярость человека, у которого отняли всё.

Она вскочила. Когти на её пальцах стали длиннее, острее, твёрже, такими, какими ей никогда не удавалось их сделать. Каждая мышца тела натянулась, проступая сквозь кожу, на предплечьях появились острые наросты, похожие на шипы. Даже лицо немного вытянулось, давая место заострившимся клыкам.

Нила бросилась на них с криком, в котором не осталось ничего человеческого.

Первый упал с разорванным горлом. Второй — с оставшимися в его глазах когтями. Третьего она ударила головой так, что у него хрустнула шея. Четвёртому вцепилась зубами в руку и вырвала кусок плоти.

Ей удалось завалить пятерых, прежде чем её сбили с ног. Удары сыпались со всех сторон, но она почти не чувствовала боли — только приказывала телу держаться, вставать, бить снова.

Когда тело утратило всю способность к сопротивлению, Нила из последних сил подползла к Шену. Их кровь смешалась на камнях, и в этом было что-то до ужаса правильное.

Нападавшие перешагнули через них и ворвались в академию.

А там, в глубине здания, сидел Эреб, безучастный ко всему. Еще утром его сознание растворилось, а тело по обыкновению осталось сидеть. Сейчас для него не было разницы между жизнью и смертью, своими и чужими, спокойствием и страхом. Он был одновременно и сражающимся, и убиваемым, и убийцей.

Тея трясла его за плечи, била по щекам, кричала в самое ухо — бесполезно. Он смотрел сквозь неё, и в его глазах плясали отблески пожаров, которых здесь не было.

— Эреб! — кричала она. — Вернись! Выродов ты сын, почему так не вовремя! Эреб!

Ничего. А снаружи нарастал шум: топот ног, крики, лязг металла. И с каждым ударом разогнавшегося сердца он становился ближе.

Тея вскочила, лихорадочно оглядывая комнату. Здесь не было второго выхода, только исписанные кривым почерком Нилы схемы, скляночки с неизвестным ей содержимым, книги и дверь, за которой смерть.

Она встала перед сидящим на полу Эребом, заслоняя его собой и испытывая острое желание пнуть безучастное тело. Закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Кожа тверже,сердце ровнее,дыхание спокойнее. В ее арсенале вся академия.

И когда Велор, с окроплённым кровью металлом в руке, ногой распахнул дверь в её комнату, она не дрогнула.

За его спиной маячили двое. Он увидел Тею, заслоняющую Эреба, и усмехнулся.

— Отойди, Алатея. Нам нужен он.

— Нет, — сказала она. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Не глупи. Ты не воин.

— Никто из нас не воин, — скривилась Тея, — Понабрался от своей хозяйки словечек.

Велор шагнул вперёд, занося клинок. Первый удар пришёлся ей в плечо — она встретила его рукой, и лезвие скользнуло. Велор дёрнулся от неожиданности, и в этот момент Тея ударила — некрасиво, но отчаянно, целя в горло. Он отшатнулся, зажимая шею, но за его спиной уже лезли другие.

Тея дралась впервые с того вечера у кладовой. Она принимала удары на окаменевшие руки, на плечи, на спину, приказывая телу терпеть, держаться, не сдаваться. Каждый удар отдавался глухой болью, но она не позволяла себе упасть. За её спиной был Эреб. Беззащитный, пустой, потерянный. Она не имела права проиграть.

— Да что с тобой не так?! — заорал Велор, когда очередной удар его ножа не оставил на ней даже следа.

— Я просто не хочу умирать, — ответила Тея сквозь зубы. — А ты?

Она перехватила его руку с занесённым клинком, сжала и услышала хруст костей. Велор закричал, выронил оружие. Тея пнула его ногой в грудь, отбрасывая к стене.

Но их было трое. Пока она отбивалась от одного, сзади подобрался другой. Удар по голове, тяжёлый, страшный. Тея пошатнулась, в глазах потемнело. Все новые знания, все умения, весь пресловутый арсенал: все это мгновенно покинуло голову. Она упала на колени, как беспомощный ребенок, но не легла — упёрлась руками в пол, пытаясь встать, делая судорожные свистящие вдохи.

Второй удар пришёлся в спину. Она все-таки рухнула, конечности не выдержали. Велор, держась за сломанную руку, подошёл к ней, перешагнул через её тело и занёс клинок над головой Эреба.

— Прощай, наследник, — сказал он.

И в этот момент Эреб открыл глаза.

Тея видела это сквозь мутную пелену: как Велор замер, как клинок в его руке задрожал, как Эреб медленно поднял голову и посмотрел прямо на него.

— Ты... — прошептал Велор.

— Мы, — поправил Эреб. Его взляд перешел на Тею, и не прошло и удара сердца, как боль отступила, а тело стало легким и подвижным.

Она вскочила, не теряя времени, пока дружки Велора настороженно переводили взгляд с него на Эреба, держа клинки наготове. Встала за спину Эреба, вцепившись в край его рубашки.

— Зачем? — ровным голосом спросил Эреб.

— Чтобы вернуть прежний мир, — Велор сделал шаг, направив железо прямо на Эреба. — Чтобы Лор освободился от тебя и всё стало как раньше.

— Думаешь, если убьёшь меня, Лор вернётся?

— Вполне возможно, — Велор пожал плечами, тут же поморщившись, и сделал еще шаг.Расстояние стремительно сокращалось, ещё немного, и остриё упрется прямо Эребу в грудь.

— Не поможет.

— Откуда ты знаешь?

— Уже пробовал.

Тея рядом издала задушенный писк.

— Сейчас и проверим, — ухмыльнулся Велор.

Эреб прикрыл глаза. Он чувствовал всё — тело Шена, остывающее в холле, Нилу, без сознания лежащую рядом, отчаянный страх Теи за спиной, и собственную усталость, такую глубокую, что она казалась бездонной.

Он открыл глаза и обернулся к девушке. Она стояла в той же неуклюжей стойке, готовая в любой момент снова ринуться в бой. Уставшая, похудевшая, с растрепанными волосами и покрасневшими глазами, которые периодически зажмуривала, чтобы сдержать позорные злые слезы

Эреб улыбнулся. Это была мимолётная, блеклая тень его прежней улыбки: озорной, безрассудной, мальчишеской.

— Ты же умеешь, — сказал он. — Сейчас самое время.

— Что? — не поняла Тея, утирая лицо подрагивающей рукой.

— Камень, солнышко, — мягко сказал Эреб. — Ненадолго. Обещаю, я вернусь.

Он подмигнул Тее, и взмахнул рукой в ее сторону.

Тея почувствовала, как по телу разливается странное тепло. Ноги подкосились, она упала на пол, но даже не почувствовала этого.

— Нет! — закричала она. — Эреб, нет!

— Все хорошо, — мягко сказал Эреб, не обращая внимания на приближающегося Велора, продолжая смотреть строго Тее в глаза, — До встречи, родная.

Тея закричала, слезы уже градом бежали по щекам. Телу не было больно, но сердце разрывалось, и его ошметки вырывались из горла диким криком. Ноги уже не двигались: они покрыли камнем, они стали камнем, должным пролежать в этой академии сотни лет. Велор уже завел металл на головой Эреба, Тея инстинктивно потянулась к нему в попытке остановить, защитить, но рука так и застыла в этом простернутом положении.Она смотрела, как лезвие приближается к голове Эреба, и ничего не могла сделать. Тело больше ей не подчинялось.

Металл, не долетев до цели, рассыпался в прах. Эреб медленно отвернулся от Теи, и Велор пошатнулся: на него с лица Эреба глядели те же два солнца,что и в тот день в подвале. Только теперь в них не было ни чувств, ни эмоций: только бесконечная пустота отреченного существа. Эреб приоткрыл рот, сделал размеренный вдох, и в его легкие поступил весь воздух на сотни дорог вокруг. Велор захрипел, хватаясь за горло: его собственные легкие горели, перед глазами поплыла темнота. Его соратники валились на пол, царапая камень ногтями, пытаясь вдохнуть хоть глоток. Тело Эреба оторвалось от пола и потекло к двери, мимо задыхающегося, корчащегося на полу Велора. Тот попытался схватить его за ногу, но пальцы прошли сквозь плоть, как сквозь утренний туман.

Эреб выплыл в холл. Бездыханное тело Шена лежало на полу, прямо в середине комнаты. Кровь вокруг него уже начала темнеть, застывать, превращаться в корку. А рядом с ним, обнимая и прижимаясь холодными губам к холодной щеке, лежала Нила.

Эреб опустился рядом. Она была ещё жива. Чудом, каким-то невероятным стечением обстоятельств. Но рана была слишком глубокой, и даже её знания, даже её упрямство не могли ничего изменить. Она прижимала к себе Шена и смотрела куда-то в пустоту.

— Нила, — позвал Эреб. Девушка не ответила, только сильнее прижалась к мёртвому телу.

— Нила.

Она подняла глаза, и в них отразилось облегченное узнавание. Она улыбнулась белыми потрескавшимися губами.

— Можно… я… пойду… с ним? — каждое слово давалось неимоверными усилиями, Нила захлебывалась в кашле, отхаркивая сгустки темной крови, но все равно улыбалась, смотря на белое лицо Шена с щемящей нежностью.

Эреб закрыл глаза.

— Можно, — сказал он. — Я провожу.

Она слабо улыбнулась.

— Спасибо… Эреб. Ты… хороший… дру…

Она не договорила, закрыла глаза. Не успела увидеть, как горько усмехнулся Эреб.

Они не вернуться в цикл. Он не умел, не знал, как это делать. Он обманул ее.

Эреб запрокинул голову, и солнца в небе взорвались. Единым огненным потоком они хлынули в академию, прямо в центр холла, опаляя стены, плавя камень, сжигая останки почивших. Всё, что осталось от врагов, исчезло в этом пламени без следа и памяти.

Велор успел выбежать. Эреб видел его краем сознания: маленькую, жалкую фигурку, улепетывающую прочь, прижимающую к груди краденые записи. Он мог бы его остановить, мог бы испепелить одним взглядом, но не стал.

Пусть живёт. Пусть помнит и носит в себе этот собственноручно сотворенный ужас до конца своих дней.

Пламя утихло. Солнца на небе погасли все, кроме трёх — слабых, тусклых, едва живых. Они повисли над горизонтом, как три заплаканных глаза, и смотрели на то, что осталось от мира.

Эреб опустился на колени прямо в пепел, в прах, в то, что когда-то было его жизнью. Пепел взметнулся ветром и унёсся в небо, к трём солнцам, которые теперь навсегда останутся здесь.