Когда человек человеку дом

Глава 1

Часть 1.

Я не люблю бары, но где-то же надо пережидать этот период. Когда отношения на всю жизнь оборвались бесповоротно - после полугода попыток выпить друг друга до дна, а потом еще месяца попыток реанимировать доверие. Бары с полузнакомыми приятелями - самое то. Ну, да, психолог тоже сойдет, но все же это слишком близко, слишком близко к постоянно ноющей ране. Иногда ей надо дать подремать - и такие бары, как Рельсы - самое то. И такие приятели, с которыми шутишь на самые уязвимые темы и громко ржешь, потому что знаешь - они не понимают, что это самое сокровенное. С которыми всегда между вами небольшое непонимание и холодок, которые делают невозможность близости. Вот это - самое то, чтобы до последнего не чувствовать боли, а когда третья банка пива сорвет все-таки защиты, уйти так, чтобы никто не стал беспокоиться, бросаться вслед или задавать какие-то вопросы. Нечего им видеть, как я иду по рельсам трамвая и угрожаю машинам, что упаду под их колеса. Нечего им слушать то, что я рассказываю только кошке, которая по ночам встречает меня у подъезда.

В Рельсах собирается богема. Красивые люди, которых редко увидишь на улице днем, пьют томатное и вишневое пиво, говорят о поэзии, играют в настолки и громко смеются, перекрикивая голос одиночества. В таком шуме грустным мыслям и правда делать нечего.

Вот душной июльской ночью в компанию, в которой я толком никого не знала, влился Алик. Мы посмотрели друг другу в глаза - и уже через 10 минут он то сидел у меня на коленях, то, смеясь, клал на меня ноги, а через 20 мы увлеченно целовались на заднем дворике. Просто потому, что ощутили присутствие друг друга, как глубоко и родное.

Алик был щуплый, немного суетливый, востроносый, с глубокими задумчивыми глазами и безумно сексуальным мозгом - он умел мыслить, слушать, сочувствовать, говорить, а, главное, он понимал музыку. Не музыку, которая играет на радио, под которую бездумно качаешь ногой - а ту музыку, которую создают изгои и те, кого никогда не любили. Музыку отбросов, нейроотличных, тех, кого травили, кого не понимали, пока они не сбились в стаю четвертой палаты. Музыку, которая доступна тем, кто делил ночи с тягучими запилами дум метала или фривольными джазовыми композициями, кто выживал и держался за свою крышу двумя руками тогда, когда весь остальной мир вокруг шопился, слушал Бритни Спирз и ел по пятницам роллы.

Алик был талантливый в музыке, но в отношениях невыносимый. Он мог выбесить за секунду - и тут же успокоить, подобрав неловкие, но от сердца слова.

Мы стали друг для друга поддержкой, но это не романтическая история. Могла бы быть, будь нам 18. К счастью, поезд юности давно ушел, мы были осторожны. На американских горках оба накатались. Мы гуляли, часами говоря о музыке. Joy Division, Radiohead, Макулатура и наши авторские проекты. Нойз, фри джаз, инди - с ним моя душа, так и не нашедшая покоя в южном климате людей, живущих шашлыком и вином, будто нашла покой.

Алика, как оказалось, знали все. Он был ветреный, всегда где-то и с кем-то то на концерте, то на студии, то в баре. А еще оказалось, что он тяжело болен и проживает расставание. Такие же, как мои прошлые отношения - тесные, душные, но жизненно необходимые - связывали его с его пассией, которая ушла от него.

- Представляешь, я боюсь. Я испугался, и она ушла от меня. Испугался ответственности, а она хочет семью. А я все еще люблю ее. - Я понимаю, как это больно, когда ты любишь человека, но не можешь с ним быть. Вы будто те стороны магнита, что отталкиваются друг от друга. Вздохнул, проталкивая воздух глубже, со всхлипом, будто тот жжет ему легкие. Я сделала еще глоток кофе, глядя на водопадик в парке. В груди, не переставая, горело. - Я тоже знаю, как это - выбрать расстаться, любя. - А вот я не выбрал же ее, получается? Она так из-за меня страдала..

Наши пути разошлись. Его легкомыслие, мое все еще нестабильное состояние - и вот ссора, наговорили друг другу грубостей, полгода не общались. Потом оказалось, что у Алика было обострение. Я же благодаря заботе друзей выбралась - и благодаря длительной терапии и музыке. Через год мы случайно встретились ночью на Ивана Купала во дворике художественного музея, где на фолк-техно-рейве красивые люди водили хороводы. Алик выглядел очень одиноко. Сидя у костра с вином в руке, он грустно попросил у меня прощения.

- Ты прости, что я, может, грубость сказал - как-то жалко говорит он, а потом добавляет оживленней - и что я тебя тогда за грудь схватил. Вспоминаю, улыбаюсь. Мы гуляли среди многоэтажек, и вдруг вышли к проезжему цирку, стали шутковать, и он случайно меня облапал, а я инстинктивно тут же вмазала ногой. - Брось, я вообще тебя пнула. А ты прости, что хотела помочь, но так жестко сказала тебе это. Я просто боялась, что снова меня просто съедят.. - Да ничего... Я вот в дурке полежал.. Делает глоток вина, вздыхая. Долго смотрел в костер, рассказывая монотонно про здоровье, про диагнозы.

Это так отличалось от Алика, который год назад писал мне дурацкое веселое сообщение, что впервые посмотрел Гарри Поттера и готов творить волшебство своей палочкой, что хотелось просто его обнять.

Я приехала к нему спустя несколько недель записать песню. Августовское солнце спалило город, оно забиралось под одежду, хватало горячими пальцами за ребра, целовало в шею так жарко, что хотелось скинуть с себя все.

- Алик, можно помыться? Я дико вспотела. - Да, конечно! Прошаркал в тапочках на носок в обшарпанную ванну. - У меня кто только ни мылся! - И, продолжая рассказывать истории о тех, кто мылся у него в квартире - девушки, собутыльники, друзья, курсировал туда-сюда мимо меня в поисках полотенца. Пока он в недрах спальни добывал мне полотенце, я осматривала просторную квартиру. Солнце сквозь жалюзи падало на лакированные шкафы из 90-х, подсвечивало пыль над огромными старыми креслами. На балконе - интереснейшая библиотека и люк в подвал. Старые обои, снова книги, инструменты.. Хозяин квартиры позвал меня в ванную, положил полотенце на стиральную машину, показал душ, ванну, как включать и выключать кран (стандартно) - после экскурсии завершил довольным: "Все! Мойся!" широко обвел руками ванную и заботливо прикрыл дверь.

Защелка плохо работала, я опасалась, что он задурит и зайдет, но в то же время и знала, видела по нему, что сейчас он вряд ли будет чудить - он был странно спокойным. Я намылилась, стоя прямо на полу, залезать в ванну не хотелось, смыла мыло руками и обтерлась полотенцем. Когда, переодевшись в платье, я вышла из ванной, он уже заваривал на кухне травяной чай. Позвякивая банками, ложками, начал рассказ: - У меня было очень тяжелое время. Я лежал сначала в больнице, потом в дурке.. - Я знаю - отозвалась я тихо. - И я много понял. Я понял, что я так себе сын для моих родителей, я так и не смог дать им спокойствие. Задумчиво посмотрел в стену, потом кинул искоса взгляд, то ли настороженно, то ли, наоборот, интересуяь, что я об этом думаю. - Ты же и не должен! - попыталась урезонить. - Да, у них есть ожидания, но ты человек, живой, ты не можешь им соответствовать. Сомневается, отпивает глоток из кружки: - Ты знаешь, мне их так жаль, - говорит со слезами, - Я простил родителей. За все. И я сейчас не злюсь на них, они не хотели мне зла. Голос тихий, он смотрит прямо мне в глаза своими карими глазами. Они блестят. От слез? А я так и не смог дать им это ощущение надежности, что сын устроился, у него работа есть, все хорошо.. Чтобы они не тревожились. Из-за меня они волнуются много. Я тихо вздохнула. Не хотелось его останавливать, хотя в голове билось злое: "Нет, это их чувства, их ожидания, ты не при чем! Нет! Нельзя так давить на ребенка! И можно.. можно же и любить и злиться, зачем разделять? Ты имеешь право злиться на их ожидания, но и любить в этом.." Я промолчала. Притихла. В его голосе было очень много любви... И чего-то еще. Скорби? Вины? Тоски. Я слышала, как для него важно это проживать - и лишь изредка что-то добавляла, желая его поддержать, вытащить из чувства вины.

- Ладно, что-то я заболтался. Пойдем, покажешь песню. Он выставил примочки и долго над ними колдовал. Дал мне гитару, и я сыграла свою песню, он подкрутил звук, а потом сыграл соло, потом что-то свое, импровизацию. Время идет, солнце все меньше заглядывает в гостиную. Мне неловко от того, что я так долго в гостях, а он уютно забрался в большое кресло и включил мне клип группы, которую очень любит. Она поет о его городе - и вот опять его голос наполняется любовью - к ним, к своей родине, к музыке. Он будто светится изнутри.

Он поменялся. В нем будто что-то утихло. И любовь, которая в нем звучит, смешана с ностальгией, как прощание.

Алик дал мне книгу про захоронения в СССР, а потом проводил до остановки, прямо так - в растянутых трениках и майке, подшучивая над собой, надо мной, над вывесками и нормисами. В эти последние минуты вместе он снова тот самый подросток в теле взрослого, хаотичный талантливый парень, живущий творчеством, заражающий им все вокруг.

Я обрадовалась, когда он позвал меня весной на психологическую группу - радовалась тому, что он так смело смотрит в себя и меняется.

Думалось, что скоро мы встретимся и обсудим все его осознания - в очередную жаркую летнюю ночь с кучей приятелей вокруг.

Часть 2.

Жарким летним днем стайка девушек ловит машину. - Вы к Алику? - Да! Можно вшестером? - Влезете? - Да влезем, если что, то на колени!

Одна за другой, торопясь, попрыгали в машину. Одной не хватило места, я распахнула дверь - садись! - Раздавлю же! - САДИСЬ! Цветы пришлось отдать соседкам, а остальных ребят оставить на дороге.

- Сейчас налево? - Не знаю, интернет не работает! А, надо было позже! - Какой участок? - спрашивает водитель. - Я за вами выехал и потерялся, забыл поворот. Несколько раз повторил сокрушенно под нос: Выехал - и забыл поворот!.. - Бывает - Участок 27! - А это? - Это... Не вижу! - Это 26.1! Вон 26.3! Сейчас прямо и направо!

Доехали, машина выплюнула нашу взволнованную стайку в нагретое до 33 градусов марево. - Чьи цветы? - Мои! - я забрала цветы и поспешила к белой палатке. Суета помогала отвлечься от того, куда мы едем. Солнце освещает большую толпу людей в черном. Длинноволосые и татуированные парни, девушки в кружеве и цепях. В раскалённом воздухе слышны рыдания мужчины, который просит прощения за что-то, не разобрать.

- Не убереглиии.....

Над его голосом зычно расцветает голос священника: "Прими, Господи, Душу раба твоего..."

Очередь мимо гроба, в нем лежит восковое тело, судя по словам священника, судя по новости, которую я узнала утром - Алика. Хотя Алик был неловкий, шумный, живой - а то, что в гробу, больше похоже на восковую куклу.

Десятки талантливых и красивых людей пришли проститься с другом, поблагодарить его за тепло и свет. Проходя через палатку, кто-то крестится, кто-то целует, кто-то обнимает тело, кто-то просто долго смотрит на то, что недавно было одухотворено душой неугомонного и чуткого человека. Священник, будто заправский стендапер на сцене, бойко и бодро говорит о важности молитвы, о воскрешении, и еще, будто закрывая возражения, о том, почему дети умирают раньше родителей. Молюсь за Алика и его родителей тихонько про себя, глядя на то, как мама под слова Батюшки "..и сын родится раньше родителей во Вселенной" гладит лицо сына.

Играет Radiohead - Exit Music, будто разрежая густой воздух.

Звучи, друг. Надеюсь, тебе легче, и твое неугомонное сердце нашло приют.

Ива Янг, цикл Зельевар - зелье Жизни.