Кодекс Кукулькана

Кодекс Кукулькана

Илона Максимовна Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 17 апреля 2029 года

«Какие странные знаки!»

Илона Максимовна с досадой отбросила на свой стол в институтском кабинете лист с прорисованными надписями из гробницы Внутренней пирамиды храма Кукулькана, первооткрывательницей которой являлась.

«Какой-то бред, право слово!» – раздраженно думала она, яростно паря вейпом, на который перешла пару лет назад, осознав, что любимый «Кэмел» рано или поздно ее прикончит.

Нет, некоторые надписи читались вполне внятно. Да, это была гробница царя Чичен-Ицы, правившего в начале VII века. И звали его… Кукулькан.

Конечно же, это был майяский владыка, а не кто-то иной. Мистический ужас, испытанный Илоной в гробнице под пирамидой, давно уже сошел на нет. Со временем и маска стала не столь пугающе похожа на знакомое лицо. На самом деле, очень похожа, но каких только совпадений ни бывает… И вмятина на черепе, конечно, след какой-нибудь древней стычки – покойный жил в опасное время, когда даже правители не были защищены от удара палицей.

А какие еще варианты были? Что всемирно известный лингвист, историк и археолог тайно пробирается в древнюю пирамиду, выбрасывает оттуда кости царя, облачается в его уборы, ложится вместо него и умирает?.. Собачья чушь! Да и кости примерно 610-х годов нашей эры по радиоуглероду. И больше вменяемых вариантов не было. Бритва Оккама – вот так-то.

Можно, конечно, сделать еще генетический анализ – ДНК для сравнения у нее нашлось бы… Но нет, она еще не настолько сошла с ума. И точка!

Итак, неужели это и был легендарный Топильцин Кетцалькоатль, называемый майя по имени бога-змея Кукулькана, изгнанник из Толлы, основатель поздних майяских городов?.. Нет, конечно, тот жил позже и, очевидно, был не майя, а тольтеком. Если вообще жил и был… Хотя, судя по расшифрованным надписям в гробнице, кое в чем истории этой легендарной личности и погребенного схожи. Оба, например, были против человеческих жертвоприношений.

Однако различий гораздо больше. Например, судя по одной фразе, погребенный Кукулькан появился не из Толлы, а из… Священного сенота. Подобную историю рассказывали про одного из куда более поздних правителей города, так что, по всей видимости, тут и есть исток этой легенды. Про происхождение царей любят рассказывать всякие байки.

Но вот остальные фразы из надписей гробницы приводили ее в ступор, поскольку читались совершенно бредово. Вот, например, что такое: «Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот»?..

«Ягуарунди… Женщина… Дикая кошка, частично прирученная. А грот?.. Женский… Девственные воды… Жизнь вышла из пещеры… Лоно… Неужели?.. Господи Боже!»

Ученая и атеистка сама не осознала, что обращается напрямую к Богу. А больше и не к кому – если то, что она поняла, было правдой. А оно ею и было – Илона ощущала это всей душой. Но тогда или она, или весь мир сошли с ума!

Кошка Лона!

Илона безумным взглядом уставилась на висящий напротив стола фотопортрет. На нее из-под насупленных бровей пронзительно глядел огромными магическими глазами мужчина с обезображенным вмятиной большим лбом и жесткой складкой рта. На руках он держал сиамскую кошку.

Илона Линькова. Мексика. Чичен-Ица. Ночь с 1 на 2 ноября 1990 года

- Ну, чего пригорюнилась, Кошка Лона? – ЕВК погладил ее по голове, и Илона подумала, что вот так он гладил и своих кошек.

Он пришел к ней в номер отеля, когда Илона уже собиралась ложиться. Почему-то она не стала включать свет. Впрочем, и без него было светло – от огромной луны, сияющей прямо в окно.

Она потянулась к его руке – сама как кошка. Ей было приятно. И тревожно. Странный раздрай чувств. Она не любила такие эмоциональные парадоксы, ей хотелось ясности и определенности. Но с ЕВК ее быть не могло.

Он словно бы весь состоял из парадоксов. Грозный и неулыбчивый преподаватель, великий ученый, совершивший в науке невозможное. Проказливый, как мальчишка, любитель розыгрышей, иногда изощренных, часто грубоватых. Любящий нафантазировать, мистифицировать, да и элементарно приврать. Подверженный депрессиям, в дни которых никого не хотел видеть, кроме любимой кошки, а под его письменным столом позвякивали пустые бутылки из-под спиртного. Порой едко саркастичный и холодный, порой искренний и беззащитный. Блестящий и умный учитель. Верный друг. Внимательный и нежный любовник.

Но слишком часто ей казалось, что она никогда не знала толком этого человека.

Дело не в том, что он был гораздо старше ее – в конце концов, мужчина шестидесяти лет и женщина тридцати четырех, это почти нормально. Но иногда в его глазах она видела вселенское отчуждение. Тогда ей казалось, что он внимательно рассматривает что-то за пределами этого мира, лишь рассеянно и мимоходом воспринимая происходящее здесь. В том числе и ее, Илону.

- Может, тебе не стоит идти к сеноту сейчас? – тихо сказала она. – Пойдем завтра вместе, днем…

- Нет! – его огромные голубые глаза под насупленными черными бровями яростно сверкнули. Рот превратился в совсем прямую линию.

Илона вздрогнула, и он тут же спохватился.

- Прости, Лона, я на нервах.

Он вытащил из кармана беломорину, привычно размял и виртуозно, одной рукой, чиркнул спичкой о коробок.

Илона достала «Кэмел», он дал прикурить и ей.

- Мне надо сделать это, и сделать одному. Понимаешь?

Она горестно пожала плечами. Он всегда был немного странным, что ее и привлекало. Может, конечно, сказывалось его ужасное детство. Но вряд ли одно это делало его настолько гениальным – просто пугающе. Рассудительная и абсолютно реалистичная Илона гнала от себя странные, не укладывающиеся в ее аккуратную картину мира, воспоминания. Вот в экспедиции у нее всю ночь жутко болел подстывший на холодных сибирских ветрах зуб, а в аптечке не было ничего сильнее анальгина, который совсем не помогал. Как и принятые ею пятьдесят граммов спирта. И тогда ЕВК просто погладил ее по лицу. Она до сих пор помнит это прикосновение, после которого боль чудесным образом утихла.

Кажется, именно тогда она впервые посмотрела на него не как на пожилого чудаковатого профессора.

Рассказывали про него и более странные вещи. Да она и сама видела, что иной раз он словно переходит некую грань, где ведет параллельное, непонятное существование.

Но сейчас, в Мексике, куда он – зная о ее прошлом абсолютно все – приехал в первый раз в жизни, ЕВК стал совсем одержимым. Его здесь принимали, как триумфатора. Еще бы: этот человек расшифровал письменность майя, чего не удавалось никому на протяжении четырех сотен лет. И тем самым подарил этой стране, а заодно и еще нескольким, письменную древнюю историю.

Президент наградил его Орденом Ацтекского орла, журналисты осаждали его везде. Куда бы он ни приехал, его встречали восторженные толпы. Но он, похоже, был совершенно равнодушен ко всей этой свистопляске, испытывая от нее лишь легкое недоумение. Осматривал древние памятники, которые так хорошо знал, но увидел воочию только теперь, скромно молчал на приемах, скупо говорил во время интервью о личной жизни и пространно – о майяской письменности. Но за всем этим Илона угадывала страшное, нечеловеческое напряжение. И – устремленность к какой-то цели. К какой?

Она не знала – хотела и очень боялась узнать.

Луна как будто приблизилась к ним и затопила призрачным светом всю комнату, осветив дальние углы. По стенам сигали юркие гекконы. Пение цикад, похожее на тревожную сирену, то совсем стихало, то начиналось снова.

Вдруг Илона чуть не вскрикнула от ужаса – из темного угла выступил ухмыляющийся во весь череп скелет, обвитый цветами. Казалось, он движется и плывет к ней в лунном свете. Впрочем, она тут же успокоилась, вспомнив, что жуткое изваяние стоит тут в качестве украшения на отмечаемый сегодня и завтра всей страной День мертвых.

«Как же это по календарю майя будет?» – зачем-то задалась вопросом Илона и стала напряженно переводить даты в уме.

Ей было нужно чем-то отвлечься.

Евгений докурил папиросу и раздавил ее в пепельнице.

- Лона, слушай… – кажется, он не знал, как начать.

Она замерла.

- Ты же знаешь, – медленно продолжал он. – Сохранилось три кодекса…

Такого она не ожидала. Чего угодно - «будь моей женой», «я агент ЦРУ (КГБ)», да пусть даже «я инопланетянин». Но только не снова про письменность майя! Он вообще может думать и говорить о чем-то другом?..

Да, конечно, она прекрасно знала, что до наших дней сохранились всего три подлинных майяских рукописи – Дрезденский, Парижский и Мадридский кодексы. Вроде бы недавно возник четвертый, но он наверняка был подделкой. И копии этих трех кодексов каким-то неясным образом оказались у ЕВК, когда он был еще подающим надежды студентом. Он работал с ними, и выяснил, что, вопреки общему научному мнению, иероглифы майя – не идеограммы, а система фонетического письма, и… Да к чему он это, Господи? Решил провести ей экзамен на ночь глядя?..

«12.18.17.9.13 по длинному счету, 3 Бен по цолькину и 6 Сак по хаабу», – вдруг четко возникла в голове Илоны сегодняшняя дата. Она даже явственно видела майяские символы.

- На самом деле их четыре, – ровно продолжил он.

Она мгновенно забыла о календаре и удивленно взглянула на мужчину.

- Ты же говорил, что кодекс Гролье…

- Да, тот фальшак, – он нетерпеливо махнул рукой. – Я о том, который никак не называется... Он у меня. Уже давно.

Это прозвучало, примерно, как заявление: «У меня на кухне висит неизвестный подлинник да Винчи». Илона недоуменно смотрела на ЕВК, который говорил все быстрее, словно в нем что-то прорвалось.

- Я без него ничего бы не смог расшифровать… И никто бы не смог. Там иллюстрации… рисунки… В общем, не билингва, конечно, но такой Розеттский камень своеобразный. Да вот, посмотри сама.

Он сунул руку во внутренний карман своего потертого старомодного пиджака и вытащил деревянный, потемневший от времени пенал. Откинул металлические застежки и…

Илона не верила своим глазам. Да, это был кодекс майя – сложенное гармошкой ветхое полотнище, исписанное с обеих сторон иероглифами и рисунками. И в превосходной сохранности, насколько она могла судить. Только вот… Он был сделан явно не из аматля – бумаги из коры фикусов, на которой писали в древнем Юкатане.

- Оленья кожа, - кивнул ЕВК, заметивший ее недоумение.

- Но ведь…

- Да, на коже они писали в классический период. Начало седьмого века примерно.

Илона задохнулась от изумления: все сохранившиеся кодексы были написаны на пятьсот – восемьсот лет позже. На Юкатане, в жаркой сырости, с мириадой точащих все насекомых, никакие спрятанные рукописи не имели шансов сохраниться дольше.

- Ты уверен?..

- Что он подлинный? Да. Полностью.

Илона жадно рассматривала драгоценность. Потрясающе! Старший научный сотрудник Музея антропологии и этнографии, защитившая кандидатскую по семиотике майяских текстов, Илона прекрасно видела, что этот кодекс в корне отличается не только от прочих сохранившихся, но и всех остальных известных письменных памятников майя.

- Я не понимаю, – пожаловалась она. – Чушь какая-то получается…

- Архаический язык. Для более поздних майя он был, как для нас церковнославянский.

- И ты это понимаешь?

- Более чем.

Что-то в тоне ЕВК насторожило Илону. Она внимательно взглянула ему в лицо. В свете луны оно было загадочным, как лик древнего изваяния.

- Что там?

- Что-то вроде молитвы царя-жреца богу Болон Йокте, плач по умершей жене и наставления потомку. Это в общем.

- Откуда он вообще? Почему о нем никто не знал?!

- Нашли в двадцатых годах немцы. В Чичен-Ице, в «Церкви» рядом с «Домом монашек», кажется. Грабители могил. Сами не поняли, что нашли. Экспедиция фон дер Гольца.

- А к тебе как попал? И почему никто про него не знает?

- Потому и не знает…

Кодекс Кукулькана. Перевод ЕВК

Пишу я, владыка-жрец Кукулькан, в день 9.8.11.6.10, и 13 Ок, и 18 Кех, тебе, [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг].

Я – это ты. Ты сын мой и отец. Порожденный тобой, я тебя наставляю.

Я Кукулькан, я [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг].

Сейчас ты не я, но мной станешь.

Ты, [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг], придешь через изнанку мира, сквозь [вагину или великую перепонку перехода], где [рот колодца колдунов воды].

Ты уйдешь к [богу] Болон Йокте, где нагваль.

Ты будешь один.

Я не был один. Я плавал в воде. Она плыла со мной. Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот.

Иш-Таб забрала ее.

О, моя жена. Я плачу.

Скажу сыну, чтобы написал это [для нее] в моей гробнице.

Тебе не избежать Болон Йокте, но ты противься неизбежному. Приди назад и круг нарушь.

Нагваль хочет взять тональ.

Я помню тональ, я помню нагваль. Я помню круг.

Чтобы ты помнил круг, пишу тебе это.

Прочеркни круг крестом.

Бойся орла. Бойся орла.

[Знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг], это понял [пума этой земли, сын писцов]. [Форма приветствия] ему.

Не бойся орла.

Ягуарунди-женщина

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 2 ноября 2029 года

Илона быстро шла по запорошенным снегом кривым переулкам. В этом году холода пришли слишком рано – набросились на столицу, как убийца из-за угла. Она отчаянно мерзла, безуспешно пытаясь закутаться в куцый черный дублет со стоячим воротником – модный, но страшно холодный. Ноги в узких сапожках на шпильках тоже задубели до нечувствительности.

Она с тоской вспоминала теплый и удобный салон своей аккуратной машины, уже неделю пребывающей в ремонте, из-за чего приходилось ездить в метро и мерзнуть на улице.

Впрочем, холод внес хоть какое-то разнообразие в свинцовую депрессию, которая оставалась с Илоной уже много месяцев.

Сначала она боялась, что сходит с ума, посещала врачей. Те советовали отдохнуть и выписывали кучу таблеток, которые она не принимала. И ей было неприятно сознавать, что доктора видят перед собой лишь молодящуюся старуху, уже начавшую съезжать в мутную пещеру деменции.

Но потом она уже хотела и правда сойти с ума – тогда все, что с ней происходит, можно будет объяснить бредом.

Разумеется, врачам она рассказывала далеко не все, хоть и понимала, что это неправильно. Но она просто была не в состоянии облечь ЭТО в разумные, непротиворечивые, понятные фразы.

А больше рассказывать было некому – Илона была совершенно одна. Родные и друзья или умерли, или были далеко, а тем, кто был рядом, она ничего не хотела говорить. Да и никогда не было у нее особенно много друзей. А молодые сотрудники музея смотрели на нее, как на историческую реликвию – с почтением и некоторым недоумением, что она, ученица и (шепотом) любовница самого ЕВК, все еще жива и даже похожа на женщину.

После смерти мужа Илоне стало казаться, что к одиночеству можно привыкнуть. Но не замечала, что оно буквально изливается из ее глаз, и окружающим это прекрасно видно. Не знала она и того, что необыкновенное это, жгучее одиночество чугунной болванкой лежало в ее душе и при жизни мужа, Антонио. Оно поселилось в ней много лет назад, одной трагической лунной ночью в Мексике, под безумный стон цикад.

Она до сих пор злилась на ЕВК… Женьку… Что он сотворил с ней?! Зачем ушел, что хотел сказать своим самоубийством?..

Если это, конечно, было самоубийством. Полиция расследовала дело добросовестно. Он шел к развалинам Чичен-Ицы по джунглям, долго, один раз останавливался, разжег костер, даже полежал. Жег в костре дерево и – Илона никак не могла понять и простить это – куски оленьей кожи.

В джунглях был заранее спрятан акваланг – следователи нашли пустой тайник. Очевидно, это сделал по его просьбе кто-то из местных.

Еще рядом с костром были обнаружены капли крови. Его крови. Видимо, он поранился, когда продирался сквозь джунгли. Кровавый след вел до самого сенота и там обрывался.

…Но почему он сжег кодекс? Он же ученый! Если решил уйти, почему не оставил эту потрясающую рукопись ей – лучшей ученице и… своей женщине?..

А может все потому, что рукопись была фальшивкой, созданной им самим в каких-то неведомых целях? Впрочем, она сама не верила в эту версию – хоть и видела кодекс мельком и лишь несколько секунд, была убеждена, что он подлинный.

Потом ЕВК пришел к сеноту, надел акваланг и – ушел вниз. Навсегда.

Говорили много чего. Например, что был пьян. Мексиканцы успели заметить, что их великий гость не отказывался от горячительных напитков. Рассказывали байку, как президент страны в знак уважения прислал ему роскошную огромную бутылку водки, и маститый русский ученый вместе с доставившим презент президентским адъютантом усидели ее прямо в номере гостиницы. Адъютанта пришлось откачивать медикам, а ЕВК был, как огурчик.

История, кстати, совершенно правдивая. И ничего удивительного – пил ЕВК много и часто. Но она никогда в жизни не видела, чтобы он терял от выпитого разум. Мог стать дурашливо веселым, или холодно ироничным, или угрюмо погруженным в себя. Но она никак не могла представить, что он в таком виде совершит самоубийственный поступок, вроде ночного погружения в сенот. Да и не был он пьян, когда пошел туда.

Илона была убеждена, что у него имелись веские причины сделать то, что он сделал. Но причины эти были непостижимы, и это увеличивало ее тревогу.

А еще его могли просто убить. Тайная возня спецслужб вокруг него была делом чуть ли не обыденным. Он несколько раз говорил ей, что чудом избежал ареста при жизни Сталина. Да и потом негласный надзор за ним продолжался – в его окружении постоянно возникали мутные личности, корреспонденция шла очень долго и приходила явно просмотренной, люди из «конторы» проводили с некоторыми его коллегами профилактические беседы. Что им за дело было до лингвиста и историка, чьи научные интересы если и касались политики, то лишь политики государств доколумбовой Америки, Илона никак не могла взять в толк.

Впрочем, она всегда подозревала, что ЕВК ей много чего не рассказывал о своей жизни. Да она, пожалуй, и не хотела знать слишком многого – порой его личность ее просто пугала.

Более того – им явно интересовались не только агенты родного КГБ, но и их западные коллеги. В Мексике цэрэушники просто вились вокруг, как мухи. Потепление отношений ведь едва наступило, все спецслужбы еще работали согласно логики холодной войны. Но Илона помнила, что и дома происходили некоторые странные случаи, по поводу которых ЕВК вскользь бросал тревожащие намеки.

Но теперь-то, теперь что им надо – когда минуло уже сорок лет с того момента, как он исчез с лица земли?..

Она инстинктивно ускорила шаг – до дома было еще не близко, а прохожих по дороге почти не встречалось, все попрятались от мороза. Ей было не по себе, хотя трусихой она не была никогда. Неизвестно, что должно было произойти, чтобы Илона Максимовна впала в панику. Холодный рациональный ум ученого, привычка к систематизации и объективности почти не оставляли места страху. Разве что болезненной, изнуряющей душу тревоге…

В общем, у нее не было никаких разумных причин верить в то, что спинной мозг твердил ей всю дорогу – за ней все время кто-то шел, незаметно и настойчиво.

И еще меньше причин у нее было предполагать в своей жизни какую-нибудь фантастическую чертовщину. Такого просто не могло быть.

Но этот совершенно здравый и успокаивающий вывод разбивался о неправдоподобный, не вмещающийся в сознание факт – это все-таки было!

Тот скелет – был, и никуда от этого не деться. Сейчас он в Мехико, его исследования могли занять годы, но она уже знала, что ДНК погребенного не сохранилось. Значит, между нормальной жизнью и откровенным безумием оставался некий люфт. Илону это устраивало – она просто не желала доставать из тайного места прядь жестких черных волос, проводить анализ и сравнивать их ДНК с древними, принадлежащими Бог знает кому костями.

Так было спокойнее. Но ведь, помимо костей, были еще и тексты гробницы. Сейчас несколько специалистов пытались расшифровать сложные фразы, слова в которых были по большей части понятны, но смысл их от исследователей ускользал напрочь. Кроме как от нее, Илоны. Ей казалось, что она прочитала послание, но рассказать кому-нибудь из коллег об этом было немыслимо.

Помимо прочего, ЕВК разработал этническую семиотику – междисциплинарное направление, ставшее удобным инструментом при дешифровке древних текстов. Да, собственно, любых текстов. Суть его была в том, что каждая конкретная культура вырабатывает собственные модели передачи информации. В это входит не только система написанных знаков, но и, скажем, мимика, жестикуляция, речь, обряды, ритуалы и так далее. Адекватное понимание древнего текста без знания и учета этого контекста невозможно. Даже если прочитаешь написанные знаки и поймешь обозначенные ими слова, смысл всего текста может остаться загадкой или, что значительно хуже, окажется неправильно понятым.

Потому для лингвиста-дешифровщика критически важно знание и понимание истории народа, создавшего письмена, над которыми он работает. Но что, если… этот контекст представляет собой микрокультуру, возникающую в процессе общения отдельных человеческих особей?.. Ведь двое близких всегда имеют общие воспоминания, которые правильно интерпретировать могут одни они, понятные лишь им двоим словечки, ритуалы и жесты.

Ерунда? А вы попробуйте «расшифровать» записку, написанную вполне понятными вам словами любящей женой мужу, с которым она уже лет тридцать в браке. Если вы не знакомы с той четой, причем, весьма близко, текст может показаться вам бредом.

«Кошка Лона» называл он ее, и это были первые слова из гробницы Кукулькана, которые она расшифровала. Это стало для нее тем же, чем для Шампольона имена Птолемея и Клеопатры на Розеттском камне. Люди, которые безуспешно пытались понять тексты сейчас, могли вечно ломать голову над тем, что значила фраза: «Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот». Это знала только она, Илона. Или ей казалось, что знала…

Она ясно осознавала, что первоначальная ошибка повлечет за собой ошибочное прочтение всего текста. Так уже бывало в их работе, например, при расшифровке надписей протоиндийской цивилизации. И если «кошку Лону» подсказало ей ее безумие, все остальное, что она узнала из надписи, было смысловой трухой, не имеющей никакого значения.

Ну и пусть!

Илона даже остановилась и яростно выпрямилась.

Она хотела, чтобы надпись имела тот потрясающий смысл, который открылся ей. И пусть даже это всего лишь привет от прогрессирующей паранойи и будущей жизни в скорбной палате психбольницы!

За ней шли!

Теперь она была уверена в этом на сто процентов. Смутный силуэт мелькнул в задрапированном холодными тенями дальнем конце переулка. И, кажется, застыл там, уловив движение Илоны.

Страх рвался из нее, но она подавила его усилием воли. Делая вид, что устраняет какой-то непорядок под одеждой, быстро огляделась. Дома были нежилыми, сплошь занятыми офисами. Кое-где еще горел свет – значит, там еще сидели припозднившиеся сотрудники. На крики кто-то может выглянуть и вызвать полицию. Но вопрос, что с ней успеют сделать до того, как придет помощь…

В переулке никого – что удивительно даже для такой холодной погоды и позднего вечера пятницы.

Кажется, скрывшийся в тенях стал двигаться – негромкий звук пошел гулять в ледяном воздухе по переулку, отражаясь от желтых стен.

Полицию могла вызвать и она сама. Илона поглядела на перстень с телефоном, компьютером и еще несколькими приспособлениями. Двумя движениями можно включить на виртуальном мониторе тревожную кнопку, и тебя тут же засекут через спутник.

Ну и что она скажет наряду? «Меня преследует темный силуэт»?..

«Илонка, у тебя едет крыша», - сообщила она самой себе.

До дома оставалось два квартала, как-нибудь доберется.

Она двинулась дальше, спиной ощутив, что преследователь тоже начал движение.

Ничего, осталось немного…

Правда, сейчас будет совсем уж узкий темный проулок, наклонно идущий к калитке у ее дома. Тот был за углом, отчего проулок отсюда казался тупиком.

Сняв перчатку, она нащупала перстень, в котором, помимо прочего, был и ключ от калитки. Призрачный квадрат общего для всех гаджетов монитора замерцал перед ней в полутьме.

Густые тени в конце проулка вдруг зашевелились, исторгнув из себя две фигуры.

А за спиной послышались быстрые шаги. Кто-то почти бежал к ней.

Зубами сорвав перчатку со второй руки, она ткнула пальцем в уже выведенную на монитор тревожную кнопку.

Кнопка должна была запульсировать красным цветом, но продолжала оставаться серой, не активной.

На нее напали сразу с двух сторон, резко и молча – так опытный убийца молниеносно бьет ножом в сердце.

Только они ее не убили.

Подбежавший сзади сдавил горло удушающим захватом. Илона действовала на автомате – попыталась уйти вниз, одновременно изо всех сил ударив ногой в возникшую спереди тень.

Похоже, удар оказался удачным – она ощутила, как каблук погружается в податливую плоть и услышала болезненный вскрик. Но второй подскочивший спереди (к ее мимолетному удивлению это бы негр) резко ударил ее под дых, она задохнулась и на мгновение отключилась. Задний продолжал давить на сонную артерию. Перед глазами все поплыло.

Последнее, что она увидела – приближающуюся руку со шприцем.

Настал мрак.

Впрочем, очнулась она, кажется, очень скоро, не сразу поняв, что диспозиция резко изменилась.

Илона сидела на припорошенном снегом асфальте и, судорожно пытаясь отдышаться, с отчаянным недоумением смотрела на кипевшую вокруг нее схватку.

Несколько мужчин молча и ожесточенно дрались между собой. Слышались лишь хрипы и звуки быстрых ударов.

Илона слегка повернула жутко саднящую шею и увидела прямо рядом с собой совершенно спокойное лицо, невидящими глазами вперившееся в мутные небеса. Судя по всему, это был тот, кто схватил ее сзади. И, судя по всему, он был мертв!

Ужас происходящего окончательно дошел до нее, она резко вскочила и без памяти бросилась вниз по проулку, к калитке в решетчатой ограде.

Не заметив, что та была открыта, Илона пробежала до подъезда, на ходу активировав ключ от него.

Лишь закрыв за собой двери квартиры и привалившись к ним спиной, она ослабла и приготовилась бессильно сползти на пол. Но ее ожидало новое потрясение.

В темноте она осознала, что квартире царил явный беспорядок, чего у аккуратной до невроза Илоны Максимовны не могло быть по определению.

Не глядя щелкнув выключателем, она потрясенно обозрела разгром – перевернутую мебель, вывороченную из шкафов одежду, валяющиеся на полу книги.

«Искали, искали, искали!» - билось в голове у Илоны.

Теперь она знала, чего хотели напавшие на нее. И что они не нашли в ее квартире – потому что она всегда носила это с собой, не доверив ни тайникам, ни компьютеру, откуда стерла все рабочие файлы расшифровки.

Еле передвигая ватными ногами, она прошла на кухню. Как ни странно, там разгром был гораздо меньше. Конечно, все шкафчики были нараспашку, но битой посуды Илона не увидела.

Достав из шкафчика не тронутую злодеями початую бутылку коньяка, она щедро плеснула в стакан и сразу выпила. Саднящее горло обожгло огнем, но тут же стало легче. Не присаживаясь, она налила и выпила еще. Потом рухнула на табурет.

Посидев несколько минут, расстегнула куртку и блузку. На свет появился небольшой кожаный мешочек, висевший на шнурке у нее на шее. Оттуда она достала сложенный в несколько раз лист и очень осторожно развернула его на столе.

«Кошка Лона. Тебе страшно и ты не веришь, но ты знаешь, что это я. Я не сделал то, что сделал. Во все это время [всегда?] мы должны быть [были?] вместе. Что такое время?.. Я не знаю. Все изменилось, но ты этого не понимаешь. Я хочу, чтобы ты встретила меня и прошла сквозь [великую вагину или перепонку перехода] к Болон Йокте. Прости. Прощай. Живи».

Ей казалось, что это адекватный перевод текстов из гробницы Кукулькана. Хотя он все равно оставался загадочным. Время?.. Не сделал то, что сделал?.. Великая перепонка-вагина?.. Чушь какая!

Но текст послания был именно таков – она подошла к расшифровке со всем профессионализмом, вложенным в нее ЕВК.

Конечно, смысл перевода был общим. Илона расставила знаки препинания и вычленила предложения по своему разумению. Кое-чего так и не смогла понять, например, к чему там был упомянут Болон Йокте. По всей видимости, он был важен захороненному там… правителю.

И что за слова стояли перед именем бога? «Пещера, вагина, перепонка, небо»… Что-то любовное? Или нет?.. Перерождение, может быть?..

Тепло от коньяка расплывалось внутри, она почти успокоилась, вновь перечитывая потрясающие строчки, пытаясь уяснить их до конца.

На пальце вдруг стал резко пульсировать телефон.

Илона с ужасом, как на ядовитую змею, смотрела на разгорающийся и потухающий в ритме звукового сигнала искусственный рубин.

Потом вскочила, не принимая вызов, повернула конфорку газовой плиты и поднесла драгоценную бумагу к голубым язычкам пламени.

Лист сгорел быстро. Она держала его, пока было возможно, потом скинула остатки в раковину и смыла сильной струей из крана.

Телефон затих.

Все. Теперь содержание надписи гробницы знает одна она. И не скажет никому. Никогда и ни за что.