кодекс небес

Предисловие автора, или повесть о мухе, изменившей историю

Хотя эта книга – о летчиках, я начну ее с совершенно другой темы. А именно – с такой занимательной вещи, как «точка бифуркации». Однако речь пойдет не о термине из теории неравновесной термодинамики или теории самоорганизации, нет.

Дело в том, что это понятие уже давно перешло также и в литературу, и без нее, этой забавной хитрой точки, не обходится ни одна книга альтернативной истории.

Предположим, вы читаете книгу о мире, где во второй мировой победил Гитлер. Вот этот момент – победа Германии – и есть точка бифуркации. Та точка, начиная с которой альтернативная история пошла другим путем.

В жанре альтернативной истории точка бифуркации – то событие, которое пошло не так, как в реальной истории, и привело к изменению мира, каким мы его знаем.

Самый известный пример в литературе – «И грянул гром» Рэя Брэдбери. Если кто не читал – пересказываю вкратце. Герой отправляется в прошлое охотиться на динозавра. При этом охотники ходят по антигравитационной дорожке, которая не соприкасается ни с чем, и убивают только того динозавра, который вот-вот умрет сам, к примеру, от рухнувшего дерева. Это необходимо, чтобы не влиять на прошлое и не изменить будущее.

Но герой сходит с дорожки и нечаянно давит бабочку. Вернувшись в свое время, он обнаруживает, что изменился состав атмосферы, на выборах победила оппозиционная партия, и даже язык людей стал иным.

С точки зрения писателя-фантаста, точка бифуркации – забавнейшая штука. Мы берем некое событие и предполагаем – а что будет, если дело пойдет не так, а вот эдак? И дальше, опираясь на свои знания социологии, биологии, истории и прочего, и здравый смысл, пытаемся построить целостную картину альтернативного мира.

Причем самое забавное – что мы можем придумать очень любопытные точки бифуркации. Например…

Например, одна муха может изменить историю всего человечества. Как? Сейчас расскажу.

Итак, представьте себе обычный магазинчик, «Деликатесы Морица Шиллера». Двадцать восьмое июня. Лето, жара. В магазине люди покупают себе бутерброды, у потолка лениво кружат мухи.

И вот одна муха, в реальной истории продолжавшая летать, в альтернативной решила отдохнуть. Села она на ухо мужчины в очереди. Мужчина сделал непроизвольное движение головой, и тут в его поле зрения оказался невысокий болезненного вида паренек, который раньше стоял в очереди за ним, а теперь почему-то двинулся к выходу, вытаскивая из кармана… пистолет!!

Мужчина моментально сообразил, в чем дело: ведь на улице все ждут проезда кортежа Франца Фердинанда!

Дальше все было просто. Крик «террорист, убийца!», толпа набрасывается на паренька, избивает его так, что после этого в тюрьме ему ампутировали руку… Но благодаря мухе, севшей на правильное ухо, это произошло до того, как Гаврило Принцип застрелил Франца Фердинанда и его жену, а не после. Сам эрцгерцог остался в живых.

Что было дальше? О, много чего. Ведь эта муха практически перевернула историю с ног на голову.

Сараевское убийство, ставшее причиной первой мировой войны, не состоялось. А значит, и война не состоялась! Точнее, призрак ее витал по Европе, но вот именно в тот момент она не началась.

Давайте подумаем, как могли бы развиваться события. Эрцгерцог не убит, Австро-Венгрия не выдвигает Сербии неприемлемый ультиматум, война не начинается, и Российская империя, дружественная Сербии, стало быть, не воюет. А значит, большевистская революция, ставшая логическим последствием войны, не происходит.

Но это только в России. Что же в мире?

Итак, призрак войны витает по Европе, но Сербия с Австро-Венгрией остается в дружественных отношениях. Более того, Франц Фердинанд, который был мостиком между двумя странами и пользовался популярностью у сербов, не погиб, а значит – укрепил эти отношения. Таким образом, если позже мировая война начнется – то Сербия будет на стороне Австро-Венгрии. А поскольку Россия (в которой не случилось революции) продолжает дружить с Сербией – не исключен вариант, что Российская империя вступит в войну на стороне Четвертного Союза, который таким образом станет «пятерным», а не на стороне Антанты. Что сулит, из-за смены соотношения сил, как минимум сильно затянутые боевые действия, а как максимум – поражение Антанты вместо имевшей место в реальной истории победы.

Что было бы еще дальше? Ну, тут уж прогнозы строить и вовсе проблематично, потому что, как я говорил, история вывернута наизнанку, шиворот навыворот. Австро-Венгрия продолжает существовать, Германия, победив в первой мировой, не имеет реваншистских настроений – а значит, Гитлер к власти не придет, нацизма не будет, да и второй мировой – тоже. Точнее, она вполне может быть – но уже совсем-совсем другая. Положим, не «СССР-США-Британия против Германии» - а Германия и Россия против США и Британии. И начнут войну не немцы, а британцы и американцы, потому что это у них после первой мировой будут реваншистские настроения…

Думаю, вы поняли. Одна муха, севшая на правильное ухо, способна перевернуть всю историю, и я показал один из примерных путей, как это может случиться.

И вот теперь мы плавно переходим к этой книге.

Идея написать «альтернативку» про летчиков была у меня давно. Вначале я собирался писать книгу, в которой Советский Союз начинает вторую мировую, захватывает Германию в том числе, и главный герой – историческая личность, лучший ас Германии Эрих «Малыш» Хартманн, выступающий в роли уже не летчика страны-агрессора, теперь он – летчик сил сопротивления «красной угрозе».

Однако этот проект я похоронил. В США вариант прошел бы, но постсоветский читатель вряд ли будет рад такому «перевертышу» и читать книгу про то, как его дед был захватчиком, не захочет.

Но идея написать альтернативную историю про летчиков осталась, и теперь обрела совершенно другой вид. К тому же, я не люблю мух, мне как писателю по нраву более впечатляющие и колоссальные вещи.

Итак, представьте себе, что в незапамятные времена огромный метеорит попадает в Пангею[1] и раскалывает ее. Допустим, что жизнь не погибла и продолжила развиваться, и что конечным итогом опять же стал человек. Конечно, при таких-то масштабах изменений он мог бы быть разумным сухопутным осьминогом – но мы все-таки предположим, что своротить эволюцию с намеченного пути не удалось.

Как писатель-фантаст, я просто не смог пройти мимо возможности добавить в альт-историю фантастический элемент. Метеорит, происхождение которого неясно – да и вообще, метеорит ли это был? – приносит с собой вещество, позднее названное «левиумом» и обладающее способностью, находясь под электрическим напряжением, частично или полностью нейтрализовать действие гравитации.

Что было дальше? До определенных границ развитие человека шло тем же путем, и альтернативная Земля миллион лет назад – та же Земля, но без больших континентов, вместо них после Раскола образовалось много материков поменьше, из которых один или два размером с Гренландию, остальные не превышают Мадагаскара, ну и мириады островов разных калибров.

Шло время. Доисторический период сменился рабовладельческим, затем феодализмом, потом – средние века. Человечество развивалось тем же путем, что и в реальной истории, но с большим уклоном в мореплавание.

Люди издавна замечали, что есть некие мистические места, в которых после удара молнии несколько секунд или минут царит невесомость. Камни, животные и даже люди начинают парить над землей. Это считалось проявлением божественных сил, однако по мере наступления эпохи просвещения светлые умы стали задумываться: а в чем же все-таки дело?

Так был открыт левиум и его свойства, и вот тут история начинает идти совершенно новым путем.

Люди всегда смотрели на птиц с завистью. Люди всегда пытались покорить небесный океан, и в нашем мире человек впервые совершил полет на воздушном шаре из бумаги, наполненном горячим воздухом. Но в альтернативном у людей имелась, простите за каламбур, альтернатива получше.

Левиум. Как только стало ясно, что левиум под воздействием молнии преодолевает силу земного тяготения, начались попытки обуздать силу атмосферного электричества.

И потому, кстати, электричество стало известно людям много раньше. Возможность самостоятельно производить электроэнергию, само собой, тоже появилась много раньше.

Первый человек оторвался от земли на платформе, представлявшей собой электрическую цепь с включенным в нее левиумом. Оторвался, правда, всего на метр: на больше не позволила длина электрического кабеля, ведь поднять еще и собственный генератор питания первый летательный аппарат не мог, в силу чрезмерной громоздкости и слабости этого генератора.

Однако путь в тысячу ли начинается с первого шага, и этот шаг в небо был сделан.

Развитие воздухоплавания, за исключением источника подъемной силы, осталось тем же. Люди пытались поднять в воздух корабли и «плавать» по небу. Разумеется, они сразу же обнаружили, что весла не работают, а паруса не позволяют совершать управляемый полет. Так первые воздухоплаватели пришли к идее воздушного винта: точно таким же образом, как и в нашем мире.

Здесь я сделаю отступление от альтернативной истории к альтернативной физике.

Дабы не скатиться в хаос неконтролируемой фантазии, я, к слову, по образованию физик и математик, был вынужден дать гипотетическому левиуму конкретные, жестко прописанные характеристики и свойства. Не вдаваясь в подробности, я решил, что у этого вещества есть свой коэффициент полезного действия по нейтрализации гравитации. Как ни один двигатель не может иметь стопроцентный КПД, так и летательный аппарат с левиумной подъемной силой не может иметь нулевого веса. Левиумный летающий корабль при оптимальном количестве левиума и предельно возможной силе электроэнергии (превышение предела приводит к плавлению левиума) не может уменьшить свой вес менее, чем до нескольких процентов. При этом он будет держаться в воздухе за счет того, что его собственный вес при работающих левиумных решетках (аналог антигравитационных решеток, знакомых вам по научной фантастике) будет меньше, чем вытесняемый воздух.

Но по мере увеличения высоты атмосферное давление падает. Как итог – корабль на левиумных решетках не может подняться выше некоторой черты, проще говоря, есть граница высоты, превысить которую невозможно даже теоретически…

…Если не использовать дополнительные источники подъемной силы.

А теперь вернемся к истории.

Само собой, что левиум, став основой технического развития цивилизации, также стал дороже золота. Ведь его мало, встречается он только там, куда упали обломки метеорита. И потому люди все чаще стали смотреть на птиц, теперь уже без зависти – но задумчиво. В самом деле, они ведь летают как-то и без левиума! Вот если бы сделать летающий корабль без левиума – он был бы куда дешевле!

Догадываетесь, куда я клоню? Пусть этап дирижаблей и воздушных шаров был заменен на левиумные летающие корабли, но в итоге все пути вели к одной точке назначения.

К самолетам.

Каким может быть такой мир в целом примерно во времена первой половины условного двадцатого века?

Во-первых, развитое мореплавание и морские промыслы, а наземный транспорт – в зачаточном состоянии, ездить-то особо некуда.

Во-вторых, очень раннее развитие аэронавтики может привести к отсутствию радиосвязи, ведь летающие гонцы – привычная реальность. При этом стоит отметить, что телеграф все равно будет: электричество и провода людям давно знакомы, грех не использовать для передачи информации.

В-третьих, уровень развития авиации и флота (мы же помним, что и то, и другое в этом мире гораздо более продвинутое по сравнению с аналогичным периодом нашей истории?) будет очень сильно опережать общий уровень технологий. То есть, самолеты сороковых годов, примерно аналогичные «мессерам» и «зеро», линкоры типа «Тирпиц» и «Ямато» - они будут существовать на фоне промышленного уровня начала двадцатого века. Если кино, то немое, если фотоаппараты – то примитивные черно-белые «гармошки».

Само собой, что сухопутная армия – также в зародыше. Это у нас пехота – царица полей, а если весь мир раздроблен на острова и линкор способен с побережья накрыть орудиями любую точку острова – наземные силы могут существовать только в виде полиции и береговой артиллерии. Впрочем, появление морской пехоты и воздушного десанта станет причиной рождения сухопутных оборонительных сил, но, опять же, полевых пушек и танков не будет. Просто в силу бесполезности в мире, где война ведется на воде и в воздухе.

Собственно, на этом моя попытка моделирования альтернативной Земли заканчивается: наработанного задела вполне достаточно, чтобы по нему написать приключенческую книгу о самолетах и летчиках.

Так что если вы способны услышать музыку в реве моторов, увидеть красоту в залпах летающих линкоров и прочувствовать романтику рыцарей небес, мчащихся в атаку на рукотворных ястребах – просто переверните страницу.

[1]Пангея (др.-греч. Πανγαῖα — «всеземля») — сверхконтинент, существовавший в конце палеозоя и начале мезозоя и объединявший практически всю сушу Земли.

легенда против стервятника

Диппорт — забытый Создательницей уголок империи, куда попадают неудачники и опальные военные, спавшие с женами своих командиров. Крайняя точка Аркадии в этом регионе, небольшой островок в пятистах километрах от материка. Сонный город, едва сорок тысяч населения, занюханный порт, китобойные промыслы — и ничего больше.

Скука и жара — вот попутчики на ближайшие годы. И китовое мясо. В академии кормили говядиной и свининой, по высшему классу, как и положено — но тут такого раздолья, скорее всего, не будет. Не потому, что в Диппорте не уважают военных летчиков, просто крупного мясного скота там нет. Будет комендант, жирный ленивый толстяк, списанный туда за прегрешения и тупость, скорее всего, либо нечистый на руку, либо просто желающий получить премию за грамотное ведение хозяйства, а посему поставок продовольствия первого сорта ждать не стоит. Словом, перспективы не радужные, по крайней мере так их расписали Вольфгангу люди, успевшие помотаться по периферийным гарнизонам.

С другой стороны, там будет даже не море — а самый настоящий океан. Вольфганг, выросший в самом сердце Аркадии, был у моря только один раз, и прохладный морской бриз стал самым сильным и приятным воспоминанием его далеко не радужного детства. Так что жить на солнечном побережье океана — уже огромная привилегия для паренька из материковой бедноты. А китовое мясо он рассматривает отнюдь не как невзгоду: в его семье даже оно бывало далеко не каждый день.

Транспортный «Панцерфиш» летит на высоте около двух с половиной тысяч метров. В транспортном отсеке — почти тридцать пассажиров, из них двадцать выпускников Летной академии, непонятно за какие грехи сосланных в эту дыру, остальные гражданские, технический персонал, какой-то мелкий чиновник и симпатичная газетчица. Если б сослали самых никчемных из выпуска — было бы ясно. А так — отобрали из всех групп вовсе не худших курсантов, торжественно выдали документы, посвятили в летчики — и пинком пихнули в жаркое брюхо «Панцерфиша». Добро пожаловать в Диппорт, птенцы.

Сидят все на лавочках — Панцерфиш вообще-то десантный самолет, а не пассажирский. Устарел давно, но машина надежная, на периферийных маршрутах это важнее всего. Правда, экипаж — средних лет капитан с брюшком, второй пилот — такой же лейтенант, оба неудачники, потому как в такие годы уже положено майорами быть. Перед глазами — ноги и зад стрелка-пацана, верхняя часть тела которого наверху, в пулеметной башне. Вертится, как на карась на сковородке. Нервничает. Фигли, привык видимо к внутренним линиям, а тут раз и на периферию. Все трое — полевки[1], и если стрелок — просто пехотинец, то вот пилоты… мыши мышами. Рвались в небо, в боевые летчики — да кишка тонковата оказалась, перевелись в сухопутные войска, это еще хуже, чем гражданский пилот, потому как петлицы пехотинца для летчика — самое постыдное дело. Зато до пенсии доживут.

Хвостового стрелка вообще нет: проход в его кабинку завален тюками. Боковые амбразуры забраны плексигласом, пулеметы сняты и висят рядом: уменьшение аэродинамического сопротивления — тоже экономия.

Болтает и трясет слегка. По отсеку гуляет сквознячок — хоть не так жарко. Блин, когда же наконец это закончится?

Впрочем, все не так чтобы совсем уж плохо: в попутчиках — молоденькая симпатичная репортерша из столичной газеты, едет писать статьи и очерки о том, как несет свою службу диппортский гарнизон, и, судя по всему, львиная доля материала будет о них, о летчиках.

А быть военным летчиком все же круто, и особенно хорошо это чувствует Вольфганг. Он сам кто? Выходец из низов. Чернь, деревенщина. До Летной академии все его образование — четыре класса сельской школы, и в самой академии он не слишком пообтесался. Манеры и нормы поведения у других курсантов кое-как перенял, плюс таким, как он, пришлось посещать также уроки этикета, однако справиться с его характерным деревенским произношением не смогли даже учителя. Ну и ладно: вот прямо сейчас наискосок через два места от него сидит репортерша, девушка, надо думать, из хорошей семьи и с образованием, а может быть, даже аристократка из тех, которые не носят регалии, задает вопросы, записывает интересные ответы, смеется над шутками курсантов, с любопытством их рассматривает. Само собой, что она сразу же уловила характерный говор Вольфганга и прекрасно понимает, кто он такой и откуда, но смотрит на него не как на простолюдина, а как на равного. Плевать, что он из черни — теперь у него есть право на вопрос о происхождении отвечать: «из боевой авиации!».

Воистину, синий китель военного летчика — привилегия из привилегий, ключ к таким дверям, куда простолюдин не вхож. Конечно, все на свете имеет свою цену. Все новоиспеченные летчики знали, что воздушные моряки доживают до старости в разы реже обычных, а летчики живут вчетверо меньше, чем воздушные моряки, еще когда подписывали договор о службе, но о таких вещах Вольфганг старается не думать: он оптимист. Собственно, все военные летчики — оптимисты, реалистам и пессимистам путь в боевую авиацию закрыт.

— …ну если быть точным, сюда сослали лучших из лучших, хоть я и не понимаю, почему, — говорил между тем Кай, — себя из скромности расхваливать не буду, а вот Вольф — один из трех лучших стрелков на всем выпуске. Вольф, сколько шаров ты выбил на зачете? Семь из десяти?

— Восемь, — скромно уточняет Вольфганг.

Репортерша поправляет очки, ничуть ее не портящие, и смотрит на него:

— Вы тренируетесь стрелять из пулемета по шарикам? Должно быть, это сложно?

Он улыбается:

— Вообще-то, из бронебойной винтовки. Из пулемета я выбил все десять.

— Ого! Как у вас так получается? — кажется, она действительно удивлена, что из летящего самолета можно метко стрелять.

Вольфганг пожимает плечами:

— Тренировка, только и всего.

— Когда Госпожа создавала Вольфа — снабдила его глаза врожденной прицельной сеткой, — шутит Мишель.

Кай Зеркин и Мишель Винц — парни что надо. Оба — отпрыски мелких дворян, но Вольфгангу они свои. В Летной случались определенные трения между курсантами, не все понимают, что небу плевать на происхождение человека, дворяне и простолюдины горят в самолетах одинаково. Но это точно не про Кая и Мишеля, и Вольф безумно рад, что Зеркин, как пилот, выбрал стрелком в свой экипаж именно его.

Начало трясти чуток посильнее, Петер Лемберг — к слову, тоже один из лучших в выпуске среди штурманов — сразу же принялся рассказывать анекдот об автомобиле с квадратными колесами.

Внезапно стрелок завопил в переговорное устройство:

— Красные! Красные ракеты! Замыкающий сбит!

Паника захлестнула трюм «Панцерфиша», происходя, главным образом, от штатских. Пока Мишель пытался пристегнуть репортершу ремнями, Вольфганг припал к боковому окну, пытаясь посмотреть назад и вниз.

Замыкающий действительно терял высоту, оставляя за собой плотный черный след. Левый двигатель охвачен пламенем, сразу позади кабины чернеет пробоина, из которой тоже валит дым. Прямо у Вольфганга на глазах обе дверцы кабины открылись и их сразу же сорвало набегающим воздушным потоком, затем открылась дверца в борту и все три члена экипажа выбросились из самолета с парашютами. Хорошо, замыкающий хотя бы не людей вез…

Пока Вольфганг пытался понять, кем и как был сбит второй самолет, какой-то крепкий тип в штатском принялся наводить порядок, нокаутировав двоих особо громких крикунов, и рявкнул:

— Какого хрена расселись, гуси? Хватайте пулеметы! Эй, мышонок, вверх смотри, а не на сбитого, идиот!

Пацан, следуя указаниям, задрал голову и внезапно закричал голосом, в котором отчетливо сквозил неприкрытый ужас:

— Стервятник, это стервятник! Прямо над нами!

В следующий миг пассажирский отсек прошили десятки пуль, покрыв потолок светлыми дырочками. Несколько голосов принялись звать на помощь Госпожу, кто-то уже хрипел. Самолет начал выполнять маневр уклонения, стрелок наконец-то открыл ответный огонь.Вольфганг еще успел заметить смазанную тень, пронесшуюся мимо самолета вниз с умопомрачительной скоростью, наметанный глаз зацепился за стреловидные крылья вражеского истребителя и три толкающих винта. Так и есть, стервятник.

Штатский крепыш тем временем бросился по проходу к кабине пилотов, держась за петли у потолка, на ходу требуя спускаться ниже, под плотный облачный покров, и на все лады кляня корвет сопровождения.

— Сдается мне, не поможет нам корвет, — прохрипел, вцепившись в ремни, Кай, — одна надежда, что ублюдок не вернется.

Вольфганг ничего не ответил: он полностью согласен. Стервятник атаковал в специфической манере, за которую их, собственно, и прозвали стервятниками. Спикировал сзади сверху словно молния, парой точных попаданий подбил замыкающего, обстрелял ведущего и ушел вниз, после чего, используя запас скорости, он без труда оторвется от возможной погони. Корвет его, ясное дело, не догонит: стервятники на охоту отправляются на тяжеловооруженных многомоторных истребителях, маломаневренных, но очень быстрых. А маневренность им и не нужна: их доктрина не предполагает затянутого воздушного боя, только молниеносная точная атака и уход.

— Прекрати стрелять! — тем временем закричал крепыш в переговорное устройство одного из пилотов. — Подавай сигнал — «подбит, прошу прикрытия»! Красный-желтый-желтый, если ты забыл!

Стрелок, оторвавшись от пулемета, принялся заряжать сигнальное устройство ракетами и вскоре просигналил корвету.

— Вот он! — раздался радостный возглас одного из пилотов, — выше над нами!

Корвет, снизу похожий, благодаря напоминающим плавники коротким несущим плоскостям, на двадцатиметровую летающую акулу, все это время шел во главе конвоя и выше, однако именно поэтому не успел отреагировать на внезапную атаку.

Летчики, следуя указаниям, начали снижение к спасительным облакам. Корвет, намереваясь защитить последний из двух самолетов конвоя, держался над ним.

— Он не вернется, — попытался успокоить девушку Мишель, — если вдруг появится — у корвета вверх ведут огонь две спаренные установки и два крупнокалиберных пулемета. Стервятник не дурак и прекрасно знает, что они с ним сделают.

— Откуда он тут взялся?! — дрожащим голосом спросила она. — Ведь до открытого океана четыреста километров!

Это Вольфганг и сам хотел бы знать. Летающий остров стервятников никогда не приближается к материкам и большим островам и вообще редко выходит за пределы Южного океана, в акватории Моря Ветров его отродясь не видели, так что вот прямо сейчас проклятое стервятничье гнездо вряд ли ближе, чем в тысяче морских миль. Свои воздушные корабли они для свободной охоты не используют, так что вариант с летающей авианесущей группой отпадает, но самолеты их обладают хорошей дальностью, и подвесные баки тоже никто не отменял.

Крепыш, продолжая командовать, кое-как взял ситуацию под контроль, поставив к боковым окнам двух стрелков с пулеметами и организовав помощь раненым, хотя оба штатских, попавших под очередь, скончались парой минут позже. Его право отдавать приказы почему-то никто не оспорил, ни пилоты, ни недавние выпускники Летной. Штатский командует капитаном, лейтенантом и молодыми летчиками, но никому это не кажется смешным. В жизни оно так часто и бывает: тот, кто хоть что-то делает, всегда имеет авторитет в глазах растерявшихся и испуганных. А Вольфганг, правду сказать, испуган: шутка ли, еще до первого места службы не добрался, а уже попал в переделку, причем даже не как стрелок на своем боевом посту, а как беспомощный пассажир.

Через маленький иллюминатор он видел впереди и слева мыс Акинойе — стало быть, ближайшая военная база близко.

И когда всем уже стало казаться, что пронесло, стервятник вернулся.

Первым его заметил корвет и открыл огонь, немедленно подхваченный икающим от страха пацаном-пулеметчиком, однако тут «Панцерфиш» нырнул в спасительные облака.

— Да уберите шпанюка от пулемета! — закричал крепыш. — Ведь стервятник вычисляет нас по трассерам сквозь тучи!

Словно в ответ, самолет тряхнуло близким разрывом, в отсек ворвался сквознячок. Обоих пилотов ранило осколками: неестественно точно выпущенный таймерный снаряд взорвался впереди по курсу. Да этот стервятник человек вообще или нет?!

— Сиськи Альмалексии! Гуси, мать вашу, хорош молиться! Один пилот сюда немедленно, и заберите раненых!

Кай опомнился первым, отстегнул ремни и, борясь с болтанкой, кинулся к кабине. Следом пошли еще двое молодых летчиков, и в этот момент на самолет обрушился свинцово-стальной шквал бронебойных пуль.

Крики, звон, кошмарные «чирк-чирк» и «фьюить», с которыми пули прошивали фюзеляж, перед глазами мельтешение, искры и дым. Стрелок внезапно повис на ремнях, кто-то закричал от боли. Вольфганг рванулся к месту стрелка, мимоходом заметив, что голова девушки поникла, а на ее курточке расползается красное пятно. Забрался, держась за поручни, на тумбу-постамент, оттолкнул в сторону тело пулеметчика, уперся ногами и спиной, руки сами отыскали рукоять спаренного пулемета. Башенка изнутри забрызгана кровью, кровь на пробитом плексигласе и на пулеметах. Может быть, очень скоро тут будет и его, Вольфганга, кровь.

Стервятник вынырнул из туч в сотне метров над головой, на гладком носу его самолета сверкнула вспышка. Миллиметров сорок, отрешенно успел подумать Вольфганг.

Должно быть, у стервятника в глазах был врожденный прицел не хуже, потому что одиночный выстрел поразил самолет почти в самую мотогондолу, не хватило меньше метра. Снаряд, к счастью, прошил левую плоскость и взорвался с опозданием, уже под самолетом.

Ответный огонь Вольфганга пришелся в молоко. Стрелок с ужасом осознал, что брать упреждение по настолько быстро летящей цели его не учили, да и на прицел у него была едва ли пара секунд. Стервятник, атакуя в пике и на форсаже всех трех двигателей, пронесся совсем рядом.

А затем из облаков вывалился корвет. Он, сбросив напряжение основного генератора, обесточил часть левиумных решеток и теперь почти падал следом за уходящим стервятником, ведя по нему огонь из всех возможных стволов.

Свист ветра в пробоинах, чей-то крик, кто-то всхлипывает. Крепыш, сидя в пилотском кресле, богохульствует и кроет корвет последними словами: командир корвета совершил непростительную ошибку, очевидную даже обычному бортстрелку. Стервятник увлек его за собой вниз, заставив потерять высоту. Но корвет — это сорок тонн брони, орудий, двигателей, и его колоссальная инерция теперь играла против него. Вольф видел, как далеко впереди истребитель стервятника, пикируя по дуге, вошел в горизонтальный полет, затем снова полез наверх, а корвет все еще не мог затормозить свое движение вниз. Даже козлу понятно: он наберет высоту и атакует в третий раз еще до того, как корвет сможет подоспеть на помощь. «Панцерфиш» все еще снижался, однако слишком громоздкий и медленный, он не мог сделать это быстро из-за риска саморазрушения и так уже поврежденных фюзеляжа и плоскости.

— Эй, кто-нибудь, помогите раненым! — крикнул Вольфганг, чтобы отвлечься от невеселых дум, — девчонка-то жива?!

— Да какая нахрен разница, если мы все и так скоро умрем?! — завопил в ответ Лемберг.

Самолет, продолжая снижаться, начал закладывать вираж, чтобы, когда стервятник вынырнет из облаков, оказаться не там, где рассчитывал вражеский пилот. Вольфганг, вспомнив о патронах, достал из держателей два дисковых магазина и перезарядил спаренную установку. Патрик Хайнц тем временем, держа в руках запасной пулемет, открыл боковое окно и, сняв с тела убитого стрелка очки, надел их и высунул голову, пытаясь не проворонить появление противника. Жалкая попытка, на самом деле, потому что смотреть из боковой бойницы вверх трудно, а стервятник, ясное дело, придет именно сверху.

Высота снизилась до тысячи пятисот, «Панцерфиш», покачиваясь, из последних сил тянул к спасительной суше, и тут облачный покров, прятавший его от стервятника, внезапно закончился. Вольфганг с ужасом увидел черную точку, пикирующую прямо на него. Враг одним только ему ведомым способом угадал, где именно и когда окажется транспорт, и к тому времени, как установился визуальный контакт, он уже пикировал на полной скорости.

— Шесть часов выше, шесть часов выше! — крикнул Вольфганг в переговорное устройство, — уклоняйтесь!

Он поймал растущий на глазах самолет в визир и сглотнул. Сдвоенный пулемет не поможет ему против тяжеловооруженного истребителя. Третий заход, видимо, будет последним. Траектория, а вместе с ней и намерения стервятника очевидны: пронестись мимо по правому борту, разминувшись в считанные метры, и окатив «Панцерфиш» залпом с кинжальной дистанции. Пушки он, скорее всего, уже перезарядил, и жить пассажирам транспорта осталось жалкие секунды.

Вольфганг открыл огонь, но стервятник продолжал пикировать. Пилот за бронестеклом, в носу самолета перед кабиной — отсек с вооружением, что ему восьмимиллиметровые пулеметы? Внутренний голос отсчитывает расстояние — восемьсот, семьсот, шестьсот… Вот снова вспышки. Пули беспощадно секут фюзеляж, попадая слева или справа от башенки стрелка, дырявят крылья.

— Право, гусь, право! — слышится в переговорном голос крепыша, адресованный Каю.

Самолет кренится. Внутри плач штатских, сдавленное хрипение вчерашних курсантов, которые так и не успеют по-настоящему стать летчиками, и молитвы… Но от пикирующего стервятника не защитит даже Госпожа. Вольфганг снова сглотнул, не отпуская гашетки. Хотя бы папа с мамой получат его пенсию.

А в следующий миг он осознал, что самолет уклоняется не в ту сторону. Не от траектории стервятника, а прямо под нее. И стервятник тоже осознал это, но слишком поздно.

Казалось, время замедлилось. Вольфганг видел под фонарем вражеского истребителя худое лицо стервятника, перекошенное в отчаянной попытке отвернуть. Элероны и рули высоты отведены до предела, и можно только догадываться, какая колоссальная сила понадобилась пилоту, чтобы бороться с воздушным потоком на скорости в девятьсот километров в час. Теперь понятен замысел крепыша — забрать врага с собой. Отличное решение, на самом деле, Вольфганг полностью поддерживает. Это лучше, чем умереть как мишень.

Однако стервятник все же справился в борьбе с силами инерции и аэродинамики — не справился с перегрузкой его самолет.

Уже когда трехмоторный истребитель пронесся почти рядом, от него набегающим потоком оторвало пару управляющих плоскостей, может закрылки, может еще что. Самолет, рассчитанный на сверхскоростное пикирование, не был рассчитан на резкое маневрирование на таких скоростях и начал разваливаться в воздухе. Потеряв куски обшивки и рули, он стремительно падал, затем в кабине словно взорвалось что-то: это выбросился на ракетном кресле пилот.

Вольфганг вцепился в поручни и закрыл глаза, чувствуя, как его колотит сильнейшая дрожь. Слов просто не было.

***

Кай утер с лица испарину. Посадить самолет нормально не удалось, не вышла правая стойка шасси, поврежденная пулями, потому сажали на брюхо. Благо внезапный командир оказался в этом деле не новичком.

Сидя в кресле, Кай отрешенно смотрел, как бегут к самолету люди из аэродромной команды и медики. Он, конечно, знал, на что подписывается, но вот чтобы так сразу… Интересно, не поседел ли он?

А штатскому, который, видимо, на самом деле не штатский — все равно. Отстегнулся, встал, вышел в пассажирский отсек.

— Выносите раненых наружу! — и голос почти спокойный.

Кай напомнил себе, что ему тоже надо встать и что-то делать. Выйдя из кабины пилотов, окинул взглядом изрешеченный отсек, поискал среди лежащих неподвижно знакомые лица. Вольфганг сидит на полу, обнимая Мишеля, и смотрит в пустоту. Вот и все, Мишеля уже нет. Ушел к Госпоже. И даже не в первом боевом вылете.

Когда раненых и убитых вытащили и уложили на землю, над ними принялись хлопотать медики. Девушка-газетчица выжила, получив пулевое ранение во второй атаке, в третьей ее, как оказалось, закрыл собой Мишель. От него Кай меньшего и не ждал. Мишель, Мишель, как рано ты ушел… Но иначе обычно и не бывает: самые достойные погибают первыми.

Он устало сел, прислонившись спиной к фюзеляжу самолета.

Тут в небе показался идущий на посадку корвет. Он завис над полосой, удерживаясь в воздухе на генераторе и четырех повернутых вверх двигателях, и плавно опустился.

К «Панцерфишу» подошли офицеры: пехотинец и воздушный каперанг.

— Комендант аэродрома Моррис! — представился воздушный моряк. — Где командир самолета? Докладывайте!

Кай медленно выпрямился.

— Оба пилота ранены, сэр. Их вон, уносят. Были атакованы стервятником. Второй самолет сбит, экипаж выпрыгнул где-то в шестидесяти километрах от берега. Наш маршрут — в планшетах пилотов, вышлите поисковую команду. Стервятник выбросился из своего самолета на ракетном кресле.

— Кто управлял самолетом?

— Я и какой-то штатский, который, собственно, и вынудил стервятника разбиться. А вот он…

Кай поискал глазами крепыша, но нашел на слух, по возгласам окружающих и отборной брани самого крепыша. Он буквально волочил за шиворот капитана корвета, у которого уже хлестала кровь из сломанного носа.

Офицеры и солдаты, наблюдавшие эту картину, слегка оторопели, как, впрочем, и Кай с комендантами. Какой-то молодой офицер в чине лейтенанта воздушного флота попытался вмешаться, но был грубо заткнут руганью, которой позавидовал бы любой боцман.

А крепыш тем временем приволок капитана корвета к самолету и указал пальцем.

— Гляди, дерьмоед! Это ты виноват! Медальку, гнида, захотел? Рассказывать на фуршетах, как сбил стервятника?! Безмозглый урод, этого бы не было, если б ты не погнался за ним, как последний кретин! — Он резко приложился кулаком в физиономию капитана и оттолкнул прочь: — все, спарывай погоны. Я позабочусь, чтобы ты больше ни на чем, кроме почтового дирижабля, не летал.

Тут решительно вмешался наземник, за спиной которого уже собралось несколько солдат, впрочем, изрядно шокированных: они вряд ли когда-либо видели, как штатский, пусть даже он, быть может, дворянин, избивает боевого офицера.

— Всем стоять! Вы арестованы! Ваши документы!

Крепыш повернулся к нему, глядя исподлобья.

— Правда? Мышь, да еще и тыловая, собралась арестовать орла? Лучше заткнись, пока я и тебя не разукрасил. — Он демонстративно повернулся к нему спиной, к коменданту Моррису лицом, и вынул из кармана золотой медальон в виде раскинутых крыльев: — раз без усов не признали — сэр старший мастер-сержант его Величества военно-воздушных сил Йегер Крэйн к вашим услугам. Если у вас, господин комендант, имеются ко мне претензии — вы знаете, где находится мое непосредственное командование, туда свои рапорты и посылайте. Рапорт о происшествии спросите с гусят, я ничего писать не буду. Отпуск, Тьма бы его взяла, последний день…

Не дожидаясь ответа, он отпихнул в сторону пару солдат и пошел прочь, десятки пар глаз потрясенно смотрели ему вслед: подумать только, Йегер Крэйн. Тот самый Йегер Крэйн собственной персоной. Кай на несколько секунд даже забыл о своих переживаниях и гибели Мишеля, глядя в спину живой легенде. Пожалуй, только легенда и могла их спасти в той безнадежной ситуации.

Внезапно Крэйн вернулся к самолету, пропустил медиков, уносящих носилки с ранеными, и посмотрел на молодых летчиков, которые при его приближении начали подниматься и вытягиваться по стойке «смирно».

— Который из вас орал «мы все умрем» — шаг вперед, твою мать налево.

После секундной паузы Лемберг сделал неуверенный шажок.

— Я, сэр…

Живая легенда несколько секунд смотрела ему в глаза.

— Ступай в канцелярию, сынок, пиши рапорт о переводе в пехоту или увольнении. В небе таким как ты делать нечего.

[1] Полевые мыши — пренебрежительное прозвище сухопутных войск.

дракон против коршуна

Влево, вправо, вверх. Влево, вправо-вниз, назад-вверх. Влево-вниз, вправо, вверх. На ведомого, вперед, влево-вниз, вправо, вверх. Только мертвый летчик не крутит головой, просто некоторые из них еще не знают, что умерли. Сабуро Сакаи эту простую истину вбили в подсознание еще в бытность им курсантом, за годы службы он довел привычку до уровня рефлекса. Шасси отрывается от полосы – голова начинает крутиться.

Для летчика-истребителя этот навык особенно важен. У него нет за спиной стрелка, смотрящего назад, полагаться приходится только на себя и напарника. И даже если здесь, в восточной части Южного океана, врагу взяться неоткуда – смотреть все равно надо. Это как меч для воина: даже если пригодится лишь раз в жизни – носить нужно каждый день.

Сакаи накренил самолет, чтобы посмотреть, как там дела у транспортов. Само собой, с ними все в порядке, но смотреть все равно необходимо: это его, полковника Сакаи, зона личной ответственности.

Два звена – рядом, одно ниже, с транспортами, еще одно – в самом низу походного построения. Все шестнадцать истребителей на своих местах. Не то чтоб полковник сомневался в своих летчиках – просто вторая модификация истребителя «Синдэн»[1] - машина новая. Конструкторы и командование, конечно же, уверяют в надежности узлов и двигателей, кто бы сомневался, но само слово «надежность» для разных людей имеет совершенно разное значение. Для конструктора от надежности его детища зависит его карьера и благосостояние, летчики же доверяют машине свою жизнь. Вот когда «четвертый императорский истребительный» налетает на улучшенных «Синдэнах» многие тысячи часов без отказов и аварий – тогда полковник Сакаи начнет им доверять. Но не раньше.

На самом деле, новый истребитель ему стразу понравился: легкий и быстрый. Конструкторы предусмотрели противопульное бронирование пилота и баков – большой плюс. Двойная силовая установка из двух небольших слабых двигателей вместо одного мощного и громоздкого – и вовсе гениально: «Синдэны» из-за своей компоновки – схема «утка» с задним расположением двигателя – сильно страдали от атаки с шести часов, поскольку пули нередко повреждали мотор. Продольная установка двух моторов, крутящих один винт, частично решает проблему: один мотор прикрывает собой второй, поврежденный самолет при этом сможет удержаться в воздухе на одном движке.

Новый истребитель завоевал расположение полковника также и разными мелочами. Носовой оружейный отсек теперь изначально предусматривает возможность установки произвольного набора вооружения, чему несказанно обрадовались аэродромные техники и механики. Толкающий винт имеет скрытый пиропатрон внутри вала для отстрела – это уже несказанная радость пилотам. Заднее расположение винта – угроза для летчика, многие погибли только оттого, что при попытке выпрыгнуть с парашютом задевали винт. Теперь же, покидая падающий самолет, можно вначале сбросить винт, и это спасет немало жизней. Наконец, кабина переделана таким образом, что в нее удобнее садиться и, что главное – удобно покидать в воздухе.

Впрочем, самолет – как женщина. Красавица может очаровать мужчину при первой же встрече, но ей еще предстоит многое доказать, чтобы получить предложение руки и сердца. И если вдуматься – в случае с самолетом все еще серьезнее, чем с женщиной, потому что мужа и жену смерть разлучить может, а пилота-истребителя с его самолетом – далеко не всегда.

Полковник снова оглянулся на ведомого, на звено, на конвой. Все в порядке, как и должно быть. За спиной солнце, над головой синева, внизу океан.

Конвой самый обыкновенный: шесть грузовых самолетов везут на базу-аванпост скоропортящееся продовольствие, запчасти и кое-какое вооружение. Ничего особенного, но полковник лично настоял, чтобы миссию сопровождения всех конвоев поручили именно ему и самым опытным пилотам. И дело тут даже не в конвое как таковом, а в налете самолет-часов. Нет ничего хуже, чем вступать в предстоящее сражение на недостаточно хорошо проверенных истребителях.

Влево, вверх-вправо, назад. Вперед, влево-вниз, вправо, назад.

И как раз в этот момент Сакаи заметил, как один самолет второго звена, «восьмой», вспыхнул и пошел вниз, оставляя за собой черный дымный шлейф и оранжевые ракеты.

«Атакован!»

И только тогда полковник понял, что самолет, идущий последним – чужой. А тот снова открыл огонь, находясь на шести часах у «седьмого».

Вверх взметнулись оранжевые и зеленые ракеты, оповещая всех об атаке. Сакаи включил световой коммуникатор – красный-зеленый-красный. «Прикрой».

Строй рассыпался. Полковник потянул ручку на себя, делая петлю. Теперь враг должен либо прервать свою атаку, либо допустить, что Сакаи сядет ему на хвост.

Находясь в наивысшей точке петли, он успел рассмотреть чужака. Дискообразный истребитель типа «летающее крыло», два больших винта, узкие управляющие плоскости. «Жестокий коршун». Стервятник, чтоб его, причем в воздушном пространстве Ямато, да еще какой коварный, сволочь. Не спикировал сверху, как они это любят, чтобы ударить и удрать, а сел на маневренный самолет, предназначенный именно для воздушной свалки, и незаметно пристроился к конвою, поднявшись из облаков ниже, оттуда, откуда стервятников обычно не ждут.

Вражеский истребитель моментально ушел вниз, полоснув очередями по подвернувшемуся «синдэну» третьего звена, спешащему на помощь, заложил вираж и красиво ушел из прицела еще двух истребителей. Сакаи врубил форсаж, сел стервятнику на хвост и рванул на себя ручку аэротормоза, сбрасывая скорость, однако дискообразный истребитель с легкостью крутанул размазанную бочку и вошел в петлю.

Пара Миязаки обстреляла стервятника на контркурсе, но тот снова элегантно уклонился, подловил на вираже «четвертого» и прошил из пулеметов. Самолет Тоедзи начал падать, вращаясь по продольной оси.

Долгие секунды, показавшиеся вечностью, Сакаи давил педали, терзал ручку и рычаг управления двигателем, пытаясь остаться на шести часах ублюдка, а тот, словно играя со смертью, прыгал туда-сюда, избегая перекрестия прицела.

Внезапно сбоку в поле зрения влетел «третий». Казуи, только что лишившийся ведомого, мчался наперерез стервятнику. «Синдэн» и «Коршун» разминулись буквально на расстоянии поцелуя, однако маневр уклонения на секунду вынудил стервятника прекратить свое порхание в прицеле Сакаи.

Полковник нажал на гашетки, выстрелив из обеих пушек и всех пулеметов. Снарядов враг счастливо избежал, однако крыло-фюзеляж его самолета получил несколько пробоин. Стервятник шарахнулся вправо, затем влево, а потом перешел в пикирование, направляясь к транспортным самолетам. Сакаи, сжимая ручку управления, словно горло заклятого недруга, гнался за ним, поливая из пулеметов, однако «Коршун» оправдывал свою репутацию очень устойчивого к повреждениям самолета. Трижды полковнику казалось, что промах невозможен – и противник трижды уклонялся от несущихся вдогонку снарядов. Тысяча проклятий, в его пушках остается по одному выстрелу. Два двадцатимиллиметровых снаряда если не уничтожат врага, то серьезно повредят, но больше права на промах нет, потому что перезарядить пушки, не выходя из боя, Сакаи не сможет.

Стервятник же, пикируя на транспорты, в последний момент выкинул неожиданный номер, повернувшись ребром и проскочив между двумя самолетами, вынудив их пилотов шарахнуться в стороны. Сакаи, сжав зубы, продолжал гнаться за ним, теряя высоту и наращивая скорость. Сверху свалилась пятая пара, а за ними «третий» и «седьмой», однако «коршун» легко уклонился от их атак. Что и говорить, пилот отменный, как и все небесные.

На высоте около тысячи с сотней стервятник принялся отчаянно маневрировать, пытаясь стряхнуть полковника с хвоста, а затем полез наверх. Все остальные самолеты бросились навстречу, явно намереваясь не расстрелять, так протаранить, но демон в кабине вражеского самолета переиграл их всех, уклонившись настолько изощренно и хитро, что Сакаи просто не смог подобрать подходящее ругательство.

Стрелка альтиметра ползет вверх. Две тысячи, две триста, две шестьсот. Полковник мысленно прикинул, сколько патронов он уже потратил: по триста на ствол, не меньше. Стервятник, видимо, уже сыт боем: два самолета сбил, сволочь, и надеется уйти на недосягаемую высоту. Ну уж нет!

И вот тут враг, видимо, решил разобраться с назойливым преследователем. В самом деле, момент хороший, ведь остальные истребители на большой скорости промахнулись, пока они вскарабкаются следом – у стервятника есть около минуты, чтобы сразиться с полковником один на один.

Размазанная бочка, переходящая в вираж в неожиданную сторону – и вот же «коршун» и «синдэн» мчатся друг за другом в замкнутом горизонтальном вираже. Ручку на себя, РУД до упора – победит в этой гонке либо более маневренный, либо более быстрый из двух одинаково маневренных. Положение стервятника медленно менялось из «прямо над головой» до «сзади сверху» - догоняет. И пока полковник пытался решить, стоит ли включать ракеты, чтобы теперь уже самому стряхнуть врага с хвоста, внезапно вмешался ведомый.

Сагара наконец-то присоединился к бою, забравшись на высоту, и теперь шел прямо на стервятника, намереваясь перехватить его, но тот выбросил еще один свой козырь. «Коршун» раскрыл целый веер воздушных тормозов и резко замедлился – но только на одну секунду. Этой роковой секунды хватило, чтобы Сагара промахнулся, и в тот миг, когда «Синдэн» ведомого проскочил перед самым носом стервятника, ублюдок поразил его хирургически точным залпом из пушек. Снаряды угодили в середину самолета, прямо в кабину, истребитель Сагары безвольно устремился вниз, оставляя за собой след из мелких обломков.

Однако этих мгновений, которые Сагара выменял для своего командира на свою жизнь, полковнику хватило: теперь уже он на шести часах у стервятника.

- Не уйдешь, сволочь, - хрипит Сакаи, пытаясь поймать вражеский самолет в прицел.

Стервятник свечой пошел вверх, включив полный форсаж. Размашистые винты вгрызаются в воздух, «Коршун» стремительно набирает высоту. Вражеский пилот все делает правильно, прекрасно понимая, что сейчас к нему и Сакаи присоединятся остальные истребители. Да, у «Коршуна» примерно двукратный перевес в удельной мощности, но он не учел, что у полковника тоже есть козырь, припрятанный на таких вот хитрецов.

Защитный колпачок поднят, палец на гашетке, запускающей ракеты. Пора!

Струи огня бьют из-под крыльев. Наконец-то полковник испытает свое изобретение – обычные дальнобойные ракеты, но закрепленные на направляющих намертво и без боевого заряда. Может быть, если б не их лишний вес, он перекрутил бы стервятника в вираже. Может быть, Сагаре не пришлось бы погибнуть, спасая командира… Но вот теперь полковнику Сабуро Сакаи только и остается, что сбить ублюдка. Ради Сагары. Ради «четвертого» и «восьмого».

И, конечно же, во славу Ямато и императора.

Три, три триста, три пятьсот, три восемьсот. Пальцы давят гашетки, посылая вдогонку стервятнику сотни пуль. Попасть в крутящий спиральную свечу самолет не так-то просто, однако расстояние сокращается.

Четыре. Четыре пятьсот. Сакаи дышит часто и быстро, он вышел за безопасный предел – но ему уже плевать. Чем выше – тем сильнее разрежен воздух. Тем меньше кислорода для летчиков и двигателей, тем меньше тяга винтов.

Четыре восемьсот. Пять. У небесного колоссальный перевес перед полковником – тут, на пяти с лишком тысячах, он в своей тарелке, а у Сакаи круги перед глазами от кислородного голодания. Пять пятьсот. Дышать все труднее, но и у полковника есть преимущество: ракетные двигатели не нуждаются в кислороде. И потому дискообразный корпус стервятника все ближе. Ублюдок даже не пытается отвернуть, только крутит спираль, знает, что стоит заложить вираж и подставиться плашмя – Сакаи не промажет. Патроны в пулеметах заканчиваются – но два снаряда еще есть.

Шесть с половиной тысяч метров до земли, но всего сто – до стервятника. В глазах темнеет, скорость падает: ракетные двигатели иссякли, моторы работают с перебоями. Пора.

Первый снаряд отрывает «Коршуну» левый стабилизатор вместе в рулем высоты, самолет теряет управление, закручивает плоскую спираль, показывая широкое округлое брюхо… на, сволочь.

Снаряд входит точно в центр, позади кабины, и взрывается внутри. Летят мелкие обломки. Полковник усилием воли не позволяет глазам закрыться – однако тут моторы глохнут, задохнувшись, стрелка спидометра свалилась ниже ста, самолет заваливается.

Правая рука находит кнопку отстрела винта. Хлопка Сакаи не слышит: сердце колотится так, что в ушах работают молотобойцы. Левая ложится на задвижку фонаря.

«Синдэн» начинает падать, кувыркаясь. Фонарь в сторону, борясь с надвигающейся темнотой, руки на края кабины, толчок.

Карусель. Немеющая рука ищет кольцо. Рывок. Темнота.

***

Четыре часа спустя его нашел разведывательный гидросамолет, а затем выловил из воды подоспевший эсминец. Сакаи подал сигнал дымовой шашкой, с эсминца спустили шлюпку – и вот он уже на борту.

- Мой ведомый? – сухо спросил полковник еще до того, как капитан эсминца, морской капитан-лейтенант, отдал ему честь.

- Он не выпрыгнул, господин полковник, мне очень жаль. Очевидцы видели, как его самолет разбился и ушел на дно.

Прощай, Норихиро. Теперь ты спишь в пучине, обители драконов, в самолете, ставшем твоей усыпальницей.

- Два других самолета?

- Оба пилота выпрыгнули, их подобрал крейсер. А меня послали искать вас и стервятника…

- Он?..

- Выбросился из самолета в нескольких милях от этого места. Я его подобрал на полчаса раньше вас, господин полковник.

Сакаи глубоко вздохнул.

- Я хочу поговорить с ним.

- Вы же знаете инструкции?.. – замялся моряк.

- Знаю. Я сказал «поговорить».

Небесный, высокий худощавый брюнет, в чертах лица которого угадывалась некоторая порция яматианской крови, вольготно расположился в маленькой каюте, запертой на висячий замок. Два матроса-часовых отдали полковнику честь. Заскрежетал ключ в скважине.

Сакаи, стоя на пороге, сверлил своего недруга взглядом. Тот, сидя на койке, даже не подумал встать, ответив полковнику равнодушным, чуть снисходительным взглядом. Спокоен, гад. Летной формы на нем нет, но кто-то позаботился снабдить пленника сухой одеждой.

- Ты сбил моего ведомого, - сказал, наконец, Сакаи, - и он погиб.

- Ты говоришь это так, словно обвиняешь меня в его смерти, - ровно ответил стервятник.

- Так и есть, ведь это ты его убил.

- Да неужели? А если б он бросился в пропасть со скалы – ты бы тоже кого-то обвинил в его гибели? Прыгнуть со скалы – значит убиться о камни. Подняться в небо – убиться о наши снаряды. Мне жаль твоего ведомого, но это было его решение. А я просто вернул его с наших небес вниз.

- Это воздушное пространство империи Ямато!

Стервятник криво усмехнулся:

- Тебе известно, что мы не учим географию? С тех самых пор, как вы прогнали нас с земной тверди. Мы ушли в небеса, землю оставили вам всю. Целиком. Делите ее, как хотите, между собой, раз с нами не захотели делить. Но и мы не собираемся делить с вами небо. Нет воздушного пространства Ямато – есть только наши небеса, и вас в них мы не потерпим. И раз вы этого не понимаете – нам остается лишь сбивать вас.

- Еще встретимся, - мрачно пообещал Сакаи и вышел.

Да, встретятся, это точно. Ублюдка в самом лучшем случае обменяют на что-то эфемерное и унизительное, вроде обещания не атаковать самолеты Ямато некоторое время – а потом он возьмется за старое. И тогда у Сабуро Сакаи появится шанс расквитаться за Норихиро Сагару. А пока…

Полковник повернулся к командиру эсминца:

- Капитан, а в инструкциях есть хоть слово о том, как нужно кормить и поить пленных небесных?

- Эм-м-м… нет, господин полковник.

- Тогда слушайте мой приказ. Пока не доставите его на базу, вы не должны кормить его и поить. Пускай немного попостится.

[1] «Удар молнии» (яп.)

Диппорт

Путь от мыса Акинойе до Диппорта прошел без происшествий. Их посадили на тяжелый бомбардировщик, дали звено истребителей в прикрытие — и через два часа в иллюминаторе уже виден остров.

Летели молча, только стрелки бомбера — на этот раз уже не мыши, а летчики — переговаривались между собой. Вчерашним курсантам говорить особо не хочется: всего пять часов назад их было двадцать, они даже не долетели до первого места службы — и вот их на четыре меньше. Многообещающее начало.

Вольфганга больше всего печалило, что им даже не дали попрощаться с погибшими. Мишеля, Джонаса и Кейси похоронят на следующий день с полагающимися воинскими почестями на местном кладбище, а пополнение должно отправляться к месту назначения без задержек: на войне как на войне. Может быть, он хотя бы придет к ребятам на могилу когда-нибудь, если Госпожа позволит.

Летят уже без лишних пассажиров: никто из тех, кто был с ними на «Панцерфише», не захотел лететь дальше. Точнее, четверо уцелевших не захотели: остальные либо в госпитале, включая девчонку-репортершу, либо ждут своего места на кладбище. Атака стервятника забрала в сумме восемь жизней, при условии, что поисковая команда найдет экипаж сбитого замыкающего до того, как те околеют или станут чьей-то закуской.

Живая легенда Йегер Крэйн с ними не полетел. Должно быть, сидит где-то в пабе, пьет лучшие напитки за счет империи и рассказывает охочим слушателям, как он, ас из асов, вынудил стервятника разбиться, пилотируя устаревший грузовик. Или, может быть, не рассказывает: Вольфганг вообще-то понятия не имеет, как ведут себя живые легенды в обыденной жизни.

Оказалось, не только он думал о Крэйне. Когда бомбардировщик начал разворачиваться на полосу, Патрик наклонился к самому уху Вольфа и сказал:

— Слушай, а ты видел, какой у мастер-сержанта Крэйна был багаж?

— Не-а.

— Деревянный ящик. И когда он забрал его, там, где ящик стоял, остались крупицы земли, просочившиеся через щели.

— Ты серьезно?! — опешил Вольфганг.

— А разве кто-то из нас в настроении шутить?

Вот это номер… Прославленный Крэйн, ас по прозвищу «Молния», лучший истребитель империи — наркоман?! Или того хуже — импотент… Хотя стоп. Импотенция отпадает, потому как уж ему-то препараты из коча[1] наверняка доступны, да и на свихнувшегося нарка-эротомана он не похож. Тогда зачем же он возит в ящике землю с живой грибницей?!

Пока Вольфганг размышлял над этим, кто-то, выглянув в иллюминатор, воскликнул:

— Глядите! Глядите, это же «Стормбрингер»[2]!

Все припали к иллюминаторам.

Вдалеке, за аэродромом, в дымке виднелся городок, а над ним, или, должно быть, позади него, над океаном, вырисовывался контур, известный не только каждому летчику, но и каждому аркадийцу. Новейший экспериментальный авианесущий линкор. Две башни основного калибра, способного потягаться с основными калибрами морских линкоров любой державы, пятьдесят стволов вспомогательной артиллерии, полетная палуба, ангары на шестнадцать ударных самолетов или истребителей, пятьсот человек экипажа, от двадцати до ста миллиметров бронезащиты, шестьдесят узлов и запас хода, достаточный для того, чтобы облететь весь мир по экватору всего с одной заправкой.

— А, ну теперь-то все становится на свои места, — сказал Патрик, — наша ссылка сюда внезапно обретает совершенно новый смысл, да, парни?

— Ага, — отозвался Вольфганг.

Госпожа, ну почему Мишель до этого не дожил?!

На аэродроме они выгрузились из самолета, помахали на прощание пилотам бомбера, построились и колонной по трое — командир экипажа, штурман, стрелок — двинулись к ближайшей постройке. И как раз сейчас Вольфганг особенно сильно ощущает пустоту, образовавшуюся после смерти Мишеля, она — вот она, глазами видна. Кай, как пилот, идет справа, он сам, как стрелок, слева, а в центре, где должен быть штурман — пустота, занять которую уже некому.

Навстречу им вышли три офицера в сопровождении двух часовых.

Патрик Хайнц, как старший по званию, сделал шаг вперед и отсалютовал, прижав кулак к груди:

— Докладывает старший сержант его Величества военно-воздушных сил Хайнц! Сводная группа два-пять-два-десять по месту назначения прибыла!

Старший из офицеров — полковник авиации с рыцарским жетоном — ответил на приветствие и кивнул.

— Вольно. Документы. — Сверившись с собственным блокнотом и поданной Патриком папкой, спросил: — а почему в путевом листе двадцать человек? Где еще четверо?!

— Стервятник, сэр, — мрачно ответил Хайнц. — Были атакованы у мыса Акинойе. Из нашей группы трое убитых… Четвертый написал рапорт.

— Срань господня… Что ж, добро пожаловать в Диппортский гарнизон, аванпост Аркадии, стоящий на страже границ империи. Родина рассчитывает на вас!

— Служу Аркадии, да стоит она вечно! — хором воскликнули молодые летчики.

— За мной.

Колонна двинулась следом за провожатыми. Вольфганг тем временем успел рассмотреть, что оба солдата вооружены не винтовками, а короткоствольным оружием с длинным коробчатым магазином. Пулеметные карабины, видимо. Слухи о том, что оружейные мастера разрабатывают оружие, стреляющее как пулемет и удобное, как карабин, появились, когда он сам был на первом курсе, но видеть оное своими глазами еще не приходилось. Похоже, картина будет разительно отличаться от описанного: Диппорт, стало быть, вовсе не периферийный гарнизон, а именно что аванпост на опасном направлении, раз тут и новейший линкор, и новейшее оружие. Хм… может ли случиться такое чудо, что молодым летчикам доверят также и новейшие самолеты?!

Они прошли мимо пары ангаров и свернули к приземистому широкому зданию. Вольфганг осмотрелся по пути, и аэродром произвел на него сильное впечатление: нет, это не периферия. Это, Госпожа свидетельница, мощная база, один только аэродром способен принять на одновременную посадку четыре сверхтяжелых гибридных бомбера или артиллерийских корабля. Километры туда и сюда, капониры, ангары, вдали — укрепленная зенитная батарея, у какого-то склада одних только грузовых бензокаров — сорок штук в ряд стоит! Только лишь их хватит для одновременного подвоза боеприпасов и бомб к целой эскадрилье, а ведь это наверняка не все наличные бензокары.

Над головой плавно проплыл фрегат поддержки — и тоже один из новых, а не старье какое-нибудь… да что там говорить, «Стормбрингер» просто не может быть приписан к какому-то захолустью.

В приземистом здании располагались столовая, кухни, склады и куча других помещений на надземном ярусе и казармы — в подземных бункерах.

— Заселяйтесь, — велел полковник, — лейтенант Ноулз сейчас поможет вам обустроиться, обед скоро привезут. Времени вам на отдых до вечера, адмирал Кольхаун все равно сейчас не сможет принять ваш доклад согласно уставу. Так что отдыхайте. Будет что нужно — обращайтесь к Ноулзу. Кстати, в гарнизоне действует желтый код военного положения, но это, думаю, вы и сами понимаете.

Вольфганг понимал. Адмирал Кейси Кольхаун — не из тех, кто может прохлаждаться где-то на курортах, он всегда там, где горячо. Везет им на встречи с легендарными людьми. Хотя с другой стороны — не станет ли в ближайшее время совсем жарко?

Огромная подземная казарма могла бы вместить человек триста, но пока пустовала. Похоже, Диппорт усиленно укрепляют, в принципе, оно и понятно, ведь самая крайняя точка Аркадии в Южном океане. А на той стороне, в трех тысячах морских миль — заклятый враг, империя Ямато наверняка лелеет планы реванша после знаменитого сражения у Планпандоя семь лет назад. Что ж, судя по всему, верховное командование намерено не дать узкоглазым отыграться, и он, Вольфганг Гэт, постарается сделать для этого все, что будет в его силах. Ведь он — летчик, небесный страж Аркадии.

Обед им действительно вскоре привезли: пряный густой суп, пироги с рыбой и морской капустой, овощной салат под соусом, лапша с кусочками кальмара и фруктовый кисель. Хорошая здоровая пища, и весьма вкусная к тому же.

Ели молча. Под конец трапезы Дэви Кравитч, штурман Патрика, извлек из своего багажа фляжку с вином и разлил по опустевшим кружкам. Выпили залпом, не сказав ни слова: и так понятно, за кого пьют.

Вечером снова появился Ноулз и отвел их в штаб. В самом штабе, который, к слову, тоже располагался в подземном бункере, пришлось обождать: туда-сюда снуют офицеры, клерки, секретарши. Работа кипит: наладить все в огромном военном хозяйстве дело непростое.

— Ну и как я должен провести учебные стрельбы, если у нас ни буссолей, ни дальномеров?! — вопрошал какой-то капитан с нашивками артиллериста у невысокого человека в штатском. — Корпус из кадетов сформировали, пушки им дали, сюда прислали — а буссоли, сиськи Альмалексии, где?! Как стрелять-то?

— Опять в транспортном министерстве чего-то напутали… А одолжить эти… буссоли у кого-то? Тут же помимо вашего корпуса еще береговые артиллеристы — два полка…

— Уже спрашивал! — отрезал капитан, — у них тоже некомплект, даже запаса нету, и все оборудование — на береговых позициях! Никакой возможности раздобыть хотя бы пару приборов, не подрывая оборону!

Оба двинулись дальше по коридору, в обратную сторону прошли две элегантные дамы лет тридцати в строгих платьях с повязками корпуса телефонисток на рукавах, обсуждают различия между новыми и старыми коммутаторными блоками.

Вскоре появился молоденький лейтенантик и сообщил, что сводная группа два-пять-два-десять должна пройти в центральный зал для доклада.

В центральном зале располагалось сердце военной бюрократической машины, потому в мирное время адмирал Кольхаун находился именно здесь, восседая за видавшим виды столом из красного дерева. Рядом с ним — еще четверо офицеров.

Пока Ноулз рапортовал, Вольфганг рассматривал адмирала, поражаясь, насколько сильно он отличается от собственных фотографий в газетах. Лицо, морщинистое и обветренное, то же, а вот все остальное… Китель без эполетов, да еще и расстегнут. Хотя, если вдуматься, вряд ли тут есть кто-то, кому по чину делать замечания самому Кольхауну.

После положенного салюта, летчики застыли по стойке смирно, а адмирал полез в папку с личными делами.

— Ну просто замечательно, — проворчал он, — я подмогу просил, а мне прислали гусят! Вы летать хоть умеете, гуси?

— Так точно! — хором ответили они.

— С небес на землю и топор летать умеет… Четверо в потерях, да? Три штурмана и стрелок? Еще лучше. И что делать с вами? У меня лишних штурманов нет, между прочим… В общем, Фрэнк, забирай их себе. У нас как раз стоят «сандеркастеры»[3] без дела — формируй ударное крыло.

Тот, кого назвали Фрэнком, офицер с морскими петлицами, но без погон, тяжело вздохнул:

— Адмирал, мне некому их отдать. Мои офицеры все загружены выше головы, а тут еще и с гусятами возиться. Командовать ими я кого поставлю?

Адмирал забарабанил пальцами по столешнице, и тут самый молодой из сидящих предложил:

— Сэр, а давайте отдадим их Крэйну. Пусть вспоминает, что он, между прочим, на службе.

— Ну и чему он их научит? Кочем торговать да девок на истребителе катать?

— Если научит выживать — дело будет того стоить.

— Хм… ты прав. Так и сделаем, хуже все равно не будет. Ой, чую я, обрадуется старина Крэйн неимоверно…

— Служба — не дружба, — пожал плечами Фрэнк.

Пока шел этот короткий диалог, молодые летчики потрясенно молчали. Мог ли кто-то из них представить себе ситуацию, когда герой империи и пример для подражания невозбранно торгует кочем и даже не делает из этого секрета? Вряд ли. А не менее героический адмирал знает об этом — и ничего не предпримет? Тьма-знает-что. К тому же от услышанного возникло сильное чувство, чем-то напоминающее ощущения от ковыряния в чужом грязном белье.

На обратном пути Патрик сказал:

— Ребята, как же так? Я лично ушам с трудом верил…

Дэви Кравитч только пожал плечами.

— То есть, — сказал он, — ты своими глазами видел, как старший мастер-сержант хреначит по морде офицера в чине капитана, и еще чему-то можешь удивляться?

— Ты прав… Тьма знает что творится. Парни, вы вообще заметили? Мы будем служить под командованием Молнии Крэйна. В Летной мы о таком и мечтать не смели, а сейчас никто из нас не прыгает от радости. Лично я просто в шоке.

— Не ты один, — отозвался Кай.

[1] Коч — гриб, содержащий сильнейший афродизиак. В необработанном виде вызывает слабое привыкание, внесен в список нелегальных наркотиков. Открыт биологом Джеком Вэнсом.

[2] Приносящий бурю (англ.)

[3] Громовержец (англ.)

Крэйн проводит психологический тест

На следующий день поутру в казарму заявился летчик в полном обмундировании с нашивками младшего сержанта, невысокий и довольно невзрачный парень с ярко выраженным западным акцентом, и сказал:

— Здорова! Меня зовут Максон, и пока не вернется Крэйн, я буду его замещать, ну вроде. Есть вопросы какие-то?

— Да вопросов миллион, — отозвался Кай, — но если я их задам, меня могут принять за гристольского шпиона. Вроде бы сэр старший мастер-сержант говорил, что вчера его последний день отпуска? Должен бы сегодня вернуться, правильно?

Максон пожал плечами:

— Ну вроде, если формально. Но на самом деле, когда появится, тогда появится. Вы это, вингсьюты с собой привезли, или вам надо выдать?

Вингсьют, костюм-крыло, совмещенный с элементами спасательного жилета — изобретение стервятников, которое спасло чуть ли не больше жизней, чем было отнято самими изобретателями — давно стал непременным атрибутом военного летчика и даже просочился в повседневную жизнь, вытеснив из мира высокой моды множество других типов женских нарядов. И если женщины благородного происхождения оказались подвержены новому писку не так сильно, то из простолюдинок каждая третья девица непременно имеет в своем гардеробе платье, имитирующее вингсьют.

— С собой привезли, конечно, — ответил Патрик.

— Ну и отлично, новые подгонять — дело муторное. Значит смотрите, вам нужно специальное крепление для кортика, как у меня, и для пакета с порошком.

Он повернулся к ним задом и показал свой кортик, закрепленный на задней стороне правой лодыжки. На левой аналогичным образом был закреплен обтекаемый футляр объемом в поллитра.

— Вообще-то, — сказал Кай, — носить так кортик не по уставу, он должен быть на поясе…

Максон снова пожал плечами, видимо, этот жест вошел у него в привычку.

— На параде — ну вроде. А в кабине самолета пусть носит кортик по уставу тот идиот, который этот устав написал. Пойдете в город, улица Скорняков, дом три, закажете там такие же крепления — для кортика и для футляра. Мастера знают, что и как делать, просто мерку снимут. Платить не надо — счет выставят сразу в бухгалтерию, казна заплатит. И второе. — Он показал свой парашютный ранец, к которому сбоку была пришита кобура с табельным револьвером: — когда получите пугачи, пришейте их так, как у меня.

— А можно спросить, зачем это? — полюбопытствовал Дэви Кравитч.

— Для того, чтобы когда ты выпрыгнешь на «инвалиднике», — терпеливо пояснил Максон, — пугач остался в кабине. Лишний килограмм веса в таких случаях нередко смертелен. А если высота позволяет прыгать с основным — при посадке револьвер будет с тобой.

В казарме на несколько секунд повисла тишина: новый сослуживец очень некстати напомнил о не самом приятном в жизни летчика. Инвалидник, официально именуемый «запасной скоростной парашют», предназначался для спасения подбитых летчиков на сверхнизких высотах, от трехсот и ниже, а в паре с вингсьютом позволял выжить даже при прыжке со ста пятидесяти. Абсолютный рекорд принадлежал стервятнику, который выпрыгнул над сушей с высоты около восьмидесяти метров, при помощи вингсьюта сумел пролететь двести метров по горизонтали и благодаря этому успел раскрыть запасной парашют за тридцать метров до земли, в итоге каким-то чудом отделавшись только ушибами. Однако за запасным парашютом прочно закрепилось прозвище «инвалидник» из-за малой площади купола, принесенной в жертву скорости раскрывания, как следствие — скорость приземления была много выше безопасной и не намного ниже терминальной. Из каждых ста прыжков на инвалиднике над сушей одиннадцать заканчивались гибелью летчика, а еще сорок три — травмами и увечьями.

— В общем, — подытожил короткий инструктаж Максон, — пойдите к интенданту, получите все, что полагается, а потом сделайте, как я вам сказал. Если что будет нужно — я квартирую в корпусе шесть, блок два, спросите подразделение Крэйна и там вам покажут.

Затем был завтрак в соседнем корпусе. Летчики столовались отдельно от других родов войск, и здесь Кай впервые по-настоящему оценил масштабы происходящего: в нескольких залах одновременно завтракали по меньшей мере шестьсот человек одного только летного состава. И надо думать, они тут не просто так.

Кормили все же славно, была и тушеная в вине и соусе говядина, хоть и без выбора мясных блюд. Не так хорошо, как в Летной — там всегда выбор был отличный — но все равно неплохо. К тому же, то была академия, а тут — крайняя опорная точка империи. На войне как на войне.

Крэйн так и не появился, ни когда молодые летчики получали вещевое обеспечение у интенданта, ни к обеду. Патрик, утомившись от безделья, сходил с докладом о готовности к чему угодно в штаб, но дежурный офицер его оттуда завернул, предложив сходить посмотреть город, раз выдалась такая возможность.

— Более бесполезной частью биогеоценоза я себя еще никогда не ощущал, — сказал в сердцах Кай.

— Чего-чего частью? — переспросил Вольф.

Кай ухмыльнулся, сообразив, что друг такого мудреного слова в четырех классах не выучил.

— Если по-простому — муравей, птица, куст и вода в ближайшей луже — это части биогеоценоза этого острова. И я им завидую в том плане, что у них хотя бы есть смысл существования. А мы… хлеб горелый, я себе все совсем не так представлял. Нет, ну я понимаю, что сразу в бой нам рано, но хоть бы чем-то нужным занялись… Так нет, всем не до нас, и мы тут просто протираем штаны…

— Мы сидим — а служба идет, — философски ответил Симон Нойманн, — посмотри на это с другой стороны. Каждый прожитый день уменьшает наш срок одинаково, чем бы мы ни занимались. Ровно на день. И когда мы ляжем спать — нам останется служить девять лет и триста шестьдесят семь дней, потому что двое суток из наших десяти лет уже прошло.

— Угу, — желчно отозвался Кравитч, лежа на койке и глядя в потолок, — правда, четверо из нас успели отслужить меньше дня… Убиться дверью какое обнадеживающее начало.

Нойманн покачал головой:

— Ты только не сочти меня циником, но… Жалко Джонаса, Кейси и Мишеля, прям слов нет, но статистика — вещь упрямая. Из каждых четырех летчиков до пенсии доживает только один. Если Лемберга мы учтем как потерю — четверо из двадцати. Изначально шансы каждого из нас были один к четырем, до пенсии доживут в среднем пятеро. Теперь нас шестнадцать, значит, шансы каждого из нас попасть в пятерку счастливчиков выросли, — пять из шестнадцати, а не пять из двадцати. То есть не один к четырем, а один к трем и две десятых.

Кай невесело усмехнулся в ответ. Нойманн парень очень неплохой, но циник циником, что бы он ни говорил. И без образования, к сожалению. Род Зеркин всегда славился образованностью, и хотя сам Кай окончил только три курса — интеллигентное происхождение дает о себе знать особенно сильно, когда вокруг — люди с полными восемью классами в лучшем случае. Конечно, все ребята из их сводной группы — замечательные люди, чтобы быть стоящим человеком вроде Вольфа, образование не нужно, но… Ведь о тонких, возвышенных материях вроде философии и литературы поговорить просто не с кем. Кроме него и погибшего Мишеля, дворянское происхождение только у Патрика Хайнца и Дэффри Ротта, и эти ребята в детстве увлекались ездой и фехтованием, а не умными книгами. Увы.

— Извини, Симон, но как единственный тут человек с университетом за плечами, я должен сильно тебя огорчить, — сказал Кай вслух. — Видишь ли, в университете на втором курсе я учил теорию вероятностей. Если ты бросаешь монетку, какой шанс выбросить решку десять раз кряду?

Нойманн наморщил лоб.

— Первый раз — один из двух, потом один к четырем… каждый раз шанс уменьшается вдвое, так ведь?

— Точно.

— Один к восьми, один к шестнадцати, — забормотал Симон негромко, — один к тридцати двум, потом шестьдесят четыре, сто двадцать восемь, двести пятьдесят шесть, пятьсот двенадцать… Один шанс из тысячи двадцати четырех?

— Точно. А теперь представь себе, что ты бросил девять раз и все девять — решка. Ты бросаешь десятый раз. Каков шанс решки?

— Нагеля и гвозди… Один к двум все равно.

— Вот-вот, — кивнул Кай, — предыдущие броски не влияют на следующие, шансы любого из нас — двадцать пять процентов, даже погибни мы все, кроме одного — у последнего шанс все равно те самые двадцать пять. Можно погибнуть в первый же день, как ребята, а можно и в последний. С той небольшой разницей, что со временем летчики набираются опыта и повышают свои шансы, и чем дольше ты живешь, тем больше вероятность дожить, потому что они увеличиваются прогрессивно: времени остается все меньше, а мастерство — все выше.

Хайнц растянулся на койке, подложил руки под голову и мечтательным голосом произнес:

— А что, если вот тут, в Диппорте, вообще ничего не произойдет? Вдумайтесь: единственный враг — на той стороне океана. Валинор — союзник, Гристол не так давно получил слишком крепко, да еще и на двух ТБД[1] — больше не сунется. Хоннеамис в Южном океане вообще нормального флота не имеет, вся его авиация — наземного базирования, потому даже если королю Ориде в голову стукнет идея стать милитаристом и воевать с нами — здесь ему просто нечем это сделать. На Диппорт может напасть только Ямато — но, как мы видим, здесь слишком сильная позиция, а сам Диппорт сам по себе не тот трофей, за который стоит погубить десятки кораблей и тысячи солдат. Шкура выделки не стоит.

— Ты забыл вариант с нашей атакой на Ямато, — возразил Кравитч.

— Не этими силами. Чтобы атаковать узкоглазых через Южный, надо оторвать огромные силы с других опасных направлений. По этой же причине Ямато тоже никогда не нападет на нас в полную силу… Дурацкая война, вы не находите?

Ротт незамедлительно бросился латать бреши в идеологической подготовке непутевого товарища, но Хайнц только добродушно отмахнулся:

— Да брось ты эту муть… И мы, и Ямато считаем Южный своей сферой влияния, принципиальность границ, замашки сверхдержав, все дела… Да только почти все судоходство идет через территориальные воды Валинора, Гристола и Хоннеамис. А нейтральные воды океана — морская гладь да масса необитаемых островков, на которых и жить-то нельзя. Что это за сфера влияния? На кого, срань господня, там влиять? На китов?! И потом — стервятники где-то тут, как обычно. Называть своей сферой влияния океан, над которым летает Грозовой остров — несколько самонадеянно, как мне кажется.

Кай зевнул:

— Да все верно, однако детали тут есть… Ямато за всю войну ходил к нашим берегам пять раз. Всегда мимо Диппорта — и ни разу не заглянул сюда, потому как весь этот город не стоит ничего, его захватывать бессмысленно, он даже как плацдарм у наших берегов — ничего не стоит. К чему вся эта переброска сил? Зачем тут столько народу и техники, включая лучшее? Почему тут самые знаменитые люди? Наконец — вы видели тут солдат? Только не сухопутных мышей, а десант? Я видел их целую роту. Одно из двух, Патрик. Либо мы собираемся наступать, либо держим тут десант, опасаясь чужих десантников, в любом другом случае они здесь просто не нужны.

Хайнц пожал плечами:

— Ну я всего лишь второй день как настоящий военный, а ты задаешь вопросы так, словно я адмирал или хотя бы офицер штаба.

В этот момент Вольф предложил:

— Так может, просто пойдем город посмотрим? А спорить можно вечно…

Однако прогулка в город внезапно накрылась медным тазом: в казарме появился собственной персоной Йегер Крэйн, мрачный и злой.

Летчики вскочили с коек и быстро выстроились, Хайнц попытался доложить по уставу, но Крэйн жестом велел ему умолкнуть и вместо приветствия заметил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А я-то думал, отчего у меня с вами хреновое предчувствие связано… Теперь я, значит, гусей пасти назначен — просто отлично. Сказочный подарочек. Так. Доставайте карандаши и бумагу, и садитесь попарно. Напишете для меня маленький психологический тест.

Летчики, несколько выбитые из колеи неожиданным поворотом событий, выполнили распоряжение и замерли в ожидании.

Крэйн, заложив руки за спину, с задумчивым видом прошелся вдоль стены.

— В общем, даю вводную. Мы в полном составе отправились в бой и понесли потери. Каждый из вас должен представить, что тот, с кем рядом он сидит, погиб геройской смертью, и написать письмо его родителям. Детальных обстоятельств не надо, только про то, каким ваш товарищ был человеком, и как его всем не хватает, ну вы понимаете. По всем правилам, включая свою подпись, только дату и место не ставить. Пятнадцать минут, время пошло.

Кай несколько секунд растерянно глядел в чистый лист. Смысл психологического теста испытуемый знать не должен, иначе тест будет необъективным, так что с этим проблем нет, но… Писать письмо родителям Вольфа при живом товарище — это почти все равно что хоронить его заживо. Строчки плавали в голове, но не желали ложиться на бумагу. И похоже, что-то же самое ощущают и другие.

Он повернул голову и встретился взглядом с Вольфгангом. Несколько секунд они оба молчали, потом Вольф тихо шепнул:

— Напишем каждый на себя и поменяемся.

А на себя писать — уже полегче. Кай прекрасно отдавал себе отчет, что может десять лет не прожить, и иногда задумывался: а что о нем скажут другие, когда он уйдет к Госпоже? Хотелось, чтобы хорошее — и много.

Через пятнадцать минут Крэйн начал собирать работы. Кай быстро подписал письмо именем Вольфганга Гэта и обменялся с ним листками.

Однако от внимания командира маневр не ускользнул.

— Нелегко писать некрологи на друзей, да? — спросил он и, не дав пойманным на горячем возможности повиниться, забрал письма. — Вот вам первый урок, гусята… Командир говорит для того, чтобы вы его слушали, а не делали по-своему только оттого, что задание кажется трудным. Я вот даже не представляю себе, что подумают ваши родители, получив на вас похоронки, написанные вашими же почерками, но это уже не мои проблемы. Все, всем вольно, завтра в девять встречаемся на плацу, а сейчас отдыхайте.

Он повернулся и двинулся прочь, унося тонкую пачку писем.

— Простите, сэр, — растерянно сказал ему вслед Кравитч, — так это был не тест?!

— Я что, похож на психолога, чтобы тесты проводить? — фыркнул Крэйн. — Я просто не спотыкаюсь дважды в одном месте. После «Штормового сражения» мне пришлось написать сто сорок семь писем! Сто сорок семь писем левой рукой, и в каждом извиняться за то, что пишу левой, потому что правая прострелена, вы себе это представляете, гусята?! Я пишу людям письма о том, что их родные погибли, и извиняюсь за почерк! Бред. Сто сорок семь раз подряд. Договаривались с комэском и комзвеньями, что писать будем поровну — так они все погибли… Вот и перестраховался. Все, до завтра, гуси!

Когда его шаги стихли в коридоре, Нойманн негромко сказал:

— Парни, и вы еще меня циником называли… А эта паскуда нас живьем похоронила и не поморщилась…

А ведь он действительно считает всех покойниками, подумалось Каю.

Тут его локтем толкнул Вольф:

— Знаешь, мы вляпались начет почерков… У нас только один выход теперь: давай не умирать?

[1] Театр боевых действий

несуществующий человек

Город, в целом, произвел не самое плохое впечатление, даром что провинциальный насквозь. На сорок или около того тысяч населения — десятка два лавок, всего три паба, из которых два — портовые, и ни одного по-настоящему увеселительного или культурного заведения. Вольфганг в бытность свою курсантом пристрастился к театру, главным образом потому, что удовольствие это недорогое, выделить несколько монет нетрудно. Если что позатратнее — то лишние деньги он предпочитал отправлять родителям, пускай хоть к старости нужды не знают, а им ведь еще и Клемента, который на два года моложе Вольфа, на ноги поднимать.

Посему Вольфганг совершенно не расстроился, оказавшись в такой глухомани. Город тихий, сонный, пропахший морем, люди с виду приятные и приветливые, хотя последнее может отчасти объясняться мундиром летчика.

Зато некоторым другим Диппорт показался безнадежной дырой, и их он тоже хорошо понимал: он, бедняцкий сын, вырос с крайне скромными запросами, а в их тесном кругу есть люди, привыкшие к более насыщенной жизни.

— Да уж, тут мы не найдем ни концертного зала, ни цирка, ни приличного ресторана, — печально подытожил двухчасовую прогулку Кравитч, — во всех забегаловках, что мы посетили, приличной выпивки нет и меню все насквозь рыбное…

— А про публичный дом и говорить нечего, — вздохнул Нойманн, — если тут такой и имеется — то разве для матросов в порту, с такими девицами, что и багром притронуться страшно… А нравы тут, как и в любой глубинке, строгие, так что, господа, с делами сердечными нам тут совсем не светит, надо думать…

— Ну почему же? — возразил Хайнц, — ведь мы же все-таки летчики и местным парням фору дадим только так.

— Хреново считаешь, дружище, — хмыкнул Кай, — тут кроме нас летчиков шестьсот-семьсот человек, и я еще не считаю офицерский состав пехоты и моряков. А свободных и привлекательных девушек — хорошо если сотня наберется, так что уж мы-то точно в пролете.

— С этим проблем не будет, — сказал Кравитч, — потому как где такое скопление военных — там маркитанты подсуетятся весьма быстро и путан привезут в достатке… Хотя лучше бы цирк какой привезли…

Дело пошло к вечеру, и группа постепенно рассеялась: кто обратно в казарму, кто в паб. Вольфганг в одиночку пошел в сторону набережной: прохладный океанский бриз манил его к себе детскими воспоминаниями.

***

Ширацу Ладат достал из кармана хронометр и убедился, что до отправки остается еще добрый час, значит, он еще успеет сходить в ближайший городской квартал и поесть домашней пищи: скорее всего, эта возможность для него последняя.

Когда он покидал расположение части, часовые сделали вид, что не замечают его, может быть, только проводили взглядами вслед. Ширацу тоже ничего им не сказал, он уже привык быть кем-то вроде невидимки, чужим среди своих, тем, с кем первыми не заговаривают. Еще в госпитале он почувствовал вокруг себя пустоту: врачи говорили о нем в третьем лице, не называя по имени, медсестры избегали встречаться с Ширацу глазами. Долгие месяцы он провел в одиночной палате, сожалея о том, что причиняет всем этим достойным людям — персоналу госпиталя и пациентам — неудобство и дискомфорт самим фактом своего… нет, не присутствия, а вообще существования. Небеса порой играют с людьми весьма своеобразные шутки: если бы Ширацу Ладат погиб в кабине своего самолета, так было бы проще для всех, включая его самого. Но он каким-то недобрым чудом выжил и теперь вынужден влачить существование парии, изгоя.

Восемь месяцев в пустоте — все равно что в аду. Ширацу понятия не имел, что будет с ним дальше — и командование, видимо, тоже не могло решить, как поступить после того, что он сделал.

Потом, когда Ширацу начал понемногу ходить, в его жизни появился лучик света. Ее звали Санакан, она работала неподалеку от госпиталя в Фукутияме помощницей аптекаря, к которому он ходил за обезболивающим. Сам Ширацу предпочитал по возможности не появляться ни в госпитале, ни в казарме, снимал квартирку неподалеку, но все еще нуждался в лекарствах.

Их первую встречу Ширацу запомнил до мельчайших подробностей. Симпатичная девчушка просто ужаснулась, увидев на пороге аптеки искалеченного летчика, хромого, с рукой на перевязи и швами на лице. Ее искреннее сочувствие в самом начале доставило Ширацу определенные проблемы, потому что лгать — недостойно, а ответить правдиво на вопрос, что с ним случилось — страшно.

— Я столкнулся в воздухе с самолетом ведущего, — сказал он, стараясь не думать, что полуправда суть ложь, — и рухнул с высоты в пятьсот с лишком…

— И выжили?! Вы должны благодарить Небеса за это чудо!

— Не уверен, что испытываю благодарность, — печально ответил Ширацу.

Постепенно он стал ходить в аптеку, выбирая время, когда там находилась Санакан, искра, проскочившая между ними в тот миг, когда они впервые встретились взглядами, разгорелась в небольшой, теплый и ласковый огонек. Аптекарь даже если и знал, кто такой Ширацу Ладат и чем он печально знаменит, то своей помощнице не сказал.

Еще полгода Ширацу жил в неопределенном состоянии. Пустые, холодные дни сменялись вечерами, когда к нему приходила Санакан, и с ней он забывал обо всем, кроме одного: это когда-нибудь закончится, ведь будущего у них нет.

А затем случилось то, что и должно было случиться: четырнадцать месяцев спустя после крушения врач, не глядя на пациента, молча поставил в его больничном листе пометку «годен», практически подписав ему помилование: теперь Ширацу хотя бы сможет исполнить присягу.

Самым тяжелым было прощание.

— Ты вернешься когда-нибудь? — спросила, утирая слезы, Санакан.

Он покачал головой:

— Уже никогда. Солнце мое, я ухожу по дороге, откуда нет возврата.

— Тогда вспоминай меня хоть иногда…

— Я буду помнить до последнего мига, — пообещал Ширацу.

Вот и сейчас, входя в рабочие кварталы, он думает о ней. Навстречу идут люди, усталые и бодрые, на работу и с работы, спешат по своим делам. Ширацу и сам вырос в похожем районе, здесь он как дома. Прохожие, завидя его, почтительно снимают шапки и кланяются ему вслед, он сам вежливо кивает в ответ. Все эти люди не знают, кто такой Ширацу Ладат, потому здесь, в небогатом рабочем квартале, он чувствует себя уютно и привычно.

Ширацу вошел в первую попавшуюся на пути закусочную. Низенький потолок, грубая, но чистая мебель, запах мисо и свежей собы. Хозяин — невысокий толстый старичок с длинными седыми усами — завидев на пороге необычного посетителя, бросился к нему, кланяясь на ходу. Несколько обедающих мужчин, судя по всему, докеров, тоже поднялись со своих мест и почтительно поклонились.

Ширацу, прислонив трость к стене, сел за ближайший к входу стол.

— Мне бы чего домашнего, — сказал он, — это суп мисо так пахнет? И собу к нему.

Заказанное хозяин принес ему лично, не доверив это служанке, чем-то неуловимо напоминающей самого старика.

— Благодарю, — сказал Ширацу, взяв в руку специальную широкую ложку для супа.

Пахнет вкусно. Или, правильнее сказать, пахнет прошлым. Пахнет домом и детством. Он зачерпнул ложкой душистую похлебку и проглотил первую порцию. Хороший суп, немного не такой, как мама варила, но не хуже. Конечно, избалованный едок нашел бы, что армейская пища лучше, вкуснее и утонченнее — неудивительно, «небесным драконам» готовят лучшие повара — но есть в этом простом и непритязательном супе что-то, чего не найти в армейской столовой. Что-то знакомое и родное.

Что-то, за что Ширацу Ладат, как и любой другой «небесный дракон», поклялся умереть.

Соба под соевым соусом ушла в желудок следом за супом быстро и непринужденно. Ширацу предпочел бы растянуть удовольствие, но нельзя заставлять самолет ждать. Он скосил глаза в сторону, где как раз расплачивался с хозяином один из посетителей, и прикинул, сколько должен стоить его обед. Спрашивать самого владельца бесполезно — старик наверняка откажется брать деньги.

Ширацу достал из кармана горсть продолговатых монет и положил рядом с пустыми тарелками, перекрыв стоимость супа и собы в пару раз: не жалко, тем более что деньги ему уже не нужны. Встал, взял трость, коснулся пальцами козырька фуражки и вышел на улицу: дорога в один конец уже заждалась.

В самолет он вошел последним, отказавшись принять из рук аэродромного механика парашют, и уселся в самом конце отсека, чтобы, случись в полете беда, никому случайно не помешать вовремя добраться до двери. Сам Ширацу и в этот раз прыгать не собирался: формальное исполнение присяги — все же исполнение.

Самолет вальяжно разбежался по бетонной полосе, сделал круг над аэродромом, дожидаясь звена прикрытия, и повернул на запад.

Ширацу выглянул в иллюминатор, бросил последний взгляд на оставшуюся внизу родину и прижал кулак к сердцу, салютуя и прощаясь с ней.

Крэйн как комэск

Ровно в девять сэр старший мастер-сержант не появился.

Патрик Хайнц, стоя перед строем, мрачно пожаловался:

— Я еще никогда не чувствовал себя так по-дурацки. Мы стоим, как идиоты, в ожидании командира — и где же он?

Вольфганг прекрасно понимал его чувства. И дело даже не в том, что командир эскадрильи просто раздолбай — вот оно, то самое паскудное чувство, когда герой, кумир и образец для подражания внезапно оказывается совершенно не таким, каким его представляешь себе после чтения газет.

Крэйн появился только через четверть часа, сонно зевая.

— Вольно, гусятки, — махнул он рукой в ответ на «здравия желаю» и достал из папки личные дела: — так-с, будем знакомиться… Ну или точнее я с вами буду знакомиться, вы меня и так знаете, как облупленного…

Да он просто издевается, подумалось Вольфгангу, реальный «Молния» Крэйн — чуть ли не полный антипод газетному.

Крэйн устроил перекличку, бегло просматривая документы.

— Зеркин, Кайафас…

— Я!

— Знаю, что ты. Так ты еще и торпедист по совместительству?

— Так точно!

— Хм… И как ты умудряешься одновременно управлять самолетом и щелкать колесиками арифмометра?

— Никак, сэр. Я арифмометром не пользуюсь.

Крэйн приподнял брови:

— В уме, что ли? Это как так?

— Вообще-то, в интегральных уравнениях нет ничего сложного. Хотя преподаватель в университете тоже удивлялся, что я их в уме решаю.

— А, так ты у нас с образованием, да?

— Три курса неполных.

— А что ж тебя в летчики потянуло? Да еще и дворянин…

Кай вздохнул:

— Отец вложил все состояние в завод паровых тракторов, а годом позже в нашей провинции открыли большое предприятие по изготовлению дензельных двигателей. Отец не мог предвидеть, что прогресс доберется до нашего задворка империи так быстро и что Рудо Дензель сможет так сильно уменьшить габариты и цену своего двигателя, что их начнут ставить на трактора. Так что университет пришлось бросить.

— И ты решил — в летчики?

— Ну не клерком же мне становиться!

— Достойное решение, — то ли всерьез, то ли в шутку одобрил Крэйн и закрыл папку. — Ладно, гуси. В Летной у вас с прыжками на вингсьюте дела как обстояли?

— Отлично обстояли, — ответил Хайнц, — мы, вообще-то, одни из лучших в выпуске в этом году.

Мастер-сержант одобрительно кивнул:

— Это радует. В общем, вам Максон объяснил, куда револьвер пришить?

— Так точно.

— Ну вот вам второй совет: садясь в кресло, основной парашют отстегивайте заранее. Если собьют — секунда на отстегивание может стоить вам жизни, а прыгать готовьтесь со сверхнизких.

Летчики переглянулись, затем Кравитч спросил:

— Можно вопрос, сэр?

— Задавай.

— Почему вы полагаете, что со сверхнизких?

Крэйн хмыкнул.

— Потому что ржавое вонючее корыто, известное вам из газет как новейший экспериментальный линкор, выше трехсот метров подняться не в состоянии, а вы здесь именно затем, чтобы его защищать. Это, кстати, военная тайна, чтоб вы знали, ну, про то что наш суперлинкор — корыто.

— А разве он не должен подниматься на две триста?

— Положим, что если я тебе должен сто империалов — то это еще не значит, что отдам. На бумаге написать можно что угодно, но на деле… «Стормбрингер» четыре раза пытался подняться выше крейсерской высоты — два раза горели генераторы, раз поплавились дополнительные решетки и еще раз какая-то другая фигня случилась. Все четыре месяца, что он тут стоит, на борту ремонтные работы не прекращаются. Стоит одно починить и попытаться подняться повыше — наша песня хороша, начинай сначала. Говорю же — корыто, а не линкор. Да что там говорить — он от мыса Акинойе сюда летел с двумя остановками… Не довели до ума горе-корабелы, но в газетах уже написали, какой у нас отличный сверхдредноут… Ну да ничего, бумага стерпит, и не такое терпела… В общем, гусята, вы поняли, да? Когда припрутся узкоглазые, чтобы испытать нашу «новинку» на прочность — вас будут сбивать пачками, так что если у кого были проблемы с прыжками на вингсьюте и инвалиднике — напишите прощальные письма родным и близким, вы первые кандидаты в невосполнимые потери. Еще вопросы?

— А почему вы так твердо уверены, что Ямато непременно припрется? — спросил Кай. — В сражении при Планпандое они огребли по полной, и…

Лицо мастер-сержанта перекосило в гримасе отвращения, и он смачно сплюнул.

— Я читал ваши новые учебники, гусята. Тот, что по новейшей истории вооруженных конфликтов, вам следовало использовать исключительно в ватерклозете для подтирания, потому что написан он шлюхой от истории. Да, так себе и запишите — я назвал генерал-лейтенанта лорда Симмонса грошовой шлюхой, и при встрече скажу это ему в лицо, если раньше не блевану от отвращения. А вам сейчас расскажу, как все было на самом деле. Мы же теперь чуть ли не семья, какие могут быть секреты от братьев по оружию… Конечно, Симмонс — шлюшка хитрая, он постарался написать все так, чтобы избежать прямой лжи, но… Вообще, гусята, у вас свои мозги есть или нет? Почему никто из вас не сообразил, что сражение при Планпандое у вас не рассматривалось на предмет тактики и прочего? В книге мастерски все переврано, но любой тактический разбор все вскрыл бы… Шлюха Симмонс написал о трехкратном превосходстве в самолетах — но забыл уточнить, что это превосходство было не у Ямато, как считается, а у нас. И что у противника из надводной поддержки не было ни одного линкора, только крейсера, которые стояли в пятидесяти километрах, а вся их воздушная группа состояла только из авианесущих кораблей, и ни одного тяжеловооруженного. И что потери наши были вдвое выше потерь врага. Мы личного состава потеряли пятьсот человек — узкоглазые меньше трехсот, в самолетах та же пропорция. Огребли? Да, огребли. Только не они, а мы.

— Простите, сэр, — вставил слово Хайнц, — но если вооруженные силы Ямато нанесли нам такое поражение — отчего они тогда так спешно драпали, бросая собственные баржи-дозаправщики? Победили-то мы.

— Ты у нас такой дурак по нечетным или как?! К тебе в темном переулке подбегает какой-то тип, сбивает с ног, накидывает пинков по ребрам и убегает, чтобы не попасть на глаза полицейскому, а ты встаешь, сплевываешь кровь из разбитого рта и гордо возвещаешь о своей победе?! Они хотели испытать нас на прочность — испытали. Они нанесли нам тяжелые потери, сражаясь малыми силами, выполнили свои задачи и ушли, а наши долбо… я хотел сказать, наше мудрое руководство посадило шлюх от истории вроде Симмонса писать новые книжки, чтобы хотя бы на бумаге превратить позорный разгром в победу.

Летчики потрясенно молчали. Все, абсолютно все перевернулось с ног на голову, и не поверить было просто нельзя, потому как рассказчик — непосредственный участник событий, к тому же не абы какой, а Молния Крэйн.

— А… «Штормовое сражение»? — несмело спросил Вольфганг, — и… вы?

Крэйн снова сплюнул, немного успокоился и ответил:

— Этот эпизод — практически единственный, описанный правдиво. Примерно так все и было, как газеты и учебники пишут. Когда разбушевалась страшная гроза, яматианцы выслали торпедоносцев и бомберов, рассчитывая застать нас врасплох, и если бы не моя эскадрилья — мы потеряли бы еще и кораблей немало, и это уже было бы практически окончательное поражение в борьбе за океан, такое, что не скрыть. Но мы обнаружили их еще на подходе и смешали врагу все карты. Они не думали, что встретят перехватчиков и потому послали малые силы прикрытия, за то и поплатились. А мы… нас было мало, и мы сделали все возможное, чтобы защитить наш флот. Расстреливали и таранили бомберы, и сами гибли один за одним, их истребители тоже сделали все возможное, чтобы защитить свои ударные звенья. Единственная правдивая героическая страница во всей этой придуманной истории о поражении, превращенном в победу… нас сбили всех до последнего самолета, и в живых остались только я да еще четверо. Остальные в большинстве своем пропали без вести, останки многих так и не были найдены. Такие вот дела. И можете не сомневаться — яматианцы придут… Я, по крайней мере, очень их жду, есть там кое-кто, с кем сквитаться должен…

— А почему мы проиграли? Ведь наши самолеты и корабли не хуже их, нас было больше…

Крэйн заложил руки за спину и прошелся вдоль строя.

— Потому что они сильнее нас, вот почему. Мы обгоняем Ямато по промышленным масштабам, но для победы недостаточно просто построить больше самолетов и посадить в них больше необстрелянных гусят вроде вас. Начнем с того, что летчики Ямато при прочих равных всегда имеют перед вами преимущество, узкоглазый гусенок сильнее вашего брата.

— Почему?! — одновременно воскликнули несколько глоток.

Мастер-сержант остановился и медленно окинул строй пристальным взглядом.

— Все, кто хоть раз помечтал, как по истечении десяти лет он получит дворянство, огромную пенсию, прочие блага, и будет жить припеваючи — шаг вперед.

Возникла неловкая пауза. Вольфганг видел, как парни смущенно переглядываются, затем Патрик Хайнц сделал вдох и шагнул вперед. За ним начали шагать другие — Нойманн, Кай, Кравитч. А за ними остальные, и вот на исходной позиции остались только сам Вольфганг и Дэффри Ротт.

— А вам двоим что, особое приглашение надо? — приподнял бровь Крэйн.

— Вообще-то я и раньше жил припеваючи, — оскорбился Дэффри Ротт, — я потомственный дворянин в двадцать седьмом колене, и в школьные годы мои карманные деньги были побольше, чем пенсия летчика!

— А хрен ли ты тогда тут забыл? — искренне удивился мастер-сержант.

— Род Ротт издавна славится многими героическими представителями, — чопорно заявил Дэффри, — и я намерен доказать, что достоин своих предков! И вообще — я патриот!

— Ну понятно, — миролюбиво отозвался Крэйн и перевел взгляд на Вольфганга: — а ты? Тоже патриот?

— Нет, сэр, — ответил Вольфганг, — просто я пошел в летчики, потому что в нашей провинции безработица, из перспектив — только нищета, а у меня престарелые родители да младший брат. Пенсия летчика в нашей глухомани — очень большие деньги, ну а я хотя бы поживу по-человечески. Но мечтать особо не мечтаю — стараюсь не думать о будущем и цифрах… Хотя дожить до выслуги было бы просто чудесно.

— Ну тогда шаг вперед, раз уже помечтал. И что же у нас имеется? Пятнадцать здравомыслящих парней, которых в летчики погнала нужда, и один дворянский дебил…

— Да как вы смеете! — задохнулся от возмущения Дэффри.

— Молчать! — рявкнул Крэйн, — мне насрать, согласен ли ты с моей оценкой, щенок, и поскольку я, между прочим, сам уже пять лет как дворянин — то могу сказать тебе все, что считаю нужным, а раз я еще и твой командир — придется потерпеть. Служба не дружба… Так вот. Вы пятнадцать — типичные летчики наших доблестных военно-воздушных сил. Обычные люди. Вы надеетесь, что отслужите десятку, наслаждаетесь привилегиями мундира и мечтаете, как хорошо вам будет жить после отставки, когда рыцарский ранг будет вашим по праву, а не авансом. Вы боитесь умирать, вот в чем дело. И так это и в Валиноре, и в Гристоле… Но не в Империи Ямато. Понимаете, у них все не как у нас. Другая культура, полностью отличная от нашей, другие нравы и традиции. И летчики у них другие, и идут в авиацию по другим мотивам. Вы здесь ради больших зарплат, пенсий, возможности выбиться из грязи в князи, и авиация для вас — смертельно опасное предприятие с фантастической наградой. И вот потому вы изначально слабее летчиков Ямато.

Он умолк, дойдя до края шеренги, и остановился, глядя сквозь пространство куда-то на восток.

— Понимаете, в Ямато все иначе. Летчиков туда не заманивают обещанием дворянства. Это вы, становясь курсантами, получаете рыцарский ранг в долг, и должны отслужить десять лет, чтобы получить его навсегда и стать дворянином. Летчик Ямато, приняв присягу, получает все возможные привилегии сразу, причем природа этих привилегий не в законах, а в менталитете и традициях. Это у нас простолюдин должен снять перед вами шляпу, потому что так положено, в Ямато люди кланяются летчикам по совсем другим причинам, которые нам понять трудно. И цена у всего этого тоже другая. — Крэйн повернулся к строю и спросил: — вы знаете, что летчики Ямато служат бессрочно? Угадайте, сколько из ста умирают в своей постели?

— Десять? — предположил Патрик.

Крэйн выставил перед собой кулак с оттопыренными указательным и средним пальцами:

— Всего двое. Вы слышали, как звучит присяга яматианского летчика? Если отбросить вычурную словесно-патриотическую шелуху — это, по сути, клятва погибнуть в кабине своего самолета. Вы мечтаете дожить до отставки и не хотите умирать — а летчик Ямато не мечтает. Его судьба предопределена, и свою собственную смерть он рассматривает практически как свершившийся факт. Они не ищут смерти, но и не бегут от нее, как вы и я. Потому — не ходите с яматианцами в лобовую атаку, это верная гибель. Они никогда не отворачивают, для них такое — неслыханный позор. Мой первый ведущий рассказывал мне случай, когда один летчик отвернул в лобовой, должно быть, импульсивно, непроизвольно. Когда бой закончился, мой ведущий, тогда еще сам ведомый, болтаясь под куполом парашюта, видел, как этот же самолет выполнил серию фигур высшего пилотажа, вошел в пике глубиной в километр и врезался в воду. Понимаете? Он, струсив на долю секунды, предпочел живым не возвращаться. Показал своим пилотажем, что его самолет в порядке, дабы не подумали, что разбился случайно или из-за повреждений — и в воду.

— Простите, сэр, — не вытерпел Вольфганг, — но ведь они тоже прыгают с парашютами. Как же тогда их присяга?

Крэйн покачал головой:

— Присяга не совсем буквальна. Они, будучи сбитыми, прыгают, чтобы спастись и продолжить бой в следующий раз, и даже если погибнут при прыжке — их присяга считается формально выполненной. Гибель в бою. В конечном итоге девяносто восемь процентов летчиков Ямато своей смертью не умирают. Они летают, пока не гибнут, и даже когда им переваливает за шестьдесят, требуется специальный приказ Императора, запрещающий старому летчику, чудом дожившему до седин, выполнять присягу. Причем заметьте — не освобождающий от присяги, а запрещающий выполнять.

— Эм-м-м…, а какая разница?

Мастер-сержант снова посмотрел вдаль.

— Я потерял своего первого ведущего, когда нас, шесть истребителей, атаковал одинокий яматианец и в считанные секунды сбил двоих. Это был редкий мастер. Мы с ведущим повисли у него на шести часах, он принялся пикировать и крутить размазанную бочку, мы гнались за ним и стреляли, а он крутил и крутил… Наши самолеты были такие же по маневренности, как у врага, и ведущий рассчитывал и дальше висеть у него на хвосте. А когда к нему и мне пришло осознание, что яматианец просто не собирается выходить из пике, было уже слишком поздно. Я еще успел вывернуть, войдя в горизонтальный полет буквально в десяти метрах от земли, а мой ведущий врезался следом за врагом. А потом, когда останки яматианца извлекли из самолета — оказалось, что ему сильно за семьдесят. Я так и не узнал, то ли он умышленно задумал заманить нас в ловушку, то ли умер в полете от кровоизлияния в мозг из-за перегрузок… Но вы понимаете, к чему я клоню? Этот старик нарочно искал смерти, он не хотел умирать в своей постели, предпочтя исполнить присягу буквально. Он не нуждался в освобождении от нее, и только приказ императора мог бы ему помешать.

Ненадолго повисла тишина: каждый пытался представить себе, каково это — быть летчиком, но не «своим», а чужим.

Затем Нойманн негромко спросил:

— Откуда вы так много знаете о Ямато, сэр?

— После того, как меня сбили у Планпандоя, я шесть дней просидел на необитаемом острове вдвоем с вражеским пилотом, который, как и я, был сбит, но чуть раньше. Он говорил по-гристольски, а я сам родом из области, приграничной с Гристолом, и у нас тоже все знают этот язык. Вот и совершили культурный обмен. А потом прилетела их поисковая команда — и я на три недели попал в плен, пока меня не обменяли. Так что я почти месяц провел в Кутасю — это крайний западный город на территории Ямато — и посмотрел, что там и как, вблизи.

— Из тюремного окошка? — съязвил Дэффри.

— Из какого еще тюремного окошка, гусь?! Я по территории военной части преспокойно себе гулял без конвоира, под честное слово, выпивал в баре с их летчиками, и не только с летчиками. А вот в город меня выводили только раз в день на два часа и с конвоиром…

— Вам разрешали гулять по их военной базе без охраны?! — не поверил своим ушам Вольфганг.

— Ну да, а что тут удивительного? — пожал плечами Крэйн. — Это мы, запирая пленных летчиков в одной из казарм, ставим у дверей и окон охрану, хотя ни одной попытки побега яматианские летчики никогда не делали. Мы не можем понять, что это лишнее, что яматианец будет чинно и терпеливо ждать обмена, как, впрочем, и яматианцам не укладывается в голову вероятность того, что я сбегу. И, в принципе, правильно: как вы представляете себе побег, если у вас глаза обычные, а у всех вокруг — раскосые? Легче коту собакой прикинуться. Кстати, что забавно — простые люди, встречая меня на улице под конвоем, и передо мною шапки снимали, это к вопросу об уважении к летчикам вообще. Если они так почитают даже вражеского пилота — вы вообще представляете, какое там отношение к своим?

— Прям не плен, а каникулы, — ухмыльнулся Нойманн.

Мастер-сержант неопределенно пожал плечами:

— Семь лет назад примерно так и было, но время не стоит на месте, все меняется, мы с вами уже свидетели стремительных перемен, и то ли еще увидеть придется… Так что если вас выловят из воды узкоглазые — не настраивайтесь на каникулы, на деле все хуже может оказаться.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— То, что сказал. Говорю же — меняется все, и очень быстро. Десять лет назад пистолетные пушки были чудом — сейчас они у каждого второго, кому достает мастерства ими пользоваться. Сегодня пулеметные пушки — у единиц вроде меня, изготовляются в Римболде тамошними мастерами по тридцать-сорок в год, массовые серийные образцы предельно ненадежны — но помяните мое слово, те из вас, которые доживут до выслуги, успеют увидеть, как они тоже будут у всех…

— Сэр, это вы про пушки с магазинным и ленточным питанием?

— Угу. Видишь, теперь они уже так мудрено называются. Беда только в том, что меняются не только и не столько оружие и термины, меняются методы ведения войны и сами люди… Вы, наверное, не в курсе, что год с чем-то назад во время конфликта, получившего название «за три утеса», между Ямато и Гристолом, яматианский истребитель расстрелял в воздухе гристольского летчика, выбросившегося с парашютом?

Повисла мертвая тишина — но только на пару секунд.

— Это немыслимо, — сказал Кравитч.

Вольфганг по этому поводу мог бы сказать пару более крепких выражений, но промолчал: в конце концов, хватит и того, что Дэви очень точно выразил мысли всего подразделения. Расстрелять сбитого? Больше смахивает на очень тупую байку, рассказанную кем-то, кто вообще не имеет ни малейшего понятия о неписаном кодексе небесной войны.

— Это было немыслимо, — негромко ответил Крэйн, — пока не произошло.

— И что дальше? Как нам поступать теперь, когда мы знаем, что…

— Так же, как и раньше. Как бы низко ни поступил враг — это не повод становиться такими же. Просто имейте в виду: все меняется. Даже то, что нам казалось незыблемым и нерушимым.

В этот момент со стороны океана пришла тройка самолетов, направляясь к посадочной полосе, и Вольфганг, проводив их взглядом, обратил внимание, что средний из них — чужой, со стреловидными плоскостями, торпедообразным фюзеляжем и двухвинтовой силовой схемой типа «тяни-толкай».

— Смотрите, а это не стервятник ли?! — воскликнул он.

— Он и есть, мать его налево и направо, — сказал Крэйн, — только что-то я не понял, за какой чумой его принесло… Так, гуси, сворачиваем балаган, разворот-поворот и к ангарам пять-семь, если что — поможете механикам с расконсервацией… А я пойду в штаб и узнаю, что и как.

Стервятник действительно пошел на посадку, а два истребителя, сделав пару кругов, снова ушли на патрулирование. Действительно, а зачем прилетел небесный? Уж не в связи ли с недавним инцидентом?

Вольфганг, направляясь к ангарам пять-семь, вскоре выбросил из головы небесного: нарисованный воображением эпизод расстрела парашютиста впечатлил его куда сильнее.

дом Дракона

Сакаи зевнул, потянулся и, не открывая глаз, протянул руку вправо, однако Фумоко на постели не нащупал.

— Ты уже проснулся? — донесся ее голос из соседней комнаты.

— Ну почти, — еще раз зевнул полковник.

— Очень вовремя. Короккэ и вонтоны уже почти готовы. Ты не забыл, что сегодня прилетает и инспекция, и пополнение?

Мягко ступая, Фумоко вошла в комнату, неся в руках вешалку с парадным мундиром, и Сакаи открыл один глаз, чтобы пройтись взглядом по фигуре подруги — сверху вниз и снизу вверх. Что-то есть в ней такое притягательное, что Сакаи каждый раз смотрит на нее, словно в первый — и это уже на протяжении почти двенадцати лет.

— Я вот заметил — платье с лилиями, что я привез из столицы, ты надела всего два раза — и больше не надеваешь. Оно тебе не понравилось?

— Понравилось, — ответила Фумоко, — но пришлось отдать в стирку. Когда ты возвращался из командировки три дня назад, я так спешила приготовить тебе ламянь, что нечаянно капнула на платье растительным маслом.

— Велика проблема, — проворчал полковник, — пятна растительного масла легко выводятся бензином.

— Одно другого не лучше.

— А пятно бензина хорошо выводит раствор щелочи…

— Тогда тебе осталось научить меня выводить щелочь, — хихикнула Фумоко.

— Элементарно — уксусной эссенцией. Следы от уксусной эссенции надо потереть подсолнечным маслом. Ну, а как выводить пятна от подсолнечного масла, ты уже знаешь.

Они засмеялись. Хорошее начало дня.

За завтраком Фумоко спохватилась, что не помнит, посолила ли бульон.

— Суешь два электрода и пускаешь по ним ток от батареи, если появится запах хлора — значит, посолен.

Снова посмеявшись, Сакаи принялся за вонтоны и внезапно подумал, что надо бы жениться. Эта мысль периодически посещала его и раньше, но дальше откладывать нельзя. Ему тридцать семь, что многовато для летчика, и вскоре его ждет поход на другую сторону океана, где уже заждался личный враг, равный и по мастерству, и по удачливости. И кто из них двоих вернется победителем, а кто не вернется вовсе — хороший вопрос, ответ на который может дать только небо.

Выйдя из квартиры — Сакаи так и не привык называть домом офицерские квартиры на территории баз, по которым его носила судьба — он направился к взлетной полосе. Вот-вот сядет корабль, на борту которого, в числе проверяющих из генерального штаба, еще и какой-то придворный шаркун. Солнце и небо свидетели, как сильно Сакаи презирает таких вот шаркунов, но это — необходимое зло, издержка жизненного пути. Как-то раз на одном приеме в императорском дворце один из собеседников, весьма высокопоставленная персона, предлагал полковнику раз и навсегда избавить его от проверок, дабы тыловые паркетные генералы не мешали исполнять свой долг лучшему из небесных драконов, но он отказался. Проверки придуманы не просто так, в них рациональная необходимость — и потому даже достойнейший из воздушных командиров не может без них обойтись, при том что самого себя Сакаи не считает достойнейшим. Способный офицер и талантливый летчик, каких много, ну и чрезвычайно везучий, только и всего.

Над базой вскоре появились тяжелые истребители сопровождения, чуть позже появился и фрегат типа «дайто». Поначалу полковник подумал, что это корабль с десантным отсеком, переоборудованным под каюты для очень важных персон, но когда по трапу спустилось два десятка пассажиров, офицеров и чиновников в сопровождении нескольких воздушных пехотинцев, понял, что «Клинок» обычный, а не переоборудованный. Что ж, прислали, кажется, людей достойных, потому как паркетным офицерам обычные десантные отсеки не по нутру.

Так оно и оказалось, даже чиновники были в большинстве своем люди с армейским прошлым.

Правда, один из них моментально испортил первое впечатление о себе, сказав после обмена положенными по уставу приветствиями:

— Слыхал я, вы, полковник, на днях стервятника сбили — примите мои поздравления в связи с этой победой!

Сакаи буквально стер улыбку с его лица своим тяжелым взглядом, но отвечать не стал. Неважно, сколько ты сбил, если вернулся без ведомого — ты проиграл. Только объяснять эту прописную истину паркетному шаркуну ни к чему.

призрак и дракон

Самолет прибыл в пункт назначения под вечер. Ширацу выгрузился из самолета последним, неся свой нехитрый багаж в двух наплечных сумках. Все подразделение, выстроившись в колонну по двое, торжественно промаршировало по аэродрому и выстроилось на плацу в ожидании коменданта.

Ширацу шел замыкающим, и в строю тоже стал последним. В другой ситуации летчику с боевым опытом было бы унизительно стоять в хвосте строя вчерашних курсантов, но теперь это уже неважно.

Командующий военно-воздушной базой долго ждать их не заставил, и когда он появился из дверей административного здания, по строю прокатился вздох изумления.

— Это же полковник Сакаи! — полушепотом произнес кто-то.

Ширацу смотрел на него во все глаза и с трудом им верил — но сомнений нет. Полковник Сабуро Сакаи, самый знаменитый небесный дракон из ныне живущих.

Известность в военно-воздушных силах он получил всего лишь в четырнадцать лет: когда в Императорской Летной Школе матчасть курсантам преподает четырнадцатилетний пацан — тут трудно остаться неизвестным. Каким образом двенадцатилетний сирота, постучавшись в двери Императорской Летной, прием в которую открыт только с пятнадцати лет, сумел уговорить принять его, для Ширацу, да и для многих других осталось загадкой, однако факт есть факт. За два года Сабуро Сакаи, получивший прозвище «ужонок», досконально выучил обо всех имеющихся в наличии учебных и учебно-боевых самолетах все, что только можно знать о самолете, никогда не поднимаясь на нем в воздух. Уж если опытные летчики и специалисты — а других в Императорской просто нет — доверили ему преподавать первокурсникам… С пятнадцати и до семнадцати лет Сакаи отдали в авиационный техникум — читать лекции будущим аэродромным техникам и механикам, потому что в Императорской Летной ему делать было просто нечего, а строжайшую инструкцию — допускать к тренировочным полетам только по достижении семнадцати лет — он обойти не сумел. Но когда Сакаи стукнуло семнадцать, он приступил к практическому обучению и уже в девятнадцать сдал все экзамены и испытания, в том числе «Танец Дракона» — пилотажный экзамен, который даже из выпускников сдать мог не каждый. Всего семь лет ушло у этого гения авиации на то, чтобы знать и уметь больше своих учителей.

Затем возникла новая заминка: летчики-истребители выпускаются в двадцать один. Тогда Сакаи начал, с благословения наставников и с их помощью, посещать офицерскую школу, постигая уже основы не пилотирования в бою, но командования боем. За два года «ужонок» Сакаи не только успешно сдал экзамен на звание лейтенанта, но также являлся автором диссертации и нескольких теоретический монографий по технике и тактике воздушного боя. «Скоростные ножницы», «трехэтажка», атака воздушного корабля с уходом в боевой разворот, «горизонтальный штопор» — маневры и фигуры, либо изобретенные им, либо доработанные для применения в воздушном бою. Именно Сакаи, еще даже не будучи настоящим летчиком, доказал математически и тактически, что пара «ведущий-ведомый» лучше тройки «ведущий-ведомый-ведомый», а звено лучше формировать из трех пар, а не двух троек.

Парадоксально, но современное лицо Императорской Боевой Авиации стало таким, как есть, благодаря тому, кто даже еще не успел тогда стать полноправным военнослужащим и не имел боевого опыта.

А затем — выпуск, присяга, первое назначение и первый вылет. Во время второго конфликта за острова Татанау Сакаи, оставшись в одиночку из-за технической неполадки ведущего, дерзким маневром спас два звена штурмовиков от истребителей Хоннеамиса, лично сбив три вражеские машины. Каково же было удивление летчиков-штурмовиков, когда они узнали, что ас, который единолично отразил атаку превосходящего противника, вел первый бой в своей жизни.

Маленький ужонок отрастил крылья и когти и стал драконом.

За шестнадцать лет службы Сакаи дослужился до полковника, принял участие в десятке войн и конфликтов поменьше, записал на свой счет двести два сбитых самолета, от истребителей до сверхтяжелых крепостей, и два единолично сбитых фрегата. Счет на сбитые в группе шел уже на десятки кораблей.

И вот теперь самый прославленный императорский дракон стоит перед строем, в двадцати шагах от Ширацу, и слушает приветствие и рапорт. Вот он берет в руки папки с личными делами и сопроводительными документами, неторопливо раскрывает первую, читает, поднимает взгляд — цепкий, острый и пронзительный — и несколько секунд смотрит на первого курсанта.

— Хидэо Юсанаги.

— Я!

— Вольно.

Вторая папка и второй курсант. Документы сложены в то же порядке, в каком стоят люди в строю, личное дело Ширацу — в самом низу. Есть еще время собраться с мыслями — но это лишь отсрочка. Что Ширацу скажет полковнику Сакаи — и самое главное, что полковник скажет ему?!

Вот и последняя папка. Ширацу судорожно сглатывает.

Полковник приподнимает бровь, даже не открыв папку. Имя прочитал и сразу вспомнил? Оказалось, что нет: проницательный Сакаи просто сообразил, что папки у всех новые, а последняя — уже немного потрепанная, да и у самого Ширацу — шрамы на лице.

Он открывает ее и читает первую страницу.

— Ширацу Ладат?

— Я, господин полковник.

— Сражение у трех утесов… Четыре сбитых… — он оторвал взгляд от бумаги и буквально взял на прицел Ширацу. — Почему боевой летчик стоит в конце строя новичков?

Два глаза — словно дула крупнокалиберных пулеметов, и только боги знают, каких усилий стоило Ширацу выдержать этот взгляд, не отведя свой.

— Потому что на самом деле сбитых у меня пять, господин полковник, — печально ответил он.

Сакаи несколько секунд молчал, а потом вспомнил.

— Значит, не однофамилец. Ты тот самый Ширацу Ладат, который расстрелял своего ведущего?

В горле пересохло, но взгляда Ширацу не отвел.

— Тот самый, господин полковник.

— Хм… И что ты делал целых пятнадцать месяцев с тех пор? Госпиталь?

— Так точно, господин полковник.

Сакаи приподнял бровь, и его глаза почему-то перестали походить на пулеметные дула.

— У меня всего один вопрос. После того, как ты его изрешетил — зачем еще и таранить?

— Я не таранил, — тихо ответил Ширацу, — просто не стал избегать столкновения.

— Почему?

— Я не должен был возвращаться без своего ведущего.

Полковник внезапно криво улыбнулся.

— Небу виднее, как оказалось. Тебе стоило просто подойти к нему на земле после посадки и прострелить голову, а так ты зазря угробил императорский самолет, даже два, и свое здоровье. Впрочем, с учетом того, что твой ведущий опозорил своим поступком себя, тебя, меня и всех нас — я на твоем месте тоже до посадки не дотерпел бы… — он чуть помолчал и внезапно сказал то, что Ширацу ожидал услышать меньше всего на свете: — будешь моим ведомым.

И вот только тогда он ненадолго потерял дар речи, а потом ответил:

— Так точно, господин полков… господин ведущий!

аэродромные будни

Говорят, что служба не дружба, но в целом Кай пока что к своей службе особых претензий не имел, более того, первые десять дней в Диппорте показались ему, по сравнению с учебой в Летной, почти что выходными.

На острове кипела работа, тысячи людей занимались своими делами, и до маленькой группы молодых летчиков дела не было никому. Первые восемь дней они, облачившись в рабочие комбезы и засучив рукава, вкалывали наравне с механиками: расконсервация самолетов — дело не самое простое, но и не бог весть какое трудное. К тому же, их никто не торопил, в шею не гонял и сроков не ставил, работали с девяти и до семи, не напрягаясь и с двухчасовым перерывом на обед, а в особо жаркие дни обед мог длиться и все три часа.

Кай не имел ни малейшего доступа к какой-либо штабной информации, но постепенно прочувствовал ритм жизни диппортского гарнизона и понял, что в обозримом будущем не планируется никаких наступательных операций: над развертыванием обороны и инфраструктуры работа шла обстоятельно, без спешки, а порой даже откровенно медлительно по меркам войны. В частности, их маленькому некомплектному звену предоставили всего одну бригаду аэродромной команды, да и те, люди все сплошь средних лет и бывалые, не особо надрывались, собирая законсервированные части в крылатые машины.

Самолеты, к слову, привели всех в щенячий восторг. «Сандеркастеры», о которых упоминал адмирал Кольхаун, на деле оказались четвертой серией, у которой от собственно «сандеркастера» — только название да внешнее сходство.

Тяжелый трехместный истребитель представлял из себя классическую двухмоторную двухбалочную систему, с двумя хвостовыми рулями и единым горизонтальным стабилизатором, так называемую «раму». Будучи короче самолетов первых трех серий, с меньшим размахом несколько более широких несущих плоскостей, новый «сандеркастер» обладал гораздо лучшей маневренностью, как по тангажу, так и по крену, а благодаря мощным форсированным движкам — хорошей для такого массивного самолета скоростью. Фюзеляж вмещал в себя, помимо просторных кабин, защищенных листовой броней и бронестеклом, весьма солидное вооружение.

Каю достался не обычный четырехпушечный вариант с двадцатимиллиметровыми орудиями, а двухпушечный. Две «тридцатки» с магазинным питанием по десять снарядов располагались непосредственно под рабочим место штурмана, в носу, и перезаряжались им же. Плюс еще четыре мелкокалиберных пулемета, по два в носках каждого крыла, по восемьсот патронов на ствол: хватит в избытке. Сам штурман располагал крупнокалиберным пулеметом на турели в самом носу и вторым пулеметом, обычным ручным, из которого он мог при необходимости вести огонь через лючки вверх, вниз и в стороны.

Больше всего радовался Вольфганг: счетверенная мелкокалиберная установка с ленточным питанием для защиты всей задней полусферы плюс выдвижная башенка с парой крупнокалиберных пулеметов над головой, в выдвинутом положении обеспечивавшая круговой обстрел. Мечта любого стрелка, что тут еще сказать. А высококлассный стрелок вроде Вольфа да с таким вооружением — это уже мечта любого пилота.

Также им передали один двухместный «фэйерспиттер» для экипажа Логана и Кеннета, который, по сути, представлял собой тот же «сандеркастер» в конфигурации самолета поддержки, без места штурмана и курсовых орудий, вместо них «фэйерспиттер» нес целую батарею разнообразных вспомогательных приспособлений, включая осветительные ракеты и дымовые шашки, а также впечатляющий арсенал для бортового стрелка.

Ход работы инспектировал все тот же Максон. Да и то, сказать «инспектировал» — слишком громко. Он появлялся обычно в первой половине дня, спрашивал, как идет работа, нет ли проблем, отвечал на возникавшие в процессе вопросы и уходил восвояси. Своего непосредственного командира группа два-пять-два-десять, которую никто пока так и не удосужился ввести в какое-либо регулярное формирование, поначалу видела раз в день, да и то в лучшем случае.

Только на шестой день вечером в казарму заявился Крэйн и принес с собой несколько плакатов, на которых схематически были изображены несколько яматианских самолетов и боевых кораблей.

— В общем, гусята, смотрите сюда, — сказал он. — Многое из того, что вы учили в академии, здесь будет неприменимо, потому что вас не готовили к южноокеанскому ТБД. Яматианцы воюют не так, как мы, Гристол, Хоннеамис или Тильвана, по крайней мере в воздухе. И эти различия начинаются практически от самого фундамента: допустим, мы делаем ставку на командную работу, слаженность подразделений и звеньев, в то время как яматианцы — на личное боевое мастерство. У них эскадрилья и полк — это не совсем боевые единицы, а скорее административные, потому что высокая слаженность у «небесных драконов», как они себя называют, есть только на уровне пары, звена или крыла. Мы пытаемся выигрывать сражения маневром и тактикой — а яматианским летчикам все это чуждо. Они стараются победить непосредственно в бою, в бешеной рубке. Конечно, на уровне командования у них все примерно так же, как и у всех, но когда доходит до непосредственных исполнителей приказов — ну, все идет примерно в том направлении, что я указал.

За четыре вечерних занятия Крэйн основательно познакомил подчиненных со многими моментами, о которых те раньше вообще не знали. Новейший «Синдэн», легкий и проворный, детально изученный еще в Летной, оказался первой, пробной моделью, а основная серия имела значительные доработки, в том числе такую диковинную штуку, как система отрицательного шага винта. Сама идея сменного шага винта давно не нова, но мысль сделать шаг отрицательным пришла только яматианским летчикам. По свидетельству Крэйна, благодаря этому новшеству летчик мог очень быстро затормозить свой самолет, не только открыв аэротормоз, но и изменив тягу винта на обратную.

— На самом деле, это рискованная штука, — рассказал мастер-сержант, — потому что движок может даже с места слететь — и оп-па, у тебя в корме, где был двигатель, теперь дупло, а движок — вон, без тебя полетел. Кроме того, сам маневр требует огромного мастерства, потому что недолго и в сваливание уйти, а там и разбиться раз плюнуть. Но вы имейте в виду, что в крайнем случае узкоглазые способны стряхнуть вас с хвоста таким вот образом. У «Синдэна» скорость сваливания — семьдесят. У вас — сто сорок, если без закрылков. И тут уж либо он пропускает вас вперед, либо вы начинаете тормозить и сваливаетесь раньше, чем он. Но вам это, впрочем, неактуально, вы на своих «сандеркастерах» сесть «Синдэну» на хвост так и так не сможете. Однако летчик на «Синдэне» может, находясь впереди вас, затормозить так быстро, что вы в него врежетесь: они без колебаний идут на таран, хоть сами, хоть подставляясь под столкновение. Я такое лично видел, еще до Планпандоя, а обменять легкий истребитель и свою жизнь на три жизни и тяжелый ударник — это, по мнению яматианцев, отличный размен.

По вечерам они ходили в город. Крэйн предупредил, что если часовые на входе заподозрят состояние опьянения — спать придется в карцере, так что хорошенько погулять не получилось, чему Кай не особо расстроился, тем более что и Вольф тоже был к чарке не охоч. Они вдвоем за несколько дней обследовали остров почти со всех сторон, и Кай нашел очень многообещающее местечко на отшибе с глубиной сразу у обрыва.

— Вот тут, мне кажется, можно наловить черных карпаунов, — заметил он, — это такой деликатес, что пальчики оближешь. Красная рыба, говядина, угри — все это по сравнению с мясцом карпауна так, безвкусная жратва. И на рынке ты его не купишь, его даже император кушает в лучшем случае раз в год.

— Это та рыба, которой Хитрый Петер отравил Чужака? — заинтересовался Вольф.

— Она самая.

— Так мясо только в сказке ядовитое?

Кай ухмыльнулся.

— Тут смотри какая ерунда. Карпауна нельзя никаким образом сохранить про запас, его и приготовить можно, только лишь зажав тонкие кусочки мяса меж двух раскаленных сковородок. Мясо должно быть съедено не позднее чем через двадцать минут после поимки рыбы, потому что иначе, в зависимости от готовки, оно либо теряет вкус полностью, либо ты следующие пять-шесть дней своей жизни проведешь на толчке, не слезая. Вот, смотри. — Он показал другу едва заметное кострище: — видишь, тут местные жители иногда ловят карпауна и на месте же едят. Шутка Госпожи заключается в том, что самую вкусную рыбу на свете, да и вообще самое вкусное, что я когда-либо ел, невозможно промышлять. Ни разводить, ни поймать и доставить живьем невозможно, пойманный карпаун, если не убить его сразу же, становится ядовитым уже через минуту. В Денериве, где я вырос, даже присказка такая бытует: «Есть четыре вещи, что купить нельзя — любовь, дружба, молодость и жареный карпаун».

— Хм… надо бы попробовать, — сказал Вольф, — хотя я рыбачить не умею.

— Пф… Делов-то. Хотя иногда можно потратить дни, но не поймать.

— А гранату раздобыть? — приподнял бровь Вольф.

— И думать не смей. Если мы угробим все семейство карпаунов, что тут живет — нас местные проклянут семью проклятиями.

— Этого я не сообразил.

Также им удалось поприсутствовать при молебне местных у океана. В определенные дни жители Диппорта молились не в храмах Альмалексии, а шли к побережью и проводили свой ритуал, читая молитвы Госпоже, но как бы не вознося их к небу, а кланяясь воде. Кай этим интересовался мало: отец говорил, что Госпожа услышит любую молитву от чистого сердца, а человек, утверждающий, что его способ молиться вернее — либо фанатик, либо мошенник.

Еще им удалось увидеть гигантскую акулу и то, как она питается. Десятиметровая рыбина заплыла прямо в портовую бухту и медленно плавала у причалов, пока с какой-то рыбацкой шхуны ей прямо перед носом не опрокинули целый чан мелкой рыбешки. Акула незамедлительно открыла двухметровую пасть, втянув в себя кто знает сколько галлонов воды, закрыла, а потом шумно выпустила воду сквозь неплотно прикрытые челюсти, но уже без рыбы: горловые усы задержали все съестное в глотке.

Каю это было в новинку: принцип питания гигантской акулы он знал, но не думал, что она может есть что-то крупнее планктона.

— Зачем они ее кормят? — спросил Вольф.

— Почем я знаю? — пожал плечами Кай.

Ответ вскоре стал очевиден: громадная рыба лениво уплыла из бухты. Должно быть, спровадили ее, скормив малоценную мелюзгу, которая и так шла на прокорм домашней птицы, такая махина, разозлившись, могла бы запросто потопить небольшие суденышки, расколов в щепки.

Помимо этого, Кай сделал еще одно открытие: оказывается, на «Стормбрингере» служит штурман-небесный. Это сообщил Крэйн, когда сам разузнал. Пока он ездил в отпуск, командование каким-то образом, вероятно через торговцев, договорилось с небесными, что стало сюрпризом для всех, включая самого мастер-сержанта.

— Ну и что это за ересь такая?! — возмутился, услышав новость, Патрик. — Один нас сбивает, другой у нас служит?! Госпожа свидетельница, это очень странные люди, и стервятники, и наше командование!

— Они — не люди, — мрачно возразил Крэйн, — уже не люди. Это я про стервятников.

— В каком смысле — не люди? — не понял Нойманн.

— В самом прямом. Проведя в небесах на своем летающем острове несколько поколений, небесные перестали быть людьми. Как бы это тебе объяснить… Ты видел когда-нибудь кабину стервятничьего самолета?

— Не-а.

— А я видел. Знаешь, какая у них навигационная панель?

— И какая же?

— Никакая. У них ее нет. Вообще. Ни компаса, ни альтиметра, ни спидометра, ни горизонта — ни-че-го. На небольшой панельке показатель топлива, масла и оборотов двигателя. Рычажков и переключателей тьма-тьмущая, но индикаторов положения шасси и закрылков тоже нет. Им все это не нужно. Небесные изредка работают штурманами, чаще на торговцев… Думаете, зачем они нужны? Им ни шторм, ни гроза не помеха. Из-за атмосферной аномалии вокруг глыбы левиума, на которой они живут, вечно бушует гроза, они не просто так зовут себя шторморожденными. Небесные, словно птицы, без каких-либо приборов ориентируются в воздухе, и даже не могут заблудиться. Как такое возможно? Думаю, ответ знают только почтовые голуби, которые одним им ведомым способом находят родную голубятню, пролетев тысячу морских миль.

За десять дней стервятник прилетал еще три раза, как выяснилось чуть позже — они менялись. Причина оказалась предельно простой: рождаясь и живя на запредельной высоте, от трех до пяти километров, небесные привыкли к разреженному воздуху и на нулевом уровне страдают от повышенного давления.

Вскоре Кай услышал краем уха разговор двух офицеров и понял, что наем небесного имел под собой предположительный скрытый мотив: другие небесные прекратят любые атаки поблизости, чтобы у его сородича не было проблем, в атмосфере всеобщего недружелюбия работать совсем не комфортно. Так это было или нет — но помимо регулярно прилетающего самолета другие стервятники показываться перестали.

Зато пассажирские самолеты имперских авиалиний зачастили, привозя, в основном, каких-то важных шишек. Кай этим интересовался меньше всего: куда сильнее его заботил собственный самолет, постепенно превращающийся из отдельных покрытых машинным маслом деталей в рукотворную крылатую машину. И тут уж клювом щелкать нельзя, каждый узел и каждую гайку надо проверить трижды. Самолет — птица гордая, требующая уважения и ухода, и спустя рукава к нему лучше вообще не подходить: не простит. Не простит и подведет именно тогда, когда жизнь горе-летчика будет висеть на волоске, и таких историй Кай наслушался еще в Летной. Впрочем, тут дело даже не в историях: он знает, что шансы его дожить до выслуги сами по себе невелики, и потому намерен исключить неудачу везде, где это в его силах.

акула

Однажды после обеда разбушевался весьма неслабый шторм, океан ходуном ходил даже в бухте, а вечером за ужином один артиллерист из береговиков, направляясь в свою столовую, сообщил, что на побережье брызги долетают аж до орудийных капониров, то есть метров так за пятьдесят, а волны поднимаются — что твой дом. Гром же над островом грохотал просто оглушительный.

— Ну вот и славно, — заметил по этому поводу Нойманн, — можно держать пари, что ночью никаких боевых тревог не будет.

Как же он ошибался, Вольфганг понял где-то часа в два, когда сирены принялись напевать пронзительную и тревожную песню.

Вскочив с коек, летчики принялись спешно одеваться.

— Не тупи, — бросил Патрик Кравитчу, напяливавшему инвалидник поверх реглана, — мы все равно никуда не полетели бы в такую погоду, даже будь у нас самолеты готовы! Берем оружие, поднимемся наверх и узнаем, что происходит.

— Вообще-то, это не наша тревога, — внезапно сказал Нойманн, — и даже вообще не боевая тревога. Обычный морской аврал, сигнал для моряков. Но мне не совсем понятно, с какой такой темноты он играет на суше.

Однако через пять минут прибежал Максон, тоже без парашюта и револьвера, и крикнул:

— Всем подъем, дуйте на плац!

Наверху царили хаос и сумбур. Прямо перед летчиками пробежала в темпе марш-броска колонна стройбата с лопатами, в темноте виднелся поток людей в матросских бушлатах.

— Эй, вам что, особое приглашение надо?! — крикнул Крэйн сбоку, трусцой подбегая во главе небольшой колонны летчиков. — На колокола чешите, и побыстрее, мать вашу за ногу!

Тут Вольфганг действительно услышал колокола, чей звон с трудом прорывался сквозь звуки сирен: трезвонили все три городских храма. Оказавшись в городе, летчики заметили, что многие горожане, невзирая на ливень, покидали свои дома и устремлялись куда-то вперед. Многие несли лопаты и ведра.

— Да что происходит-то?! — вопрошал Кравитч. — Это какое-то помешательство!

— Прибежим — узнаем, — отдуваясь, отвечал Патрик.

Основательно намокнув, отряд миновал порт. Толпа военных и горожан, шумя и галдя, вышла за пределы города, двигаясь на звук лихорадочного набата где-то на берегу. Вольфганг обогнал пожилого толстяка в насквозь мокрой сутане и митре: священник одного из храмов, тяжело сопя, тоже бежал, как мог, вместе со своей паствой.

Вскоре они оказались на берегу, где какой-то мужичонка с остервенением звонил в колокол, установленный на телеге. А чуть дальше, где начинался пляж, в темноте отражала свет ручных фонарей и факелов колоссальная туша: шторм выбросил на берег гигантскую акулу, пожалуй, еще крупнее той, что заплывала за кормежкой в гавань.

Вокруг нее суетилось несколько сотен человек, сильно за полтысячи. Пока две сотни, считая вместе со стройбатовцами, подкапывали под акулой песок, другие тачками вывозили лишку, а еще сотни три образовали живые цепочки к воде и передавали туда-сюда ведра.

— Что они делают?! — вытаращил глаза Кай.

— Не стой столбом! — заорал вездесущий Крэйн, — бегом на ведра, раз лопат нету!

Летчики подчинились, не дожидаясь порции отборной ругани, и потому пара трехэтажных конструкций без падежей досталась кому-то еще. Мастер-сержант, фактически, принял на себя командование стройбатом и несколькими группами летчиков и подгонял нерадивых такой качественной бранью, которой позавидовал бы любой боцман.

Вольфганг быстро понял суть всей этой неразберихи под проливным дождем: акула была еще жива, и местные жители прилагали титанические усилия, пытаясь ее спасти. Казалось, на их стороне было само небо, потому что ливень очень упростил им задачу: ведра передавались по цепочке и заливались в громадные метровые жаберные щели, при этом не было нужды поливать всю акулу целиком, а это уже могло бы оказаться малореальным.

Через полчаса копатели подрыли небольшие котлованчики с двух сторон от акулы, и песок, на котором она лежала, начал проседать, расползаться. Рыбина оказалась погруженной в котлован наполовину, при этом он наполнился водой благодаря дождю и набегающим волнам. К тому же местные привезли пожарную телегу с помпой и рукавом, и теперь акуле заливали воду в жабры помпой.

Работа была нелегкой, но Вольфганг был к такому привычен, чего не скажешь про Кая: все-таки, дворянин и интеллигент. Крепко вымотавшись, он неосторожно подошел к краю котлована, песок сполз под ногами. Кай удержался вертикально, но оказался по пояс в воде возле головы акулы. В этот момент ее веко поднялось, и на него с кинжальной дистанции уставился огромный полуметровый глаз с крестовидным зрачком. Казалось, акула смотрела прямо на летчика, затем глаз снова закрылся.

Еще чуть позже притащили вторую помпу и принялись вымывать из импровизированного бассейна песок, тем самым углубляя его и погружая акулу в воду все больше.

— Пожалуй, мы тут больше не нужны, — сказал мастер-сержант, к тому времени насквозь промокший и испачканный в песке, как и все остальные.

— Это была откровенно хреновая идея, использовать для подобных работ императорских летчиков! — чопорно заявил Дэффри Ротт, — и я непременно напишу об этом рапорт!

Мастер-сержант посмотрел на него тяжелым взглядом:

— Долбоклюв. Лучше пойди в ближайший храм и помолись Госпоже, чтоб когда тебя, тупого императорского летчика, собьют над океаном, рядом оказалась какая-то из этих акул.

— Мастер-сержант, вы верите, что эти акулы действительно спасают потерпевших кораблекрушение моряков?! — удивился Вольфганг.

Крэйн в ответ фыркнул:

— Верю ли я? Меня сбили в шести милях от Планпандоя, и течение несло в открытый океан, к берегам Ямато. А теперь угадай с первого раза, на чьей спине я добрался до того островка, откуда меня потом забрали узкоглазые.

— Вас… спасла акула?! — недоверчиво переспросил Кай.

— Ты думаешь, что есть еще хоть какая-то другая причина на свете, которая заставила бы меня посреди ночи намокнуть, замерзнуть, испачкаться и устать, как соленый заяц?! Долги — штука такая, их надо возвращать… Лады, гусята. Славно поработали, может быть, кому-то из нас это еще воздастся, заодно укрепили дружеские отношения с местными. Дуем переодеваться и сушиться, а потом в бар. Я проставляюсь.

— А мне дед рассказывал, когда я был маленьким, что гигантская акула спасла их корабль, — сказал на обратном пути, стуча зубами, Нойманн. — Дед плавал на Крайний Архипелаг за кисельными кокосами, и вот как-то раз ночью появилась акула длиной в их шхуну и стала толкать нос в сторону, отклоняя от курса. Ее пытались прогнать шумом, но она все равно не уплывала. А потом слева увидели буруны и услыхали прибой. Корабль прошел в четверти мили от рифа, если б не акула — налетели бы и разбились, а ночью это гарантированный конец. Но я думал — дед байки плетет.

Крэйн ухмыльнулся:

— Деду надо было верить, гусь, на то он и дед.

Герои и не очень.

В бар пошли все, кроме Дэффри Ротта и членов его экипажа, которые тоже не пошли из солидарности с командиром. Там довелось впервые увидеть так называемое подразделение Крэйна — восемь человек, все сплошь «старики» по двадцать пять — тридцать лет. Кай и сам был немногим моложе — двадцать четыре года, после Патрика самый старший в группе и на потоке в Летной вообще, но среди летчиков возраст не играет роли, важнее, сколько ты уже отслужил. Так что если эти парни поступили на службу в двадцать один или двадцать два — у них за плечами уже от пяти до восьми лет выслуги, и наверняка в подразделение Молнии Крэйна они попали не просто так. Потому Кай испытал к ним глубочайший пиетет.

Парни, однако, оказались вполне себе ничего, причем некоторые характерным произношением, примерно как у Вольфа, и соответствующим небогатым лексиконом выдавали свое такое же низовое происхождение. Кай ожидал слегка другого, ранее он полагал, что знаменитый Молния Крэйн непременно служит в самом элитном авиаполку, где все сплошь выдающиеся летчики, и каждый второй герой и дворянин. На деле же все оказалось иначе, и никого из этих восьми он не знал ни в лицо, ни по имени.

Официантка в три ходки принесла два с лишним десятка кружек пива, в четвертую — сушеных кальмаров.

— Чтоб нам всем всегда везло, — коротко провозгласил тост Крэйн.

После первых глотков пошел негромкий разговор, предсказуемо вернувшийся к гигантским акулам и причинам, по которым они помогают попавшим в беду морякам и летчикам.

— Тут понимаете какая штука, — почесал за ухом Крэйн, — беседовал я с парнем одним, из очкастых. Акулолог, рыболог или как там его…

— Ихтиолог, — поправил Кай.

— Во-во. Он сказал, что у акулы мозг весит больше центнера, то есть даже больше, чем у кита. Самая мозгастая рыба, да и вообще живое существо, как бы. И, видимо, этого им хватает, чтобы понять, что мы, странные животные с двумя хвостами без плавников на них — существа сухопутные, и если мы бултыхаемся в океане, то значит, попали в беду. Акулы достаточно умны, чтобы отвезти подобранного человека к ближайшему острову, хотя иногда все же бывают и прорухи. Когда я гостил на Ямато — слыхал там байку про горе-рыбака, которому молодая акула мешала порыбачить: стоило ему отплыть на лодочке от берега, как она появлялась, подхватывала лодку на спину и везла обратно. А вот акулы постарше немного умнее и уже отличают рыбака на лодке от моряка в спасательной шлюпке или даже, как вот тут дед один рассказывал, могут столкнуть корабль с курса на рифы. Почему они дружелюбны к людям — вопрос интересный. Такая вот получается взаимовыручка: акулы спасают нас в океане, а мы их на берегу. Местные им вообще поклоняются, считая акул слугами Госпожи.

— Угу, мы с Вольфом видели, как акула приплывала в бухту, а местные кормили ее мелкой рыбой. И часто такое происходит, чтобы акула спасала человека? Просто я вот из центральных регионов Аркадии, там про такое даже не слыхивали. Ну, разве в сказках.

— Нынче редко, потому что гигантские акулы живут только в Южном океане и нигде больше, предпочитая открытые просторы и редко подплывая к берегам. Еще лет пятьдесят-сто назад, когда все постоянно плавали на Крайний Архипелаг за кисельными кокосами, такое бывало куда чаще, потому что и кораблекрушения там случались регулярно, места опасные. Но когда кисельные пальмы научились выращивать в теплицах — на Крайний плавать перестали.

— А местные жители, получается, еретики? — не утерпел Симо Логан, парень донельзя набожный.

— А ты, получается, религиозный фанатик? — ухмыльнулся Крэйн. — Понимаешь, единобожие, как теперь принято называть культ Альмалексии, когда-то был лишь одной из религий. Постепенно он расширялся, стал официальной религией Аркадии и дальше распространялся вместе с границами империи. Дошел он и сюда, однако тут миссионеры натолкнулись на ожесточенное сопротивление. Местный народ, маруни, поклонялся Морской Госпоже, мертвых хоронил — да и теперь хоронит — в океане, и в рай на небесах не верил. Дошло даже до вооруженного сопротивления, храмы Альмалексии горели тут и там. Так что Церковь Альмалексии потерпела сокрушительное поражение, маруни отказались принять чужую религию. Тогда какой-то хитрый святоша провернул ход коньком: воспользовался тем, что у Морской Госпожи не было имени, и убедил местных, возможно, заручившись поддержкой здешних жрецов, что Госпожа Альмалексия, Создательница Всего, и Морская Госпожа — одно и то же божественное лицо. Так что местные всего лишь согласились называть свою богиню именем Альмалексия, не более того, ну и пару обрядов переняли, в остальном ничем своей религии не изменив. А Церковь Альмалексии записала в свои анналы восторженный рапорт об очередной победе единственно истинной веры… Но о том, как на бумаге поражения превращаются в победы, вы уже знаете, да?

— Вы не верите в Госпожу?

— Как бы тебе сказать, чтобы не задеть твои религиозные чувства… Нет, не верю ни на грош. — Крэйн отхлебнул из бокала и хитро прищурился: — вот ты Девятнадцать Псалмов знаешь?

— Конечно! — воскликнул Логан.

— О чем говорится в двенадцатом?

— О воздержании и умеренной аскезе и благом влиянии этого на…

— А теперь пересчитай по пальцам всех священников в своем родном городе и скажи мне, сколько их было всего и сколько — худых.

Логан несколько секунд молча загибал пальцы, а потом внезапно сказал:

— Чужак побери. Ни одного. Все толстые.

Крэйн кивнул:

— По моим жизненным наблюдениям, худые жрецы — каждый третий. Но как быть с остальными двумя? Как верить священнику, который проповедует одно, а поступает иначе? Религия — это самый шикарный бизнес, какой я только знаю, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше. Извини, если обидел твои чувства.

Тут Кай решил, что тему надо бы сменить, к тому же, у него и самого имелся вопрос.

— Сэр мастер-сержант, раз уж вы сказали, что мы одна семья и все такое… Здесь что, разрешена торговля кочем?

Крэйн чуть не поперхнулся пивом:

— Дурак, что ли? Если у тебя найдут коч — взыскание гарантировано, а то и в дисциплинарный батальон загремишь. Если поймают на торговле — можно и со службой попрощаться. Ну тут уж как повезет.

— Должно быть, вы очень рисковый человек, сэр.

— Ты о чем это, гусенок?

— Судя по всему, сэр, у вас в ящике был коч, и об этом, похоже, все знают, включая адмирала. Устав и законы не для всех?

Мастер-сержант глотнул из кружки и ответил:

— А, вот ты о чем… Устав-то для всех, просто не всех можно наказать за нарушение. Меня вот — нельзя, но, думаю, ты это еще на мысе Акинойе должен был понять. Как бы тебе объяснить… Вот вы все сидите тут и мечтаете прослужить десять лет, предвкушая, как после этого вам будет хорошо жить. Фигня, гусята, фигня. Самый смак — это когда вы отслужили десятку и остались сверх срока. Вот тогда уже и служба — не служба, а сладкий сон. Я даже не говорю о в разы повышенной зарплате. Увольнительная — каждый день. Без согласования с командованием. Захотели и пошли. Пришли в часть после отбоя и принявши на грудь — никакого выговора в личное дело. Горн на побудку играет для всех, кроме вас. Наряды и дежурства? Забудьте. Занятия по политической части и прочее занудство? Можно прогулять. Единственное мероприятие, которое прогулять не выйдет — это боевые действия. Все остальное — не захотели и не пошли. В свободное время можете зашибать бабло, летая на своем самолете на материк за товаром. Сможете преспокойно катать на истребителе подружек, они это любят. Коч? Прибыльное дельце, особенно если нету конкурентов… Кстати, обращайтесь, если что… Трофеями торговать — еще круче. Я вот пару лет назад подобрал из обломков вражеского бомбера винтовку производства Гристола, с коническим стволом и гашением отдачи. Приземлился, взял винтовку, сунул себе в кабину и полетел. А нынче с нею один лорд на китовую охоту ходит. Догадываетесь, сколько он мне за нее отвалил?

— Эм… А разве трофеи не положено сдавать на баланс?..

— Положено. А я вот не сдал. Смекните одну вещь, гусята. Я десятку отслужил. Уволиться могу в любой момент. Вот прямо сейчас пошел, написал рапорт — и пока. И в авиации Его Императорского Величества стало одним знаменитым асом меньше, которых, кстати, не полк. Когда вы отслужите свои десять, будете иметь на счету за полсотни сбитых, а то и все двести… Вы будете чрезвычайно ценным личным составом. У вас будет либо мастерство, либо неизменчивая удача, а скорее и то, и то. Но дело даже не в этом. Когда в часть будут прилетать новые гусята — они будут смотреть на вас большими глазами, вот как вы на меня, и при этом забывать, что жить им отмерено лет пять в среднем и до прекрасного будущего почти все они не доживут. Я для вас и для прессы — живая иллюзия, что быть летчиком это круто и не очень опасно. Глядя на меня, вы не думаете о том, что на каждого, отслужившего десятку, приходится трое тех, которые не прожили и четырех лет.

Опять же, а газетчикам про кого писать, ежели я уйду? Статистически, я упоминаюсь в одной из столичных имперских газет в среднем раз в шесть дней, сколько раз перепечатывают провинциальные — не счесть. Ну вы и сами все это читали: Молния Крэйн, тыры-пыры, стоит на страже, трали-вали, сбивает очередного врага, умпа-лумпа… И так далее. Я ухожу — ой, надо придумывать, как писать новую патриотическую хренотень. Нужна новая завлекалка, новый неубиваемый герой, на примере которого шлюхи от пропаганды будут показывать, как круто быть имперским летчиком.

— Спасибо за откровенность, сэр… А почему вы все же остались в авиации после полной выслуги, тем более что родину вы как-то не очень, судя по всему, уважаете?

— Как тебе сказать… У меня престарелые родители, жена и пятеро детей. Оплатить им престижную частную школу стоит больших денег. Затем ведь еще университет нужен тоже престижный, чтоб не на инженера, а на политика. Не поймите меня превратно — зарплата моя намного больше, чем вы думаете, как для выходца из низов это вообще сказочные деньги, дворянское довольствие тоже неплохое. Но на очерченный мною круг расходов этого не хватает, потому как всего один семестр в университете для благородных стоит семь тысяч империалов.

Кай внутренне содрогнулся. Он сам учился в обычном университете, открытом и для простолюдинов тоже, но последних было мало, потому что двести-триста империалов мало кто из черни мог себе позволить. А тут — семь тысяч! Сколько же мастер-сержант зашибает всего?!

— А еще престарелые родители есть у моей жены, — продолжал свой рассказ Крэйн. — Вы читали про осаду Каммо во время второй гристольской тридцать лет назад? Так вот, мой тесть служил в дворцовой охране и был одним из тех немногих героев, которые не сдались гристольскому десанту, а оказали отчаянное сопротивление, позволив губернатору удрать с планами оборонительных рубежей. Мой тесть оборонял черный ход, и когда у него закончились патроны, а все товарищи погибли, отступил к кухне, вооружился мясницким секачом и зарубил из-за угла четверых гристольцев. Он задержал нападающих на пять минут, потому что коридор был узким, и вражеские десантники не могли ничего сделать, пока не принесли гранаты, карабинов-то у них тогда еще не было, а винтовка в узком коридоре не очень, тесак и то круче оказался. Тестя забросали гранатами, он не погиб, но остался тяжело искалеченным инвалидом. Сейчас этот достойнейший человек получает от государства всего лишь нищенскую солдатскую пенсию. Он был в числе тех, кто, прикрыв бегство губернатора с секретными документами, предотвратил дальнейшее наступление Гристола, а наша замечательная империя обрекла его на нищету, выделив ему довольствие, которого не хватает даже на лекарства, не говоря уже о врачах. Так что его содержание — это еще один пункт моих расходов и еще одна причина презирать как империю, так и чиновников, и класть с высокой колокольни на уголовный кодекс. И любой, кто поставит мне в вину торговлю кочем после этого, запросто может остаться без зубов, будь он хоть трижды лорд.

Патрик кашлянул:

— Сэр, а вы не перегибаете? Я, конечно, понимаю, что вы дворянин и без ордера от Коллегии Благородных вам никто ничего не сделает, но любой лорд — все-таки тоже аристократ, к тому же наследственный…

— И что? — фыркнул Крэйн. — Аристократов — как говна на дороге, по которой прогнали стадо скота, а я один такой. Давай, назови еще хотя бы одно имя аса, который не подал рапорт в тот же день, как стукнула десятка выслуги, и не свалил из горяченьких мест, не перевелся с границ на управленческую должность и так далее. Который продолжает честно исполнять свой долг солдата на переднем краю, а не в тылу.

— Таких полно… относительно. Витто, Корбо, Грэй, Кассад, Пэйн… Это только самые известные. Строго говоря, сэр, я сам шел в авиацию из-за некоторых финансовых обстоятельств, но такие, как наш Дэффри, которого вы назвали дебилом — их много. У нас на потоке в Летной не ради денег пришло, по меньшей мере, двадцать человек… Патриоты есть, и их большинство, и для некоторых на первом месте — не деньги. Многие продолжают служить и после десяти лет, просто менее известны, тот же Карсон, который отслужил тринадцать лет и был уволен в запас из-за ранения, которое получил, атакуя в одиночку строй бомберов.

— Пф-ф-ф… Гусь, какой же ты наивный… лады, начинаем по порядку. Витто — торпедоносец. И когда он отправляется в боевой вылет, его пасет такая орава истребителей, какая тебе не снилась, и все летчики получают секретный приказ под расписку, уберечь Витто любой ценой. Я это знаю, потому что сам такое подписывал. И торпеду он пускает с предельной дистанции, не заботясь о попадании. С этой мразью я, к сожалению, знаком лично. Весь смысл его «атак» — чтобы газетчики могли написать, как великий герой Витто повел свою эскадрилью в очередной боевой вылет и осуществил успешные пуски по вражеским целям. Вдумайтесь, гусята, успешные пуски. А если какая-то торпеда взорвется ближе, чем в двухстах метрах от чего-либо — о, тогда уже пишут об успешном торпедировании! Просто показуха…

— Вообще-то, вы только что разболтали секретный приказ, по которому давали подписку, — негромко вставил Нойманн.

— Любой желающий может ею подтереться, этой подпиской. Дальше, Корбо. Он, конечно, парень в общем-то неплохой, и честно несет свою службу, как и положено солдату, а не клоуну. Но — на самом безопасном участке границы. И у него есть приказ: обнаружив противника, ни при каких обстоятельствах не вступать в неравный бой. И за свои четыре года после выслуги он врага в глаза хорошо если пару раз видел. Поймите меня правильно, я не говорю, что он трус, Корбо отслужил свои десять так, как я любому из вас желаю. Но потом его попросили не уходить, взамен — огромная зарплата, почти как у меня, и самый безопасный участок. Да, он мелькает в газетах, интервью дает, рассказывает о службе и былых подвигах — но вы можете держать пари, что новых подвигов в его послужном списке уже не будет. Он служит только для газет и пропагандистских шлюшек. Идем дальше. Полковник Грэй, единственный регулярно летающий полковник — вообще не истребитель. Он разведчик. Да, он молодец, то там боевой вылет, то тут, здесь доставка депеши над линией фронта, там — успешная аэрофотосъемка. Вот только чего вы все не знали — что его самолет стоит больше, чем целый авиаполк. Фактически, это самый быстрый самолет из существующих и самый совершенный, сделанный для него в единственном экземпляре, с огромным арсеналом защитных приспособлений, включая кормовые устройства-гранатометы для постановки дымзавесы. В кабине его стрелка сидит и протирает штаны лучший пулеметчик империи, именно протирает, потому что Грэй никогда с врагом не встретится: его вряд ли кто-то сможет догнать. Кассад и Пэйн? Кассад тоже торпедист, и его касается все, что я говорил о Витто, с той разницей, что он не мразь. Но со времен своей выслуги он виделся с вражеским истребителем всего один раз, так-то Кассад обычно стреляет своей торпедой с десяти километров и я не уверен, добился ли он когда-нибудь хоть одного близкого разрыва. А насчет Пэйна я вообще не в курсе, что и как, но за свои семнадцать лет он сбил шестьдесят два самолета, и при этом все до единого — за первые десять, до выслуги. Доказательств против него у меня нет, но за последние семь лет Пэйн никого не сбил, в газетах он тут и там — а сбитые, сбитые-то где?

Крэйн сделал несколько глотков и продолжил:

— Тут понимаете какое дело… Да, патриоты есть. Но их сильное меньшинство, а до выслуги из них доживают и вовсе единицы, а кто доживает — будьте уверены, долг родине отдал сполна. И потому людей, которые остаются на службе после выслуги, совсем мало. А упомянутый Карсон — я вас немножко разочарую, он парень смелый, но на три года задержался не по своей воле. Я с ним болтал как-то за кружкой… Ему все время сильно не везло, в некотором понимании. Его вечно носило по запасным направлениям, а в горячих местах он оказывался либо слишком рано, либо слишком поздно, когда все уже заканчивалось. Еще два крупных конфликта он пропустил в больнице — с аппендицитом и сломанной в отпуске ногой. Не поверите — за десять лет он встретил врага в небе четыре раза, и ему не удалось записать на свой счет ни одного сбитого. Вам бы такое везение, да? Но у него были как бы свои планы на собственное будущее. Он намеревался пойти в политику, заводил, благодаря мундиру летчика, нужные знакомства — но продолжал оставаться никем. Что за летчик, который не воевал? Насмешка небес, да и только. Вот потому он и задержался — ровно до первого боя, в котором, отдам ему должное, он проявил себя с наилучшей стороны, ринувшись на звено бомбардировщиков, заставил их сбросить бомбы, не долетая до цели, сбил одного, получил ранение и выбросился с парашютом. И после этого, снискав себе репутацию героя и прославившись, сразу же свалил из авиации. Вот только чего газеты не писали — что своим ведомым он приказал связать боем истребители сопровождения, и один из них, зеленый пацан, погиб. А сам Карсон получил легкое ранение и никак не мог быть уволен из-за него. Так что он пришел в авиацию ровно за тем же, что и вы — за выгодой. Только вы рискуете головами за большие зарплаты и пенсии, а Карсон рисковал ради славы и карьеры. Сейчас он префект в своей губернии — карьера удалась, что тут сказать.

Пока летчики переваривали новости, Крэйн приложился к кружке, допил пиво и высыпал в опустевший сосуд пригоршню монет крупного номинала, оплачивая всю выпивку.

— Такие вот дела, гусята, — сказал он, поднимаясь. — Единственный ас империи, не удравший в отставку или в тихий закуток — это Йегер Крэйн. И если вы в газете видите слова «принял неравный бой и победил», «атаковал превосходящего врага и сбил» — там будет либо имя летчика, не отслужившего десятку, либо мое. И как раз потому я могу двинуть в нос кому угодно, и мне за это ничего не будет. Аристократичных носов дохрена, а Молния Крэйн — один на всю империю. Зашибись, правда?