Когда Ганимед пас отцовские стада на склонах Иды

Ах Ганимед, Ганимед

Ах, Ганимед, Ганимед. Сказал бы мне кто еще буквально двадцать лет назад, что я настолько сильно влюблюсь в тебя, я бы не поверила. Никогда и ни за что бы не поверила, что я смогу жить где-то еще, кроме нашей милой, зеленой, привычной Земли, дышать другим воздухом и смотреть по вечерам на совершенно чужое, дикое небо. Но, как известно, человек предполагает, а бог располагает. Так и у меня случилось.

Весь случившийся со мной набор совпадений, которые круто, на сто восемьдесят градусов изменили мою жизнь и из-за которых вся моя семья в итоге оказалась тут, думается мне, совсем не случаен. Нет, я ни в коем случае не сторонница фатализма или какой-то там мистической предвосхищенности нашей человеческой судьбы, наоборот, мне всегда было намного ближе простое и упрямое: «нет судьбы, кроме той, что творим мы сами». Но все же, задумываясь теперь о прошлом, я искренне верю, что в нашей истории виновато не только слепое везение или цепь нелепых случайностей.

Хотя для многих, кто остался там, далеко внизу, на Земле — в том числе для моих старых университетских друзей и знакомых, — все произошедшее с нами, наверное, выглядит именно так. Как странная блажь, как безумная авантюра или чистая игра случая. Мне сложно судить их отсюда. У каждого своя правда и свой горизонт. Я там, где я есть, и именно тут я строю свою жизнь. Так уж получилось.

Я сижу на открытой деревянной веранде нашего дома. На Ганимеде сейчас поздний вечер — если к нашему размеренному искусственному купольному циклу вообще применимо это уютное земное слово. В лицо тянет легкой, чуть разреженной и звенящей прохладой, пахнет влажной землей из нашего сада, смолистыми ветками и остывающим диким камнем цоколя. Тишина стоит такая плотная, что слышно, как в траве шуршит автоматический полив.

А надо мной раскинулось небо.

Небо Ганимеда — это так прекрасно, что у меня до сих пор каждый раз перехватывает дыхание, стоит только поднять глаза от исписанных страниц.

Прямо над крышей нашего дома, занимая добрую треть всего видимого пространства, тяжелым, величественным, полосатым шаром висит Юпитер. Он кажется настолько огромным, близким и осязаемым, словно до него можно дотянуться рукой, если встать на цыпочки на перила веранды. Его охристо-рыжие, кремовые и янтарные полосы, закрученные в бесконечные вековые штормы, медленно колышутся и светятся мягким, жемчужным, отраженным светом. Они серебрят верхушки невысоких деревьев в саду и отражаются в темных стеклах окон.

А чуть сбоку от гиганта, обгоняя друг друга по черному бархату пустоты, торопливо и плавно пробегают Европа и Ио — две крошечные, яркие, быстрые бусины.

Двадцать лет назад, когда я впервые увидела эту картину, меня буквально выворачивало наизнанку от первобытного ужаса. Мне казалось, что этот чудовищный полосатый глаз висит прямо над нашей головой, что он вот-вот сорвется с орбиты, раздавит защитный купол города и сотрет нас всех в мелкую ледяную пыль. Я боялась выходить на балкон, боялась поднять взгляд к потолку. А сейчас я смотрю на этот исполинский диск, на этот космический танец спутников, и в душе разливается удивительный, ни с чем не сравнимый покой. Я чувствую: я дома.

В глубине комнат за моей спиной течет своя привычная, теплая вечерняя жизнь. Слышны приглушенные голоса, негромкий смех, звон чайных ложек о фарфор. Моя семья рядом, за надежными деревянными стенами. Мы прошли через такое, о чем страшно даже вспоминать вслух, но сохранили главное — теплоту и друг друга.

Я перевожу взгляд на стол, где под мягким светом настольной лампы лежит стопка чистой бумаги.

Уф, как сложно писать. Вроде бы есть что сказать, а не знаю с чего начать.

Пальцы уже отвыкли от долгой ручной работы и быстро затекают. Я сжимаю обычный графитовый карандаш с ластиком на конце — редкая, почти музейная вещь по нынешним меркам, но мне всегда было намного проще думать и формулировать мысли, когда рука чувствует живое сопротивление бумаги и шероховатость грифеля. На стеклянном экране планшета буквы выскакивают слишком легко, слишком гладко, без души. А здесь за каждым словом стоит усилие.

Потом, конечно, придется все это редактировать и переписывать заново, вычищать помарки, нельзя же сдавать работу в таком сыром виде. Ой, прям записки сумасшедшего получаются, честное слово. Самой смешно от собственных метаний. Надо быть серьезнее. Ну-ка соберись.

На самом деле у меня сейчас очень важная и ответственная задача: я пишу рассказ. Небольшое сочинение на вольную тему о своем доме, первое творческое задание для семинара. С тех пор как я решила-таки тряхнуть стариной, сдать вступительные тесты и поступить второй раз в жизни в институт, чтобы получить настоящую, крепкую прикладную профессию, прошел уже почти целый год.

Как шутит мой муж Егор, я на пороге пятидесятилетия опять окончательно превратилась в очкастого ботаника. Но, если говорить по правде, я просто решила исполнить собственную давнюю мечту. Мне всегда хотелось не просто рассуждать о высоких материях, а строить что-то реальное, осязаемое. Здесь, на Ганимеде, потребность в строителях колоссальная. Наш новый мир растет, тянется вширь, пробивает новые подземные ярусы в базальте, возводит жилые купола. И мне до смерти хочется быть частью этого созидания.

Но как рассказать о доме, не рассказав о том, через что нам пришлось пройти, чтобы обрести его? Как объяснить человеку со стороны, почему этот каменный дом с видом на полосатый Юпитер стал для меня самым дорогим местом во Вселенной?

Если кто-то когда-нибудь будет читать эти мои сумбурные записи, он ведь ничего не поймет без предыстории. Для него Ганимед покажется просто далекой, холодной ледяной глыбой на окраине системы. А Земля — недосягаемой колыбелью.

С чего бы начать? Наверно, с Земли.

Я ведь тогда понятия не имела, что тот тихий, размеренный год станет нашим последним годом на родной планете. Мы жили, строили планы, ссорились по пустякам и наивно верили, что этот уютный мирок будет существовать вечно.

Мне было двадцать семь лет, я сидела дома и воспитывала годовалую дочь Аленку.

Как могла и умела, я подрабатывала шитьем и вязанием. Брала несложные частные заказы у знакомых молодых мам: шила ползунки, распашонки, вязала крошечные шерстяные пинетки, подшивала легкие занавески и перешивала старые платья. Так, чисто для себя, чтобы не киснуть в четырех стенах.

Муж ласково посмеивался над моими бесконечными рулонами ситца и мотками разноцветной пряжи и в шутку называл это «деньгами на спички». Но мне искренне нравилось чувствовать, что я приношу хоть какую-то свою трудовую копеечку в семейный бюджет. А главное — я категорически не хотела снова выходить на постоянную работу в учреждение и терять ту потрясающую, хрупкую и нежную связь, которая установилась между мной и дочерью.

Я панически боялась пропустить ее первые шаги, не услышать ее первые забавные слова. Мне было страшно даже представить, что я буду видеть улыбку своего ребенка только по вечерам — приходя домой дерганой, уставшей, выжатой как лимон после бессмысленной восьмичасовой возни с бумажками в каком-нибудь департаменте. Нет, я вовсе не была домашней затворницей или лентяйкой, я очень хотела работать и реализовывать себя, но искала максимально свободный, независимый вариант.

Мой муж, Егор, хоть и подшучивал, но никогда в жизни не был против моих исканий. А их, надо честно сказать, было очень и очень много. То я с головой уходила в роспись керамики, то училась верстке, то начинала строчить статьи в научно-популярные журналы. Я искала себя, примеряла разные роли, а он меня терпеливо и надежно поддерживал во всем.

Мы жили как образцовая, хорошая, добрая семья. Возможно, со временем мы бы даже смогли подкопить денег и обзавестись собственным отдельным жильем, но тогда мы жили в типовой государственной квартире.

В любом случае это было несравнимо лучше, чем тесные комнаты в блочных общежитиях коридорного типа, которые тогда получало подавляющее большинство молодых семей. У нас была отдельная, пусть и совсем небольшая, двухкомнатная квартирка на седьмом этаже.

Я сама, с невероятным упоением и девичьей гордостью, ее обставляла. Мы постепенно смогли обзавестись всей необходимой бытовой техникой, которая тогда на Земле казалась чем-то абсолютно естественным, фоновым, вроде воздуха.

По комнатам бесшумно шуршали плоские диски дронов-уборщиков, собирая малейшие пылинки. На кухне сверкала умная посудомоечная машина, которая не просто мыла тарелки, а стерилизовала их сухим озоновым паром и пахла свежестью горного утра. В нише коридора мерно урчала стиральная машина с автоматической сушкой — закинул ворох детских пеленок, а через час достал стопку теплого, отглаженного хлопка.

А главное — у нас была настоящая, большая чугунная ванна!

В те годы на Земле индивидуальное водопотребление уже начинали жестко нормировать. Большинство наших знакомых переходило на секундные экономичные души с мелкодисперсными распылителями, а у нас стояла белая, глубокая купель. Егор, конечно, периодически тяжело вздыхал и ворчал, когда в конце месяца оплачивал коммунальные счета, повторяя, что эта ванна обходится нашему скромному бюджету слишком уж дороговато. Но сам при этом безумно любил после долгого рабочего дня завалиться туда на добрых полтора часа, напустив горячей воды с хвойным экстрактом под самый край, и читать какой-нибудь толстый технический журнал, блаженно пуская мыльные пузыри.

Сам Егор тогда с утра до ночи строил свою небольшую, но стабильную частную компанию. По образованию он был инженером-биотехнологом и занимался разработкой и штучным производством медицинских протезов и надежных пристяжных механических манипуляторов.

Бизнес был совсем крошечным, почти полукустарным. Ему было невыносимо тяжело тягаться с неповоротливым транснациональным гигантом вроде корпорации «Роботекс Роботикс», которая подминала под себя весь рынок. Но ниша Егора была принципиально иной. «РР» выпускала сложнейших, напичканных капризной микроэлектроникой роботов-андроидов, предназначенных для стерильных земных офисов и чистых лабораторий. А Егор делал простые, кондовые, сверхустойчивые механические конструкции — манипуляторы, которые управлялись напрямую механикой и не боялись ни перепадов температур, ни грязи, ни сырости, ни тяжелых ударов.

Землянам, избалованным тотальной автоматизацией, такие грубые «железные клешни» были почти не нужны — люди на планете физически практически не работали руками, за них все делали станки и автоматика. Зато простые манипуляторы Егора неожиданно распробовали и начали потихоньку закупать первые внеземные колонии — на Луне и Марсе. Шахтерам и монтажникам в вакууме требовалось оборудование, которое не сходило с ума от лунной пыли и которое можно было починить ударом гаечного ключа прямо на месте. Это обстоятельство, как я теперь прекрасно понимаю спустя двадцать лет, и стало главной, фундаментальной причиной нашего последующего попадания сюда.

Жили мы достаточно хорошо, ровно и счастливо. У нас был широкий круг друзей и знакомых, мы часто собирались по выходным на нашей маленькой кухне, засиживаясь за полночь за спорами о науке, книгах и будущем. По мере возможности мы даже путешествовали — правда, в основном вдвоем, еще до рождения Аленки. Ездили на скоростных экспрессах к старым городам, бродили по осенним паркам, поднимались на фуникулерах в горы.

Потом, когда появилась малышка, мы, естественно, стали закоренелыми домоседами, но все равно по вечерам любили мечтать и лелеяли грандиозные планы будущих далеких поездок.

Иногда мне до щемящей, горькой боли в груди бывает жаль, что вся эта нереальная земная красота теперь для меня навсегда закрыта и недоступна. Я ведь за всю свою земную жизнь так и не успела своими глазами увидеть настоящий, большой океан. Мы каждый год откладывали эту поездку: то ремонт в квартире затеяли, то Егору понадобилось купить новый фрезерный станок в мастерскую, то защита диплома… Все думали: «Вот Аленка чуть-чуть подрастет, станет посмышлёнее, и мы обязательно снимем маленький деревянный домик на самом берегу теплого моря, чтобы волны шумели прямо под окнами».

Не успели. Не сложилось.

А тут, на Ганимеде, у нас нет океана. И никогда не будет. Только глубокие подледные каверны с застывшей ледяной кашей да редкие искусственные озера под куполами, холодные, темные и совсем небольшие.

Мы были самой обычной, крепкой семьей крепкого земного среднего класса. Жили просто, честно, радовались каждому дню и были абсолютно, свято уверены, что так спокойно и безоблачно пройдет вся наша жизнь вплоть до глубокой, благополучной старости.

Я до мелочей помню ритм того нашего последнего земного года. Он был соткан из уютных, повторяющихся бытовых ритуалов, в которых тогда виделся весь смысл мироздания.

Утро начиналось рано, около семи. Сквозь полупрозрачные шторы пробивался мягкий рассеянный свет земного солнца — не яростный, как в космосе, а нежный, золотистый, чуть запыленный. На кухне уже тихо попискивала автоматическая кофеварка, нагревая воду.

Аленка просыпалась в своей кроватке, вставала на ножки, держась за деревянные прутья, и начинала что-то весело лопотать на своем детском, птичьем языке, требуя внимания. Я брала ее на руки, еще теплую со сна, пахнущую детским мылом и молоком, несла на кухню. Мы варили овсяную кашу с протертыми яблоками, я аккуратно кормила ее с маленькой серебряной ложечки, а Егор, уже на ходу застегивая рубашку, торопливо отпивал свой черный кофе, обжигаясь и проверяя на коммуникаторе утренние сводки заказов.

Перед уходом он обязательно подходил ко мне, целовал в щеку, потом подбрасывал заливающуюся от восторга Аленку под самый потолок, ловил ее крепкими руками и осторожно опускал на мягкий ковер: «Ну все, девчонки, я на фабрику. Ведите себя прилично, покоряйте мир».

Дверь с легким щелчком закрывалась, и в квартире наступала звенящая, мирная тишина.

Днем мы с дочкой гуляли в зеленом сквере под окнами, кормили голубей крошками, а когда она засыпала в коляске на дневной сон, я садилась на парковую скамейку с блокнотом или возвращалась в квартиру, доставала швейную машинку и часами кроила ситец. Ткань мягко шуршала под стальными ножницами, игла строчила ровную строчку, в углу комнаты неслышно полировал пол верный дрон-уборщик.

Вечером возвращался муж — пропахший машинным маслом, металлическими опилками, горячей пайкой и холодным ветром с улицы. Мы садились ужинать, долго обсуждали прошедший день, смеялись над тем, как Аленка сегодня впервые попыталась сама надеть ботинок. Потом была та самая знаменитая ванна с горой пены, где Егор отмокал после тяжелого физического труда, а перед сном мы ложились в постель и читали книги при свете ночника.

Это было абсолютно совершенное, законченное человеческое счастье. Но мы, как это всегда бывает с людьми, не понимали, что это и есть счастье. Мы наивно думали, что это просто базовое состояние жизни, которое гарантировано нам навсегда.

Тогда я даже в самом страшном сне не могла представить, что это наш последний спокойный год на Земле.

Помню, как однажды вечером мы сидели с Егором на кухне, пили чай, и он вдруг сказал:

— А давай, когда Аленка подрастет, махнем на море. Снимем домик, будем завтракать на террасе, смотреть, как солнце садится в воду.

Я засмеялась:

— Ты же не любишь воду.

Он пожал плечами:

— Полюблю. Ради тебя.

Мы тогда не знали, что на море не поедем. Никогда.

Мой муж Егор буквально зачитывался описанием космических колоний.

В те месяцы по всей нашей квартире постоянно валялись глянцевые, броские рекламные проспекты и многостраничные буклеты. Они пестрели яркими голографическими снимками лунных куполов, марсианских террас и орбитальных отелей, заманчиво приглашая совершить незабываемый туристический круиз или вовсе подать документы по государственной программе переселения.

Я, если честно, никогда не принимала это его увлечение всерьез. Мне все это казалось мальчишеством, безобидной и романтичной фантазией взрослого мужчины, который просто устал от бесконечной производственной рутины, станков и поставщиков. Я никогда в жизни не думала, что смогу жить где-то еще, кроме Земли. Сама мысль покинуть родную планету казалась мне дикой, противоестественной.

Хотя сама идея короткой ознакомительной туристической поездки — слетать на недельку на околоземную орбитальную станцию, поплавать в мягкой искусственной гравитации, поглядеть на Землю из иллюминатора — была мне вполне симпатична. Но такие туры стоили колоссальных, совершенно космических денег. И, несмотря на все пылкие мечты Егора, свободных средств в семье постоянно не хватало — мы ведь жили от баланса к балансу.

Но я твердо знала характер своего мужа: он был упрям как скала. Рано или поздно он обязательно заработает, накопит нужную сумму, откажет себе во всем, и мы слетаем на Луну на пару недель, просто чтобы он успокоился и поставил галочку в списке жизненных целей.

Хорошая, любящая жена всегда умеет безошибочно читать то, что у ее мужа творится в голове и на сердце. И если уж ему до дрожи в пальцах хочется однажды увидеть лунные кратеры своими глазами, надо его в этом аккуратно поддержать. Точно так же, как он всегда, без единого упрека и сомнения, поддерживал любые мои начинания в работе или учебе.

А с учебой в тот самый год как раз разразилась отдельная, довольно чувствительная для нас история.

Я наконец-то дожала и успешно защитила свою большую диссертацию, став кандидатом наук. Ну, или как тогда модно стало говорить из-за очередной правительственной реформы образования, «доктором первой степени общественных наук». Как раз шла масштабная реорганизация высшей школы, кандидатов директивно переименовывали в докторов, пытаясь подогнать наши стандарты под общемировые, все страшно путались в терминологии, кафедры сходили с ума от переоформления бумаг.

Суть научной работы от этого звонкого титула, конечно, не изменилась ни на йоту, зато официальная процедура утверждения, оформление протоколов, обязательные банкеты для ученого совета и пошлины выросли в цене чуть ли не вчетверо. В итоге моя защита пробила гигантскую, сквозную дыру в нашем семейном бюджете. Мы выгребли практически все запасы, которые Егор откладывал на модернизацию своей мастерской.

Когда первое праздничное волнение несколько улеглось и гости разошлись, Егор пришел домой непривычно хмурый, долго молча пил остывший чай на кухне, глядя в темнеющее окно, а потом очень осторожно завел разговор.

Он сообщил мне, что ради того, чтобы удержать дело на плаву и сохранить наше уютное, пусть и съемное, семейное гнездышко, ему жизненно необходимо искать прямые рынки сбыта продукции. Особенно пристяжных манипуляторов. Посредники на Земле драли безбожные комиссии, забирая почти всю маржу, а в колониях на эти механизмы был бешеный спрос. Шахтерам на Луне и Марсе они требовались позарез, но колонисты переплачивали за них втридорога из-за сложной цепочки перекупщиков. Егор хотел наладить прямые поставки дешевле и надежнее. И ради этого он был вынужден сам, лично отправиться в большую командировку по внеземным поселениям — на встречу с прямыми заказчиками.

На самом деле он, конечно, частично лукавил. Я слишком хорошо знала своего мужа: я видела, каким лихорадочным, азартным блеском загорались его глаза каждый раз, когда он произносил названия далеких станций и колоний. Его манила мечта.

Но эта рабочая поездка по предварительным расчетам должна была продлиться почти целый земной год! Почти год бесконечных перелетов, стыковок, ожидания попутных транспортов и жизни на чемоданах.

Само собой, Егор с первого же вечера стал настойчиво и горячо уговаривать меня лететь вместе с ним и обязательно взять с собой маленькую Аленку.

Я, честно скажу, очень и очень сильно сомневалась. Меня от одной этой мысли охватывал ледяной, панический ужас. Носиться в мертвой, космической пустоте в тесной, затхлой металлической коробке, которую в любую секунду может прошить насквозь какой-нибудь шальной блуждающий метеорит? Ой-ой-ой, увольте!

Плюс ко всему я с самого детства была патологически чувствительна к любым дурным запахам, меня укачивало даже в обычных автобусах, а судя по отзывам и слухам, запахи на межпланетных кораблях стояли те еще — смесь застоявшегося пота, перегретой изоляции, технической химии и синтетической пищи.

Но я была не просто свободным, вольным человеком, думающим исключительно о собственном комфорте и безопасности. Я несла прямую ответственность за своего мужа, а он нес ответственность за меня. А еще — я его бесконечно, безумно любила. И я ни за что на свете не согласилась бы расстаться с ним на такой огромный, пугающий срок. Да и разлучать отца с маленькой дочерью, которая росла и менялась буквально не по дням, а по часам, мне казалось совершенно немыслимым.

По-тихому, чтобы не расстраивать и не смущать Егора, я встретилась и посоветовалась с его главным бухгалтером — прекрасной, честной женщиной в годах, с которой мы всегда были в замечательных, доверительных отношениях.

Я прямо спросила ее: действительно ли ситуация настолько критическая или муж просто ищет благовидный повод сорваться в космическое приключение?

Бухгалтер тяжело вздохнула, сняла очки, устало потерла переносицу и честно призналась мне: если в ближайшие месяцы продажи манипуляторов не увеличатся хотя бы на треть, за аренду производственных площадей и государственную квартиру нам нечем будет платить. Фирма намертво увязла в нулевом балансе, а дальше начинались долги и банкротство.

Было страшно. Очень страшно. Земля словно уходила из-под ног.

Но семья должна быть крепкой в любое время, а особенно — в самое трудное.

Я пришла домой, посмотрела на мужа, который с виноватым видом перебирал свои чертежи, и сказала, что мы летим все вместе. Я изо всех сил бодро поддерживала его энтузиазм, улыбалась и начала составлять списки необходимых в дорогу вещей, хотя внутри меня в тот момент абсолютно все буквально тряслось от страха перед неведомым будущим.

Ночью я не могла уснуть. Вышла на кухню, налила воды, села у окна. Город спал. Я смотрела на огни, на редкие машины, на темное небо без звезд — земное небо, такое привычное, такое родное. И думала: что мы делаем? Зачем? Ради чего? Ответа не было. Была только любовь. И страх. И надежда.

Я вернулась в постель, обняла Егора, и он, не просыпаясь, прижал меня к себе. Утром я начала собирать чемоданы.