Кодекс мясника

Глава 1: Свинцовое пробуждение

Боль.

Не поэтичная, не возвышенная, а тупая, свинцовая и абсолютно физическая. Она разлилась по вискам, сжала череп тисками и заставила меня простонать, прежде чем я даже открыл глаза.

Я лежал на чем-то холодном и неровном. Запах пыли, старого камня и чего-то кислого, сладковатого — как протухшее мясо — ударил в ноздри. Я закашлялся, и это движение отозвалось ноющей ломотой во всем теле.

«Где, черт возьми…» — мысль не закончилась.

Я приоткрыл глаза. Над головой вместо привычного потолка с трещиной в форме Италии нависали своды из грубого серого камня, с которых капала вода. Свет исходил от тусклых, самосветящихся мхов, цеплявшихся за стыки плит.

Я резко сел, и мир поплыл. Руки уперлись в землю — не в пол, а именно в землю, смешанную с щебнем и какими-то осколками. Я был одет не в свою старую футболку и треники, а в грубую, потертую рубаху и штаны из плотной ткани, напоминающей мешковину. На ногах — тяжелые, неуклюжие башмаки.

Паника, холодная и цепкая, полезла из живота к горлу. Я зажмурился.

«Это сон. Бред. Отходняк после вчерашнего. Сейчас открою глаза — и будет потолочная трещина».

Я открыл. Все те же каменные своды, та же тошнотворная атмосфера заброшенного подземелья.

Внезапно прямо перед глазами, перекрывая обзор, всплыло полупрозрачное голубое окно с аккуратным текстом.

> Добро пожаловать в «Эпоху Кодов».

> Ваше тело синхронизировано.

> Система интерфейса активирована.

> Текущее местоположение: Старые катакомбы, начальный сектор.

> Цель новичка: Найти выход.

Окно висело в воздухе, не реагируя на мои попытки моргнуть или отмахнуться. Текст светился ровным, бездушным светом. Я уставился на него, пытаясь осмыслить. LitRPG? Как в тех романах, что я глотал пачками, убивая время в метро и на скучной работе? Это… невозможно.

«Окей, Максим, окей, — прошептал я себе, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно. — Не паниковать. Если это игра… значит, есть правила. Если есть правила — в них можно играть».

Я попытался встать, опираясь на скользкую стену. Тело слушалось, но было чужим — более легким, но и более слабым. В груди пульсировала странная пустота, будто не хватало какого-то привычного груза — то ли жира, то ли лет бесцельного существования. Я был в теле, которое выглядело лет на двадцать, но ощущал себя все тем же тридцатилетним Максом, чья самая большая драка была в девятом классе.

Мое внимание привлек тусклый блеск у стены. Подойдя ближе, я разглядел старый, ржавый железный прут, отломанный с одного конца. Вещь бесполезная в обычной жизни, но здесь, в этой каменной пасти, она выглядела как дар богов. Я поднял его. Прут был тяжелым, шероховатым, холодным.

Как только пальцы сомкнулись на металле, перед глазами снова всплыло окно.

> Получен предмет: [Импровизированная дубинка].

> Тип: Одноручное оружие, дробящее.

> Урон: 1-3.

> Прочность: 8/15.

> Вес: 2.0.

> Редкость: Мусор.

> «Куск ржавого железа. Лучше, чем голые руки, но ненамного».

«Мусор… Спасибо, система, — процедил я сквозь зубы. — Прямо в душу».

Я сжал дубинку крепче, и от этого жеста, от этого веса в руке стало чуть спокойнее. Нужно было двигаться. «Цель новичка: Найти выход». Звучало просто.

Я выбрал направление, где туннель казался чуть шире, и пошел, стараясь ступать как можно тише. Башмаки противно шоркали по гравию. В ушах стояла гулкая тишина, нарушаемая только моим дыханием и вечным кап-кап с потолка.

Я прошел, наверное, метров пятьдесят, когда тишину разрезал новый звук. Влажное, хлюпающее шарканье, будто кто-то волочил мокрый мешок по камням. Оно доносилось из боковой ниши, которую я как раз приближался обойти.

Я прижался к стене, сердце заколотилось где-то в горле. Из ниши, пятясь задом, выползло… нечто. Его сложно было назвать монстром с пафосным именем. Это было похоже на огромную, раздутую, грязно-розовую слизняка размером с крупную собаку. Но вместо головы у него был лишь один большой, влажный рот-присоска, усеянный рядами мелких, острых зубчиков. Тело его было покрыто язвами и сочилось той самой кисло-сладкой слизью, запах которой теперь стал невыносимым. Оно что-то жадно облизывало на полу — какие-то кости.

«Крысиный слизнюк», — пронеслось в голове из какого-то прочитанного когда-то шаблонного романа. Здесь и сейчас это создание не вызывало ничего, кроме первобытного омерзения и страха. Пафоса ноль. Только грязь, вонь и очевидная опасность.

Слизнюк замер, его бесформенное тело дрогнуло. Затем оно медленно, с противным хлюпающим звуком, развернулось в мою сторону. У него не было глаз, но я чувствовал, что оно меня «увидело». И сочло едой.

Он пополз на меня. Не быстро, но с ужасающей, неостановимой целеустремленностью.

«Бежать? — Мелькнула мысль. — Но куда? А если таких несколько?»

Адреналин ударил в виски. Я оттолкнулся от стены, сжимая свою «импровизированную дубинку». Слизнюк был уже в двух шагах. Его рот раскрылся, обнажая мокрую, пульсирующую глотку.

Я замахнулся и изо всех сил врезал ржавым прутом в его бок.

Хлюп!

Оружие погрузилось в желеобразную плоть с отвратительным чувством. Оно не было упругим, просто вязким и плотным. Я едва не выронил дубинку. Слизнюк дернулся, от него отлетели брызги слизи, одна попала мне на руку. Она жгла как крапива!

— Ааа, черт! — вырвалось у меня, больше от неожиданности и гадости, чем от сильной боли.

Над существом всплыла красная полоска — [Здоровье: 14/15]. Я едва оцарапал его.

А оно уже контратаковало. Тело слизнюка резко подалось вперед, и его пасть щелкнула в сантиметрах от моей ноги. Я отпрыгнул, споткнулся о камень и едва удержал равновесие. Страх сменился злостью. Тупой, животной злостью загнанной в угол твари.

— Ну давай, тварь осклизлая, — прохрипел я, чувствуя, как привычное, сдерживаемое годами раздражение на все — на работу, на пробки, на эту бестолковую жизнь — вырывается наружу и фокусируется на этой вонючей желешке. — Хочешь сожрать? Попробуй.

Я больше не думал о красивых приемах. Я просто набросился на него, уворачиваясь от щелкающей пасти, и бил. Бил снова и снова, стараясь попадать в одно и то же место. Дубинка с глухим стуком входила в плоть, каждый удар отзывался неприятной вибрацией в руке.

Хлюп! Щелк! Хлюп!

Брызги слизи летели во все стороны. Рука, куда попала первая капля, горела огнем, но я почти не чувствовал боли — только ярость. Слизнюк источал булькающие звуки, его здоровье медленно, но верно ползло вниз: 12/15… 9/15… 5/15…

Он сделал последний выпад, я отшатнулся, но башмак зацепился. Монстр впился зубами мне в голень, прямо через штанину.

Боль была ослепительной, острой и абсолютно реальной. Криком огня она пронзила мышцу. Я заорал. Не героический клич, а высокий, сдавленный вопль от шока и невыносимой боли.

— АААРГХ! Сука!

Инстинктивно я ткнул дубинку прямо в его открытую пасть, упираясь изо всех сил. И с силой, рожденной чистым отчаянием, рванул вверх и в сторону.

Раздался влажный, рвущий звук. Что-то внутри слизнюка хрустнуло и порвалось. Его тело обмякло, пасть разжалась, из нее выплеснулся сгусток темной жидкости. Красная полоска [Здоровье] опустела.

Слизнюк замер и растаял в воздухе, оставив после себя лишь маленькую лужу слизи, да два предмета на земле: небольшой, тусклый кристалл и кусок… похожий на желе.

Я рухнул на колено, хватая ртом воздух. Боль в ноге пульсировала с каждым ударом сердца. Я закатал штанину. На голени краснели два ряда мелких, но глубоких проколов. Из них сочилась кровь, смешиваясь с едкой слизью. Это выглядело отвратительно и ужасно больно.

«Инфекция. Столбняк. Гангрена», — панически застучало в голове. Но тут же всплыли новые окна, отвлекая меня.

> Победа над [Голодным катакомбным слизнем]!

> Опыт получен: 15 XP.

> Достижение unlocked: Первая кровь (ваша).

> Вы пережили первую настоящую боль в этом мире. Награда: +1 к стойкости.

> Стойкость: 7 -> 8.

> Получены предметы:

> [Слабый дух твари] x1 (Материал)

> [Желе слизи] x1 (Ингредиент/Мусор)

Я почти не смотрел на эти уведомления. Боль была слишком реальной. Я снял с себя пояс от штанов и, скрипя зубами, наложил импровизированный жгут выше раны, чтобы хоть как-то замедлить кровотечение и не дать яду, если он был, разойтись.

— Вот же тварь… — сквозь зубы выдохнул я, чувствуя, как дрожь отступания адреналина начинает бить меня крупной дрожью. — Вот же падла…

И тут мой взгляд упал на кристалл. Он лежал в луже, слабо мерцая. Дух твари. Опыт. В книгах их поглощали. Я протянул дрожащую руку и коснулся кристалла. Он растаял у меня в пальцах, и по телу пробежал слабый, едва ощутимый теплый поток. Боль в ноге чуть притупилась, но не ушла.

Я посмотрел на желе слизи. Брезгливо сморщился, но все же сунул в карман. «Материал есть материал».

Нужно было двигаться дальше. Сидеть здесь — значило истечь кровью или стать мишенью для следующего «голодного слизня».

Опираясь на дубинку как на костыль, я поднялся. Каждый шаг отдавался огненной болью в ноге, но я заставлял себя идти. Мое дыхание выравнивалось, а в голове, поверх паники и боли, начала прорезаться холодная, четкая мысль.

Это не игра. Это пиздец. Настоящий, вонючий и кровавый. И чтобы выжить, мне нужно перестать быть Максимом из офиса и стать… кем-то другим. Кем-то, кто может размазывать таких тварей, не орать от боли, а хладнокровно добивать.

Вдруг я заметил кое-что на своей левой руке. Когда я сжимал и разжимал кулак, пытаясь справиться с дрожью, суставы пальцев издавали тихий, но отчетливый хруст. Не болезненный, а… звучный. Такого у меня раньше не было. Я сжал кулак снова. Хруст-хруст. Звук был странно удовлетворяющим. Как будто что-то вставало на свои места. Не способность, не магия. Просто особенность. Нового тела. Моя особенность.

Я хрустнул костяшками еще раз, уже намеренно, и почувствовал, как крошечная доля напряжения уходит.

— Ладно, — прошептал я хрипло, глядя в темноту туннеля. — Погнали, сволочь. Посмотрим, кто кого.

Хруст пальцев стал моим первым, самым примитивным ритуалом. Ритуалом готовности.

И, хромая, я двинулся дальше вглубь катакомб, на спине холодный пот, в руке — ржавая железяка, в голове — один-единственный вопрос: «Что за чертов «Кодекс»?»

Ответа не было. Была только тишина, боль и влажный каменный мрак, готовый породить новую опасность. Но теперь у меня был маленький, злобный огонек внутри. И хруст в костяшках. Этого пока хватало.

Глава 2: Цена шага

Я шел, прислушиваясь к каждому звуку. Шуршание гравия под моими башмаками казалось оглушительно громким. Каждый шорох из темноты заставлял сердце замирать, а пальцы судорожно сжимать дубинку. Боль в ноге превратилась из острого жала в тупую, навязчивую пульсацию, но с каждым шагом я чувствовал, как слабость подкрадывается все ближе. Жгут из пояса давил, нарушая кровоток, но снимать его я боялся.

Туннель раздвоился. Одна ветвь уходила вниз под более крутым углом, и оттуда тянуло сквозняком, несущим тот же запах тления, но более густой. Другая — поднималась чуть вверх, и воздух в ней казался чуть менее спертым. Логика подсказывала: выход должен быть наверх. Я выбрал подъем.

Прошел еще метров двадцать. Стены здесь были суше, мох светился чуть ярче. И тут я услышал не шорох, а тихое повизгивание. Высокое, назойливое. Я замер, прижавшись к стене. Из-за поворота, из небольшой расщелины в камне, выползли две твари.

Крысы. Но такие, какими их могло породить только больное воображение создателя этого места. Размером с крупную кошку, с облезлой, в струпьях, серо-буро-зеленой шкуркой. Их глаза светились в полумраке тусклым желтым светом, а длинные, кривые зубы-резцы были цвета грязного льда. Они что-то жевали, и я с ужасом понял, что это был обрывок какой-то старой кожи, может, от ремня. [Катакомбная гнилошкурка] — услужливо подсказала система, когда я сфокусировался на одной из них.

Крысы меня заметили мгновенно. Их повизгивание оборвалось. Они замерли, нюхая воздух, а затем, не раздумывая, бросились на меня. Не ползли, как слизень, а бежали, отталкиваясь сильными лапами, быстро и агрессивно.

Адреналин снова влился в жилы, но теперь он был не таким ослепляющим. Была та же дрожь, тот же ком в горле, но поверх этого уже лежал тонкий слой холодного расчета. Одна, слева. Вторая, справа. Я ранен, маневрировать сложно.

— Пошли вы… — прошипел я и, не дожидаясь, пока они сомкнут круг, резко шагнул навстречу левой, занося дубинку.

Я не целился в тело — маленькое, юркое. Я бил по точке на полу перед ней, рассчитывая на испуг.

Дубинка со звоном ударила по камню, высекая сноп искр. Крыса отпрянула, зашипев. Но вторая уже была у моих ног. Я отшатнулся, но больная нога подкосилась. Я грузно осел на одно колено, и в этот момент крыса впилась зубами мне в предплечье левой руки, которой я пытался удержать равновесие.

Боль. Снова эта огненная, рвущая плоть боль. Я крикнул, уже не так громко, но с той же животной яростью.

— А-а-а, гадина!

Я тряхнул рукой, пытаясь сбросить тварь, но она висела мертвой хваткой, ее задние лапы царапали мою кожу. Из-под зубов хлынула кровь. В глазах помутнело от боли и бешенства.

Вторая крыса, воспользовавшись моментом, прыгнула мне прямо в грудь. Ее когти впились в ткань рубахи, цепляясь за кожу. Зловонное дыхание со слюной брызнуло мне в лицо.

Паника. Чистая, неконтролируемая паника на миг захлестнула меня. Я был обездвижен, облеплен этими тварями, истекал кровью. Мысль о том, что я умру здесь, в этой вонючей дыре, растерзанный крысами, была настолько унизительной и страшной, что внутри что-то щелкнуло.

Не героически. Не эпично. Проще, грязнее. Как перегоревший предохранитель.

Вместо того чтобы продолжать трясти рукой, я с силой, на которую, казалось, был не способен, прижал вцепившуюся в предплечье крысу к стене рядом с собой и всей тяжестью тела навалился на нее. Раздался отвратительный хруст. Тварь взвизгнула и разжала челюсти.

В ту же секунду я схватил ее за хвост левой, окровавленной рукой, и, не раздумывая, со всей дури швырнул во вторую крысу, которая уже тянулась к моему горлу.

Они столкнулись в воздухе с глухим шлепком, свалились на пол и на миг перепутались. Этого мига мне хватило.

Я вскочил, игнорируя пронзительную боль в ноге и руке, и, держа дубинку как копье, ударил острием (спасибо, ржавый скол) в ближайшую крысу, пригвоздив ее к земле. Потом, не вынимая дубинки, наступил ногой (здоровой, слава богу) на вторую, почувствовав под подошвой хрупкие кости, и добил ее, яростно и без всякой техники, просто опуская и поднимая каблук, пока под ногой не перестало что-либо дергаться.

Тишина. Снова только мое хриплое, сдавленное дыхание и стук сердца в ушах. От обеих тварей потекли маленькие лужицы темной крови. Они исчезли, оставив после себя два тусклых кристалла.

Я прислонился к стене, сполз по ней до пола. Тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Предплечье было исполосовано глубокими рваными ранами, из которых обильно сочилась кровь. Нога горела огнем. Я был весь в грязи, слизи и собственной крови. В кармане тупо упирался кусок желе слизи.

Перед глазами, залитыми потом, всплыли окна.

> Победа над [Катакомбной гнилошкуркой] x2!

> Опыт получен: 24 XP (12+12).

> Получены предметы: [Слабый дух твари] x2.

> Внимание! Состояние: [Кровотечение] (умеренное) на левом предплечье.

> Внимание! Состояние: [Отравление] (легкое) на правой голени.

> Эффекты: Потеря здоровья со временем. Слабость. Головокружение.

«Слабость. Головокружение», — с горечью повторил я про себя. Да я это и так прекрасно чувствую. Мир слегка плыл перед глазами.

Нужно было что-то делать. Сейчас. Иначе я просто истеку и умру, и никто, даже эта ебучая система, не прольет слезу.

Я снял пояс-жгут с ноги. Кровь из проколов пошла сильнее, но не хлестнула фонтаном — значит, не задел крупное. С отравлением было сложнее. Но я вспомнил про кристаллы. Духи твари. Опыт. В книгах они иногда лечили. Я дополз до ближайшего кристалла, схватил его. Он растаял, дав ту же слабую волну тепла. Стало чуть лучше, но раны никуда не делись. Я поглотил второй. Эффект был чуть заметнее. Боль в ноге притупилась еще сильнее, рана на руке перестала так активно сочиться. Системное сообщение подтвердило:

> [Кровотечение] ослаблено до уровня (легкое).

> [Отравление] ослаблено до уровня (очень легкое).

Не излечено. Но я не умирал с такой скоростью. Это было уже что-то.

Я порвал подол своей рубахи (ткань оказалась прочной, пришлось рвать зубами) и кое-как, одной рукой и зубами, перевязал окровавленное предплечье. Повязка тут же пропиталась красным, но хоть как-то прикрыла рану. С ногой было сложнее. Я просто обмотал ее вторым обрывком ткани поверх штанины, затянул и попытался встать.

Головокружение ударило с новой силой. Я ухватился за стену. «XP… Опыт… — тупо подумал я. — Сколько нужно до уровня?»

Я сфокусировался на этом вопросе мысленно, и в углу зрения появилась едва заметная серая полоска с цифрами: [XP: 39/100].

39 из 100. Три кристалла от трех тварей. Нужно было убить еще… много. Очень много. Чтобы повысить уровень. А вдруг при повышении уровня здоровья восстановятся? Так всегда было в играх.

Но сейчас я был не в состоянии убить даже еще одного слизня. Мне нужна была передышка. Укрытие.

Я осмотрелся. Расщелина, из которой вылезли крысы. Она была узкой, но, кажется, углублялась в стену. Я подполз к ней. Внутри пахло крысиным дерьмом и смертью, но это была нора. Место, где можно засесть спиной к стене и хоть немного отдышаться.

Я залез внутрь, отодвинув в сторону обрывки костей и прочий мусор. Пространства было едва на то, чтобы сидеть, согнувшись. Но здесь, в этой каменной щели, я чувствовал себя чуть безопаснее. Никто не подойдет сзади.

Я сидел, прижав колени к подбородку, и слушал, как бьется мое сердце. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя пустоту и холод. Я смотрел на свои руки. Правую, в которой все еще сжимал дубинку, и левую, замотанную в кровавую тряпку. Пальцы правой руки сами собой сжались. Суставы хрустнули. Хруст-хруст. Звук в тишине норы казался громким.

«Особенность», — с горькой иронией подумал я. Какая уж там особенность. Я — мешок с мясом и костями, который едва справился с тремя убогими тварями. Я не чувствовал в себе никакого скрытого потенциала, никакого могучего дара. Только боль, страх и звериную злобу, которая помогла выжить еще на несколько минут.

Но, может, в этом и есть смысл? Не в пафосных способностях, а в этой самой злобе? В простом, грубом желании не стать пищей?

Я достал из кармана желе слизи. Липкий, противный комок. Система назвала его мусором. Но мусором можно дать по голове. Ингредиентом — отравить. Я сунул его обратно.

Потом я начал думать. Не о высоком, а о простом. О движении. О моих врагах. Слизень — медленный, вязкий, ядовитый. Нужно бить издалека, не подпуская, или иметь оружие с лезвием, чтобы резать. Крысы — быстрые, стайные, прыгучие. Нужно ограничивать их подвижность, бить первым, не давать окружить.

У меня была дубинка. Тупое оружие. Против слизи — почти бесполезное. Против крыс — если попасть, то эффективное.

Я вздохнул, и из горла вырвался не то смешок, не то стон. «Максим, ты ебучий тактик. Лежишь в крысиной норе, истекаешь кровью, и строишь планы, как бить слизней».

Но эти мысли, эти простые, приземленные тактики, давали хоть какую-то иллюзию контроля. Это было лучше, чем просто сдаться страху.

Я просидел в норе, наверное, полчаса. За это время головокружение почти прошло, слабость осталась, но я мог двигаться. Раны ныли, но не кровоточили сильно. Я осторожно выглянул из укрытия. Туннель был пуст.

Похрустывая пальцами (я уже делал это почти машинально, чтобы собраться), я выбрался наружу и снова пошел вверх.

Теперь я двигался еще осторожнее, останавливаясь у каждого поворота, вслушиваясь и всматриваясь. Я заметил, что на стенах стали попадаться едва заметные царапины — может, от оружия, может, от когтей. А потом увидел и первое свидетельство того, что здесь был кто-то кроме тварей и меня.

На полу, в пыли, лежал обломок деревянной рукояти, явно от какого-то инструмента. Рядом — несколько темных, засохших пятен, очень похожих на кровь. Старых. Значит, дрались здесь давно.

Я поднял обломок. Никакого системного оповещения. Просто кусок дерева. Но он говорил о многом: здесь сражались. Кто-то проиграл. Возможно, выиграл и ушел.

Значит, выход есть.

Это придало мне сил. Я ускорил шаг, стараясь не шуметь.

Туннель начал расширяться и вывел меня в небольшой зал, размерами с мою старую однокомнатную квартиру. Посередине зала стоял каменный колодец с обвалившимся краем. Над ним — провал в потолке, откуда лился столб бледного, холодного света. Не солнца, а скорее, света луны или какого-то другого небесного тела. Это был первый не искусственный свет, который я видел здесь.

Я подошел к колодцу и заглянул вниз. Темнота. Глубина нечитаема. Но свет падал сверху, и я увидел, что по стенам колодца, почти у самого верха, идут старые железные скобы, образующие что-то вроде лестницы. Она вела вверх, к источнику света. К выходу.

Надежда, острая и болезненная, кольнула меня в грудь.

Но система, как будто дождавшись этого момента, холодно напомнила:

> Обнаружен ключевой объект: «Колодец пробуждения».

> Подъем по древним скобам требует ловкости и сил. Рекомендуемый уровень для безопасного прохождения: 2.

> Внимание: Попытка подъема в ослабленном состоянии с высокой вероятностью приведет к падению и смерти.

Рекомендуемый уровень: 2. У меня был 1-й. И 39 опыта из 100. И две кровоточащие раны.

Я посмотрел на скобы. Они были ржавые, некоторые погнуты, между ними довольно большое расстояние. Подъем и для здорового человека был бы непростым. Для меня, с раненой ногой и почти нерабочей левой рукой — самоубийством.

Надо было искать опыт. Искать врагов. И убивать их. Пока не получу новый уровень. Здесь, в этом зале или вокруг него.

Я отошел от колодца и начал осматривать зал. В дальнем углу я нашел то, что искал, и одновременно испугался этого.

Еще одна расщелина в стене, более широкая. И из нее доносилось то самое влажное, хлюпающее шарканье. Но не одно. Их было несколько. И между ними — то самое повизгивание крыс.

Твари были здесь. И их было несколько. Охота, ради выживания, продолжалась.

Я сжал дубинку. Хрустнул пальцами правой руки, и звук в тишине каменного зала прозвучал как щелчок взведенного курка.

— Ладно, — тихо сказал я пустоте вокруг. — Раз так надо. Раз так надо, блять.

И, не отрывая взгляда от темной расщелины, я стал ждать. Не как жертва. Как охотник. Голодный, раненый, злой до чертиков. Но охотник.

Глава 3: Кодекс мясника

Я не полез в расщелину. Это было бы самоубийством. Вместо этого я стал обшаривать зал, ища хоть какое-то преимущество. Камни, которые можно бросить. Узкое место, где можно встретить врага один на один. В итоге я нашел его рядом с самим колодцем: груду обвалившихся камней, образующих нечто вроде узкого прохода между грудой щебня и стеной. Проход шириной в метр. Идеальная позиция для обороны. Сюда они не пройдут все сразу.

Мне нужна была приманка. Я достал из кармана желе слизи. Пахло оно отвратительно. Возможно, для этих тварей запах был как для крыс сыр. Я отломил маленький кусочек и, брезгуя, положил его прямо у входа в свою импровизированную «крепость». Остальное зажал в кулаке левой руки – вдруг пригодится как сюрприз для морды.

Потом я взял несколько мелких камней и, притаившись за грудой щебня, стал ждать. Боль в ноге и руке превратилась в фоновый гул, над которым теперь властвовало холодное, почти отстраненное сосредоточение. Я слушал. Шорохи из расщелины стали громче. Они что-то почуяли. Или услышали мои передвижения.

Первой показалась крыса. Та же гнилошкурка. Она вышла осторожно, поводя носом, и устремилась прямиком к кусочку желе на земле. Ее желтые глаза светились жадностью.

Мой план был прост до идиотизма. Я прицелился и швырнул камень не в крысу, а в саму расщелину. Камень со звоном ударился о камень внутри.

Эффект был мгновенным. Из расщелины с булькающим ворчанием выполз слизень. А следом за ним – еще одна крыса. Они заметили первую, уже жующую приманку, и двинулись к ней. Теперь у меня было три цели.

Крысы начали с визгом драться за желе, а слизень, медленный и неповоротливый, пополз на шум, его рот-присоска жадно сокращался.

Я не стал ждать, пока они разберутся между собой. Я поднялся во весь рост, сделал шаг вперед из-за укрытия и с размаху всадил дубинку в бок ближайшей крысе, той, что первой пришла на приманку.

Удар пришелся точно. Раздался отчетливый хруст. Крыса взвизгнула и отлетела в сторону, ударившись о стену. Ее шкала здоровья [Здоровье: 4/12] мелькнула и начала быстро таять. Но я уже не смотрел на нее.

Вторая крыса, отвлеченная дракой, прыгнула на меня. Я успел отвести руку с дубинкой, и она вцепилась зубами в древко, прямо у моих пальцев. Ее вес потянул оружие вниз. В этот момент слизень оказался в метре от меня и сделал выпад своей липкой пастью.

Адреналин ударил с новой силой, но теперь в нем не было паники. Была злость. Концентрированная, холодная злость на все это дерьмо. Я не стал вырывать дубинку. Я рванул ее на себя вместе с висящей на ней крысой и с силой бросил все это – и дубинку, и тварь – прямо в раскрытую пасть слизня.

Крыса, не ожидавшая такого, взвизгла уже от ужаса, когда оказалась в липких, сжимающихся объятиях слизистой глотки. Слизень, получив неожиданный «подарок», захлебнулся, его тело заволновалось, пытаясь или переварить, или выплюнуть добычу. На его шкале здоровья [Здоровье: 10/15] тоже пошли вниз – крыса изнутри яростно царапала и кусала.

Тем временем первая, добитая мной крыса испустила дух. Окно с опытом мелькнуло в углу зрения. Но некогда было радоваться.

Передо мной был дезориентированный слизень с крысой во рту и третья крыса, которая только что вылезла из расщелины, видя эту неразбериху. Она зашипела и бросилась на меня, но уже не так уверенно.

У меня не было оружия. Дубинка торчала из пасти слизня. Но у меня были руки. И та самая злость. И кусок желе слизи в левом кулаке.

Когда крыса прыгнула, я не отпрянул. Я встретил ее ударом кулака с зажатым внутри желе. Не красивый удар боксера, а короткий, рубящий удар сверху вниз, как молотком. Я целился не в тело, а в голову.

Мой кулак со всей силы пришелся ей между ушей. Раздался глухой, влажный щелчок. Желе слизи в моей руке амортизировало удар, но передало всю силу. Крыса рухнула на пол, дернулась раз-другой и затихла.

Боль пронзила мою левую руку – и без того раненую, теперь еще и от удара о камень. Я проигнорировал ее. Развернулся к слизню. Тот наконец выплюнул полузадушенную, израненную крысу. Оба они были сильно повреждены. Слизень [Здоровье: 4/15], крыса [Здоровье: 2/12].

Они были опасны, но уже не так, как минуту назад. Это была не схватка, а добивание. Из последних сил.

Я подскочил к слизню, выхватил свою дубинку из его обмякшей плоти и, не давая опомниться, нанес несколько быстрых, резких ударов в одно и то же место – туда, где уже была повреждена ткань. Он лопнул с отвратительным хлюпающим звуком, обдав меня новой порцией едкой слизи.

Потом я добил искалеченную крысу. Просто наступил на голову.

Тишина.

В зале снова было пусто, если не считать следов битвы: лужиц слизи, размазанной крови и мелких клочьев шерсти. Я стоял, опираясь на дубинку, и задыхался. Воздух входил в легкие со свистом. Рука горела огнем, нога ныла, все тело дрожало от перенапряжения. Но внутри была пустота. Не страх, не паника. Пустота и странное, леденящее спокойствие.

Системные окна всплывали одно за другим, заслоняя взгляд.

> Победа над [Катакомбной гнилошкуркой] x3!

> Победа над [Голодным катакомбным слизнем]!

> Опыт получен: 72 XP (12+12+12+36).

> Общий опыт: 111/100 XP.

> Уровень повышен!

> Текущий уровень: 2.

> Доступно очков характеристик: 5.

> Доступно очков навыков: 1.

> Полное восстановление здоровья и выносливости.

И тут это случилось. Волна энергии, теплая и плотная, хлынула сквозь меня, смывая усталость, боль, слабость. Я почувствовал, как раны на ноге и руке затягиваются, зудят и перестают болеть. Ссадины исчезали прямо на глазах. Ломота в мышцах ушла. Я выпрямился, вдохнул полной грудью. Я был цел. Силен. Будто и не было этой кровавой мясорубки.

Это было потрясающее чувство. Омоложения. Перерождения. Почти божественное. Но в моей голове, в самой ее глубине, где уже поселилась та холодная злость, это ощущение было отмечено не восторгом, а мрачным пониманием: вот цена. Боль, риск смерти, грязь – и мгновенное исцеление. Примитивная, жестокая экономика этого мира.

Я разжал левую руку. Желе слизи было размазано по ладони, смешавшись с запекшейся и теперь исчезнувшей кровью. Я стряхнул его с отвращением.

Потом посмотрел на окно с характеристиками. Оно было простым, без излишеств.

Имя: Максим (Неизвестный)

Уровень: 2

Здоровье (HP): 120/120

Выносливость (Stamina): 100/100

Сила (Str): 8

Ловкость (Dex): 7

Телосложение (Con): 8

Интеллект (Int): 9

Мудрость (Wis): 6

Восприятие (Per): 7

Свободные очки: 5

И навыки. Их список был пока коротким и печальным:

> Ближний бой (Импровизированное оружие): Уровень 2.

> Выживание: Уровень 1.

> Сопротивление яду: Уровень 1.

> Свободное очко навыка: 1.

Я долго не раздумывал. Логика подсказывала: нужно выживать. Нужно бить. Нужно терпеть. Я вложил 2 очка в Телосложение (Con). Пусть будет больше здоровья, больше стойкости. 1 очко в Силу (Str) – чтобы бить сильнее. И 2 очка в Ловкость (Dex) – чтобы увернуться, чтобы залезть наверх. Новые значения: Con 10, Str 9, Dex 9. Чувство наполненности, плотности в теле усилилось.

С очком навыка было сложнее. Я прокручивал в голове варианты. «Удар метлой» не предлагался, к счастью. Были базовые вещи: «Скрытность», «Атака с разбега», «Парный бой»... Все казалось либо бесполезным, либо слишком ситуативным. А потом я увидел его. Навык, который, видимо, открылся после того, как я использовал желе слизи как кастет и заманил тварей на свою территорию. Навык, который не был пафосным. Он был... практичным. Грязным.

> Грубая сила (Уникальный, пассивный): Вы не фехтовальщик и не воин. Вы – мясник в мясорубке. Ваши атаки, особенно импровизированным оружием или подручными предметами, наносят на 10% больше урона, если противник находится в замешательстве, ослаблен или вы сами ранены. Эффект усиливается в тесных пространствах.

В нем не было ни капли героизма. Только признание той грязной, жестокой правды, которую я только что прожил. Я принял его, не колеблясь. Очко навыка было потрачено.

Я подошел к кристаллам, оставшимся от тварей. Их было четыре. Я поглотил их все одним касанием. Опыт пошел в копилку следующего уровня: [XP: 51/250]. Путь становился длиннее.

Теперь можно было идти к колодцу. Уровень 2. Рекомендованный уровень для подъема. Я был цел, полон сил и... другим. Не сильнее в смысле умений, а жестче внутри. Я подошел к скобам, потрогал ближайшую. Она держалась крепко. Я хрустнул пальцами правой руки, привычным уже жестом, и начал подъем.

Это было непросто. Даже с возросшей ловкостью. Скобы были скользскими, расстояния между ними заставляли растягиваться. Но я лез, методично, без рывков, находя опору для ног в неровностях камня. Свет сверху становился ярче. Я видел край колодца, выложенный старым, потрескавшимся камнем.

Когда до верха оставалось три скобы, я услышал шорох сверху. Не из расщелины внизу, а прямо над головой. Я замер, прижавшись к холодной стене. Из-за края колодца показалась морда. Еще одна крыса. Но не гнилошкурка. Крупнее. С темной, блестящей, как смоль, шкуркой и длинными, кривыми, почти саблевидными клыками. Ее желтые глаза бездумно смотрели вниз, в колодец. [Катакомбный вурдалак].

Она не заметила меня сразу, видимо, привлеченная запахами битвы снизу. Но через секунду ее взгляд нашел меня. Она зашипела, и этот звук был низким, угрожающим.

Я завис на скобах. Руки заняты. Ноги едва держатся. Атаковать нечем. Отступать – падать вниз.

Вурдалак, почуяв легкую добычу, полез через край. Он не прыгал, а начал карабкаться по стене колодца навстречу мне, цепляясь длинными когтями за камни. Он спускался.

Мой мозг, уже привыкший к экстремальным ситуациям, работал на пределе. Дубинка была заткнута за пояс сзади. Достать ее, не сорвавшись, – почти нереально. Камней нет. Только руки, ноги и... скобы.

И тут я вспомнил. Не навык. Не способность. А простой, житейский принцип: если враг лезет на тебя – встреть его ногами.

Когда вурдалак был в метре подо мной, я, собрав остатки сил в ногах, оттолкнулся от скобы и резко опустился на одну скобу ниже, освободив пространство. Зверь, не ожидавший такого маневра, оказался прямо напротив меня. И в этот момент я, держась одной рукой, со всей силы ударил его ногой (здоровой, к счастью) в морду.

Удар пришесь в нижнюю челюсть. Кость хрустнула. Вурдалак взвыл от боли и неожиданности, его когти на миг разжались. Он потерял опору и полетел вниз в темноту колодца. Его дикий, обрывающийся визг долго эхом отдавался в каменной трубе, пока не стих где-то очень глубоко.

Я не стал смотреть вниз. Я просто, тяжело дыша, продолжил подъем. Последние скобы. Рука ухватилась за край. Я подтянулся и вывалился из колодца на холодный каменный пол какого-то помещения.

Я лежал на спине, глядя в потолок. Не в каменные своды, а в обычные деревянные балки. Воздух здесь был другим. Не сладковато-трупным, а просто спертым, пыльным, с запахом старого дерева и плесени. Я был в какой-то полуразрушенной постройке, может, сторожке над колодцем. Сквозь щели в стенах пробивался тот же бледный свет. Лунный свет.

Я поднялся. Передо мной была дверь, наполовину сгнившая. Я толкнул ее плечом. С треском она поддалась, и я вышел наружу.

Ночь. Холодная, сырая. Над головой висела огромная, зеленая луна, испещренная фиолетовыми прожилками. Она освещала бескрайнее, пустынное поле, заросшее каким-то блеклым, колючим бурьяном. На горизонте угадывались очертания развалин, возможно, городской стены. Нигде ни огонька. Ни звука. Только ветер, гуляющий по пустоши.

Я стоял на пороге. Сзади – смерть в каменных утробах. Впереди – неизвестность под чужим небом.

Система выдала последнее на сегодня сообщение:

> Цель новичка «Найти выход» выполнена.

> Новое местоположение: Окраины, Руины Поселения.

> Доступ к базовому инвентарю разблокирован.

> В инвентаре обнаружен предмет: [Потрепанный журнал выживальщика].

Я вызвал инвентарь. Передо мной появилось небольшое полупрозрачное окно с двадцатью ячейками. В одной лежала та самая дубинка. В другой – тонкая, в потрепанном кожаном переплете книжица. Я достал ее.

На первой странице, выведенным нервным, угловатым почерком, было написано:

«Правило первое для мясника: ты не воин. Ты – инструмент. Инструмент для разделки тварей. Не ищи чести. Ищи эффективность. Удар в спину, песок в глаза, яд в пищу – не подлость. Это – кодекс. Кодекс того, кто хочет выжить в мясорубке. Запомни: здесь все – мясо. Ты, они, все. И только от тебя зависит, будешь ли ты мясом на чьем-то столе или мясником с ножом в руке».

Я закрыл журнал. Хрустнул пальцами. Звук был четким в ночной тишине.

Кодекс Мясника. Что ж, звучит... правдиво.

Я сунул журнал обратно, поправил дубинку за поясом и сделал шаг вперед, в колючий бурьян. Первая часть ада была пройдена. Впереди был целый мир, полный такого же дерьма, но в других декорациях.

И я был готов. Не как герой. Как мясник.

Глава 4: Ржавый клинок и холодный расчет

Ночь под зеленой луной была бесконечно длинной. Я шел по полю, обходя колючие заросли, стараясь не шуметь. Каждый шорох заставлял замирать, каждый силуэт вдали казался чудовищем. Но чудовищ не было. Была только гнетущая пустота, пропитанная странным, чужеродным светом.

Я дошел до развалин стены. Это была не крепость, а жалкое подобие забора из грубо отесанных камней, местами полностью разрушенного. За стеной виднелись остатки глинобитных хижин с провалившимися крышами. Поселение. Или то, что от него осталось. Отсюда и шел тот запах — не тления, а запустения, пыли и давно умершего пепелища.

Войти внутрь было страшнее, чем остаться в поле. В темноте развалин могло скрываться что угодно. Но и ночевать под открытым небом, под этим неестественным взглядом зеленого месяца, я не хотел. Я нашел полуразрушенный сарайчик у самой стены. Одна стена почти уцелела, крыша с одним углом нависала, образуя подобие навеса. Здесь можно было пересидеть до рассвета, если он тут вообще наступал.

Я забрался внутрь, отгородив вход куском сгнившей двери. Себе на беду, я не заметил в углу, под слоем пыли и соломы, груду старых костей — человеческих, судя по форме черепа. Несколько ребер были переломаны, будто раздавлены чем-то тяжелым. Ужин не задался. Но выбирать не приходилось.

Я сел спиной к уцелевшей стене, положил дубинку рядом, достал из инвентаря «Потрепанный журнал выживальщика» и начал листать при свете луны, пробивавшемся сквозь щели.

Текст был таким же нервным и лаконичным, как первая запись.

«Правило второе: жалость — роскошь для мертвых. Увидел раненого? Оцени: можешь ли с него получить выгоду? Нет? Проходи мимо. Он — приманка или будущая угроза. Ничего третьего».

«Правило третье: всегда имей запасной выход. И запасное оружие. И запасной план. Первые два подведут — третий спасет. Или нет. Но шансы будут выше».

Далее шли более практичные заметки. Зарисовки тварей низких уровней с указанием слабых мест. Слизни — удар по ядру, спрятанному в верхней трети тела. Гнилошкурки — хвост, цепляясь за него, можно вывести из равновесия. Советы по поиску воды (смотреть на мох на камнях), по разведению огня (какой-то местный гриб, похожий на трут, упоминался). Все без пафоса. Сухо, цинично, по делу. Автор явно выживал здесь долго. И явно сошел с ума, но сошел с ума эффективно.

Я читал, и постепенно холод внутри меня, появившийся после битвы в зале, начал обрастать знаниями. Не эмоциями, а именно знаниями. Алгоритмами. Это было… успокаивающе.

Я задремал урывками, просыпаясь от каждого скрипа ветра. Но ночь прошла без происшествий. Зеленая луна медленно поползла к горизонту, и небо на востоке начало светлеть грязно-серым, свинцовым цветом. Рассвет здесь был не солнечным, а просто осветлением тьмы до состояния тусклого, бескрасочного дня.

Я выбрался из сарая и осторожно начал исследовать руины. Хижины были пусты. В некоторых — следы давнего разграбления, сломанная утварь, порванная одежда. Ничего полезного. Я уже собирался махнуть рукой и двинуться дальше, когда заметил на одной из центральных улиц, вернее, на том, что от нее осталось, нечто, отличающееся от общего убожества.

Это была кузница. Вернее, ее остов. Каменная печь с обвалившимся сводом, огромные клещи, заржавевшие намертво, и наковальня, вросшая в землю. А рядом с наковальней, полуприкрытый обломком кровли, лежал скелет. Не разбросанный, а аккуратно сидящий, прислонившийся к камню. В его костлявых пальцах был зажат длинный предмет, обмотанный гнилой тканью.

Я подошел медленно, оглядываясь. Ничего не шевелилось. Скелет был цел, даже череп на месте. Он не выглядел так, будто его разорвали. Скорее, он просто… остался сидеть здесь. Я осторожно взял предмет. Ткань рассыпалась в прах, обнажив лезвие.

Это был нож. Длинный, тяжелый, явно кухонный тесак, какими разделывают туши. Деревянная рукоять почти сгнила, но ее еще можно было держать. Лезвие было покрыто толстым слоем ржавчины, но под ней угадывалась крепкая сталь. Оно не было сломано, не было зазубрин. Оно просто ждало.

> Получен предмет: [Ржавый тесак мясника].

> Тип: Одноручное оружие, рубящее/режущее.

> Урон: 4-8.

> Прочность: 20/45.

> Вес: 3.5.

> Редкость: Обычный.

> Особенность: «Старая закалка». Имеет шанс нанести кровотечение (легкое) при ударе по плоти.

> «Инструмент для разделки. Видел много мяса. Возможно, не только животного».

Я переложил дубинку в левую руку, а тесак взял в правую. Он лежал в ладони удивительно естественно. Тяжелый, сбалансированный. Не элегантный клинок, а рабочий инструмент. Я махнул им в воздухе. Ржавое лезвие просвистело тускло, но вес чувствовался хороший.

В этот момент я заметил, что под скелетом что-то блестит. Осторожно отодвинув кости (они рассыпались от прикосновения), я увидел еще один предмет. Маленький, круглый, металлический. Медальон на простой цепочке. На одной его стороне был выгравирован символ — перекрещенные топор и тесак. На другой — стершаяся надпись, но я смог разобрать: «…гильдии Мяс…».

> Получен предмет: [Медальон ученика гильдии Мясников].

> Тип: Аксессуар.

> Редкость: Необычный.

> Эффект: +1 к силе при использовании рубящего/режущего оружия. Небольшое сопротивление страху при виде крови/ран.

> «Знак принадлежности к цеху. Тот, кто его носил, знал цену плоти и кости».

Я не стал надевать его на шею — цепочка могла порваться. Просто сунул в карман. Но ощутил легкое, едва заметное уплотнение в мышцах руки, когда снова сжал рукоять тесака. Система работала.

Я решил осмотреть кузню еще раз. В дальнем углу, под грудой угольного шлака, я нашел нечто, заставившее мое сердце екнуться. Не сокровище. Дверь. Люк в полу, прикрытый сдвижной каменной плитой. Плита была сдвинута, оставляя узкую щель. Из щели тянуло знакомым, холодным и сырым воздухом. И еще — едва уловимым запахом свежей крови.

Колодец внизу, очевидно, соединялся с катакомбами. И кто-то или что-то недавно пользовалось этим входом.

Мои инстинкты кричали бежать. Но журнал, холодный голос в голове, нашептывал иное. «Оцени риск. Оцени возможную выгоду. Что там может быть? Беглецы из поселения, спрятавшие припасы? Или тварь, которая тащит добычу в логово?»

Я прислушался. Ни звука. Я припал к щели, стараясь разглядеть что-то внизу. Темнота. Но через несколько секунд мои глаза, уже привыкшие к полумраку, различили на земле внизу пятно — темное, липкое, еще не высохшее. Кровь. И рядом с ним — обрывок ткани, совсем свежий, не изъеденный временем.

Кто-то раненый прошел здесь недавно. Или что-то раненое протащили.

Я отступил от люка. План сложился сам собой, грязный и простой, как и все в этом мире. Я не полез вниз. Это была ловушка для дураков. Вместо этого я начал искать вокруг кузни камни, обломки. Я натаскал их к люку и аккуратно, стараясь не шуметь, обложил плиту со всех сторон, оставив лишь небольшую щель для обзора. Потом нашел длинную, прочную жердь — остаток от чего-то — и прислонил ее к стене кузницы рядом с собой. И замер. Я стал ждать.

Прошел час. Два. Серое небо не менялось. Я почти начал дремать, сидя на корточках в тени развалин, когда услышал звук. Снизу. Глухой стон. Человеческий. Потом шарканье. И тихий, прерывистый кашель.

Из щели люка показалась рука. Бледная, исцарапанная, в грязи. Она ухватилась за край плиты. Потом вторая. Кто-то с трудом, с хриплым кряхтением, начал вылезать наружу.

Я не шевелился. Я наблюдал.

Из люка выполз человек. Вернее, его подобие. Мужчина лет сорока, в рваной, когда-то кожаной куртке, вся в запекшейся крови и слизи. Лицо осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. Он тяжело дышал, держась за бок, где ткань была пропитана темным и липким. Он вылез, огляделся пустым, невидящим взглядом и рухнул на пол кузницы, закашлявшись с новой силой.

Он был ранен смертельно. Или почти смертельно. И он был один.

Правило второе из журнала всплыло в памяти, холодное и неумолимое.

Я вышел из тени. Звук моих шагов заставил незнакомца вздрогнуть. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнула не надежда, а дикий, животный страх. Его рука потянулась к поясу, но ножны там были пусты.

— Тихо, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, ровным, без эмоций. — Не дергайся.

— Кто… ты? — прохрипел он. — Помоги… группа… нас разделили внизу… твари… — Он закашлялся, и на губах выступила розовая пена.

— Какие твари? — спросил я, останавливаясь в паре метров от него. В правой руке я держал тесак, но не поднимал его.

— Тени… не тени… быстрые… как тени… — он говорил обрывочно, его сознание плавало. — Унесли Лорана… я еле уполз… люк знал…

Он был на последнем издыхании. И он был бесполезен. Вытащить информацию я уже не смогу. Вылечить — нечем. Припасов при себе у него не было, судя по всему, все потерял внизу.

— Жалость — роскошь для мертвых, — тихо пробормотал я, цитируя журнал.

Мужчина, казалось, услышал. Его глаза расширились. В них появилось понимание. И ужас.

— Нет… подожди… я…

Я не стал его слушать. Я не стал спрашивать имя. Я просто шагнул вперед и, пока он пытался отползти, нанес один точный удар ржавым тесаком. Не в голову. В шею, сбоку, где пульсировала артерия. Я сделал это не со злостью, не с яростью. Как разделку. Быстро, чтобы не мучился. И чтобы не шумел.

Удар был четким. Лезвие, несмотря на ржавчину, вошло глубоко. Хриплый выдох. И тишина. Над телом всплыло окно.

> Победа над [Раненым выживальщиком] (уровень 3).

> Опыт получен: 80 XP.

> Общий опыт: 131/250.

> Предупреждение: Действие квалифицировано системой как «Убийство нейтральной цели». Карма: -10. (Скрытый параметр).

> Получен предмет: [Потрепанный рюкзак].

> Получен предмет: [Пара сушеных грибов].

> Получен предмет: [Пустая фляжка].

Карма. Минус десять. Меня это не удивило и не испугало. В этом мире, судя по всему, карма была не моральной категорией, а просто еще одним параметром, который мог привлекать или отталкивать определенные события. Пока что это была абстракция.

Я обыскал тело. Ничего больше ценного. Рюкзак был почти пуст. Грибы я сунул в инвентарь. Фляжку тоже. Потом я оттащил тело в угол кузницы и прикрыл обломками. Не из уважения. Чтобы не привлекать падальщиков.

Потом я подошел к люку. Теперь я знал, что там внизу. Не просто твари. Что-то «быстрое, как тени». Что-то, что могло разбить группу выживальщиков. И это что-то, возможно, все еще было там. Или уже ушло вглубь, унося добычу.

Я сдвинул камень, полностью закрыв люк. Не мое дело. Не сейчас. У меня был тесак, медальон, немного опыта. И знание: в этом мире можно не только убивать тварей. Иногда, чтобы выжить, нужно делать выбор. Грязный, кровавый, не героический выбор мясника.

Я вышел из кузницы. Серый день не предвещал ничего хорошего. Но у меня теперь было оружие получше. И холодный расчет вместо сомнений.

Я хрустнул костяшками пальцев правой руки, привычно, и двинулся дальше, вглубь руин, оставляя за собой запечатанный люк и тело того, кто не смог принять правил новой игры. Правил, которые я только начал постигать. Ценой, которую я только что заплатил.

Глава 5: Тень в сером свете

Я покинул кузницу и заброшенное поселение, унося с собой тяжесть тесака и еще более тяжелое знание. Карма -10. Что бы это ни значило, это чувствовалось. Не как вина — совесть молчала, придавленная инстинктом выживания. Скорее, как тонкая, невидимая пленка скользкой грязи на коже. Окружающий мир, и без того враждебный, словно стал чуточку равнодушнее, холоднее.

Я шел по ухабистой дороге, некогда соединявшей поселение с чем-то еще. Теперь она была просто тропой среди колючего бурьяна и изредка попадавшихся кривых, чахлых деревьев с корой цвета пепла. Небо не менялось, оставаясь плоским, свинцово-серым полотном. Ни солнца, ни дождя. Только этот вечный, тусклый свет.

Мой план был прост: найти воду, найти укрытие, понять, куда идти дальше. Журнал выживальщика советовал искать ручьи у подножий холмов или следовать за мхом на камнях, растущим в сторону влаги. Но холмов не было видно, а камни лежали редко и были сухими, как кость.

Я прошел несколько часов, ориентируясь только по сломанным вехам на дороге. Голод начал напоминать о себе тупой болью в желудке. Сушеные грибы, найденные у мертвеца, я не трогал — не знал, съедобны ли они для меня, рисковать было нельзя. Фляжка была пуста.

Именно жажда заставила меня свернуть с дороги, когда я услышал слабый, едва уловимый звук — не журчание, а скорее, тихое бульканье. Он доносился из небольшой расселины в скальном выходе, который внезапно поднялся справа от тропы. Скала была темной, пористой, испещренной узкими трещинами. Из одной такой трещины на уровне моих глаз сочилась тонкая струйка воды. Она падала в маленькое, естественное углубление в камне, образуя лужу размером с ладонь. Вода была мутноватой, но прохладной на ощупь.

Я осторожно, как советовал журнал, понюхал ее. Запах был нейтральным, каменным. Я смочил губы, подождал. Ничего. Потом сделал маленький глоток. Вода была жесткой, с легким минеральным привкусом, но свежей. Это была победа. Я начал жадно наполнять фляжку, что было непросто из-за тонкой струйки.

И тут мое Восприятие, повышенное за счет постоянной настороженности, сработало. Я не услышал шагов. Я почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, изучающий, лишенный любопытства — только оценка. Как хищник оценивает добычу.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, выпрямился, не отрываясь от скалы. Левой рукой я засунул полную фляжку в рюкзак, правой неспеша обхватил рукоять тесака за поясом. И только потом повернул голову.

На дороге, в двадцати метрах от меня, стояло Существо.

Это не была тварь из катакомб. Не было в ней той примитивной животной агрессии. Оно было худым, под два метра ростом, закутанным в обрывки серой, похожей на мешковину ткани, сливавшейся с цветом пейзажа. Лица не было видно — только глубокий капюшон, из которого струился тусклый, серый свет, словно там горели два уголька. В его длинных, костлявых руках, больше похожих на грабли, оно держало оружие — что-то среднее между косой и алебардой, с длинным, изогнутым лезвием тусклого металла на древке. Оружие выглядело древним, испещренным мелкими царапинами, но смертельно острым.

Оно не двигалось. Просто стояло и смотрело. Над ним не всплывало никакого имени или уровня. Только один, леденящий душу статус: [Безмолвный Страж (???)].

Я замер. Мозг лихорадочно соображал. Бежать? Оно перережет дорогу за два шага своими длинными ногами. Атаковать? Один вид этого… стража… говорил, что это уровень угрозы несравнимо выше слизней и крыс. Диалог? Оно явно не было настроено на разговоры.

Мы смотрели друг на друга, разделенные двадцатью метрами мертвой земли. Ветер шелестел бурьяном, и этот звук казался оглушительным на фоне его безмолвия.

Потом Страж сделал шаг. Не быстрый, не угрожающий. Просто шаг вперед. Его движение было плавным, почти бесшумным, будто он скользил, а не шел. В его позе не было ни злобы, ни азарта. Только холодная, безличная целесообразность. Я был на его территории. У источника воды. Я был нарушителем.

Правила из журнала проносились в голове вихрем. «Оцени риск. Оцени возможную выгоду. Всегда имей запасной выход».

Запасного выхода не было. Только скала за спиной и открытое поле сбоку. Риск был запредельным. Выгоды — никакой, кроме воды, которая уже была у меня.

Я медленно, очень медленно, поднял левую руку ладонью наружу — универсальный знак «стоп». Правую руку я не убирал от тесака.

— Я просто набирал воду, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло, но без дрожи. — Ухожу. Сейчас.

Страж не отреагировал. Он сделал еще один шаг. Теперь между нами было пятнадцать метров. Он начал поднимать свою косу-алебарду. Движение было неторопливым, как будто он поднимал не оружие, а просто поправлял посох.

В этот момент я заметил деталь. Его «взгляд» из-под капюшона был направлен не прямо на меня, а чуть ниже. На мои ноги. На следы, которые я оставил на мягкой земле у скалы. Или… на мой рюкзак? На фляжку?

«Инструмент для разделки. Видел много мяса». Слова о тесаке всплыли в памяти. А медальон в кармане? Гильдия Мясников. Может, это что-то значило? Или, наоборот, сделало меня мишенью?

Не было времени гадать. У меня была одна карта. Одна грязная, отчаянная карта, которая работала в катакомбах. Работала против примитивных тварей. Сработает ли она здесь?

Когда Страж сделал третий шаг, я не стал отступать. Я сделал шаг навстречу. Не угрожающе, а просто шаг в сторону, освобождая пространство между собой и скалой. Я вытащил из-за пояса ржавый тесак. Не занес его для удара. Просто держал в опущенной руке, лезвием к земле. И я посмотрел прямо в тот тусклый свет под капюшоном.

— Я не твоя добыча, — сказал я ровно, вкладывая в голос всю ту холодную, рубящую уверенность, которую чувствовал, держа этот инструмент в руках. — Я Мясник. И у меня своя дорога.

Я не знал, сработает ли блеф. Не знал, понимает ли оно слова. Но я говорил не словами. Я говорил позой. Точно так же, как оно говорило своей. Я не был испуганным зверьком. Я был… другим хищником. Меньшим, слабее, но стоящим на своем. И готовым испачкать свою шкуру в крови, если придется.

Страж замер. Его движение по поднятию оружия прервалось. Он склонил голову набок, и свет из-под капюшона на миг вспыхнул чуть ярче, будто он приглядывался. Его взгляд скользнул с моего лица на тесак, потом на мою руку, сжимающую рукоять. Задержался там.

Казалось, прошла вечность. Ветер свистел в ушах. Рука, держащая тесак, онемела от напряжения.

Потом Страж, не меняя позы, плавно опустил свое оружие, уперев его древком в землю. Он сделал шаг назад. Один. Потом еще один. Его безликий «взгляд» все еще был на мне, но в нем уже не было той безусловной угрозы. Было… позволение. Или предупреждение.

Он повернулся, и его серая фигура начала медленно удаляться по дороге, в сторону, противоположную той, откуда я пришел. Он не оглядывался. Просто шел, пока не растворился в серой дымке горизонта, будто его и не было.

Я выдохнул. Воздух вышел дрожащим свистом. Я не понимал, что только что произошло. Испугался ли он? Узнал ли в тесаке или в моей позе что-то? Или просто счел, что охота на меня не стоит усилий? Я не знал. Но я выжил. Не сражаясь. Не убегая. За счет хладнокровия и, возможно, удачного блефа.

Я опустился на корточки, прислонившись к скале. Руки тряслись теперь, постфактум. Я сжал правую в кулак, чтобы остановить дрожь. Костяшки хрустнули, громко и резко в тишине. Этот знакомый звук вернул меня к реальности.

Я допил воду из фляжки, снова наполнил ее. Потом встал и посмотрел в ту сторону, куда ушел Страж. Туда идти было нельзя. Значит, мой путь лежал в другую сторону — туда, откуда я пришел? Нет. В сторону от дороги, через поле. Наугад.

Я сунул тесак за пояс, почувствовав, как медальон в кармане отдает слабым теплом. Возможно, он и правда что-то значил в этом мире. Возможно, эта встреча была не случайной.

Я сделал шаг в колючий бурьян, оставляя дорогу и источник позади. Впереди была неизвестность, но теперь я знал: в этом мире есть не только твари. Есть что-то похуже. Что-то разумное, холодное и безжалостное. И чтобы выстоять перед ним, мало просто быть сильным. Нужно быть… правильным. Нужно играть по незнакомым, жестоким правилам, которые только предстоит понять.

А пока что у меня была вода. И урок, выученный ценой леденящего страха: иногда тень, отброшенная правильной позой и ржавым лезвием, может быть страшнее самой угрозы. Я хрустнул пальцами еще раз, на этот раз левой руки, и двинулся в серую пустоту, стараясь ступать так же бесшумно, как ушедший Страж.

Глава 6: Передышка в серой пустоте

Пустошь поглотила меня. Колючки цеплялись за потертые штаны, серое небо давило на плечи, и единственным ориентиром было инстинктивное движение оттуда — от дороги, от скалы, от безмолвного стража. Я шел, пока ноги не стали тяжелыми, а в глазах от однообразного пейзажа не поплыли круги.

Мне нужна была не просто вода. Мне нужна была точка опоры. Хоть какая-то. И, кажется, я ее нашел.

Вдалеке, едва различимый в мареве тусклого дня, замаячил темный силуэт. Не дерево, не скала. Что-то угловатое, рукотворное. Я свернул к нему, двигаясь теперь с осторожной надеждой.

Это оказалась ветряная мельница. Вернее, ее скелет. Кирпичная башня, некогда беленая, теперь покрытая трещинами и черными подтеками. Лопасти давно сломались, остался лишь голый каркас, торчащий в небо, как костяная рука, взывающая к безразличным небесам. У основания — полуразрушенная пристройка, возможно, дом мельника.

Это не было укрытием мечты. Это была руина, такая же мертвая, как и все вокруг. Но у нее были стены. И, что важнее, с этой точки открывался вид на окрестности. Я мог видеть приближение опасности. Или чего-то еще.

Я обошел мельницу кругом, тесак наготове. Ни следов, ни звуков. Только ветер, завывавший в пустых глазницах окон. Дверь в пристройку висела на одной петле. Я толкнул ее плечом, и она с грохотом упала внутрь, подняв облако пыли.

Внутри царил хаос обрушившейся крыши и сгнившей мебели. Но в дальнем углу, под грудой обломков, угадывалось нечто целое — каменный очаг с обвалившейся трубой. И рядом с ним — то, что заставило мое сердце учащенно забиться: старая, чугунная кровать с панцирной сеткой. Она была покрыта ржавчиной и птичьим пометом, но выглядела целой. После земли катакомб и каменного пола кузницы это казалось роскошью.

Сперва я занялся безопасностью. С помощью обломка балки я подпер упавшую дверь, забаррикадировав вход. Окна были высоко и малы, но я все равно заложил их тряпьем и щепками, оставив лишь смотровые щели. Потом, осторожно, исследовал пространство под грудами хлама. Ни скелетов, ни следов недавнего обитания. Только пыль, да пара дохлых, мумифицированных насекомых странного вида.

Только убедившись, что я один, я позволил себе расслабиться. Натянутость последних часов — нет, дней — стала спадать, обнажая чудовищную усталость. Не физическую — после повышения уровня я чувствовал себя крепче. Усталость ментальную. От постоянного страха, от необходимости каждую секунду анализировать, оценивать угрозу, принимать решения, цена которых — жизнь.

Я опустился на край кровати. Пружины жалобно скрипнули, но выдержали. Я поставил тесак рядом, в пределах досягаемости, скинул рюкзак и достал фляжку. Вода была прохладной и невероятно вкусной. Я сделал несколько мелких глотков, растягивая удовольствие и заставляя себя не пить сразу все.

Потом я вытащил «Потрепанный журнал выживальщика» и сушеные грибы. Грибы были неприметными, серо-коричневыми, сморщенными. Я разломил один. Мякоть внутри была светлее, без следов плесени, пахла просто сыростью и землей. Рисковать? Голод уже сводил желудок. Но отравление здесь, в глуши, было бы смертным приговором.

Я вспомнил старый, допотопный метод, о котором читал где-то еще в прошлой жизни. Не надежный, но лучше, чем ничего. Я размял крошечный кусочек гриба и натер им кожу на внутренней стороне запястья. Подождал. Ни покраснения, ни зуда, ни жжения. Потом положил микроскопическую крошку на язык, не глотая. Горьковатый, древесный вкус. Опять подождал. Ни онемения, ни тошноты.

Решив, что на сегодня экспериментов достаточно, я отложил грибы. Риск все еще был велик. Но теперь у меня был план: съесть маленький кусочек завтра, если не будет реакции. А пока — голод. Это было неприятно, но терпимо. Выживание — это всегда выбор меньшего из зол.

Я открыл журнал, перелистывая уже прочитанное, искал новые пометки. И нашел. На последних страницах, написанных уже другим, более дрожащим почерком, было несколько коротких записей.

«Видел Стражей. У источников, у дорог, у руин. Не нападают первыми, если не нарушишь границу. Не разговаривают. Не показывают лиц. Сила неизвестна. Не испытывай.»

Значит, я был не первым. И моя тактика не была уникальной. Кто-то уже понял их природу — территориальных, безличных стражей порядка, каков бы этот порядок ни был. Это было… обнадеживающе. Значит, в их поведении была система. И ее можно было использовать.

Следующая запись была короче и мрачнее: «Карма падает — мир тускнеет. Удачу сжирает. Видишь меньше. Слышишь позже. Берегись.»

Я посмотрел на свои руки. Мир и правда казался каким-то выцветшим, безжизненным. Но я списал это на общую атмосферу этого места. А может, и нет? Минус десять кармы. Предупреждение системы. Возможно, это не просто абстракция.

Последняя запись на этой странице была самой ценной: «Если найдешь укрытие с очагом — ищи закладку. Мы, мясники, любим прятать запасы в пепле. Старая привычка.»

Я поднял глаза и посмотрел на очаг. Груда холодного пепла, обломки кирпичей. Я подошел и, отбросив ржавую кочергу в сторону, начал разгребать пепел руками. Он был глубоким, слоистым. И на глубине ладони, под слоем холодной золы, мои пальцы наткнулись на что-то твердое и гладкое.

Я осторожно откопал это. Жестяная банка, старая, почерневшая от копоти, но герметично закрытая толстой восковой пробкой. Я вскрыл ее ножом-тесаком. Внутри, завернутые в промасленную холстину, лежали: несколько полосок сушеного, темного, как вакса, мяса; маленький мешочек с крупной серой солью; и — о чудо — десяток сухих, твердых, как камень, сухариков.

Это было сокровище. Настоящее. Не опыт, не оружие — а еда. Сохраненная, припасенная кем-то, кто, возможно, сидел на этой же кровати много лет назад.

Я не стал набрасываться. Я взял один сухарик и одну полоску мяса. Сухарик пришлось размачивать во рту, прежде чем глотать. Он был безвкусным, как опилки, но это была еда. Мясо оказалось жестким, как ремень, соленым до оскомины, но оно давало силу. Я медленно, тщательно пережевывал, чувствуя, как голод отступает, сменяясь сытостью, пусть и скудной.

После еды я снова напился воды. И только тогда позволил себе прилечь на кровать. Пружины прогнулись, приняв форму моего тела. Это было непривычно, почти неприлично комфортно после всего, что было.

Я лежал и смотрел в потолок, где сквозь дыры в крыше виднелось все то же серое небо. Мысли текли лениво, уставше.

Я выжил в катакомбах. Убил тварей. Убил человека. Стоял лицом к лицу с чем-то непостижимым. Получил оружие, медальон, еду. Нашел укрытие. Я был жив. Цел. И это было главное.

Но что дальше? Сидеть в этой мельнице, пока не кончатся припасы? Выходить снова в серую пустоту на поиски неизвестно чего?

Система молчала. Новых целей не было. Только выживание. День за днем.

Я повернулся на бок, лицом к стене. На кирпичах кто-то когда-то нацарапал что-то. Я присмотрелся. Это были не буквы, а символы. Перечеркнутый круг. Стрела, направленная вниз. И рядом — стилизованное изображение того же тесака, что был у меня за поясом.

Знак гильдии? Или предупреждение?

Я не знал. И усталость уже накрывала меня тяжелой, теплой волной. Глаза слипались. Тело, наконец позволившее себе расслабиться, требовало отдыха.

В последний момент перед сном я машинально сжал правую руку в кулак. Костяшки хрустнули, но теперь этот звук был не вызовом, а ритуалом завершения. Ритуалом того, что день прожит. Ценой. Но прожит.

Я натянул на себя тряпье, найденное в углу — пахло пылью, но было сухим. Положил тесак под тонкий матрац, чтобы он был под рукой. И провалился в сон. Не в кошмары катакомб, а в тяжелое, безвидное забытье, где не было ни зеленой луны, ни стражей, ни крови. Только тишина и временное, хрупкое перемирие с этим серым, безжалостным миром.

Завтра будет новый день. Новые решения. Новая цена. Но сейчас была передышка. И я ухватился за нее обеими руками, как за последний сухарик из жестяной банки.

Глава 7: Та, кто считает шаги

Я проснулся от тишины.

Не от звука, не от скрипа — от её отсутствия. Ветер, который выл в развалинах мельницы весь мой сон, стих. Воздух застыл, будто мир затаил дыхание. Это было хуже любого шума.

Я сел на кровати, мгновенно собранный, тесак уже в руке. Сердце колотилось ровно и тяжело — спасибо повышенному телосложению, спасибо адреналину, ставшему привычным фоном. В щели между тряпьем в оконном проеме сочился все тот же серый, безнадежный свет. Сколько я проспал? Час? Пять? В этом мире время текло иначе, без солнца, без смены дня и ночи — только зеленая луна, вползающая на небосвод, когда серость становилась чуть гуще.

Я прислушался. Ничего.

Потом звук все-таки пришел. Не извне — изнутри. Из моей собственной головы. Система.

> Внимание. Обнаружено присутствие в радиусе 50 метров.

> Тип: гуманоид.

> Уровень угрозы: низкий.

> Статус: ранен, истощен.

Гуманоид. Не тварь. Человек.

Я бесшумно сполз с кровати, присел у стены под окном. Тесак в правой, левая ладонь упирается в пол для равновесия. Жду.

Шаги. Тяжелые, шаркающие. Не крадутся — волочат ноги. Останавливаются. Снова шаги. Потом звук, от которого у меня внутри что-то дернулось — не страх, не злость. Что-то другое, забытое.

Кашель. Сухой, надсадный, с хрипами. Человеческий кашель.

Я выглянул в щель.

Она стояла в десяти метрах от мельницы, прислонившись спиной к остаткам каменной ограды. Женщина. Молодая, на вид лет двадцать пять — двадцать семь. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, выбившиеся пряди прилипли к лицу, мокрые то ли от пота, то ли от влажного воздуха. Одежда — когда-то добротный кожаный доспех, теперь изодранный, пропитанный грязью и темными пятнами, которые слишком хорошо мне знакомы. В руке — короткий меч с обломанным кончиком. У пояса — пустые ножны для второго клинка.

Она не видела меня. Она вообще, кажется, ничего не видела — ее взгляд был направлен внутрь себя, туда, где люди собирают остатки сил перед последним шагом. Она была на пределе. Я видел это состояние — сам был в нем несколько раз за последние... сколько там прошло? Вечность? Два дня?

Правило второе. Жалость — роскошь для мертвых.

Правило третье. Оцени риск. Оцени выгоду.

Риск: она может быть не одна. Может быть приманкой. Может оказаться сильнее, чем кажется, и убить меня, едва я открою дверь.

Выгода: у нее есть оружие, доспех, возможно, припасы. Она ранена — значит, уязвима. Легкая добыча.

Я сжал рукоять тесака. Пальцы хрустнули — тихо, почти беззвучно.

Она услышала.

Ее голова медленно повернулась в сторону мельницы. Взгляд нашел щель, за которой я прятался. Она не окликнула, не вскинула оружие. Просто смотрела — устало, без страха, без надежды. Как смотрят на закрытую дверь, за которой никогда не будет ответа.

И в этом взгляде не было ничего от хищника. Только усталость. Такая же, какая была во мне после катакомб. После кузницы. После Стража.

Я выпрямился. Отодвинул заслон от двери. Вышел наружу, держа тесак в опущенной руке, не угрожая — просто показывая, что он у меня есть.

Она не дернулась. Не попыталась бежать или атаковать. Только сглотнула, и я увидел, как дернулся кадык на тонкой шее, перепачканной засохшей кровью.

— Вода есть? — спросила она. Голос севший, хриплый, но без дрожи.

Я кивнул. Сходил внутрь, принес фляжку. Протянул.

Она взяла. Пить не торопилась — сначала понюхала, смочила губы, подождала. Метод тот же, что и я использовал с грибами. Значит, не новичок. Значит, жила здесь достаточно, чтобы научиться не доверять даже воде.

Только потом она сделала глоток. Небольшой, экономный. Потом еще один. Вернула фляжку.

— Спасибо, — сказала она. Не «спасибо, добрый человек». Просто «спасибо». Без ожидания, без претензии.

Я убрал фляжку.

— Ты одна?

— Было трое. — Она говорила ровно, как о погоде. — Двое остались в лощине у восточной дороги. Я ушла, когда поняла, что не вытащу.

— Твари?

— Люди. — Она помолчала. — Или то, что от них осталось после встречи с тварями. Не спрашивай, я не разглядела. Бежала.

Я оглядел ее раны. Не смертельные, но запущенные. Глубокий порез на предплечье, перемотанный грязной тряпкой, начал гноиться — краснота и припухлость вокруг повязки. Еще одна рана, колотая, в боку — кожаный доспех там был пробит насквозь, но, судя по тому, как она двигалась, ребра целы, внутренние органы не задет. Истощение. Обезвоживание. И кашель — возможно, воспаление легких от холода и сырости.

— Ты лекарь? — спросила она, поймав мой взгляд.

— Мясник, — ответил я.

Она не удивилась. Не скривилась. Только кивнула, будто это объясняло все.

— Я могу обработать раны, — сказал я. — Не бесплатно.

— Чего хочешь?

— Информацию. Где мы. Куда идти. Что здесь вообще происходит.

Она снова кивнула. Сделала глубокий вдох, поморщилась от боли в боку, и почти беззвучно, одними губами, произнесла:

— Договорились.

Я завел ее внутрь мельницы. Усадил на кровать — она не спорила, не делала вид, что ей не больно. Просто села и замерла, пока я разводил огонь в очаге.

Дров не было. Но был журнал выживальщика, в котором упоминались местные грибы, растущие на мертвой древесине. Такие нашлись в углу — жесткие, похожие на трут. Они горели ровно, без дыма, давая сухой жар. Этого хватило, чтобы вскипятить воду во фляжке.

Я снял с нее повязки. Она не вздрогнула, когда я коснулся раны, только стиснула челюсть. Я промыл порез на руке, обработал солью — она зашипела сквозь зубы, выругалась коротко и грязно. Я молчал. Потом наложил новую повязку из чистой ткани, нарезанной из моей же запасной рубахи.

С колотой раной в боку было сложнее. Пришлось разрезать доспех. Она не протестовала — понимала, что иначе не достать. Я осмотрел края раны, выдавил гной. Она не кричала, только дышала часто и мелко, и один раз, когда я надавил глубже, коротко выдохнула:

— Блять.

— Терпи, — сказал я.

— А ты всегда такой ласковый? — спросила она, и в голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на иронию.

Я не ответил. Закончил с раной, присыпал солью, перевязал.

— Грибы сушеные ела? — спросил я.

— Какие?

Я показал те, что нашел у мертвеца в кузнице. Она взяла один, понюхала, отломила крошку, положила на язык.

— Эти можно, — сказала она. — Но мало питательности. Просто не дают умереть с голоду.

Я разломил один гриб пополам, протянул ей половину. Она взяла, медленно прожевала.

— Ты знаешь этот мир, — сказал я. Не вопрос — утверждение.

— Я здесь родилась, — ответила она. — Не выбирала. Просто живу.

— Как тебя зовут?

Она помолчала. Потом, будто принимая решение, сказала:

— Сайна.

Просто имя. Без фамилии, без званий. Сайна.

Я не спросил, настоящее ли оно. В этом мире имена были так же условны, как все остальное.

— Максим, — сказал я.

Она кивнула, запоминая.

Она уснула быстро — организм брал свое, несмотря на боль и опасность. Я сидел у очага, подбрасывал в огонь трутовики, смотрел на спящую.

Правила молчали. Журнал выживальщика не давал подсказок. Карма висела где-то на краю сознания тяжелым, липким грузом — минус десять. Может, еще минус десять за то, что я не добил ее, пока была слаба? Или плюс десять за помощь? Система не спешила с оценкой.

Я думал о ее имени. Сайна. Странное имя для этого серого, безнадежного мира. Слишком светлое. Слишком... надеющееся.

Потом я думал о ее руке. Той, что держала фляжку. Тонкие пальцы, сбитые костяшки, мозоли не только на ладони, но и на внутренней стороне пальцев — от постоянного сжимания рукояти. Боец. Не новичок. Но и не мясник.

Я смотрел, как вздымается и опускается ее грудь под рваным доспехом, и впервые за долгое время — с того самого момента, как очнулся в катакомбах с окном «Добро пожаловать» перед глазами — я не просчитывал выгоду. Не оценивал риск. Не искал слабые места.

Я просто сидел и ждал, пока она проснется.

Она проспала несколько часов. Когда открыла глаза, в них уже не было той пустоты — только настороженность, привычная мне самому.

— Долго я? — спросила она.

— Нормально. — Я протянул ей воду и половину сухаря из мельничной заначки. — Ешь.

Она взяла. Ела медленно, экономно, как и пила.

— Ты сказал — информация, — напомнила она. — Спрашивай.

— Где мы?

— Западные пустоши. Раньше здесь было графство, потом пришла Эпоха. Графство пало, люди ушли. Остались те, кому некуда идти, и те, кто ищет что-то в руинах. — Она откусила еще кусочек сухаря. — Ты откуда? Судя по акценту и тому, что грибы не знаешь, не местный.

— Из другого мира, — сказал я. — Провалился сюда. Очнулся в катакомбах.

Она не удивилась. Совсем. Только кивнула, будто слышала такое уже не раз.

— Попаданцы, — сказала она. — Вы здесь не редкость. Система тащит сюда всех, у кого есть потенциал. Или просто везет.

— Везет?

— Шанс начать заново, — она усмехнулась, но без веселья. — Только это не заново. Это просто другая задница.

— А местные? Ты говорила — родилась здесь.

— Местные — те, кто выжил. Кто адаптировался. Мы видим окна, получаем опыт, качаем уровни. Разница только в том, что для нас это не игра. Это просто жизнь. Другой мы не знаем.

Я переваривал информацию. Система не делала различий. Попаданцы, местные — все равны перед окнами опыта и шкалами здоровья.

— Куда идти? — спросил я. — Здесь есть поселения? Убежища? Люди, которые не убивают при встрече?

— Есть. — Она допила воду. — Форпост Старая Кузница, к северу отсюда. День пути, если идти быстро и без стычек. Там есть еда, вода, лекарь. И Гильдия.

Я напрягся.

— Гильдия Мясников?

— Слышал о них? — Сайна посмотрела с интересом. — Они не любят новичков. Но если у тебя есть товар или навыки, можно договориться. Я сама не связывалась.

Я достал из кармана медальон — перекрещенные топор и тесак. Протянул ей.

Она взяла, повертела в пальцах, присвистнула сквозь зубы.

— Ученик гильдии. Откуда?

— Нашел в кузнице, в развалинах к югу отсюда. На скелете.

— Скелет наверняка был бывшим мясником, — сказала она. — Они не бросают своих знаков просто так. Если ты носишь его, Гильдия может признать тебя. Или может посчитать вором.

— И что лучше?

— Не знаю. — Она вернула медальон. — Я не лезу в их дела. У меня свой путь.

— Какой?

Она помолчала. Потом, впервые за весь разговор, отвела взгляд.

— Ищу способ выйти из игры, — тихо сказала она. — Слышала о таких. Сломанных. Людях, которые отвязали себя от Системы. Живут без уровней, без окон, без этого... — она обвела рукой воздух, будто указывая на невидимый интерфейс. — Без голоса в голове, который считает каждое убийство. Я хочу так.

Я смотрел на нее. На ее руки, сбитые в схватках. На шрамы, выглядывающие из-под ворота доспеха. На усталость в глазах, которая не уходила даже после сна.

— Сколько у тебя уровеней? — спросил я.

— Семь. — Она сказала это будто извиняясь. — Медленно качаюсь. Не люблю убивать.

— А приходится?

— Всегда. — Она вздохнула. — Здесь всегда приходится.

Я хрустнул пальцами. Звук в тишине мельницы прозвучал резко, почти вызывающе. Сайна посмотрела на мою руку.

— Это у тебя откуда? — спросила она.

— Не знаю. — Я сжал кулак, услышал привычный хруст. — Проснулся — уже было. Просто... особенность.

— У меня тоже есть, — неожиданно сказала она. — Я считаю шаги. Всегда, с детства. Не могу остановиться. Даже когда не хочу — считаю. Сколько прошла, сколько осталось, сколько до цели. — Она помолчала. — В катакомбах это спасало. Знала точно, когда выдохнется факел, когда монстр окажется в радиусе атаки.

— Шаги вместо секунд, — сказал я.

— Да. — Она почти улыбнулась. — Шаги вместо секунд.

Мы замолчали. Каждый думал о своем. Я — о том, что эта женщина с усталыми глазами и обломанным мечом ищет то же, что и я. Свободу. Не силу, не уровни, не награды. Просто возможность жить, не считая трупы.

— Форпост Старая Кузница, — сказал я. — Там есть ответы?

— Там есть люди, которые знают, где искать, — ответила она. — Дальше — слухи и легенды. Говорят, на востоке, за Мертвым Лесом, есть Храм Разрыва. Место, где Система тоньше. Где можно порвать связь.

— Говорят?

— Я не была дальше пустошей. Не хватало уровня, снаряжения, напарника. — Она посмотрела на меня прямо. — Одному там не выжить.

Я понял. Не сразу, через паузу, в течение которой мы просто смотрели друг на друга.

— Ты предлагаешь идти вместе? — спросил я.

— Я предлагаю не умирать поодиночке, — ответила она. — Дальше решишь сам.

Я поднялся, подошел к окну, выглянул в щель. Серый пейзаж не изменился. Та же пустошь, то же небо, те же далекие силуэты развалин.

Где-то там был Форпост. Гильдия. Храм Разрыва. Свобода.

Или смерть.

— Завтра утром выходим, — сказал я. — Если силы позволят.

— Позволят, — сказала Сайна. Она уже сидела прямо, расправив плечи, хотя видно было, что каждое движение дается ей с трудом. — Я быстро восстанавливаюсь.

— Мясник бы сказал: хорошее мясо не протухает.

Она фыркнула. Почти смех.

— Ты всегда такой мрачный?

— Всегда, — ответил я. — Но ты привыкнешь.

Сайна покачала головой, но в уголках губ пряталось что-то, похожее на усмешку.

Я вернулся к очагу, подбросил трутовиков. Огонь затрещал, выбрасывая редкие искры в темноту разрушенной мельницы.

Завтра мы пойдем на север. К Форпосту. К людям.

К ответам, которые, возможно, нам не понравятся.

Но сегодня — сегодня у меня был огонь, вода, еда и человек рядом, который не хотел меня убить. В этом мире это уже почти роскошь.

Я хрустнул пальцами, левой рукой на этот раз. Звук был тише, но Сайна все равно услышала.

— Нервное? — спросила она.

— Ритуал, — ответил я. — Чтобы собраться.

— Работает?

— Пока жив.

Она кивнула. Откинулась на импровизированную подушку из тряпья, закрыла глаза.

— Считай свои шаги, — сказал я. — Завтра их будет много.

— Я всегда считаю, — ответила она, не открывая глаз.

Я сидел у огня, смотрел на пламя и думал о том, что впервые за... сколько там прошло? — у меня появилась не цель. У меня появилось направление.

Север. Форпост. Храм.

И женщина, которая считает шаги.

Посмотрим, куда это нас приведет.

Глава 8:Дорога на север

Мы вышли затемно.

Сайна не спала — я слышал, как она ворочалась на кровати, считая шаги в темноте. Когда серость за окном стала чуть плотнее, обозначая начало нового дня в этом бессолнечном мире, она уже сидела, перевязывала раны и проверяла снаряжение.

— Ты не отдыхала, — сказал я, хотя сам продремал не больше пары часов, ухо держа нараспашку.

— Отдыхала, — ответила она. — Просто сплю с открытыми глазами. Привычка.

Я не стал уточнять, откуда такая привычка. Здесь у каждого были свои.

Мы поделили остатки припасов. Сайна взяла меньше, чем я ей предлагал, — не из гордости, а из расчета. Она лучше знала, сколько энергии тратит её организм, и не собиралась брать лишнего, которое потом пришлось бы тащить на себе. Я не спорил. Мясники не спорят с цифрами.

Перед выходом я оглядел мельницу. За то короткое время, что мы здесь провели, это место стало чем-то вроде убежища. Не дома — дом у меня был в другом мире, в другой жизни, которую я уже почти не помнил. Но всё же. Здесь было сухо, была вода, была кровать, на которой можно было вытянуть ноги.

Я забрал всё, что могло пригодиться: остатки соли, трутовики для розжига, ржавую кочергу — на случай, если тесак сломается, нужен будет запасной вариант. Сайна молча наблюдала за моими сборами. Когда я сунул кочергу в рюкзак, она чуть приподняла бровь, но ничего не сказала.

— Я похож на барахольщика? — спросил я.

— Ты похож на человека, который хочет выжить, — ответила она. — Здесь это нормально.

Мы вышли наружу. Серый свет, который здесь называли утром, разлился над пустошью ровным, безжизненным полотном. Ни ветра, ни звуков. Только колючий бурьян, цепляющийся за штаны, и далекие силуэты развалин на горизонте.

— Север, — сказала Сайна, указывая рукой. — Видишь ту старую башню?

Я присмотрелся. На фоне серого неба едва угадывался темный, сломанный шпиль. Он был далеко — километров пять, не меньше.

— Ориентир, — пояснила она. — Форпост за ней. Если идти прямо, через час будем у подножия. Там старая дорога, по ней ещё безопаснее.

— Безопаснее?

— Относительно, — она поправила перевязь с мечом. — Стражи туда не заходят. Твари — редко. Люди — непредсказуемо.

Я кивнул. Люди — это я умел.

Мы пошли. Сайна двигалась легко, несмотря на раны, — видно было, что тело привыкло к долгим переходам. Шаг ровный, дыхание размеренное. Она действительно быстро восстанавливалась. Или просто хорошо скрывала боль.

Я старался держаться так же тихо, но мои башмаки, грубые и тяжелые, всё равно шаркали по камням. Надо будет искать другую обувь. Или учиться ступать мягче.

— Ты долго здесь? — спросила Сайна, не оборачиваясь.

— Несколько дней. — Я подумал. — Или недель. Я сбился со счета.

— Это пройдет. Со временем перестаешь считать дни. Считаешь только переходы, привалы, стычки. Время становится другим.

— Как шаги.

Она обернулась, посмотрела на меня коротко, с каким-то новым выражением.

— Как шаги, — согласилась она.

Мы шли молча. Пустошь вокруг казалась бесконечной — те же серые камни, те же колючки, те же редкие, скрюченные деревья с корой цвета старого пепла. Но теперь у меня была цель. И был человек рядом, который знал дорогу.

Где-то на полпути к башне Сайна остановилась, подняла руку. Я замер, прислушиваясь.

— Слышишь? — спросила она шепотом.

Я напряг слух. Сначала ничего, кроме ветра. Потом — далекий, почти музыкальный звон. Будто ударяли по металлу. Ритмично, через равные промежутки.

— Кузница, — сказала Сайна. — Форпост работает. Это хорошо.

— Хорошо?

— Значит, там есть еда, вода и крыша над головой. — Она двинулась дальше, но уже быстрее. — И значит, Гильдия не перекрыла поставки. Это важно.

— Ты говорила, не связывалась с ними.

— Не связывалась. Но знаю, как они работают. — Она помолчала. — Мясники контролируют всё, что связано с переработкой ресурсов. Добыча, разделка, консервация. Если они перекрывают поставки в форпост — там начинается голод. Люди уходят. Или умирают.

— Поэтому ты не хочешь с ними связываться.

— Поэтому я хочу выйти из игры, — сказала Сайна. — Чтобы не зависеть от того, кому вдруг взбредет в голову перекрыть мне кислород.

Я вспомнил медальон в кармане. Тяжелый, холодный металл.

— А если они предложат сделку?

— С мясниками сделок не бывает, — она усмехнулась. — Бывает только их цена. И ты её платишь. Всегда. Вопрос только — чем.

Мы подошли к башне. Вблизи она оказалась еще более разрушенной — верхняя треть отсутствовала, стены покрыты глубокими трещинами, у подножия — груда битого камня и ржавых обломков когда-то бывших здесь механизмов. Сайна обогнула её слева, и я увидел дорогу.

Старая, вымощенная плитами, во многих местах провалившаяся, заросшая бурьяном — но всё ещё угадываемая. И, главное, здесь не было колючек. Идти стало легче.

— Раньше здесь торговали, — сказала Сайна. — Между Форпостом и южными поселениями ходили караваны. Теперь южных поселений нет, караваны не ходят. Осталась только дорога.

— И Стражи?

— И Стражи, — кивнула она. — Но они охраняют источники и руины, а не дороги. Дорога — ничья. Можно идти.

Я смотрел на плиты, на следы колес, въевшиеся в камень за десятилетия. Когда-то здесь кипела жизнь. Теперь — только мы, ветер и далекий звон кузницы.

— Сколько ты ищешь Храм? — спросил я.

— Три года, — ответила она спокойно. — Или четыре. Я сбилась со счета.

— И не нашла?

— И не нашла. — Она улыбнулась, но в улыбке не было горечи. — Зато нашла людей, которые знают, где искать. Потеряла их. Находила новых. Снова теряла. Это здесь обычный процесс.

— И сколько их было?

— Не считала. — Она помолчала. — Вру. Считала. Каждый шаг, каждого человека. Тринадцать.

Тринадцать напарников. Тринадцать людей, с которыми она делила привалы, еду, опасность. И никого рядом сейчас, кроме меня.

— Я — четырнадцатый, — сказал я.

— Если доживешь, — она посмотрела на меня. — Если нет — я не буду считать тебя в потерях. Ты сам выбираешь.

— Я выбираю.

Она кивнула, будку именно этого ответа и ждала.

Дорога начала подниматься вверх. Башня осталась позади, и теперь впереди, на пологом холме, я увидел очертания Форпоста. Стена — не каменная, а деревянная, сложенная из толстых, заостренных сверху бревен. Над стеной — несколько крыш, дымок от кузницы и слабый, маслянистый свет факелов. Ворота — массивные, окованные железом, сейчас закрытые.

— Они всегда так, — сказала Сайна. — Днем ворота открыты, но на ночь запирают. Днем тоже могут не пустить, если не понравишься.

— Как понять, понравишься?

— Оружие при тебе, — она кивнула на мой тесак. — Медальон спрячь. Если спросят про Гильдию — скажи, что нашел. Не ври, что ты с ними. Они проверяют.

Я убрал медальон в самый дальний угол рюкзака, замотал в тряпку. Сайна одернула доспех, поправила повязку на руке.

— Готова? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Но когда здесь бываешь готов? Пошли.

Мы подошли к воротам. Над стеной показалась голова в металлическом шлеме, скупо блеснувшем в сером свете.

— Кто? — голос безразличный, усталый.

— Сайна, — сказала она. — Была здесь два месяца назад. Возвращаюсь с напарником.

— Стой. Жди.

Голова исчезла. Я слышал за стеной приглушенные голоса, потом шаги. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.

— Заходим по одному, — сказал стражник, молодой парень с усталыми глазами и коротким копьем в руке. — Сначала ты, — он кивнул Сайне.

Она прошла. Я ждал, чувствуя, как пальцы правой руки сами собой сжимаются в кулак. Хрустеть не стал — здесь это могли понять неправильно.

— Теперь ты. — Стражник оглядел меня с ног до головы. Взгляд задержался на тесаке, на рюкзаке, на башмаках. — Оружие покажи.

Я вытащил тесак, протянул рукоятью вперед. Он взял, повертел, хмыкнул.

— Ржавый.

— Работает, — сказал я.

— Другие вещи есть?

— Нож, — я достал дубинку-прут. — И это.

Он посмотрел на прут, усмехнулся.

— Из катакомб?

— Да.

— Понятно. — Он вернул мне оружие. — Заходи. С Сайной можешь остаться в её старом месте, если оно свободно. В таверне спросишь Торвальда. Скажешь, я пропустил.

— Как тебя зовут?

Он посмотрел с удивлением — видимо, не все спрашивали.

— Грег, — ответил. — Иди уже, не толпись у ворот.

Я шагнул внутрь.

Форпост оказался меньше, чем я представлял. Десятка полтора домов, прижавшихся друг к другу вдоль одной главной улицы, пара переулков, колодец в центре площади. Кузница — массивное, низкое здание, откуда доносился тот самый ритмичный звон. И таверна — длинная, приземистая постройка с мутными окнами и покосившейся вывеской, на которой кто-то когда-то нарисовал кружку и топор.

Сайна ждала меня у колодца. Она уже набрала воды, пила мелкими глотками.

— Дом свободен, — сказала она, завидев меня. — Тот, где я останавливалась раньше. Хозяин умер, теперь это ничье. Можно занять.

— Ничье?

— В Форпосте так. Если дом пустует больше месяца — он становится общим. Кто первый занял, тот и живет. — Она отпила еще воды. — Пока кто-то сильнее не выгонит.

— Нас выгонят?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Посмотрим.

Дом оказался крошечным — одна комната с печкой, столом, двумя лежанками и маленьким, мутным окошком под потолком. Пахло пылью и запустением, но крыша не текла, дверь закрывалась плотно. Сайна привычно обошла комнату, проверила углы, заглянула под лежанки.

— Чисто, — сказала она. — Ночевать можно.

Я скинул рюкзак, положил тесак на стол. Впервые за долгое время — не на колени, не под руку, а просто на стол. Внутри было странное, непривычное чувство. Не спокойствие — здесь я никому не доверял настолько. Но хотя бы передышка.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь — таверна, — Сайна села на лежанку, осторожно, чтобы не потревожить рану в боку. — Торвальд — старый выживальщик. Он здесь всех знает. Если кто-то слышал о Храме, это он.

— И сколько он возьмет за информацию?

— Не деньгами, — она покачала головой. — У нас денег нет. Торвальд берет работой. Или товаром.

— У нас есть соль, грибы, желе слизи.

— Слизь он не возьмет. Соль — возможно. — Она помолчала. — Но лучше предложить меч.

Я посмотрел на её обломанный клинок.

— Ты хочешь его продать?

— Не продать. Обменять. У Торвальда есть оружейник. Я найду себе другой меч, а этот... — она провела пальцем по сколу на кончике лезвия. — Этот отслужил своё.

— Ты к нему привыкла.

— К плохому оружию нельзя привыкать, — сказала она. — Оно тебя убьет.

В её голосе не было сожаления. Только усталая, выученная годами практичность. Я вспомнил, как сам сунул в рюкзак ржавую кочергу. Запасной вариант. Плохой вариант, но лучше, чем ничего.

— Идем, — сказал я. — Пока я не передумал спать.

Таверна «Топор и кружка» внутри оказалась именно такой, как я себе представлял. Темно, прокурено, в углах — тени, в центре — длинные столы и скамьи, у стойки — несколько фигур в потертой коже с оружием на поясах. Запах дешевого пойла, пота и жареного мяса. Несколько голов повернулись в нашу сторону, оценили, потеряли интерес.

Сайна прошла к стойке уверенно, будто бывала здесь сотню раз. Я держался чуть позади, но не прятался. Рука на поясе, рядом с тесаком. Не угроза, а готовность.

Торвальд оказался стариком. Не тем дряхлым стариком, которого сдувает ветром, — а старым, как потрескавшаяся скала. Широкие плечи, седая щетина, один глаз затянут бельмом, второй — острый, как лезвие ножа. Руки, покрытые сеткой старых шрамов, неторопливо протирали кружку.

— Сайна, — сказал он. Не спросил, утвердил. — Живая.

— Пока да, — она села на высокий табурет. — Это Максим. Напарник.

Торвальд перевел взгляд на меня. Бельмо смотрело в одну сторону, здоровый глаз — в другую, но я чувствовал, что меня сканируют с ног до головы.

— Откуда?

— Издалека, — ответил я.

— Это я вижу. — Он хмыкнул. — В катакомбах был?

— Был.

— Выжил.

— Как видишь.

Он усмехнулся, коротко, без веселья.

— Что надо?

— Информация, — сказала Сайна прямо. — О Храме Разрыва.

Здоровый глаз Торвальда дернулся. Он медленно поставил кружку на стойку и посмотрел на неё уже без прежней ленивой оценки.

— Опять ты за своё. — В его голосе прорезалась усталость. — Сколько лет прошло, Сайна?

— Четыре, — она не отвела взгляд. — Или три. Я не считала.

— А надо бы. — Он покачал головой. — Храм — не игрушка. Люди туда ходят и не возвращаются. Те, кто возвращается — уже не люди.

— Я знаю.

— Знаешь, а лезешь. — Он вздохнул, и в этом вздохе было что-то, похожее на усталую отеческую заботу. — Ладно. Информация у меня есть. Точнее, я знаю, у кого она есть.

— У кого? — спросила Сайна.

Торвальд помолчал, изучая нас. Потом перевел взгляд на меня.

— Сначала дело, — сказал он. — Информация даром не дается. Тем более такая.

— Какое дело? — спросил я.

— В подвале крысы завелись, — Торвальд мотнул головой куда-то в сторону задней стены. — Местные не лезут — боятся. А мне товар портят. Сделаете — поговорим.

Я посмотрел на Сайну. Она чуть заметно пожала плечами — мол, выбор невелик.

— Какие крысы? — спросил я.

— Катакомбные. Живучие. Уровень третий-четвертый. Гнездо в дальней комнате старого склада. — Он полез под стойку, вытащил ключ — большой, старый, с замысловатой бородкой. — Подвал снаружи, за углом. Факелы у входа возьмете.

Я взял ключ. Металл был холодным и тяжелым.

— Информация, — напомнила Сайна. — После крыс — информация.

— После крыс скажу, где искать того, кто знает, — кивнул Торвальд. — Если вернетесь.

Мы вышли из таверны. Серый день не изменился, хотя внутри у меня уже наступил вечер — тот особый, холодный вечер перед боем.

— Не нравится мне это, — сказала Сайна. — Подвалы старые, там и не такое водится. Не только крысы.

— Я справлюсь.

— Я не сомневаюсь. — Она помолчала. — Я пойду с тобой.

— У тебя рана.

— Заживет. — Она поправила перевязь с обломанным мечом. — И потом, если ты там сдохнешь, мне придется искать нового напарника. А я уже устала искать.

Я посмотрел на неё. В сером свете её лицо казалось бледным, под глазами — тени, на скулах — засохшая грязь. Но взгляд был твердым.

— Ладно, — сказал я. — Но если начнешь истекать кровью — я тебя там оставлю.

— Врешь, — она усмехнулась. — Мясники так просто добро не бросают.

Я хрустнул пальцами. Звук в тишине Форпоста прозвучал резко, привычно.

— Посмотрим.

Подвал встретил нас запахом сырости, плесени и того самого кисло-сладкого тления, которое я уже хорошо знал по катакомбам.

Сайна зажгла факел — пламя заколебалось, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены. Лестница уходила вниз, в темноту. Ступени были скользкими от сырости, перила — сгнившими насквозь.

— Три года назад здесь был склад, — тихо сказала Сайна. — Потом хозяин разорился, склад закрыли. Крысы пришли через старые туннели.

— Откуда знаешь?

— Я здесь ночевала, когда только пришла в Форпост. — Она шла осторожно, ступая бесшумно. — Тогда крыс не было. Значит, пролезли недавно.

— Или Торвальд врет.

— Торвальд не врет, — она покачала головой. — Он слишком стар, чтобы врать по мелочам. Если сказал — крысы, значит, крысы.

— А если не по мелочам?

— Тогда мы узнаем об этом, когда будет поздно. — Она усмехнулась, но как-то безрадостно. — Это здесь нормально.

Мы спустились. Внизу было несколько помещений — пустые комнаты, заваленные мусором, сломанными ящиками, ржавыми бочками. Везде — следы крыс: погрызенная древесина, экскременты, обрывки чего-то, что когда-то могло быть припасами.

— Слышишь? — спросила Сайна.

Я прислушался. Из глубины доносился тихий, царапающий звук. Множество маленьких когтей по камню.

— Да.

— Сколько?

— Не меньше пяти. — Я сжал рукоять тесака. — Может, больше.

— У тебя есть план?

Я вспомнил катакомбы. Крысиную нору. Желе слизи, брошенное в пасть слизня. Грязные, примитивные приемы, которые работали, когда не работало ничего другое.

— Да, — сказал я. — Не умирать.

Сайна фыркнула. Почти смех.

— Сойдет.

Мы двинулись дальше. Звук становился громче. Впереди угадывался дверной проем, за ним — темнота, в которой что-то шевелилось.

— Сейчас, — шепнул я. — Заходим быстро. Я беру тех, что слева, ты — справа. Не даем окружить.

— Поняла.

Мы шагнули внутрь.

И началось.

Это была не эпичная битва. Это была грязная, вонючая работа в тесном, темном помещении, где крысы лезли со всех сторон, а мой тесак вяз в шкурах, и кровь брызгала на стены, и Сайна ругалась сквозь зубы, прикрывая мне спину своим обломанным мечом.

Одна прыгнула мне на плечо — я сбросил ее ударом о стену, даже не глядя. Вторая вцепилась в голень — я отбил ее ногой, чувствуя, как зубы рвут штанину. Сайна крикнула — резко, коротко, — но продолжала работать, не останавливаясь.

Мы справились.

Когда последняя тварь перестала дергаться под моим каблуком, я оперся о стену и позволил себе выдохнуть. Воздух врывался в легкие со свистом. Руки дрожали от перенапряжения.

Системные окна всплывали одно за другим, закрывая обзор.

Победа над [Катакомбной гнилошкуркой] x7!

Опыт получен: 84 XP.

Общий опыт: 215/250.

Навык [Ближний бой (Импровизированное оружие)] повышен: Уровень 3.

Урон в ближнем бою увеличен на 5%.

Я отмахнулся от окон. Сайна стояла рядом, тяжело дыша. На повязке в боку проступило свежее красное пятно.

— Ты как? — спросил я.

— Жить буду, — ответила она. — А ты?

— Живу пока.

Она посмотрела на крысиные тушки, начавшие уже таять в воздухе, оставляя после себя только тусклые кристаллы духов.

— Неплохо для мясника, — сказала она.

— Неплохо для того, кто считает шаги, — ответил я.

Мы собрали кристаллы. Восемь штук. Я протянул половину Сайне — она покачала головой.

— Ты убил больше. Твоя добыча.

— Мы работали в паре, — сказал я. — Делим поровну.

Она помолчала. Потом взяла кристаллы.

— Спасибо, — сказала тихо.

— Не за что.

Мы поднялись наверх. Торвальд ждал нас у входа в подвал, прислонившись к стене и грея руки о кружку с чем-то горячим.

— Живы, — констатировал он. — И даже целы.

— Гнездо зачищено, — сказал я. — Информация.

Он кивнул, отхлебнул из кружки, посмотрел на нас поверх края.

— Есть на севере один человек, — сказал он. — Старый следопыт. Живет в руинах старой усадьбы, за восточным трактом. Горт его зовут.

— Горт? — переспросила Сайна. — Я слышала о нем. Говорят, он безумен.

— Говорят, — согласился Торвальд. — Но еще говорят, что у него есть карта. Самая старая, самая точная. Та, что ведет не к Ложному Храму, а к настоящему Разрыву.

— Почему ты сам не сходил к нему? — спросил я.

Торвальд усмехнулся, показав желтые зубы.

— А ты думаешь, не ходил? Ходил. Лет двадцать назад. Он меня послал тогда за сердцем Скорбеня. Я не пошел. Потому что знал: оттуда не возвращаются. — Он помолчал. — С тех пор он никому ничего не дает просто так. Только за плату. И плата эта — всегда испытание.

— Какое? — спросила Сайна.

— Не знаю, — Торвальд пожал плечами. — Для каждого свое. Говорят, он видит человека насквозь и назначает цену, которую тот может заплатить. Или не может. Если не может — отправляет восвояси. Если может — отправляет на верную смерть.

— Утешил, — буркнул я.

— Я не утешать должен, — старик допил из кружки. — Я информацию дал. Дальше сами.

Он развернулся и, не прощаясь, побрел обратно в таверну.

Мы остались стоять у входа в подвал. Сайна смотрела на север, туда, где за серой мглой прятались руины старой усадьбы.

— Идем? — спросила она.

— А есть выбор?

— Выбор есть всегда, — ответила она. — Можно остаться здесь. Копить уровни, брать заказы, жить. Может, даже долго.

— А ты?

— А я пойду. — Она посмотрела на меня. — Одна, если надо. Но лучше вдвоем.

Я хрустнул пальцами. Звук в тишине Форпоста прозвучал привычно, успокаивающе.

— Идем, — сказал я. — Раз уж ввязались.

Сайна кивнула.

Мы пошли к дому — собирать вещи, залечивать раны, готовиться к новому пути.

Впереди был Горт. Испытание. И, может быть, карта к Храму.

Глава 9:Старый следопыт

Мы провели в Форпосте три дня.

Сайна восстанавливалась быстрее, чем я ожидал. На второй день она уже двигалась без видимой боли, на третий — настояла на тренировочном спарринге, чтобы проверить, как срослась рана в боку. Я не спорил. Если она говорит, что готова, значит, готова. За три года одиночных скитаний она научилась слушать свое тело лучше любого лекаря.

Я тоже не терял времени. Оставшиеся после крыс кристаллы духов я поглотил все до одного. Опыт подобрался к отметке 215/250 — еще одна хорошая стычка, и будет третий уровень. Я размышлял, куда вложить очки характеристик, но решил не спешить. В бою решения принимаются быстрее, чем за столом.

Торвальд больше с нами не разговаривал. Видел я его пару раз у таверны — он только кивал издалека и отворачивался. То ли не хотел лишних разговоров, то ли уже списал нас со счетов.

— Он не верит, что мы вернемся от Горта, — сказала Сайна, когда я поделился наблюдением.

— А ты веришь?

— Я верю, что если не пойти — точно не вернусь оттуда, куда мне надо. — Она пожала плечами. — А Горт — просто этап.

Я смотрел на неё и в очередной раз думал о том, сколько в ней этой спокойной, упрямой решимости. Тринадцать погибших напарников — и она всё ещё идёт. Не сломалась, не озлобилась на весь мир, не стала мясником. Просто идёт.

— О чём думаешь? — спросила она, поймав мой взгляд.

— О том, что ты странная, — ответил я честно.

Она усмехнулась.

— Это здесь нормально.

На третий день мы вышли.

Северный тракт оказался совсем не похож на дорогу к Форпосту. Если там ещё чувствовались следы человеческой жизни — остатки укреплений, старые камни, — то здесь была просто пустошь. Дикая, старая, забытая даже теми немногими, кто ещё бродил по этому миру.

Колючки здесь вымахали в рост человека. Их стебли были толстыми, как пальцы, и заканчивались шипами, которые рвали одежду не хуже когтей. Приходилось постоянно огибать заросли, тратя время и силы.

— Долго ещё? — спросил я, когда в очередной раз пришлось делать крюк, чтобы обойти колючую стену.

— По прямой — часа четыре, — ответила Сайна. — По факту — все шесть. Если повезёт.

— А если не повезёт?

Она кивнула в сторону. Я присмотрелся. Среди колючек что-то шевелилось. Не одно — несколько. Тени, слишком плотные для просто теней.

— Местные обитатели, — тихо сказала Сайна. — Помельче катакомбных, но злее. Идут стаей.

— Сколько?

— Пять. Нет, семь. — Она прищурилась, считая. — Восемь. И матерый в центре.

— Обойдём?

— Если успеем.

Мы успели. Сделали ещё один крюк, теперь уже не из-за колючек, а из-за тварей, которые, к счастью, были заняты какой-то своей дракой и не обратили на нас внимания.

— Ты хорошо считаешь, — сказал я, когда опасность осталась позади.

— Привыкла. — Сайна не обернулась. — Тысяча сто двадцать три, тысяча сто двадцать четыре…

Я оставил её в покое.

Руины старой усадьбы показались через пять часов.

Это было не одно здание, а целый комплекс — остатки каменных стен, несколько полуразрушенных построек, башня без крыши и, что самое удивительное, следы того, что здесь кто-то жил. Не просто ночевал, а именно жил: аккуратно сложенные поленницы дров, свежие следы у входа в одно из строений, слабый дымок из трубы.

— Он здесь, — сказала Сайна, останавливаясь.

— Откуда знаешь?

— Дым. — Она кивнула на тонкую струйку, поднимавшуюся над крышей. — В заброшенных домах трубы не дымят.

Я присмотрелся. Она была права.

— Как подойдём?

— Осторожно. — Она уже двинулась вперёд, держа руку на рукояти меча. — Горт не любит гостей. Если подойдём слишком близко и громко — может встретить стрелой.

Я оценил расстояние до ближайшего укрытия — груды камней метрах в двадцати. Потом до следующего. Потом до входа в главное здание.

— Я пойду первым, — сказал я.

— Почему ты?

— Потому что я мясник, — ответил я просто. — А ты пока не привыкла терять напарников.

Она хотела возразить, но промолчала. Только кивнула.

Я двинулся к руинам, держа тесак наготове. Сайна осталась за камнями, но я чувствовал её взгляд — она следила, готовая в любой момент прикрыть или отвлечь.

До входа оставалось метров десять, когда из темноты дверного проёма донёсся голос. Скрипучий, старый, но с неожиданной силой:

— Ещё шаг — и стрела войдёт тебе в горло раньше, чем ты успеешь чихнуть.

Я замер.

— Я Максим, — сказал я громко. — Меня послал Торвальд из Форпоста.

Пауза. Потом:

— Торвальд, значит. Старый плут ещё жив?

— Жив.

— Жаль. — В голосе прорезалась усмешка. — Ладно, заходи. Один. Твоя подруга пусть пока посидит снаружи. Если дёрнется — стрела найдет и её.

Я обернулся, кивнул Сайне. Она не двинулась с места, но я видел, как её рука сжала рукоять меча. Спокойно, без паники. Хороший напарник.

Внутри оказалось почти жилое помещение. Кто-то явно потратил годы, чтобы превратить развалины в убежище: стены кое-где заделаны, крыша над одной из комнат восстановлена, в углу — очаг, у стены — лежанка, заваленная шкурами. И повсюду — следы долгого, одинокого существования.

Сам Горт сидел у очага, завёрнутый в плащ из каких-то лохматых шкур. Лица почти не видно — только глаза, блестящие из-под глубокого капюшона, да седая борода, свалявшаяся в колтуны. В руках — лук, уже опущенный, но всё ещё готовый к выстрелу.

— Мясник, — сказал он, глядя на меня. Не спросил, утвердил. — Я таких за версту чую. Руки помнят.

Я не стал спрашивать, откуда он знает. Здесь каждый второй был тем, кем казался не до конца.

— Торвальд сказал, у тебя есть карта, — сказал я без предисловий. — К Храму Разрыва.

Горт усмехнулся — беззвучно, одними глазами.

— Карта, — повторил он. — У меня есть карта. У меня есть три карты. У меня есть даже тот, кто их рисовал. — Он помолчал. — Только всё это не стоит ничего без одного.

— Без чего?

— Без доказательства. — Он ткнул корявым пальцем в мою сторону. — Ты кто такой, чтобы я тебе карту отдал? Пришёл, сказал "Торвальд послал" — и всё? Торвальд мне ничего не должен. И ты не должен. С чего бы мне тебе помогать?

— Что нужно? — спросил я, чувствуя, что разговор затягивается.

Горт отложил лук, потянулся к котелку, висевшему над очагом.

— Есть будешь?

— Я не за этим.

— А зря. — Он зачерпнул ложкой, отправил в рот, зажмурился от удовольствия. — Последний раз ты ел нормально когда? В Форпосте? У Торвальда? Эта баланда, которую он варит, только свиней травить. А тут — мясо, грибы, корешки. Силу даёт.

— Я заплачу, — сказал я, теряя терпение. — За информацию.

— Заплатишь, — кивнул Горт, не переставая жевать. — Обязательно заплатишь. Но не тем, что у тебя есть. А тем, что сделаешь.

— Что нужно?

Он отложил ложку, посмотрел на меня уже серьёзно. Без безуминки, без старческой игривости. Взгляд человека, который многое видел и ничего не боится.

— Слышал про Скорбеней? — спросил он.

— Видел одного. В Мертвом Лесу.

— Видел, значит. — Горт кивнул. — А знаешь, что у них внутри?

Я вспомнил тот миг, когда тень с пустыми глазами смотрела на меня сквозь туман.

— Нет.

— Камень, — сказал Горт. — Чёрный, с прожилками. Сердце Скорбеня. Для алхимиков — золото. Для выживальщиков — пропуск. Для меня — плата.

— Ты хочешь, чтобы мы принесли тебе сердце Скорбеня?

— Я хочу, чтобы вы сходили на восточную поляну в Мертвом Лесу и вернулись оттуда живыми, — поправил Горт. — Если вернётесь с камнем — значит, вы чего-то стоите. Тогда и поговорим о карте.

— А если не вернёмся?

— Тогда и говорить не о чем, — он пожал плечами. — Всё просто, парень. Мёртвый Лес не терпит дураков.

Я сжал кулак. Пальцы хрустнули. Горт услышал, и в его глазах мелькнуло что-то — узнавание?

— Хрустишь? — спросил он. — Это хорошо. Это значит, ты ещё живой. Мертвецы не хрустят.

— Откуда ты…

— Я много чего знаю, — перебил он. — Иди. Приноси сердце. Или не приноси. Мне всё равно. Время у меня есть.

Я вышел из руин. Сайна ждала там же, где я её оставил, — неподвижная, как камень.

— Ну? — спросила она.

— Надо идти в Мертвый Лес, — сказал я. — За сердцем Скорбеня.

Она нахмурилась.

— Скорбени — это те, кого мы видели?

— Да. Горт говорит, у них в груди камень. Нужно принести один.

Сайна помолчала, переваривая.

— И он даст карту?

— Если вернёмся.

— А если нет?

— Тогда ему всё равно.

Она усмехнулась, но без веселья.

— Весёлый дед. Ладно, пошли готовиться. В Лес просто так не сунуться.

Мы пошли обратно. Впереди был день на сборы, а потом — Мертвый Лес. И Скорбени, которые, судя по всему, совсем не обрадуются гостям.

Я хрустнул пальцами. Сайна услышала, но ничего не сказала. Только ускорила шаг.

Время поджимало.

Глава 10: Сборы и прощание с Форпостом

Мы вернулись в Форпост затемно.

В прямом смысле — серый свет сменился густой, непроглядной тьмой, которую здесь называли ночью. Где-то над пустошью висела зеленая луна, но её свет сюда почти не добирался, теряясь в бесконечных тучах.

Стражник на воротах — сегодня это был не Грег, а какой-то угрюмый мужик с кривым носом — узнал Сайну и пропустил без разговоров. В Форпосте, видимо, привыкли, что люди приходят и уходят в любое время.

Дом встретил нас холодом и запахом пыли. Сайна сразу взялась разжигать печку, я зажег масляную лампу — маленькую, коптящую, но дающую достаточно света, чтобы видеть друг друга.

— Горт сказал что-то ещё? — спросила Сайна, раздувая огонь. — Кроме того, что нам надо сдохнуть в Лесу?

— Сказал, что сердце Скорбеня — плата. — Я сел на лежанку, стянул башмаки. Ноги гудели после долгого перехода. — И что если вернёмся, поговорим о карте.

— А если не вернёмся?

— Тогда и говорить не о чем.

Сайна усмехнулась, помешивая угли.

— Оптимист.

— Он старый. — Я пожал плечами. — Старым уже всё равно.

— Не всё равно, — она покачала головой. — Если бы было всё равно, он бы жил не здесь, а где-нибудь в норе, как зверь. А он живёт в руинах, но с печкой, с припасами, с оружием. Значит, есть зачем.

— Ты думаешь, он тоже ищет Храм?

— Не знаю. — Она помолчала. — Может, ищет. Может, уже нашёл и не смог войти. Может, просто ждёт кого-то, кто сможет.

Я смотрел на неё при свете лампы. На её лицо, освещённое снизу, на руки, всё ещё хранящие следы недавних ран. Она говорила спокойно, без надрыва, но я чувствовал — для неё этот разговор важнее, чем она показывает.

— Ты боишься? — спросил я.

— Всегда, — ответила она просто. — А ты?

— Тоже.

Она кивнула, будто это было правильным ответом.

— Значит, не дураки.

Мы помолчали. Огонь в печке затрещал, разгораясь. Тепло начало заполнять комнату.

— Завтра идём к кузнецу, — сказала Сайна. — Нужно проверить оружие, взять факелы, припасы. В Лесу не будет возможности пополнить запасы.

— Сколько нам нужно?

— Минимум на три дня. Туда, обратно, и плюс время на поиски поляны. Горт сказал, поляна на восточной границе. Значит, придётся заходить глубже.

— Ты знаешь дорогу?

— Примерно. — Она достала из рюкзака кусок бересты, который дал Горт. — Тут нацарапано. Сломанное дерево, ручей, три камня. Если верить схеме, поляна за ними.

Я посмотрел на рисунок. Примитивно, но основные ориентиры прослеживались.

— А если схема врет?

— Тогда мы заблудимся и сдохнем. — Сайна убрала бересту. — Доверяй, но проверяй. Здесь это единственное правило.

Я хрустнул пальцами. Звук в тишине комнаты прозвучал резко.

— Ты всегда так делаешь? — спросила Сайна.

— Когда нервничаю.

— А сейчас нервничаешь?

— Сейчас — да.

Она кивнула.

— Это хорошо. Кто не нервничает перед Лесом — тот дурак.

Я усмехнулся.

— Утешила.

— Я не утешаю. Я предупреждаю. — Она встала, потянулась, поморщилась от боли в ещё не зажившем боку. — Ложись спать. Завтра много дел.

— А ты?

— Посчитаю шаги и лягу. — Она уже устроилась на своей лежанке, глядя в потолок. — Триста двадцать семь до потолка… триста двадцать восемь…

Я лёг, прикрыл глаза. Сайна тихо считала в темноте. Где-то за стеной завыл ветер. Печка потрескивала, отдавая тепло.

Впервые за долгое время я засыпал не с мыслью о том, где буду завтра, а с мыслью о том, что завтра буду не один.

Утро встретило нас привычной серостью.

Сайна уже не спала — сидела на лежанке, перебирала припасы, проверяла снаряжение. Когда я открыл глаза, она только кивнула и продолжила дело.

— Завтрак на столе, — сказала она, не оборачиваясь.

На столе лежали два куска сушеного мяса и половина сухаря. По местным меркам — пир горой.

— Ты не ела? — спросил я.

— Ждала тебя.

— Не надо ждать. Если я буду тормозить — ешь без меня.

— Успеем. — Она закончила с рюкзаком, подошла к столу. — Ешь давай, мясник. Работать идти.

Мы позавтракали быстро, по-походному — без разговоров, без лишних движений. Только необходимое топливо для организма.

Потом вышли.

Форпост днём оказался куда оживлённее, чем ночью. По главной улице ходили люди — кто-то нёс припасы, кто-то тащил дрова, кто-то просто стоял у колодца, тупо глядя в серое небо. Несколько детей — редкость в этом мире — возились в пыли у забора, не обращая внимания на прохожих.

Кузница работала вовсю. Звон металла разносился по всему Форпосту, заглушая даже ветер. Мы зашли внутрь.

Кузнец оказался тем самым мужиком с выжженным лицом, которого я видел в прошлый раз. Он стоял у горна, держал клещами раскалённую полосу металла и методично бил по ней молотом.

— Чего надо? — спросил он, не оборачиваясь.

— Оружие проверить, — сказала Сайна. — И факелы.

— Факелы у входа, сам возьми. — Он кивнул в сторону, где стояла бочка с торчащими из неё палками, обмотанными просмоленной тряпкой. — За оружие — что дадите.

Сайна достала из рюкзака горсть сушеных грибов, положила на наковальню. Кузнец покосился, хмыкнул.

— Мало.

— Больше нет.

— Ладно, — он сгрёб грибы в карман фартука. — Давай сюда свой меч.

Я тоже вытащил тесак, положил рядом. Кузнец закончил с полосой, сунул её в воду — зашипело, задымилось — и взял мой клинок.

— Старая сталь, — сказал он, поворачивая тесак к свету. — Ржавчина есть, но неглубоко. Заточка дерьмовая.

— Я точил сам, — признался я.

— Вижу. — Он хмыкнул. — Ладно, научу. Запоминай.

Он взял точильный камень, показал угол, движение, нажим. Потом протянул камень мне.

— Давай.

Я точил, чувствуя на себе его взгляд. Сайна молча наблюдала.

— Руки у тебя правильные, — сказал кузнец, когда я закончил. — Мясницкие. Держи угол, не дави сильно — и лезвие само работать будет.

— Спасибо.

— Не за что. — Он вернул мне тесак. — В Лес собрались?

Я замер. Сайна тоже.

— Откуда знаешь? — спросила она.

— Торвальд сказал. — Кузнец усмехнулся. — Он всем говорит, кто слушает. Думает, если люди будут знать, может, кто-то присоединится. Или предупредит. Или просто помолится за вас.

— Помолится?

— Здесь молятся по-разному. — Он пожал плечами. — Кто Системе, кто пустоте, кто вообще ничему. Но когда кто-то идёт в Лес, все становятся немного верующими.

Я переваривал информацию.

— Много кто ходил?

— Достаточно. — Кузнец взял меч Сайны, начал править лезвие. — Возвращались единицы. Те, кто возвращался, уже не лезли. А те, кто не возвращался, — их и не считали.

— Утешил, — буркнул я.

— Я не утешаю. Я предупреждаю. — Он посмотрел на меня своим единственным здоровым глазом. — В Лесу главное — не драться, если можно не драться. Там всё живое — и всё мёртвое одновременно. Если полезешь на рожон — сожрут и не подавятся.

— А если нельзя не драться?

— Тогда бей первым. И бей так, чтобы не встали. — Он кивнул на мой тесак. — Этим резать лучше, чем колоть. Скорбени не любят, когда их режут.

— Откуда знаешь?

— Видел. — Коротко, без подробностей.

Мы забрали факелы, расплатились грибами и вышли. Сайна молчала, пока мы не отошли от кузницы на приличное расстояние.

— Он прав, — сказала она. — В Лесу не лезут, если можно обойти. Но если нельзя — бить надо сразу и насмерть.

— Я понял.

— Ты не понял. — Она остановилась, посмотрела на меня. — Там нет раненых. Там нет отступивших. Там есть только живые и мёртвые. И те, кто между. Если ты ранишь Скорбеня, но не добьёшь — он уйдёт в туман и приведёт других. И тогда уже не выберется никто.

Я смотрел в её глаза. В них не было страха. Только холодная, выученная годами решимость.

— Я понял, — сказал я ещё раз, и на этот раз она кивнула.

— Хорошо. Тогда идём к торговцу.

Торговца звали Кирс. Он занимал угол на главной площади Форпоста — навес из старой парусины, под ним несколько ящиков и бочек, на них разложен товар. Всё необходимое для выживания: сушёное мясо, крупы, соль, верёвки, факелы, дешёвые ножи, пара ржавых мечей для совсем безнадёжных.

— Сайна, — сказал он, увидев её. — Живая.

— Пока да, — ответила она стандартной фразой. — Нам нужно в Лес. Припасы на трое суток. Минимум.

Кирс присвистнул сквозь щербатые зубы.

— В Лес, значит. — Он оглядел нас с ног до головы. — И много вас?

— Двое.

— Двое — это не много. — Он покачал головой. — Ладно, не моё дело. Что именно нужно?

Сайна перечислила: мясо, сухари, соль, верёвка, два запасных факела, трут, сухой спирт (такой здесь тоже был, в плитках, похожих на мыло), бинты, антисептик — местный аналог, какая-то вонючая жидкость в тёмных склянках.

Кирс собирал заказ молча, только хмыкал и качал головой. Когда закончил, выложил всё на прилавок.

— Что дадите?

Сайна полезла в рюкзак. Вытащила запасной нож, пару кристаллов духов, остатки грибов. Я добавил к этому ржавую кочергу и дубинку-прут, которые всё ещё таскал с собой.

Кирс перебрал товар, покрутил в руках кристаллы, понюхал грибы.

— Кристаллы возьму, — сказал он. — Грибы тоже. Ножи у меня своих хватает. Железо — если только на переплавку, но далеко идти, геморрой. — Он поднял глаза. — Добавьте вон тот тесак — и по рукам.

Я покачал головой.

— Тесак не отдам. Он мой.

— Тогда меньше дам. — Кирс отодвинул часть товара. — Вот это оставлю. Остальное — забирайте.

Сайна посмотрела на меня. Я кивнул.

— Идёт.

Мы обменяли железо и кристаллы на припасы. Кирс остался доволен, мы — при полном рюкзаке.

— Удачи, — сказал он на прощание. — Честно. Не подохните там.

— Постараемся, — ответил я.

Последним мы зашли к Торвальду.

Старик стоял за стойкой, протирал кружки — его вечный ритуал. Увидев нас, он не удивился.

— Собрались, значит.

— Завтра выходим, — сказала Сайна. — Скажи, может, есть что-то ещё, что надо знать. Про Горта, про Лес, про Скорбеней.

Торвальд помолчал, поставил кружку.

— Горт не врёт, — сказал он. — Это я точно знаю. Если сказал — принесите сердце, значит, так и будет. Другой вопрос, что он не говорит всего.

— Например?

— Например, что на той поляне Скорбеней может быть больше одного. Или что они там не просто так сидят, а стерегут что-то. — Он покачал головой. — Я не знаю, что именно. Никто не знает. Те, кто знал, не вернулись.

— Обнадёжил, — буркнул я.

— Я не обнадёживаю. Я предупреждаю. — Торвальд усмехнулся. — Вы, молодые, думаете, что если собрались, то всё будет по плану. А в Лесу планов нет. Там только ты, туман и тени. Кто быстрее соображает, тот и живёт.

Сайна кивнула.

— Спасибо.

— Не за что. — Торвальд снова взялся за кружку. — Возвращайтесь. Если вернётесь — расскажете. Я старый, мне интересно.

Мы вышли из таверны.

До вечера оставалось несколько часов. Мы вернулись в дом, разложили припасы, проверили снаряжение. Сайна молчала, считая шаги от стены до стены. Я сидел на лежанке, точил тесак — уже по-настоящему, как учил кузнец.

— Максим, — сказала Сайна вдруг.

— Что?

— Ты правда пойдёшь со мной до конца?

Я посмотрел на неё. Она стояла у окна, и серый свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным.

— Я не знаю, где конец, — ответил я. — Но пока иду.

— Этого достаточно.

Она отвернулась к окну. Я снова взялся за тесак.

Вечер опустился на Форпост незаметно. Мы поели, проверили снаряжение ещё раз, легли спать рано.

Завтра — Мертвый Лес.

Завтра — испытание.

А сегодня — последняя ночь в относительной безопасности.

Я лежал на лежанке, слушал, как Сайна считает шаги до потолка, и думал о том, что впервые за долгое время мне не всё равно, доживу ли я до завтра.

Странное чувство.

Опасное.

Я хрустнул пальцами и закрыл глаза.

Глава 11: Граница

Мы вышли затемно.

Сайна не спала — я слышал, как она ворочалась на лежанке, считая шаги в темноте. Когда серый свет за окном стал чуть плотнее, она уже сидела, перебирала припасы и проверяла снаряжение.

— Ты не отдыхала, — сказал я, хотя сам продремал не больше пары часов.

— Отдыхала, — ответила она, не оборачиваясь. — Я привыкла.

Я не стал спорить. Здесь у каждого были свои способы выживать.

Мы позавтракали остатками вчерашней еды, молча, сосредоточенно. Потом ещё раз проверили рюкзаки: мясо, сухари, соль, верёвка, факелы, трут, сухой спирт, бинты, антисептик. Всё на месте.

— Готова? — спросил я.

— Нет, — ответила Сайна. — Но когда здесь бываешь готов? Пошли.

Форпост просыпался медленно. У ворот дежурил Грег — тот самый молодой стражник, который пропускал нас в первый день. Увидев нас с рюкзаками, он понимающе кивнул.

— В Лес?

— Да, — ответила Сайна.

— Удачи, — сказал он просто. Без насмешки, без сочувствия. Просто пожелание, которое здесь ничего не стоило, но и не вредило.

Мы вышли

Пустошь за стенами Форпоста встретила нас привычной серостью. Та же выжженная земля, те же колючки, то же бесконечное небо без намёка на солнце. Но теперь всё это ощущалось иначе. Раньше это был просто фон для выживания. Теперь — дорога к испытанию.

Сайна шла впереди, сверяясь с берестой Горта. Я держался чуть сзади, сканируя взглядом горизонт. За несколько дней в этом мире я научился видеть опасность раньше, чем она появлялась. Или мне просто казалось, что научился.

— Сколько идти до границы? — спросил я.

— Если ничего не случится — к вечеру будем, — ответила Сайна. — Там, где пустошь встречается с Лесом.

— А если случится?

— Тогда позже. Или никогда.

Я хрустнул пальцами. Она услышала, но ничего не сказала.

Первые четыре часа прошли спокойно.

Пустошь тянулась бесконечной серой лентой, изредка прерываемой грудами камней — остатками каких-то древних строений, от которых давно не осталось даже имён. Мы обходили их стороной, не проверяя, что внутри. Правило, которое Сайна вбила в меня с первых дней: не лезь, если не знаешь, что там. Любопытство здесь убивает быстрее любой твари.

К полудню — если это можно было назвать полуднем — серый свет стал чуть плотнее, будто небо решило напомнить, что оно всё ещё существует. Мы остановились перекусить у большого валуна, единственного ориентира на километры вокруг.

— Ты был в Лесу? — спросила Сайна, жуя сушёное мясо.

— Только на границе, когда мы шли к Горту, — ответил я. — Заходили, но неглубоко.

— Это не считается. — Она покачала головой. — Граница — это ещё не Лес. Лес начинается там, где туман становится густым, а тишина — настоящей.

— Ты была?

— Два раза. — Она помолчала. — Первый раз — с отцом. Мне тогда было лет двенадцать. Он искал что-то в старых руинах на восточной стороне. Мы зашли, нашли, вышли. Я даже не поняла тогда, насколько это опасно.

— А второй?

— Второй — сама. Года три назад. С напарником. — Она смотрела в сторону, где за горизонтом угадывался Лес. — Мы зашли за поляну, где растут грибы-светляки. Их алхимики хорошо берут. Зашли, насобирали, выходим — а туман сгустился так, что в трёх шагах ничего не видно. Мы заблудились.

— И как выбрались?

— Напарник не выбрался. — Она сказала это ровно, без надрыва. — Я нашла дорогу по звуку ручья. А он пошёл в другую сторону. Я звала, кричала — он не откликался. Потом туман рассеялся, и я увидела его метрах в двадцати. Он стоял и смотрел на меня. Но это был уже не он.

Я молчал. Спрашивать, что значит «не он», было бессмысленно. Я и так знал.

— С тех пор я считаю шаги, — добавила Сайна. — Всегда. Чтобы знать, где я, даже когда ничего не видно.

Мы доели, собрались и пошли дальше.

К вечеру пустошь начала меняться.

Серая земля постепенно темнела, становясь почти чёрной. Колючки исчезли, сменившись каким-то стелющимся мхом — бурым, жёстким, похожим на спекшуюся корку. Воздух стал тяжелее, с кисловатым привкусом, от которого першило в горле.

— Ближе к Лесу, — сказала Сайна. — Воздух портится. Говорят, там что-то гниёт уже сотни лет.

— Что?

— Никто не знает. Может, старые поля боя. Может, что похуже.

Мы шли ещё час. Потом Сайна остановилась и показала рукой вперёд.

— Смотри.

Я посмотрел. На горизонте, там, где серая пустошь обрывалась, начиналась чёрная стена.

Мертвый Лес.

Вблизи он оказался ещё страшнее, чем я помнил. Деревья — если это можно было назвать деревьями — стояли плотной стеной, голые, чёрные, с корой, похожей на спекшуюся кожу. Между стволами клубился густой, молочно-белый туман, который не рассеивался, а двигался сам по себе, будто живой. Ни звука, ни движения, ни намёка на жизнь.

— Нравится? — спросила Сайна.

— Очень, — ответил я. — Прямо захотелось зайти.

Она усмехнулась.

— Пошли. Останавливаться здесь хуже, чем внутри. На границе твари выходят чаще.

Мы шагнули в туман.

Лес принял нас сразу.

Тишина стала абсолютной — наши шаги, дыхание, даже стук сердца утонули в этой густой, ватной пустоте. Туман клубился вокруг, скрывая всё дальше вытянутой руки. Деревья вырастали из темноты внезапно, без предупреждения, заставляя вздрагивать и хвататься за оружие.

— Держись рядом, — тихо сказала Сайна. — Если потеряем друг друга — кричи. Но лучше не теряться.

Я кивнул, хотя она вряд ли видела.

Мы шли медленно, осторожно, стараясь ступать бесшумно. Сайна то и дело сверялась с берестой, но в этом тумане ориентиры были бесполезны. Приходилось полагаться на чутьё и память.

— Здесь должен быть ручей, — прошептала она. — Слышишь?

Я прислушался. Сначала ничего. Потом — да, едва уловимое журчание где-то слева.

— Туда, — сказал я.

Мы свернули.

Ручей оказался тонкой струйкой воды, сочащейся из-под камней и уходящей в туман. Вода была тёмной, почти чёрной, и пахла так же, как воздух, — кисло и гнилостно. Пить из неё я бы не рискнул.

— Ориентир, — сказала Сайна. — Вдоль ручья на восток, потом к трём камням. Если верить карте, поляна рядом.

Мы пошли вдоль ручья.

Сколько мы шли, я не знаю. В Лесу время текло иначе — минуты растягивались в часы, часы сжимались в мгновения. Туман то густел, то редел, открывая новые ряды чёрных деревьев, одинаковых, бесконечных.

Я уже начал думать, что мы заблудились, когда Сайна остановилась.

— Там, — сказала она, показывая вперёд.

Я присмотрелся. Сквозь туман проступали очертания трёх огромных валунов, сложенных в форме неправильного треугольника. Камни были покрыты мхом — не бурым, как везде, а каким-то светящимся, бледно-зелёным.

— Три камня, — сказал я. — Значит, поляна рядом.

— Да. — Сайна не двигалась. — Слышишь?

Я прислушался. Из-за камней доносился звук. Тихий, ритмичный. Будто кто-то дышал. Или плакал.

— Скорбени, — одними губами сказала Сайна.

Я сжал тесак. Пальцы правой руки сами собой сжались в кулак, но хрустеть я не стал — здесь этот звук мог стать последним.

— Что делаем? — спросил я.

— Смотрим, — ответила она. — Не лезем, пока не поймём, сколько их.

Мы двинулись в обход камней, стараясь ступать бесшумно. Туман здесь был реже, и вскоре мы увидели поляну.

Она была небольшой, метров тридцать в диаметре, окружённой чёрными деревьями. В центре поляны лежал огромный камень — плоский, тёмный, похожий на алтарь. А вокруг него...

Их было трое.

Скорбени.

Они стояли неподвижно, обратив пустые глазницы к камню. Те же серые лохмотья, те же иссохшие тела, та же мёртвая кожа. Но эти были крупнее, массивнее, чем тот, которого мы видели на границе. Старые. Настоящие.

Один из них медленно повернул голову. Пустые глазницы смотрели прямо на нас.

Я замер. Сайна замерла рядом.

Скорбень смотрел долго. Целую вечность. Потом так же медленно отвернулся к камню.

— Он нас видит? — прошептал я.

— Не знаю, — так же тихо ответила Сайна. — Но чувствует точно.

— Что делать?

— Ждать.

Мы ждали.

Скорбени стояли у камня, не двигаясь, не подавая признаков жизни. Туман клубился вокруг них, обтекал, касался, но они не реагировали. Будто статуи. Будто часть этого Леса.

— Их трое, — прошептал я. — Мы не справимся.

— Не справимся, — согласилась Сайна. — Значит, надо ждать, пока кто-то уйдёт.

— Они уходят?

— Иногда. — Она помолчала. — Говорят, они выходят на охоту ночью. А днём стоят здесь.

— А сейчас день?

— Здесь всегда день. Или всегда ночь. Я не различаю.

Я смотрел на Скорбеней, на их пустые лица, на иссохшие руки, на камень в центре поляны. Где-то в груди каждого из них — чёрное сердце. То, за чем мы пришли.

— Сколько ждать? — спросил я.

— Сколько придётся, — ответила Сайна. — У нас есть припасы на три дня. Значит, два дня ждём. Если не уйдут — идём на свой страх и риск.

— А если уйдут не все?

— Тогда будем думать.

Мы отступили в туман, нашли укрытие между корнями огромного дерева. Сели, прижавшись спинами к стволу, и стали ждать.

Лес молчал.

Где-то впереди, на поляне, стояли трое. И ждали тоже.

Глава 12: Ночная охота

Сколько мы просидели в укрытии, я не знаю.

Время в Мертвом Лесу текло иначе — тягуче, как смола, и одновременно ускользало, будто его и не было. Туман то сгущался, скрывая даже соседние деревья, то редел, открывая чёрные стволы и далёкие очертания поляны. Скорбени не двигались. Они стояли у камня, как статуи, и туман обтекал их, не касаясь.й

— Они всегда так? — прошептал я, когда тишина стала невыносимой.

— Не знаю, — так же тихо ответила Сайна. — Я не наблюдала за ними раньше. Предпочитала обходить стороной.

— Мудрое решение.

— Обычно я так и делала. — Она помолчала. — Но обычно мне не нужно было их сердце.

Я хрустнул пальцами, забывшись, и замер. Но Скорбени не отреагировали. Может, не услышали. Может, им было всё равно.

— Расскажи о них, — попросил я. — Всё, что знаешь.

Сайна покосилась на меня, будто оценивая, стоит ли тратить силы на разговоры. Потом кивнула.

— Говорят, это люди, которые слишком долго прожили в Лесу, — начала она. — Не ушли вовремя. Или пришли специально и не смогли выйти. Система их не отпустила, но и живыми не оставила. Так и висят между.

— Они разумны?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Иногда кажется, что да. Они смотрят, поворачиваются, реагируют на звуки. Но говорят, что убить себя не дают, а разговаривать — не разговаривают.

— А сердце?

— Камень в груди. Сгусток той энергии, которая держит их в этом состоянии. Пока камень цел — они почти бессмертны. Можно отрубить руку, ногу, голову — они всё равно будут двигаться. Только камень.

— И где он?

— В груди. Слева, где у людей сердце. — Она усмехнулась. — Хотя какое там сердце.

Я переваривал информацию. Трое почти бессмертных существ, которым плевать на потерю конечностей. И нам нужно подойти к одному из них и вырезать камень из груди.

— Мы идиоты, — сказал я.

— Возможно, — согласилась Сайна. — Но других вариантов у нас нет.

— Может, Горт согласится на что-то другое?

— Не согласится. Я таких знаю. Если сказал — сердце, значит, сердце. Без него разговора не будет.

Я вздохнул.

— Ладно. Тогда ждём.

Мы ждали.

Туман сгустился настолько, что поляна исчезла из виду. Я слышал только своё дыхание и тихий счёт Сайны — она считала шаги, даже сидя на месте. Потом, когда темнота стала совсем непроглядной, она вдруг замерла и подняла руку.

— Слышишь?

Я прислушался. Из тумана доносился звук. Тихий, шаркающий. Будто кто-то волочил ноги по земле.

— Один идёт, — одними губами сказала Сайна.

Я напрягся, сжимая тесак. Звук приближался. Медленно, неотвратимо.

Скорбень вышел из тумана в трёх метрах от нас.

Я видел его отчётливо — серые лохмотья, иссохшая кожа, пустые глазницы. Он двигался не глядя по сторонам, будто знал дорогу наизусть. Прошёл мимо, почти задев наше дерево, и скрылся в тумане с другой стороны.

Мы выдохнули одновременно.

— Ушёл, — сказал я.

— Да. — Сайна уже поднималась. — На поляне осталось двое. Пошли.

— Ты уверена?

— Нет. Но другого шанса может не быть.

Мы двинулись к поляне.

Двое Скорбеней стояли у камня, так же неподвижно, как и раньше. Туман вокруг них чуть рассеялся — видимо, ночь действительно была временем охоты.

— Какого берём? — спросил я.

— Крайнего, — ответила Сайна. — Того, что слева. Он ближе к деревьям. Если что — отступим в туман.

— План?

— Подходим сзади. Я отвлекаю, ты бьёшь в грудь. Точно, чтобы сразу по камню. Если промахнёшься — он развернётся, и тогда нам конец.

Я сжал тесак. Пальцы хрустнули — на этот раз специально, чтобы собраться.

— Идём.

Мы двинулись в обход поляны, держась в тени деревьев. Скорбени не реагировали. Туман скрывал наши шаги. До крайнего оставалось метров десять.

Пять.

Три.

Сайна выскочила вперёд, размахивая факелом. Скорбень дёрнулся, поворачиваясь к ней. Я прыгнул сзади, вкладывая весь вес в удар.

Тесак вошёл в спину. Но не в грудь. Я промахнулся.

Скорбень развернулся с неожиданной скоростью. Пустые глазницы уставились на меня. Рука — иссохшая, но сильная — схватила меня за горло.

Я захрипел, пытаясь вырваться. Тесак застрял в спине твари, дёрнуть не получалось. Скорбень сжимал горло, и в глазах темнело.

Краем глаза я увидел, как Сайна прыгнула ему на спину, вцепилась в мою руку, пытаясь выдернуть тесак. Тварь дёрнулась, сбросила её, но хватка ослабла.

Я рванулся, выдернул тесак и, не глядя, ударил снова. В грудь. Туда, где должно быть сердце.

Лезвие вошло легко. Скорбень замер. Потом из его груди хлынул чёрный дым, и он рухнул на землю, рассыпаясь в прах.

В пыли остался лежать чёрный камень.

Я схватил его, не глядя, и рванул к Сайне. Она уже бежала к деревьям. Сзади раздался звук — второй Скорбень ожил и двинулся к нам.

— Бежим! — заорал я.

Мы влетели в туман, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Сзади слышался тот же шаркающий звук — тварь не отставала.

— Сюда! — крикнула Сайна, сворачивая к ручью.

Мы бежали вдоль воды, пока звук погони не стих в тумане.

Остановились, тяжело дыша, прислонившись к дереву. Я разжал окровавленную руку — в ней лежал чёрный камень, холодный, тяжёлый, с красными прожилками внутри.

— Есть, — выдохнул я.

Сайна посмотрела на камень, на меня, на мою шею, где уже наливались синяки от хватки Скорбеня.

— Ты как

— Жить буду, — ответил я. — А ты?

— Живу пока.

Она усмехнулась. Я тоже.

Мы сидели в тумане, прижимая к груди чёрное сердце, и слушали, как где-то далеко бродит тварь, потерявшая нашу тропу.

Впервые за долгое время мне захотелось засмеяться.

Но я не стал. В Лесу смех — плохая идея.

— Пошли, — сказала Сайна. — Надо выбираться.

Мы пошли.

Сердце Скорбеня было у нас.

Оставалось только донести.

Глава 13: Дорога обратно

Мы шли через Лес, не разбирая дороги.

Туман клубился вокруг, скрывая всё дальше вытянутой руки. Сайна считала шаги — я слышал её тихий шёпот, когда она сбивалась и начинала заново. Я просто держался рядом и сжимал в руке чёрный камень.

Сердце Скорбеня оказалось тяжелее, чем я думал. Не физически — весило оно грамм двести, не больше. Но от него исходило странное, давящее чувство, будто я нёс не камень, а что-то живое. Что-то, что всё ещё помнило, как биться.

— Долго ещё? — спросил я, когда мы в очередной раз остановились, чтобы понять, где находимся.

— Понятия не имею, — честно ответила Сайна. — Я сбилась после третьего поворота. Надо искать ручей.

— Зачем?

— Ручей выведет к камням. От камней — к границе. Если мы, конечно, не ушли слишком далеко.

Я огляделся. Лес вокруг был одинаковым — чёрные стволы, белый туман, никаких ориентиров.

— Давай искать.

Мы двинулись дальше, стараясь держаться прямо, но в этом тумане прямота была понятием условным. Я то и дело натыкался на деревья, которые, казалось, вырастали из ниоткуда. Сайна материлась сквозь зубы, когда очередная ветка хлестала по лицу.

— Стой, — сказала она вдруг.

Я замер. Прислушался.

Из тумана доносился звук. Тихий, ровный. Не шорох, не шаги — журчание.

— Ручей, — выдохнул я.

Мы пошли на звук.

Вода оказалась той же тёмной, почти чёрной, с кислым запахом. Но Сайна довольно кивнула.

— Наш ручей. Я запомнила, как пахнет.

— Ты запомнила запах ручья?

— Здесь это единственный способ не заблудиться. — Она присела на корточки, потрогала воду пальцем. — Вдоль него на запад, потом к камням, потом к границе.

— Сколько идти?

— Если повезёт — несколько часов. Если нет — никогда.

Я вздохнул.

— Оптимистка.

— Я реалистка, — поправила она. — Пошли.

Мы шли вдоль ручья долго. Ноги гудели, глаза слезились от напряжения — приходилось всматриваться в туман, чтобы не пропустить камни. Сайна считала шаги, я сжимал камень и думал о том, что будет, если мы всё-таки не выйдем.

Припасы заканчивались. Воды не было — пить из ручья я боялся, Сайна сказала, что от такой воды можно сойти с ума быстрее, чем от голода. Сухари и мясо мы экономили, но долго так не протянешь.

— Смотри, — сказала Сайна.

Я поднял голову. Впереди, в тумане, проступали знакомые очертания — три огромных валуна, сложенных треугольником.

— Три камня, — выдохнул я.

— Да. — Она остановилась, прислушиваясь. — Тихо. Никого.

— Ушли на охоту?

— Или спят. Здесь не поймёшь.

Мы обошли камни стороной, стараясь не шуметь. Поляна осталась слева — я мельком увидел чёрный алтарь и одинокую фигуру у него. Один из Скорбеней вернулся. Или не уходил.

— Быстрее, — шепнула Сайна.

Мы ускорили шаг.

Граница Леса появилась внезапно.

Туман начал редеть, деревья — расступаться, и вдруг мы вышли на открытое пространство. Сзади осталась чёрная стена, впереди — серая пустошь, такая родная, такая безопасная после этого кошмара.

Я обернулся. Лес стоял молчаливый, тёмный, равнодушный.

— Больше никогда сюда не пойду, — сказал я.

— Будешь должен — пойдёшь, — усмехнулась Сайна. — Здесь всегда так.

Мы пошли к Форпосту.

В Форпост мы вернулись через сутки.

Грег дежурил у ворот, и когда увидел нас — живых, с рюкзаками, с трофеем, — присвистнул.

— Вернулись, — сказал он. — А я уж думал, не свидимся.

— Как видишь, — ответил я.

— Скорбеня завалили?

Я показал ему камень. Грег посмотрел, покачал головой.

— Ну вы даёте. Торвальд говорил, что вы ненормальные, но чтоб настолько…

— Торвальд где?

— В таверне, как обычно. Идите, он ждёт.

Мы пошли к таверне, но сначала заглянули в дом. Я положил камень на стол, и мы просто сидели несколько минут, глядя на него. Чёрный, с красными прожилками, он пульсировал слабым светом — или мне казалось.

— Надо идти к Горту, — сказала Сайна. — Чем быстрее, тем лучше.

— Сначала поедим и выспимся. — Я покачал головой. — Если мы сейчас пойдём к нему в таком состоянии, он просто заберёт камень и выгонит. Нам нужны силы.

Она подумала, кивнула.

— Ладно. Завтра утром.

Мы поели, помылись в ручье за Форпостом — вода там была чище, чем в Лесу, — и рухнули на лежанки. Сайна сразу начала считать шаги до потолка. Я лежал и слушал её голос, такой тихий, такой привычный уже.

— Максим, — сказала она вдруг.

— Что?

— Спасибо.

Я повернул голову. Она лежала на спине, глядя в потолок.

— За что?

— За то, что не сдох там. И за то, что вытащил камень.

— Ты тоже не сдохла, — ответил я. — Спасибо тебе.

Она усмехнулась.

— Спи, мясник.

— Считай свои шаги.

— Уже считаю.

Я закрыл глаза.

Утром мы вышли к Горту.

Старик встретил нас у входа в руины, опираясь на лук. Увидев нас живых, он не удивился. Увидев камень — приподнял бровь.

— Принесли, значит.

Я молча протянул ему сердце Скорбеня. Горт взял его, повертел в руках, понюхал, даже лизнул — я содрогнулся.

— Настоящее, — сказал он. — Старое. Сильное. — Он спрятал камень в мешок на поясе. — Ладно, уговор дороже денег. Заходите.

Внутри было всё так же — печка, шкуры, запах трав. Горт уселся на своё место, кивнул нам на лежанку.

— Садитесь. Разговор долгий.

Мы сели. Горт помешал угли в печке, бросил туда какую-то траву — запахло горьковатым, дымным.

— Карта у меня есть, — сказал он. — Настоящая. Та, что ведёт не к Ложному Храму, а к Разрыву. Но просто так я её не отдам. Вы своё дело сделали — сердце принесли. Теперь моя очередь.

— Что ты хочешь? — спросила Сайна.

— Ничего. — Горт покачал головой. — Я хочу рассказать. Чтобы вы знали, куда идёте. И чтобы не повторили моих ошибок.

Он помолчал, глядя в огонь.

— Я ходил к Храму двадцать лет назад. С отрядом. Лучшие из лучших — мясники, следопыты, бойцы. До самого Разрыва дошли. — Он усмехнулся. — И обратно вернулся я один.

— Что случилось? — спросил я.

— Разрыв, — ответил Горт. — Он не прощает глупости. Мы думали, что придём, заберём своё и уйдём. А он просто… забрал их. Всех. Кроме меня.

— Почему тебя не забрал?

— Потому что я струсил, — просто сказал старик. — В последний момент испугался и не пошёл дальше. А они пошли. И не вернулись.

Сайна слушала, затаив дыхание.

— Что там? — спросила она. — Что в Разрыве?

— Не знаю, — Горт покачал головой. — Я не видел. Но знаю одно: чтобы выйти из игры, надо заплатить. И плата эта — всё, что у тебя есть. Уровни, память, может, даже имя. Ты станешь никем. Пустым местом. И если ты к этому не готов — лучше не ходи.

— Я готова, — сказала Сайна.

Горт посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты три года ищешь, девочка. Я знаю. Торвальд рассказывал. Ты потеряла тринадцать человек. И всё равно идёшь. — Он вздохнул. — Может, ты и правда готова. А ты, парень?

Я посмотрел на Сайну. На её руки, сжимающие край лежанки. На глаза, в которых горела та самая решимость, которую я видел в Лесу, когда она прыгнула на Скорбеня.

— Я с ней, — сказал я. — До конца.

Горт кивнул.

— Тогда слушайте.

Он достал из-под шкур свёрток — старую, пожелтевшую карту, испещрённую линиями и значками. Развернул на полу.

— Вот здесь мы сейчас, — он ткнул пальцем в точку на западе. — Здесь Мертвый Лес. Здесь — Ложный Храм. А здесь, — палец переместился на восток, за Лес, за отмеченные крестиками горы, — здесь Разрыв.

— Это же недели пути, — сказала Сайна.

— Месяцы, — поправил Горт. — Если идти быстро. Если не нарвётесь. Если повезёт.

— А другой дороги нет?

— Нет. — Горт покачал головой. — Только через Лес, через горы, через пустоши. Другого пути к свободе не бывает.

Я смотрел на карту. На бесконечные километры, отделяющие нас от цели. На крестики, отмечающие опасные места. На чёрную точку Разрыва.

— Мы дойдём, — сказал я.

Горт усмехнулся.

— Мне бы твою уверенность, парень. — Он свернул карту, протянул Сайне. — Держи. И запомни: если дойдёте — не повторяйте моих ошибок. Идите до конца. Не останавливайтесь. Что бы ни увидели.

Сайна взяла карту, прижала к груди.

— Спасибо.

— Не за что. — Горт отвернулся к печке. — А теперь идите. Мне старику отдохнуть надо.

Мы вышли из руин. Солнца не было, как всегда, но серый свет показался мне почти ярким после полутьмы жилища Горта.

— У нас есть карта, — сказала Сайна. — Настоящая.

— Да.

— Ты правда пойдёшь со мной до конца?

Я посмотрел на неё. На её лицо, такое усталое и такое живое.

— Правда.

Она кивнула.

— Тогда идём в Форпост. Собираться.

Мы пошли.

Позади остались руины и старик, который когда-то не решился. Впереди был долгий путь.

Я хрустнул пальцами.

— Сколько шагов до Форпоста? — спросил я.

— Много, — ответила Сайна. — Очень много.

— Считай.

Она усмехнулась.

— Уже считаю.

Глава 14: Прощание с Форпостом

В Форпост мы вернулись под вечер.

Серый свет начал сгущаться, обещая скорую темноту. У ворот дежурил Грег — он уже не удивился, увидев нас. Только кивнул и пропустил без разговоров.

Дом встретил нас привычным запахом пыли и холода. Сайна сразу взялась растапливать печку, я зажег лампу и разложил на столе карту Горта.

Она была старой, потрепанной, местами залитой чем-то тёмным — то ли кровью, то ли вином. Линии выцвели, но всё ещё читались. Горы, леса, реки, крестики опасных мест и одна жирная точка на востоке — Разрыв.

— Сколько нам понадобится припасов? — спросил я, разглядывая карту.

— Месяца на два, — ответила Сайна. — Минимум. Если идти быстро и не задерживаться.

— У нас нет столько.

— Значит, будем пополнять по дороге. Охотиться, искать заброшенные схроны, торговать в поселениях, если встретятся.

Я посмотрел на неё.

— Ты уже так ходила?

— Один раз. — Она помолчала. — До Мёртвого Леса и обратно. Но не на восток. Дальше я не была.

— Значит, будем учиться по ходу дела.

Она кивнула.

Мы сидели молча, глядя на карту. Где-то там, за сотнями километров пустошей, лесов и гор, нас ждал Разрыв. Свобода. Или смерть.

— Надо поговорить с Торвальдом, — сказала Сайна. — Он может знать, что там, дальше. Или хотя бы предупредить, чего ждать.

— Идём.

Таверна «Топор и кружка» была почти пуста. Несколько фигур в углу, двое у стойки. Торвальд, как всегда, протирал кружки — его вечный ритуал.

Увидев нас, он поднял бровь.

— Живые. И даже целые. Горт отдал карту?

Сайна кивнула.

— Отдал.

— И что там?

— Долгий путь. На восток, через Мёртвый Лес, через горы, через пустоши.

Торвальд присвистнул.

— Серьёзно собрались. — Он поставил кружку, опёрся руками о стойку. — Я там не был. Но слышал, что за Лесом начинаются земли, где Система работает иначе. Сбоит. Иногда окна не появляются, иногда навыки не работают, иногда твари ведут себя странно.

— Это опасно? — спросил я.

— Всё опасно. — Торвальд усмехнулся. — Но там опасно по-другому. Ты не можешь рассчитывать на свои силы, потому что не знаешь, сработают они или нет. Приходится полагаться только на себя.

— Мы справимся.

— Посмотрим. — Он полез под стойку, вытащил небольшой мешочек, протянул Сайне. — Держи. Соль, сухари, немного сушёного мяса. В дорогу пригодится.

Сайна замерла.

— Торвальд, это…

— Бери, бери. — Он отмахнулся. — Я старый, мне много не надо. А вы, если дойдёте, хоть расскажете потом, что там.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Он снова взялся за кружку. — Идите уже. Завтра рано вставать.

Утро выдалось тяжелым.

Мы собрали рюкзаки, проверили снаряжение, пересчитали припасы. Торвальдов подарок оказался весомым — соли и мяса хватило бы на неделю, если экономить.

— Готова? — спросил я, закидывая рюкзак на плечо.

— Нет, — ответила Сайна. — Но пойду.

Мы вышли из дома, закрыли дверь — для кого-то другого, кто займёт это место после нас. Форпост просыпался, люди выходили из домов, кузница уже звенела.

У ворот нас ждал Грег.

— Значит, уходите, — сказал он.

— Да.

— Надолго?

— Навсегда, — ответила Сайна.

Грег кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Удачи вам. Честно. Возвращайтесь, если сможете.

— Постараемся, — сказал я.

Мы вышли.

Форпост остался позади. Впереди была пустошь, серая и бескрайняя. Где-то там, за горизонтом, ждал Мёртвый Лес. А за ним — всё остальное.

Сайна шла впереди, считая шаги.

— Пятьсот тридцать один, пятьсот тридцать два, пятьсот тридцать три…

Я слушал её голос и думал о том, что впервые за долгое время у меня есть не просто цель, а направление. И человек рядом.

— Максим, — сказала она вдруг.

— Что?

— Спасибо, что пошёл.

Я усмехнулся.

— Не за что. Я ведь тоже хочу выйти из игры.

Она обернулась, посмотрела на меня коротко, с каким-то новым выражением.

— Тогда идём.

Мы пошли.

Пустошь встречала нас ветром и тишиной.

Глава 15: Дорога на восток

Первые три дня пути прошли спокойно.

Пустошь тянулась бесконечной серой лентой, изредка прерываемой грудами камней — остатками древних строений, от которых не осталось даже названий. Мы обходили их стороной, не проверяя, что внутри. Сайна объяснила это просто: в развалинах любят селиться твари, а нам не нужны лишние стычки.

Я быстро привык к её счёту. Она бормотала шаги постоянно — на привалах, на ходу, даже во сне иногда. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч шагов. Каждый приближал нас к цели.

— Ты не устаёшь считать? — спросил я на третий день, когда мы остановились перекусить у очередного валуна.

— Устаю, — ответила она. — Но не могу остановиться. Это как дышать.

— А если специально перестать?

— Пробовала. — Она усмехнулась. — Начинаю паниковать. Кажется, что потерялась. Даже если стою на месте.

Я кивнул. У каждого здесь были свои тараканы. Мои пальцы, например, так и тянулись хрустнуть, стоило занервничать.

— Сколько прошли? — спросил я.

— Около ста пятидесяти километров. Если верить карте, завтра к вечеру должны выйти к восточному тракту.

— Там безопасно?

— Там никогда не безопасно, — ответила она. — Но должно быть проще, чем здесь. По тракту ходили караваны, там есть старые стоянки, можно найти укрытие.

Я посмотрел вперёд. Пустошь не менялась, но где-то там, за горизонтом, нас ждала дорога.

На четвёртый день мы действительно вышли к тракту.

Он появился из ниоткуда — старая, вымощенная камнем дорога, местами провалившаяся, заросшая бурьяном, но всё ещё угадываемая. Сайна довольно кивнула, сверяясь с картой.

— Восточный тракт. По нему до самого Мёртвого Леса.

— Сколько идти?

— Если не сбавлять темп — дней десять.

Я присвистнул.

— Десять дней по пустоши?

— Это не пустошь, — поправила она. — Дальше пойдут холмы, потом предгорья. Там есть вода, можно охотиться. Легче, чем здесь.

Мы ступили на тракт.

Дорога действительно оказалась легче. Камни давали твёрдую опору, не приходилось обходить колючки и овраги. Сайна считала шаги, я поглядывал по сторонам, держа руку на тесаке.

На пятый день мы наткнулись на стоянку.

Она была старой — кострище, несколько камней, остатки сгнившего навеса. Кто-то ночевал здесь давно, может, год назад, может, пять лет. Сайна обошла стоянку, проверяя, нет ли следов.

— Чисто, — сказала она. — Можно заночевать.

Мы развели огонь — маленький, чтобы не привлекать внимания, — согрели воды, поели. Сайна сидела у костра, глядя в огонь.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О том, что будет, когда мы дойдём, — ответила она. — Горт говорил, что Разрыв забирает всё. Уровни, память, имя. Что мы станем никем.

— Ты боишься?

— Боюсь. — Она посмотрела на меня. — А ты?

— Тоже.

— И всё равно идёшь.

— И всё равно иду.

Она кивнула, будто именно этого ответа и ждала.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросила она.

— Чего?

— Что после Разрыва я не вспомню тебя.

Я помолчал. Мысль была неприятной. Пройти столько километров, пережить столько дерьма — и забыть.

— Горт не сказал, что стирается именно память, — ответил я. — Может, только уровни и навыки.

— Может. — Она не выглядела убеждённой.

— Если я тебя забуду, — сказал я, — найду снова. Ты будешь первой, кого я встречу в новом мире.

Она усмехнулась.

— Оптимист.

— Реалист, — поправил я её же словами.

Мы замолчали. Костер потрескивал, где-то вдалеке выл ветер. Или не ветер.

Дальше пошли холмы.

Тракт вился между ними, поднимался вверх, опускался в низины. Появилась растительность — жёсткая трава, низкие кусты с мелкими, кислыми ягодами. Сайна сказала, что их можно есть, но немного — слабят.

Мы охотились. Я поймал какую-то тварь, похожую на крупную ящерицу, Сайна разделала её быстро и умело. Мясо было жёстким, но съедобным.

— Ты хорошо разделываешь, — заметил я, глядя, как она режет тушку.

— Училась, — ответила она. — Когда напарники умирали, приходилось самой.

Я не стал спрашивать, кого именно из тринадцати она вспоминает.

На восьмой день мы увидели горы.

Они возникли на горизонте неожиданно — тёмная гряда, уходящая в серое небо. Сайна остановилась, глядя на них.

— Перевал, — сказала она, сверяясь с картой. — За ним — Мёртвый Лес.

— Сколько до перевала?

— Дня три, если не будет снега.

— Здесь бывает снег?

— В горах бывает всё.

Мы пошли дальше.

Перевал встретил нас ветром.

Он дул с такой силой, что приходилось наклоняться вперёд, чтобы не упасть. Тракт здесь разрушился почти полностью, осталась только тропа, петляющая между скал. Сайна шла впереди, считая шаги громче обычного — чтобы я слышал и не терял её в этом аду.

— Держись ближе! — крикнула она, когда очередной порыв едва не сбил меня с ног.

Я ухватился за выступ скалы, переждал.

Мы шли так целый день. К вечеру ветер стих, и мы смогли разбить лагерь в небольшой пещере — настоящей удаче.

— Завтра спуск, — сказала Сайна, разворачивая карту. — А там — Лес.

— Опять Лес, — вздохнул я.

— Опять. — Она спрятала карту. — Но теперь мы знаем, что там. И у нас есть цель.

Я кивнул.

Ночь прошла спокойно. Я дежурил первым, слушая, как Сайна считает шаги во сне.

На десятый день мы спустились с перевала.

Перед нами лежала чёрная стена.

Мёртвый Лес.

Он был таким же, как в прошлый раз, — чёрные деревья, белый туман, мёртвая тишина. Но теперь я смотрел на него иначе. Теперь это был не просто кошмар, через который надо пройти. Это была дорога.

— Идём? — спросила Сайна.

— Идём.

Мы шагнули в туман.

Глава 16: Сквозь туман

Мертвый Лес встретил нас привычной тишиной.

Туман клубился между стволами, густой, как кисель. Деревья тянулись к небу чёрными скрюченными пальцами. Ни звука, ни движения — только наше дыхание и тихий счёт Сайны.

— Тысяча двести тридцать один, тысяча двести тридцать два… — бормотала она, ступая осторожно, почти бесшумно.

Я держался рядом, сжимая тесак. Прошлый визит в Лес научил меня одному: здесь нельзя расслабляться ни на секунду.

— Сколько нам идти? — спросил я шёпотом.

— По карте — дня три, — так же тихо ответила Сайна. — Если не заблудимся.

— А если заблудимся?

— Тогда никогда.

Я вздохнул. У неё была манера отвечать на такие вопросы с улыбкой. Нехорошей такой улыбкой.

Мы шли.

Первые несколько часов прошли спокойно. Туман то редел, позволяя видеть на десяток метров вперёд, то сгущался так, что я едва различал спину Сайны. Ориентиров не было — только чёрные стволы, одинаковые, бесконечные.

— Как ты понимаешь, куда идти? — спросил я, когда мы остановились перевести дух.

— По мху, — ответила она, показывая на ствол ближайшего дерева. — Видишь, он светится слабее с одной стороны? Та, что темнее, — север. Нам нужно на восток.

Я присмотрелся. Действительно, мох на коре чуть заметно пульсировал, и с одной стороны свечение было тусклее.

— А если мох врёт?

— Тогда мы трупы. — Она пожала плечами. — Но пока не соврал.

Мы двинулись дальше.

К вечеру — если это можно было назвать вечером в этом бессолнечном месте — туман начал редеть. Деревья расступились, и мы вышли к небольшой поляне.

В центре поляны лежал камень. Не такой, как у алтаря Скорбеней, — обычный валун, поросший мхом. Рядом с ним — остатки кострища.

— Кто-то здесь был, — сказала Сайна, присаживаясь на корточки. — Недавно. Угли ещё не совсем остыли.

Я подошёл ближе. Кострище было старым, но не древним — несколько дней, может, неделя.

— Выживальщики?

— Или кто похуже. — Она огляделась. — Нужно уходить. Если они здесь, могут вернуться.

— Или мы можем подождать и поговорить.

Она посмотрела на меня.

— Ты уверен?

— Нет. Но если это выживальщики, они могут знать дорогу.

Сайна колебалась. Потом кивнула.

— Ладно. Ждём до темноты. Если не появятся — уходим.

Мы отошли в тень деревьев, затаились.

Ждать пришлось недолго.

Через час из тумана вышли люди.

Их было трое — двое мужчин и женщина. Все в потертой коже, с оружием на поясах. Выглядели они уставшими, но не ранеными. Один из мужчин нёс на плече тушку какой-то твари — местный аналог косули, только с чёрной шерстью и длинными клыками.

— Охотники, — шепнула Сайна. — Видимо, живут здесь.

— Люди живут в Мёртвом Лесу?

— Бывает. Отшельники, беглые, те, кому некуда идти.

Тем временем охотники развели огонь, начали разделывать тушу. Женщина вдруг насторожилась, подняла голову.

— Выходите, — сказала она громко. — Мы знаем, что вы там.

Сайна выругалась сквозь зубы. Я сжал тесак.

— Выходим, — ответил я и шагнул из тени.

Охотники не напали. Только смотрели внимательно, оценивающе.

— Кто такие? — спросил мужчина с тушей.

— Путники, — ответила Сайна, выходя следом. — Идём на восток.

— На восток? — Женщина усмехнулась. — Там ничего нет. Только горы и пустоши.

— Мы знаем.

— И всё равно идёте?

— И всё равно идём.

Охотники переглянулись. Потом женщина кивнула.

— Садитесь к огню. Есть будете?

Мы сели.

Их звали Корд, Лира и старик, которого они называли просто Дед. Жили они в Лесу уже три года — ушли из Форпоста, когда там начались проблемы с Гильдией Мясников. Охотились, собирали грибы, иногда находили старые схроны.

— А вы куда на восток? — спросила Лира, раздавая мясо.

— К Храму Разрыва, — ответила Сайна. — Слышали о таком?

Корд поперхнулся. Дед медленно поднял голову.

— Слышали, — сказал он. — И не советуем.

— Почему?

— Потому что оттуда не возвращаются. — Он посмотрел на Сайну своими выцветшими глазами. — Я знаю одного, кто ходил. Вернулся. Только это уже был не человек.

— Что с ним стало?

— Память потерял. Всё. Имени не помнил, откуда пришёл — тоже. Сидел у дороги и смотрел в пустоту. Мы его подобрали, кормили, поили. А он через месяц умер. Просто перестал дышать.

Я переглянулся с Сайной.

— Горт говорил, Разрыв забирает всё, — сказал я. — Уровни, память, имя.

— Горт? — Дед оживился. — Старый следопыт, который у руин живёт?

— Ты его знаешь?

— Слышал. Говорят, он единственный, кто дошёл до Разрыва и вернулся. — Дед покачал головой. — Но я тому не верю. Если бы дошёл, не сидел бы в руинах.

— Он не дошёл, — сказала Сайна. — Остановился. А его люди погибли.

Дед кивнул.

— Вот видишь. Даже он не рискнул.

— А мы рискнём.

Дед долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на меня.

— И ты с ней?

— Да.

— Зачем?

Я задумался. Вопрос был простым, но ответ сложным. Зачем я иду? Ради свободы? Ради Сайны? Ради того, чтобы доказать себе, что я не просто мясник, а человек, который может выбирать?

— Не знаю, — ответил я честно. — Но иду.

Дед усмехнулся.

— Ладно. — Он полез за пазуху, вытащил потрёпанную тетрадь. — Держите. Тут мои записи. Я полжизни по Лесу бродил, всё отмечал. Может, пригодится.

Сайна взяла тетрадь, пролистнула. Там были схемы, пометки, рисунки тварей.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. — Дед поднялся. — Ночевать можете здесь. Утром уходите. И запомните: в Лесу главное — не бояться. Тот, кто боится, уже мёртв.

Мы остались у костра.

Утром мы распрощались с охотниками.

Корд дал нам вяленого мяса, Лира — пучок каких-то трав, от которых, по её словам, «в животе не крутит, если воду пить сырую». Дед просто кивнул на прощание.

— Дойдёте — расскажете, что там, — сказал он. — Если не забудете.

— Постараемся, — ответил я.

Мы ушли в туман.

Три дня мы шли через Лес.

Дедова тетрадь оказалась бесценной — в ней были отмечены безопасные тропы, места, где можно найти воду, и даже схема обхода Скорбеней. Мы дважды видели их издалека — серые фигуры, замершие среди деревьев. Оба раза обходили стороной, не рискуя.

На четвёртый день Лес начал редеть.

Деревья становились ниже, туман — прозрачнее. Впервые за долгое время я увидел небо — не серую муть, а настоящий просвет.

— Выходим, — сказала Сайна.

Мы ускорили шаг.

И вдруг лес кончился.

Мы стояли на краю обрыва. Внизу, в долине, лежали руины. Огромные, древние, занимающие пространство на много километров. Каменные здания, башни, стены — всё разрушенное, заросшее мхом, но всё ещё величественное.

— Что это? — спросил я.

— Город, — ответила Сайна, сверяясь с картой. — Древний. Ещё до Эпохи. Горт отметил его как ориентир.

— А где Храм?

— За городом. Вон там, — она показала на восток, где за руинами угадывалась тёмная громада.

Я посмотрел на Храм. Он был огромен. Чёрный, угловатый, он возвышался над руинами, как памятник чему-то страшному.

— Нам туда.

— Да.

Мы начали спускаться в долину.

Глава 17: Город мёртвых

Спуск в долину занял несколько часов.

Тропа петляла между скал, осыпалась под ногами, заставляла цепляться за выступы и ругаться сквозь зубы. Сайна шла впереди, считая шаги с какой-то остервенелой методичностью — будто боялась, что без счёта просто упадёт.

— Шесть тысяч двести сорок три… шесть тысяч двести сорок четыре…

Я молчал. Ветер свистел в ушах, где-то внизу угадывались очертания руин. Чем ближе мы подходили, тем отчётливее я понимал: этот город был огромен. Не просто большое поселение — настоящий мегаполис, мёртвый, разрушенный, но всё ещё впечатляющий.

— Кто здесь жил? — спросил я, когда мы спустились достаточно, чтобы разглядеть детали.

— Люди, — ответила Сайна. — До Эпохи. Говорят, здесь были миллионы.

— Миллионы?

— Ага. — Она усмехнулась. — Трудно представить, да?

Я представил. Миллионы людей, улицы, дома, машины — как в моём мире. А теперь — только камни и ветер.

Мы ступили на то, что когда-то было дорогой.

Город встретил нас тишиной.

Не той звенящей, напряжённой тишиной Леса, а настоящей, мёртвой. Здесь не было тварей, не было даже мха на стенах — только голый камень, обломки, пустые глазницы окон.

— Жуткое место, — сказал я.

— Ага, — согласилась Сайна. — Но безопасное. Говорят, здесь ничего не живёт.

— Почему?

— Не знаю. Может, земля отравлена. Может, Система не работает. — Она пожала плечами. — Но ночевать можно.

Мы пошли по главной улице. Справа и слева тянулись здания — высоченные, этажей по десять-пятнадцать, с провалившимися крышами и пустыми проёмами окон. Некоторые рухнули полностью, превратившись в груды щебня. Другие стояли, вызывая уважение к строителям — столько лет прошло, а они всё ещё держатся.

— Смотри, — сказала Сайна, показывая на стену одного из домов.

Я присмотрелся. На стене кто-то нарисовал знак — перечёркнутый круг и стрела, направленная вниз.

— Что это?

— Метка, — ответила она. — Кто-то был здесь до нас. И хотел, чтобы другие знали: туда идти не стоит.

— Или наоборот — указал дорогу.

— Или наоборот. — Она усмехнулась. — Здесь как посмотреть.

Мы двинулись дальше.

К вечеру мы нашли место для ночлега.

Это был подвал полуразрушенного дома — глубокий, сухой, с единственным входом, который легко забаррикадировать. Сайна обошла его, проверяя углы, потом кивнула.

— Нормально. Ночевать можно.

Мы развели огонь из обломков мебели — дерево здесь было старым, трухлявым, но горело. Согрели воды, поели, разложили карту.

— Завтра идём через центр, — сказала Сайна, водя пальцем по пожелтевшей бумаге. — Здесь должна быть площадь, а за ней — храм.

— Сколько идти?

— Если ничего не случится — к вечеру будем.

Я посмотрел на карту. Храм был отмечен жирной точкой на восточной окраине города. Рядом — значок, похожий на рассыпанные звёзды.

— А это что?

— Не знаю, — призналась Сайна. — Горт не объяснил. Может, ловушки. Может, что-то важное.

— Весело.

Она убрала карту.

— Ложись спать. Я покараулю.

— Давай я первый.

— Ты всю дорогу молчал и тащил рюкзак. — Она покачала головой. — Отдыхай.

Я не спорил. Завернулся в плащ, лёг у стены.

Сайна сидела у огня, глядя на пламя. Счёт шагов она давно бросила — видимо, здесь, в подвале, он был не нужен.

— Максим, — сказала она вдруг.

— Что?

— Если завтра что-то пойдёт не так… если мы не дойдём…

— Дойдём, — перебил я.

— Если нет, — она не отреагировала на мои слова, — я хочу, чтобы ты знал. Спасибо. За всё.

Я посмотрел на неё. В свете огня её лицо казалось почти спокойным — без той вечной настороженности, которая не отпускала её с первой нашей встречи.

— Не за что, — ответил я. — Мы ещё не дошли.

Она усмехнулась.

— Оптимист.

— Реалист.

Мы помолчали. Потом она сказала:

— Спи.

Я закрыл глаза.

Утро выдалось серым, как всегда.

Мы собрались быстро, забросали костёр землёй и вышли на улицу. Город встретил нас всё той же мёртвой тишиной.

— Пошли, — сказала Сайна.

Мы двинулись через центр.

Улицы становились шире, здания — выше. Где-то посередине города мы вышли на огромную площадь, вымощенную плитами. В центре площади стоял монумент — огромная каменная фигура, изображающая человека с поднятыми к небу руками. Лицо было стёрто временем, но поза читалась чётко: либо мольба, либо проклятие.

— Красиво, — сказал я.

— Страшно, — поправила Сайна.

Она была права. В этом монументе было что-то жуткое — будто человек застыл в последний миг перед катастрофой, пытаясь остановить нечто неостановимое.

Мы обошли площадь стороной, держась ближе к зданиям.

И тут я заметил движение.

— Стой, — сказал я, хватая Сайну за руку.

Она замерла.

— Что там?

Я показал на дальний угол площади. Между двумя зданиями мелькнула тень. Человеческая. Или не совсем.

— Кто-то есть, — сказал я.

— Вижу.

Мы прижались к стене, наблюдая.

Тень появилась снова. Теперь я разглядел её лучше — это был человек. Мужчина, в рваной одежде, с длинными спутанными волосами. Он шёл медленно, как будто не видя дороги, спотыкался, но продолжал двигаться.

— Он похож на… — начал я.

— На того, кого описывал Дед, — закончила Сайна. — Пустой. Тот, кто вернулся из Разрыва.

— Что делаем?

— Не знаю.

Мужчина вышел на площадь, остановился, поднял голову к монументу. Постоял так с минуту, потом повернулся и пошёл прямо к нам.

Я сжал тесак. Сайна положила руку на меч.

Человек подошёл шагов на десять и остановился. Теперь я видел его лицо — молодое, но какое-то стёртое, без выражения. Глаза смотрели сквозь нас, губы шевелились, будто он что-то бормотал.

— Эй, — окликнул я. — Ты кто?

Он не ответил. Только посмотрел на меня — и в этом взгляде не было ничего. Ни страха, ни злости, ни любопытства. Пустота.

— Ты из Разрыва? — спросила Сайна.

Человек вздрогнул. Его губы зашевелились быстрее, и вдруг он заговорил.

— Не ходите, — сказал он. Голос был хриплым, чужим. — Там пусто. Там ничего нет. Только тьма.

— Что ты видел? — спросил я.

— Ничего, — ответил он. — Я ничего не помню. Только тьму. И холод. И голоса, которые зовут.

— Голоса?

— Зовут обратно. — Он сделал шаг к нам. — Не ходите.

Сайна смотрела на него, и я видел, как в её глазах что-то меняется. Сомнение? Страх?

— Мы пойдём, — сказал я твёрдо. — Нам есть зачем.

Человек покачал головой.

— Тогда прощайте, — сказал он. Развернулся и побрёл обратно, к площади, к монументу, к пустым улицам мёртвого города.

Мы смотрели ему вслед, пока он не скрылся среди развалин.

— Пустой, — сказала Сайна. — Точно такой, как описывал Дед.

— Память потерял, имени не помнит, живёт здесь, среди камней.

— И предупреждает всех, кто идёт.

Я посмотрел на неё.

— Испугалась?

— Да, — честно ответила она. — Но пойду.

— Я тоже.

Мы пошли дальше.

К вечеру мы вышли к храму.

Он возвышался над руинами, чёрный, угловатый, сложенный из циклопических каменных блоков. Ни окон, ни дверей — только одна арка, зияющая темнотой.

— Это он, — сказала Сайна. — Ложный Храм.

— Откуда знаешь, что ложный?

— Горт говорил. Настоящий Разрыв — под землёй. А это только вход.

Я смотрел на арку. Тьма за ней казалась живой — она двигалась, дышала, ждала.

— Идём?

— Идём.

Мы шагнули внутрь.

Глава 18: Ложный Храм

Тьма внутри храма оказалась не просто отсутствием света.

Она была плотной, осязаемой, давящей на глаза и уши. Факел, который зажгла Сайна, выхватывал лишь небольшой круг в метре вокруг нас — дальше тьма смыкалась стеной.

— Ни хрена себе, — сказал я, когда мы сделали первые несколько шагов.

— Ага, — отозвалась Сайна. — Жутковато.

Мы шли медленно, стараясь ступать бесшумно. Пол под ногами был каменным, ровным — кто-то явно потратил силы, чтобы выложить его идеально гладкими плитами. Стены угадывались где-то далеко по бокам — зал был огромным, размером с футбольное поле.

— Слышишь? — спросила Сайна.

Я прислушался. Где-то вдалеке, в темноте, раздавался тихий, ритмичный звук. Будто капала вода. Или дышал кто-то огромный.

— Слышу.

— Туда?

— Туда.

Мы пошли на звук.

Чем дальше мы углублялись в храм, тем страннее становились ощущения. Воздух здесь был сухим, тёплым, без привычной для подземелий сырости. И запах — не гнили, не плесени, а чего-то другого. Металлического, острого.

— Кровью пахнет, — сказала Сайна.

— Да.

Мы переглянулись. Факел осветил её лицо — спокойное, сосредоточенное, но я видел, как она сжимает рукоять меча.

— Дальше?

— Дальше.

Звук становился громче. Теперь я различал в нём несколько слоёв — капанье, шорох, и ещё что-то, похожее на далёкий голос. Неразборчивый, но настойчивый.

— Там кто-то есть, — сказал я.

— Или что-то.

Мы дошли до конца зала.

Факел выхватил из темноты огромную каменную плиту, стоящую вертикально. На плите были высечены символы — те же, что я видел на медальоне гильдии. Перекрещенные топор и тесак.

А перед плитой, на полу, лежали тела.

Три тела. Человеческие, судя по очертаниям. Старые, высохшие, превратившиеся в мумии. Одежда истлела, но оружие сохранилось — мечи, ножи, топоры.

— Они дошли, — тихо сказала Сайна. — И не вернулись.

Я подошёл ближе. Тела лежали в странных позах — будто их что-то сбило с ног одновременно, разом. Ни ран, ни следов борьбы.

— Что с ними случилось?

— Не знаю. — Сайна присела на корточки, осматривая ближайшее тело. — Но явно не твари.

— Система?

— Может быть.

Мы обошли плиту. За ней оказался проход — узкий, тёмный, уходящий вниз.

— Лестница, — сказал я.

— Ведёт под землю.

— К настоящему Разрыву?

— Или к смерти.

Я хрустнул пальцами. Звук разнёсся по залу, отразился от стен.

— Пошли, — сказал я. — Не для того шли, чтобы останавливаться.

Сайна кивнула.

Мы начали спуск.

Лестница уходила глубоко вниз.

Ступени были выбиты в скале — старые, стёртые, но крепкие. Факел освещал только ближайшие, дальше — темнота. Мы шли молча, слушая эхо своих шагов.

— Сколько уже? — спросил я, когда ноги начали гудеть.

— Много, — ответила Сайна. — Минуты три. Или полчаса. Здесь не поймёшь.

Я кивнул. В этом мире время вообще было понятием условным.

Наконец лестница кончилась.

Мы вышли в пещеру. Огромную, с высоким сводом, теряющимся в темноте. В центре пещеры горел свет.

Не факел, не костёр — настоящий свет. Мягкий, голубоватый, исходящий откуда-то сверху. Я поднял голову и увидел его.

Кристалл.

Огромный, размером с многоэтажный дом, он висел под сводом пещеры, пульсируя ровным, спокойным светом. От него тянулись тонкие нити — к стенам, к полу, в темноту.

— Что это? — прошептал я.

— Сердце, — ответила Сайна. — Сердце Системы.

Мы стояли и смотрели на него. Красивое. Жуткое. Живое.

— Настоящий Разрыв? — спросил я.

— Нет, — раздался голос сзади. — Настоящий Разрыв дальше.

Мы резко обернулись

В проходе, откуда мы пришли, стоял человек. Старик, сгорбленный, в длинном балахоне. Лицо скрыто капюшоном, но голос был знакомым.

— Горт? — выдохнула Сайна.

Старик шагнул вперёд, и свет кристалла упал на его лицо.

Это был Горт.

Но не тот Горт, которого мы видели в руинах. Этот был моложе, крепче, без старческой дряхлости. Глаза горели странным, неестественным светом.

— Не Горт, — сказал он. — То, что вы знали как Горта — лишь оболочка. Я хранитель этого места уже много лет.

— Хранитель? — я сжал тесак. — Чего?

— Входа. — Он кивнул на кристалл. — Сюда приходят многие. Выживальщики, искатели, безумцы. Все хотят к Разрыву. Но не все готовы.

— А ты решаешь, кто готов?

— Я предупреждаю. — Он покачал головой. — Горт, которого вы знали, был настоящим. Он действительно ходил к Храму двадцать лет назад. И действительно не решился войти. Но он вернулся и рассказал мне. А я ждал.

— Ждал нас?

— Ждал тех, кто сможет. — Он посмотрел на Сайну. — Ты искала три года. Потеряла тринадцать человек. Ты готова?

— Да, — ответила она твёрдо.

— А ты? — Он перевёл взгляд на меня.

Я посмотрел на Сайну, на кристалл, на темноту за ним.

— Я с ней.

Хранитель кивнул.

— Тогда идите. Разрыв — за кристаллом. Там вы встретитесь с Создателями. Или с тем, что от них осталось.

— А ты?

— Я останусь здесь. — Он усмехнулся. — Ждать следующих.

Мы двинулись в обход кристалла. Свет пульсировал, отбрасывал тени, заставлял щуриться. За кристаллом открылся ещё один проход — узкий, тёмный, уходящий в неизвестность.

— Готова? — спросил я.

— Нет, — ответила Сайна. — Но пойду.

Мы шагнули в темноту.

Глава 19: Испытание

Проход за кристаллом оказался коротким.

Метров через двадцать мы вышли в небольшой круглый зал, стены которого светились тем же голубоватым светом, что и кристалл. В центре зала стоял каменный алтарь, а на алтаре лежала книга.

— Странно, — сказал я, оглядываясь. — Я думал, тут будет что-то более эпичное.

— Подожди, — ответила Сайна. — Что-то здесь не так.

Она была права. Воздух в зале дрожал, будто над раскалённой поверхностью. И тишина — не обычная, а какая-то ватная, давящая на уши.

— Слышишь? — спросил я.

— Ничего.

— Вот именно. Ничего. Даже наши шаги не звучат.

Мы переглянулись. Я нарочно топнул ногой — нога коснулась камня, но звука не было. Будто кто-то выключил весь мир.

— Система, — сказала Сайна. — Она здесь не работает.

— Откуда знаешь?

— Попробуй вызвать интерфейс.

Я мысленно потянулся к привычному окну статуса. Ничего. Пустота. Впервые с момента пробуждения в катакомбах я не видел перед глазами никаких цифр, никаких полосок здоровья, никаких уведомлений.

— Странное чувство, — признался я.

— Ага. — Сайна усмехнулась. — Как будто раздетый.

Мы подошли к алтарю. Книга была старой, в потёртом кожаном переплёте, с металлическими уголками. На обложке — тот же символ: перекрещенные топор и тесак.

— Открывать? — спросил я.

— А есть выбор?

Я протянул руку и коснулся обложки.

Мир исчез.

Я стоял посреди бесконечной белой пустоты.

Ни стен, ни пола, ни неба. Только белый свет, заливающий всё вокруг. И тишина.

— Сайна? — позвал я.

Ответа не было.

Я огляделся. Никого. Только я и этот бесконечный белый нигде.

— Испытание? — спросил я в пустоту. — Проверка? Давай, показывай, что у тебя есть.

Пустота молчала.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Ощущение движения было, но пространство не менялось — та же белизна, та же пустота.

— Долго мне тут стоять? — спросил я.

И вдруг белизна начала темнеть.

Сначала медленно, потом быстрее. Чёрные точки, похожие на кляксы, расползались по белому фону, сливались, росли. Через минуту я стоял уже не в белой пустоте, а в чёрной. Абсолютно чёрной. Ни проблеска света.

— Ладно, — сказал я. — И что дальше?

Дальше появился звук.

Плач.

Тихий, детский плач где-то далеко. Потом ближе. Потом совсем рядом, будто за спиной.

Я резко обернулся — никого.

Плач стих. Вместо него — голоса. Много голосов, шепчущих одновременно. Я не разбирал слов, но чувствовал их смысл. Боль. Страх. Отчаяние. Всё, что я испытывал за эти недели в этом мире, всё, что видел, всё, через что прошёл — возвращалось ко мне голосами.

— Хватит, — сказал я. — Я это уже пережил. Покажи что-то новое.

Чёрная пустота вздрогнула. И в ней появилась Сайна.

Она стояла в трёх метрах от меня — живая, настоящая. Но связанная. Верёвки впивались в запястья, на лице — кровь, в глазах — страх.

— Максим, — прошептала она. — Помоги.

Я шагнул к ней — и наткнулся на невидимую стену. Прозрачную, но твёрдую.

— Максим, — повторила она. — Пожалуйста.

Я ударил по стене кулаком. Без звука. Без результата.

— Я знаю, что это не ты, — сказал я. — Ты — морок. Испытание. Сайна бы не стала просить. Она бы сама справлялась.

Связанная фигура дёрнулась, и её лицо исказилось. Из глаз потекло что-то чёрное, рот открылся в беззвучном крике.

— Не работает, — сказал я. — Давай дальше.

Чёрная пустота схлопнулась.

Я стоял в том же зале, у алтаря. Рука всё ещё касалась книги. Сайна стояла рядом — неподвижная, с закрытыми глазами.

— Сайна! — я тряхнул её за плечо.

Она открыла глаза. В них плескалась всё та же пустота, что я видел у «пустого» на площади.

— Сайна, чёрт возьми, очнись!

Она моргнула. Пустота ушла, сменилась узнаванием.

— Максим? — голос хриплый, чужой.

— Я. Ты как?

— Не знаю. — Она потёрла виски. — Я была... там. В пустоте. И видела тебя. Мёртвого.

— Это испытание, — сказал я. — Проверка.

— Знаю. — Она выдохнула. — Я справилась.

— Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга. Живые. Настоящие.

— Что дальше? — спросил я.

Книга на алтаре захлопнулась сама собой. И там, где она лежала, открылся проход — лестница, уходящая вниз, в темноту.

— Туда, — сказала Сайна.

Я хрустнул пальцами.

— Пошли.

Глава 20: Создатели

Лестница уходила глубоко вниз.

Мы спускались молча, каждый переваривал своё испытание. Я думал о том, как легко пустота нашла мой самый большой страх — потерять Сайну. И о том, как быстро я понял, что это фальшивка. Настоящая Сайна никогда не стала бы просить о помощи. Она бы до последнего пыталась выбраться сама.

— О чём думаешь? — спросила она, будто прочитав мои мысли.

— О тебе, — честно ответил я.

— Приятно слышать. — В её голосе мелькнула усмешка. — Если, конечно, это не мысли о том, как сбросить меня в ближайшую пропасть.

— Пропастей пока не видно.

— Значит, пока в безопасности.

Мы улыбнулись почти одновременно. Странно, но после испытания стало легче. Будто мы сдали какой-то важный экзамен и теперь имели право идти дальше.

Лестница кончилась внезапно. Последняя ступень, и мы вышли в огромный зал.

Он был круглым, с высоким куполообразным потолком, который терялся где-то в темноте. Стены зала были покрыты письменами — теми же символами, что и на книге, и на медальоне. А в центре зала, на возвышении, стояли три фигуры.

Они не двигались. Сначала я подумал, что это статуи — слишком неподвижные, слишком идеальные. Но когда мы подошли ближе, понял: это люди. Или то, что от них осталось.

Трое. Двое мужчин и одна женщина. Одетые в странные, незнакомые одежды — гладкие, блестящие, не похожие ни на кожу, ни на ткань. Глаза закрыты. Лица спокойные, будто спящие.

— Создатели, — прошептала Сайна.

— Они живые?

— Не знаю.

Мы остановились в нескольких метрах от возвышения. Тишина здесь была особенной — не ватной, как в зале испытания, а торжественной. Будто в храме.

И вдруг один из них открыл глаза.

Мужчина, тот, что сидел в центре. Его взгляд был пустым, но в то же время пронизывающим. Он посмотрел на нас — и я почувствовал, как меня сканируют, изучают, оценивают.

— Вы дошли, — сказал он. Голос был тихим, но разносился по всему залу, отражаясь от стен. — Это удивительно.

— Кто вы? — спросила Сайна.

— Мы те, кого вы называете Создателями. — Он чуть повернул голову. — Хотя на самом деле мы просто люди. Люди, которые запустили этот эксперимент.

— Эксперимент? — переспросил я.

— Эпоха. Система. Весь этот мир. — Он сделал паузу. — Это не наказание, не божественное вмешательство. Это эксперимент. Мы создали Систему, чтобы увидеть, как люди поведут себя в условиях постоянной угрозы и жёстких правил.

— Вы что, с ума сошли? — вырвалось у меня.

Женщина рядом с ним открыла глаза.

— Возможно, — ответила она. — Но тогда нам казалось, что это единственный способ спасти человечество. Наш мир погибал. Ресурсы заканчивались, войны уничтожали всё живое. Мы создали Систему как убежище. Как место, где люди могут выжить.

— Выжить? — Сайна шагнула вперёд. — Здесь люди убивают друг друга за кусок мяса. Здесь твари пожирают живьём. Здесь нет ни дня без страха.

— Мы знаем, — тихо сказал второй мужчина, открывая глаза. — Система вышла из-под контроля. Она должна была адаптироваться к людям, но люди адаптировались к ней. И стали хуже.

— Зачем вы рассказываете это нам? — спросил я.

— Потому что вы дошли, — повторил первый. — До нас доходили многие. Но пройти испытание и спуститься сюда — единицы. Вы — шестые за всё время.

— И что стало с теми пятерыми?

— Они выбрали.

— Что выбрали?

Создатели переглянулись. Потом женщина поднялась и подошла к краю возвышения.

— У вас есть выбор, — сказала она. — Таких, как вы, немного. Тех, кто смог пройти через всё и сохранить человечность. Мы можем предложить вам остаться здесь. Стать хранителями, как Горт. Помогать следующим.

— Или? — спросила Сайна.

— Или мы отправим вас в Разрыв. Туда, где Системы нет. Где можно начать всё заново.

— В другой мир? — уточнил я.

— Да. В мир, который мы сохранили. Настоящий мир, без Системы, без уровней, без тварей. Там можно жить.

— А что будет с нами? — спросила Сайна. — С нашей памятью? С тем, что мы пережили?

— Всё останется с вами, — ответила женщина. — Кроме связи с Системой. Вы потеряете уровни, навыки, интерфейс. Но воспоминания — ваши. Выбор за вами.

Сайна посмотрела на меня. В её глазах я видел всё: три года поисков, тринадцать потерянных напарников, бесконечные километры, страх, боль, надежду.

— Максим, — сказала она тихо. — Я не могу решать за тебя.

Я сжал её руку. Пальцы хрустнули — привычно, успокаивающе.

— Мы вместе дошли, — ответил я. — Вместе и выбирать будем.

— Выбирать? — переспросила она. — Ты серьёзно?

— А ты сомневалась?

Она улыбнулась. Впервые за всё время — настоящей, тёплой улыбкой.

— Нет, — сказала она. — Не сомневалась.

Мы повернулись к Создателям.

— Мы выбираем Разрыв, — сказала Сайна. — Новый мир. Новую жизнь.

Женщина кивнула.

— Хороший выбор, — сказала она. — Редкий. Большинство боятся начинать заново.

— А что будет с этим миром? — спросил я. — С теми, кто остался?

— Система продолжит работать, — ответил первый Создатель. — Пока не найдётся тот, кто сможет её остановить. Может, вы бы и смогли, но это другая цена. Другая жизнь.

— Мы не хотим быть богами, — сказала Сайна. — Мы хотим просто жить.

— Тогда идите.

Они подняли руки. Вокруг нас начал закручиваться свет — тот же голубоватый, что исходил от кристалла. Тёплый, мягкий, успокаивающий.

— Прощайте, — услышал я голос женщины. — Живите долго.

Свет стал ярче. Я зажмурился, чувствуя, как Сайна сжимает мою руку.

А потом мир исчез.

Глава 21: Новая жизнь

Свет погас.

Я стоял на траве. Настоящей, зелёной, мягкой траве, которой не было в том сером мире. Надо мной раскинулось голубое небо — настоящее, с солнцем, с облаками, с ветром, который пах цветами.

— Где мы? — услышал я голос Сайны.

Она стояла рядом, такая же растерянная, как я. Вокруг нас был лес. Но не Мёртвый Лес — настоящий, живой, с птицами, с шумом листвы, с запахом сосен и земли.

— Не знаю, — ответил я. — Но это точно не Эпоха.

Я глубоко вдохнул. Воздух был чистым, свежим, без примеси серы и гнили. Солнце грело лицо, ветер шевелил волосы. Я закрыл глаза и просто стоял, наслаждаясь этим чувством.

— Максим, — сказала Сайна. — Посмотри.

Я открыл глаза. Она протягивала мне руку, и я увидел — на её запястье больше не было шрамов. Тех старых, зарубцевавшихся ран, которые она получила за годы в Эпохе. Кожа была чистой, гладкой.

Я посмотрел на свои руки. Мозоли остались, но старые порезы исчезли.

— Системы нет, — сказал я. — Совсем.

— Я не слышу счёт, — тихо сказала Сайна. — Впервые в жизни не слышу.

— Это хорошо?

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Странно. Но, кажется, хорошо.

Мы пошли через лес.

Через час мы вышли к дороге.

Настоящей, грунтовой, с колеями от телег. А по дороге шёл человек — обычный, в простой одежде, с корзиной за спиной.

— Здравствуйте, — сказал он, увидев нас. — Вы откуда?

Мы переглянулись.

— Издалека, — ответила Сайна. — Подскажите, где мы?

— Так деревня наша, Сосновка, — ответил мужик. — Вёрст пять отсюда. А вам куда?

— Мы… ищем место, где можно остановиться, — сказал я.

— Так в деревню и идите. — Он усмехнулся. — Там староста есть, дом пустой найдётся. У нас многие проезжие останавливаются.

— Спасибо.

— Не за что.

Он пошёл дальше, а мы остались стоять на дороге.

— Сосновка, — сказала Сайна. — Какое простое название.

— Деревня, — ответил я. — Обычная деревня.

— Мы никогда не жили в обычных местах.

— Значит, научимся.

Деревня оказалась именно такой, как описал мужик — десятка два домов, церковь на пригорке, колодец в центре. Люди ходили по своим делам, дети бегали с криками, где-то лаяла собака.

Староста, пожилой мужчина с окладистой бородой, встретил нас настороженно, но после короткого разговора смягчился.

— Беглые? — спросил он прямо.

— Можно и так сказать, — ответил я.

— Из каких краёв?

— Дальних. Очень дальних.

Он посмотрел на нас, на наши странные одежды, на оружие.

— Воевали?

— Приходилось.

— У нас тут тихо, — сказал он. — Работа есть, кормёжка тоже. Если хотите остаться — дом крайний пустует. Хозяин помер осенью, наследников нет.

— Сколько просите? — спросила Сайна.

— Отработаете. — Он усмехнулся. — У нас тут денег не просят. Поможете по хозяйству — и ладно.

Мы переглянулись.

— Согласны, — сказал я.

Дом оказался небольшим, но крепким. Печка, лавки, стол, две лежанки. Огород при доме, сарай для скота — пустой пока.

Мы стояли посреди этого дома и молчали.

— Наш дом, — сказала Сайна.

— Наш.

Она подошла к окну, посмотрела на улицу. Закатное солнце золотило верхушки деревьев.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я три года искала выход. Три года считала шаги, теряла людей, боялась. И сейчас… не знаю, что делать.

— Жить, — ответил я просто. — Просто жить.

— А ты?

— Я тоже.

Она обернулась, посмотрела на меня долгим взглядом.

— Максим, — сказала она. — Я рада, что ты пошёл со мной.

— Я тоже.

Мы стояли в нашем доме, в новом мире, и за окном садилось солнце. Впервые за долгое время мне не нужно было сжимать тесак, не нужно было прислушиваться к каждому шороху, не нужно было бояться.

— Сайна, — сказал я.

— Что?

— Ты считаешь?

Она прислушалась к себе.

— Нет, — ответила она удивлённо. — Не считаю.

— Значит, правда вышли.

Я хрустнул пальцами. Звук был тихим, привычным. Сайна усмехнулась.

— Это уже не ритуал, — сказала она. — Просто привычка.

— А твой счёт?

— Тоже привычка. — Она помолчала. — Но, кажется, она проходит.

Мы вышли на крыльцо. Солнце садилось за лес, небо горело розовым и золотым. Где-то вдалеке замычала корова, залаяла собака, закричали дети.

Жизнь.

Настоящая.

— Завтра надо огород вскопать, — сказала Сайна.

— Умеешь?

— Научусь.

— Я тоже.

Она взяла меня за руку.

— Максим?

— Что?

— Это и есть свобода?

Я посмотрел на неё, на закат, на наш новый дом.

— Да, — ответил я. — Кажется, это она.

Мы стояли на крыльце, держась за руки, и смотрели, как уходит день.

Первый день нашей новой жизни.