Кодекс Создателя

Глава 1

Создатель несет ответственность за свое творение с момента замысла до прекращения существования Пространства, Времени и Единой Вселенной. Прекращение существования Создателя не снимает с последнего ответственность за его творение.

2029 год, 12 сентября, Ростов‑на‑Дону, квартира

Утренний полумрак, пробивающийся сквозь плотные шторы, тиканье старинных напольных часов, за окном – приглушённые звуки просыпающегося города: далёкий гул трамваев, лай собак, голоса соседей. Где‑то внизу – шум поливальной машины. Запах свежескошенной травы из приоткрытого окна.

Андрей открыл глаза и сразу потянулся к блокноту на тумбочке. Рука нащупала край кожаной обложки, слегка потрёпанной по углам. Он провёл пальцем по тиснению – инициалы «А.К.», подарок Светы на 41 год. Обложка холодна, чуть шершава на ощупь. Рядом шариковая ручка.

«08:47 – проснулся. Чувствую себя нормально. На календаре 12 сентября 29 года. Память… подсказывает, что вчера был декабрь 28-го. Страшно. Интересно, мне каждое утро страшно?»

Он сел, потянулся. В висках пульсировало – последствие вчерашних попыток работы далеко за полночь. На оконном стекле дрожит капля конденсата, медленно сползая вниз. Андрей проследил за ней взглядом: капля достигла лёгшего на стекло вялого листа герани. «Надо полить», – подумал он, и тут же забыл об этом.

Встал, прошёлся по комнате. Пол под ногами слегка поскрипывал – старая паркетная доска в углу расшаталась ещё год назад. Он обещал себе починить, но каждый раз откладывал. «Сначала расчеты. Потом ремонт. Потом… что потом?»

В ванной зеркало отразило усталое лицо. Седина на висках стала заметнее. Он провёл рукой по щетине, зацепившись за старый шрам над левой скулой – след падения с велосипеда в детстве. «Когда это было? Десять лет назад? Двадцать? Тридцать?»

На полочке – её зубная щётка. Голубая, с истёртой щетиной. Он взял её, повертел в пальцах. «Она же уехала… или нет? Почему щётка здесь?» Положив щётку на место, он включил воду. Струя ударила в раковину, разбрызгавшись по зеркалу.

Блуждающий взгляд зацепился за вид из окна ванной: старая липа, скамейка под ней, покосившийся почтовый ящик. За забором – крыши частных домов, дымок из трубы соседнего коттеджа. Где‑то за углом лает собака. Вдалеке – звон колоколов собора.

***

Осень 2027 года. Лаборатория НИИ нейрокибернетики им. А.Б. Когана.

За окном – серое ростовское небо, капли дождя стекают по стёклам с характерным шуршанием. В помещении – запах озона от работающей аппаратуры и кофе из автомата.

Андрей стоит у магнитно-маркерной доски, объясняя аспирантам схему нейронной сети. Маркер скрипит по глянцевой поверхности, вычерчивая стрелки и узлы.

– Итак, мы моделируем процесс консолидации памяти через… – он замер. Слова растворились. В голове – пустота.

Тишина. Аспиранты переглядываются. Максим, его помощник, осторожно спрашивает:

– Андрей Владимирович, вы о чём?

– О… – он провёл рукой по лбу. – О механизмах кодирования. Но сейчас… не могу вспомнить детали.

Максим подходит, кладёт руку на плечо:

– Может, перерыв?

– Нет! – он стукнул кулаком по столу. – Это просто усталость. Сейчас вспомню…

Но не вспомнил. Вместо этого почувствовал холод в груди – впервые осознал, что что‑то сломалось.

– Простите, – шепчет он и выходит из аудитории.

В коридоре, прислонившись к стене, он достаёт блокнот:

«24 октября, 14:23 – не смог объяснить схему. Забыл ключевые термины. Паника. Нужно перечитать.»

За окном дождь усиливается. Капли бьют по отливу, отсчитывая секунды его ускользающей памяти.

***

2029 год, 12 сентября, Ростов‑на‑Дону, квартира

На кухне он достал турку – медную, с потемневшим дном. «Бабушка подарила», — всплыла мысль. Он взвесил 12 грамм зёрен, высыпал в кофемолку, нажал кнопку. Вой электромотора, скрежет жерновов и острый аромат свежемолотого кофе заполнил помещение.

Пока вода нагревается, он провёл пальцем по сколу на столешнице. «Пять лет назад. Я выбирал этот дуб. Тёплый. Теперь холодный». На краю — едва заметная царапина от ножа. «Света резала яблоки. Я смеялся, потому что она подпевала умной колонке».

Турка запыхтела. Он снял её с огня, подождал, пока пена осядет, повторил трижды. В этот момент он всегда ощущал запах бабушкиного шерстяного шарфа и слышал добрый спокойный голос: «Терпение, Андрюша».

Кофе в чашке с незнакомой трещиной (подарок Светы). Белый вихрь молока напоминает галактику.

«Это — сейчас. Горько. Как всегда.

Память — как этот кофе. Горячая, густая, но если оставить — остынет, станет невкусной. А если перегреть – выкипит.

Я не помню вчерашний день. Но помню вкус этого кофе. Это ли не чудо?

А если завтра я забуду и это? Если проснусь и не узнаю чашку, как не знаю этой трещины на ней? Не вспомню этот запах?»

Он сделал глоток, поморщился. «Надо добавить сахара. Но где он?» Открыл шкаф, нашел банку с её почерком на этикетке: «Сахар для Андрюши. Только не пересласти!»

«Она помнит. Значит, вернётся. Или это я сам написал? Чтобы не чувствовать одиночества? Чей это почерк?»

За окном слышно, как вечный дворник Дамир в оранжевом жилете – символ постоянства в этом становящемся чужим мире – сметает листья. Где‑то вдалеке раздался гудок поезда. Андрей закрыл глаза, пытаясь уловить связь между звуками и воспоминаниями.

***

Весна 2028 года. Конференц‑зал ЮФУ.

На стенах – схемы нейронных сетей, на столах – брошюры с тезисами. В зале – около пятидесяти учёных, среди них — ведущие специалисты по нейрокибернетике.

Андрей стоит у проектора. На экране – слайд с заголовком: «Нейроинтерфейс как мост между биологическим и цифровым сознанием». Он начинает говорить, уверенно, с энтузиазмом:

– Мы стоим на пороге революции. Наш проект позволяет…

Фраза обрывается. Он смотрит на слайд, но слова расплываются. В голове – гул, как от перегруженного процессора.

– …позволяет, – повторяет он, чувствуя, как ладони становятся влажными. – Позволяет…

Зал молчит. Кто‑то кашляет. Максим пытается подать записку, но Андрей не видит.

– Я… — он сжимает край трибуны. – Извините. Я не могу продолжить.

Тишина. Затем – осторожные перешёптывания. Он разворачивается и выходит, не глядя на лица.

В туалете, умываясь холодной водой, пишет в блокноте:

«5 апреля, 11:47 – провал. Не смог закончить доклад. Всё забыл. Они смотрели на меня как на сумасшедшего».

Сжимает кулаки. В зеркале – чужой человек. «Это не я. Я был умнее. Я знал ответы».

***

2029 год, 12 сентября, Ростов‑на‑Дону

Андрей вышел из дома. Утро уже перетекло в день – солнце поднялось выше, тени стали короче. Он шёл по Пушкинской, мимо старых доходных домов с лепниной, мимо кафе с открытыми верандами. Пешком спустился по Семашко к Дону.

На Набережной – прохлада от воды. Он остановился у парапета, смотрит на Дон. Река течёт медленно, отражая голубое небо и белые облака. В ста метрах – силуэт сухогруза, гудящего в тумане.

Андрей достал блокнот:

«12 сентября, 10:15 – набережная. Ветер с реки. Запах тины и дизельного топлива. Красиво. Но я не помню, когда был здесь в последний раз».

Проходит мимо лавочек с сувенирами, мимо рыбаков с удочками. Один из них кивнул:

– День добрый, Андрей Владимирович. Опять к реке?

– Да, – улыбнулся Андрей, не помня, кто это. – Красиво здесь.

Рыбак улыбнулся в ответ:

– А как же. Дон-батюшка – он лечит.

– Лечит, – рассеяно повторил Андрей.

Он пошёл дальше, к ротонде. Сел на скамейку, закрыл глаза. Накатили редкие в последнее время вспоминания:

Вот Света смеётся, держа в руках мороженое, на кончике носа белая капля.

Вот они в Левобережном парке кормят уток у воды.

Вот она говорит: «Смотри, как солнце отражается в реке. Как память – то есть, то нет».

«Где ты, Света? Почему я не могу вспомнить, когда мы были здесь вместе? Кажется, я создал технологию, которая должна спасти мою память. И этого не помню. Но что, если она не спасёт меня от одиночества?»

Подошел к парапету, оперся на него. Вода переливается на солнце, но он не видит красоты – только рябь, похожую на помехи в сознании. Достал блокнот, листает страницы:

«11 сентября, 10:32 – забыл, зачем пришёл сюда. Вспомнил: хотел подумать о проекте.

10:35 – не могу вспомнить ключевую формулу. Она была… где‑то между кофе и выходом из дома.

10:40 – ощущение, что память – как эта река: течёт, но ничего не удерживает».

Он закрывает глаза. В голове – обрывки протокола трехлетней давности.

***

2026 год, 20 августа. Лаборатория НИИ нейрокибернетики им. А.Б. Когана (ЮФУ), чистая зона.

В помещении приглушённый свет, чтобы не мешать считыванию биопотенциалов. Установка – компактный блок с усилителями биосигналов, аналогово-цифровой преобразователь и компьютер для визуализации.

Андрей обезжиривает кожу добровольца спиртовыми салфетками, наносит контактный гель на зоны крепления, фиксирует электроды эластичными лентами. Максим проверяет импеданс.

Анна подключает пульсоксиметр и датчики ЭКГ для контроля витальных функций.

Андрей (шёпотом Максиму):

– Всё как в учебнике. Но когда начинаешь – всегда мурашки.

Максим коротко кивает и запускает калибровку: подаёт тестовые сигналы через эталонный генератор, сверяет амплитуду и фазу на входе АЦП, корректирует усиление по каналам.

На мониторе – осциллограмма эталонного сигнала. Дрожание курсора минимально.

Максим (в микрофон):

– Пятый канал шумит. Переподключи разъём.

Андрей исправляет.

– Теперь ок.

Анна:

– Замеры фона в пределах нормы. Сердечный ритм стабильный, сатурация девяносто восемь процентов.

Андрей даёт инструкцию:

– Представь, что ты сжимаешь правую кисть. Удерживай образ пятнадцать секунд. Теперь – левую. Пауза двадцать секунд.

– Система регистрирует десинхронизацию мю ритма в контралатеральной моторной коре, усиление сенсомоторного ритма в покое – комментирует Максим.

На экране – анимация «виртуальной руки»: при воображении движения правой кисти загорается правая половина модели, и наоборот.

Андрей записывает в протокол: «Четкая модуляция мю ритма. Сигнал пригоден для классификации».

На третьей серии проб двенадцатый канал теряет контакт из-за пота под электродом, возникают артефакты от моргания.

Максим:

– Переклей электрод. А я добавлю адаптивный фильтр для глазных артефактов.

После коррекции сигнал стабилизируется, точность классификации движений растёт.

Электроды снимают, кожу очищают. Добровольцу предлагают заполнить краткий опросник:

«Было ли дискомфортно?» – «нет»;

«Ощущали ли связь между мыслью и экраном?» – «да, к концу стало понятнее».

На ПК запускают скрипт обработки: фильтрация, разложение на компоненты для отделения артефактов, классификация паттернов для воображаемых движений.

Андрей:

— Средняя точность классификации – восемьдесят два процента, задержка системы «мысль ответ» — триста восемьдесят, плюс-минус пятьдесят миллисекунд, лучшие каналы: C3, C4, CP3, CP4. Не идеал, но работает. Если доведём до девяноста пяти процентов – можно будет пробовать интерфейс «мозг-компьютер» для реабилитации.

***

2029 год, 12 сентября, Ростов‑на‑Дону

Детали расплываются. Он сжал древние чугунные перила парапета, чувствуя, как холод металла проникает в ладони.

– Ты в порядке? – раздалось рядом.

Андрей оборачивается. Перед ним – пожилой мужчина в клетчатой рубашке, с удочкой в руке.

– Я… да, – ответил Андрей. – Просто думаю.

– Думаешь – значит, жив, – улыбнулся рыбак. – А я вот всё забываю, куда новые крючки кладу. Третий раз за неделю покупаю.

Андрей невольно улыбнулся.

– Зато рыба помнит, где червяк, – продолжил старик. – Природа мудрее нас.

Андрей посмотрел на воду. Вспомнил, как со Светланой гуляли здесь в мае. Она держала его за руку и говорила: «Ты слишком много думаешь. Иногда надо просто дышать». А он ответил: «Если я перестану думать, кто вспомнит за меня?»

Сейчас он уже не может вспомнить её голос. Только ощущение тепла ладони.

***

Лето 2028 года. Лаборатория НИИ нейрокибернетики им. А.Б. Когана.

За окном – мокрый снег, липнущий к стёклам. В помещении – гул серверов, запах озона и кофе из термоса.

Андрей и Максим стоят перед стендом со схемами. На экране – трёхмерная модель нейронных связей.

– Смотри, – Андрей указывает на мерцающие линии. – Мы кодируем память не как файл, а как процесс. Волны активности, синхронизация зон…

Максим хмурится:

– Но если мы вмешаемся в этот процесс, не разрушим ли его? Ты сам говорил: память – это не хранилище, а река.

– Именно! – Андрей возбуждённо проводит рукой по волосам. – Мы не храним воду, мы направляем течение. Наша установка станет руслом.

Он подходит к прототипу установки: капсула с датчиками, провода, монитор с бегущими графиками.

– Установка будет считывать паттерны памяти, усиливать их, создавать «резервные копии».

Максим молчит. Потом тихо спрашивает:

– А если он начнёт заменять память? Что, если человек станет зависим от машины? Наши коллеги из лаборатории нейротехнологий в медицинском предупреждали о такой возможности. Организм ленивый, он перестает делать то, что делают за него.

Андрей замирает. В его глазах – тень сомнения. Но он быстро берёт себя в руки:

– Когда своего инсулина не хватает, его вводят извне. Здесь то же самое. Представь: люди с болезнью Альцгеймера, сенильной деменцией… Разрушать уже нечего! Это шанс. Мы создадим протез памяти!

Максим кивает, но взгляд остаётся тревожным.

– Ладно, – говорит Андрей. – Начнём тесты. На себе.

– Что?! – Максим делает шаг назад. – Ты же говорил, сначала – модели, потом – добровольцы…

– Я и есть доброволец, – Андрей улыбается. – Кто лучше меня знает, как это работает? Да и терять мне очень скоро будет уже нечего – тихо добавляет он.

Он ложится в капсулу. Датчики касаются кожи. В ушах – лёгкий писк.

– Запускай, – командует он.

Экран загорается. На нём – волны ритмов мозга.

***

2029 год, 12 сентября, Ростов-на-Дону.

Андрей шёл по улицам Ростова. Мимо книжного магазина на перекрёстке Будённовского и Садовой, где они со Светланой выбирали ей подарок. «Что это было? Роман? Сборник стихов? Не помню».

У светофора он остановился. В голове – шёпот: «Ты теряешь себя. Ты уже не тот, кто начал этот проект».

В кармане завибрировал телефон. На экране имя: Максим. «Надо бы подробнее расписать, чьи это имена в моем телефоне».

– Здравствуй, Максим.

– Привет. Как ты?

– Прости, я плохо помню, кто ты. Ты не мог бы в двух словах рассказать?

Пауза. Потом – тихий голос Максима:

– Я твой друг и коллега. Мы вместе работали над твоим нейроинтерфейсом.

– Нейроинтерфейс. Я помню, что это очень важно для меня, но не помню, почему…

– Потому что это шанс спасти твою память и твою личность. Ребята из РКЦ совершили невозможное и создали портативный квантовый компьютер. Ну, как портативный, килограмм 20 в рюкзаке придется таскать. По крайней мере, пока не смогут его еще уменьшить. Теперь у нас всё может получиться.

Андрей молчал. В груди – привычная уже боль, острая, как осколок стекла, но теперь к ней примешивается надежда.

– Ты слышишь меня?

– Да, Максим. Когда?

– Через неделю его доставят к нам. Я заеду за тобой завтра утром, поедем на кафедру нейрохирургии в медицинский. Накожные электроды хороши, когда ты неподвижно лежишь в капсуле, но для постоянного ношения их придется имплантировать. Как раз к моменту доставки компьютера они приживутся. Запиши, собрать вещи в больницу на несколько дней.

***

Весна 2029 года. Ростов-на-Дону, квартира

Квартира залита солнцем. На столе – остатки завтрака: чашка с недопитым чаем, половинка круассана. В воздухе – запах жасмина из открытого окна. За окном – шум проезжающих машин, крики детей во дворе.)

Андрей сидит за компьютером, бормочет формулы. В дверь стучат.

– Андрюша, – голос Светланы звучит мягко, но в нём напряжение. – Ты опять не спал?

Он поднимает глаза. Она стоит в дверях, держа в руках чемодан с потёртыми боками.

– Что это? – он моргает, пытаясь сосредоточиться.

– Я уезжаю, – она ставит чемодан на пол. – На неделю. Может, больше.

– Куда? – он встаёт, но ноги подкашиваются. – Что случилось?

– Ничего не случилось, – она подходит, берёт его за руки. – Просто… я не могу больше смотреть, как ты исчезаешь. Каждый день ты – другой человек. Ты забываешь, что мы планировали за ужином. Ты не помнишь, что обещал мне. Ты…

Её голос дрожит. Она вытирает слезу.

– Ты не помнишь меня, Андрюша. И это самое страшное. Вчера ты спросил: «Кто ты?» А потом улыбнулся и сказал: «Ты похожа на девушку из моего сна».

Он хочет обнять её, но она отстраняется.

– Поезжай, – шепчет он. – Вернёшься – поговорим.

– Если бы ты мог запомнить хотя бы это, – она достаёт из кармана сложенный листок. – Я писала тебе. Каждый день. Вот…

Она кладёт на стол стопку бумаг. Наверху – аккуратный почерк: «Андрей, сегодня 12 мая. Ты забыл, как зовут нашего кота. У нас нет кота, но ты спрашивал…»

– Я не могу читать это, – он отшатывается. – Это… неправильно.

– Это правда, – она надевает куртку. – Если вспомнишь, почему я ухожу, – позвони.

Дверь закрывается.

***

2029 год, 12 сентября, Ростов-на-Дону, квартира

Андрей стоял перед зеркалом, не понимая, почему в глазах слёзы. «Что‑то было… Света? Где она?» Он прошёл в спальню, открыл ящик стола. Там – фотография: они на набережной Дона, она смеётся, прижимая букет к груди. Рядом – тот самый листок, который она оставила. «Ты не виноват. Но я устала быть напоминанием».

«Она вернётся. Наверное, сегодня. Надо приготовить её любимый чай».

Он положил фотографию на тумбочку, погладил пальцем её лицо. «Я помню её смех. Или это сон? Надо и ей написать письмо».

Андрей сел за стол, взял чистый лист бумаги из принтера. Ручка дрожит в пальцах.

Пишет:

«Света…»

Остановился. Слова не шли. Вместо них – образы: её смех у фонтана; запах жасмина из открытого окна; тепло её ладони.

Он сжал ручку. Пишет снова:

«Я не помню, когда мы были счастливы в последний раз. Но я помню, что были. Это важно? Или это просто ещё один обрыв в моей памяти?»

Скомкал лист, взял новый.

«Прости. Я пытаюсь вспомнить. Я пытаюсь не забыть. У меня появился шанс… Только я не помню, какой. Мне сегодня кто-то звонил и сказал, что у меня есть шанс. Они закончили мой проект, о котором я тоже не помню. Я не смогу вспомнить всё, что было за эти два года, я даже не помню, что это длится уже два года, просто смотрю на календарь, и понимаю, что прошло два года с последних четких воспоминаний. Но мы сможем продолжить с этого момента… знай, что ты – это единственное, что я хочу удержать».

Оставил письмо на столе. Подошел к окну. Внизу – огни Ростова, шум машин, смех прохожих.

Достал блокнот:

«12 сентября, 21:17 – не отправил письмо. Не помню, как это делается. Не знаю, куда. Но я написал. Это уже что‑то».

Сел на диван. Закрыл глаза.

В темноте – голос Светланы: «Ты не один, Андрюша. Даже если ты забудешь это, я напомню».

Он улыбнулся.

«Может, это и есть память. Не факты. Не даты. А ощущение, что кто‑то ждёт, чтобы напомнить».

***

Андрей лежал в темноте. Часы на тумбочке показывали 23:48. В голове – вихрь мыслей: формулы, ускользающие, как рыбы в реке; лица – размытые, без имён; голос Светланы – далёкий, будто из другого мира.

Он встал и подошел к столу. Включил настольную лампу. Свет резанул глаза.

На столе – папка с документами. На обложке – надпись: «Прометей‑3». Этап 3. Клинические испытания».

Полистал страницы: графики, схемы, его собственные заметки. На одной – обведено красным:

«Риск: полная замена биологических паттернов памяти на цифровые. Последствия: утрата идентичности».

Он провёл пальцем по строке. «Утрата идентичности…» – повторил он шёпотом.

Глава 2

Создатель, нарушивший настоящий Кодекс и прекративший свое существование до момента исполнения приговора, в том числе, если нарушение настоящего Кодекса произошло после прекращения существования Создателя, подлежит воскрешению с последующим исполнением приговора.

2029 год, 13 сентября, операционная кафедры нейрохирургии РостГМУ

Свет хирургических ламп резал глаза даже сквозь опущенные веки. Андрей лежал на столе, зафиксированный мягкими ремнями. Его полностью обритую голову уже обработали антисептиком – непривычное ощущение оголённой кожи под холодными потоками воздуха.

– Готов? – спросил хирург через маску. Его голос доносился словно из‑под воды – приглушённо, но чётко.

Андрей кивнул. В ушах уже стояли миниатюрные гарнитуры – двусторонняя связь с Максимом, который находился в смежном помещении за стеклянной перегородкой. Там же располагался пульт управления и мониторы.

– Я на позиции, – раздался в наушниках голос Максима. – Всё вижу, всё контролирую.

Ассистент в стерильном халате аккуратно зафиксировал голову Андрея специальными упорами. По закону бутерброда сразу после этого голова зачесалась, но Андрею оставалось лишь терпеть. Хирург надел увеличительные очки с подсветкой, проверил инструменты.

– Начинаем разметку, – объявил он. – Максим, выводим на твой экран топографию зон.

На пульте Максима вспыхнули трёхмерные модели мозга Андрея с подсвеченными участками префронтальной коры, височных долей и гиппокампа.

– Зоны отмечены, – подтвердил Максим. – Полная готовность.

– Будут неприятные ощущения, но придется потерпеть, – произнес хирург, обращаясь к Андрею. – Такую операцию под наркозом сделать не получится, нужна полная активность коры мозга.

Андрей снова попытался кивнуть, но зафиксированной головой это сделать не получилось, и тогда он просто ответил:

– Давайте уже, док, сделаем это!

Хирург обколол анестетиком кожу черепа. Кожа онемела, и Андрей с облегчением почувствовал, что зуд прекратился. Не успел он толком порадоваться этому фактору, как в череп будто ворвалась сотня стоматологов-маньяков с бурами – хирург начал сверлить в костях свода черепа тонкие отверстия для пропускания через них электродов, вживляемых в кору головного мозга. Андрей стиснул зубы.

Хирург подвел к первому отверстию микроманипулятор с тончайшим, почти незаметным, электродом, диаметром двадцать микрон. Под контролем интраоперационного МРТ игла манипулятора была медленно введена в отверстие в кости к самой поверхности мозга, и первый электрод вошёл в кору.

– Первый электрод на глубине три миллиметра, – прокомментировал хирург. – Фиксация… есть.

Процедура повторилась еще тридцать один раз. Каждый электрод аккуратно вводился в заданную зону, закреплялся биосовместимым клеем, проводился под мышечным апоневрозом к заушной области справа, где подключался к микросхеме‑коммутатору с встроенным NFC-чипом аварийного доступа.

Боли практически не было – только странное ощущение, будто в череп вкручивают шурупы.

После размещения и подключения всех электродов хирург перешёл к главному и самому сложному элементу нейроинтерфейса – модулю дистанционной связи, работающему на эффекте квантовой запутанности. Это был относительно громоздкий и чрезвычайно сложно устроенный прибор, помещенный в силиконовую капсулу, который будет заметно выпирать под кожей. Можно было, конечно, и wi-fi-модулем обойтись – компактной микросхемкой три на пять миллиметров и толщиной в полмиллиметра с графеновой антенной, но этот модуль обеспечивал непосредственную связь с квантовым процессором без дополнительных преобразований сигнала и соответствующей задержки.

– Готовим модуль к имплантации, – объявил хирург. – Максим, проверь канал.

– Канал чист, – ответил Максим. – Интерференции нет.

Модуль так же разместили за ушной раковиной. Хирург соединил его с микросхемой‑коммутатором и загерметизировал тонкую щель в месте стыка силиконовых капсул.

– Герметизация завершена, – констатировал хирург. – Тестируем связь.

Максим запустил протокол. На экране вспыхнули графики синхронизации, раздался короткий звуковой сигнал, а на модуле зажёгся синий светодиод. В наушниках Андрея раздался тихий писк – сигнал успешного подключения.

– Связь установлена, приём подтверждён – доложил Максим. – Все тридцать два канала активны. Задержка передачи данных не регистрируется, параметры в норме.

– Выходим.

Ассистент вынул из раны крючки, которыми держал края разреза, хирург ушил разрез на коже саморассасывающимися нитями, обработал раны антисептиком и отошел, предоставляя ассистенту наложить на голову стерильную повязку.

– Операция завершена, – объявил он. – Андрей, как вы себя чувствуете?

– Странно, – прошептал Андрей. – Как будто в голове… свет.

– Это нормально, – успокоил Максим через гарнитуру. – Система активирована. Но без полноценного квантового процессора полная синхронизация пока невозможна, этот слишком слаб для такого, только протестировать и может.

– Понял, – кивнул Андрей. – Когда доставят «Прометей»?

– В следующую среду, – ответил Максим. – А пока – отдых, мониторинг и тренировки. Твоему мозгу надо научиться взаимодействовать с имплантатом. Ты молодец.

Андрея перевезли в палату. На голове – плотная повязка с датчиками. Максим остался у пульта, отслеживая активность мозга, температуру имплантатов и стабильность соединения.

Через гарнитуру он спросил:

– Как ощущения?

– Пока просто тяжесть, – отвечал Андрей. – И имплантат мешает. Но я чувствую… что‑то. Как будто там, внутри, уже что‑то работает.

– Так и есть, – улыбнулся Максим. – Ты теперь – киборг. Почти.

Андрей попытался рассмеяться, но смех получился нервным. Он провёл рукой по повязке и прошептал:

– Надеюсь, это того стоит.

Андрей лежал в палате с прозрачными стенами. За ними – мониторы, фиксирующие его ЭЭГ, сердечный ритм, уровень кислорода. Каждый звук – как удар молотка: тиканье часов, скрип двери, голоса за стеной.

Каждый день – тесты. Память держалась на грани: он помнил общие контуры – лицо Светланы, запах кофе, звук голоса Максима, – но детали ускользали. Как будто смотрел на мир через мутное стекло.

– Ты в порядке? – спрашивал Максим, заглядывая в палату.

– Пока да, – отвечал Андрей. – Но я чувствую, как она… ускользает. Как песок сквозь пальцы.

Однажды утром он не смог вспомнить, как зовут его пожилую соседку по лестничной клетке. «Она всегда звала меня «Андрейка». Но как её имя? Мария? Анна? Не помню».

В другой раз он взял блокнот и написал:

«15 сентября, 11:23 – забыл, куда положил очки. Они лежали на тумбочке. Я искал их пять минут. Это унизительно».

Вечером он сидел у окна, глядя на спешащих к КПП студентов. Вспоминал, как они со Светой гуляли неподалёку, на Пушкинской, в мае. «Что мы делали тогда? Не помню! Просто размытый след воспоминаний, будто на песке после набежавшей волны».

Он уже не мог вспомнить её голос. Только ощущение тепла ладони.

В понедельник Максим привёл его в лабораторию.

– Сейчас попробуем что у нас получилось, – сказал Максим. – Сосредоточься на чём‑то ярком. Например, на дне рождения Светланы.

Андрей вдруг, сам того не ожидая, представил тёплый майский вечер. Свечи на торте в виде единицы и восьмерки, чтобы нивелировать негативный эффект от прохождения психологического рубежа. Её смех, когда она увидела 18 на торте. Но… тускло и плоско, как кадры истории в картинках на старом диаскопе, который он еще застал в детстве.

На экране – вихрь цветных линий. Алгоритмы выделяли паттерны, но… они не оживали. Образы оставались лишёнными эмоций.

– Видишь? – сказал Максим. – У нас получилось! Система видит твои воспоминания и помогает тебе их вспомнить. Но без серьезного квантового процессора она не может их восстановить во всей красе. Это как 4D фильм смотреть на стареньком черно-белом телевизоре с электронно-лучевой трубкой.

Андрей сглотнул:

– Значит, я всё ещё… пуст?

– Нет, – Максим положил руку на его плечо. – Ты – как сосуд, в который мы залили воду. Но пока она холодная. Когда подключим процессор – вода закипит.

Андрей закрыл глаза. «Сосуд. Пустой сосуд. А где же тогда я?»

На седьмой день в лабораторию внесли ящик. Максим осторожно достал процессор, водрузил на стол и начал описывать с нежностью и любовью в голосе, будто сам его создавал:

– Чудо техники! сто двадцать восемь кубитов, охлаждение до минус двухсот семидесяти. Автономность – восемь часов. Ударопрочный корпус из углеродного волокна благородного синего матового цвета. Помещается в небольшой рюкзак. Вес – около двадцати кэ гэ, детали внутри скомпонованы так, что лезвие ножа не всунешь. Порты ввода-вывода на панели, дисплей с индикацией квантовых состояний…

– А внутре у нея неонка! – не выдержал Андрей.

– Ну надо же! Как ёрничать, так и память не подвела! – улыбнулся Максим.

Процессор установили на стойку рядом с креслом.

– Включаю, – произнёс Максим.

Светодиоды один за другим вспыхнули синим. Процессор провел диагностику системы и открыл канал связи. На дисплее возник график синхронизации: «Прометей» обнаружил внешнее устройство со знакомым протоколом передачи данных и автоматически подключился к нему. Паттерны памяти Андрея накладывались на квантовые состояния.

Андрей почувствовал сначала – тепло за ухом, как будто кровь побежала быстрее. Затем – вспышки образов, но не хаотичные, а упорядоченные.

Он вспомнил день, когда они со Светланой впервые поцеловались (в парке, под дождём), запах её волос после прогулки у моря, забытую год назад формулу для синхронизации памяти.

«Это… настоящее? Или просто иллюзия, созданная машиной?»

Он закрыл глаза, пытаясь уловить грань между «я» и «не‑я». Но вместо страха пришло облегчение:

«Я помню. Я – это я».

Затем – каскад эмоций: радость от узнавания, боль от осознания, сколько он потерял, страх, что это снова исчезнет.

Он схватил блокнот и начал писать, быстро, почти неразборчиво:

«19 сентября, 14:17. Я помню! Помню, как Света смеётся. Помню, как пахнет кофе в нашей кухне. Помню формулу для синхронизации. Это не сон. Это – я!»

***

Андрей снова сидел у окна палаты. Внизу – шум кампуса, смех и разговоры студентов, стоящих на ступеньках отделения нейрохирургии, гул машин на Нахичеванском. Он слушал и узнавал звуки.

Рука сама потянулась к телефону. Он нашёл номер Светы. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все в отделении.

– Привет, – сказал он, когда она ответила. – Я… я вспомнил. Всё.

В трубке – тишина. Затем – прерывистый вздох:

– Андрюша… ты… ты уверен?

– Да, – он улыбнулся. – Я помню, как ты любишь лилии. Помню, как ты пела в ванной. Помню всё.

Она заплакала. Он тоже. Но не мог остановиться:

– Возвращайся. Пожалуйста. Я хочу увидеть тебя.

Пауза. Долгая, как вечность.

– Андрей… – её голос дрожал. – Я не могу. У меня… у меня теперь другая жизнь.

Он замер. Слова ударили, как пощёчина.

– Другая жизнь? – переспросил он глухо. – Ты… ты встретила кого‑то?

– Да. Прости. Я пыталась ждать. Но время шло, а ты… ты был чужой. Я думала, ты уже не вернёшься.

Он сжал телефон. В голове – хаос: образы прошлого, запахи, звуки. Всё это – его память, его жизнь. Но теперь она казалась чужой.

– Понимаю, – наконец глухо сказал он. – Спасибо, что сообщила.

– Если тебе что-то нужно… – начала она.

– Не нужно, – перебил он. – Всё в порядке.

– Если хочешь, я вернусь, ты только скажи…

– Не стоит, – оборвал он ее. – Прощай.

Светлана что-то еще попыталась сказать, но он уже дал отбой. Долго сидел, глядя на экран. Затем выключил телефон.

«Память вернулась. Но она принесла только боль. Я вспомнил всё – и потерял всё».

***

Два дня спустя, квартира

Утром Андрей подошёл к раковине. Благо, что протокол передачи данных на основе квантовой запутанности позволял не таскать «Прометея» на спине всё время. Теоретически дальность связи была вообще не ограничена, и можно было оставлять процессор дома. Или в лаборатории. Наверное. Но Андрей не собирался рисковать и выходить из дома без процессора в рюкзаке. По крайней мере, пока.

На полочке всё так же стояла её зубная щётка. Голубая, с истёртой щетиной. Он взял её, повертел в пальцах. Теперь он понял, почему она ее оставила. Она просто купила новую, а эту не потрудилась выбросить.

Щетка полетела в мусорное ведро. Звук удара пластика о дно – глухой, окончательный.

В кухне – кружка с трещиной. Когда-то подарок Светы. Он провёл ногтем по поверхности, зацепился о трещину. Он вспомнил, как появилась эта трещина, но это уже не имело никакого значения. Просто испортившаяся вещь. Кружка гулко стукнулась о дно мусорного ведра и с жалобным хрустом развалилась на две части по трещине, открывая взгляду грязно-коричневую поверхность там, где свежий разлом должен был сиять белизной.

«Я вспомнил всё. Всё до мельчайших деталей. Её смех, её запах, её голос… И теперь понимаю: это не моя Света. Та, что была со мной, – исчезла. А та, что есть сейчас… она выбрала не меня, когда я отчаянно нуждался в помощи, но был даже не в состоянии это осознать до конца».

Зазвонил телефон, и на экране высветилось имя Максима.

– Слушаю, Максим. – ответил Андрей.

– Еще дома? Я сейчас поднимусь.

Андрей подошел ко входной двери и открыл ее. Внизу на лестнице уже раздавались быстрые шаги. Максим вошел и пожал руку другу.

– Как ты?

– Я всё вспомнил, но это не принесло мне счастья. Раньше у меня была иллюзия, что она вот-вот вернется. Я не помнил, когда и почему она уехала. А теперь я один.

Максим сжал руками плечи Андрея – крепко, как будто боялся, что тот рассыплется.

– Ты не один, – сказал он. – Я здесь. Ребята в лаборатории. И мы продолжим работу.

– Зачем? – Андрей поднял глаза. – Чтобы помнить, как меня предали? Чтобы каждый день просыпаться с осознанием, что всё, что я любил, ушло?

– Чтобы жить, – просто ответил Максим. – Память – это не только боль. Это и радость. И ты сможешь снова её почувствовать.

– Как? – голос Андрея дрогнул. – Как я смогу радоваться, зная, что она… что она теперь с кем‑то другим?

– Потому что ты – это ты. Не твоя память. Не твои воспоминания. Ты – человек, который может выбирать, как жить дальше. А она… Она выбрала свой путь. Ты не можешь это изменить, но ты можешь отпустить прошлое и жить здесь и сейчас и работать на будущее.

Андрей закрыл лицо руками. Плечи содрогались. Он не плакал – просто сидел, сжимая кулаки, пока внутри бушевала буря.

– Я ненавижу её, – прошептал он наконец. – За то, что ушла. За то, что не дождалась. За то, что теперь я помню всё это.

– А ещё ты любишь её, – тихо сказал Максим. – И это нормально. Любовь и ненависть – две стороны одной медали. Но настала пора отпустить призраков.

***

Следующие дни Андрей провёл в лаборатории. Он работал – упорно, до изнеможения. Формулы, графики, расчёты – всё это отвлекало от мыслей о ней.

Однажды вечером он сидел у окна. Внизу – огни города, шум машин, голоса прохожих. Он слушал и узнавал звуки: скрип качелей во дворе, лай собаки из соседнего дома, звон трамвая на перекрёстке.

Но теперь он слышал и другое – тишину внутри себя. Ту, что осталась после ухода Светланы.

Он по привычке достал блокнот и начал писать:

«2 октября, 21:45. Я помню. Помню всё. Помню так чётко, как никогда раньше не помнил. Помню такие детали, которые, казалось, и не знал никогда. Помню номера автомобилей, которые когда-то стояли впереди на светофоре. «Прометей» вытащил всё, что я когда-либо видел, слышал, обонял, осязал, из таких темных закоулков памяти, о которых я и не подозревал. У меня теперь абсолютная память. Но это не приносит радости. Это как смотреть на фотографию любимого человека, который уже не вернётся.

Я думал, что память – это спасение. Но она стала тюрьмой.

Что дальше? Не знаю. Но я должен идти. Потому что если остановлюсь – умру».

Через неделю Андрей стоял у доски в лаборатории. Максим, Анна и несколько аспирантов смотрели на него.

– Итак, – начал он, – мы доказали: квантовый нейроинтерфейс может стабилизировать память. Но это не конец пути. Это его начало.

Он написал формулу на доске – ту самую, которую забыл когда‑то. Рука не дрожала.

– Следующий шаг – масштабирование. Квантовые компьютеры до сих пор очень дороги, но есть выход: теоретического ограничения дальности действия связи имплантированного модуля с процессором нет, поэтому мы можем создать дата-центр, где квантовый суперкомпьютер будет в непрерывном режиме подпитывать память всех пользователей с имплантатами. Мы создадим квантовую сеть, которая позволит людям с болезнью Альцгеймера, травмами мозга, или, как я, с непрерывной диссоциативной амнезией, жить полноценно.

Анна улыбнулась:

– Вы снова говорите, как учёный.

– Потому что я снова им стал, – ответил Андрей. – И это… это самое важное.

Он посмотрел в окно. Там, за стеклом, текла река. Теперь он знал:

«Память – не река, которую можно перекрыть плотиной. Это океан. И мы нашли способ плавать в нём».

Но в глубине души он понимал: этот океан – его боль. Его прошлое. Его любовь. И его будущее.

Глава 3

Создатель, создавший другого Создатель, несет ответственность также и за творения последнего, причем каждый из них несет ответственность в полной мере.

2029 год, 20 сентября, медицинский центр «Гераклит», лаборатория квантовой геронтологии

В полумраке лаборатории синие индикаторы криостатов пульсировали с частотой, от которой рябило в глазах. Воздух густел от запаха озона – побочного продукта работы сверхпроводящих магнитов. На мониторах сменялись графики: спектры ядерно-магнитного резонанса, тепловые карты клеточных культур, трёхмерные модели молекулярных структур. Тени от проекций дрожали на стенах, превращая помещение в подобие звёздной карты – только вместо созвездий мерцали паттерны нейронной активности и спектральные линии распада.

Елена Вишневская, руководитель проекта, сидела за терминалом. В руке – чашка остывшего кофе, на экране – ярлык папки «Эксперимент №247». На рабочем столе – коллаж из фотографий дочери Лизы с плюшевым медведем и матери в саду в коляске, с книгой на прикрытых пледом коленях.

– Семь часовых циклов «отката», – пробормотала она, проводя пальцем по холодному стеклу монитора. – И они забывают путь к кормушке. Как будто только что из кокона.

Мысленно она вернулась к тому дню, когда всё началось. Три года назад лаборатория ликовала: первые эксперименты демонстрировали чудеса. Радионуклиды восстанавливали радиоактивность, коллаген возвращался к «идеальному» состоянию, кишечные палочки и фибробласты теряли признаки старения.

«Мы на пороге чуда. Бессмертие больше не миф», – сказала она тогда на конференции.

Но теперь…

Рядом, за заваленным распечатками столом, сидел её заместитель – хронофизик Игорь Краснов. Он крутил в пальцах карандаш, глядя на график, где кривая активности мозга биологической тест-системы, как в среде ученых было принято называть подопытных, от бактерий и клеточных культур до млекопитающих, падала вниз, словно самолёт в пике. На его столе – старая, потёртая кружка с облупившейся, но все еще читаемой надписью: «Квантовая механика – это весело».

– Проблема не в «откате» как таковом, – сказал он, не поднимая глаз. – Проблема в том, что мозг молодеет вместе с организмом. Память – это динамическая сеть синаптических связей. Когда мы обращаем биологическое время вспять, эти связи реорганизуются: нейроны возвращаются к более «молодому» состоянию, теряя приобретённые паттерны.

Игорь замолчал, глядя на мерцающие графики. В голове – цитата из Хайдеггера: «Бытие и время…». Он тряхнул головой.

– То есть мы, омолаживая,.. перезапускаем мозг? – Елена сжала чашку так, что фарфор заскрипел.

– Именно. Как если бы ты взяла старый смартфон и откатила его к заводским настройкам. Железо то же, а данные пропали.

В этот момент в лабораторию вошёл техник Сергей. Коренастый, с вечно запачканными машинным маслом руками, он не любил громких слов о «бессмертии» и «прорыве». Для него это была работа: чинить, настраивать, предотвращать аварии.

– Опять шумит? – бросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. Порой казалось, что ему вообще люди не нужны, в качестве собеседников ему хватает и машин. – Я же говорил: сверхпроводники надо менять. Эти уже на пределе.

– Мы не можем остановить эксперимент, – устало ответил Игорь.

– Можете. Но не хотите. Потому что «наука требует жертв». Только жертвы – это не мыши. Это оборудование. И мои нервы.

Сергей достал мультиметр, проверил контакты. На экране мигал предупреждающий сигнал: «Температура криостата: –268,9 °C (критический порог)».

– Ещё час, и у вас выкипит гелий.

Тем временем старший лаборант Виктория писала в дневник записку для дочери, которую она никогда не прочтёт:

«Машенька, мама очень старается. Я хочу, чтобы бабушка с дедушкой помолодели, а ты никогда не знала, что такое старость. Но иногда мне страшно: а вдруг мы делаем что‑то неправильное?»

Младший лаборант Пётр, только год назад восторженно заявлявший родителям: «Мы будем делать людей бессмертными!», теперь молча наблюдал за мышами. «Я хотел помогать людям. А теперь смотрю на этих мышей и думаю: кто из нас жертва?» – думал он.

Первые звоночки появились с началом экспериментов на сложных организмах. Цель была – выяснить влияние «откатов» на когнитивные функции.

Дрозофил приучали находить источник сахара в лабиринте, затем проводили три цикла «отката» и снова запускали в лабиринт. Результаты удручали: приобретенные навыки исчезали пропорционально времени омоложения. После первого «отката» время нахождения кормушки в среднем увеличилось до сорока секунд, после второго – пять мух заблудились, среднее время остальных составило девяносто секунд. После третьего «отката» ни одна дрозофила не нашла кормушку в контрольное время, как и на нулевом цикле, когда их в первый раз запустили в лабиринт.

Виктория тщательно записывала наблюдения.

– Они не помнят маршрут, – прошептала она.

– Может, они просто не голодные? – подал реплику Пётр.

Елена резко ответила:

– Нет. Они просто не знают! Их мозг сбросил настройки.

– Но инстинкты то остались! – воскликнул Пётр. – Летают, едят… Почему память пропала?

– Потому что память — это не инстинкт, – тихо ответил Игорь. – Это опыт. А мы его стёрли.

Лаборатория замолчала. Игорь смотрел, как муха тыкалась в прозрачную перегородку.

– Мы дали им вечность, – сказал он тихо. – Но забрали их жизнь. Потому что жизнь – это опыт. А они теперь… чистые листы.

Елена выключила монитор. На столе – тоже фото дочери и матери в рамке.

«Если мы не найдём способ сохранить память, – подумала она, – то наше «бессмертие» будет хуже смерти. А мама… сможет ли она вернуться к себе двадцатилетней? Впрочем, это всё фантазии. Если мы не решим проблему сохранения памяти, никто нам не позволит омолаживать людей».

***

2029 год, 12 ноября, медицинский центр «Гераклит», лаборатория квантовой геронтологии

В лаборатории царит напряжённая атмосфера. Команда учёных устанавливает лабиринт: восемь коридоров, один ведёт к корму, еще один – к воде, остальные – тупиковые.

– Всё как в шпионском фильме – только вместо агента у нас мышь! – с улыбкой говорит Анна, настраивая скрытые камеры с ИК-подсветкой.

– Точно! Вот только вангую, что с млекопитающими всё будет гораздо печальнее, чем даже с насекомыми, – серьёзно отвечает Игорь, проверяя датчики движения, – и что-то мне не до шуток.

– Эксперимент номер двести восемьдесят два, – объявила Виктория.

– Ну, давай, маленькая, – Виктория запустила мышь в лабиринт.

До «отката» она уверенно находила корм за полторы минуты. Все напряженно наблюдают за перемещениями подопытной.

– Базовая метка зафиксирована, – записал данные Пётр.

После пятисуточного «отката» мышь блуждает по лабиринту. Прошло уже двадцать минут, а она всё ещё не может найти корм.

В пальцах Игоря треснул карандаш, Елена вздрогнула.

– Эксперимент номер двести восемьдесят три.

В клетку к подопытной запускают двух знакомых мышей и двух незнакомых. До «отката» подопытная мышь проявляла интерес к знакомым особям и старалась держаться подальше от незнакомых. После пятисуточного «отката» она забилась в угол и не подходит ни к тем, ни к другим.

– Она забыла своих сородичей. Как будто стёрта социальная память, – мрачно произнесла Елена.

Игорь потёр лицо ладонями.

– Эксперимент номер двести восемьдесят четыре.

До «отката» мышь бежала к кормушке при звуке звонка. После отката три звонка остаются без реакции – мышь не шевельнулась.

– Всё. Мы снова зашли в тупик. Условный рефлекс стёрт. Это не просто потеря памяти – это полный сброс «программ» мозга, – встаёт и начинает ходить по комнате Игорь.

– Мы создали машину времени для клеток. Но мозг – не клетка. Он не может «омолодиться» и остаться собой. Это катастрофа! – стучит кулаком по столу Елена.

Зафиксированную омоложенную мышь пропустили через установку ядерно-магнитного резонанса. На экране появляются детальные снимки структур мозга.

– Посмотрите на гиппокамп – явное снижение плотности нейронных связей, – указала Елена на экран. – Синаптические связи нарушены, что объясняет потерю памяти. Миндалевидное тело демонстрирует аномальную активность. Это может быть причиной отсутствия реакции на сородичей. Социальные связи буквально стёрты на уровне нейронных путей. Префронтальная кора выглядит «заторможенной». Это объясняет отсутствие реакции на условный сигнал. Как будто механизмы прогнозирования и ожидания полностью отключены. Также заметны изменения в базальных ядрах. Это может влиять на моторные реакции.

– Может, это и есть цена бессмертия? Потерять себя? – задумчиво произносит Пётр, глядя на мышь.

– Это не бессмертие. Это социальная смерть – стирание личности.

– Я документирую результаты. Следующая группа уже готова. Мы должны понять, как обратить этот процесс, – решительно заявила Виктория, беря планшет.

Лаборатория погрузилась в напряжённую тишину. Учёные обменялись взглядами, осознавая масштаб проблемы. ЯМР-снимки остались на экране, демонстрируя необратимые изменения в структуре мозга.

***

2029 год, 15 ноября, 14:00, Медицинский центр «Гераклит», конференц‑зал

Зал наполнился сдержанным гулом: десять человек в дорогих костюмах рассаживались за овальным столом. На экранах – слайды с графиками: рост биомаркеров омоложения, повышение радиоактивности цезия‑137, регенерация фибробластов. Елена стояла у панели управления, стараясь не замечать капель пота на висках.

– Доктор Вишневская, ваши цифры впечатляют. Но где клинический результат? Мы финансируем не исследования, а продукт, – провёл подачу мистер Харпер, глава консорциума «VitaLong». Его цепкий взгляд буравил руководителя проекта.

Елена ответила спокойно:

– Мы на пороге прорыва. Сейчас мы разрабатываем технологию реконсолидации памяти – она позволит сохранить личность при омоложении.

– «На пороге» – это сколько? Год? Два? Наши акционеры не готовы больше ждать, – перелистывая отчёт и, в отличие от своего коллеги, не глядя на Елену, подала реплику Мисс Чен, представительница венчурного фонда «Eternal Edge».

Игорь, стоявший у проектора, незаметно сжал кулаки. Он хотел вмешаться, но Елена жестом остановила его.

– Давайте без теорий, – снова Харпер. – Покажите нам живой пример. Мы хотим увидеть здоровую мышь после отката.

– Они все здоровы, проблема не в этом. Они теряют память. Мы пока не можем продемонстрировать вам помолодевшее животное с сохраненной памятью. Технология не доработана… Но мы можем продемонстрировать промежуточные результаты.

Высоких гостей провели в лабораторию. Елена взяла из клетки старую облезлую с трудом ковыляющую по клетке мышь и поместила ее в установку. Сжав челюсти установила откат на полгода. Брови Игоря поползли вверх, но он промолчал.

Установка загудела, в помещении отчетливо запахло озоном. Инвесторы жадно смотрели через смотровое стекло камеры, как мышь на глазах преображается: исчезают проплешины, шерсть становится гладкой и плотной, движения – резче и увереннее.

Чен, поднимая бровь:

– Это, конечно, впечатляет, но без решения проблемы отката когнитивных функций технологию невозможно использовать в клинической практике, а значит, профинансированного продукта до сих пор нет.

– Мы работаем над этим, – ответил Игорь быстрее, чем следовало, – и мы уверены, что скоро…

– Мы вложили в проект двести миллионов евро! А вы показываете безмозглого мышонка и графики с вопросительными знаками! – перебил ученого Харпер.

Елена почувствовала, как в горле встал ком. Она открыла было рот, но тут загудел криостат – на панели вспыхнула красная надпись: «Температура: 269,1 °C. Критический порог».

Вбежал техник:

– Сверхпроводники не выдерживают! Надо отключать! – и бросился к установке.

– Похоже, ваш «порог прорыва» на самом деле – потолок ваших возможностей. – голос Харпера можно было заливать в контур охлаждения вместо жидкого гелия. – Мы даём вам время до Рождества. Если не будет воспроизводимого результата – финансирование прекращается. И мы заберём все данные.

Инвесторы вышли, оставив в воздухе запах дорогого парфюма и угрозы. Елена опустилась на стул. Лиза на фото улыбалась, не понимая, в какой сложной ситуации оказалась ее мама.

***

То же место пять часов спустя.

Елена сидела в лаборатории одна. Мама на фотографии смотрела на свою дочь рассеянно, будто не понимая, что происходит. Мысли руководителя проекта незаметно для нее самой перетекли в прошлое – к тому самому дню, когда была сделана эта фотография.

– Мам, ты где? – Елена вошла в дом, неся пакет с продуктами.

– В саду, – раздался голос из‑за кустов.

Елена вышла на террасу. Мать сидела в кресле-каталке, книга лежала на коленях, но глаза смотрели в пустоту.

– Опять забыла зарядить аккумулятор, – тихо сказала она. – Просидела здесь четыре часа. Как же я устала от своей беспомощности! – в уголках глаз пожилой женщины заблестело.

Елена присела перед мамой на корточки, взяла её за руку:

– Не переживай из-за этого, мам. Главное – мы вместе.

– А ты правда можешь сделать меня моложе? – вдруг спросила мать, и в голосе прозвучала детская надежда. – А то мне так мешает невозможность передвигаться без этого чёртова кресла!

– Конечно, мамочка, – улыбнулась Елена. – Я всё исправлю.

Сейчас, в тишине опустевшего зала, Елена провела рукой по рамке фотографии, стирая пыль.

– Нужно двигаться дальше. Без эмоций.

***

2029 год, 16 ноября, Медицинский центр «Гераклит», лаборатория квантовой геронтологии

Утром Игорь ворвался в лабораторию. Волосы всклокочены, будто с утра забыл расчесаться, в руках – распечатанная статья. Глаза горят, но в них читается усталость: видно, что не выспался.

– Смотри! – бросает лист на стол. – Группа Ковалёва из Ростова-на-Дону. Они восстановили память пациента с непрерывной диссоциативной амнезией с помощью своего нейроинтерфейса!

Елена схватила распечатку и жадно впилась взглядом: «Имплантированные электроды считывают активность ключевых зон мозга… Квантовый процессор «Прометей‑3» анализирует и в режиме реального времени ретранслирует в мозг паттерны памяти, компенсируя эффект амнезии…».

– Это же то, что нам нужно! – восклицает она. – Они научились сохранять память и личный опыт!

– И не просто сохранять, – Игорь указывает на схему. – Смотри: они используют алгоритмы предсказания. Даже если часть связей утрачена, система восстанавливает их на основе контекста. Да, без деталей, но общая линия восстанавливается. Мы можем адаптировать их технологию к своим целям.

– Да! Зафиксировать паттерны памяти до отката, сделать «снимок» состояния памяти. После отката восстановить паттерны. Надо связаться с Ковалёвым! Это наш шанс!

– Предлагаю предложить ему сотрудничество.

– Если он согласится, мы точно успеем до седьмого января, – сказала Виктория.

Игорь криво усмехнулся:

– Харпер католик, Вика. У нас времени до двадцать пятого декабря.

– Ой! Действительно!

Елена резко повернулась к компьютеру и защёлкала мышкой, открывая почту.

«Уважаемый Андрей Владимирович!

Мы – команда проекта аппаратного омоложения методом локальной инверсии хронопотока (медицинский центр «Гераклит»). Изучив Вашу статью о реконсолидации паттернов памяти через нейроинтерфейс, мы пришли к выводу, что Ваши результаты – это прорыв, в котором мы отчаянно нуждаемся. Наша проблема состоит в том, что после омоложения подопытные животные теряют приобретённые навыки. Мы предполагаем, что Ваша технология может ее решить. Готовы предоставить все данные экспериментов и обсудить сотрудничество. Мы понимаем риски и этические сложности. Но если есть шанс сохранить личность при омоложении, мы обязаны его использовать. Готовы работать в рамках строгих протоколов и под контролем независимых экспертов.

С уважением, Елена Вишневская, Руководитель проекта»

Приложив файлы с технической информацией и статистическими данными, Елена кликнула «Отправить». Всё, мяч на стороне Ковалёва, им осталось только ждать, скрестив пальцы.

***

2029 год, 19 ноября, Медицинский центр «Гераклит», лаборатория квантовой геронтологии

Через три дня в лаборатории раздался звонок.

– Елена Викторовна, это вас. Ковалёв! – прикрывая трубку ладонью, прошептал Пётр.

Елена сорвалась со своего места и, стараясь не выдать дрожь в голосе, ответила, одновременно переключая телефон в режим громкой связи:

– Слушаем вас, Андрей Владимирович! Телефон на громкой связи, здесь вся основная команда.

– Добрый день, Елена Викторовна, добрый день, коллеги – спокойно, с лёгкой усталостью произнес Андрей. – Я получил ваше письмо и данные проекта. Впечатляет. Но и пугает тоже.

– Почему же?

– Вы играете с огнём. Омоложение без сохранения личности – это не медицина. Это… создание новых существ.

– Но ваш способ… – вмешался Игорь. – Ваш нейроинтерфейс может…

Ковалёвперебил:

– В нашей технологии есть свои пробелы. Например, влияние квантового шума на ретрансляцию паттернов. Это приводит к необратимому повреждению фрагментов памяти, и в результате мы получаем «лоскутное одеяло» из настоящей памяти и алгоритмических домыслов. Вы ведь изучали мою работу?

– Но… Если метод несовершенен… зачем вы сами им пользуетесь?

– А какой у меня выбор, Елена? – горько усмехнулся Андрей. – Ничего, что по имени? Вы ведь в курсе моего диагноза. Непрерывная диссоциативная амнезия не оставляет вариантов: либо постепенно терять связь с собственной жизнью, забывать лица близких, события, которые формировали меня... Да что там говорить! Я уже всё это потерял к тому моменту, как моя команда, уже без меня, доработала нейроинтерфейс до состояния, когда его можно было использовать для постоянного ношения. Либо схватиться за этот… несовершенный шанс. Даже эта, честно говоря, сырая технология позволила мне вернуться к активной осознанной жизни. Я могу читать лекции, разговаривать с друзьями и коллегами. Это не идеал – но это жизнь. Вы же планируете продавать омоложение тысячам, а потом и миллионам людей – не пациентам с необратимыми нарушениями памяти, которым терять нечего, а тем, кто ещё в здравом уме и с более-менее твёрдой памятью. Что, если после омоложения они станут дефектной версией себя с пробелами в памяти? С искусственными воспоминаниями, дописанными алгоритмами?

– В статье, Андрей, вы писали, что восстанавливаете то, чего уже и так нет, поэтому «дефектная версия себя с пробелами памяти и искусственными воспоминаниями» – это многократно лучше, чем то, во что человек превращается сам по себе, если ему не помочь вашим методом. Но ответьте: если человек в скором времени умрет от старости, а уже сейчас не способен себя обслуживать и передвигаться собственными силами из-за старческой немощи, разве это не то же самое? Разве ему еще есть, что терять? С вашей методикой мы дадим людям не только то, что они скоро потеряют – жизнь, несколько десятков лет жизни, а в перспективе – неограниченно долгую жизнь, а то, что они уже давно потеряли –молодость! Вечную молодость! И с учетом этого, так ли важно, что некоторые их воспоминания будут воссозданы компьютером? Неужели вам это так сильно мешает жить полноценной жизнью? – Елена уже забыла ту дрожь в голосе, с которой она начинала этот разговор. Перед ее глазами стоял образ ее мамы в коляске, а в голове звучал мамин голос: «А ты правда можешь сделать меня моложе?»

– А если останется слишком мало? Если алгоритмы начнут «додумывать» больше, чем сохранилось своего? Есть гипотеза, что со временем из-за помех и ошибок всё больше паттернов будут подменяться искусственными. Мы тщательно за этим следим, но статистики набрано пока слишком мало для выводов.

– Тогда мы остановимся! – жестко отрезала Елена. – Как остановитесь вы, Андрей, если поймёте, что «Прометей» превращает вас в биоробота с искусственной памятью. Но пока мы видим в вашей методике шанс спасти миллионы людей, дать человечеству вечную жизнь, дать шанс жить моей матери, черт побери! – сорвалась она на крик.

Елена резко замолчала, поняв, что в запале сказала лишнее.

– Я предполагал, что здесь замешаны личные интересы. – спокойно произнес Андрей после непродолжительной паузы. – Почти у каждого есть, кого спасать. Хорошо, я принимаю ваше предложение. Мы вводим протокол: остановка эксперимента, если когнитивные функции подопытных не восстановятся хотя бы на восемьдесят процентов. И приглашаем независимого эксперта по биоэтике – чтобы каждое решение проходило двойную проверку.

Еленакивнула, хотя Ковалёв этого не мог видеть:

– Мы согласны. Но не ждите идеальных решений. В биоэтике нет «чистых» путей – только компромиссы между страхом и надеждой.

– Вы говорите так, будто это вы прошли через это, а не я, – усмехнулся Андрей. – Но вы правы, Елена, страх – не повод отказываться от попытки. Но и надежда – не оправдание закрывания глаз на риски. Завтра к обеду я прилетаю. Будем работать.

В динамике телефона раздались короткие гудки. Елена аккуратно положила трубку, и вдруг с радостным визгом подпрыгнула.

– Да! У нас получилось!

Коллеги обнимались, радуясь появлению реального шанса вытащить проект из того тупика, в котором он оказался. А за окном горели огни большого города, где миллионы людей мечтали о бессмертии и вечной молодости, не подозревая о цене, которую кто‑то уже платит.

***

Следующие двадцать четыре часа лаборатория работала в режиме аврала: проверка оборудования, в том числе злополучного контура охлаждения, подготовка резервной системы питания на случай сбоя, подготовка программы экспериментов с учётом нового участника…

Поздно вечером, в перерыве на попить чаю Елена позвонила домой.

– Мам, как ты?

– Хорошо, доченька. Сегодня не забывала зарядить кресло. Как у тебя дела? Ты ведь обещала показать, как делаешь людей молодыми.

Елена закрыла глаза.

– Скоро покажу, мам. Обещаю. Как там Лиза? Я плохая мать, я сегодня даже ночевать домой не пришла.

– Ну что ты такое говоришь, дочка? Ты замечательная мама, Лизонька тебя очень любит. У нас всё в порядке, не волнуйся. Лиза пришла из школы, поела, сделала уроки, сейчас уже спит.

– Завтра я обязательно приду домой, мама. Обещаю!

– Хорошо, родная. Ты там не загоняй себя, я волнуюсь. А я ложусь спать.

– Спокойной ночи, мама!

– Хотела бы я и тебе того же пожелать, но, похоже, спать ты сегодня не собираешься. Поэтому пожелаю удачи, чем бы ты там ни занималась сегодня.

– Спасибо, мама, – сказала Елена и дала отбой. Работы до приезда доктора Ковалёва было еще много.

***

2029 год, 20 ноября, медицинский центр «Гераклит», кабинет директора

Директор центра, Александр Громов, сидел за столом, сжимая в руках свежий выпуск «Скандалы из лаборатории» – жёлтой газетёнки с кричащим заголовком: «Учёные создают зомби‑мышей! Эксперименты над памятью – путь к бесчеловечному бессмертию!». На первой полосе – фото мыши в клетке и цитата: «Источник в медицинском центре «Гераклит» сообщил: они стирают сознание ради вечной жизни».

– Кто дал информацию? – спросил директор тихим, но от этого еще более страшным голосом.

– Мы проверяем, – нервно ответила Елена. – Похоже, утечка через курьера…

– Курьера?! – Громов встал, хлопнув ладонью по столу. – Вы хоть понимаете, что это не просто «утечка»? Комиссия по этике уже запросила материалы! Они приедут через сорок восемь часов!

Курьер Дмитрий, занося реагенты, спрашивает:

– А правда, что вы тут мышей в роботов превращаете? Друг‑журналист интересовался…

– Да брось, – отмахивается Пётр, – это просто тесты на память.

Дмитрий улыбается:

– Ага, понятно. Ну, я ему скажу, что всё нормально.

Спустя три дня «Всё нормально» превратилось в «зомби‑мышей».

– Итак, – продолжал Громов, выкричавшись, – у нас две проблемы: комиссия по этике, которая может послезавтра закрыть проект, и инвесторы, которые ждут результата через пять недель. Вы должны, первое, – подготовить отчёт с доказательствами этичности и безопасности экспериментов, второе, – найти и изолировать источник утечки, и третье, – за двое суток добиться хотя бы частичного восстановления когнитивных функций у чёртовых мышей! Если не успеете – я буду вынужден передать материалы комиссии и приостановить проект, и я даже думать не хочу, что в этом случае с нами сделают инвесторы!

– Но, шеф, – вмешался Игорь, – мы не успеем за это время собрать нейроинтерфейс для мыши...

– Значит найдите другой способ! Или признайте, что ваши методы – это не наука, а игра в бога! – снова заорал Громов.

***

Полчаса спустя, медицинский центр «Гераклит», комната отдыха при лаборатории.

После начальственной пенетрации проектная команда, кроме Петра, который благополучно ее избежал, поехав в аэропорт встречать Ковалёва, собралась в комнате отдыха, мрачно поглощая очередной литр кофе. В воздухе витал аромат кофе и искрило общее напряжение.

Елена устало провела рукой по волосам:

– Нам нужно подготовить аргументы. Комиссия будет давить на этические риски, связанные с долгосрочными последствиями. Другого основания у них просто не будет. Как мы ответим?

Игорь резко встал и заходил по комнате:

– А что тут отвечать? Нет никаких долгосрочных последствий! Мы омолаживаем животных, и они получают возможность прожить дольше, чем без участия в экспериментах! Не испытывая никаких мучений!

– Но ведь мы еще и стираем их память. Мы… создаём копию. Мышь после отката – это та же мышь? Или новое существо с усеченными воспоминаниями?

– Не забывай еще, кто работает в комиссии по этике. Никогда с ними не сталкивался раньше? А мне приходилось! Это же сборная солянка из ученых-неудачников, которые за свои неудачи отыгрываются на более удачливых коллегах, и психопатов зелёных, которые страдания несчастных животных из пальца высосут! Если подключить инвесторов, они своим весом могли бы продавить приемлемое для нас решение, но для этого им надо продемонстрировать результат, а без результата нам предстоит барахтаться самостоятельно. И директор пальцем о палец не ударит, чтобы спасти проект, если ты еще не понял. Он просто отдаст нас на растерзание что тем, что тем!

– Может, стоит остановиться? – предложила Виктория. – Опубликовать промежуточные результаты, закрыть проект. Пусть другие ищут способ без… без всего этого.

– Остановиться – значит признать, что моя мама обречена. Что все, кто стареет, обречены. Я не могу на это пойти.

Она сделала паузу, затем продолжает твёрже:

– Поэтому вот, что мы сделаем. Подготовим отчёт для комиссии – честно, без прикрас. Покажем риски, покажем сомнения. Пригласим независимого эксперта по биоэтике в команду, как сказал Ковалёв. Пусть следит за каждым шагом.

Игорь кивнул:

– Это разумно. Но времени мало. Ковалёв прибывает с минуты на минуту, Пётр его, наверное, уже из аэропорта везёт. Нам нужно решить: мы боимся последствий или идём вперёд, несмотря на страх?

Виктория вздохнула:

– Мы не просто боимся. Мы обязаны бояться. Иначе перестанем быть людьми.

– Страх нужен не для того, чтобы сковывать по рукам и ногам, а чтобы не позволить совершить безумные поступки. Глаза боятся, а руки делают.

Дверь распахнулась, и появившийся в проеме Пётр сделал шаг в сторону, придерживая дверь и пропуская вперёд гостя. В комнату вошел Ковалёв. Высокий, с седыми висками, в костюме, с неуместным рюкзаком за спиной и газетой в руках. Острый оценивающий взгляд пробежал по сидящим за столом женщинам и замершему лицом к двери Игорю.

– Добрый день, Андрей, – вскочила Елена. – Как доехали?

Ковалёв, проигнорировав вопрос, бросил газету на стол.

– Добрый. У меня нет готового нейроинтерфейса для мыши, и собрать мы его, если я правильно понял ситуацию, не успеваем. Поэтому подопытным буду я.

Глава 4

Творение должно обладать способностью к самоорганизации и склонностью к самосовершенствованию.

2029 год, 20 ноября, медицинский центр «Гераклит», комната отдыха при лаборатории

Игорь повернулся к Елене:

– Напомни, что ты только что сказала о безумных поступках?

Тусклый свет настенных светильников отражался в глянцевых поверхностях кофейного автомата, создавая причудливые блики на хромированных деталях. Воздух пах антисептиком, остывшим кофе и едва уловимой ноткой озона – спутником высокого напряжения. Андрей кинул взгляд на не занятое потрёпанное кресло, заваленное распечатками протоколов, схемами и заметками, исписанными торопливым почерком. Виктория, перехватив его взгляд, бросилась освобождать кресло от бумаги.

– Благодарю, – кивнул Ковалёв и опустился в кресло.

– Я не знаю, о чем вы тут говорили, но догадываюсь, что вы имеете в виду моё решение о проведении эксперимента сразу на человеке, – сказал он Игорю. – Кстати, Андрей, – протянул он руку физику.

– Игорь, хронофизик, – ответил тот рукопожатием. – А это Виктория, наш биофизик. – Это Елена, руководитель проекта. Впрочем, вы и сами уже это поняли. А с Петром вы уже и сами познакомились. Есть еще Сергей, техник, но он возникает из небытия только когда гелий выкипать начинает.

– Очень приятно, – изобразил поклон Андрей. – Итак, я готов выслушать ваши возражения против ускорения испытаний. Но помните, что основные бенефициары успешного развития проекта – вы. Мне, конечно, чертовски интересно приобщиться к проекту, сулящему в перспективе вечную жизнь, но по факту я так, мимокрокодил. Мне и своей славы до конца жизни не вычерпать.

– Ну, что ж, начнем с того, что послезавтра мы ждем комиссию по научной этике, которая и без того будет носом рыть после этой гадской статейки, – вступил в дискуссию Игорь. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, его лицо было напряжено. – А вы предлагаете накануне их визита не просто сознательно нарушить все мыслимые этические нормы, а, называя вещи своими именами, совершить преступление. После этого даже в случае блестящей победы проект закроют, а нас всех затаскают. А если что-то пойдет не так? В этом случае уже и до реального срока не далеко.

Он замолчал, но фраза повисла в воздухе, словно грозовая туча.

– Если сейчас отступим – проект заморозят, финансирование прекратится, все промежуточные результаты ваши инвесторы изымут, как свою собственность, оборудование продадут, а вас вышвырнут на улицу. И все эти годы окажутся потрачены впустую. Даже хуже. Будет сформирована новая команда, которая разовьет ваш успех, потому что у них будет время, которого уже нет у вас, и выдаст коммерческий продукт. И кто после этого вспомнит, кто был автором локальной инверсии хронопотока?

Елена, сидевшая в кресле, подняла глаза. «Он прав. Если мы не попробуем сейчас, шанса уже не будет. Мы так близко…» Она вспомнила, как три года назад подписывала грантовое соглашение: «Квантовая геронтология – ключ к бессмертию». Тогда это звучало как манифест. Сейчас – как вызов.

– Если у нас будет результат, – Елена повернула голову в сторону Игоря, – если мы сможем продемонстрировать человека, который стал моложе и при этом сохранил память, я буду разговаривать с Харпером и Чен совсем с другой позиции. Я выбью из этих чёртовых буржуев не только лоббирование интересов проекта в комиссии, но и новый грант на продолжение исследований. Я заставлю их подключить всё их влияние и все мощности пиара. Они преподнесут наш успех, как физическое бессмертие для каждого жителя Земли и заткнут любого чиновника, который посмеет вякнуть что-то про этику. – Ее голос звенел, как туго натянутая струна.

Виктория, молчавшая до этого, тихо произнесла, не отрывая взгляда от кружки с кофе в ладонях:

– Но если мы рискнём и проиграем, мы потеряем не только финансирование и работу, мы потеряем вообще всё: репутацию, уважение коллег и… может быть даже свободу. Где грань между смелостью и безрассудством?

– Это будет не первый в истории науки опыт, поставленный первооткрывателем на самом себе. Да, я не первооткрыватель инверсии хронопотока, – Андрей поднял ладонь, останавливая возражение, готовое сорваться с губ хронофизика. – Но я изобретатель технологии реконсолидации памяти, ради которой вы меня и позвали, и я – единственный биологический объект на ближайшую пару недель, у которого эта технология уже работает. И я – доброволец. К сожалению, приглашенный мной эксперт по биоэтике не успевает к нам присоединиться до визита комиссии, поэтому начнем без него.

– Решено! – Елена встала. – Андрей, вам надо отдохнуть с дороги. Сейчас Пётр отвезет вас в гостиницу, у вас будет часов пять. Когда все разойдутся, вы вернётесь, и мы проведём эксперимент. Хотелось бы дать вам больше времени, но то, что мы задумали, лучше провернуть, когда не будет начальства. А завтра с утра я представлю инвесторам результат и столкну их лбами с комиссией. Кстати, а где «Прометей»? Я думала, что вы его везде носите с собой.

– Раньше так и было. Но потом мы провели кое-какие наблюдения, и теоретическое отсутствие ограничения дальности действия квантовой связи подтвердилось. Поэтому «Прометей» стоит в моей лаборатории в безопасности, чтобы я ненароком его не повредил в дороге.

Пётр, всё это время стоявший у двери, сглотнул. Он чувствовал, как пот стекает по спине, оставляя холодные дорожки под халатом. Он вспомнил свой первый день в лаборатории: Елена показывала ему оборудование, объясняла принцип работы. «Это не магия, – говорила она, – это просто физика. Очень сложная физика». Сейчас ему казалось, что это всё же магия – опасная, непредсказуемая. Но о его сомнениях и переживаниях так никто и не узнал.

***

2029 год, 20 ноября, гостиничный номер

Ковалёв бросил сумку на тумбочку у двери и воткнул ключ-карту в считыватель. Зажегся свет. Он окинул номер взглядом: двуспальная кровать, письменный стол у окна, мини‑бар, чайник, холодильник под столом, телевизор на стене напротив кровати. На столе – брошюра с перечнем услуг и телефон для связи с сервисными службами. Всё, как везде. Андрей, не задерживаясь в номере, развернулся и пошел в ресторан. Обед, душ и часа четыре сна перед той авантюрой, в которую он вписался из-за своего неуемного любопытства.

Через полчаса он стоял под тугими струями. Горячая вода смывала напряжение, но не мысли. Ковалёв не видящими глазами смотрел, как пена стекает в слив. «Когда я в последний раз просто стоял под душем и ни о чём не думал?»

Первые звоночки стали заметны уже в конце сентября. Андрей, уже освоившийся со своей новой абсолютной памятью и забросивший было за ненадобностью свой дневник, сделал новую запись:

«29 сентября, 11:48. Я снова стал забывать. Но не так, как раньше, когда исчезали целые массивы памяти, а фрагментарно. Больше всего это похоже на восстановленный поврежденный файл, в котором не всю информацию удалось восстановить. На месте утраченных фрагментов будто белые пятна. Раньше, до болезни, я бы и внимание не обратил, мало ли, какие детали забываются. Но сейчас, на фоне абсолютной памяти, это бросается в глаза. Сегодня-завтра наблюдаю и записываю результаты наблюдений, а в понедельник начнем изучать это явление, оно явно связано с нашей технологией».

***

2029 год, 1 октября. Лаборатория НИИ нейрокибернетики им. А.Б. Когана

Ковалёв просматривал запись осциллограммы сгенерированных «Прометеем» паттернов на мониторе. Казалось бы, всё, как обычно: альфа‑ритм, мю‑волны… «Стоп! Это еще что такое?!»

– Максим! – позвал он, не отрываясь от экрана. – Посмотри на канал C4. Здесь какой-то артефакт на двадцать восьмой минуте записи.

Максим подошёл. Андрей отмотал назад и снова включил воспроизведение.

– Вот! – Андрей поставил на паузу. – Что это может быть?

Максим прищурился, разглядывая какую-то мелкозубчатую конструкцию, накладывающуюся на изображение мю-волн.

– Какие-то помехи. Но в передаче данных через протокол квантовой связи помехи исключены. Так до сих пор считалось.

– Паразитное излучение?

– В данном виде связи нет излучения, как такового, это просто мгновенная передача квантовых состояний… – Максим изменился в лице. – Зато есть квантовый шум!

Они увеличили масштаб. На осциллограмме едва заметная шершавость вдруг превратилась в рваную череду пиков и провалов.

– Это не артефакт, – прошептал Максим. – Это искажение паттернов. – Он пустил запись дальше. Через несколько минут картина повторилась, потом еще раз. – Ты теряешь данные! «Прометей» из-за квантового шума не способен передавать паттерны без искажения!

Андрей почувствовал холод в груди.

– Я теряю не данные, – бесцветно произнес он. – Я теряю личность. Технология оказалась не совершенна, и я продолжаю терять память, только на этот раз уже безвозвратно.

– Отставить панику! Скорость утраты не большая. Обычные люди, как я, например, без всяких квантовых шумов постоянно что-то забывают. Так что никакой катастрофы в этом нет. Но разобраться в проблеме и найти способ ее решения надо.

Максим быстро подошел к доске, взял в руки маркер и одним движением изобразил в центре круг с буквами КШ в нём.

– Так, квантовый шум возникает из‑за нестабильности сверхпроводящих элементов установки, что вызывает флуктуации в ретрансляции нейронных паттернов.

Проговаривая это, он нарисовал над центральным кругом еще один и соединил их линией.

– Дальше, – продолжал он. – Паттерны памяти – это не статичные файлы, а динамический процесс передачи данных. Шум нарушает синхронизацию между «Прометеем» и гиппокампом. Можно попытаться поставить какие-то фильтры.

Максим нарисовал еще один круг, и тоже соединил линией с центральным.

– Увеличить мощность сигнала? – третья фигура. Шаг за шагом, на доске вырисовывалась мнемокарта, заполненная понятными одному Максиму символами.

– Что еще? Можно попробовать фармакологическую поддержку. – Максим завис на минуту. – Так, у меня варианты закончились. Андрей, есть, что добавить?

– У меня вертится мысль, как поймаю ее за хвост, озвучу.

– Ну, хорошо. Тогда давай пока разберем то, что есть. Первое направление – нестабильность сверхпроводников. К сожалению, на данном этапе развития квантовых технологий это не устранимо, – Максим жирно перечеркнул фигуру. – Следующее направление – фильтры. – Максим на несколько мгновений задумался. – Не выйдет, туннельный эффект проигнорирует любые фильтры.

Два резких взмаха маркером, и вторую фигуру постигла та же участь.

– Увеличение мощности сигнала… – здесь задержка была еще меньше. – Ничего не даст, шумы усилятся вместе с сигналом, к тому же есть ненулевая вероятность сварить мозги.

Еще один крест.

– Фармакологическая поддержка, – рядом с четвертым кругом появился вопросительный знак. – Надо проконсультироваться с врачами, но мне кажется, что тоже тупиковое направление.

– Можно не консультироваться, я нейрофизиолог. Если бы на этот процесс можно было воздействовать медикаментозно, «Прометей» бы не появился.

– Ясно. – Максим зачеркнул последний круг.

– Я готов сформулировать ускользавшую мысль, – наконец сообщил Андрей. – Утраченные фрагменты паттернов может «дорисовывать» нейросеть, основываясь на уцелевшей их части и прочих воспоминаниях, связанных с утраченными. Это очередной костыль, конечно, но должно сработать. Осталось только понять, на чём обучить нейросеть.

– Ну, с этим, как раз, проблем не будет. У нас такой массив данных с твоими паттернами скопился, любая бигдата нервно курит.

Максим изобразил пятый круг с буквами «ИИ» в нём, и поставил рядом восклицательный знак.

***

2029 год, 20 ноября, гостиничный номер

Андрей выключил воду, вытерся и вышел из душа. У него оставалось примерно три с половиной часа на отдых с учетом сборов, поэтому он, как был, просто завалился в мягкую белоснежную постель и заснул.

***

2029 год, 20 ноября, 18:09, медицинский центр «Гераклит», лаборатория квантовой геронтологии

Пневмопривод с шипением откатил в сторону тяжелую экранированную дверь, и перед Ковалёвым предстала лаборатория – царство металла, акрилового стекла и цветных мониторов с визуализацией процессов. Пётр отошел в сторону, пропуская Андрея вперёд.

В центре лаборатории, словно алтарь в храме науки, возвышалась капсула установки инверсии хронопотока. Её гладкие стенки отражали свет потолочных панелей, создавая причудливую игру бликов. Рядом – консоль управления установкой, её экраны мягко пульсировали синим светом, будто техногенное сердце. В воздухе витал запах грозы.

Все уже были на своих местах. Они, собственно, никуда и не уходили. Игорь в очередной раз проверял работу криостатов. Его пальцы быстро пробежали по сенсорному экрану. Цифры на дисплее замерцали, демонстрируя технические параметры.

– Всё стабильно, – пробормотал он. – Контуры герметичны, охлаждение в норме. – Он провёл рукой по корпусу криостата, проверяя, нет ли конденсата. «Всё должно быть идеально. Один сбой – и мы проиграли».

Виктория стояла у консоли установки. Система работала в штатном режиме – никаких дополнительных калибровок не требовалось. Она проверила каналы передачи данных, убедилась в синхронизации таймеров. Она нажала несколько клавиш, вызывая лог‑файлы последних тестов. Всё было чисто – ни одного предупреждения.

Пётр занялся сцинтилляционным датчиком, встроенным в кресло для добровольца. За эти пять часов на него успели заменить стол, на который помещали клетки с мышами и прочие тест-системы. К счастью, кресло было подготовлено заранее, когда команда проекта еще не столкнулась с проблемой отката памяти и, пребывая в эйфории, планировала быстро пройти все обязательные этапы перед началом клинических испытаний. Он проверил чувствительность датчика, откалибровал его и запустил тестовый цикл. Датчик тихо пощелкивал. «Этот прибор — наш главный свидетель. Он зафиксирует возврат изотопа к исходному уровню радиоактивности, и мы будем знать, что откат произошел.

Елена подошла к Андрею.

– Андрей, прошу вас, ознакомьтесь с протоколом эксперимента, – она протянула распечатку, – а потом пройдите вот в ту комнату и переоденьтесь в комбинезон.

Ковалёв взял в руки протокол.

«…фоновый замер радиоактивности печени… введение препарата бенгальская роза с изотопом йод-131… ожидание 30 минут для накопления в печени… первый замер, фиксация исходного уровня… часовая экспозиция с непрерывным сканированием – ожидаемое плавное снижение радиоактивности за счет метаболизма и выведения изотопа, за это время изучение простенького графического эталона для последующего контроля сохранности памяти… откат на 1 час с поддержкой «Прометея»… финальный замер, ожидаемый возврат уровня радиоактивности к исходному, как свидетельство омоложения, тест на сохранность памяти путем воспроизведения эталона… основная гипотеза – омоложение на 1 час с точным воспроизведением эталона, сохранение памяти… альтернативная гипотеза – омоложение на 1 час с невозможностью воспроизвести эталон, утеря памяти в интервале 1 час».

Всё понятно. Андрей прошел в указанную комнату и переоделся в приготовленный комбинезон. Через десять минут он сидел в кресле капсулы, его лицо было бледным, но спокойным. Его взгляд встретился с нервным взглядом Елены.

– Готов? – спросила она.

– Всегда готов, – он попытался улыбнуться. – Только давай не затягивать, мне тоже страшно.

Елена взглянула на Петра.

– Время 18:21. Фон зафиксирован, – сообщил тот.

Подошла Виктория со шприцем. Андрей положил руку на подлокотник локтевым сгибом вверх. Виктория наложила жгут.

– Поработайте кулаком.

Андрей смотрел, как она пропальпировала вену, провела пару раз спиртовой салфеткой по сгибу, зафиксировала вену пальцем и ввела иглу. Потянув поршень на себя, убедилась, что игла в вене, и дернула за конец жгута, распуская его.

– Разжимайте кулак.

Виктория надавила на поршень, и синевато-красная жидкость потекла по вене. Выдернув иглу из вены, Виктория прижала место инъекции спиртовой салфеткой.

– Согните руку.

– Датчик фиксирует рост радиоактивности, – сообщил Пётр. – Отсчет тридцати минут пошел.

«Господи, что я здесь делаю?!», металась мысль по черепу Андрея, гулко рикошетя от стенок. «Куда в следующий раз меня заведет моё любопытство?.. И будет ли этот следующий раз?»

Но он стиснул зубы и продолжал сидеть. Слишком многое поставлено на кон, чтобы позволить страху всё испортить.

Пётр следил за ползущим графиком изменения радиоактивности области печени.

– Время 18:53, двадцать восемь минут, график прошел верхнюю точку.

– Запускай отсчет часовой экспозиции, – распорядилась Елена.

– Таймер включил.

Елена протянула Ковалёву простенькую картинку, которую он должен будет запомнить, а после отката воспроизвести. Андрей бросил нее один взгляд и закрыл глаза. Ему этого было достаточно, «Прометей» всё зафиксировал и не даст забыть. Если всё пойдет так, как задумывалось. Он не хотел думать об ином исходе, но тревожные мысли, которые на сухом протокольном языке назывались альтернативной гипотезой, настырно лезли в голову.

«Alea iacta est» – думал Андрей. «Жребий брошен». Слова Цезаря, переходящего Рубикон, помогли ему успокоиться и заранее принять любой исход эксперимента.

Время тянулось невыносимо медленно. Каждая секунда казалась вечностью.

«Не думай о секундах свысока! Настанет время – сам поймешь, наверное…» – вдруг начали крутиться в голове Андрея слова песни из фильма. Эти слова вывели его на размышления о природе времени, которое они сейчас собирались повернуть вспять. Перед поездкой он нашел время и просмотрел статью Игоря и Елены в соавторстве о хронопотоке и его локальной инверсии. Их установка не была той машиной времени, которую представляли фантасты. Но не укладывающиеся в голове неподготовленного человека квантовые эффекты, нашедшие практическое применение спустя целый век от их математического описания и экспериментального подтверждения, позволили создать не только кубиты, на которых основывалась работа квантовых компьютеров с их чудовищной производительностью, и квантовую криптографию, обеспечивающую мгновенную связь на неограниченном расстоянии, которую невозможно перехватить и заглушить, но и заставить казавшееся незыблемым время в ограниченном объеме течь в обратную сторону с регулируемой скоростью.

«А не много ли мы на себя берём?» – вдруг кольнула Ковалёва неприятная мысль. – «Когда технологии слишком рано попадают в руки людей, природа жестоко наказывает их за дерзость. Готово ли человечество к ответственности за управление временем? То, что первое практическое применение данной технологии – продление жизни богатых стариков, свидетельствует, что не готовы».

Андрей был уже не рад, что согласился участвовать в проекте, да еще в роли подопытного, но он решил пройти этот путь до конца, чем бы он ни закончился. За размышлениями час пролетел быстрее.

– Время 19:52, пятьдесят девять минут, готовность – одна минута, – объявил Пётр.

– Проверить готовность еще раз!

– Криостаты в норме, сверхпроводники функционируют стабильно.

– Установка готова, параметры в норме.

– Андрей, как самочувствие.

– Всё нормально, легкий мандраж, в остальном чувствую себя хорошо.

– Уровень радиоактивности зафиксирован.

– Десятисекундная готовность, запускаю обратный отсчет. Девять… Восемь… Семь…

«Черт! В туалет захотелось!» – подумал Андрей. «Как же не вовремя! Надеюсь, откат устранит это затруднение».

Елена не моргая смотрела на экран с визуализацией состояния установки, и её сердце билось всё чаще.

– Два… Один… Пуск! Время 19:53.

– Поехали! – не удержался Ковалёв.

Фоновый гул оборудования усилился, установка замерцала индикаторами, линии графиков на экранах консоли поползли вверх.

– Энергопотребление установки скачкообразно выросло вдвое! – заорал вдруг Пётр.

Виктория выбила дробь на клавиатуре.

– Установка работает штатно, ничего не изменилось!

– Что происходит?!

Внезапно мониторы полыхнули алым, взвыла светозвуковая сигнализация, погружая лабораторию в тревожный ритм пульсирующего красного света.

– Да твою ж мать! – еще громче взвыл Игорь, бросаясь к консоли управления установкой, за которой стояла Виктория, раз за разом давя дрожащими пальцами красную кнопку под откинутым в сторону колпаком.

– Система аварийного отключения не реагирует! – закричала она.

Игорь оттолкнул в сторону Викторию и уставился в мониторы, переключая разные режимы визуального контроля и пытаясь понять происходящее.

– Пётр! Вырубай всё!

Пётр кинулся к щиту. Руки скользили по холодным металлическим панелям. Он сорвал пломбу, дёрнул рычаг ручного разрыва цепи. Установка вздрогнула, но продолжала гудеть, будто живое существо, сопротивляющееся смерти.

– Не работает! – он обернулся к Игорю с искаженным паникой лицом.

Игорь уже стоял у основного блока питания с бокорезами в руке. Рванул крышку, оголяя переплетение жгутов. Он нащупал нужный провод, с силой сжал его бокорезами чуть ниже клеммы, резко рванул. Установка гудела еще секунд десять, игнорируя полное обесточивание, но потом всё же сдалась и гул плавно стих. Всё это заняло меньше минуты.

Елена в ужасе смотрела на капсулу, внутри которой неподвижно замер Ковалёв, не мигая уставившись в одну точку.

– Андрей! – Игорь с Петром бросились к капсуле, Игорь оказался первым и рванул в сторону дверь капсулы, схватив Ковалёва за руку. Пётр, отстав буквально на долю секунды, схватил его двумя руками за плечи. Елене показалось, что вокруг них едва уловимо для глаза мигнула непонятная пелена, но она списала это на отсвет сигнализации.

Мужчины на мгновение замешкались, потом Игорь каким-то странным голосом произнес:

– Елена, Виктория, помогите нам.

Елена, сбросив нервное оцепенение, подбежала к капсуле одновременно с Викторией, столкнувшись в узком проеме с коллегами. Вспышка!.. И всё перестало быть важным. Проект, инвесторы, комиссия по этике – всё потеряло значение. Кроме одного.

Глава 5

Творение не должно мыслью, действием, либо фактом своего существования причинять вред творениям данного или другого Создателя, в том числе самому себе, за исключением случаев, когда факт существования данного творения не совместим с фактом существования творения, созданного позднее.

2029 год, 20 ноября, медицинский центр «Гераклит», лаборатория квантовой геронтологии

Запах грозы и тьма.

Следующим медленно вернулся слух, принеся с собой рёв баззера.

И, наконец, в мир вернулся свет. Тревожный такой пульсирующий кровавый свет, совпадающий частотой вспышек с выворачивающими наизнанку мерзкими звуками сигнализации. Значит, не в мозге пульсирует, хорошо.

Андрей Ковалёв медленно поднялся с кресла капсулы, внимательно сканируя пространство. Что-то было не так, и это ощущение не связано с аварией установки. Он бросил взгляд на настенные часы – 19:55. Всего две минуты прошло с момента пуска установки. Его кристально ясная память, откалиброванная «Прометеем», как ему казалось, дала сбой, но при этом он чётко помнил каждую секунду эксперимента без белых пятен, которые хорошо научился отслеживать за то время, пока они тренировали нейросеть дописывать утраченные фрагменты. Может быть в этом дело? Утраченные фрагменты содержали что-то настолько из ряда вон, что нейросеть не смогла их восстановить, как было, заменив чем-то более логичным? Андрей прогнал «запись» событий с момента введения радиоизотопа и вплоть до момента сбоя. Ничего необычного, зацепиться не за что.

Он еще раз осмотрел помещение лаборатории – все на местах. Но что‑то не так.

Вот Елена склонилась над столом, перекладывает распечатки. Движения размеренные, почти ритуальные. И это в то время, когда воет сигнализация.

Игорь проверяет криостат. Хм… уже третий раз подряд.

Виктория зависла над консолью и водит пальцем по пустому сейчас сенсорному экрану, будто имитируя настройку обесточенной установки.

Пётр стоит у электрощита, сжимая отвёртку. Взгляд рассеянный – явно не понимает, что делать дальше.

«Да что за хрень тут творится?!»

Андрей сделал шаг вперёд:

– Игорь, выключи систему оповещения, задрала уже. Пётр, восстанови питание установки. Елена, извлеки лог-файлы с резервных накопителей. Виктория, запротоколируй всё произошедшее. Нам надо изучить, что случилось, чтобы учесть при следующем эксперименте.

Никто не игнорирует его. Все реагируют. Но… как-то странно.

Игорь направляется к пульту, но как-то нехотя, словно преодолевая себя, а перед самым пультом вдруг замирает на несколько секунд, тупо таращась на серую пластиковую коробку. Но, всё же выключает сигнализацию, после чего возвращается к криостатам и повторяет процедуру проверки в четвертый раз.

Елена делает пару шагов к обесточенной сейчас серверной стойке, но, ни с того, ни с сего возвращается и снова берётся за распечатки – выравнивает края, будто это критически важно именно сейчас.

Виктория касается пальцами клавиатуры… и зависает, как Пётр с отверткой.

А Пётр просто переступает с ноги на ногу, бормочет невпопад: «Готов», но остаётся на месте.

Андрей мрачно наблюдает за этим театром абсурда. Сначала с недоумением. Потом – с нарастающим беспокойством.

Он подошел к Игорю:

– Ты проверил криостаты четырежды. Они стабильны. Помоги Петру восстановить питание.

Игорь смотрит на него бессмысленным взглядом. На секунду будто просыпается, кивает:

– Да, подключить питание.

Делает шаг к блоку питания и вдруг останавливается. Взгляд возвращается к криостату:

– Но сначала надо убедиться, что охлаждение не нарушено. – Снова подходит к аппарату.

Андрей сжал кулаки. Бесполезно. Обернулся к Елене. Та всё ещё перекладывает бумаги.

– Лена, ты же понимаешь, что ты сейчас делаешь бессмысленную работу? Нам нужны данные для анализа. Лог-файлы.

Руководитель проекта подняла пустой взгляд, такой же бессмысленный, как у Игоря. Но что-то в нём есть ещё. Что‑то… чужое. Андрей невольно поёжился, вспомнил Ницше: «Если долго всматриваться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя».

– Порядок, – ровно произносит она. – Должен быть порядок.

Ковалёв повернулся к Виктории:

– Вика! Посмотри на меня!

Девушка повернула голову. Улыбнулась – без тепла, как умеют улыбаться китайские антропоморфные роботы на ресепшене.

– Система работает. Процессы стабильны.

– Виктория, установка обесточена, ничего не работает! Система мертва!

Её улыбка не меняется.

– Петр! – Андрей указал на вырванный кабель. – Подключи питание установки!

Тот медленно перевёл взгляд на вскрытый блок питания:

– Безопасность… Нет допуска. Надо вызвать электрика.

– Петь, возьми провод, зачисти изоляцию и вставь в клемму. Ты знаешь, как это сделать.

Пётр моргает:

– Нельзя… Так нельзя.

– Почему?

– Потому ш… – замолкает на полуслове. Взгляд снова становится пустым.

Андрей отступает на шаг, оглядывает лабораторию. Мысли бегут, сталкиваются, ищут зацепки.

«Почему они так себя ведут?»

В памяти всплыло, как Елена ещё в обед горячо доказывала, что результат эксперимента – их единственный шанс сохранить проект. Как остальные члены команды, когда дебаты закончились и решение уже было принято, с воодушевлением включились в работу.

Теперь же – действия лишены смысла. Движения ломаные и неуверенные. Взгляды пустые. Слова протокольные и бессмысленные. Имитация деятельности.

«Это не усталость. Не страх. Это… Куклы! Неловко дергающиеся куклы неумелого кукловода!»

Андрея пробил озноб.

«Но кто же этот кукловод?!»

Он попытался найти логику в их действиях, и не сумел.

«Надо восстановить питание установки и просмотреть лог-файлы!» – вспомнил он.

Андрей взял канцелярский нож, зачистил изоляцию с вырванного провода и подключил его на прежнее место, отобрав отвертку у заторможенного Петра. Подошел к щитку и перекинул рубильник в положение «Вкл». Блок питания зашелестел кулерами, по экрану на консоли пробежали строки символов, экран мигнул и порадовал Ковалёва открывшимся рабочим столом. Виктория не шелохнулась, всё так же тупо глядя в одну точку на клавиатуре. Андрей осторожно отодвинул ее в сторону и сам встал за консоль. Нашел папку с лог-файлами и начал просмотр. Его снова пробил холодный пот:

«Вот оно!» – Он увидел двукратный скачок энергопотребления, не сопровождающийся изменением никаких других параметров, на которое могла быть затрачена эта энергия. Более того, в момент обесточивания установки энергопотребление не прекратилось, хотя взяться энергии было уже не откуда, а только сбросилось до нормального уровня. – «То, что Прометей не мог смоделировать и поэтому неверно восстановил».

Андрей бросил взгляд на стоящую рядом Викторию, но она не проявляла к информации на экране никакого интереса, всё так же тупо пялясь в одну точку и безмолвно шевеля губами.

«Так, надо проветриться», – подумал Ковалёв и направился к выходу из лаборатории. На полпути остановился: «Только сначала прогоню через тесты установку». Он вернулся к консоли и начал искать программу тестирования.

Внезапно Андрей замер, пораженный: «Какие, к #беням, тесты?! Я даже не знаю, где их искать! Это не может быть моими мыслями!»

Он сделал шаг назад. «Так, спокойно! Сейчас мне просто надо уйти отсюда».

Ковалёв медленно пошёл в сторону двери. Почему-то сейчас это уже не казалось хорошей идеей. Ему просто не хотелось выходить из лаборатории, и чем ближе он подходил к двери, тем сложнее было сделать следующий шаг. Андрей стиснул зубы, сжал кулаки и продолжал идти, преодолевая это внезапное внутреннее сопротивление.

«Это не моё нежелание!» – убеждал он сам себя. – «Я не знаю, откуда это, но оно явно внушено со стороны!»

Еще шаг. И еще. Вот уже дверь, Андрей медленно поднял руку и поднес ее к сенсорной панели.

– Андрей! – раздался голос Елены. Он вздрогнул и опустил руку. – Я нашла несоответствие, тебе будет интересно взглянуть.

Ковалёв тупо посмотрел на дверь, не понимая, как и зачем он здесь оказался.

– Да, конечно, иду, – ответил он и отошел от двери. Он уже не помнил, что хотел покинуть лабораторию.

Подойдя к столу, он взял протянутые Еленой распечатки.

– Что тут?

– Вот, смотри, – Елена ткнула пальцем в какой-то график. – Здесь количество незрелых лейкоцитов в колонии меньше, чем должно было получиться, учитывая время отката.

– Елена, это не моя компетенция, – ответил Андрей, протягивая распечатки обратно. – Я даже не знаю, как должно было получиться.

– Но это очень важно! – возразила Елена.

Андрея словно током шарахнуло – он вспомнил, что собирался выйти из лаборатории.

«Прометей», спасибо!» – совершенно искренне поблагодарил он свой гаджет. – «В этот раз я постараюсь не поддаться на это воздействие, чьё бы оно ни было!»

Ковалёв положил распечатки на стол и сделал шаг назад, продолжая смотреть в глаза Елене.

– Андрей, но это очень важно! – попыталась настоять та, но он уже развернулся и быстрым шагом направился к двери.

Ну, попытался быстрым. Потому что уже через пару шагов сопротивление снова навалилось.

«Хрен тебе! Я смогу, я смогу, я смогу!»

Дверь всё ближе. Еще немного! Поле зрение ученого сузилось до размеров сенсорной панели рядом с дверью. Еще шаг! Андрей начал поднимать руку, к которой, казалось, подвесили чугунную гирю. Вдруг рука наткнулась на предмет, которого не должно было быть в этом месте – рядом с панелью стоял Пётр, ковыряясь отверткой под снятым сенсором.

– Пётр! Что ты делаешь?!

– Был сбой, надо проверить.

– Петя, механизм открывания двери никак не связан с установкой!

– Надо проверить, – упрямо твердил тот, продолжая курочить плату.

Внезапно дверь отъехала в сторону, и в проеме нарисовался охранник, с интересом разглядывающий пустое место в дверном проеме. Он сфокусировался на Андрее:

– На пульт поступил сигнал об аварии. Что тут у вас произошло?

Вдруг охранник поднял руку и потрогал что-то невидимое перед собой. В тот же миг он вздрогнул и любопытство во взгляде сменилось знакомой уже пустотой. Андрей невольно отступил, и одновременно с этим охранник сделал шаг вперед, войдя в лабораторию. Дверь за его спиной вновь закрылась, отрезая Ковалёву путь к бегству.

Охранник снял рацию и поднес к губам:

– Я здесь задержусь, надо кое-что проверить.

Он вернул рацию на место и бесцельно побрёл вглубь лаборатории.

Андрей окинул взглядом лабораторию. Коллеги продолжают свои ритуалы. Охранник бродит между приборами.

Андрей отошел от двери и сел на стул.

«Так, только факты. Первое: когда я пришел в себя, проектная команда уже вела себя странно, имитируя деятельность. Второе: охранник стал таким на моих глазах, когда коснулся чего-то невидимого с моей стороны, но, судя по его поведению, он это самое прекрасно видел. Третье: аномалия в работе установки, когда сначала она без видимых причин удвоила энергопотребление, которое уходило в никуда, а после физического отключения от питания продолжала работать, не понятно откуда беря энергию. Пометка – сравнить время работы установки с двойным энергопотреблением и отключенной от сети. Что-то подсказывает мне, что они совпадут с точностью до погрешности измерения. Четвертое: при попытке выйти из лаборатории я начинаю чувствовать внутреннее сопротивление и легко забываю о своем намерении, а если преодолеваю его, мне начинают мешать другие люди в лаборатории – сначала Елена меня отвлекла, и этого хватило, потом Пётр разломал сенсор. Выводы напрашиваются фантастические, поэтому пока просто наблю...»

***

Запах грозы и тьма.

«Что происходит?»

Следующим медленно вернулся слух, принеся с собой рёв баззера.

«Опять авария? Что на этот раз?»

И, наконец, в мир вернулся свет. Тревожный такой пульсирующий кровавый свет, совпадающий частотой вспышек с выворачивающими наизнанку мерзкими звуками сигнализации.

«Что это? Сбой «Прометея»? Какое-то слишком жесткое дежавю».

Андрей Ковалёв медленно поднялся с кресла капсулы, внимательно сканируя пространство. Что-то было не так. Он бросил взгляд на настенные часы – 19:55. Всего две минуты прошло… «Что?!»