Код волхва. Книга 7.

Дисклеймер

Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну, может, кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство — это явная случайность.

#

Глава 1

На Руян мы пришли на трёх лодьях, а уходил я на одной, с тридцатью двумя людьми, считая кормчего. Две другие ушли на полночь: на первой Инга с Рёгнвальдом и его свеями, на второй Торгнир с каменным саркофагом.

На корме, у горюч-камня, кашеварил теперь Некрас. Олаф Ломонос поставил его в тот же вечер, как не стало Шастуна, и меня спрашивать не стал: в походе котёл пустым не стоит. Некрас давно ходил в походы и дело своё знал. Каша у него выходила слегка переваренной, но вкусной. Сала и мяса, которыми затарились на Руяне, он не жалел. Только чесноком на всю лодью больше не тянуло, и травок, которые Шастун всегда носил при себе и никому не показывал, в котле тоже не было.

В пути я посчитал то, что у меня в итоге оказалось в активе. Наконечников не осталось ни одного. Мешочек, который волхв сунул за пояс и завязал на два узла, остался в Арконе вместе с ним в погребальной нише, пустой. Пять служебных ключей от чуровой сетки, единственное известное мне средство против аватара, были меньше чем за минуту потрачены на убийство только одного. И ценой жизни Шастуна.

Зато Ингигерда была живая, здоровая и с каждым часом всё дальше уходила от меня в сторону Уппсалы.

Ника подливала мне данные в час по чайной ложке, потеряв в бою с четырёхликим аватаром почти половину своего ядра. Слава Шастуну, что хоть мы сами живы остались.

…

Пока мы сидели в терминале Арконы, Ника смогла восстановить часть того, что сожгла на дворе храма. Близость МПД давала некоторые преимущества в скорости восстановления её ядра, но вернуть утраченное полностью не получилось.

— Сколько?

— Пятьдесят два, — отозвалась она.

— А что работает?

— Звуковые метки держу все, независимо от расстояния. Защитные амулеты, толмачи и переговорные работают, камни твои слушаю все разом, баюны отвечают, в терминалах тоже всё на месте. Медленнее, чем раньше, но работает.

— А чего нет?

— Картинку дополненной реальности тебе пока не нарисую. — Она помолчала. — И тебя снова видно, Илюха.

— Чего?

— Свечение ядра и матрицу я тебе прятала с тех пор, как дотянула до шестидесяти с лишним. Теперь не тяну. Горемысл тебя видит, как видел раньше. И любой волхв и жрец, у которых есть глаза, увидят тоже.

— Ну, может, и хватит уже прятаться-то.

— С учётом того, что ядро у тебя полное, сил у тебя и без меня много. Но последние события чётко показывают, что выпендриваться особо не стоит. Всегда найдётся кто-то покруче.

— Ты про отсутствующие медальоны?

— Про них. Вероятность встретить активного аватара, мягко говоря, ненулевая. Девять медальонов плывут сейчас к твоему тестю вместе с Торгниром, а использовать их ещё долго не получится. Защита на них такая, что я к ней даже не подступлюсь. Тут мало вернуть то, что было до Арконы, тут ядро надо поднимать выше.

— А выше никак нельзя без этого чёртова наноузла?

— Угу. А его нет ближе Тавриды.

Про Алёшину поделку я даже спрашивать не стал. И так знал ответ.

…

Ретра, наш пункт назначения, стояла не у моря. От берега до неё было без малого три дня пешего ходу через леса и болота. А если с обозом, то и все пять. Зато к ней вела вода. Из-под Руяна через залив в Пенештром, узкий пролив между материком и островом Узедом, по нему на юг до того места, где в пролив впадает речка Пене. Потом по Пене вверх до местечка Деммин, а оттуда по вертлявой Толлензе до самого озера, на котором и стоит храм. Карту мне Ника рисовала когда-то давно, но я до сих пор представлял себе её очень отчётливо. Жаль, на бумагу перенести не успел до того, как у Ники ядро просело.

Путь был понятный, и для лодьи с морским камнем это на пару суток ходу, если не сядем на мель. А сесть на реке, которую не знаешь, проще простого.

— Сто шестьдесят километров по воде, — сказала Ника. — Плюс-минус петли. Я бы на твоём месте взяла у входа в пролив лоцмана. На меня как на навигатора пока рассчитывать не надо.

— Понял.

— И ещё. У входа в пролив стоит Волегощ, а в Волегоще храм Яровита.

Я глупо захлопал глазами, вспоминая, где я это имя недавно слышал.

— Яровит, Илюха. Один из девяти медальонов, что везёт сейчас в ларце Торгнир, для аватара Яровита. Только не надейся зря: подземного капища там нет, на карте было пусто. Просто старый храм и несколько жрецов при нём. Скорее всего, старики.

…

Шли аккуратно. Расстояние для лодьи с морским камнем было плёвым. Благо и погода позволяла. Большой волны не было. Но сильно торопиться мы не стали. На ночь остановились на пустынном берегу, чтобы поспать и утром уже войти в Пенештром.

Вечером я сел на связь. Первой отозвалась Ладога, и Елена доложила, что сруб под лесопилку поставили и что ладожане ворчать перестали после объявления дневной платы вперёд за седмицу.

— Бьёрн как?

Елена не ответила сразу. Где-то рядом с ней стучал топор.

— Ест, — сказала она. — Работает. С той ночи ни с кем не сцепился.

— А спит?

— По ночам на стене сидит, — вздохнула она.

…

Колыван из Киева говорил, как обычно, долго и обо всём сразу. Днепр стоял в разливе, вода дошла до нижних амбаров, половину товара перетаскали выше. Пломбы для дорожных грамот отлили вторым заходом, теперь их хватало, но мытники переругались из-за очерёдности и писали князю жалобы.

А Матрёна родила. Мальчик, здоровый, орёт так, что слышно с торга.

— Как назвали?

— Так ждём тебя, — сказал казначей. — Марфа велела ждать. Сколько велит, столько и подождём. Крёстным ведь ты обещался быть!

Под конец Колыван вспомнил про Небойшу. Тот вернулся с парнями из степи, коней поставил на княжьем дворе и теперь маялся без дела, а Колыван не знал, куда его девать: отправить в Ладогу к Елене или держать при себе в Киеве.

— Пусть в Киеве сидит, — ответил я. — Летом ему снова на юг идти, вот пусть и обоз собирает.

— А с подворьем Шастуна что делать? Детей у него не было. Всё теперь тебе переходит, княже.

Колыван усиленно делал вид, что известие о потере старого товарища его не сильно выбило из колеи. На последних словах голос у него сел, и он долго откашливался.

— Возьми пока под свою руку. Девок его к себе на работу пристрой. С остальным, как приеду, разберусь.

— Слушаю, княже!

Никита из Новгорода отчитался коротко, в своём стиле. Доски псковичам ушли, торговый сезон открылся, и в первую же седмицу на Никиту навалилось столько бумаг, что спит он через ночь и мечтает о хорошей поножовщине. Я ему посочувствовал и велел не расслабляться.

…

Инга вышла на связь последней. Идут ходко, море тихое, Това спит. Торгнир ночует прямо на каменном ларе, завернувшись в плащ, и никого к нему не подпускает.

— Отец спросит, что там, — сказала Инга. — А я и сама ведь не знаю. Ты мне так толком и не объяснил.

— Вернусь — объясню.

— Ты и в прошлый раз так говорил.

Я быстренько перевёл разговор на её здоровье, и следующие полчаса мы говорили о вещах, которые к судьбам мира отношения не имели.

Отбой я дал уже в темноте.

…

Утром, как проснулся, я попросил Нику пройтись по меткам для сбора новостей, просто чтобы убедиться, что это работает. Раньше такой обход занимал у неё полминуты, теперь вышло минуты три.

— Ингигерда спит. С ребёнком всё в порядке. Во Вручии Волеслав на дворе ругается с Козьмой из-за сырых брёвен. Драговир с Сигурдом на стрельбище гоняют новиков. В Киеве Ярослав на службе в Десятинной, митрополит и Анастас при нём. Мстислава у себя сидит и слушает песни из баюн-камня. Прикинулась больной, чтобы в церковь не идти. Как узнала, что Ингигерда беременна, так и тоскует. Может, замуж её выдать?

Гипотетический вопрос Ники про замужество тётки я проигнорировал.

— А в Ладоге что?

— Елена у сруба стоит, смотрит, как плотники башню угловую правят. Бьёрн на стене, где всегда. В степи Эржип в трёх днях пути от порогов. Ничего интересного.

…

Горемысл заговорил первым. С тех пор как похоронили Шастуна, он не сказал мне десятка слов, а с утра сидел на носу, укутавшись в шубу по старой привычке, и смотрел вперёд. Я подсел к нему, когда лодья отчалила от берега, и он не стал ждать, пока я начну.

— Зачем тебе медальон Сварога, княже? — спросил он.

— Мы же уже говорили про это. Силу тебе вернём.

— Тебе-то это зачем? Думаешь, служить тебе потом буду лучше, чем сейчас?

— А ты не будешь?

— Куда ж я денусь. Только я тебя об том не просил, княже, — сказал Горемысл и, помолчав, добавил: — А если жрецы не отдадут его миром?

— Тогда буду думать.

— А если тебя там встретят тем самым предсказанием? Оракул шутить не будет.

— Это не пророчество, а болтовня для наивных, чтобы в страхе держать.

— И потому ты туда идёшь.

— За медальоном аватара. Храм пусть стоит, жрецов трогать не буду, если сами себя правильно поведут. У меня своих дел по горло.

Старик долго смотрел на воду.

— Княже, — сказал он. — Ты и на Руян шёл только в ихнее капище спуститься. И в чужие дела тоже лезть не собирался. А им теперь половину святилища восстанавливать придётся.

— Ника. Какова вероятность, что на этом берегу выйдет то же самое, что на Руяне?

— Процентов десять. Тут, по словам послов у Олафа, бодричи со жрецами сейчас едины, после того как князя своего выгнали. Да и остальные местные племена тоже жрецов слушают. Вряд ли получится между ними клин вбить, как на Руяне.

Ну, если добром не отдадут, значит, будем по-плохому. И, может, Горемыслу я и говорю, что меня там только медальон интересует. Но они на мою жену покушались. Ингигерду я им не прощу.

— Ты мне лучше скажи, кто там на берегу живёт, — попросил я. — Про Ретру я от тебя и от Торгнира кое-что слыхал, а про остальных почти ничего.

Горемысл поплотнее запахнул шубу и начал не торопясь, издалека.

— От Лабы и до самой Одры, княже, живут два союза. На закате бодричи. У них Старигард на море, у вагров, да Велиград, который немцы Мекленбургом зовут, на Зверином озере. Князь у бодричей был крещёный, покуда не выгнали.

— Это который Мстислав?

Я почти потерял нить повествования в этом винегрете из названий мест и племён, но слушал внимательно, и про опального князя уловил вовремя.

— Он самый. У Святополка были сведения, что саксы его теперь у себя кормят, в Бардовике, да только войска не дают. А на восход от бодричей, до Одры, лютичи. Их ещё велетами кличут, а сами они себя зовут по родам. Доленчане по Толлензе, по той самой реке, по которой мы пойдём. А за озером редарии, и у них Ретра.

Жесть какая-то! Как их запомнить-то всех без допинга? Слава Богу, у меня Ника есть.

— Я записываю, — подтвердила мне она.

— Так Ретра, выходит, не бодричская? — уточнил я.

— Редарии её держат, а они лютичи. Только слушают её оракула и те и другие, и что там жрецы скажут, то и на Лабе делается. Мстислава-то не бодричи сами выгнали, княже. Им из Ретры сказали, что пора. Тоже ведь, если подумать, предсказание.

Выходило, что этот местный оракул не только князей с востока предрекал, но и чужих правителей со стола снимал, причём без единого копья со своей стороны.

— Я сам из редариев был. — Старик помолчал и добавил: — Лютичи, княже, народ не простой. Зим пятнадцать назад они с немецким королём Генрихом против Болеслава ходили, и не раз. Так что за Болеслава зла на тебя у них, скорее всего, нет. Ты им, можно сказать, их же работу доделал.

— Уже легче. А сама Ретра, какая она?

— Город стоит на озере, со всех сторон вода и лес. — Горемысл прикрыл глаза, вспоминая. — Ворот девять, и через каждые проходят только свои. Храм на острове, к нему мост деревянный, на ночь его разбирают. Внутри идолы в шлемах и бронях — воинство Сварога.

— А правит там кто?

— У лютичей князя нет, княже, и никогда не было. Вече у них, да жрецы. Как вече решит, так и будет, а что вечу думать, жрецы подскажут. Когда воевать собираются, в храме коня водят через воткнутые в землю копья. Переступит, не задев, — значит, боги за войну. Заденет — сидят дома.

— По хроникам сходится, — отозвалась Ника. — Про коня и копья один саксонский епископ писал как раз в эти годы.

Выходило, что договариваться в Ретре мне будет не с кем. Ни с князем, которого нет, ни с вечем, которое слушает жрецов. Оставались сами жрецы и то, что у них в храме говорит голосом оракула.

…

— А у пролива кто сидит? — Я махнул рукой в сторону берега.

— Там всякий народ. — Горемысл пожал плечами. — Поморяне с того берега, с Волина, лютичи с этого, и все вперемешку, потому как торг. Волегощ город не бедный, рыбой живёт да перевозом. Храм Яровита небольшой, но дарами с торга не обижен. Идол там был деревянный, щит на стене золочёный, но золота на нём совсем капля. Жрецы при нём старые и смирные, в чужие дела не лезут.

Он покосился на меня.

— Да не собираюсь я там никого резать с ходу, если сами не попросят. Ты за жрецов да волхвов сам вроде никогда особо не держался. Откуда вдруг человеколюбие проснулось? Ты часом не в христианство податься решил? — усмехнулся я.

Горемысл молча сплюнул и покачал головой.

— Лоцмана бери в Волегоще, — продолжал он. — У рыбаков. Они и пролив, и Пену до Деммина знают хорошо.

— А потом?

— В Деммине другого возьмёшь, до самой Ретры. Город там большой, торговый, на слиянии стоит, где Толлензе в Пену впадает. Туда лес со всей округи сплавляют, а обратно везут соль с поморья и железо. Лютичи на этом лесе, почитай, и живут. Тот самый лес, что руяне у них втридорога брали.

Он вздохнул.

— Может, не говорить им сразу-то, что на Руяне теперь ты уговор держишь со своими досками и лесом?

— Договоримся, — махнул я рукой.

Горемысл снова покачал головой.

— Лоцмана в Деммине бери осторожно, — закончил старик. — Чтоб был не из лесовиков. И надо будет глядеть, чтоб он тебя на мель не посадил в первой же петле.

— А если там все из лесовиков? Ты же говорил, сплавляют лес почти все.

— Тогда бери любого, — сказал Горемысл совершенно спокойно. — Если, конечно, после тебя там кто живой останется.

Я посмотрел на него внимательно. Лицо у старика было серьёзное, без тени улыбки.

— Ника, это же была шутка?

— Процентов шестьдесят, что да.

Шутник, блин.

…

На берегу нас уже ждали.

Кто именно ждал и зачем, я сказать не мог, и Ника тоже. Далековато ещё было, чтобы разглядеть конкретных людей. Просто толпа, как большая серая масса, колыхалась на пристани перед деревянным острогом.

— Шансы, что встретят без топоров?

— Процентов пять.

— О чём думаешь, княже? — спросил Горемысл, не оборачиваясь.

— О том, что, похоже, меня там уже ждут, — не стал я скрывать мыслей.

— Так это ж хорошо.

— Чем же?

— Долго представляться не нужно будет. Твоя слава впереди тебя всем уже всё скажет.

…

Перед нами лежал широкий мелкий залив, а за ним низкий материковый берег: луга, камыш, даже дым от печей. Земля тут была заселена гуще, чем на острове. И толпу на бережке мои парни разглядели тоже очень быстро.

Едва мы поговорили с Горемыслом, Ломонос обратился ко мне с вопросом:

— Княже. Парни спрашивают, кафтаны доставать или как.

Красные кафтаны с моим гербом, древом и двойным византийским крестом лежали в сундуках с того дня, как мы подходили к меловой стене, и с Руяна их так и не вынимали.

— Доставайте.

— Стяг поднимать?

— Давай.

Десятник обернулся к своим парням, которые внимательно прислушивались к нашему разговору.

— Кафтаны надеть! — радостно проревел он. — Стяг поднять!

Варяги тоже заулыбались. На лицах прям облегчение у всех нарисовалось. Встречают ведь по одёжке! Всё же княжьи люди, а не гребцы какого-то купчины. А князь у них о-го-го какой волхв!

— Амулеты активировать, — крикнул я для всех. — Боевой порядок.

— Есть, княже. — Олаф усмехнулся, показав две дырки на месте зубов. — Наконец-то.

Застоялись мои варяги без дела. Ну так я им тут лёгкой прогулки и не обещал.

Идти тайно всё равно не выходило никак.

Лодья без вёсел, идущая против течения, опознаётся с берега сразу. Вряд ли весть о том, что при русском князе умер арконский верховный жрец, успела быстрее нас добраться до материка. Но маскироваться под простых купцов я уже не собирался.

Вы ждали князя с востока? Получите — распишитесь!

…

Глава 2

Чем ближе мы подходили, тем больше в заливе становилось лодок. Лёд сошёл недавно, и Волегощ торопился наверстать зиму. Рыбаки ставили сети вдоль камыша, две пузатые поморские посудины ползли на вёслах к пристани, а между ними сновали перевозчики с бочками и мешками.

На нас смотрели все. Лодья без вёсел, идущая против течения, с красными кафтанами вдоль борта и крестом на стяге, в этом заливе была диковиной. Рыбак на ближней лодке так и застыл с сетью в руках, пока мы проходили мимо, а потом торопливо сплюнул через плечо.

Толпа на пристани вблизи тоже оказалась не тем, чем казалась издалека. Топоров я там не увидел. Были лотки и корзины, весы на треноге, бочки, мешки и люди, которые встречали любое пришедшее судно, потому что с него кормились. Грузчики с ремнями через плечо, менялы, бабы с пирогами и копчёной рыбой, перевозчики, которые наперебой звали к себе.

Кое-кто, увидев приближающихся на лодье оружных людей, подался прочь, часть народа потянулась к воротам крепостицы. От греха подальше. До выяснения. Но многие остались стоять на берегу, глазея на нас и тыча пальцами.

— Ника. Процентов пять, говоришь?

— Я предупреждала, что проценты у меня теперь круглые, — невозмутимо отозвалась она. — Вот и округлила.

Я оглянулся на своих. Гридни стояли вдоль борта в кафтанах, под которыми с Ладоги поддевали кольчуги, со щитами в руках, в боевом порядке, как я им и велел. Олаф держал ладонь на рукояти меча и высматривал на валу лучников. А на валу никого не было. Ворота острога стояли нараспашку, и в воротах дремал на чурбаке старик с собакой.

— Олаф, щиты на борт.

— Княже?

— На борт, говорю.

Олаф посмотрел на берег, потом на меня, крякнул и пошёл вдоль борта, раздавая своим короткие тычки. Щиты один за другим вернулись на свои места. Лица у варягов при этом сделались обиженные. Амулеты я гасить не стал. Их всё равно никто не видел, а мне так было спокойнее.

Горемысл сидел на носу в своей шубе и на всю эту суету смотрел с явным удовольствием.

— Говорил я тебе, княже, — сказал он. — Торг. Тут кто бы ни приплыл, лишь бы платил, а не грабил.

Крест на моём стяге люди на берегу, конечно, заметили. Народ сплёвывал, бабы отступили за спины мужиков, а один перевозчик, судя по шапке, из поморян, осенил себя крестом и заулыбался во весь рот. Но большинство смотрело не на крест, а на кафтаны. Сукно дорогое, крашеное, одинаковое у всех, значит, у хозяина водится серебро. На меня смотрели так же, только ещё внимательнее.

…

Похожий на старейшину мужик уже ждал нас на краю большой пристани, где нашлось место для швартовки такого кораблика. Здоровый в плечах и с сединой в бороде, в суконной свитке поверх рубахи, он пристально вглядывался в моих воинов, пытаясь разгадать их принадлежность. И, видимо, у него это получалось плохо. Потому что на лице у него были удивление и настороженность. На поясе у него висел не топор, а связка бирок на ремешке и кожаный кошель. За ним стояли парень с мерной палкой и пятеро воинов с копьями.

— К третьему столбу правь! — крикнул он кормчему, не дожидаясь, пока мы подойдём. — Там глубже!

Говор лютичей был чужой, но понятный. Западнославянские языки ещё не так сильно разошлись, поэтому я понимал его без помощи Ники. С трудом, но понимал.

Лодья ткнулась бортом к сваям так мягко, что даже доски не скрипнули. На пристани затихли. Потом кто-то присвистнул, и гвалт поднялся снова, вдвое громче прежнего.

— Я Будивой. Чья лодья? — спросил старейшина.

— Моя. Илия, князь Древлянский. Иду с Руяна.

Будивой оглядел меня с головы до ног, потом поднял глаза на стяг.

— А крест на тебе чей?

— Мой. Я крещёный, а люди мои кто как. С вашими богами у меня ссоры нет.

— С нашими богами тут ни у кого ссоры нет, — сказал Будивой. — Им своё несут, мне своё. С лодьи за пристань два пенязя в день. Торговать станешь, с товара десятая часть.

— Ника? Пензь — это что за зверь такой?

— «Пенязь», от немецкого pfennig. Они в два раза легче, чем саманидские дирхемы, которые у тебя в кошеле.

— Торговать не буду. Мне нужен лоцман вверх по Пене и припас на дорогу.

Я спрыгнул на пристань и подошёл к нему вплотную. Моя молодость его нисколько не смутила. Мало ли молодых князей по Варяжскому морю тут гуляет. И не сосчитать.

— Тогда два пенязя в день. — Он щёлкнул пальцами, и парень с палкой пошёл мерить лодью, хотя мерить после уплаты было уже и не нужно. — И воинских людей больше десятка на берег не пускай. Щиты на торг не носи.

— А мечи?

— Оставь, у нас тут почти все при ножах.

Будивой хмыкнул и протянул ладонь. Я вытащил из кошеля серебряный дирхем и положил ему на ладонь.

Он попробовал монету на зуб, кивнул и спрятал в кошель. Цельная монета для мытника, похоже, была редкостью.

— С Руяна, значит. Как там торг?

— Даны посад обнесли. Торговые клети вымели дочиста.

— Бывает, — кивнул Будивой.

Про храм Арконы он не спросил, а я не стал рассказывать. Весть эта всё равно сюда дойдёт, рано или поздно. Пусть лучше поздно. Когда меня здесь уже не будет.

…

Ближе к полудню солнышко уже начало заметно припекать. Редкие облака не предвещали плохой погоды, и после долгой зимы народ пользовался этим вовсю.

Волегощ оказался больше, чем выглядел с воды. За острогом тянулся посад, за посадом торг, а за торгом, на пригорке, стоял деревянный храм на каменном основании. Дома тут ставили из тёса, крыши крыли камышом, и все улицы, какие я видел, спускались к воде. Большая рыбацкая деревня. По нынешним меркам даже зажиточная. Народец тут явно не голодает.

Сети висели на кольях вдоль всего берега, на жердях сохла треска, и в каждом втором дворе над огнём коптились угри. Запах копчения сразу начал щекотать ноздри, и наш повар Некрас, учуяв его, немедленно забыл обо всём и ушёл вдоль рядов с таким видом, что я за нашу казну даже слегка забеспокоился.

Я взял с собой Горемысла, Олафа и восьмерых гридней. Кольчуги из-под кафтанов никто снимать и не подумал.

Бабы с девками замолкали, когда мы подходили, и начинали шептаться, когда проходили мимо. Мои парни вертели головами им вслед и оглаживали бороды с усами. Кто-то даже подмигивал девкам, которые принимались потом дружно хихикать с подружками. Но встречные мужики смотрели на нас с опаской. Всё-таки отряд оружных людей в одинаковых красных кафтанах с крестами на груди смотрелся тут устрашающе.

Мальчишки бежали следом, держась шагах в десяти. Один, самый смелый, подобрался к гридню сзади и потрогал кафтан пальцем, а потом с визгом унёсся прочь.

Запахи снеди с торга разбудили у всех аппетит. Мы подошли к двум лотошникам, торговавшим прямо возле причала пирогами. Рыбаки, только что вернувшиеся с утреннего лова, брали у них охотно, перекусывая на ходу. Значит, есть можно.

Только вот мелочи у меня с собой не было. На протянутую монету местные уставились как на диковину, боясь даже брать её в руки. Пришлось искать местного менялу. Тощий поморянин с Волина долго вертел дирхем в пальцах, пробовал на зуб и в конце концов спросил:

— Давно такую не видел. Откуда?

— Из Самарканда, — сказал я.

Он кивнул с уважением, хотя по глазам я видел, что он понятия не имеет, где такой находится.

Некрас нашёлся у коптилен. Вернулся он с целой связкой угрей через плечо и корзиной, из которой торчал рыбий хвост, и вид у него был такой радостный, будто он в одиночку взял острог.

— Почём брал? — спросил Олаф.

— За полцены, — гордо сказал Некрас. — Баба как увидела крест на кафтане, решила, что я поп и крестить её собрался. Сунула мне связку, лишь бы ушёл.

— Выходит, обобрал бабу.

— Да ты дослушай. Я ж потом заплатил. А она как узнала, что я не поп и крестить её не буду, так на радостях ещё и копчёных лещей сверху кинула. — Некрас поправил связку на плече. — Хороший тут народ, княже. Пугливый только.

— Это да. И бабы красивые, — задумчиво проговорил Олаф, оглядываясь по сторонам.

Гридни заржали. После похода, когда на Руяне им даже и погулять особо не пришлось, для парней все встречные бабы теперь красавицами представлялись. Даже кривые и косые.

Олаф тоже ощерился и покачал головой. Потом велел Некрасу нести добычу на лодью, пока ещё какая-нибудь баба не решила, что он поп.

— Илюха, — сказала вдруг Ника. — Слева от тебя, у лавки с горшками. Старик в сером балахоне, с посохом.

Я посмотрел. Старик стоял у горшечника и никаких горшков не выбирал. Смотрел он на меня. И не на лицо, а ниже, на грудь.

— Он тебя видит, — сказала Ника. — Ядро светится. Я тебя предупреждала.

— Помню.

Старик увидел, что я его заметил, и глаз не отвёл. Потом медленно подошёл, опираясь на посох. Был он высокий, сухой, с белой бородой до пояса, и пах почему-то воском. Может, пасечник местный?

Олаф было заступил ему дорогу, но я положил руку варягу на плечо, и тот отошёл, пропуская старика ко мне ближе.

— Ты горишь, воин, — сказал он по-своему, тихо, чтобы слышал только я.

— Бывает.

— Нет, — возразил старик. — Я при Яровите сорок зим служу, и такого не видел ни разу, чтобы у живого человека в груди так полыхало.

Он помолчал, потом повернулся и ушёл, не оборачиваясь, вверх по улице к пригорку.

Горемысл всё это время стоял у меня за спиной и молчал. Но едва старик отошёл от нас на десяток шагов, он проговорил:

— Жрец!

И сплюнул в пыль.

…

Храм Яровита стоял на пригорке за низким тыном. Фундамент из валунов крепко держал старый деревянный сруб из толстых брёвен, почерневших от времени. Резные столбы у входа кто-то когда-то раскрасил красным и синим, и краска давно облезла. Над дверью висел бычий череп.

— Княже? — Олаф огляделся по сторонам, а потом уставился в темень за открытой дверью храма. — А тебе точно туда надо?

— Останьтесь с парнями тут, — приказал я ему. — Горемысл! — Я мотнул волхву головой, чтобы тот следовал за мной.

И мы вдвоём вошли в храм.

Внутри было сумрачно и как-то тесно. Помещение было небольшое, явно не рассчитанное на много народу. Свет падал только из двери и узких бойниц под самой крышей. А ещё у алтаря горел огонь в большой жаровне, давая, впрочем, мало света. Там оставались почти одни угли. Двое стариков, похожих как две капли воды на того, которого мы встретили на торгу, возились у жаровни и на нас даже не обернулись. Будто каждый день к ним приходят молодые князья с горящим внутренним ядром и волхвом в придачу.

Идол стоял у дальней стены. Деревянный, в два моих роста, с одним лицом, грубо вырезанным и потемневшим, скорее всего, от копоти и масла. В руке у него было копьё, настоящее, с железным наконечником. А на стене над ним висел щит.

Щит был и правда большой, круглый, почти в рост человека, и весь в позолоте. Только кое-где позолота облезла, и под ней проступала обычная медь. Горемысл не соврал: золота на нём и впрямь была капля. Но в отблесках жаровни щит светился так, что на остальное в храме смотреть не хотелось.

Рядом со щитом висели стяги. Старые, выцветшие, с какими-то знаками, штук семь или восемь, одни поверх других. Некоторые были прорваны, а на одном я разглядел тёмное пятно, которое вряд ли было краской.

— Смирные, говоришь, — шепнул я Горемыслу, взглядом показывая на эти полотнища.

— Со щитом наши воины в походы ходят, — послышался голос слева. Мы повернулись на голос. Давешний старик с торга стоял, опираясь на свой посох. — В мирное время его трогать нельзя. Кто тронет — умрёт. Когда война, жрец его снимает и несёт перед войском. Так от прадедов повелось.

— А последний раз когда снимали? — спросил я.

Старик подумал.

— При моём учителе. Поморяне с Волина пришли за перевозом, и наши вышли против них со щитом. Поморяне увидели щит и ушли.

— Подрались?

— Не пришлось. — Жрец посмотрел на щит с гордостью. — Яровит своё дело знает.

Судя по облезлой позолоте, дело своё Яровит знал давно и с тех пор особо не утруждался.

— Ника?

— Щит медный, позолота сусальная, — сказала она почти сразу. — На обратной стороне щита есть выемка под медальон. Сейчас там пусто. Идол Яровита запечатан. Алтарь наполовину пустой и тоже с запечатанным выходным каналом. А в остальном это обычная деревянная изба.

— Похоже, ты у меня слишком много ешь.

— Чего?

— Зажралась, говорю. Тебе уже наполовину заполненный алтарь ерундой кажется!

— Ну, арконский МПД по сравнению с этим — как гора против могильного холмика.

— Не привередничай. Нам на безрыбье и рак рыба, так что нос воротить не будем и всё подберём, что плохо лежит.

Я посмотрел на жрецов, которым явно уже скоро с апостолом Петром встречаться, и покачал головой.

— А лежит тут точно плохо. Так что завершай анализ, кладём передаточный камень под алтарь и валим отсюда.

— Надо бы жрецов как-то отвлечь.

— Это я умею, — усмехнулся я.

Я посмотрел на идола ещё раз. Связи нет. Единственный канал к настоящему хозяину этого дома лежал сейчас в каменном ларе под рогожей и плыл с Торгниром в сторону Уппсалы. И ни одна живая душа в Волегоще об этом не знала.

Мне даже стало немного жаль стариков. Они уже столько лет кормили огонь перед деревяшкой, а ответить им было некому.

— Ну что, жрец, что тебе сказал твой Яровит? — спросил я у старика.

— Ничего не сказал. — Жрец постучал посохом по полу. — Он со мной давно уже не говорит. А с тобой, видно, и не собирается. Ты зачем пришёл, князь? Ты ведь христианин!

Умеет старичок слухи с торга быстро собирать. А может, и прибежал уже кто-нибудь донести подробности. То, как я с мытником общался на пристани, многие слышали.

— Христианин, — кивнул я. — Но ваших старых богов обижать не хочу. У всех свои дороги к истине.

— Так зачем ты тут?

Я положил на край алтаря два целых дирхема. И встал рядом с ним так, чтобы не видно было моих ног. И, когда взгляды всех присутствующих остановились на сверкнувшем в сумраке серебре, я незаметно подтолкнул ногой к алтарю передаточный камень с активным алгоритмом скрыта, который выронил перед этим на утрамбованный за сотни лет до бетонной твёрдости пол храма.

Старик посмотрел на монеты, потом на меня и кивнул одному из тех, что возились у огня. Тот сгрёб серебро в ладонь, не поднимаясь с колен. И в этот момент наконец глянул на меня. И отшатнулся. Второй вслед за ним начал перед собой делать какие-то круговые движения правой рукой. На обоих засверкали жёлтые чуровы сетки ментальной защиты.

— Но-но! — Я погрозил им пальцем. — Не балуй!

— За подношение спасибо, — снова подал голос прежний жрец. Он от меня сеткой отгораживаться не спешил. — Ты что-то хочешь взамен?

— Ничего особого, — покачал я головой. — Но, если Яровит всё же отзовётся на ваши молитвы, передайте ему, что заходил Илия Древлянский.

— И всё? — старик опять удивлённо посмотрел мне на грудь.

— Ну, ещё можете ему от меня передать поздравления с возвращением.

— Хорошо, — старик медленно кивнул, пытаясь осмыслить мои слова.

Когда мы вышли, Горемысл остановился за тыном и оглянулся на храм.

— Ну, что? — спросил он.

— Пусто.

— Я ж говорил, — сказал старик. Но смотрел он на храм так, будто ждал, что оттуда за ним кто-то выйдет.

…

В храме два жреца поднялись с пола и подошли к всё ещё стоящему без движения Жбану. Старший жрец Яровита был явно в глубокой задумчивости.

— Это кто был? — спросил один из младших жрецов.

Младший он был не по возрасту, а по должности. Так-то на пять зим старше Жбана старик.

— Я не уверен, — тихо пробормотал в ответ старший жрец, будто боялся при идоле Яровита произносить свои мысли вслух. — Похоже, один из них.

Старики переглянулись, и тот, который первым наложил на себя чурову сетку, зажал себе рот правой ладонью.

— И, похоже, в Ретре именно его ждут. Но мы об этом никому не скажем. — Жбан сурово взглянул на своих подельников.

Те в ответ только мелко закивали головами.

…