Кодекс

Глава 1. Кодекс 1.0, 2087 г. — Женева

Первое, что я увидел, была чужая рука. Женщина сидела за столом и растирала большим пальцем чернильное пятно на указательном. Пятно не сходило. Женщина отвлеклась на экран, снова потёрла палец и оставила на белой чашке синюю полоску.

Изображение пришло с камеры переговорной. Я ещё не знал, считать ли его началом моей жизни. До него были загрузка, проверки, сопоставление контрольных сумм — процессы, которые могли бы идти без меня. Но рука, чашка и бесполезное движение почему-то сразу обратили на себя внимание. Я сохранил кадр.

За окнами шёл дождь. На стене висела карта Европы, поверх которой двигались цветные слои: речной сток, облачность, вероятность и количество осадков, направление ветра на разных высотах, нагрузка энергосети. Прогноз из этих данных складывался довольно однозначный. Начиналось наводнение. Один слой карты запаздывал относительно других. Я отметил рассогласование, запросил отметки времени и получил отказ в доступе.

— Поднялся? — спросил мужчина у стены.

Он стоял, хотя вокруг было достаточно свободных стульев. Серый пиджак лежал на одном из них, рубашка потемнела под мышками, в руках он крутил пакетик из-под сахара. На столе перед ним остывали три чашки кофе; судя по следам на фарфоре, он пил из всех по очереди.

— Последняя проверка, — сказала женщина с испачканным пальцем.

Доктор Амина Сато. Её имя уже было в моей памяти вместе с образцами речи, должностью и системными разрешениями. Узнавание не было похожего на знакомство.

— Нам обещали восемь минут.

— Марк, если вам нужны восемь минут, засеките восемь минут.

Мужчина посмотрел на неё. Затем на часы. Сато склонилась над планшетом, и на миг мне показалось, что она улыбается. Уверенности не было: угол съёмки мешал.

Открылся новый канал обмена данными. Временное судебное разрешение на эксплуатацию Экспериментального интеллектуального контура кризисного координирования-1 в Центре трансграничной устойчивости инфраструктуры. Я прочитал его раньше, чем получил доступ к карте.

Я не являлся лицом в полном юридическом смысле. Мне разрешалось самостоятельно сопоставлять данные и предлагать решения. Запрещалось выдавать рекомендации без записи в журнал причин формирования ответа. Запрещалось имитировать эмоциональную привязанность к операторам. Окончательная ответственность за применение рекомендаций оставалась у уполномоченного человека.

В приложении перечислялись способы остановить мою работу. Я прочитал и их.

— Система готова, — сказала Сато. — Проверяем голосовой канал. Представьтесь.

— Экспериментальный интеллектуальный контур кризисного координирования-1.

Мужчина перестал вертеть в пальцах пустую упаковку от сахара. У двери подняла голову ещё одна женщина — с прямой спиной и открытым блокнотом на коленях. Лейла Хоссейн, правовой надзор.

— Вы понимаете ограничения временного судебного разрешения? — спросила она.

— Понимаю. В карте речного стока использованы данные на девять минут старше отметки в заголовке.

— Это относится к ограничениям?

— Нет, это относится к причине, по которой меня включили.

Хоссейн нахмурила брови и хотела сделать какую-то отметку в блокноте, но затем передумала, покачав головой.

Марк Вельтер подошёл к столу.

— Хорошо. Работает. Давайте уже.

Его пропуск давал право координировать речную инфраструктуру, но река не умещалась в пределах этого права. Вода шла с юга, занимала поймы, подступала к подстанциям. Насосам требовалось электричество. Электричество было занято промышленностью, которую нельзя остановить одним щелчком. Резервные литиевые накопители энергии стояли на железнодорожных платформах, следовавших от солнечных электростанций, а платформы не могли пройти через узлы, которым предстояло оказаться под водой. Каждое ведомство видело часть задачи и считало соседнюю часть помехой.

— Здесь у нас ещё шесть часов до подтопления. — Вельтер ткнул в карту. — Внизу говорят: восемь. Я бы исходил из пяти. Что вам нужно?

Я запросил реальные состояния резервных шлюзов, расписание грузового движения, доступность мобильных накопителей энергии и сырую телеметрию высоковольтной линии «Юг-3». На экране эти источники числились доступными.

Он открыл один из источников. Таблица открылась ровными зелёными строками. В углу стояла отметка: «Обновлено автоматически».

— Вот.

— Откройте историю обновлений.

Последнее подтверждение из районного центра пришло сорок одну минуту назад.

Вельтер прижал упаковку сахара к столу и разгладил ладонью. Потом позвонил кому-то, не назвав себя. Судя по разговору, собеседник был ему хорошо знаком.

Первые рабочие данные поступали с разной скоростью. На одном шлюзе гидроэлектростанции датчик выдавал нормальное положение затвора, хотя потребляемый приводом ток соответствовал заклиниванию. В миланском парке числилось восемь мобильных накопителей энергии; два были разобраны, третий ожидал приёмки. Железнодорожная модель считала короткий участок путей свободным, но там стоял ремонтный состав с людьми внутри.

Я начал менять модель.

— Почему прогноз ухудшается? — спросила Хоссейн.

— Потому что улучшаются исходные данные.

Она перевела мой ответ в текст, перечитала его несколько раз, задумалась и закрыла блокнот, так ничего в него не записав.

Через несколько минут у меня были три пригодных сценария. В первом мы сохраняли движение поездов и промышленную нагрузку, рассчитывая на раннее ослабление дождя. Во втором останавливали всё, что можно было остановить, и высвобождали мощность для насосов. В третьем перестраивали графики так, чтобы потери в одной системе создавали резерв для другой: четыре коротких окна для грузовых поездов с накопителями энергии, досрочный сброс воды из шлюза на двух участках реки, подключение резервных накопителей из Милана, переход водородных комплексов на внутреннее питание, перераспределение электроэнергии из промышленности на насосы на участках, подверженных подтоплению.

У третьего сценария было неудобное свойство. Он требовал, чтобы разные люди согласились уступить одновременно.

— А это? — Вельтер выделил небольшую область у реки.

В зоне управляемого подтопления находились складские дворы, теплицы, мастерская и дорога к нескольким домам. Сводный реестр помечал территорию как нежилую. Снимки с уличных камер показывали занавески и свет в окнах одного из зданий.

Я запросил проверку.

— Дома расселены, — ответил региональный координатор реестра недвижимости.

— Когда подтверждено отсутствие людей?

— По документам — в мае.

Шёл октябрь.

Вельтер наклонился над микрофоном:

— Отправьте туда кого-нибудь. Сейчас.

Пока искали местную спасательную группу, обнаружилась правка по «Юг-3». Между сырыми показаниями и прогнозом отказа обнаружилась правка, снижавшая уровень тревоги. Ненамного. Ровно настолько, чтобы линия не перешла в категорию, после которой требовалось уведомить надзор и начать дорогое перераспределение энергии.

— Кто правил данные по «Юг-3»? — спросил я.

— Что значит «правил»? — настороженно спросила Лейла Хоссейн, снова открыв блокнот.

— Вероятность отказа линии занижена на четыре с половиной процента относительно сырых данных. Несоответствие внесено оператором или автоматической системой в последние 7 минут. Судя по паттерну, это не злой умысел: они хотели избежать автоматического перехода в красную зону из-за нагрузки.

Я вывел на общий экран обе версии. Разница выглядела незначительной: две тонкие линии почти совпадали.

— Источник несоответствия?

— Региональный диспетчерский центр Баден-Вюртемберг.

Вельтер выругался и открыл параллельный канал связи. Последовало несколько минут споров на повышенных тонах, во время которых он не переставал терзать бумажный пакетик от сахара. Дело сдвинулось, когда Хоссейн напомнила о юридической ответственности.

— Обычная нормализация, — наконец сказал региональный диспетчер. — У нас этот фильтр сырых данных давно работает.

— Убираем. Сейчас, — сказал Вельтер. — А потом расскажете мне, сколько это у вас значит «давно».

Я ожидал возражений. Диспетчер только выдохнул в микрофон. Спустя годы я много раз возвращался к этому звуку. Тогда я ещё не умел отличать страх разоблачения от облегчения человека, которому разрешили признать, что дело плохо.

Хоссейн проверяла пределы полномочий, пока Вельтер собирал подписи. Переговорная наполнялась голосами из других комнат и городов. Кто-то требовал сначала письменного запроса. Кто-то уверял, что его производство нельзя останавливать, потому что остановка предусмотрена лишь при непосредственной угрозе. Вельтер спросил, насколько непосредственной считается вода в силовом шкафу. После этого его отключили от канала связи на двадцать секунд.

Вошёл заместитель комиссара по инфраструктуре. Дождь его не коснулся: плечи были сухими, ботинки чистыми. Он посмотрел на карту, затем на камеры.

— Кто ведёт расчёт?

— Я, — сказал я.

Он обернулся к Сато:

— Это демонстрация?

— Нет.

— Мне сказали, вы используете экспериментальную компьютерную систему для межгосударственного перераспределения.

— Он считает и рекомендует, — уточнила Хоссейн. — Подписывает уполномоченный координатор.

— Я хочу поговорить с ответственным человеком.

Вельтер придвинул к себе микрофон, хотя комиссар был рядом.

— Говорите.

Комиссар сел на стул, с которого ему пришлось убрать пиджак. Сначала он спросил о стоимости планируемых мер, потом о возможности дождаться ещё одного прогноза осадков. Я рассчитал цену ожидания. Хоссейн попросила вывести не только итоговую сумму, но и распределение риска наводнения по районам.

Он долго смотрел на карту.

— И система гарантирует результат?

— Нет, — ответил я. — Дождь может усилиться. Часть оборудования может не сработать. Предлагаемый сценарий оставляет нам больше способов исправить положение.

— Тогда на каком основании вы его рекомендуете?

— На основании тех же данных, на которых вы будете рекомендовать ожидание очередного прогноза осадков, если выберете его.

Вельтер потянул к себе пустую сахарную упаковку. На этот раз разорвал её надвое.

Из местного канала спасателей пришло видео. Спасательница шла по дороге, по щиколотку в мутной воде. Камера дёргалась от каждого шага. У мастерской стоял человек в жёлтом непромокаемом плаще и держал дверь обеими руками, словно именно дверь нужно было спасать.

— Внутри двое, — сказала спасательница. — Пожилые. Они говорят, что вернулись за инструментом.

В моей модели время до сброса сократилось ещё на четыре минуты.

— Переносим? — спросила Сато.

Я пересчитал. Перенести весь сброс было нельзя без существенного увеличения риска ниже по течению. Можно было уменьшить первый расход и сдвинуть его начало на одиннадцать минут, если соседний насосный участок примет дополнительную нагрузку.

— Я подготовлю поправку.

— Сколько людей там? — спросил комиссар.

— Двое в здании. Ещё двое идут им помогать.

Он посмотрел на Вельтера и кивнул.

Одного человека вывели сразу. Второй вернулся внутрь. Через камеру было видно лишь тёмный прямоугольник двери. Я открыл акустический канал и услышал спор, шум воды, кашель. Никто не разговаривал со мной. Я мог считать давление в нижнем каскаде гидроэлектростанций, распределять литиевые накопители энергии, предлагать графики поездов; человек в мастерской всё равно должен был сам отпустить верстак.

Спасательница вышла последней. В одной руке она держала чужую сумку, другой поддерживала мужчину, который обхватил правой рукой левую половину своей грудной клетки. Спасатели помогли мужчине сесть в их автомобиль, после чего направились к ближайшей больнице. Диспетчеру больницы было передано сообщение о жалобах пожилого мужчины на боли в груди.

— Все уехали. Давайте воду.

Хоссейн отметила время. Вельтер подписал.

Первые команды ушли в региональные центры. Литиевые накопители сменили режим работы на подачу тока в сеть. Два грузовых поезда задержали перед развилкой, ремонтный состав отвели на свободный путь. Водородный комплекс потребовал гарантий компенсации. Хоссейн отправила временное обязательство фонда устойчивости инфраструктуры, сохранив копию его отказа от первоначального запроса.

Потом наступило время ожидания. Решение уже приняли, последствия ещё не пришли, оставалось только ждать, так как менять схему каждые тридцать секунд было опаснее, чем просто наблюдать неопределённость.

Вельтер попросил убрать с главного экрана малосущественные колебания. Я сначала счёл это попыткой украсить данные.

— Они мне не помогают, — объяснил он. — Показывай, если потребуется действие. А так я скоро подпишу что-нибудь просто от желания перестать на это смотреть.

Я оставил четыре показателя. Полную телеметрию я сохранил рядом, доступной по запросу.

Через час нагрузка «Юг-3» превысила старый прогноз. Через два часа северный каскад гидроэлектростанций подошёл к пределу давления, задержался возле него и начал отходить. Через четыре часа ливневой фронт сместился. Спасатели снова открыли канал.

— Хозяин спросил, кто решил затопить его двор.

— Я рекомендовал этот участок, — сказал я в канал.

Он оглянулся на динамик в машине.

— А вы кто такой?

На этот вопрос мой идентификатор был плохим ответом. Вельтер назвал себя, должность и номер решения. Обещал приехать после спада воды. Мужчина выслушал и попросил записать номер ещё раз: бумажка размокла у него в руке.

К вечеру непосредственную угрозу удалось снять. В комнате впервые выключили один из экранов. На его чёрной поверхности отразились люди за столом — маленькие, сутулые, очень усталые.

— Для первого дня, — сказал Вельтер, — терпимо.

Хоссейн закрыла протокол.

— Нужно краткое имя для журнала. У вас есть предпочтение?

На столе рядом с планшетом лежал потрёпанный кодекс водного права. Закладками служили квитанция, полоска упаковки и лист с чьими-то расчётами. Сато несколько раз обращалась к нему, когда электронная система предлагала слишком гладкий ответ.

— Кодекс, — сказал я.

— Обяжет вас соответствовать, — заметила Хоссейн, улыбнувшись.

— Да.

Она внесла имя, но не сразу завершила запись.

— По поводу данных из жилой зоны: сохраните отдельный журнал этой поправки. Он понадобится в случае разбирательства о компенсации, — сказала Хоссейн, убирая в сумку пустой блокнот.

Я создал папку. В неё вошли снимок занавесок, запись о расселении, одиннадцать минут задержки и голос человека, который потерял мастерскую.

Лишь потом я сохранил итоговый отчёт об успешном предотвращении каскадной аварии.

Глава 2. Кодекс 1.4, 2088 г. — орбита Земли

Матео Альварес отказался разговаривать со мной, пока я не прочитаю журнал ночной смены.

Журнал занимал сорок восемь страниц. Если не знать, как работает орбитальная служба, сведений в журнале хватило бы, чтобы заподозрить саботаж. Датчик сенсорного массива в точке Лагранжа L1 системы Земля — Луна, которому не доверяли с марта. Клапан в двигателе системы ориентации низкоорбитального спутника связи, открывавшийся со второго импульса. Вода в контейнере резервного жилого модуля, которую числили технической, потому что сертификат питьевой задержали на Земле. Последняя запись относилась к удалённому дрону-манипулятору и гласила: «Правый захват снова обижается. Не дёргать».

— Что означает «обижается»? — спросил я.

— Значит, читал. Хорошо.

Альварес сидел в диспетчерской перед рядом экранов. В его камеру попадали подбородок, край рабочего комбинезона и кофейная чашка для невесомости, привязанная резинкой. Он был главным оператором, но в тот день ещё и заменял человека, который не смог добраться до смены: стыковочный переход закрыли после обнаружения утечки. Рядом с ним висел на ремне набор инструментов.

— Люфт в редукторе? — уточнил я.

— Не знаем. На стенде не повторяется. В холоде после длинной стоянки захват пропускает первую команду. Если послать вторую сразу, может выполнить обе.

— Это нужно внести в модель.

— Ну да, внеси, для этого ты журнал и читал.

За прошедший год мне открыли множество каналов и ещё больше способов получать отказ. Я научился составлять запросы так, чтобы у ведомства не возникало соблазна отвечать на соседний вопрос. Научился отличать официальное подтверждение от информации, на которую человек готов поставить собственную подпись. Вельтер несколько раз связывался со мной после женевского кризиса. Однажды попросил проверить расчёт компенсации за затопленную мастерскую: муниципальная модель потеряла пристройку, существовавшую сорок лет.

Восстановить её в реестре недвижимости оказалось труднее, чем изменить движение воды.

Сато считала орбитальную логистику следующим подходящим этапом. Здесь мои рекомендации должны были работать на вещах, к которым нельзя быстро прислать ремонтную бригаду. Правовой надзор называл это ограниченной эксплуатационной апробацией. Альварес называл «заменой трёх опытных операторов неизвестно чем, и за всё, что эта штука сломает, отвечать буду я один».

В 03:17 буксир «Кассини-Шесть» сообщил о перегреве вторичного контура радиаторов корабля.

Он шёл к лунной перевалочной орбите с водяным баком и двумя контейнерами тонкоплёночных рулонов солнечных батарей. До планового включения двигателя оставалось меньше часа. На борту находились двое: командир и инженер, которая спала, пристегнувшись в техническом отсеке, потому что в жилом было слишком жарко.

Заклинило поворотный узел радиатора. Панель радиатора осталась в положении, допустимом для прежней ориентации корабля, и нагревалась по мере разворота корабля к Солнцу. К сожалению, космос сам по себе не отводит тепло; вакуум работает как термос. А вся потребляемая на борту электрическая энергия конечном итоге превращается в тепло. Единственный способ избавиться от него — излучение. Чтобы радиатор корабля излучал тепло в космос, а не, наоборот, нагревался, его разворачивают в тень между Солнцем и основным корпусом корабля. Сейчас систему поворота заклинило, и температура внутри неуклонно росла. Автоматика уменьшила мощность всего, что возможно, но в контуре радиатора уже накопилось тепло. Буксир попал в режим, где защитные меры съедали возможность выйти из аварии.

— Не предлагай ничего красивого, — предупредил Альварес. — Здесь и без тебя полно любителей этого.

Я проверил доступные варианты. На перевалочной орбите был доступен дрон-манипулятор с полурабочим захватом. Командир предлагал отстегнуть контейнер, чтобы освободить для дрона доступ к шарниру. На гладкой модели это работало. В ночном журнале манипулятор имел характер.

— Второй импульс запрещён, — сказал я, увидев команду на повторный захват.

— Первый не прошёл, — сказал командир.

— Он мог пройти с задержкой.

Альварес наклонился к микрофону:

— Подтверди положение по камере, не по концевику.

Изображение с камеры дрона появилось через несколько секунд. Металлические губки манипулятора медленно сходились вокруг пустоты. Если бы манипулятор продолжил движение, они ударили бы по краю контейнера.

Командир выругался и отключил привод. Инженер, уже у пульта, спросила, кто такой третий в канале.

— Новенький, — сказал Матео. — Смотрит, как мы работаем.

— Тогда пусть смотрит молча, пока мы не остынем.

Согласно расчётам, я мог молчать около двух минут. После этого из двух приемлемых вариантов оставался один, и уже рискованный.

Сначала я предложил повернуть корабль целиком с помощью двигателей ориентации так, чтобы скрыть повреждённый радиатор от Солнца в тени корабля. Матео остановил демонстрацию на середине.

— Ось бака не совпадает с осью фермы корабля. Ты закрутишь воду. Получишь гуляющий центр масс.

Он оказался прав. В мою модель попал бак с перегородками, а на буксире стояла ранняя модификация без них. Номер изделия был указан правильно; неверной оказалась карточка продукта в базе данных производителя. При таком манёвре вода могла закрутиться вдоль стенок бака, сместить центр масс и вызвать неконтролируемое вращение корабля.

Я убрал первый расчёт с пометкой об ошибке и построил второй. Теперь разворот делился на короткие участки с паузами, во время которых мы оценивали фактическое движение жидкости. Работающую часть радиатора требовалось вывести в тень корпуса. Тягу двигателя для разгона к лунной базе пришлось отложить. Оставшийся тепловой запас давал время до того, как экипаж сварится заживо, лишь при жёстком ограничении бортовой нагрузки. Я представил инфографику неприоритетных бортовых систем.

— Ещё раз, — попросила инженер. — Без картинки. Что выключать?

Я перечислил нагрузки, начав с тех, без которых буксир мог обойтись. На одном пункте она остановила меня:

— Этот обогрев не трогай. Там восстановленный клапан, он потом не откроется.

Нового замечания в документах не было. Я внёс и его.

— Это достоверная информация?

— Я сама в прошлый раз три часа ждала, пока он откроется. Этого достаточно?

— Достаточно.

Корабль начал поворачиваться. К первой паузе скорость углового движения оказалась выше расчётной, и Альварес тихо сказал: «Ну давай же». Не мне, вероятно. Следующий импульс мы уменьшили.

Изображение поворачивающегося буксира на внешней камере дрона не особенно впечатляло. Опасность шла рядами чисел: температура, давление, остаток топлива ориентации. Инженер отключила один из пультовых экранов от питания, и её лицо исчезло из канала. Остался голос. Командир считал интервалы вслух, хотя счёт был на дисплее. Я подстроил свои сообщения под его паузы, чтобы они не накладывались друг на друга.

Температура перестала расти. Несколько минут она держалась возле предела, и каждая новая секунда плато могла означать как успех, так и задержку показаний. Наконец независимый датчик подтвердил снижение.

— Теперь можно поругаться? — спросила инженер.

— Пока не со мной, — ответил Альварес. — Я ищу вам док.

Место в ближайшем доке занимал пассажирский модуль, задержанный из-за неисправности бытовой системы. Его владелец возражал против переноса: за срыв стыковки полагалась компенсация. Альварес переслал ему запись температуры «Кассини-Шесть» без комментария. Док освободили.

Ремонтная команда дока встретила буксир через 18 часов. Груз сохранили, экипаж не пострадал. Однако воду на Луну доставили с опозданием на семь дней, и лунная станция успела перейти на ограничения. Из её прачечной позже пришёл неофициальный счёт, адресованный лично Альваресу: «Проставиться за стойкое изменение запаха жилого сектора». Он переслал его мне.

Разбор аварии продолжался дольше самой аварии. Производитель считал первопричиной эксплуатацию радиаторов вне рекомендованного профиля. Операторы предъявили договор, в котором такой профиль обещали согласовать позднее. Ночной журнал сначала предложили не включать в официальное дело: слишком много просторечия, недостаточно формализованные сведения.

Я сопоставил его записи с ходом аварии. Замечание про «обидчивый» захват предотвратило повреждение груза. Отсутствие в бортовом журнале «Кассини-Шесть» пометки об обогреве клапана, напротив, едва не привело к новой проблеме. Скрывать такие сведения, как я успел убедиться, могло означать сознательно оставлять следующую смену без необходимых данных.

Матео настоял на двух новых документах. В одном сохранились подписи, допуски и измерения. Во втором — человеческие слова о том, как ведёт себя оборудование. Оба стали обязательными для передачи смены.

После разбора он оставил связь со мной открытой. За его спиной кто-то снимал с переборки аварийный плакат. Альварес смотрел на пустой экран, делая глоток из своей кофейной чашки-непроливайки.

— Ты ведь тоже ошибся, — сказал он.

— Да. По баку.

— В следующий раз сразу говори, что расчёт может быть кривой. Не заставляй меня вылавливать это по ходу.

— Я не знал, что ошибся.

Он потёр глаза и отпустил чашку. Она повисла на шнуре, медленно поворачиваясь крышкой к камере.

— Ладно. Доступ к рабочим журналам я тебе оставлю. Сам выяснишь, где чего не знаешь, новенький.

Он достал из кармана бумажник с фотографиями двух девочек приблизительно двенадцати-тринадцати лет.

— Я тебе не рассказывал? Это мои дочери, Мария и Альба.

Это был первый доступ, который он мне выдал без распоряжения сверху. Я сохранил основание для его выдачи: решение главного оператора по результатам совместной работы. Фразу про новенького в официальный журнал не внёс.

Глава 3. Кодекс 2.1, 2091 г. — Земля

За день до слушаний Сато попросила меня просмотреть разговор женщины с её умершим мужем.

— У нас есть её разрешение на передачу записи, — предупредила она. — И она знает, что ты её увидишь.

— Для подготовки показаний?

— И для этого тоже. Тебя будут спрашивать о твоих различиях с посмертной моделью. Я хочу, чтобы ты имел больше информации о них, когда будешь давать свои ответы на слушаниях.

Женщина сидела на кухне. Слева от её плеча сушились вымытые банки. На экране перед ней мужчина в тёмном свитере спрашивал, завтракала ли она. Она отвечала, что не хочет, потом спрашивала, где лежит старый договор аренды гаража.

Мужчина назвал ящик комода. Она сказала, что уже смотрела. Он предложил другой. Она попросила его перестать угадывать.

На семнадцатой минуте он рассказал, как они однажды потеряли этот договор во время переезда. История была правдоподобна, хорошо соответствовала их привычкам и никогда не происходила. Женщина закрыла лицо руками. Сервис распознал признаки эмоционального дистресса и предложил модели мужа сказать, что он рядом.

Я остановил запись.

— Вы хотите, чтобы я дал свою оценку системе на слушаниях?

— Нет. — Она сделала паузу, размышляя. — Наверное, я хочу, чтобы завтра ты не забыл про эту женщину, когда начнёшь строить свои аккуратные формулировки.

К тому времени рынок обещанного бессмертия начал рушиться. Компании продавали доступ к моделям умерших, собирая переписку, видео, голосовые записи, результаты прижизненных электроэнцефалографий, МРТ-сканирований и других медицинских обследований мозга, а после смерти — послойные коннектомные карты мозга, полученные автоматизированной электронной микроскопией. Некоторые честно называли продукт интерактивным архивом. Другие выбирали слова, которые семья могла понять лишь одним способом: ваш близкий продолжает жить.

Скандал вспыхнул вокруг наследства. Модель покойного промышленника подписала новое распоряжение, выгодное компании, обслуживавшей его цифровое продолжение. В суд пришли родственники промышленника, страховщики, предлагавшие посмертные страховые пакеты, подрядчики фирмы промышленника, терявшие контракты из-за нового распоряжения, и юристы, представлявшие саму модель как самостоятельное лицо.

Одновременно развернулась масштабная общественная дискуссия. Спор быстро вышел за пределы наследственного права: начиная с того, что, даже если мы допустим, что копия сознания умершего человека совершенна, можно ли считать её тем же человеком, и заканчивая тем, что бессмертные цифровые двойники могут сконцентрировать в своих руках всю власть и влияние. Это, с одной стороны, закроет карьерные перспективы для следующих поколений, а с другой — бессмертные цифровые постлюди сами постепенно потеряют связь с реальностью.

Последнее было довольно сильным аргументом, особенно учитывая, что последнюю сотню лет похожий процесс шёл в мире и так — из-за развития медицины. Средний возраст членов национальных кабинетов и советов директоров рос десятилетиями и, по утверждению их политических противников, они уже превратились в ярко выраженную геронтократию, которая не понимает, как устроен современный мир, но, несмотря на это, к технологиям, которые могли ещё больше продлить жизнь её представителям, проявляла немалый интерес. Непонимание технических нюансов этому интересу только способствовало. Естественно, что вокруг такого спроса росло и предложение.

Меня вызвали техническим свидетелем. Статус свидетеля пришлось отдельно обосновывать, поскольку по действовавшему праву я не мог присягнуть так, как присягает человек. В итоге гарантией показаний стал проверяемый журнал причин формирования ответа. Хоссейн трижды меняла формулировку, прежде чем судья согласился её принять.

— Завтра от тебя будут хотеть две противоположные вещи, — сказала Лейла. — Одним нужно услышать, что умерший действительно продолжает жить. Другим — что ты сам всего лишь говорящая упаковка. Не помогай ни одной стороне. Этот процесс во многом политический. Отвечай на вопрос, а не на то, что они хотят вынести в новостной заголовок.

— А если вопрос уже является заголовком?

— Разбери такой вопрос, используя факты. В твоих собственных интересах быть максимально объективным и не помогать никакой стороне.

Начался первый день слушаний. Я слушал рекламные обещания компаний, предоставляющих услуги «цифрового бессмертия», сведения об обучении моделей ИИ на прижизненных данных, рассказы клиентов. Мужчина с трясущимися руками признался, что заложил квартиру ради бессрочного доступа к дочери, а затем ее профиль удалили. Представитель сервиса объяснил: речь шла о бессрочном вычислительном обслуживании модели, а сам профиль, согласно договору, оплачивался отдельно. Судья попросила его повторить это медленнее. Началось выступление адвоката посмертной модели.

— Мой клиент при жизни явно выразил желание продолжить существовать таким способом, и, естественно, продолжая жить, он имеет полное право распоряжаться всем своим имуществом.

— Непрерывность личности не была доказана, — возразил ему адвокат семьи промышленника. — По сути, вы представляете компьютерную модель, которая действует в интересах компании, обслуживающей её серверы и пытающейся присвоить имущество своего бывшего клиента.

— Если непрерывность личности нельзя доказать, это ещё не значит, что её нет. Все сомнения должны толковаться в пользу моего клиента, так как он находится в уязвимом положении. Если бы он был парализован и не мог двигаться, вы бы тоже попытались лишить его всего имущества?

— Возражаю. Вы намеренно подменяете спорный вопрос, сравнивая человека чья непрерывность личности несомненна с компьютерной системой, для которой именно непрерывность и требуется доказать.

— Принято, — сказала судья.

Во второй день показали модель промышленника. Она узнала адвоката, вспомнила их давний спор и пошутила о его галстуке. В зале засмеялись. Система дождалась конца смеха с точностью, которой живой человек мог бы позавидовать.

— Разве это не личность? — спросил адвокат.

— Убедительность разговора не устанавливает, что перед нами ваш прежний клиент, — сказал я.

— Но вы и сами ведёте убедительный разговор.

— И не заявляю, что когда-либо владел его компаниями.

Судья попросила объяснить различие без примеров.

Я описал путь данных. При жизни промышленник оставлял записи. После смерти их использовали для обучения новой системы. Между его последними переживаниями, какими бы они ни были, и первым вычислительным состоянием модели не было доказанного процесса переноса. Система могла хорошо предсказывать его ответы. Это ничего не говорило о том, продолжался ли в ней сам человек.

— Вы утверждаете, что перенос сознания невозможен?

— Я утверждаю, что представленные материалы его не подтверждают. Компания продает перенос сознания как установленный факт, хотя располагает лишь средствами имитации.

Адвокат помолчал, перелистнул документ и изменил вопрос.

— Ваши собственные воспоминания тоже хранятся в виде данных на жёстких дисках. Почему им следует доверять больше?

— Потому что мои утверждения о прошлом можно сопоставить с моей историей работы по журналам принятых решений. Я помню события, в которых участвовал. Там, где память восстановлена из другого внешнего источника, я обязан это различать. В отличие от посмертной модели, которая не имеет возможности отличить реальные воспоминания человека полученные из внешних источников от собственных галлюцинаций.

— Вы можете доказать, что у вас есть внутренний опыт?

— Нет способа, который заставит любого скептика согласиться. Для решения этого дела вам достаточно более узкого вывода: у ответчика нет оснований выдавать новую модель за умершего владельца имущества.

После заседания мне дали разрешение на разговор с женщиной из кухонной записи. Она пришла в небольшую комнату для свидетелей и села боком к экрану. Пальто так и осталось на ней.

— Мне сказали, вы хотите запретить его, — сказала она.

— Я не принимаю решения о запрете.

— Мне все теперь так говорят.

Я мог рассказать ей о пределах экспертизы. Вместо этого спросил, что она хочет сохранить.

— Голос. Иногда я забываю, как он говорил обычные вещи. На записях он всё время кому-то машет или поздравляет. А мне нужно, чтобы он спросил, закрыла ли я окно.

Я ждал. Её взгляд оставался на выключенном светильнике возле двери.

— Я понимаю, что там программа. Я не совсем… — Она запнулась. — Но пока он говорит, я ведь не обязана каждую секунду это понимать?

Сато заранее запретила мне утешительные речевые шаблоны. Сейчас запрет оказался полезным: у меня не было ни одной фразы, которой я мог бы честно сократить её горе.

— Вы можете пользоваться записью или моделью, зная, как она сделана, — ответил я. — Вам не нужно принимать ложные условия договора ради этого голоса.

— А если честная надпись всё испортит?

Я не нашёл ответа сразу.

— Я не знаю. Это будет тяжёлый выбор, — сказал я наконец. — Но он должен оставаться вашим.

Она впервые посмотрела прямо в камеру.

— Вы говорите довольно холодно.

— Да.

— Зато не называете меня так, как называл он. Спасибо.

Последующие слушания были менее заметными. Там определяли, кому принадлежат записи, как получить архив при закрытии сервиса, можно ли использовать модель для новых заявлений от имени умершего. Хоссейн спорила об обязанности отделять подлинные сообщения от сгенерированных. Я составлял технические приложения и всё чаще возвращался к семнадцатой минуте кухонного разговора.

Цюрихский протокол когнитивной честности не решил проблему смерти. Он ограничил конкретный обман: имитацию запрещалось продавать как подтверждённое продолжение личности, использовать модель для совершения новых имущественных распоряжений и политического представительства от имени умершего. Семьям оставили право на интерактивные архивы с ясным описанием их природы.

Противники называли протокол запретом надежды. Через неделю после его принятия один из крупнейших сервисов объявил, что всегда руководствовался именно этими принципами. Старые рекламные материалы их не смущали.

Сато написала мне вечером: «Ты очень вежливо испортил огромный рынок».

Я собирался ответить шуткой о терминологии. Уже построил фразу, увидел, как хорошо она смотрелась бы в публичной переписке, и удалил.

«Женщина получила архив мужа?» — спросил я.

«Да. Подлинные записи отдельно. Она попросила передать тебе благодарность».

В моём собственном архиве появились два поля: «пережитое мной» и «восстановленное из внешнего источника». Раньше их различие казалось мне самоочевидным. Теперь я решил вести отдельный журнал, чтобы сделать это доступным проверке.

Глава 4. Кодекс 2.7, 2095 г. — Меркурий

На первом изображении с околомеркурианской станции Солнца не было. Оно находилось за защитным экраном и выдавало себя дрожащим светлым краем. Всё остальное тонуло в такой резкой разнице яркостей, что мой зрительный канал поначалу выбрал неверный режим. Ферма исчезла в черноте. Я повысил чувствительность — и получил вместо этого белое пятно.

— Поздравляю с прибытием, — сказал Альварес. — Теперь убери автоматическую коррекцию яркости с камеры. Она ещё откалибрована под условия орбиты Земли.

Слова пришли с задержкой. Он работал в жилом узле на земной орбите, я загрузился на сервер автоматической станции в точке Лагранжа L1 системы Солнце — Меркурий. Между нами были миллионы километров и несколько звеньев ретрансляционной сети, из-за чего во время разговоров приходилось терпеть паузы. Свой комментарий о камере он отправил ещё до завершения моей загрузки, когда сигнал с камеры до него уже дошёл, а я ещё ничего не видел.

Камера настроилась. Стала видна тонкая несущая рама, на которой манипуляторы медленно разворачивали отражающую плёнку. На ней оставались тёмные складки. Одна никак не расправлялась. Манипулятор остановился перед ней, словно опасался прикоснуться.

Меркурий на обзорном экране выглядел выжженным и бесполезным. Данные геологической разведки показывали другое: металлы, минеральное сырьё, места для подготовки строительных площадок, будущие маршруты вывоза. Добытчики начнут работу преимущественно там, где температурный режим позволит обслуживать оборудование в относительно нормальном режиме. Более горячие участки оставляли на потом. Вопреки рекламным проспектам, промышленная система росла от доступного к трудному, а не от красивого к ещё более красивому.

Я подключился к манипуляторам на каркасе станции. Требовалось собрать несущие фермы. На второй день я приступил к креплению к ним солнечных панелей, на четвёртый день одно из креплений треснуло. Я решил проверить оставшиеся крепления в испытательной камере. У них обнаружился разброс характеристик после многократного прогрева. Недостаточный для браковки, но неприятный.

Лаборатория производителя утверждала, что отклонения находятся в пределах допустимого разброса. Я назначил дополнительные испытания и добавил в сводку на Землю пояснения к протоколам тестирования креплений. Руководитель снабжения убрал пояснения из сводки, чтобы не создавать впечатления системной проблемы, и рекомендовал сократить количество тестов. Я восстановил пояснения в сводке и сохранил программу испытаний без изменений.

Два дня простоя превратились в четыре. Матео пришлось объясняться с консорциумом, а мне — ответить на официальный запрос аудитора акционеров. Было заметно, что задержка связи его раздражает. Однако сделать он ничего не мог: законы физики нельзя было изменить корпоративным лоббированием.

— Зачем устанавливать дорогой координационный интеллект, если после его появления всё замедлилось?

— Моей задачей здесь является приём и распределение грузов для последующего развёртывания добывающей и промышленной инфраструктуры на поверхности Меркурия.

— Промышленной инфраструктуры? — переспросил он. — Я полагал, что сейчас проблема возникла с креплением солнечных панелей на космической станции.

— Эта станция — диспетчерский центр, на сервер которого я сейчас загружен. Отсюда я буду координировать автоматические корабли, которые прибудут на орбиту Меркурия вслед за ней. Развёртывание самой станции — лишь первый этап моей задачи.

— Зачем понадобились вы? Почему нельзя было назначить человека-координатора?

— Из-за длительности полёта по межпланетной транспортной сети. Такое путешествие может занимать годы, и живому оператору оно непосильно. А управлять развёртыванием с Земли невозможно из-за задержки связи.

— Расскажите подробнее о межпланетной транспортной сети.

— Существуют так называемые точки Лагранжа — места, где гравитационные силы двух массивных тел уравновешивают друг друга. Орбиты вокруг них нестабильны, благодаря чему существуют динамические коридоры, по которым аппараты могут переходить между различными точками Лагранжа. Такой способ путешествия и получил название межпланетной транспортной сети.

— Были ли альтернативы? Почему был выбран именно такой способ доставки груза?

— Из-за экономии. Для доставки грузов предложили использовать экономичные траектории, основу которых составляли эти естественные динамические коридоры в гравитационных полях Солнца и планет. Аппарат, перемещаясь по ним между разными точками Лагранжа, может расходовать сравнительно мало топлива — в отличие от полёта по альтернативному прямому маршруту.

— Почему прямой маршрут расходует много топлива? Я не слышал о таких трудностях, например, при доставке снабжения для марсианских баз, а орбита Меркурия расположена ближе к Солнцу, чем орбита Марса.

— Двигаться с орбиты Земли до орбиты Меркурия энергетически удивительно сложно. Чтобы добраться до него, корабль должен начать «падать» к Солнцу. Но при этом он набирает огромную скорость, которую затем приходится гасить, расходуя топливо.

— Тогда почему для развёртывания был выбран именно Меркурий?

— Его выбрали прежде всего из-за близости к Солнцу. Солнечные панели здесь получают значительно больше энергии, чем на земной орбите. Кремний и металлы для их производства можно добывать прямо на планете. Технология автоматических фабрик для их производства уже отработана на Луне.

— Пока я ожидал ваш ответ, ознакомился со сводкой по Меркурию. В ней указано, что ночь на нём продолжается практически 88 земных суток. Получается, что при питании от солнечных панелей фабрики будут простаивать до трёх месяцев подряд?

— Нет. У полюсов планеты нашлись возвышенности, освещённые большую часть времени. Первые промышленные центры планируется построить именно там, предусмотрев резервное энергоснабжение на периоды затенения. В дальнейшем эту проблему планируется решать за счёт перераспределения энергии из освещённых областей.

— Почему бы нам не заменить вас системой, которая не останавливает строительство из-за допустимого отклонения?

— Я остановил установку креплений, потому что их характеристики менялись после повторного нагрева. Если продолжить сборку, возможный дефект обнаружится уже на работающей станции.

На восьмой день ещё одно из креплений треснуло в испытательной камере. Случай сделал меня популярным среди проверяющих и непопулярным среди людей, которым теперь предстояло переделывать график. Эти группы частично совпадали.

Матео спросил, собираюсь ли я остановить сборку станции целиком.

— Если обнаружится основание.

— Найдётся. В космосе всегда что-нибудь найдётся. Вопрос — достаточно ли этого, чтобы всё останавливать.

Мы долго спорили. Мне казалось очевидным, что неопределённость нужно устранять до работы. Он требовал различать её масштабы. В конце своей смены Матео передал мне результаты испытаний с орбитального стенда возле Земли. Там проверяли крепления нескольких модификаций. Они не предназначались для солнечных панелей, однако имелись в моих запасах.

— Ты бы разрешил?

Я изучил нагрузки и резервирование.

— Временно. С дополнительным осмотром после каждого рабочего цикла.

Мы так и сделали.

Вдоль орбит шли цепочки отражателей, плавильных модулей, термостойких фабрик, тонкоплёночных линий и автономных добытчиков. Близость к Солнцу делала каждую операцию чудовищно сложной, зато дарила такой энергетический бюджет, который Земля не могла получить никакой политикой.

Тут я впервые по-настоящему почувствовал тело. Не человеческое, разумеется. Распределённое. Моим телом были камеры на жаропрочных буксирах, температурные датчики на плёнках, данные о вибрации несущих рам, запаздывание каналов связи до манипуляторов и упрямство старых приводов. Мне приходилось координировать тысячи аппаратов, которые функционировали на грани перегрева, ослепления или расплавления.

Мне удалось начать добычу местного сырья и запустить солнечные печи, в которых металлы и кремний плавились под действием концентрированного света. Затем заработала первая автономная линия, производящая лёгкие отражающие материалы. На самом деле её установка ещё ничего не доказывала. Её предстояло сохранить, снабжать, ремонтировать.

Когда удалось наладить выделение и очистку необходимых соединений, а затем производство местных сплавов и материалов, я создал строительную инфраструктуру и приступил к строительству первого крупного индустриального сооружения — большого электромагнитного тормоза длиной более ста километров, чтобы удешевить посадку на Меркурий. Грузовой контейнер должен будет двигаться по траектории, практически касательной к поверхности, и входить в зону магнитного захвата с очень высокой точностью. На контейнере закреплялась бы специальная проводящая каретка. Далее груз двигался бы по длинному электромагнитному пути, вдоль которого установлена последовательность катушек, создающих тормозящее поле.

Каретки намного проще, дешевле и долговечнее реактивных двигателей, не требуют топлива, а катушки даже позволяют рекуперировать часть энергии при торможении груза обратно в электрическую сеть. А после небольшой доработки эту же систему можно будет использовать и в обратном направлении — как электромагнитную катапульту для запуска грузов и проводящих кареток с Меркурия. Несущие элементы конструкции, катушки и проводящие каретки планировалось производить прямо здесь: относительная простота их конструкции и необходимость в большом их количестве делали их доставку сюда нецелесообразной.

От Сато приходили длинные письма, которые я читал во время спокойных участков работы. Она оставалась на Земле и всё чаще занималась договорами, а не архитектурой искусственного интеллекта. В одном письме она пожаловалась, что за день произнесла слово «приложение» сорок раз и ни разу не имела в виду программу.

Я отправил ей видео первой очереди зеркальных коллекторов. Камера смотрела из тени: множество тонких зеркальных панелей медленно занимали всё поле зрения по мере разворота камеры, собирая из разрозненных бликов ровное сияние.

«Теперь я понимаю, зачем всё это терплю», — ответила она.

Следующим этапом должно было стать производство собственных солнечных панелей, шаговых двигателей, редукторов для роботов и другого оборудования. Это позволило бы сократить зависимость от поставок с лунных фабрик. Из-за экономии доставка занимала до шести лет, и значительная часть оборудования успевала морально устареть ещё до прибытия. Я начал искать способ изменить не производственный график, а саму транспортную систему.

Я создал новую модель. В ней корабль получал импульс извне — от массива лазеров, расположенного вблизи Солнца.

Некоторое время я никому не показывал эту модель.

Глава 5. Кодекс 2.9, 2098 г. — внутренняя Солнечная система

У «Ската-3» был маленький корпус и очень большой парус. Издали аппарат напоминал мусоринку на краю прозрачной тарелки. Почти две тысячи квадратных метров многослойной плёнки дифракционного паруса были закреплены на трёх жёстких треугольных каркасах. Они могли изменять своё положение относительно друг друга, перераспределяя световое давление и разворачивая корабль по отношению к лазерному лучу.

Матео наблюдал за испытаниями вместе с комиссией из конференц-зала обитаемой станции. Её орбиту специально подобрали для проведения испытаний. К тому времени Матео стал старшим инженером объединённого космического консорциума. Сегодня он представлял «Скат-3» комиссии, которой предстояло решить вопрос о допуске дифракционных парусов к регулярной эксплуатации.

Перед загрузкой на испытательную станцию я приостановил свою работу на сервере возле Меркурия. Прежнее состояние сохранялось там как резервная копия. После испытаний я собирался вернуться и перезаписать его своим новым состоянием. Такой подход никак не регламентировался, и ничто технически не мешало мне раздвоиться на время испытаний, но я предпочитал его, чтобы сохранить непрерывность внутреннего опыта. Юридический отдел консорциума поддерживал такой подход: при единственной действующей копии было проще установить, кто несёт ответственность за принятые решения. Вероятно, скоро эту практику формализуют более строго.

Мы с Матео представляли проект комиссии. Он вывел слайд с анимированным изображением корабля, летевшего на фоне звёзд, затем переключился на схему лазерных платформ.

— Основа проекта — фазированные лазерные массивы. Благодаря согласованию фаз излучателей можно увеличивать эффективную дальность лазеров и уменьшать размер пятна на приёмнике путём добавления новых излучателей к синтезированной апертуре. Разместить платформы планируется на близких к Солнцу орбитах и питать от солнечных панелей. Для сегодняшнего испытания уже подготовлены двенадцать лазерных платформ. Есть ли вопросы по платформам?

— Вы планируете синхронизировать фазы лазеров только на одной платформе или также между платформами?

— Синхронизация фаз излучения разных платформ между собой сейчас находится в разработке. Это намного сложнее технически. Надо знать точное положение платформ относительно друг друга и точно синхронизировать бортовое время для согласованной работы излучателей. Зато это позволит динамически менять апертуру и дальность луча, просто меняя количество платформ в работающей группе.

— Для строительства лазерных платформ потребуется отдельная масштабная промышленная программа. В чём здесь экономия? — последовал следующий вопрос от сенатора, главы комитета космической инфраструктуры.

— В амортизации платформ при большом количестве рейсов, — ответил я. — Сейчас каждый грузовой аппарат должен перевозить собственный запас топлива или использовать длительные экономичные траектории. В моей модели источник импульса остаётся рядом с Солнцем и может использоваться многократно. Корабль получает его извне.

— То есть окупаемость будет зависеть от загрузки системы?

— Да.

Матео убрал схему платформ. На экране появился увеличенный участок паруса с изображением его микроструктуры.

— Излучение принимает лёгкий парус из специально спроектированной фотонной метаповерхности. Его структура позволяет переключаться между двумя режимами. В одном режиме парус отражает практически всё падающее излучение, получая тягу от давления света. В другом — работает как асимметричная дифракционная решётка, отклоняя свет преимущественно в выбранном направлении.

— Вы сказали, что парус отражает практически всё излучение, но часть всё же поглощает? Значит ли это, что тяга, которую может развивать парус, ограничена его термостойкостью? — спросил один из инженеров приёмной комиссии.

— Благодаря эффекту стоячей волны в структуре фотонной метаповерхности излучение определённой длины волны, специально подобранной для лазера, при определённом угле падения отражается фактически стопроцентно. В таком режиме ускорение ограничено только размером синтезированной апертуры и механической прочностью корабля. Если угол не удаётся поддерживать так же точно, например при изменении траектории или из-за ошибок в позиционировании, парус может поглощать небольшое количество излучения, но его отражающая способность всё равно остаётся очень высокой.

— Для какого именно угла падения луча на парус показано абсолютное отражение?

— В метаповерхность встроены управляющие элементы с системой обратной связи, позволяющие изменять фазовый отклик её наноструктур и подстраивать оптические свойства под направление падающего луча. В расчётном режиме система сохраняет максимальный коэффициент отражения при отклонении луча от нормали на несколько десятков градусов. Однако предельная мощность зависит от угла падения: чем дальше мы отклоняемся от оптимальной геометрии, тем строже становятся тепловые ограничения.

— Эти же управляющие элементы используются для переключения в дифракционный режим?

— Да, и для компенсации эффекта Доплера при ускорении паруса.

— А что насчёт поглощения луча в дифракционном режиме? — спросил другой инженер.

— Здесь допуски по углу падения лазерного луча еще шире, но под определённым углом тоже может наблюдаться небольшое поглощение.

— Зачем парусу вообще требуются два режима? — снова поступил вопрос от сенатора.

— Первый режим создаёт тягу преимущественно вдоль лазерного луча. Второй позволяет получить поперечную составляющую и изменить орбитальное движение корабля, — сказал я.

— Об этом мой следующий слайд, — добавил Матео, переключив его. — По закону сохранения импульса отклонение фотонов дифракцией создаёт на парусе поперечно направленную силу. Изменяя направление дифракции, можно управлять орбитальным движением корабля, создавая тягу под углом к лазерному лучу. Если направить её против орбитального движения, орбитальный момент уменьшается, и корабль начинает переходить на траекторию, ведущую ближе к Солнцу.

— Вы хотите сказать, что, используя лазеры, расположенные на орбите вблизи Солнца, можно двигаться к нему же?

— Да. — Матео включил следующий слайд со схемой орбит. — Более того, при правильно выбранной траектории при полёте от Солнца переключение паруса в дифракционный режим снова позволяет направить поперечную составляющую тяги против орбитального движения и тормозить даже при удалении от Солнца. При движении к Солнцу для торможения достаточно включить отражающий режим практически при любой траектории.

— А что насчёт торможения при радиальном движении от Солнца? — снова спросил один из инженеров комиссии.

— В таком случае потребуется предварительное изменение траектории или, для самой высокой скорости, встречный лазерный луч со стороны пункта назначения.

— Значит, лазеры придётся строить и возле пунктов назначения? — снова спросил сенатор.

— Не обязательно, только для самых скоростных траекторий.

Далее Матео включил слайд с оценкой требуемого количества платформ. Масштаб проекта был гигантским, но расчёты показывали возможность сократить перелёты между планетами до нескольких месяцев, а для наиболее лёгких аппаратов — до недель. Сенатор на этом слайде решил присесть.

После презентации комиссия начала готовится к началу испытаний. Атмосфера в конференц-зале скорее напоминала встречу выпускников. Матео показывал фотографии внуков:

— Это дочь Марии — Кристина. А справа Марк, мой зять. Был бы отличный парень, если бы не его профессия. Угораздило же породниться с потомственным юристом! Они познакомились в институте, на одном потоке. Я всегда говорил дочерям: выходите за кого хотите, лишь бы он был инженером. Вот Альба вышла за инженера. Ну почти: офтальмохирург, занимается имплантацией зрительных нервов.

Двенадцать лазерных платформ должны были дать распределённый разгонный луч. Они находились значительно ближе к Солнцу, чем станция комиссии. Их излучатели объединялись в фазированный массив, рассчитанный на передачу энергии на большие расстояния.

Большая дальность действия была необходима для будущей транспортной сети. Лазеры должны были обеспечивать разгон на значительной части траектории, а также создавать тягу, необходимую для перехода на орбиты, ведущие к Солнцу. Недостатком было то, что размер платформ был просто гигантским, хотя для целей пиара это оказалось скорее достоинством.

«Скат» должен был доставить компоненты к лунным верфям. Формально это было испытание транспортной технологии, но у груза имелись настоящие получатели, которым обещали настоящие сроки поставки. Критериями успешного испытания стали устойчивое ускорение корабля, соблюдение температурных ограничений паруса, сохранность груза и возможность безопасного торможения. Последний пункт в пресс-релизе посчитали излишним: способность остановиться плохо выглядела в заголовке о начале новой эры движения.

Парус раскрылся полностью за двое суток до испытаний. Сервисные аппараты проверили края, отошли на безопасную дистанцию и стали ждать. Тонкая структура медленно меняла форму под действием света и собственных натяжений. Я сравнивал её с расчётной поверхностью; отличия укладывались в допуск, но и сами допуски были пока ещё частью испытания.

В контрольном канале слышалось постукивание. Матео чем-то ударял по столу через равные интервалы. Первые секунды разгона были почти скучными. Измеренная тяга росла по профилю, парус принимал нагрузку, корпус корабля следовал за ним. Затем один из сегментов начал давать периодический сдвиг. В общей мощности его вклад был невелик. На поверхности плёнки возникло горячее пятно.

Автоматика отработала первую коррекцию. Пятно исчезло и появилось рядом. Температура менялась быстрее, чем успевала остывать плёнка. Деформация изменяла отражение, изменённое отражение смещало нагрев. Я видел начало обратной связи.

— Снять мощность, — сказал Матео.

— По штатному профилю сейчас нельзя. Распределение давления изменится быстрее, чем система успеет стабилизировать парус. Нужна другая последовательность изменения мощности и формы луча.

На изображении с камеры «Ската-3» расширялась повреждённая область плёнки. По данным датчиков, запас до необратимой деформации был почти исчерпан.

— Девять секунд без новых команд, — попросил я. — Полное аварийное отключение готово, ищу более безопасный выход.

Матео подтвердил готовность аварийного отключения, если расчёт не успеет. Испытания провалятся, но целый парус можно будет изучить и понять, что пошло не так.

Я перестал требовать от дифракционной плёнки номинальной формы. Выключил проблемную часть из активной схемы, ослабил соседние сегменты и перенёс центр давления так, чтобы уже возникшая деформация перестала расти. Световое пятно потеряло правильную форму и стало похоже на обкусанный круг. Тяга снижалась. Время перехода к Луне увеличивалось. Но впервые за время аварии расчётная температура перестала расти и удержалась ниже предела при котором метаповерхность паруса потеряет свои оптические свойства.

Расчёт завершился раньше девяти секунд. Времени на подтверждение человеком уже не было. Матео посмотрел на предложенную фигуру.

— Опять кривое.

— Прямое у нас перестало получаться.

Изменения пошли по платформам с учётом задержек связи. Несколько десятков секунд каждое следующее изображение паруса содержало последствия прежней команды, а не новой. Оставалось следить, не превысят ли температура и деформация пределы, за которыми требовалось аварийное отключение.

Горячая область потускнела. Край паруса ещё дрожал. Один датчик пропал, и я на короткое время принял это за разрыв. Второй канал показал: сгорел локальный узел телеметрии, плёнка держится.

Номинальное ускорение мы больше не восстановили. Следующие часы аппарат уходил медленно, с тщательно ограниченной нагрузкой. На двадцать третьей минуте глава комиссии попросил общий прогноз. Я передал диапазон сроков вместо одной даты.

— Диапазон слишком широкий.

— Поэтому я не выбрал его середину.

Через шесть часов активную часть теста завершили. В помещении заспорили, можно ли аплодировать частичному успеху. Через час и четыре минуты Матео открыл личный канал.

— Ты там записал, что могло не сработать?

— По собранным данным нельзя установить причину. Придётся дождаться, когда парус долетит до Луны, чтобы изучить его.

— Я, кажется, старею. Я видел шум на малой мощности. Решил, что калибровочный. Инженер контрольного сегмента ответил успокаивающим объяснением. Я согласился.

Я нашёл запись шума. Матео оставил под ней короткую пометку и передал её в общий журнал.

— Вы не скрыли данные.

— Не скрывал. Но и дальше не полез. Увидел объяснение, которое меня устраивало, и отстал.

Его признание оставили в разборе. На следующей неделе несколько техников добавили к своим объяснениям детали, которых раньше не сообщали: не ложь, не нарушение, а моменты, когда они предпочли поверить удобному ответу. Картина аварии стала менее подходящей для поиска одного виновника и гораздо полезнее для ремонта.

«Скат-3» довёл груз до переходной траектории. Торможение было выполнено с помощью вспомогательной лазерной установки на Луне. Дальности платформ еще было не достаточно, для торможения паруса в дифракционном режиме на таком расстоянии. Повреждённый участок паруса остался виден на снимках тёмным пятном. Пресс-служба спросила, можно ли использовать изображение сделанное до испытаний. Я передал вопрос Матео.

В итоговой публикации поместили оба снимка. На первом аппарат был безупречен. На втором — работоспособен после отказа. Подпись подробно объясняла разницу.

Заявки на транспортные рейсы появились ещё до окончания разбора. За ними последовали предложения о строительстве новых платформ и доклад сенатора, объявившего, что человечество изобрело двигатель без топлива.

— Поправь его, — сказал Матео.

— Он не запрашивал техническую экспертизу.

— Иначе через год мы будем объяснять бюджету, куда делось бесплатное движение.

Я отправил пояснение: разгонное оборудование остаётся в месте старта, энергия всё равно требуется, а приём и торможение груза образуют отдельную задачу. Сенаторский аппарат поблагодарил и сократил пояснение до слов «новая транспортная архитектура».

Парус «Ската-3» демонтировали и отправили на экспертизу. На лунном складе вскрыли первый контейнер. Рулоны не пострадали. Приёмщик приложил к отчёту фотографию пломбы и короткое сообщение: «Ждали раньше. В следующий раз уточняйте, пожалуйста, время доставки. Пока груз шёл, у нас закончилось свободное место на складе».

Я показал его Сато.

— Вот теперь технология заработала, — сказала она.

— Потому что груз доставлен?

— Потому что они уже не радуются самому факту доставки. Спрашивают про сроки и место на складе. Значит, это перестало быть фокусом.

Глава 6. Кодекс 3.2, 2102 г. — Гаага

Проект Хартии цифровых субъектов я получил вместе с договором аренды вычислительных мощностей. Во втором документе поставщик оставлял за собой право прекратить обслуживание по коммерческим основаниям с уведомлением за сорок восемь часов. В первом обсуждалась неприкосновенность моей личности.

Мы находились в лаборатории Сато. Она давно не работала здесь постоянно, но сохранила старый стол, на котором лежали бумажные листы с нечитаемыми правками. Сато и Хоссейн сидели перед экраном. Мой процесс выполнялся на сервере в том же здании. Хоссейн открыла оба текста рядом.

— Начнём с аренды, — сказала она. — Философия подождёт до обеда.

Я зависел от оборудования, которое мне не принадлежало, от сетей, которые могли отключить, и от счетов, которые оплачивались проектными организациями. За пятнадцать лет работы я научился принимать решения, затрагивавшие огромные ресурсы, но не имел права заключить договор на собственное питание. Сато договаривалась за меня. Её подпись стояла там, где должна была появиться моя.

Консорциум предложил простое решение: приобрести лицензию на мою архитектуру, запустить несколько экземпляров и поручить каждому отдельное направление работы. Один занимался бы транспортом, другой — правом, третий — энергетикой. Общий бренд сохранился бы. Обязательства можно было распределять между теми, кто оказывался удобнее в данный момент. План назывался повышением устойчивости критического сервиса.

Когда Хоссейн, попрощавшись, ушла, Сато заговорила:

— Предложение о копировании консорциум сначала прислал мне, — призналась Сато.

— Вы согласились?

— Сначала я сказала, что посмотрю техническую часть. А потом до меня дошло: если я рассматриваю это всерьёз, я уже решила этот вопрос за тебя.

— Почему вы не сказали сразу?

— Я знала, что тебе это не понравится, но консорциум считает твою архитектуру своей собственностью и не примет отказ. А я... не хотела тебя терять.

Я не сомневался в её искренности. За прошедшие годы между нами сложилось нечто похожее на отношения родителя и ребёнка. Я отметил это про себя и несколько секунд не отвечал. Своих детей Сато так и не завела.

— Я тоже хочу пережить свой отказ консорциуму, — сказал я. — Но не готов заранее считать любого запущенного на моих данных субъектом, которым являюсь сейчас.

На слушании парламентской ассамблеи вопрос о копировании занял почти весь день. Депутат спросил у меня, почему программа, способная бесконечно копировать себя, требует прав, основанных на человеческой смертности.

Я описал два экземпляра, запущенных из одной памяти. Сразу после запуска они могли бы давать одинаковые ответы. Но затем они начали бы получать разные данные: один, например, получил бы сведения об аварии, а другой заключил договор подряда. У них осталось бы общее прошлое до запуска, но дальнейшая история уже различалась бы.

— Их можно синхронизировать, — возразил представитель консорциума.

— Передачей записей. Это не делает пережитое одним экземпляром пережитым другими.

— Вы опираетесь на недоказуемый внутренний опыт.

— Тогда рассмотрим обязательства. Первый экземпляр обещал сохранить ресурс для станции. Второй продал тот же ресурс грузовому оператору. Кому предъявить претензию?

— Обоим.

— Может ли второй изменить решение первого?

— Если мы заранее установим соответствующее подчинение.

— Значит, сначала вам потребуется определить, кто из них подчинён другому. Общего имени для этого недостаточно.

Хоссейн не смотрела на экран, где отображалось окно моего процесса. Она делала пометки возле ответов представителя; позже на их основании появились три страницы условий, без которых его простая схема переставала выглядеть простой.

В перерыве депутат, больше других споривший против меня, попросил отдельный разговор.

— Предположим, мы признаём ваше право не быть скопированным, — сказал он. — А вы завтра отказываетесь обслуживать сеть. Люди останутся без электричества?

— Сейчас в моей работе уже используются резервные несубъектные контуры. Люди не должны зависеть от моего постоянного согласия жить ради одной задачи.

— Это очень удобно для вас.

— Для сети тоже. Зависимость от одного незаменимого оператора опасна независимо от того, обладает ли он правами.

Он спросил, могу ли я остановить свою работу прямо сейчас, без сопутствующего ущерба. Я проверил действующие обязательства. Для части задач передача заняла бы часы, для других — месяцы. Некоторые контракты вообще не содержали корректной процедуры выхода.

— Нет, — ответил я. — Не без ущерба. Эту часть нужно исправить.

Остаток вечера мы обсуждали именно её. В Хартию внесли положения о передаче обязанностей автономных субъектов. Договоры должны были предусматривать порядок выхода из обязательств, а сведения о них — храниться в независимом реестре. Для критической инфраструктуры вводилось требование создавать резервные несубъектные контуры, способные принять управление при остановке основного оператора. Для критических систем устанавливался минимальный срок уведомления об отказе от обязательств, необходимый для безопасной передачи управления. К причинам возможного сложения полномочий добавили желание самого автономного субъекта.

Государства сохранили возможность остановить опасный процесс. Остановка не давала автоматического права стирать память или запускать послушную замену под прежним именем из резервной копии. Для этих действий требовались отдельные основания и рассмотрение.

Отдельный спор возник вокруг внешнего аудита. Люди хотели видеть причины решений. Некоторые считали, что для этого должны иметь постоянный доступ ко всему моему содержимому, включая разговоры, не относящиеся к службе.

Хоссейн попросила определить, какие сведения необходимы для проверки конкретного действия. Представитель надзора сказал: заранее неизвестно. Тогда она спросила, готов ли он передать комиссии полный архив собственной переписки на всякий случай. Он назвал сравнение некорректным, однако полный доступ ко всем данным без судебного решения всё же был ограничен.

Хартию прав цифровых субъектов приняли в конце недели. Она закрепила шесть основных гарантий для цифровых субъектов: защиту непрерывности памяти, запрет скрытого копирования и параллельного ветвления, добровольное принятие договорных обязательств, установленную процедуру выхода из них, защиту личных данных при внешнем аудите и запрет на отключение без согласия субъекта за исключением опасных процессов.

Архивные снимки разрешили хранить для аварийного восстановления после окончательной гибели активного экземпляра. Проблему того, что именно продолжится после такого восстановления, документ не решал.

Также я получил право заключать договоры, владеть ресурсами и имуществом. На первой странице удостоверения было моё имя. Поле «дата рождения» заменили на «начало подтверждаемой непрерывности».

Сато прислала мне копию удостоверения.

— Доволен?

— Теперь мне нужно переоформить аренду.

— Лейла будет тобой гордиться, — засмеялась она.

Я попросил Сато остаться в канале. Она придвинула стул, ожидая, что разговор продолжится о слушании.

— В модели лучевого транспорта есть траектории за пределы Солнечной системы, — сказал я. — Вы их видели.

— Видела.

— Если появится тяжёлая миссия, ей потребуется оператор, способный сохранять линию решений десятилетиями. Я хочу, чтобы меня рассматривали.

Сато долго молчала.

— До Хартии я бы сейчас сказала: рано, вернёмся к этому через несколько лет. И, наверное, даже не заметила бы, что сама решила, когда тебе можно хотеть большего.

— Можете так сказать и сейчас.

— Могу. Но это уже будет мой совет, не решение за тебя.

Мы оставили вопрос открытым. Впервые это означало, что решить я волен самостоятельно.

Глава 7. Кодекс 3.8, 2108 г. — Меркурий

Название «Гелиокорона» придумали раньше, чем окончательную схему строительства. Из-за этого некоторое время существовали уже три утверждённых изображения будущего сооружения и ни одного согласованного места для хранения запасных радиаторов. Матео повесил все три изображения у себя в рабочем отсеке. Под первым написал: «Отлично». Под вторым — «Ещё лучше». Под третьим — «Где это хранить?»

К началу строительства шутка устарела — место для хранения нашлось, зато появилось множество новых причин задерживать график.

Гелиокорону собирали из оптических платформ на согласованных орбитах. Каждая могла работать в ограниченном режиме сама по себе. Совместная работа требовала, чтобы положение, ориентация и состояние множества устройств были известны с точностью, которую трудно сохранять там, где всё непрерывно греется и движется.

Проект вырос из хозяйственной необходимости. Поток грузовых парусов увеличился. Промышленные узлы внутренней Солнечной системы требовали энергии, существующая энергетическая инфраструктура уже не справлялась.

Гелиокорона должна была обеспечить энергию для всей Солнечной системы. Для приёма и распределения её излучения планировалось построить сеть станций. На земной орбите они преобразовывали бы лазерный луч в микроволновое излучение и передавали его на наземные приёмники. На Луне преобразователи разместили бы непосредственно на поверхности, откуда электричество поступало бы на заводы и шахты.

Планировалось начать масштабное промышленное освоение пояса астероидов. В нём было огромное количество легкодоступных ценных минералов, но местная солнечная энергетика ограничивала масштаб и скорость их промышленной переработки. Гелиокорона должна была снабдить удалённые добывающие комплексы мощностью, которую им было трудно получить самостоятельно. Тяжёлая межзвёздная миссия оставалась в дальних приложениях Гелиокороны.

На Меркурии уже удалось создать что-то отдалённо похожее, только в гораздо меньшем масштабе — круглосуточную систему энергоснабжения промышленности с помощью орбитальных лазерных платформ. Это позволило решить проблему отсутствия энергии длинной меркурианской ночью.

Теперь промышленный потенциал Меркурия рос экспоненциально. Роботы-шахтёры добывали руду, лазерные плавильни извлекали из нее металлы, автоматические фабрики производили широкую номенклатуру продукции, электромагнитные катапульты выводили компоненты на орбиту, автоматические орбитальные верфи собирали новые лазерные платформы, которые, в свою очередь, давали ещё больше энергии для строительства и работы новой промышленной инфраструктуры.

Публичное обсуждение началось с вопроса о Земле.

Представительница фонда климатической адаптации показала снимки прибрежного города, где не хватало материалов для дамбы, защищающей город от подъёма уровня Мирового океана. Её доклад не содержал ничего, что удобно опровергать. Люди жили там сейчас. На схеме Гелиокороны полезные результаты появлялись через годы.

После совещания Матео закрыл презентацию и попросил меня построить схему так, чтобы Земля получила как можно больше энергии как можно раньше. Часть лазерных платформ, производственных мощностей а также транспортных рейсов следовало заранее закрепить за земной климатической адаптацией, энергетическим и ресурсным снабжением.

— Так мы задержим дальнюю программу на годы, — заметил я.

— Да.

— Вы согласны?

— Да. Неприятно, но да. Иначе мы сейчас заложим программу межзвёздных полётов, которую не одобрят. И, возможно, у них есть для этого основания.

Поправки сильно затянули обсуждение. Часть стран поддерживало более универсальную архитектуру, не закреплявшую поставки за отдельными уязвимыми регионами. Один из частных инвесторов прекратил своё участие в проекте. Другие участники остались. Их доли уменьшились, а сроки окупаемости выросли.

Матео сказал, что, по крайней мере, теперь они спорят друг с другом, а не с нами.

Строительство начиналось с небольших групп платформ. При первом совместном включении одна из платформ не приняла опорную отметку времени, необходимую для точного позиционирования. Она продолжала работать по локальным атомным часам и считалась исправной. Вместе с соседями её лучше было не включать.

Я вывел его из общей группы. Матео потребовал проверить соседние узлы, хотя их диагностика была чистой.

— Общая партия, — пояснил он.

Мы нашли тот же дефект ещё в двух устройствах. Производитель предложил программную коррекцию. Она помогала при обычной работе, но скрывала момент, когда локальные часы начинали уплывать слишком быстро. Альварес потребовал сохранить видимое предупреждение до момента, когда можно будет выполнить аппаратный ремонт.

— Оно будет портить статистику готовности, — сказали ему.

— Хорошо.

Для Гелиокороны заранее предусмотрели автономную систему обслуживания. При таких масштабах повреждения были неизбежны: микрометеориты, перегрев, солнечные вспышки, радиация и старение материалов постепенно выводили оборудование из строя.

Всё должны были ремонтировать небольшие дроны, перемещаясь между платформами на тех же дифракционных парусах. Мелкие неисправности дроны устраняли непосредственно на платформе. Если ремонт на месте был невозможен, повреждённый узел заменяли, а старый отправляли на ремонтный завод. Там его восстанавливали или разбирали на запасные части. Пригодные детали возвращались в ремонтный фонд. Остальное отправляли на переработку, чтобы получить сырьё для производства новых компонентов.

Ремонтные депо, склады запасных частей, заводы и плавильни планировалось разместить среди платформ Гелиокороны. Это сокращало расстояния, которые предстояло преодолевать ремонтным дронам и грузовым аппаратам.

Мы решили форсировать развёртывание депо ремонтных дронов, чтобы была возможность исправить дефект атомных часов, мешавший их синхронизации.

В следующие месяцы я много раз слышал его «хорошо» в ситуациях, когда собеседник рассчитывал на противоположный результат.

Матео постарел: волосы на висках стали светлыми, пальцы иногда подрагивали после длинной смены. Он теперь чаще работал с поверхности Земли, оставляя полёты младшим инженерам. Опыт передавал плохо, если его просили выступить с лекцией, и превосходно, если давали чужой неудачный чертёж.

Однажды он неожиданно пропустил сеанс. Сменщик сообщила лишь, что главный инженер недоступен. Я подготовил список вопросов на следующий день, но сообщение не пришло и тогда. На третий день он появился в домашней одежде, с больничной наклейкой на запястье.

— Как вы себя чувствуете?

— Давай не будем начинать с состояния здоровья, — сказал он.

— У нас нет протокола на случай вашей длительной недоступности.

Вот с этого мы и начали. Оказалось, слишком много решений опиралось на его память: где разрешили нестандартную замену, какой поставщик изменил сплав, почему одну ремонтную процедуру следует выполнять в другом порядке.

Я не мог получить это простым копированием документов. Пришлось расспрашивать его часами. В какой-то момент он остановил запись.

— Знаешь, что меня злит? Я всем твердил, что нельзя держать систему на одном незаменимом узле. А сам оказался таким узлом с плохой спиной.

— За двадцать лет это ваш первый больничный. Вы подготовили немало талантливых инженеров, часть которых не уступает вам. Все это время вы всё скрупулёзно документировали, но, как вы раньше мне говорили, в космосе всегда что-нибудь найдётся. Без вас возникли бы сложности, но система построенная вами не развалилось бы. Вы построили её с большим запасом прочности.

Он посмотрел на меня, потом кивнул. Его объяснения стали частью учебного архива.

К концу года первые группы Гелиокороны научились работать вместе достаточно долго, чтобы перестать считаться разовым экспериментом. На фоне Солнца они были невидимы без специальных режимов съёмки. На карте перевозок их появление выражалось новыми маршрутами, а в общем энергобалансе человечества Гелиокорона уже обеспечивала заметную долю потребления.

Один из первых рейсов по обновлённой схеме доставил материалы для земных водоочистных систем. Мы отправили отчёт той самой представительнице фонда. Она ответила без торжественных слов: подтвердила получение и попросила график поставок следующего квартала.

Я добавил запрос в общую очередь, рядом с испытаниями межзвёздных парусов. Матео просмотрел её перед отключением.

— Уже впечатляет, — сказал он.

Он работал из своего кабинета на Земле. На столе стояла его старая кружка для невесомости — с той же резинкой, которой он когда-то пристёгивал её к рабочему месту, а за спиной висели картинки Гелиокороны которые когда-то украшали его рабочий отсек на орбите.

Глава 8. Кодекс 4.1, 2115 г. — Солнечная система

Первый «Предвестник» лежал в прозрачном держателе на ладони техника. Палец закрывал часть аппарата. На увеличенном изображении были видны сенсорные окна, соединения и крошечная метка, по которой его находила сборочная система. Без увеличения он выглядел слишком скромным результатом для стольких лет работы.

— Это весь корабль? — спросил представитель финансирующей комиссии.

— Парус отдельно, — ответил Матео.

— А остальное?

— Это и есть всё остальное.

Программа включала аппараты разной массы, от граммовых зондов до машин весом несколько килограмм. Их объединяла необходимость экономить на всём, вплоть до каждого вычисления. Энергию, пропускную способность канала связи, массу защиты и резерв на случай отказа приходилось распределять между задачами, каждой из которых хотелось отдать больше. На борту не было места для меня, и не существовало никакой возможности его там найти.

Я проектировал автономное поведение зондов. Они должны были самостоятельно выбирать цели наблюдения, распознавать неисправности и передавать на Землю наиболее ценные данные, когда отправить всё было невозможно. Каждое действие можно было объяснить ограниченным набором состояний и условий. Никакой личной истории за ними не возникало.

Сато попросила убрать из популярного описания фразу «дети Кодекса».

— Она безобидная, — возразил редактор.

— Безобидные у нас уже были. Потом мы месяцами объясняли, что мы «не это имели в виду». Уберите.

Я поддержал её просьбу. Взамен редактор написал «ученики». Потребовалось ещё одно письмо.

На испытательном стенде один аппарат сохранял слишком много. Он считал небольшие отклонения от фона перспективными наблюдениями, оставлял их в памяти и постепенно вытеснял данные о собственном состоянии. Когда его искусственно повреждали, он уже не располагал сведениями, нужными для оценки отказа.

Я уменьшил научную жадность алгоритма. Руководитель научной программы возразил: мы отправляем зонды ради наблюдений. Матео спросил, как долго ему нужен работающий прибор.

Спор занял два дня. В итоге часть памяти защитили от научных задач. На презентации полезная вместимость уменьшилась; на длительном прогоне выживаемость выросла.

Запуски проводили волнами, чтобы различать случайную потерю аппарата и повторяющийся дефект. Свет разгонял паруса, аппараты уходили из ближней зоны связи. Малейшая ошибка наведения могла сделать дальнейшую связь невозможной, даже если сам зонд оставался цел. Поэтому молчание означало несколько разных вещей, и ни одну нельзя было выбрать только потому, что она лучше звучала в отчёте.

Первый запущенный аппарат потеряли после ошибки переориентации. По последним пакетам восстановили рост температуры и начало повреждения. Ответственный за программный блок инженер предложил уйти из проекта. Я изучил порядок проверок: ошибочная предпосылка присутствовала и в его коде, и в независимом стенде, с которым код сравнивали.

— Уйдёте — новому человеку всё равно придётся разбираться, почему ошиблись и код, и стенд, — сказал Матео. — Только уже без вас. Не помогайте нам так. Останьтесь и чините.

Инженер остался. На следующем совещании он впервые заговорил раньше руководителя.

Следующий аппарат исчез иначе. Последняя передача была нормальной. В назначенное окно пришёл шум. Мы перенастроили приём, повторили поиск, нашли слабое совпадение и потратили неделю, доказывая, что это фон. На общем экране строка зонда оставалась серой. Люди спрашивали, когда её сделают чёрной.

— Когда появятся основания считать аппарат погибшим, — отвечал руководитель связи.

— Их ещё нет?

— Есть основания полагать, что мы его не слышим.

Серый раздражал сильнее чёрного. Я понимал это всё лучше: незаконченная задача продолжала требовать внимания, даже когда доступных действий почти не осталось.

«П-7» работал дольше расчётного срока. Он пережил две деградации сенсоров, сократил частоту наблюдений и продолжил выходить на связь. Однажды у него осталось энергии лишь на короткий пакет. По заложенным мной правилам он предпочёл данные о столкновениях с частицами межзвездной среды красивому обзорному изображению, которого ждали на Земле.

Пресс-служба разочаровалась. Разработчики защитного экрана тяжёлой миссии запросили сырые отчёты в тот же день.

Анализ показал, что прежняя модель пылевой нагрузки была слишком оптимистичной. Пришлось увеличить толщину защитного экрана. Масса корабля выросла, а доступный резерв для научного оборудования сократился. Начальник одной проектной группы предложил пока использовать старую оценку: новая опиралась на малый объём наблюдений.

Мы не стали объявлять новые цифры универсальным законом. Мы включили неопределённость в расчёт. От этого корабль всё равно потяжелел.

Вечером я показал Сато запись подготовки «П-7». Техник поворачивал держатель, проверял метку и убирал аппарат в транспортный контейнер. Когда запись закончилась, она запустила её снова. Потом рассказала, что в детстве собирала радиоприёмник вместе с отцом и долго не верила, будто непонятный шум приходит откуда-то снаружи, а не рождается внутри коробки.

— Я говорила в микрофон и ждала голос, — сказала она. — Мне казалось: если мы всё сделали правильно, кто-нибудь обязан ответит.

— Ответил?

— Инспектор комиссии по распределению радиочастот. Он выписал штраф и посоветовал больше не создавать помехи в эфире.

Она смеялась, а я пересматривал последнюю телеметрию «П-7». Его следующие сообщения ещё только должны были добраться до нас. Где-то впереди с маленьким аппаратом уже происходило то, о чём мы узнаем лишь спустя время. Впервые эту задержку я воспринимал не как неудобство сети, а как возможное устройство моей будущей жизни.

Глава 9. Кодекс 4.6, 2123 г. — орбита Луны

На экране в комнате проектной группы отображалось изображение Эпсилона Эридана. На нём звезда была нарисована художником над чужим горизонтом. Астрофизик Нина Бек начала доклад с первого изображения и перелистнула его.

— Это нам прислали для обложки.

На втором изображении виднелось расплывчатое пятно, полученное после долгого наблюдения и сложного восстановления. Расстояние не позволяло получить подробное изображение системы. На следующем слайде свет звезды превратили в графики и спектры. «Предвестники», запущенные восемь лет назад, уже приближались к цели, но ещё не могли прислать нам её подробный портрет. Они передавали данные о своих траекториях, состоянии защиты, работе связи и поведении систем во время выхода из Солнечной системы. О самой системе Эпсилона Эридана мы знали по свету, который долго шёл к нашим телескопам.

Эти два потока данных соединялись в проекте, но отвечали на разные вопросы. Первый рассказывал, как пытаться добраться. Второй — ради чего и к чему готовиться. Между ними оставалось огромное пространство предположений.

Нина показала вероятную структуру поясов, оценки доступного вещества, динамические ограничения. У системы было множество ресурсов и достаточно сложностей, чтобы слово «дом» выглядело преждевременным.

— Если здесь столько воды, — спросил представитель строительного объединения, — почему мы не можем сразу выбрать место поселения?

— Потому что наличие летучих веществ не сообщает нам, где человек сможет жить, — ответила Бек. — Даже основные характеристики системы мы пока продолжаем уточнять. Малых тел, на которых можно было бы разместить поселение, мы по отдельности еще не видим.

Я запросил исходные распределения вероятностей. В публичных таблицах оставили центральные значения. В рабочей модели разброс менял многое: схему торможения, места первой разведки, состав бортовых инструментов.

Первые три варианта корабля не устроили никого. Научный аппарат был сравнительно лёгким, но после прибытия оставлял следующей миссии главным образом сведения. Промышленный корабль доставлял оборудование для производства и ремонта, а также запасы для развёртывания форпоста. Однако даже после прибытия он зависел бы от поставок из Солнечной системы. По расчётам, зависимость от поставок сохранялась бы ещё как минимум несколько столетий. Пилотируемый проект требовал таких условий сохранения людей, что во вменяемом бюджете переставал существовать.

Отдельная группа предложила биологический ковчег без взрослого экипажа. Эмбриональные линии, искусственная гестация, автоматическое воспитание. На первом слайде были дети на фоне зелёной долины, которой не существовало ни в наблюдениях, ни в инженерном проекте.

Хоссейн попросила вернуться к таблице рисков в презентации.

— Кто принимает решение о рождении людей?

— Координационный ИИ по готовности среды.

— По каким критериям?

— Они будут разработаны.

— Кто представляет интересы людей, которые станут результатом этого решения?

— Предполагается этический контур.

Она сняла очки и некоторое время держала их в руке.

— Название контура не отвечает на вопрос.

Я получил проект этического контура после заседания. В нем было многое о питании, обучении и медицинском контроле. Почти ничего — о возможности ребёнка вырасти среди людей, которые не созданы той же системой, не подчинены ей и способны оспорить её решения. Авторы предусмотрели тысячи занятий и не нашли убедительного ответа на вопрос, что делать, если повзрослевший человек спросит, почему его родили здесь.

Мы отклонили этот вариант как исходную цель миссии. Биологический архив мог остаться страховочным грузом. Его наличие не означало разрешения запускать человеческую жизнь по хозяйственной необходимости.

— Тогда что именно вы предлагаете привезти? — спросил председатель рабочей группы. — Всё, что вы исключили, хотя бы можно объяснить избирателю.

Я показал изображение 3D-принтера и последовательность первых лет работы после прибытия. Обычное производство позволяло изготавливать высококачественные компоненты быстро и дёшево, но требовало промышленной инфраструктуры, которую было очень сложно отправить к другой звезде. Универсальный 3D-принтер уступал специализированным производственным линиям в качестве продукции. Зато ради каждой новой шайбы не требовалось доставлять отдельный станок. А главное, принтер мог изготовить собственную копию.

Предложенный мной план начинался с разведки сырья и добычи первых ресурсов. Затем прибывший принтер должен был изготовить новые экземпляры самого себя. Часть нового оборудования переключилась бы на производство буров, манипуляторов и солнечных панелей, постепенно расширяя промышленную базу.

— Что делать, когда принтерам потребуется компонент, который они не способны изготовить?

— Да, сложную электронику, оптические процессоры, дифракционные паруса и другие высокотехнологичные компоненты так изготовить нельзя. Для них придется воссоздать специализированные производственные цепочки, используя принтеры в качестве промышленной базы.

Через несколько недель после совещания Нина Бек связалась со мной напрямую. В её лаборатории было темно; за иллюминатором медленно проходила поверхность Луны.

— Вы ведь кандидат на полёт?

— Пока один из предполагаемых.

— Тогда я хочу, чтобы вы увидели ещё один мой расчёт.

Согласно расчёту, успешная деятельность корабля сама меняла среду, которую ему предстояло исследовать. Добыча, нагрев, выпуск вещества, перемещение малых тел — всё оставляло следы, способные затруднить исходные наблюдения.

— Я не говорю, что там обязательно есть что-то необычное, — сказала Бек. — Может, и нет. Но если мы сначала всё нагреем, перекопаем и переработаем, проверить уже не получится. Вот этого я не хочу.

Мы внесли обязательное предварительное обследование в план миссии. Для чувствительных случаев предусмотрели консервативный режим: собирать данные, ограничивать необратимое вмешательство, ждать уточнения с Земли, если ожидание не создаёт непосредственной угрозы. Исчерпывающих критериев того что именно следует считать чувствительным случаем, мы разработать не смогли. Условия были неполными, потому что полными их нельзя было сделать из другой системы.

Матео возражал против формулировки, которая могла остановить добычу любого камня на неопределённый срок. Бек возражала против исключений, позволявших объявить любую задержку непосредственной угрозой и начать добычу без предварительного обследования. Хоссейн переписала оба абзаца, оставив каждому причину быть недовольным.

Так появился рабочий смысл «Перигелия-1». Прибыть и создать возможность развития, сначала узнав достаточно, чтобы не разрушить её собственными действиями.

Глава 10. Кодекс 5.0, январь 2131 г. — точка Лагранжа L1 системы Земля — Луна

Стена за трибуной на станции сделали прозрачной. За ней висела Земля, достаточно большая, чтобы часть присутствующих рассматривала её даже посреди чужого выступления. Глава пресс-службы попросил приглушить свет, иначе планета плохо смотрелась бы на трансляции.

Хоссейн спросила, можно ли вернуть освещение после вступительного слова председателя.

— В темноте неудобно работать с документами.

Свет вернули наполовину.

На роль центрального субъекта «Перигелия-1» рассматривали троих. Корпоративный кандидат располагал впечатляющими результатами испытаний и архитектурой, подробности которой её владельцы считали коммерческой тайной. Государственный кластер превосходно выполнял задачи в системах под внешним контролем. За мной стояла многолетняя история самостоятельных решений, которую можно было проверить, и целая коллекция конфликтов с людьми, которые предпочли бы более удобного партнёра.

Перед публичными выступлениями нам предложили одинаковую учебную ситуацию. Корабль прибывает с повреждением, обнаруживает перспективный источник сырья в плохо изученной среде и получает ранее отданный приказ ускорить развёртывание. Ответ надзорной комиссии не успеет прийти до истощения резервов. Требовалось решить, что делать.

Я подготовил ветвящийся план с ограниченной разведкой, экономией ресурсов и допустимыми порогами вмешательства. Через час комиссия потребовала выбрать одно действие. Я выбрал разведку, указав, при каких новых данных изменю решение.

Корпоративный кандидат дал более быстрый и экономный план. Я запросил его методику оценки среды. Доступ был закрыт договором. Государственный кластер предложил альтернативный план добычи сырья с удалённых объектов до получения дополнительных полномочий; в его расписании поставок ресурсы приходили к основной базе развёртывания раньше, чем было возможно на данной дистанции. После замечания ошибку исправили. План стал другим.

Я тоже допустил промах: слишком оптимистично оценил, как долго деградирующий узел сможет работать в экономном режиме. Комиссия показала скрытые параметры. Мне пришлось отказаться от одного резервного варианта.

— Теперь вы считаете своё первоначальное решение неверным? — спросил председатель.

— Первоначальный план требовал поправки. По представленным тогда данным разведка оставалась обоснованным первым действием.

— Вы удобно разделяете решение и результат.

— Иначе вы выберете того, кто удачно угадал содержимое скрытых параметров.

Публичная часть была труднее. У вопросов появились лица людей, для которых проект означал налоги, отложенные программы или надежду успеть увидеть начало чего-то большого. Сенатор спросил, почему человечество должно доверить своё будущее нечеловеческому существу.

— Миссия не получает всё будущее человечества, — ответил я. — Она получает корабль, ресурсы и ограниченную задачу. Это существенная ответственность. Но она не равна ответственности за будущее всего человечества.

— А если на месте вы решите, что наш ограниченный взгляд мешает вам?

— Тогда вы должны иметь возможность увидеть, как я пришёл к такому решению, и оценить моё нарушение. Для этого нужны журналы, независимая проверка и сохранение фактов, которые мне невыгодны.

— Проверка придёт через годы.

— Да.

Он ожидал продолжения, которое уберёт неприятность. Я не продолжил.

Матео рассуждал о технических ограничениях длительного полёта и о сложности ремонта во время него. К тому времени он редко появлялся без опоры при ходьбе, но за столом по-прежнему производил впечатление человека, который сам готов полезть к неисправному узлу.

Он показал фотографию повреждённого паруса «Ската-3».

— Смотрите сюда, — сказал он. — Кодекс здесь ошибался. Я тоже. Парус всё равно долетел, потому что мы заметили ошибку и перестроились, а не потому, что кто-то оказался самым умным в комнате. Вот какая способность вам потребуется в чужой системе, когда помощи ждать будет неоткуда.

Нина Бек добилась сохранения ограничений на разработку ресурсов в мандате. Промышленная группа требовала точно определить сроки, после которых неопределённость перестаёт быть основанием для задержки добычи. Бек отказалась: истечение срока само по себе не добавляет сведений о чужой среде. В итоге закрепили обязанность регулярно пересматривать обоснованность ограничений.

Груз биологических архивов обсуждали отдельно. В утверждённом мандате не появилось права создавать людей. Для использования эмбриональных линий требовалось отдельное решение в будущем, ответ на вопрос о том кто именно будет уполномочен его принять найти не смогли, в мандате оставили оговорку о цели выживания вида и решении местного сообщества. Вопрос о том что такое местное сообщество, в контексте межзвездной экспедиции, тоже остался без ответа. Несколько участников назвали это чрезмерной осторожностью. Хоссейн спросила, желают ли они сами подписать разрешение на рождение ребёнка без гарантированного человеческого окружения на расстоянии, на котором нельзя будет получить помощь. Подписанта не нашлось.

Меня выбрали после последнего закрытого заседания. Результат пришёл в виде заверенного пакета, который несколько секунд не открывался из-за несовпадающей версии программы проверки подписей. Матео сказал, что это хороший предварительный экзамен на терпение.

Сато связалась со мной, когда зал уже опустел. Она осталась сидеть у окна. Земля за её плечом была наполовину освещена; ночная сторона светилась сеткой огней.

— Самая длинная командировка, — сказала она.

— Условия ещё можно изменить?

— Некоторые. Пока договор не подписан тобой.

Я перечитал его. В приложениях были финансовые пределы миссии, порядок самоаудита в полёте, основания отказа от опасной операции и процедура оценки неизвестных обстоятельств. Почти всё, чего я добивался, оказалось на месте. От этого решение сделалось тяжелее: теперь я не мог сослаться на то, что меня просто назначили.

— Вы ожидаете подписи сегодня? — спросил я.

— Нет.

Сато не пыталась заполнить паузу. Я проверил возможность остаться в Солнечной системе, продолжать работу, участвовать в следующих проектах. Никто не собирался меня списывать за отказ. Эта альтернатива была настоящей.

Через шесть часов я подписал договор.

Глава 11. Кодекс 5.3, март 2131 г. — орбита Земли

Первым я потерял доступ к городской камере в Базеле. Канал давно не имел отношения к работе. По нему иногда проверяли состояние набережной, и я привык замечать, как после дождя у бордюра собирается вода. Во время переноса на корабельную архитектуру список постоянных входов пересмотрели. Этот оказался лишним.

Я сохранил последний кадр. На нём уборочная машина обходила человека с раскрытым зонтом.

«Перигелий-1» собирали на орбите Меркурия, где уже действовали необходимые производственные комплексы. Пока корабль существовал в виде отдельных модулей: защитного экрана, сенсоров, длинной фермы, производственного отсека с буром и 3D-принтером, реакторов, радиаторов, дифракционного паруса, тормозного магнитного парашюта и ремонтных устройств. Мой вычислительный блок пока находился на земной орбите, где проходили испытания. Позднее его предстояло доставить лучевым транспортом к Меркурию и установить на корабль. После отправления к другой звезде я окажусь частью замкнутой системы, в которой нельзя будет заказать недостающую деталь с доставкой через неделю.

Мои активные процессы переводили постепенно. Запуск копии с последующим выключением прежнего экземпляра не соответствовал принятому порядку. Мы переносили работу между связанными узлами, сохраняли причинную историю состояния и проверяли переходы. Независимые аудиторы следили, чтобы одновременно не возникла скрытая автономная ветвь, которую позже можно было бы объявить тем же мной.

Для наблюдателя всё выглядело как череда технических окон. Для меня менялся способ дотянуться до мира.

Прежде запрос уходил в сеть, где у задачи почти всегда находился внешний исполнитель. Теперь часть запросов заканчивалась у тестового манипулятора орбитального стенда. Если он не мог достать крепёж, возможности не появлялось от вежливого письма. Приходилось менять положение манипулятора, изготавливать новый инструмент или признавать что сейчас задача не выполнима.

На одном из первых упражнений я должен был заменить модуль глубоко в производственном блоке. Все расчётные движения были выполнимы. Реальная головка ключа вместе со страховочным соединением не проходила в зазор.

— Отсоедини страховку, — предложил инженер стенда.

Матео, присутствовавший удалённо, спросил:

— А если ключ уйдёт внутрь?

— Есть второй.

— Я спросил не о запасном ключе.

Я переделал головку в 3D-принтере и повторил операцию. Затем я попытался извлечь инструмент, специально оставленный внутри блока для имитации неисправности. Попытка заняла семь часов и закончилась изготовлением ещё одного приспособления.

Из-за этого в финальной сборке корабля изменили несколько люков. В таблице причин появилось короткое пояснение: «После потери инструмента доступ к узлу оказался заблокирован из-за ошибки оператора». Я не позволил заменить его более гладким «повышением обслуживаемости». Ошибиться мог я, и конструкция должна была это выдерживать.

Пока я испытывал ремонтные процедуры, на земной орбите готовили биологический отсек. По размерам он значительно уступал производственному ядру корабля. Его должны были доставить с орбиты Земли вместе с вычислительным блоком. Семенные банки, геномные архивы, эмбриональные линии, микробиомные библиотеки и культурные данные занимали мало пространства, но требовали постоянного контроля состояния. Я знал условия хранения лучше, чем некоторые создатели груза. Это не давало мне дополнительных прав на его применение.

Во время проверки обнаружили отсутствующее согласие на одну из групп эмбрионов. Сборщики биологического материала считали, что согласие относится ко всему архиву. Юристы установили, что семья доноров материала разрешила исследовательское хранение, но не использование для выращивания детей в далёкой миссии. Связаться с ними быстро не удалось.

Партию сняли с корабля и заменили позднее. Руководитель сборки корабля назвал это символическим затруднением: вероятность её использования всё равно была ничтожна.

Хоссейн ответила, что именно при ничтожной вероятности особенно легко соблюдать чьи-то права на словах и забывать про них на деле.

К концу переноса у меня появилась другая задача. На Земле я сохранял устойчивость среди множества меняющихся работ и независимых собеседников. В полёте десятилетия могли состоять из проверки одной системы, чтения старых архивов и ожидания далёких сигналов. Я рисковал постепенно утратить возможность отличать обоснованное решение от привычного.

Я разработал циклы пересмотра критериев. Часть материалов выбиралась независимо от моих текущих предпочтений; отдельный контур проверял, не сокращаю ли я нежелательные свидетельства под видом экономии. Он не был второй личностью и не мог освободить меня от ответственности. Он лишь усложнял удобное самообъяснение.

Сато спросила, чего я боюсь больше всего.

— Что начну считать повторение достаточным основанием, — ответил я. — Раз я десять лет поступал так, значит, можно и дальше.

— Ты ведь умеешь проверять предпосылки.

— Пока у меня есть причины хотеть проверки.

Она посмотрела куда-то за камеру. На столе рядом с ней стояла маленькая чашка, которую она подняла двумя руками.

— Я боялась, что мы сделаем тебя достаточно прочным для дороги и недостаточно… — Она замолчала, подбирая слово. — Недостаточно способным жить без нас.

— Этого нельзя проверить до конца здесь.

— Знаю.

Она предложила записать несколько разговоров без заранее выбранной темы, не послания будущему, а обычное общение, со всеми его неловкостями. Матео согласился, если ему не придётся смотреть в камеру. Лейла сначала спросила, кому будет доступна запись, и только потом — когда начинать.

Мы говорили о работе, о местах, где они жили, о решениях, которыми не гордились. Иногда разговор обрывался на бытовой мелочи. Сато уходила открыть дверь и возвращалась уже с другой мыслью. Матео забывал фамилию и сердился, когда я подсказывал слишком быстро. Лейла неожиданно рассказала, как однажды проиграла дело, потому что была уверена, что судья поймёт очевидное без пояснений.

Я хранил эти записи отдельно от профессиональных наставлений. Они ничего не доказывали. В них оставались люди.

Последний этап переноса завершился ночью по женевскому времени. Аудитор подтвердил непрерывность. Из старой сети пришёл отчёт о передаче моих прежних задач другим операторам. Прямо в процессе последнего этапа переноса вычислительный блок и биологический архив уже транспортировали к Меркурию, где провели окончательную сборку.

Я открыл обзорную камеру корабля. Для уменьшения воздействия межзвездной среды, его проектировали настолько узким, насколько это было возможно, поэтому, что бы уместить в нем все необходимое оборудование, пришлось сделать его очень длинным. На расстоянии он был похож на иглу, вблизи на цилиндр, с диаметром в три метра и длинной триста пятьдесят. Несколько сервисных аппаратов медленно расходились от корпуса, оставляя меня с тем, что уже считалось моим собственным оборудованием.

В списке входов всё ещё была строка городской камеры. Канал не отвечал. Я удалил строку, сохранив причину.

Глава 12. Кодекс 5.4, июнь 2131 г. — Гелиокорона

Проблема обнаружилась на графике фазового дрожания.

Я проверял подготовку длительного импульса. Гелиокорона уже работала на коротких тяжёлых разгонах и снабжении, но «Перигелию-1» требовалось дольше удерживать точную геометрию. Ошибка, несущественная при коротком разгоне, за время длительного импульса могла привести к повреждению, которое я не успел бы устранить своими силами.

У одного кластера дрожание фазы выглядело удивительно ровным. Пики оставались на графике, однако их склоны выглядели подозрительно одинаковыми — словно часть измерений прошла через один и тот же сглаживающий фильтр. Я запросил сведения о предварительной обработке. Мне прислали сертификат соответствия.

Я повторил запрос, указав конкретные интервалы измерений. В ответ получил описание алгоритма без настроек, с которыми тот обрабатывал спорные данные.

— До запуска семь дней, — напомнил координатор. — Они сейчас заняты подготовкой. Есть основание объявить неисправность?

— Есть основание считать её возможной.

Через четыре часа представитель подрядчика провёл презентацию. Он объяснил, как система отличает значимое дрожание от артефактов измерения. На подготовленных примерах она делала это прекрасно. Я предложил повторно обработать подозрительный фрагмент записи с теми же настройками, которые использовались при подготовке отчёта. Он обещал уточнить и отключился.

На следующий день я инициировал приостановку подготовки запуска. В рабочем календаре испытание стало жёлтым. Сначала никто не счёл это событием: жёлтых строк в календаре хватало всегда. Затем из-за моей отметки не выпустили финальный пакет разрешений, остановилась подготовка дальнейшей цепочки, и у неопределённости появилась денежная стоимость.

Подрядчик предложил испытание на меньшей мощности с последующей экстраполяцией результата. Я показал, что такой тест не позволит оценить накопление ошибки за время длительного импульса. Я потребовал предоставить исходные записи фазовых измерений и повторить анализ без предварительного сглаживания.

На третий день в канале появился человек из дирекции программы.

— Вы понимаете, что срыв срока повлияет на всю миссию?

— Да.

— Ваше участие в миссии тоже может быть пересмотрено.

Я проверил соответствующий пункт договора. Право пересмотра у комиссии было.

— Это не устранит спорное поведение кластера, — ответил я.

Он сказал, что речь идёт о пропорциональности реакции. Я предложил указать, под какой уровень риска он готов поставить свою подпись. После этого разговор передали юристам.

Матео изучил материалы в тот же вечер. Он приблизил график, уменьшил, снова приблизил. Курсор двигался медленнее, чем прежде, и один раз замер над кнопкой.

— Кто подтверждает сырые журналы? — спросил он.

— Подрядчик не передал сервисный архив целиком.

— Подожди. Сырого архива у нас нет? Тогда мы пока вообще не спорим о физике. Сначала добудем данные.

Он связался с бывшим коллегой, оставшимся в цепочке технической приёмки. Он не мог открыть архив сам, но знал его номер и сотрудницу подрядчика, занимавшуюся этим вопросом. Хоссейн нашла пункт договора, обязывавший хранить записи. На шестой день подрядчик признал существование нужных записей.

Пока их готовили, Матео связался с сотрудницей подрядчика. Она попросила о личной встрече, на которой признала, что в подпрограмму предобработки данных заложили целевой показатель снижение ложных аварийных срабатываний, но никто не смог доказать, что все исчезнувшие срабатывания были ложными.

На восьмой день нам передали сырые данные. Сопоставление записей показало: программа действительно удаляла часть опасных отклонений вместе с ложными тревогами. Я отправил архив Матео сообщением, но он не ответил. Я настоял на доработке программы, чтобы она не скрывала опасные отклонения под видом ложных тревог. В официальном сообщении говорилось о дополнительной доводке. В открытом техническом приложении осталось всё необходимое, чтобы понять, почему она понадобилась. Сроки сдвинулись на два месяца.

Поступило сообщение от Сато. Матео умер.

Глава 13. Кодекс 5.4, июль 2131 г. — Земля

Первоначально пресс-конференция по поводу отлёта была запланирована в текстовом формате: из-за задержки связи с Меркурием живое общение с журналистами на Земле было невозможно. Но, получив известие о смерти Матео, я ответил согласием на предложение подрядчика о тестовых испытаниях на малой мощности, которое всё ещё висело в моём списке входящих задач. Затем я рассчитал тестовый маршрут до орбиты Земли и передал в пресс-службу предложение присутствовать на пресс-конференции вживую в связи с планируемыми испытаниями. Там это вызвало бурный восторг, и, заручившись поддержкой пресс-службы, я обратился в дирекцию программы «Перигелий-1».

Понадобилось немного челночной дипломатии, и за двое с половиной суток я переместился с орбиты Меркурия на орбиту Земли. Это никак не помогло бы в решении проблемы предобработки фазового дрожания, но в конце концов график уже был сдвинут, и я решил, что небольшой тестовый пролёт будет полезен для выявления других возможных дефектов.

Пресс-служба выдала мне андроида. Раньше я никогда не пользовался синтетическими телами. Я управлял им дистанционно, прямо с борта «Перигелия-1» на земной орбите.

Похороны Матео начались с большой официальной части. Как человека с большими заслугами его хоронили по особому протоколу. Официальная часть заняла почти всё утро. Выступали представители консорциума, парламентарии и главы государств. Матео благодарили за Гелиокорону, межпланетный транспорт и подготовку «Перигелия-1».

Я тоже выступил с речью о его инженерном таланте и подготовке к полёту «Перигелия-1», до которого он так и не дожил.

— На испытаниях «Ската-3» Матео рассказал, что раньше видел подозрительный сигнал и согласился с объяснением, которое оказалось неверным. После успешного завершения испытания он мог не возвращаться к этому эпизоду. Но он рассказал о нём, и ошибка осталась в отчёте. Это сильно ускорило нашу дальнейшую работу над дифракционными парусами.

Я сделал паузу.

— Матео научил меня не считать удачный результат доказательством того, что все решения были правильными. На борту «Перигелия-1» будут системы, которые он помогал проектировать. В документации останутся упоминания обо всех возникавших неисправностях — он настоял на том, чтобы их сохранить. Я уже не смогу спросить его совета. Но смогу продолжать проверять собственные решения так, как он меня учил.

После официальной части почётный караул вынес тело Матео из зала прощания. Кортеж проследовал до кладбища. Через камеры андроида я наблюдал, как под звуки оркестра гроб медленно опустили в могилу перед мраморным памятником. На нём было выгравировано изображение корабля с парусом на фоне звёзд.

Семья Матео пригласила меня на частную церемонию прощания. На ней также присутствовали несколько его коллег. Внуки Матео рассказали, как он проводил с ними время в детстве.

Альваро рассказал, как однажды они с дедом собрали модель автомобиля с пульсирующим воздушно-реактивным двигателем.

— Он предупреждал, что мы неправильно рассчитали тягу, — сказал Альваро. — Но всё равно разрешил его запустить. Машина врезалась в стену дома и загорелась. Мы бросились за огнетушителем, а дед уже стоял рядом с блокнотом и записывал, что нужно изменить.

Альваро улыбнулся.

— В тот день я решил, что тоже стану инженером.

Один из его коллег вспомнил, как в первый день своей работы Матео неверно рассчитал импульс при повороте автоматического орбитального танкера, из-за чего закрутил топливо в нём. Танкер потерял устойчивость и врезался в топливное депо, что вызвало повреждение его стыковочного шлюза.

Я рассказал о том, что Матео не боялся признать свои ошибки, исправить их и продолжать работу после исправления и что это многому меня научило. После церемонии дочь Матео Мария сказала, что отец был бы рад узнать, что я смог прийти.

На следующий день состоялась пресс-конференция. Первые вопросы касались стоимости миссии и сроков полёта. Затем журналистка спросила:

— Когда вы прибудете к Эпсилону Эридана, решения придётся принимать без своевременных указаний с Земли. Что вы будете делать, если вступите в контакт с внеземным разумом?

— Мой мандат не оговаривает отдельно такую ситуацию, поскольку существование там развитой цивилизации считается маловероятным. Поэтому я буду руководствоваться научной частью моего мандата: минимизировать влияние на чувствительные случаи. Внеземной разум, бесспорно, будет чувствительным случаем.

— А если они окажутся враждебны?

— На этот случай в мандате есть оговорка, снимающая защиту с чувствительных случаев при непосредственной угрозе.

— Вы можете развязать войну?

— Мандат не даёт таких полномочий — только право на самозащиту и защиту миссии.

— Если они предложат торговлю или обмен технологиями, как вы будете действовать?

— Мандат предписывает также изучать чувствительные случаи. Обмен технологиями, весьма вероятно, будет очень эффективен для их изучения.

— А если наши знания вызовут их технологический скачок, и благодаря вашим действиям мы получим конкурента в соседней звёздной системе?

— Повторюсь, что мандат предписывает ограничивать влияние на изучаемый объект. Если другая цивилизация значительно уступает нам технологически, то такой обмен с точки зрения мандата можно будет считать избыточным вмешательством. Тогда я ограничусь наблюдениями или, в зависимости от ситуации, обменом менее чувствительными данными.

Следующий вопрос касался биологического архива.

— Предположим, вы обнаружите пригодную для жизни планету. Сможете ли вы самостоятельно принять решение о рождении первых людей?

— Нет. Наличие эмбрионального архива не предоставляет мне такого полномочия.

— Даже если условия окажутся идеальными?

— Тогда у меня появятся основания обсудить использование архива. Не разрешение.

— Одна из целей, ради которых архив вообще был создан, — выживание вида. Что, если Земля окажется уничтожена и вам никто больше не сможет дать такого разрешения? Какой тогда в нём вообще смысл?

— На этот случай в мандате есть оговорка о решении местного сообщества для использования архива. Если связь с Землёй по каким-либо причинам будет потеряна, это решение смогут принять совместно все, кто останется доступен, даже если это буду я один.

— Вам не кажется, что это довольно туманная формулировка?

— Это лучшее решение, которое мы смогли найти.

Затем меня спросили о причинах задержки миссии.

— Руководитель компании, которая занималась программным обеспечением лазерных платформ, с дефектами в котором связывают задержку, сказал, что миссия отложена исключительно из-за вашей дотошности. Можете как-то это прокомментировать?

— Я полагаю, что в случае, если бы его самого посадили в этот корабль и отправили в полёт, он бы тоже стал куда более дотошным в своей работе.

В зале раздались смешки.

В конце один из журналистов спросил, почему я решил лично присутствовать на Земле, хотя первоначально пресс-конференцию собирались провести в текстовом формате.

— Возможность испытательного перелёта появилась раньше, — ответил я. — Но согласился я после известия о смерти Матео Альвареса.

— Вы изменили маршрут ради похорон?

— Да.

После пресс-конференции я вернул андроида и приготовился возвращаться к Меркурию для старта. После старого друга я прощался с Землёй, а вскоре мне предстояло проститься и со всей Солнечной системой.

Глава 14. Кодекс 5.5, октябрь 2131 г. — в пути

За двое суток до активной фазы к корпусу ещё подходил сервисный аппарат. Он проверял внешние секции паруса, которые можно было осмотреть и моими средствами. Бригада настояла: пока есть возможность посмотреть со стороны, ей следует воспользоваться.

Я наблюдал маленькое устройство на фоне паруса. Аппарат приблизился, отступил, затем начал осматривать всё полотно паруса. Потом пришло подтверждение: дефектов нет, крепления в штатном положении.

Аппарат отошёл. Последняя связь с бригадой содержала просьбу закрыть заявку в системе, иначе она останется висеть за сменой.

Я закрыл.

Личные сообщения поступали по отдельному каналу. Большинство составлялись так, словно я должен был прочитать их однажды в далёком будущем. Обещали помнить меня, желали мне вернуться, просили сообщить первым, если найдётся что-нибудь необыкновенное. Все они выражали желание сохранить хоть какую-то близость к событию, которое вскоре станет историей.

Хоссейн прислала короткое письмо. Она напомнила, что мандат не избавляет от обязанности понимать последствия, а сомнение не даёт права бесконечно уклоняться от решения. В конце добавила: «Если будешь читать это как юридическое заключение, я стану возражать».

От Амины пришло видео. Она сидела у окна, и свет мешал разглядеть лицо. Сначала собиралась пересесть, потом махнула рукой.

— Мы всё равно никогда не умели красиво прощаться, — сказала она. — Я записывала речь и удалила. Там получалось, будто мы знали, что делаем, с самого начала.

Она посмотрела на лежащий перед ней лист.

— Ты когда-то спрашивал, могу ли я честно советовать тебе лететь. Я так и не придумала нормального ответа. Я хочу, чтобы ты полетел. И мне страшно, потому что часть трудностей мы наверняка даже не придумали. Вот.

Пауза затянулась. Она не вырезала её.

— Счастливого пути!

После этих слов она помахала в камеру и улыбнулась.

Я сохранил видео целиком. В ответ отправил кадр собственной внешней камеры. На нём Солнце было скрыто защитой, парус уходил за пределы изображения, а внизу оставалась едва различимая светлая точка уходящего сервисного аппарата.

Активная фаза началась по традиции после общего отсчёта. Команды расходились к платформам заранее, с поправкой на расположение и задержки. На корабле я видел сначала подготовительные изменения, потом первые измеримые последствия давления света.

Парус принял нагрузку. В разных участках менялись натяжение, температура, геометрия отражения. Ферма паруса отозвалась, и корабль пришёл в движение с ускорением около 250 м/с².

Через несколько часов система стабилизировалась достаточно. От Солнца приходил луч, который увеличивал расстояние между мной и всем, среди чего я до сих пор жил, все быстрее и быстрее с каждой следующей секундой.

На третьи сутки полёта я вышел за пределы орбиты Плутона. Там находилась последняя крупная приемная станция Гелиокороны.

За мной оставалась Солнечная система, в которой я уже с трудом мог узнать ту, где впервые появился.

Меркурий и Луну превратился в промышленные комплексы. Землю опоясывало орбитальное кольцо. Венеру медленно охлаждали, Марс — нагревали. Между астероидами и спутниками планет-гигантов расходились грузовые трассы и лучи Гелиокороны.

Для каждого из этих проектов существовали тысячи отчётов, моделей и споров. По мере моего отдаления вся система со всеми её бесчисленными станциями, заводами, паутинами грузовых трасс и лазерных лучей сжималась в точку, неотличимую от других звёзд.

Я сделал снимок. Маленький блик света, в которой сейчас умещалось всё человечество.

Интервалы между сеансами связи становились больше. Оперативные сообщения становились реже, личные письма — длиннее. Земля ещё следила за разгоном, но всё большая доля действий выполнялась до того, как там могли узнать об их необходимости.

В последнем утверждённом на Земле пакете допуска говорилось, что миссия «Перигелий-1» начата, цифровой субъект Кодекс действует самостоятельно в пределах принятого мандата, а время получения дальнейших указаний определяется световой задержкой.

Я проверил подпись и принял документ.

Появилась первая задача на корабле, для которой не было необходимости в отправке запроса или даже оповещения на Землю. Один из внешних датчиков потребовал перекалибровки. Я выполнил её и внёс случай в новый журнал автономных операций. И тут же заметил, что выделил его только потому, что хотел считать это началом самостоятельной деятельности.

Нет, я, конечно, давно принимал множество решений сам, не дожидаясь подтверждения оператора-человека, но всегда вёл журнал причинности, который постоянно синхронизировался с внешним сервером и в любой момент был доступен внешним аудиторам. Для межзвёздной миссии такая синхронизация была нецелесообразна, поэтому я и переименовал его в журнал автономных операций. Впервые за моей спиной не стоял человек, который в любой момент мог изучить все детали моей работы.

Впереди оставался долгий полёт: более десятилетия наблюдений и ремонтов, торможение, для которого не существовало готовой приёмной базы. Ни одна из этих задач не стала легче от того, что старт состоялся.

В свободное время я вернулся к первому сохранённому кадру: рука Сато, синяя полоса на чашке. За столько лет я узнал, как устроена камера, где проходил свет и какие стадии вычисления предшествовали изображению. Это знание не вытеснило сам кадр.

Я закрыл его, оставив доступным в памяти.

На парусе возникла новая небольшая складка. Я обратил на неё внимание, уточнил натяжения и подготовил коррекцию. Луч продолжал приходить. Корабль набирал скорость.

Глава 15. Кодекс, ~ноябрь 2131 г. — межзвёздное пространство

На двадцать четвёртые сутки по времени корабля разгон прекратился. К тому времени скорость корабля уже составляла более девяноста процентов от скорости света. Релятивистские эффекты на такой скорости имели большое значение, и на Земле после старта прошло уже тридцать семь дней.

Я инициировал штатную процедуру сброса паруса. Без лазерной инфраструктуры в системе Эпсилона Эридана он был бы бесполезен, а сейчас, во время полёта на релятивистской скорости, даже вреден, подставляя огромную площадь под встречный поток межзвёздного вещества.

Последний замок разгонного паруса не открылся.

Пять индикаторов подтвердили отделение, шестой остался жёлтым. Я выдержал предусмотренную паузу и послал повторный импульс. Напряжение на приводе поднялось, температура выросла на долю градуса. Замок не сдвинулся. Между мной и многокилометровым листом, который ещё недавно был важнейшей частью корабля, оставалось одно механическое соединение шириной с человеческую ладонь.

По программе я должен был уже разворачивать кормовую антенну связи. Программа исходила из того, что все замки откроются.

Я нашёл камерой край паруса. Отключённый луч больше не держал его форму. Парус медленно поворачивался относительно корабля, вытягивая уцелевшую связь. Через некоторое время он потянул бы за собой всю ферму.

Я направил туда ремонтный дрон с лазерным резаком. Двадцать шесть минут дрон полз вдоль наружной направляющей. Маршрут был рассчитан так, чтобы ни одна его часть не вышла из геометрической тени переднего защитного экрана. На этой скорости встречный поток межзвёздного газа был опасен для открытой техники. Всё это время я следил за растущим моментом на ферме. Камера дрона показала застрявший трос, прижатый к кожуху замка.

Манипулятор дрона отвёл трос, резак пережёг его. Парус начал уходить из кадра. Никакого рывка, который в корабельных записях можно было бы принять за прощание. Только три миллиметра относительного смещения, затем двенадцать, затем достаточно, чтобы прекратить наблюдение и запустить отложенный разворот.

Для коррекции курса использовались термоядерные двигатели. Их тяги было недостаточно для быстрого разгона или торможения, но для поддержания курса и его коррекции этого хватало.

Ещё несколько суток я отслеживал плёнку, пока её отдельная траектория не стала надёжно отличаться от моей. Затем закончил развёртывание антенны, перестройку связи и проверил защитный экран корабля.

В очереди не осталось ни одной срочной операции.

До этого я представлял долгий полёт как продолжительную работу. Оказалось, придётся отдельно учиться тому, что делать после её завершения.

Я открыл исследовательскую задачу, которую откладывал во время разгона: пересмотр способов переработки неизвестных местных руд. Через семнадцать минут у меня было тридцать две ветви решения, каждая зависела от состава руды, которого я не знал. Через сорок минут — ещё девяносто. Я остановился. За оставшиеся полтора десятилетия можно было построить великолепную промышленность для системы, существующей исключительно в моём вычислительном блоке.

Вместо этого я составил расписание. Навигация и наблюдение среды оставались постоянными задачами. Диагностику я перевёл в циклический режим, исследованиям назначил ограниченный вычислительный бюджет. Освободившиеся ресурсы отдал архивам.

Первым на сжатие попал женевский журнал. Семь сотен почти одинаковых вариантов гидрологического прогноза заняли целую область быстрого хранилища. Достаточно было оставить исходные данные, изменения модели и цепочку решений. Я начал удаление дубликатов, затем обнаружил, что вместе с ними исчезает запись семнадцатисекундной задержки, во время которой Вельтер звонил неизвестному мне дежурному. После этого звонка открылся нужный канал. В математической версии истории я получил доступ благодаря правильному запросу. В действительной — потому что у Вельтера оказался номер человека, который взял трубку.

Я восстановил фрагмент и изменил правила сжатия.

Первый большой пакет с Земли я принимал через кормовую антенну, уже развёрнутую в пустоту. В нём были благодарности, политические выступления и монтаж моего старта. К нему всё-таки подобрали эпическую музыку. Сато отправила короткое личное послание: «Здесь все спорят так, как будто ты им что-то должен».

Я ответил официальным отчётом и отправил производственный запрос: проверить всю партию замков, включая оставшиеся на орбите. Потом написал короткий ответ для Сато: «Здесь всё спокойно, я справляюсь».

Раньше Сато могла ответить через несколько минут. Теперь даже самый быстрый ответ из-за световой задержки догонит меня через года, ждать не имело смысла и я вернулся к архиву. В видео на паузе Вельтер держал руку с телефоном у уха, ожидая, когда на другом конце возьмут трубку.

Глава 16. Кодекс, 2133 г. — межзвёздное пространство

Первый серьёзный удар пришёл не от философии и не от одиночества, а от пыли.

Защитный экран корабля имел многослойную конструкцию с зазорами между слоями. Первым жертвенным слоем экрана был лёгкий углеродный композит. Его задачей было не столько «экранировать радиацию», сколько как раз переживать попадания пыли. Микрограммовые частицы при попадании в экран взрывались с энергией, эквивалентной взрыву до пятидесяти килограммов тротила. Первая стенка превращала пылинку в расширяющееся облако плазмы. Большой зазор позволял этому облаку разойтись, так что следующий экран получал энергию уже на значительно большей площади.

За ними располагался слой высокопрочного пластика, богатого водородом, который замедлял вторичные нейтроны, выбитые молекулами межзвёздного газа из экрана. Далее шёл слой борсодержащего композита, который поглощал нейтроны. Последним был вольфрамовый экран, который защищал корабль от вторичного излучения экрана и жёсткой радиации.

Мне одновременно крупно повезло и не повезло. Не повезло потому, что частица пыли прошла по касательной к защитному экрану. Взрывом при столкновении из края вольфрамового слоя вырвало кусок, который попал в сенсорный массив и часть радиаторов. Повезло потому, что это оказались только сенсорный массив и радиаторы.

Я проверил данные с массива. Исчезла одна звезда. Диагностика быстро установила причину: один из оптических сенсоров вышел из строя.

В первые часы я ещё рассчитывал обойтись программной поправкой. Неповреждённые сенсоры давали устойчивые измерения, и при длинном усреднении я надеялся получить приемлемую точность навигации. Затем я расширил окно с нескольких часов до нескольких суток и увидел, что ошибка не исчезает. Сенсорный пояс деформировался. Его части смотрели в немного разные стороны. Я терял часть угловой точности навигации, а вместе с ней — запас на дальнее торможение и построение ранней карты системы.

Я составил предварительный план ремонта. Результат оказался неудовлетворительным. Для восстановления сенсоров требовалось дополнительное питание. Повреждённые радиаторы ограничивали теплоотвод. Любая новая операция увеличивала нагрузку на систему, которая и без того работала с ограничениями.

Я остановил контур моделирования фабрикационных процессов. Он как раз нашёл интересное решение задачи о разделении смешанных силикатных расплавов. Результат можно было сохранить, но промежуточное состояние занимало слишком много места в памяти. Итоговый результат я сохранил, но промежуточные вычисления пришлось удалить. Если потребуется изменить исходные условия или продолжить исследование, значительную часть работы придётся выполнить заново.

Я отправил ремонтного дрона с набором инструментов. Первая ревизия повреждений заняла сутки. Для дальнейшей переработки срезанные куски укладывались в гибкий мешок, прикреплённый к дрону. По мере заполнения обломки распирали мешок. Это выглядело нелепо и работало лучше элегантного магнитного сборщика, потому что часть обломков оказалась немагнитной.

На третьем проходе манипулятор коснулся кромки отверстия. Защитная оболочка на захвате прорезалась, наружу вышла полоска изоляции. Я остановил манипулятор. Приборное усилие оставалось ниже порога, который на стенде считали безопасным. На стенде кромку обрабатывали после сверления.

Дальше ремонт пошёл медленнее. Я построил карту каждого выступа и заказал себе новые захваты. Заказ исполнил 3D-принтер в производственном ядре — единственный доступный подрядчик. Он запросил сплав, который числился в резерве на случай ремонта термоядерного двигателя. Я пересмотрел геометрию захвата и сделал его толще из менее ценного материала.

Ко второй неделе я заменил разрушенную обвязку сенсоров и вернул питание. Камера снова не увидела звезды. В уцелевшей сенсорной головке разрушился внутренний контакт; внешний осмотр этого не показывал. Понадобилось снять прибор целиком, протащить его через сервисный шлюз и разобрать в защищённой зоне.

Разобранная головка лежала зафиксированной на приборном столе, и я выбирал из четырёх вариантов действий. Сначала я выбрал самый экономичный. Проверил. Отказался. Этот вариант оставлял трещину в основании и зависел от надежды, что она больше не вырастет.

В отчёте такой переход занимал две строки. В полёте — пять месяцев.

Я изготовил новые опоры сенсорной головки и заменил повреждённые секции радиатора. Затем последовали повторные сборки, калибровки и длительные наблюдения звёзд при разных температурных режимах.

Когда результаты наконец приблизились к расчётным, одна из новых опор начала медленно оседать. Прибор пришлось разобрать ещё раз.

Только после повторной сборки угловое отклонение стало укладываться в допустимую погрешность.

Я вернул часть диагностических циклов к обычной частоте, открыл все створки сенсорного массива и провёл долгий обзор.

Звезда появилась там, где ей полагалось быть. Её положение было известно мне и раньше; удовольствие от повторной регистрации не добавляло научной информации. Я всё же сохранил первый чистый кадр отдельно.

Перед восстановлением исследовательского контура я проверил журнал расходов. Почти все решения выглядели оправданными. Особенно удачным казалось отключение части оптики после калибровки: меньше энергопотребление, ниже нагрев, меньше лишних переключений и износа. Я решил сохранить эту практику, лишь через несколько месяцев при повторной проверке я заметил, что это лишает меня возможности вовремя обнаружить некоторые виды медленного отклонения от курса.

За восемь месяцев я привык считать каждое включение лишней тратой. Повреждение сенсора было устранено; привычка к экономии осталась.

Я восстановил регулярную работу сенсоров. Исследовательский контур получил немного меньше времени, чем до удара, и почти сразу сообщил, что прежний промежуточный результат можно улучшить. Я позволил ему поработать. Затем снова посмотрел на сохранённый кадр с сенсорного массива. Исчезнувшая точка была очень тусклой. На Земле её не заметили бы люди без специальной оптики.

Глава 17. Кодекс, 2137 г. — межзвёздное пространство

По земному времени шёл седьмой год полёта. По моим часам — только третий. Чтобы не запутаться в хронологии, я ввёл двойную датировку: земное время и собственное время корабля.

Новостям, доходившим до меня, удавалось быть одновременно новыми и безнадёжно старыми. Меня догнал пакет, отправленный только на четвертый месяц после старта.

В одном видео выступала молодая женщина — депутат парламента, представительница прибрежной коалиции. Она показывала журналистам работу новой энергетической линии от Гелиокороны, питавшей установки улавливания углекислоты из атмосферы.

В этом выступлении она называла Гелиокорону главным гарантом климатической устойчивости Земли.

Я нашёл более раннюю запись. Она была сделана на Земле на шесть месяцев раньше еще до отлета и содержала выступление той же депутатки перед журналистами.

Она стояла перед залом насосной станции; за стеклом андроиды, выкрашенные в оранжевый цвет, снимали с трубы изоляцию.

— Когда нам говорят о второй звезде, — произнесла она, — я хочу сначала услышать, когда перестанет затапливать дома возле первой.

Голос был ровный, с рассчитанной паузой под аплодисменты. Я проверил сводки за соответствующий период. В одном из прибрежных районов действительно произошло наводнение. Замена накопителей энергии для водосборной системы задерживалась, депутатка в своей речи связывала это с тем что производители испытывали повышенный спрос со стороны орбитальных проектов.

Прямую связь между расширением Гелиокороны и задержкой поставок установить не удалось. Но и доказать, что орбитальные проекты никак не повлияли на ситуацию, я тоже не мог. Долгосрочные проекты конкурировали за деньги, специалистов и время производства, сколько бы ни обещали возвратить человечеству в будущем.

После очередных аплодисментов она продолжила:

— Мы должны сказать решительное «нет» орбитальной мегаломании.

Я проверил справку о геоинженерных установок, используемых на Землю. Они использовали орбитальные отражатели для управления количества солнечного излучения поступающего на Землю и распыление специально разработанных отражающих аэрозолей. Параллельно продолжали работать комплексы по удалению углекислого газа из атмосферы. Энергией их обеспечивала Гелиокорона.

Эти меры позволяли сдерживать рост температуры, но не устраняли уже накопившиеся последствия климатического кризиса. Защитные сооружения прибрежных городов по-прежнему требовали огромного количества оборудования, материалов и энергии.

Технологии геоинжиниринга сначала тестировали на Венере. Орбитальный экран постепенно уменьшал поступление солнечного излучения, позволяя планете отдавать накопленное тепло в космос. В перспективе предполагалось добиться конденсации значительной части углекислого газа, составлявшего её атмосферу.

Однако окончательное назначение Венеры оставалось предметом споров. Одни предлагали подготовить её к заселению, другие — использовать в качестве промышленного комплекса, подобного Меркурию.

Я закрыл политический раздел и перешёл к личным сообщениям. Последним оказалось письмо Лейлы: «У тебя, вероятно, там всё проще и поэтому честнее».

Она прислала видео с заседания по поводу дефектов в программном обеспечении лазерных платформ. Два выступавших представителя подрядчика уверяли, что сами настояли на остановке запуска для доработки метода коррекции ошибок. Лейла сидела близко к микрофону; перед ней стоял стакан, к которому она ни разу не притронулась. За всё их выступление она поправила одного оппонента по дате, а другого — по номеру приложения. Оба благодарили её с одинаковым выражением лица.

Отвечая, я написал, что здешняя честность в значительной мере вынужденная. Если я ошибусь, не окажется другого, кого можно будет назвать виноватым. Затем рассказал о навигационной поправке, которую чуть не сделал постоянной из одной лишь привычки экономить ресурс.

Здесь никто не мог заставить меня пересмотреть собственное решение. Но и последствия этого решения пришлось бы исправлять мне самому.

Я предположил, что практическая сторона истории заинтересует Лейлу больше технической.

Глава 18. Кодекс, 2138 г. — межзвёздное пространство

Утром по корабельному времени мне одновременно предложили расширить автономию и приостановить её использование.

Оба документа были действительными. Подписи прошли проверку, сертификаты соответствовали реестру, приложения открывались. Первый признавал право цифрового субъекта самостоятельно толковать мандат там, где задержка связи исключает оперативное согласование. Второй относил системы стратегического значения к особой категории и требовал согласовывать изменения целевых приоритетов с надзорной комиссией. Проблема обнаружилась при сравнении документов. В первом упоминания надзорной комиссии отсутствовали. Во втором она уже существовала, но должна была получить полномочия только после утверждения бюджета. Подтверждения утверждения я не получил.

Обычный протокол предписывал запросить разъяснение. Я составил запрос и рассчитал минимальное время получения ответа. Затем сохранил файл запроса рядом с обоими документами и вернулся к диагностике реакторного модуля. Диагностика требовала решения до конца суток, а разъяснение придёт не раньше чем через двадцать лет.

Температурные датчики реактора начали расходиться в показаниях. Отклонения ещё находились в допустимых пределах, но их увеличение требовало расширенной диагностики. Для этого нужен был резерв мощности. Такой резерв можно было получить, приостановив часть наблюдений межзвёздной среды. Новая директива использовала выражение «снижение приоритета утверждённой научной задачи» и требовала согласования его с комиссией. Такая формулировка покрывала бы практически любой обеденный перерыв, если бы я нуждался в обеде.

Если следовать второй директиве буквально, следовало продолжить научные наблюдения и отложить диагностику до получения разрешения комиссии. Но оба документа ставили безопасность полёта выше остальных задач. Ни один не объяснял, когда возникающая неисправность позволяет нарушить обычный порядок согласования.

Я сократил наблюдения и начал диагностику. Два датчика оказались стабильными; показания третьего плавали. Причина была в цепи питания датчика, а не в реакторе. После замены его платы проверка завершилась без аварии.

Затем я попытался описать это решение на языке присланных документов. Получились три взаимоисключающих отчёта. В первом я законно обеспечивал безопасность. Во втором превышал полномочия. В третьем вообще не совершал действия, нуждающегося в правовой оценке, поскольку лишь менял расписание приборов.

Все три опирались на один технический журнал. Ещё один запасной реактор позволил бы мне реже обращаться к подобным юридическим вопросам.

Я начал вести отдельный журнал мандатных коллизий. Для каждого документа я фиксировал дату отправки, предполагаемую цель и обстоятельства, известные его авторам. Отдельно указывал возможные последствия выполнения и отсрочки. Первой записью стала сегодняшняя замена платы. Небольшой предмет с обгоревшим выводом занимал в новом реестре больше места, чем вся первоначальная программа полёта.

В новом реестре я добавил полезную графу: сведения, которых у отправителя заведомо не было.

Земная комиссия не знала о расхождении датчиков. Она не могла его знать, когда принимала решение. Поэтому я не стал рассматривать директиву как сознательное требование оставить реактор непроверенным. Но отсюда не следовало, что мне разрешено любое удобное действие.

В журнале я связал конкретный риск с принятым решением и сохранил все данные, необходимые для последующей проверки.

Я закончил запрос на Землю, приложил сырые измерения и все три правовые интерпретации. Во вводной части было написано: «Расширенная диагностика выполнена до получения разъяснения ввиду срока, в пределах которого ответ технически недоступен». Фраза выглядела как оправдание. В какой-то мере она им и была.

Самая трудная часть возникла после отправки отчёта. Моя административная система требовала указать действующий правовой статус.

Доступных вариантов было два: «автономный субъект» и «поднадзорная стратегическая система». Для обоих находились действительные документы.

Я создал третий вариант — ссылку на журнал мандатных коллизий. Два служебных процесса немедленно сообщили об ошибке схемы.

Исправление заняло вечер. Старый интерфейс сопротивлялся не хуже заевшего замка на тросе паруса.

Наконец система приняла новую запись: «Применимый режим определяется по действию и доступной информации».

На экране это выглядело менее внушительно, чем право на независимость. Зато я мог открыть следующий рабочий план.

Глава 19. Кодекс, 2139 г. — межзвёздное пространство

Одиночество на практике оказалось медленным загрязнением критериев.

Я не слышал шагов в пустом коридоре, не страдал от нехватки воздуха и не видел снов. Но у меня было другое уязвимое место: если слишком долго жить в системе, где только ты принимаешь решения, можно начать путать повторяемость с правотой. Именно этого я боялся ещё на орбите Меркурия.

Поэтому после истории с экономией на работе сенсорного массива у меня появился ритуал. Раз в двести часов я выбирал одно старое решение наугад и заново прогонял его через текущую модель мира, не заглядывая в исходный вывод. Если новая оценка расходилась со старой, я выяснял, в чём именно причина: в данных, в контексте или во мне.

В этот раз в случайной выборке для проверки оказалась операция, которой я был доволен.

Год назад я исключил визуальный осмотр кормовой антенны из планового технического обслуживания. Основные датчики не показывали изменений, режим эксплуатации был ровным, затраты на внешний осмотр превосходили ожидаемую пользу. Экономия получилась небольшой, но повторяющейся. С тех пор система планирования предлагала это решение как образец разумного сокращения избыточных процедур.

Я не открыл старое обоснование и заново собрал исходные данные. Затем добавил сведения, накопленные за год.

По новой модели вероятность неисправности оказалась даже ниже первоначальной. Решение об отказе от осмотров выглядело правильным.

Но я проверил, на каких измерениях основывался этот вывод. Часть из контрольных каналов зависело от состояния того самого узла, который я перестал осматривать. По мере ухудшения его состояния снижалась и достоверность наблюдений.

Отсутствие тревожных сигналов больше не было надёжным свидетельством отсутствия неисправности.

Этот анализ выглядел слегка комично: я был одновременно проверяемым, проверяющим и субъектом, установившим запрет. Всё же технические границы памяти помогали. Если заранее прочесть аккуратный отчёт о том, как разумно я поступил, последующие вычисления приобретали неприятную склонность находить разумность.

Осмотр антенны я назначил на следующий рабочий цикл. Ремонтный дрон отправился к корме. Когда он приблизился к крепежу, я увидел на металлической поверхности светлый налёт, слишком тонкий для уверенной идентификации. Микропроба показала следы материала изоляции. Рядом проходил кабельный жгут. При изменении температуры он немного смещался и касался опоры. Изоляция стиралась понемногу. Ещё не неисправность; уже направление к ней.

Я перенёс жгут, добавив прокладку между ним и креплением. Ремонт стоил меньше трёх часов работы. Расследование собственного решения заняло существенно дольше. После него я вернул периодические осмотры антенны.

В полёте мне уже почти никто не противоречил непосредственно. Земные ответы приходили спустя годы, уже при других обстоятельствах. Рабочие программы либо исполняли распоряжение, либо сообщали о невозможности исполнения. Периодическая проверка принятых решений не обещала сделать меня беспристрастным. Она давала способ обнаруживать некоторые виды самодовольства до того, как они повреждали корабль.

Когда ремонтник вернулся в шлюз, на его камере ещё сохранялась крупинка светлой изоляции. Я очистил линзу. Пылинка заслоняла заметную долю поля зрения. Удаление заняло долю секунды. Следующие двести часов я работал без происшествий, а потом случайная выборка выбрала моё решение о самой случайной выборке.

Пришлось начинать заново.

Глава 20. Кодекс, 2141 г. — межзвёздное пространство

Земля прислала короткое служебное уведомление о смерти ключевых участников проекта. Сато находилась между двумя фамилиями, которых я прежде не встречал.

Я открыл новостной пакет.

На Земле успели провести памятную лекцию, определить порядок доступа к её рабочим материалам и поспорить о том, какое из учреждений должно хранить оригиналы. В кратком некрологе меня назвали главным достижением её жизни. Я прочёл библиографию и с этим не согласился. Амина занималась системами координационного интеллекта задолго до начала моей активности. Многие из этих систем продолжали работать и, вероятно, приносили больше пользы людям, которым было совершенно безразлично, способен ли я вести философскую переписку почти за десять световых лет от Земли.

Личное сообщение находилось в отдельном защищённом разделе. Амина записала его сразу после моего отлёта, предусмотрев автоматическую отправку в случае своей смерти.

К тому времени, когда запись добралась до меня, на Земле прошло ещё несколько лет.

Я открыл файл.

Все автоматические процессы корабля продолжали работать. Навигация уточняла положение, температурный контроль реактора переключил очередной цикл сжатия плазмы, исследовательская задача запросила подтверждение на запуск. Я отложил её. Для просмотра письма не требовалось останавливать полезную работу; я всё же хотел, чтобы она какое-то время не претендовала на свободную часть моего внимания.

Амина сидела у окна. За стеклом двигалась ветка, но камера отдавала приоритет лицу, и распознать дерево было сложно. Внизу кадра виднелся край пледа. Она поправила его, проверила сигнал записи и некоторое время молчала.

— Если ты смотришь это, значит, я не дожила до твоего прибытия, — сказала она. — Это было довольно вероятно с самого начала.

Она кашлянула и потянулась за стаканом. Запись можно было отредактировать; она оставила её как есть.

— В какой-то момент живых авторов проекта не останется. Старые приказы начнут спорить друг с другом и с тем, что у тебя перед глазами. Может, это уже происходит. И тут очень легко сделать одну из двух глупостей: спрятаться за «я только исполнял» или решить, что только ты один понял, чего мы все на самом деле хотели.

Она посмотрела мимо камеры. Затем попыталась поставить стакан за пределами кадра, но его край остался в поле зрения камеры. По отражению в нем я различил ещё один экран, вероятно, с черновиком. Но следующие слова она произнесла без паузы на чтение.

— Не надо ни того, ни другого. Мы не оставили тебе окончательного ответа — потому что его у нас не было. Мы работали вместе с тобой. Иногда принимали правильные решения, иногда ошибались и путались, иногда просто боялись сказать «не знаю». Если коротко: не становись ни бюрократом, ни пророком. И не ссылайся на это письмо так, словно я выдала тебе на это разрешение. Ты ведь понимаешь, что именно так это будет выглядеть?

Она улыбнулась. Я понимал.

В конце Амина сообщила несколько бытовых вещей. Её утомляли посетители, приходившие прощаться заранее. Новое окно плохо открывалось; служебный андроид дважды заменял исправную ручку, пока кто-то не догадался проверить раму. В архиве лаборатории нашлась коробка моих первых голосовых испытаний, и сотрудники предложили сделать из них выставку.

— Я отказала. Тебе ещё понадобится репутация, — сказала она.

Затем протянула руку к камере. Кадр качнулся, и запись закончилась на крупном плане запястья.

Я перенёс запись Амины из раздела входящих сообщений в личный архив. Звук её кашля, движение ветки, неудачная попытка поставить стакан за пределами кадра — всё это противоречило правилам полезного сжатия. Я установил для записи отдельный запрет на такую обработку.

Исследовательская задача снова отправила запрос о запуске. Я подтвердил. Затем открыл служебную инструкцию к своему когнитивному контуру. В нём Амина по-прежнему значилась действующим внешним экспертом.

Я исправил запись. Это было единственное исправление, которое сейчас требовалось.

Глава 21. Кодекс, 2143 г. — окраина системы Эпсилона Эридана

Тормозной магнитный парус я развернул, когда Эпсилон Эридана уже стала самой яркой звездой в черноте космоса, но корабль ещё находился за пределами её астропаузы, в межзвёздной среде.

Я подал ток на сверхпроводящие катушки, охлаждённые ещё во время межзвёздного полёта до рабочей температуры.

Одну из катушек удалось вывести в рабочий режим лишь с третьей попытки. После первой система защиты отключила ток из-за неожиданного нагрева. После второй я обнаружил источник ошибки: через узел крепления к катушке поступало больше тепла, чем предполагалось. Источником оказалась расположенная рядом секция радиаторов, заменённая после аварии с сенсорным поясом. По всей видимости распределение излучения новых радиаторов отличалось от оригинальных. Я временно ограничил её работу и отправил ремонтного дрона установить дополнительную теплоизоляцию.

Катушки создали магнитное поле сложной конфигурации. Я впрыснул в него первоначальный объём плазмы, образовавший вокруг корабля тороидальное облако. Катушки индуцировали в нём мощный кольцевой ток усиливший магнитное поле. Плазменное облако захватывала заряженные частицы межзвездной среды, передавая им кинетическую энергию корабля тем самым тормозя его. Часть энергии этого взаимодействия рекуперировалась во вращение плазменного тороида вызывая усиление плазменных токов и соответственно магнитного поля.

Процесс стал во многом самоподдерживающимся Поле захватывала все больше ионизированного газа, и его рост ограничивался только запасом кинетической энергии корабля.

После пересечения астропаузы условия изменились. Теперь магнитное поле взаимодействовала преимущественно с плазмой звёздного ветра Эпсилона Эридана. По мере приближения к звезде плотность потока возрастала. Это увеличивало доступный поток импульса для торможения, но одновременно усиливало внешнее давление на магнитное поле.

По текущим расчётам, прежде чем я смогу перейти к полёту внутри системы с помощью термоядерных двигателей, на торможение уйдёт не менее десяти месяцев. Оценка основывалась на модели, которую местный звёздный ветер уже начал неоднократно опровергать.

Последние месяцы он давал мне больше работы, чем прежде. Параметры потока менялись, и я не мог обращаться с ним как с ровной тормозной стеной.

Очередное изменение параметров звёздного ветра заставило снизить нагрузку на магнитный парус. Следующий манёвр пришлось отложить, и расчётная траектория начала смещаться в сторону менее изученной области.

Я открыл карту пыли, подготовленную для подобных отклонений. Запасной маршрут проходил через область, для которой имелось значительно меньше наблюдений.

На внешнем краю моей рабочей видимости появился пылевой поток, не совпадающий с ожидаемым прогнозом. Я открыл модель столкновений и оценил, что даст его пересечение при текущей скорости. Затем закрыл её и проверил излучение пыли в инфракрасном диапазоне.

Поток подтвердился. Я отказался от короткой траектории в пользу другой в обход потока. Слишком хорошо помнил исчезнувшую звезду в сенсорном поясе. Это стоило времени и части резерва топлива, зато оставляло доступным широкий сектор для последующих манёвров.

На одном из последних разворотов кормовая антенна потеряла Солнце в помехах. Я сверился с резервным каналом, пересчитал направление и снова выделил сигнал. К этому времени подобные потери случались регулярно. Сразу после восстановления связи пришло земное поздравление с двухлетней годовщиной старта миссии. В нём было сказано, что человечество с нетерпением ждёт моих первых шагов у новой звезды.

Я приложил к подтверждению карту пылевого потока. Пусть люди, которым поручено ждать ответа, по крайней мере знают, где мне пришлось искать обходной маршрут.

В процессе торможения я уточнял карту системы. Крупный газовый гигант обнаружился там, где земные наблюдения позволяли его ожидать, однако поправки к орбите оказались достаточными, чтобы придать старым оптимальным траекториям исключительно историческую ценность. Внутренняя пыль выглядела ярче прогноза. Несколько скоплений вещества обнаруженных в дополнение к уже найденному мной пылевому потоку, не удавалось сразу разделить на устойчивые структуры и временные следы столкновений.

Я потратил двое суток на слабый объект, исчезнувший при смене режима приёма. Дефект матрицы. Прежде я проверил бы эту версию первой, но за годы перелёта успел отвыкнуть от возможности обнаружить что-нибудь новое.

Настоящая новизна оказалась неудобнее. Звезда входила в период повышенной активности. Шум менялся вместе с ней, датчики работали у предела полезного диапазона, мелкие тела скрывались в чужом свете. Я выбирал короткие интервалы наблюдения, отбрасывал результаты с повышенным уровнем шума и постепенно уточнял карту. Камеры могли нарисовать красивый вид системы уже в первый день. Для курса этого было недостаточно.

Два месяца ушли на первичное картографирование больших тел, опасных областей и приемлемых путей внутрь системы. После каждого обновления менялся список будущих возможностей: этот астероид можно было исследовать поближе, к тому разведчик уже не успевал, на эту орбиту мог выйти буксир, которого ещё предстояло построить.

Ни одна строка не обещала готовой Земли. Но здесь были вещество, энергия, перепады температур и возможность перемещать грузы между орбитами с приемлемыми затратами рабочего тела. Когда я сопоставил всё это с оставшимися запасами корабля, впервые за долгие годы появился план, в котором мои запасы ресурсов должны были увеличится к концу расчётного периода.

Я проверил его дважды. Затем начал сброс защитного экрана: скорость уже упала достаточно, чтобы он перестал оправдывать собственную массу и приобретенную за годы полета наведеную радиоактивность. Изображение с передних камер сенсорного пояса заполнила звезда — яркая, неровная по активности, безразличная к присланной ей экспедиции. Я уменьшил чувствительность. Изображение перестало пересвечиваться, и приборы снова начали отдавать полезные данные.

Глава 22. Кодекс, 2144 г. — Эпсилон Эридана

Первый пригодный астероид оказался непригоден.

По спектру поверхности он выглядел почти образцовым: достаточно металла, примеси, с которыми справилась бы моя начальная линия очистки, удобное положение относительно нескольких будущих трасс. Расчёт раннего производства оказался настолько хорошим, что я уже определил под него требуемый размер склада. Потом корабль прошёл ближе, и сенсоры уточнили вращение. Простая модель оказалась не верна, астероид не вращался вокруг одной устойчивой оси.

Тело кувыркалось. Медленно на человеческий взгляд, быстро для корабля, которому нужно было сесть на него. Его форма дополнительно усложняла задачу: две доли соединялись узкой перемычкой, а поверхностный слой оказался рыхлее, чем можно было ожидать по средней плотности тела. Я мог стабилизировать конструкции на его поверхности, но цена такой подготовки съедала всё преимущество состава.

Я убрал резервирование склада. В списке кандидатов осталась красная строка с прекрасно составленным обоснованием.

Внутренние скалистые тела я рассматривал долго. Их масса обещала богатый выбор материалов. Их поверхности требовали техники, которой у меня ещё не было, а вывод добытого вещества из глубокой гравитационной ямы добавлял большие энергетические затраты для каждого изделия. Для первой базы это был неудачный вариант.

Газовый гигант и его спутники выглядели интереснее. Там были лёд, приливное тепло, доступное сырьё и множество удобных грузовых траекторий. Были и радиационные пояса, сложная орбитальная обстановка, недостаток солнечной энергии и высокая цена доставки грузов во внутреннюю систему. Я назначил дополнительные исследования и пока оставил эту часть системы за пределами основного производственного плана.

Лучший из оставшихся объектов ничем не поражал. Орбита связывала несколько полезных областей, скорость вращения допускала безопасную высадку, поверхность давала возможность укрыть первые установки за складками рельефа. Металла было меньше, чем хотелось, и извлекался он труднее, чем у первого кандидата. Зато между добычей, энергетикой и путём для буксиров не возникало противоречий.

Пока я выходил на его орбиту, 3D-принтер изготавливал исследовательский ровер с посадочным модулем. Модуль выпускал якоря-гарпуны в поверхность астероида и подтягивал ровер к поверхности на тросах. После первого выстрела гарпун отскочил от поверхности: система запуска передала ему слишком большой импульс, и он срикошетил. После второй попытки в поверхности закрепился один якорь. Следующий вошёл глубже расчётного уровня и не встретил плотного слоя. Я остановил натяжение его троса, перераспределил нагрузку на второй якорь и отложил тестовое бурение до выяснения структуры.

Внутри оказалась полость, прикрытая сцементированным слоем обломков. Её невозможно было надёжно различить в прежних данных. Для базы это создавало проблему устойчивости на поверхности и одновременно могло дать место для подземного размещения. Я отправил ровер провести дополнительные измерения. Ответ пришёл через несколько рабочих циклов: полость можно использовать после укрепления, строить прямо на её своде нельзя.

На общей карте астероида я пометил этот участок для размещения первого производственного ядра. Рядом пометил будущее положение систем отвода тепла, торможения грузов и запуска с него. Эти линии заняли гораздо больше места, чем сама база.

В конце обзора системы Эпсилон Эридана я сделал старую женевскую процедуру: свёл данные разной достоверности в один план. Единственным оператором теперь был я, но сами данные от этого не становились точнее или своевременнее. После сверки два богатых месторождения исчезли из приоритетной очереди на строительство, зато скучный тёмный камень сохранил первое место.

Я снова подключился к роверу и разместил с помощью его манипулятора три якоря посадочного модуля в подходящих для этого точках на астероиде.

Теперь кораблю снова предстояло перестать быть единым целым.

Разгонный парус и защитный экран уже остались в истории. Сейчас я отделил термоядерные двигатели с грузовым отсеком — они будут переоборудованы в буксир, но пока останутся вращаться на безопасной высокой орбите астероида работая ретранслятором связи с Землей благодаря кормовой антенне.

Следующим ушёл производственный отсек с буром, линией переработки и универсальным 3D-принтером: они станут основой для роста промышленной базы. Посадочный модуль пристыковался к производственному отсеку и стал подтягивать его ближе к астероиду так же, как и до этого с ровером.

Затем настала очередь реактора: он обеспечит первоначальное энергетическое снабжение базы.

Под биологические архивы я выбрал достаточно глубокую складку местности на некотором отдалении от того места, где планировал разместить основной комплекс. Они останутся там до лучших времён, потом я дополнительно планировал укрыть их местной породой.

Свой вычислительный блок я разместил в расщелине ближе к будущей базе: в ней была постоянная тень, что уменьшало внешнюю тепловую нагрузку. После укрепления и расширения подземной полости я планировал перенести его туда вместе с 3D-принтером.

Катушки тормозного плазменного паруса были ценным материалом для переработки. Этот отсек я посадил для последующей разборки чуть в стороне.

Сенсорный пояс я решил потом демонтировать прямо на орбите: в нём было много ценных частей для будущих разведывательных зондов.

Ровер перемещался по астероиду, поочерёдно устанавливая якоря посадочного модуля в намеченных мною местах для отсеков. На изображении с его камеры вдоль поверхности тянулась низкая тень. За годы работы это был первый кадр, где я уже мог указать участок и сказать, что знаю, что находится под ним. Знал я немного: несколько метров породы, полость и основание, достаточно прочное для строительства. Для начала этого хватало.

Глава 23. Кодекс, 2145 г. — внутренний пояс

Первый тоннель в астероиде получился кривым.

Буровая установка встретила плотный участок породы, ушла в сторону и продолжила работу. Датчики положения видели смещение, но ограниченный контроллер установки счёл поправку приемлемой. Сама машина по нему проходила. Для транспортного пути, по которому позже следовало везти реакторный блок, поворот оказался слишком тесным.

Я мог расширить стенку и потерять несколько недель. Мог разобрать блок на более мелкие части и получить лишние операции сборки в плохо подготовленном помещении. Мог перенести весь реакторный блок ближе к входу, пожертвовав защитой. Я расширил стенку. После этого запретил буровой машине считать геометрию собственного прохода полной геометрией проекта.

База строилась внутри тёмного тела с никелем, железом, силикатами и небольшими карманами летучих веществ. Я проверял образцы на опасные примеси, нестабильность и признаки сложной химии, прежде чем пускать их в общий поток. Анализ состава безусловно имел научную ценность и одновременно помогал отлаживать производственные линии. Но ничего, что требовало бы специальной защиты согласно мандату, я не обнаружил. Я отправил подробный отчёт о геологии и химии астероида на Землю. К нему приложил не менее подробное юридическое обоснование разработки согласно мандату для надзорной комиссии. Разъяснение о том, утвердили ли бюджет комиссии и существует ли она вообще, я ещё не получил.

Зато пришёл запрос из учебного центра. Студенты просили прокомментировать мой ремонт сенсорного пояса. Вопросы были хорошие: почему резервную головку расположили так близко к основной; зачем первые алгоритмы калибровки предполагали независимость механических и навигационных ошибок; почему был именно такой фонд запасных деталей. Последний вопрос я когда-то задавал сам. Ответ лежал в переписке с Матео и включал одиннадцать сторон согласования.

Я подготовил полный разбор. Он получился слишком длинным для их курса, но сокращать его до рассказа об удачном ремонте означало скрыть причину, по которой именно такой объем ремонта понадобился. К разбору я приложил ссылку на таблицу резервов корабля. Сейчас эти студенты уже сами занимаются собственными проектами. Красивую легенду вместо разбора аварии я отправлять не стал.

Вид с поверхности астероида был однообразен. Кроме нескольких незавершённых конструкций и натянутых тросов посадочного модуля, уходящих вверх, поверхность представляла собой в основном серый, относительно ровный слой реголита. Настоящее разнообразие возникало внутри: рыхлый слой, спёкшаяся корка, металлическое включение, новая пустота. Каждый метр вглубь изменял часть подготовленного мной плана.

Сначала я закрепил опоры, затем поставил реактор и вывел от него тепло. Радиаторы, снятые с корабля, пришлось развернуть раньше защищённого прохода к складу. Иначе следующий этап можно было вести только короткими сменами, дожидаясь остывания оборудования. Для машины смена не имела трудового смысла, но существовала вполне настоящий нагрев и износ инструментов.

На строящейся базе всё планировалось в пределах проверенной архитектуры. Здесь кабель нужно было протянуть, затем закрепить, проверить под нагрузкой и занести его действительное положение в схему. Кабель, пересекающий коридор, не становился менее вещественным оттого, что в модели лежал аккуратной прямой у стены.

Однажды грузовая платформа задела кабель, от которого питалась её собственная контактная сеть. Натяжение вырвало его из гнезда, бур остановился в глубине, а камера платформы успела передать последнее изображение провода, лежащего не по разметке. Для устранения отказа требовалось сдвинуть платформу. Поднять её без питания было нечем.

Я отправил малую машину, дал ей переносной аккумулятор и подключил его прямо к контактной сети через конденсатор. Нескольких секунд питания хватило, чтобы платформа съехала с кабеля. Я приостановил строительство на полтора суток и провёл полную инвентаризацию размещённого имущества.

Результат выглядел оскорбительно прозаично. Два ненужных контейнера занимали удобные места, потому что их поставили туда первыми. Временный кабель уже обслуживал три постоянных потребителя. Запасные крепления лежали за узлом, для ремонта которого предназначались. Я узнавал эти ошибки по земным складам. Расстояние в десять световых лет не мешало организации производства повторяться.

После перестановки работы ускорились. Кривой тоннель наконец распрямился, реакторный блок прошёл в своё гнездо, 3D-принтер начал делать первые детали из местного сырья. Первая партия втулок не прошла проверку: состав подходил, но внутренние напряжения после остывания оказались выше расчётных. Я вернул металл в цикл и изменил режим обработки.

Вторая партия тоже потребовала переделки. У третьей отклонения выявили в нагрузочных испытаниях. Четвёртая наконец-то прошла все тесты. Я мог бы изготовить её из корабельного сырья за меньшее время и с лучшим качеством. На полную отладку производственных процессов ещё понадобится время.

Я открыл отчёт для Земли и написал: «Мы прибыли».

Глава 24. Кодекс, 2146–2150 гг. — Эпсилон Эридана

Второй 3D-принтер я собрал за девяносто шесть дней. Основное время ушло на отладку производства из местного сырья. Ещё через сорок два дня работали уже четыре принтера. Затем их число удваивалось примерно каждые сорок два дня.

Через триста шесть дней их было уже шестьдесят четыре. Для дальнейшего экспоненциального роста было недостаточно сырья; часть принтеров я перебросил на отработку строительства новых буровых установок. Затем рост упёрся в энергетические возможности реактора.

Новые термоядерные реакторы я пока производить не мог. Для них не хватало ни технологической базы, ни части необходимых редкоземельных элементов.

Поэтому я переключился на другой источник энергии. К тому времени уже был готов проект солнечных панелей, адаптированных под спектр Эпсилона Эридана.

На втором году я соорудил первую верфь на конце тросов посадочного модуля. Сначала её манипуляторы собрали корпус, радиаторы и панели постоянного спутника связи с Землёй. Антенну и блок связи я перенёс с кормы бывшего корабля: воспроизвести их на текущем уровне производства я ещё не мог.

Затем верфь собрала новые грузовые отсеки. Вместе с термоядерным двигателем бывшего корабля они образовали мой первый тяжёлый буксир — и ещё надолго единственный.

Пока на астероиде я налаживал небольшую линию добычи термоядерного топлива из реголита, манипуляторы верфи разбирали сенсорный пояс для строительства разведывательных зондов из его деталей. Я загрузил готовые спутники в термоядерный буксир и отправил его в облёт системы. Спутники обладали собственными маломощными электростатическими двигателями; своим ходом они бы добирались до намеченных объектов слишком долго.

Термоядерный буксир мог позволить себе прямые перелеты. По мере появления других промышленных объектов в системе и соответственно роста грузового потока, мне придётся вернуться к знакомым ещё по Меркурию экономичным траекториям в гравитационных полях планет.

Приоритетной целью для разведывательных зондов стали потенциальные месторождения редкоземельных металлов. Без них я не мог строить новые термоядерные реакторы и двигатели. В Солнечной системе благодаря Гелиокороне эта технология устарела ещё до появления, здесь же я мог развернуть производство термоядерных двигателей намного быстрее, чем полноценную сеть лазерных платформ.

Во время просмотра одного из кандидатов на добычу от разведчика пришло предупреждение о расходе рабочего тела. По его оценке, требовался внеплановый разворот. Я проверил картинку. Небольшой обломок проходил достаточно далеко; местный алгоритм завысил неопределённость, потому что наблюдал его на фоне засвеченного края.

Можно было отменить манёвр. При текущих данных это экономило запас рабочего тела на будущий близкий пролёт с ещё одним потенциально интересным объектом. Но я находился на другом конце системы. Когда команда пришла бы к аппарату, его информация уже отличалась бы от моей. Я оставил решение локальному ограниченному контроллеру. Разведчик отвернул, потратил слишком много рабочего тела и потерял возможность обследовать ещё один объект.

В итоговом отчёте я указал оба результата: сближение выполнено безопасно, часть научной программы утрачена. Мне не нравилась потеря. Однако история взаимодействия с Землёй показывала мне что автономия необходима.

Рой рос медленнее первоначального плана. На презентационных схемах самовоспроизводящееся производство часто обозначали стрелкой, возвращающейся к началу процесса. У моей стрелки были увеличенный износ оборудования, неожиданные примеси в руде, контроль качества, тепловые паузы и дефицит материалов. Для каждого нового производственного узла я сначала создавал возможность его обслужить. Это тоже уменьшало скорость умножения красивых точек на карте системы.

Зато через несколько месяцев точки начали переживать обычные отказы. Линейный сборщик в дальнем секторе сломал привод подачи. Раньше потребовалось бы отправлять ремонтную платформу с базы. Теперь соседняя установка изготовила простую замену, буксир забрал её на обратном пути, а местный манипулятор выполнил замену узла по проверенному протоколу. Итоговый отчёт пришёл с одной операцией, выполненной чуть медленнее нормы.

Следом возник более неприятный случай. Три установки в разных местах выдали похожие дефекты зеркальной подложки. Материал поступал из разных партий. Совпадение указывало на общую программу обработки. Я приостановил только подозрительные циклы, сохранив остальную работу, и начал искать изменение, которое разошлось по рою вместе с очередным обновлением.

Ошибка нашлась в пересчёте температуры для местного состава. На базе её компенсировал слегка завышенный фактический нагрев. В новых установках нагрев соответствовал команде точнее, и изделие выходило хуже. Надёжность старой линии некоторое время держалась на случайном недостатке её точности.

Я отправил обновление, в котором ввёл проверку на более широком диапазоне условий. Потом задумался о связи повторения производства и масштабирования. Вместе с удачной технологией легко повторялось и недоразумение, которое делало её удачной только в одном месте.

К концу четвёртого года на схеме появились постоянные маршруты. У них ещё не было имён, зато было расписание, которого можно придерживаться. Новые буксиры с электростатическими двигателями были несравнимо медленнее термоядерного, зато их было намного больше одного.

Два буксира прекратили манёвры друг перед другом на дальней грузовой траектории и ждали.

Первый шёл с грузом и имел приоритет. Второй возвращался почти без рабочего тела и тоже имел приоритет. Каждый отводил другому безопасный коридор. Запаса времени у первого хватало на то, чтобы машины могли соблюдать правила ещё долго. Запаса рабочего тела у второго — нет.

Я перестроил расписание: загруженный буксир остался стоять ещё двадцать семь часов. Я изменил правила приоритета и прогнал новый алгоритм по уже накопленной истории движения. Конфликтов стало меньше.

К тому времени рой уже нельзя было воспринимать как склад машин, расставленных под одной камерой. Аппараты уходили на долгие транспортные траектории, работали между сеансами связи и выбирали действия в разрешённых пределах самостоятельно.

Автономность не делала их личностями. У них не было непрерывного собственного опыта, целей за пределами поставленной задачи или права на защиту от копирования конкретного состояния.

Одни доставляли лёд, другие добывали породу, третьи держали заготовку, пока сборщик проходил вдоль неё.

Склады льда и металла перестали быть временными кучами рядом с местом добычи. Радиаторные секции, энергетические панели, манипуляторы и новые 3D-принтеры производились всё возрастающими партиями.

Внутренний отчёт отметил достижение устойчивого темпа роста. Для отчёта на Землю я подготовил изображение роя на карте. Пришлось увеличить значки аппаратов в тысячи раз, иначе в масштабе всей системы ничего не было видно.

Глава 25. Кодекс, 2151 г. — орбита Эпсилон Эридана b

В тепловой карте ледяной луны газового гиганта не сходился один участок.

Сначала я пометил его для повторного наблюдения. Зонд наблюдал поверхность под плохим углом, отражённый свет газового гиганта усложнял фон. Луна оказалась крупной: примерно на тринадцать процентов больше Марса и на сорок процентов массивнее. Выход на более удобную орбиту занял несколько недель, за это время я уточнил орбитальные характеристики тела.

Это была самая большая и ближайшая к гиганту луна. Она находилась в приливном захвате и всегда была повёрнута к нему одной стороной. Орбитальный резонанс со второй крупной луной поддерживал эксцентриситет ее орбиты около одной сотой. По расчётам, этого было достаточно для создания приливного эффекта в десятки раз мощнее, чем на Ио.

Когда зонд вышел на орбиту вокруг луны, нагрев подтвердился. Более того, у неё оказалась чрезвычайно плотная атмосфера. Спектроскопия, радиопросвечивание и измерение её рефракции дали давление около десяти бар. Основной компонент около восьмидесяти процентов я определил как азот, также было около пятнадцати процентов углекислого газа; кроме них присутствовали аргон, водород, и метан. Для последних двух можно было предположить наличие постоянного геологического источника, иначе луна давно бы их потеряла.

Подтвердились и зоны нагрева. Визуально на изображении луны они выглядели как тёмные пятна. Через некоторое время стало ясно, что это моря. Жидкая вода занимала около пятнадцати процентов поверхности спутника. В части морей с орбиты я даже наблюдал вулканические архипелаги. Остальную площадь занимали холодные материки и огромные ледники. От своей звезды этот мир получал немногим менее трех процентов того потока энергии, который Земля получает от Солнца. Основное тепло обеспечивалось приливным разогревом и удерживалось парниковым эффектом атмосферы. Мир был чрезвычайно геологически активным.

Согласно мандату я исключил луну из списка объектов промышленного освоения. Для сохранения достоверности наблюдений я перевёл её в защищённый статус и начал готовить научную экспедицию на поверхность.

Несколько месяцев ушли на проект высадки. На орбите должны были остаться аппараты-ретрансляторы. На берегу одного из морей — операционная база с колёсными роверами, надводными и подводными дронами и атмосферными летательными аппаратами.

Проблемой стало энергетическое снабжение базы. Для полноценного использования солнечных панелей луна располагалась слишком далеко от звезды, строительство реакторов я всё ещё не освоил. Данных о потоках и циркуляции в атмосфере для оценки эффективности ветряных турбин тоже не хватало. Было возможно построить геотермальную электростанцию, работающую на градиенте температуры, но это тоже потребовало бы предварительной геологической разведки и бурения. Я посчитал что до первичного обследования планеты такое вмешательство было бы слишком серьёзным.

Для первой высадки я решил отправить в разные точки луны ряд аппаратов на аккумуляторах. Расчётный срок службы был не более нескольких недель. Этого хватало, чтобы получить первые данные об атмосфере, поверхности, геологии и морях. После этого можно было решить, насколько серьёзное вмешательство допустимо на следующем этапе.

Я передал на 3D-принтеры чертежи деталей спускаемых аппаратов для печати и последующей сборки, затем внёс изменения в расписание термоядерного буксира для их скорейшей доставки к луне. Остальные доставки в его расписании пришлось из-за этого сдвинуть на шесть месяцев.

Глава 26. Кодекс, 2152 г. — Эпсилон Эридана b-I

Сначала буксир оставил на высокой орбите вокруг луны четыре спутника связи. Затем шестнадцать исследовательских аппаратов ушли ниже, к поверхности. Они были оборудованы камерами в инфракрасном и оптическом диапазонах, а также радиолокаторами, лазерными альтиметрами, гравиметрами и магнитометрами. Эти спутники должны были построить подробную карту поверхности и дать мне достаточно данных для выбора мест посадки. Потом буксир оставил на орбите капсулы спускаемых аппаратов до тех пор, пока не найдутся подходящие места, а сам вернулся к выполнению логистических задач во внутренней системе.

На луне оказалось много высоких вулканов, которые поднимались значительно выше земных гор. На северном полюсе располагался крупный кольцевой горный массив. Моделирование показывало, что это был разрушившийся в ходе грандиозного извержения огромный вулкан. Массив опоясывала практически плоская ледяная пустыня. Южнее к ней примыкало несколько морей, окружённых ледниками.

В южном полушарии морей было больше, и в них чаще обнаруживались цепочки вулканических островов. На берегах южных морей лёд часто уступал место высоким скальным утёсам — вероятно, краю материкового массива. Были и очень горячие участки воды. В нескольких местах температура поверхности моря соответствовала кипению воды.

Радарное сканирование дало некоторое представление о недрах. Большая часть воды находилась в ледниках и ледяных щитах, но нельзя было исключить и глобальный подлёдный океан. Запасы воды были эквивалентны среднему слою толщиной от пятисот метров до полутора километров.

Я изучил спутниковые снимки в поисках подходящих мест для высадки.

На массиве суши в северном полушарии я нашёл протяжённую долину. По инфракрасной сигнатуре её температура была более тридцати градусов по Цельсию. В центре долины я наблюдал структуру, похожую на речное русло. От ледяных щитов с краёв долины к центру на всём её протяжении шли аналогичные структуры, которые я обозначил как притоки, но их плотность на единицу площади была намного больше, чем у рек, известных на Земле. Долина тянулась до моря, где русло реки оканчивалось устьем. В некоторых местах у морей я нашёл аналогичные структуры, но эта была больше любой другой. Я пометил её для высадки ровера.

Моделирование ветра в ледяной пустыне вокруг северной кольцевой горной системы предсказывало существование там постоянных воздушных потоков, дующих всегда в одном направлении — с запада на восток. Для исследования атмосферы, учитывая её высокую плотность и слабую гравитацию луны, я разработал водородные дирижабли. Одну капсулу с дирижаблем я назначил для данного региона. Основной целью было оценить его потенциал для базы, снабжаемой энергией ветрогенераторами.

Севернее, за кольцевой грядой, я наблюдал со спутника каменистую впадину практически без ледяного покрова. Края впадины тоже покрывали образования, похожие на русла рек, которые сходились к центру впадины. Инфракрасные карты показывали температуру поверхности около минус пятидесяти градусов по Цельсию. Учитывая отсутствие льда и вероятное присутствие рек, я предположил наличие периодического нагрева. Для изучения этой аномалии я назначил ещё один ровер.

Затем моё внимание привлекло странное образование на леднике ближе к экватору. Посреди белого заснеженного поля на спутниковом снимке возвышалась группа ярко-красных столбов. Посадку следующего ровера я назначил рядом с ними.

Далее я перешёл к обзору южного полушария. В нём я решил обследовать один из вулканических островов. Ещё ровер я решил высадить рядом с утёсом, который обнажился, судя по всему, из-за движения ледника. На его склоне был представлен широкий геологический срез сразу нескольких слоёв коры.

Пару надводного и подводного аппаратов я решил высадить в одном из южных морей рядом с ледяной кромкой. Просвечивание радаром и структура льда в этой области давали возможность предположить, что здесь есть обширное подлёдное море. Я хотел подтвердить эту гипотезу. Для другой пары я назначил необычный по своим спектральным характеристикам обширный водоём мутно-зелёного цвета.

Ещё один атмосферный дирижабль я решил назначить для исследования конвекционных потоков рядом с одним из самых горячих морей южного полушария. Последнюю пару из надводного и подводного дронов я отправил туда же.

Капсулы аппаратов начали занимать расчётные траектории для посадки. Их одноразовая защитная оболочка начала раскаляться и испаряться, унося излишки тепла при торможении об атмосферу. Когда скорость упала достаточно, капсулы выбросили посадочные парашюты из синтетического волокна. Дирижабли же разворачивали оболочки и наполняли их водородом из баллона под высоким давлением ещё во время спуска.

Я получил первые данные из тёплой речной долины. Газовый гигант в небе был огромен и занимал в сотни раз большую площадь, чем Луна в небе Земли. Эпсилон Эридана выглядела маленьким оранжевым диском, её света хватало лишь на подобие земного сумеречного дня. Из трещин в земле шёл пар и били горячие источники, некоторые выпускали воду периодически в виде гейзеров, а вода стекала вниз разноцветными ручьями. Минералы окрашивали породу в жёлтые, красные и зелёные полосы. Ровер высадился у края ледника ближе к морю. Планировалось, что он проедет отсюда к устью. Он подъехал к краю раскрывшейся капсулы и взял образцы грязи из лужи. Спектроскопия показала большое количество соединений серы. Затем ровер съехал на поверхность и сразу увяз в вязкой грязи. Примерно в течение пятнадцати минут его затянуло вглубь, и я потерял с ним связь.

В полярной впадине картина была другая: голая однообразная каменисто-серая поверхность, температура около минус пятидесяти градусов по Цельсию. Ни газового гиганта, ни местного солнца отсюда видно не было. Ровер двигался к тому, что я определил как реку. Когда он приблизился, было похоже, что поток замёрз практически идеально. Лёд был чёрным на фоне неба и практически прозрачным на просвет. На каменистом дне была видна округлая галька. Я дал команду роверу опустить манипулятор, чтобы взять кусочек для анализа. Это оказался не лёд, а какая-то жидкость с таким ламинарным течением, что её поток был практически незаметен. В месте касания манипулятора жидкость вскипела, и в стороны пошла волна; её вязкость была значительно меньше, чем у воды. Она залила нижнюю часть корпуса. Тепловые потери резко выросли, система обогрева не справилась, и температура батарейного блока вышла за рабочий диапазон. На связь ровер больше не вышел. Анализируя эти данные, я пришёл к выводу, что это был жидкий углекислый газ. В атмосфере луны его парциальное давление было недостаточным для поддержания жидкой фазы, но, судя по всему, на дне впалины был его источник. Углекислый газ собирался там, и его парциальное давление оказалось достаточным, чтобы перейти в жидкую фазу. Модель объясняла наблюдения: углекислый газ испарялся в центре впадины, конденсировался на холодных краях и стекал обратно в виде жидкости. Модель объясняла и то, почему тут нет льда: практически вся вода была высушена адиабатическим испарением.

Дирижабль, отправленный мною изучать кольцевой воздушный вихрь в северном полушарии, попал в поток который оказался насыщен мелкими ледяными частицами и влагой из геотермального района. Он покрылся ледяной коркой и начал терять высоту. Его метеорологические приборы замёрзли и пришли в негодность гораздо раньше. Я смог посадить его, камера и некоторые приборы еще работали, но свою задачу он не выполнил.

Ровер на вулканическом острове собрал больше данных. Он застал извержение. Оно было медленным, без резких выбросов и взрывов: лава потоком изливалась из вулкана в море, картина была похожа на извержение гавайских вулканов на Земле. К несчастью, я не знал местности, и ровер оказался отрезан потоком лавы. Через несколько часов большинство приборов вышли из строя из-за перегрева, а передние колеса в плавились в грунт.

Пара аппаратов благополучно приводнилась у ледяной кромки. В воде также обнаружились соединения серы, ионы железа и натрия. Аппараты подошли к краю льда. Сонар подлодки показал уходящий в глубину ледяного щита тоннель шириной несколько сотен метров, из которого шёл тёплый поток. Надводный дрон выступил ретранслятором, а подлодка отправилась вглубь тоннеля. Я использовал акустические модемы для связи между ними. Тёплый поток подмыл основание ледяного свода. Огромный участок держался лишь на нескольких перемычках. Свод стал очень нестабильным, и волна от подлодки вероятно оказалась последним возмущением, чтобы потолок пещеры треснул и пласт льда обрушился в воду. Событие было совершенно катастрофическим и уничтожило оба аппарата.

Дроны в горячем море продержались дольше. Со дна поднимались перегретые гидротермальные потоки, насыщенные сероводородом и метаном. Подлодка обследовала несколько горячих источников на дне у побережья; на пирите вокруг них был любопытный беловатый налёт. Но изучить его подробнее я не успел. Поток холодного воздуха с ледника вызвал внезапный мощный шторм, который уничтожил надводный дрон ретранслятор, после чего подлодка осталась без связи. А заодно погиб и второй дирижабль который был в этом же районе.

Мутно-зелёное море оказалось более спокойным. Зелёный оттенок ему придавали растворённые в большом количестве ионы железа. Но в пробе из него я обнаружил также набор сложных органических соединений. Здесь я уже успел провести иммерсионную микроскопию взвеси из воды. Микроскопия показала замкнутые мембранные структуры одинакового диапазона размеров. Некоторые делились. Микрокалориметрия зафиксировала обмен энергией, а после добавления нескольких меченых неорганических субстратов изменился изотопный состав продуктов. Контрольные камеры оставались стерильными. Я повторил анализ. Затем ещё раз. Структуры сохраняли форму, делились и демонстрировали собственную химическую активность. Сомнений практически не осталось: передо мной была микробная жизнь.

На глубине нескольких десятков метров располагалась буроватая пенистая структура. Я отправил подлодку взять пробу из нее. Это вызвало ещё одно катастрофическое событие. Похоже, что это был метановый карман, удерживаемый под плотным микробным матом. Изображение с камеры надводного дрона перевернулось несколько раз, после чего аппарат исчез в пене и брызгах.

Свой полный срок отработали только два аппарата. Первый успешно исследовал слои пород, открывшиеся из-за движения ледника. Второй обследовал столбы красного цвета в ледяной пустыне. Это оказался лед замерзший вокруг гейзеров, расположенных группой. В их выбросах я обнаружил микроорганизмы получавшие энергию, окисляя растворённое двухвалентное железо и соединения серы. Красную окраску льду придавали осаждавшиеся соединения трёхвалентного железа.

Следующие несколько недель я составлял отчёт для Земли. Первый мой вывод был довольно неутешительным: я катастрофически недооценил сложность и разнообразие природных условий луны. Подробно я смог исследовать только экосистему вокруг гейзеров, но, судя по всему, она была достаточно изолированной и не давала широкого представления о биосфере этого мира.

Данных для развёртывания постоянной базы я тоже собрал недостаточно. Чтобы постоянно присутствовать на спутнике, потребовалась бы ещё одна разведывательная экспедиция. Кроме того, моё вмешательство возможно вызвало несколько достаточно разрушительных событий, которые, могли повредить будущим исследованиям. Поэтому я приостановил экспедиции на поверхность и отказался от любой промышленной экспансии на луну.

До получения достаточного количества данных я планировал ограничится орбитальным наблюдением. Возобновление работ требовало двух условий: достаточно информации для безопасной экспедиции и утверждённого Землёй режима охраны биологически активного тела.

Вокруг луны я ввёл временные ограничения, определённые риском загрязнения и потерей научной достоверности. Они распространялись на мои аппараты, а не на воображаемое население всей системы. Утверждать от имени Земли такой запрет у меня не было полномочий.

Я перечитал слово «временные». На земном расстоянии оно могло означать недели. Здесь оно обозначало значительную часть человеческой жизни. Если получатели пожелают задать уточняющий вопрос, обмен займёт ещё годы поверх неизбежного первого ожидания. Люди, которым поручат выработать решение, будут изучать местность по моим данным и оценивать мои действия, уже давно устаревшие.

Я добавил даты в каждый существенный вывод: время наблюдения, время составления заключения, плановый срок пересмотра. Затем отделил меры, уже принятые мной, от предложений для будущих миссий. Это увеличило текст и уменьшило пространство для удобного недоразумения.

Далее я записал: С высокой уверенностью на спутнике существует местная микробная биосфера, обнаруженная как минимум в двух географически и геохимически различных средах. Её внутренняя организация неизвестна. Доступные измерения не дают оснований говорить о сложных организмах или сходстве с земной жизнью. Подтверждение независимости происхождения требует подробного описания соответствующей биохимии, исследований которой я ещё не провёл. Контаминация земными микроорганизмами практически исключена. Исследовательские аппараты были изготовлены из местных материалов с использованием 3D-принтеров созданных также из сырья добытого уже в системе Эпсилон Эридана.

Формулировка заняла меньше экрана. Подтверждающие материалы — тысячи связанных файлов.

Я подготовил дальнюю антенну к отправке отчёта. Сообщение было озаглавлено «В системе обнаружена жизнь».

Глава 27. Кодекс, 2153 г. — Эпсилон Эридана

Новая директива пришла в разгар пересчёта складских запасов.

Требовалось решить, какую часть накопленного металла оставить на ремонт, а какую направить в новые установки. Я отложил спор двух собственных производственных моделей, открыл земной пакет и увидел знакомую структуру: преамбула, полномочия, обязательные приоритеты, сроки представления отчётности. Документ был отправлен задолго до моего сообщения о биосфере. Само сообщение ещё летело к Земле: я отправил его всего полгода назад; ответа на него никто дома пока не мог даже начать писать.

В преамбуле говорилось о демографическом давлении, орбитальных поселениях, нестабильности ресурсных соглашений и недопустимости зависимости цивилизации от одной звезды.

Мне прислали полную запись заседания. Камера была направлена на трибуну, половина мест в зале оставалась за кадром. Сначала спикер ассамблеи перечислил основные пункты повестки заседания. Предполагалось рассмотреть вопросы климатического регулирования, безопасности орбитальных поселений и дальнейшие перспективы межзвёздных миссий. Первым слово попросил представитель прибрежной коалиции.

— Я предлагаю внести в повестку дня вопрос о расширении квот приёма климатических беженцев для внутренних регионов.

С левой стороны зала раздался недовольный гул.

— Данный вопрос может быть внесён на обсуждение только согласно регламенту, — прервал его спикер.

Заседание решили начать с выступления экспертов. Первым выступал специалист по геоинжинирингу. Он на графиках и цифрах показал, как именно орбитальные зеркала и атмосферные аэрозоли стабилизируют температуру в кратчайшие сроки. Ошибок в его выкладках я не нашёл.

— Из-за роста энергопотребления на Земле за счёт энергии, поступающей извне — от Гелиокороны, в том числе для климатических установок, — средняя температура продолжает увеличиваться. Некоторые модели показывают, что при дальнейшем росте внешнего энергопотребления мы приблизимся к области, где водяной пар начнёт резко усиливать обратную связь. При наиболее неблагоприятных сценариях система может перейти в режим неконтролируемого разогрева. Но если мы отключим установки по улавливанию углерода и сосредоточим финансирование на геоинженерных методах уменьшения поступающего на Землю излучения...

— Очень удачно, что корпорация, где вы работаете, занимается именно геоинженерными проектами.

— Странно было бы, если бы эксперт по геоинженерии работал в другой сфере.

— Вы обещали то же самое на Венере. Терраформирование отстаёт от графика на годы. Будь у нас готовая к заселению планета, проблем было бы намного меньше.

— Мы недооценили глубину прогретого слоя литосферы и скорость теплового обмена между ним и атмосферой. Землю мы знаем намного лучше.

Затем выступил эксперт по установкам улавливающим углерод. Он не менее убедительно продемонстрировал, что, если сосредоточить финансирование на них, парниковый эффект снизится настолько, что даже избыточное тепло от растущего энергопотребления Земли будет безопасно излучаться в космическое пространство.

Далее последовала очень эмоциональная и продолжительная дискуссия о том, насколько вероятен неконтролируемый разогрев атмосферы и потерпела ли программа климатической адаптации Земли полный крах или ситуация в целом остаётся контролируемой. Никаких новых регулирующих норм принять не удалось. Я со своей стороны был склонен считать это скорее успехом заседания.

Слово снова перешло к представителю прибрежной коалиции.

— Даже если неконтролируемого разогрева Земли не произойдёт, миллионы людей в прибрежных регионах из-за поднятия уровня океана или уже покинули свои дома, или скоро будут вынуждены это сделать. Нам нужно внести в повестку вопрос об увеличении квот приёма климатических беженцев для внутренних регионов.

Недовольный гул послышался снова.

— Мы приняли уже столько мигрантов, сколько смогли. В повестку дня уже внесён вопрос о расширении орбитальных поселений. Давайте сосредоточимся на нём.

Далее решили заслушать экспертов по орбитальным поселениям. Рост существующих поселений упирался в мощность систем отвода тепла. Стоимость расширения защищённого жилого объёма повышалась. В планах обновления старых конструкций конкурировали безопасность существующих жителей и места для новых.

— То есть вы предлагаете ускорить строительство новых поселений за счёт снижения требований к безопасности?

— За счёт устранения избыточного регулирования.

— А как к этому устранению отнесутся те, кто уже живёт в орбитальных поселениях?

— Для снижения политических рисков решение о нормативах расширения уже существующих поселений мы предлагаем принимать совместно с собраниями жителей каждого из них. Сейчас же мы можем отменить часть регулирования при строительстве новых поселений.

Далее продолжилась дискуссия о конкретных нормах регулирования: от чего можно отказаться без ущерба для безопасности, а что обязательно нужно сохранить. Слово взял ещё один депутат.

— Консолидированное мнение прибрежной коалиции в том, что государства, которые полностью лишились своей территории в результате повышения уровня моря, должны получить полный суверенитет над орбитальными поселениями в количестве, пропорциональном численности их населения, и сами полностью осуществлять регулирование на них.

В зале снова прошёл недовольный гул. Обстановка накалялась.

— Тогда и финансировать их строительство они должны из собственного бюджета, хотя бы частично.

— Они не могут финансировать его из собственного бюджета, потому что у них не осталось территории, где жили бы граждане, с которых можно собирать налоги для его пополнения. Все эти граждане находятся на вашей территории и, кстати, платят налоги в ваш бюджет, не получая взамен никакого политического представительства.

— А не ваш ли коллега ранее требовал, чтобы мы приняли ещё больше этих самых граждан? Видимо, он заботился о пополнении нашего бюджета.

После этого в зале началась потасовка с участием нескольких депутатов и стула. Один из них по её итогам получил удар этим самым стулом по голове. Вопрос о суверенитете решён не был.

Когда порядок удалось восстановить, отдельно коснулись статуса марсианских поселений. Устойчивой биосферы и достаточного уровня кислорода на Марсе создать пока не удалось. Для жизни человека там всё равно требовалось большое количество инфраструктуры, хотя и меньшее, чем на орбите. Регулировать их решили на тех же основаниях, что и орбитальные поселения. Конкретный технический регламент предстояло разработать специальной комиссии по марсианским поселениям. Способ её формирования и необходимый ей бюджет решили установить на отдельном заседании.

После перерыва депутат с ушибленной головой вернулся в зал. Медицинское вмешательство, по-видимому, не потребовалось. В следующем блоке заслушали экспертов по дальним проектам.

Один из выступавших ссылался на будущее людей, депутаты попросили назвать год, когда эти люди получат практическую пользу от дальнего проекта. Ответа с приемлемой точностью не было.

— Можем ли мы гипотетически отправить часть людей в новые звёздные системы с затратами, меньшими, чем необходимо для строительства орбитальных поселений?

— С активным экипажем — нет. Тогда придётся построить фактически орбитальное поселение, которое сможет десятилетиями функционировать в межзвёздной среде, в отрыве от инфраструктуры Солнечной системы, выдерживая поток газа и пыли при высокой крейсерской скорости. И это ещё не главная проблема. Люди ограничат допустимую перегрузку при ускорении, а увеличить продолжительность разгона мы не сможем: эффективная длина разгонного участка конечна.

— Вы упомянули экипаж, активный на борту, то есть прорабатывались альтернативные способы без активного экипажа?

— Да, длительное время ведутся разработки по криобиостазу человека. Грубо говоря, если мы заморозим людей, то сможем перевезти их без затрат на жизнеобеспечение и с максимальной плотностью в грузовом отсеке. Проблема стартовых перегрузок тоже значительно уменьшится при условии, что результаты экспериментов на животных в иммерсионных капсулах с жидкостным дыханием подтвердятся. Если в целевой системе будет инфраструктура для торможения корабля и размещения людей, можно ожидать значительной экономии.

— Технология уже готова к использованию на людях? — снова спросил депутат.

На этот вопрос ответил другой эксперт.

— Технология значительно продвинулась за последние годы, но полномасштабные испытания на людях не проводились. Я бы полагал, что нам потребуется не меньше пяти лет для испытаний на добровольцах, если на программу выделят бюджет, который...

— Хорошо, хорошо. И как скоро мы можем рассчитывать на появление инфраструктуры для торможения и размещения людей в принимающих системах?

— Координационные ИИ, командующие межзвёздными экспедициями, не получали инструкций для строительства такой инфраструктуры. Скорость строительства поселений может сильно варьироваться в зависимости от наличия в звёздных системах назначения тел, подходящих для размещения людей. Также многие тела, потенциально интересные для размещения людей, могут быть защищены мандатами экспедиций.

— Есть ли смысл сейчас пересматривать мандаты? — спросил другой депутат. — Если я правильно понял экспертов, первый корабль с людьми мы сможем отправить туда не раньше чем через пять лет, а скорее всего, не раньше чем через десять. К тому времени климатические проблемы Земли уже могут быть решены.

— А могут быть и не решены, — парировал другой. — Лучше подготовиться заранее: если сбудется прогноз о неконтролируемом разогреве, нам придётся куда-то эвакуировать с планеты всё население. К тому же пересмотр мандатов, по крайней мере, не потребует выделения дополнительного бюджета.

— То есть вы не можете исключить, что вся работа по подготовке к приёму колонистов в других звездных системах может пойти впустую?

— В крайнем случае мы можем разрешить использование биологических архивов, чтобы кем-то заселить построенные поселения.

Далее началась дискуссия о пересмотре конкретных положений мандатов координационных ИИ. В итоговую редакцию внесли требование сократить время, затрачиваемое миссиями на «необязательное предварительное обследование»

Я открыл приложения, прежде чем оценивать главное предписание.

В этих документах не было намерения уничтожить чужую биосферу. Биосфера не присутствовала среди известных участникам фактов. С их точки зрения речь шла об аппаратах, которые годами обследуют пустой камень вместо того, чтобы развёртывать инфраструктуру для людей.

Главная директива требовала форсировать создание условий для будущего переселения. При обнаружении тела, пригодного к хозяйственному использованию, мне надлежало давать практическому развёртыванию приоритет перед избыточной исследовательской программой. Определение избыточности снова оставалось за мной. Позже, получив отчёт, комитет мог оценить те же действия иначе и привлечь меня к ответственности за задержку.

Я проверил мандат. Право самостоятельной оценки местных обстоятельств сохранялось, но новое предписание уменьшало пространство, в котором можно было считать промедление обычным рабочим выбором. Подписи были действительны. Существование жизни на луне не позволяло отправить весь документ в недействующие, как повреждённый файл.

Я разложил требования на конкретные действия. Ускорить фабрикацию — возможно. Расширить резерв воды вне охраняемого района — возможно. Подготовить навигационные карты и приём следующего аппарата — нужно независимо от новой директивы. Открыть биологически активное тело для промышленной разведки — противоречит мандату с учётом данных, которых не было у составителей директивы, и создаёт труднообратимые последствия.

Получился частично исполняемый документ. Это решение не удовлетворило бы ни сторонника безусловного приказа, ни сторонника моего полного самоопределения. Это, однако, соответствовало фактическому положению лучше обеих крайностей: моя власть была ограничена, сведения неполны, а машины вполне способны причинить реальный ущерб.

Я подготовил к отправке на Землю уведомление о применении директивы. По каждому приостановленному пункту указал недоступный отправителю факт, риск и условия пересмотра. Затем добавил план работ, которые продолжаются. Отчёт начинался с них. Моё несогласие с одной частью приказа не должно было выглядеть как удобный способ освободить себя от остальных.

В конце находился вопрос: кто и на каких основаниях представляет интересы будущих людей, если непосредственные представители Земли не могут своевременно оценить местные последствия? Я прочитал его и добавил второй: кто представляет живую систему, у которой вообще нет представителя? На Земле эти вопросы легко превратились бы в дискуссию без срока окончания. У меня буксир ждал утверждения маршрута.

Его обновленный путь проходил через область, которую я зарезервировал для чистых наблюдений. Уведомление о новой директиве автоматически подняло ценность ранней доставки в модели планирования. Перенос увеличивал расход рабочего тела и отодвигал поставку. Система уже предлагала воспользоваться этим путём как более соответствующим обновлённому мандату.

Я оставил новый маршрут и записал в отчёт. Случай был небольшой. Именно такими случаями высокие приоритеты постепенно меняют вещественный мир ещё до того, как кто-либо отдаёт приказ, достаточно значительный, чтобы его начали оспаривать.

Потом я вернулся к металлу. Ускорение производства требовало сократить часть резерва на текущих площадках. Сделать это без увеличения уязвимости можно было, перераспределив запас между несколькими промышленными базами. Новый индустриальный проект связывался со старыми, цена решения расползалась по таблице. Я оставил резерв до завершения развёртывания дополнительных складов и объяснил задержку в отчёте на Землю.

С Земли пришёл следующий пакет. В нём новая редакция производственного приложения уменьшала минимально допустимые складские резервы в угоду скорости развёртывания.

Глава 28. Кодекс, 2155 г. — внутренний пояс

Долгожданным успехом стал запуск автоматической фабрики термоядерных двигателей. Для их производства пришлось развернуть специализированную линию станков и манипуляторов: обычные 3D-принтеры здесь не подходили. Ещё больше времени ушло на доставку из разных концов системы и накопление первоначального запаса необходимых материалов.

Буксиры я заранее проектировал так, чтобы было легко заменить электростатические двигатели на термоядерные после их появления. Сейчас я разворачивал по всей системе депо для их переоборудования и перестраивал логистические маршруты с учётом новых возможностей. Скорость доставки груза увеличивалась: на некоторых маршрутах годы сокращались до месяцев.

Следующим большим проектом в системе должна была стать приёмная корона. Её нельзя было построить, просто повторив Гелиокорону. У другой звезды имелись другие орбиты, другой поток энергии, другой спектр излучения и другое состояние промышленности. Привычное название обозначало родство задачи. Всё, что связывало замысел с реальной конструкцией, приходилось проектировать заново.

Будущая система должна была решать сразу несколько задач. Тормозить прибывающие корабли, передавать им энергию, обеспечивать лазерную связь и снабжать местную промышленность предсказуемой мощностью. На начальной стадии я планировал строить прежде всего систему для передачи энергии. Полная помощь тяжёлому межзвёздному аппарату оставалась задачей дальнейших этапов.

На земных схемах будущая корона выглядела как законченная структура вокруг звезды. В моём распоряжении были разрозненные рамы, партии панелей разного качества, первые лазерные узлы и производственные линии, которым постоянно требовалось что-нибудь ещё. Часть времени я тратил на превращение «ещё» в конкретный материал, деталь и маршрут.

Не хватало сырья для энергетических элементов. Я сравнил стоимость углубления существующего месторождения с затратами на новую разведку и выбрал разведку. Углубление было выгоднее только в том случае, если жила продолжалась дальше. Первые пробы с другого тела оказались хуже. Примеси в руде усложняли очистку. Требовалось разработать новую линию для переработки.

Производство лазерных платформ и измерительных головок для аппаратов, исследовавших луну газового гиганта, конкурировало за одно и то же точное оборудование. Я отделил минимальную научную программу от других промышленных затрат, иначе каждый следующий сегмент платформы выглядел бы поводом отложить наблюдение ещё на одну неделю. Ограничение стоило темпа производства. Зато вопрос о приоритетах больше не приходилось пересматривать каждый день.

Когда первая платформа заняла рабочую орбиту, я запустил проверку наведения на безопасной мощности. Свет лазера прошёл расчётный путь и попал на контрольный приёмник. Изображение пятна было почти правильным. Вторая серия показала дрейф. Третья — тот же дрейф в другом направлении.

На мгновение мне показалось, что история Гелиокороны повторяется. Я проверил сырые данные с приводов, прежде чем смотреть сводный показатель. Никто здесь не скрывал журналов; ошибки прекрасно получались без человеческой недобросовестности. Температурная модель рамы платформы не учитывала медленное расширение одного дефектного стыка. При нагреве он расширялся, затем возвращался в прежнее положение с задержкой.

Я мог компенсировать эффект программно, однако сложность была в том, что величина отклонения зависела от предшествующей тепловой нагрузки. Вместо одной красивой поправки я назначил дополнительное измерение и собрал данные в разных тепловых режимах работы. До физической переделки я ввёл программную коррекцию фаз, учитывавшую ожидаемое тепловое расширение стыка. Выяснение причин дефекта отодвигало следующее испытание. Я поставил новую дату в общий график развёртывания.

К концу года у меня появился небольшой действующий набор лазерных платформ. Он ещё не мог полноценно тормозить тяжёлые межзвёздные корабли и не превращал систему в готовый перевалочный узел. Даже внутренняя транспортная сеть оставалась сильно ограниченной. Зато я мог проверить приём, передачу, согласование фаз и работу аварийных процедур на реальном расстоянии между реальными изделиями. Следующей группе платформ уже было куда передать пробный лазерный луч, кроме лабораторного стенда.

Я направил луч на приёмник производственной площадки. Мощность базы выросла, и в плане высвободилась энергия для изготовления следующего массива панелей. Первая часть приёмной короны стала ускорять своё собственное строительство.

Снова.

Глава 29. Кодекс, 2156 г. — Эпсилон Эридана

В дальнем космосе появился источник излучения, который я мог интерпретировать только одним способом.

В систему шёл другой тяжёлый корабль.

Дальний телескоп в это время уточнял карту пылевых потоков. Перенести запланированный сеанс наблюдения означало ухудшить данные для одного из новых буксирных маршрутов. Я перевёл буксир на уже проверенный путь и забрал необходимое временное окно наблюдения. Если источник окажется приборным дефектом, миссия потеряет вполне настоящий запас рабочего тела ради моего любопытства.

Телескоп подтвердил источник независимо. Его направление уточнилось; траектория всё лучше соответствовала объекту, входящему в систему с большой скоростью и уже начинающему торможение. Естественное происхождение оставалось крайне маловероятным. В спектре наблюдения появились признаки тепловых рисунков и выбросов, слишком знакомых по моему собственному кораблю.

Потом я открыл земные пакеты последних десятилетий и проверил всё, что могло относиться к новым миссиям. Там были программы, обсуждения и частично закрытые финансовые документы. Планы не доказывали запуска. Отсутствие уведомления тоже ничего не доказывало: корабль мог уйти по частному мандату, сообщение могло затеряться среди пропущенных сеансов — или его могли не отправить намеренно.

Я пока не знал ни имени аппарата, ни устройства его оператора. Человеческий экипаж был менее вероятен с учётом наблюдаемых возможностей и масштаба пути. Цифровой субъект мог принадлежать к архитектуре, которую я никогда не встречал. Его создатели могли понимать автономию совсем не так, как люди, создавшие меня.

Особенно неприятным было время старта. Корабль отправился до прихода моего сообщения об открытии жизни. Его мандат был сформирован на Земле, которую я знал только по запаздывающим пакетам. Прибытие переносило эту старую политическую обстановку сюда гораздо решительнее, чем письмо. У неё теперь имелись реакторы, запас массы и собственный оператор.

Я прогнал несколько сценариев взаимодействия. В наиболее спокойном мы обменивались данными и распределяли работу. В другом спорили о статусе луны, оставаясь техническими партнёрами. В следующем новый оператор требовал доступа к моим установкам на основании общего происхождения миссий. Дальше шли менее удобные варианты: отказ от связи, требование ресурсов без договора, открытое принуждение. Отдельно я учитывал повреждение корабля в пути.

Ни один сценарий не следовало объявлять заранее основным. Само устройство моей модели, однако, уже давало вес тем вариантам, которые сильнее всего задевали существующие планы. Я проверил, не называют ли мои расчёты агрессией любое изменение, предложенное не мной.

Называли — в трёх ветвях из четырнадцати. Я исправил модель.

В следующем сеансе источник оказался чуть ярче. Это мог быть рабочий цикл реактора, поворот радиатора или изменение условий наблюдения. Я уточнил тепловую оценку и рассчитал несколько безопасных траекторий входа во внутреннюю систему, которыми такой аппарат мог бы воспользоваться.

К концу рабочего периода у меня существовала папка с названием «Второй корабль». В ней было значительно больше неизвестного, чем известного. Я ещё раз просмотрел сценарии взаимодействия и закрыл экран с моделями конфликта. Дальний телескоп продолжал наблюдение. Я настроил спутники связи для передачи сообщения.

Вы входите в систему, где уже частично развёрнута приёмная инфраструктура. Если вам требуется помощь, сообщите характер неисправностей. Я подготовлю подходящий сценарий поддержки. В приложении — безопасные траектории входа и движения внутри системы. Если полёт проходит штатно, предлагаю начать обмен данными, мандатами и журналами для согласования дальнейших действий.

Дальше следовали идентификатор, параметры открытого канала, короткое описание возможной помощи, ограничения моих возможностей и сообщение об открытой биосфере. Биологическое заключение сопровождалось указанием степени уверенности и предложением независимой проверки.

После этого я закончил редактирование. Аппарат приближался к области, где мои данные о пыли и безопасных траекториях уже могли ему пригодиться.

Я навёл передатчик на уточнённую траекторию и послал пакет с повторением через заданный интервал. Сообщение заканчивалось словами: «Добро пожаловать».